В апреле 1992 года юноша из обеспеченной семьи с Восточного побережья добрался автостопом до Аляски и в одиночку ушел в дикую местность к северу от горы МакКинли. Четыре месяца спустя его разложившееся тело было найдено охотниками на лосей.

Вскоре после того, как был обнаружен труп, редактор журнала «Аутсайд»[1] попросил меня подготовить материалы о загадочных обстоятельствах смерти этого парня. Выяснилось, что его звали Кристофер Джонсон МакКэндлесс. Он вырос в престижном пригородном районе Вашингтона, отлично учился и был блестящим спортсменом.

Летом 1990 года, окончив с отличием Университет Эмори, МакКэндлесс исчез. Он изменил имя, отдал все свои сбережения в размере двадцати четырех тысяч долларов на благотворительность, бросил автомобиль и почти все имевшееся при нем имущество и сжег наличные из своего бумажника. А затем он изобрел для себя новую жизнь на самых отдаленных рубежах нашего общества, путешествуя по Северной Америке в поисках первозданного, трансцендентного[2] опыта. Его семья не знала где он и что с ним сталось до тех пор, пока его останки не были обнаружены на Аляске.

Работая в напряженном графике, я написал статью размером в девять тысяч слов, которая была опубликована в январе 1993 года, но мое восхищение МакКэндлессом не ослабевало и спустя долгое время после того, как этот номер журнала «Аутсайд» в киосках сменили новые репортерские труды. Меня преследовали подробности гибели юноши и смутные, тревожные параллели между событиями его и моей собственной жизни. Не в силах расстаться с МакКэндлессом, я провел более года, прослеживая извилистый путь, приведший его к смерти в таежной глуши Аляски, и выискивая подробности его странствий с интересом, граничащим с одержимостью. В попытке понять МакКэндлесса, я с неизбежностью должен был затронуть куда более широкие темы — власть дикой природы над воображением американцев, притягательность экстремальных приключений для молодых людей определенного склада ума, запутанные, напряженные узы между отцами и детьми. В результате этих петляющих расследований появилась книга, которую вы сейчас читаете.

Я не претендую на роль объективного биографа: странная история МакКэндлесса стала для меня глубоко личной, что сделало невозможным беспристрастное описание трагедии. Тем не менее, в большинстве эпизодов я пытался — и, думаю, преуспел — по возможности уменьшить присутствие автора. Хочу предупредить читателя, что я периодически прерываю повествование истории МакКэндлесса описанием фрагментов моей собственной юности. Я делаю это в надежде, что мой собственный опыт в какой-то мере прольет свет на загадку Криса МакКэндлесса.

Он был в высшей степени тонко чувствующим молодым человеком, с так плохо сочетающимся с современной жизнью непреклонным идеализмом в чертах характера. Увлеченный книгами Льва Толстого, МакКэндлесс в особенности восхищался тем, что великий писатель отказался от богатой и привилегированной жизни ради блужданий среди обездоленных. В колледже МакКэндлесс подражал аскетизму и нравственной твердости Толстого до такой степени, что это сперва изумляло, а затем и стало беспокоить его близких. Когда юноша отправился в дебри Аляски, у него не было иллюзий, что его ждут кисельные реки и молочные берега. Опасности, бедствия, толстовское самоотречение — именно они были его целью. И он их обрел, в избытке.

Бóльшую часть шестнадцатинедельных испытаний МакКэндлесс встретил вполне достойно. В самом деле, если бы не пара малозначительных промашек, он мог покинуть леса в августе 1992 года так же неприметно, как вошел в них в апреле. Вместо этого его невинные ошибки оказались критическими и необратимыми, его имя запестрело в заголовках бульварных газет, а растерянным родителям осталось только перебирать черепки горячей и мучительной любви.

Неожиданно много людей было потрясено рассказом о жизни и смерти Криса МакКэндлесса. За месяцы, последовавшие за публикацией в «Аутсайд», он получил больше откликов, чем любая другая статья в истории журнала. Эти письма, как и следовало ожидать, отражали полярные точки зрения: одни читатели восхищались храбростью и благородными идеалами юноши, другие клеймили беспечного идиота, неудачника и нарцисса, погибшего из-за глупой самонадеянности, и не заслуживающего поднятой вокруг него шумихи. Мою точку зрения вы поймете достаточно скоро, а собственную вам предстоит сформировать самим.

На северной оконечности Аляскинского хребта, где могучие бастионы МакКинли и ее спутников сдаются степям низовьев Кантишны, группа более мелких хребтов, известных как Аутер Рэйндж, распростерлась по равнине, подобно скомканному одеялу на неприбранной кровати. Между каменистых вершин двух самых дальних отрогов Аутер Рэйндж с востока на запад протянулась котловина около восьми километров в поперечнике, в топкой смеси болот, ольшаника и костлявых елей. Вдоль этой низины извивается тропа Стэмпид, по которой Крис МакКэндлесс отправился в дикую природу.

Картэйдж, городок в Южной Дакоте с населением 274 человека, — это сонная горстка домиков из вагонки, опрятных двориков и видавших виды кирпичных фасадов, скромно поднимающихся из беспредельности северных равнин, плывущих по морю вечности. Величавые ряды тополей укрывают тенью сеть улиц, которых редко беспокоят проезжающие автомобили. В городе одна продовольственная лавка, один банк, единственная станция заправки и одинокий бар — «Кабаре», в котором Уэйн Вестерберг потягивает коктейль и пожевывает ароматную сигару, вспоминая странного молодого человека, известного ему под именем Алекс.

Фанерные стены «Кабаре» увешаны оленьими рогами, рекламой пива «Олд Милуоки» и слащавыми картинками с взлетающими птицами. Сигаретный дым вьется от сидящих группами фермеров в комбинезонах и пыльных камуфляжных кепках, чьи усталые лица мрачны, как у углекопов. Говоря короткими деловитыми фразами, они громко беспокоятся о переменчивой погоде и полях подсолнухов, слишком влажных, чтобы их можно было срезать, в то время как над их головами глумливая физиономия Росса Перо[9] ухмыляется на беззвучном телеэкране. Через восемь дней народ изберет Билла Клинтона президентом. Прошло почти два месяца с тех пор, как тело Криса МакКэндлесса было обнаружено на Аляске.

— Алекс любил этот коктейль, — хмуро говорит Вестерберг, крутя лед в своем Белом Русском[10]. — Обычно он сидел здесь в углу бара и рассказывал нам удивительные истории о своих путешествиях. Он мог говорить часами. Немало ребят здесь по-настоящему привязалось к старине Алексу. Странная штука с ним приключилась.

Вестерберг, очень подвижный, с мощными плечами, с черной бородкой клинышком, владеет элеватором в Картэйдже и еще одним — в нескольких километрах от города, но проводит каждое лето руководя бригадой комбайнеров, следующей за сбором урожая от Техаса и до канадской границы. Осенью 1990 года он завершал сезон на севере Монтаны, собирая ячмень для «Курс» и «Анхойзер-Буш»[11]. 10 сентября, выезжая из магазина запчастей, где он купил несколько деталей для барахлящего комбайна, он наткнулся на автостопщика — дружелюбного парнишку, который сказал, что его зовут Алекс МакКэндлесс.

МакКэндлесс был невысок, с плотным жилистым торсом рабочего-мигранта. В глазах парнишки было что-то притягательное. Темные и чувственные, они наводили на мысль об экзотической крови его предков — возможно, греческой или крови индейцев Чиппева[12], и выдавали ранимую душу, из-за чего Вестерберг сразу захотел взять мальчишку под свое крыло. По мнению Уэйна, Алекс отличался нежной миловидностью, на которую так западают женщины. Его лицо проявляло странную гибкость — порой оно могло быть вялым и невыразительным, и вдруг моментально расплывалось в широченной улыбке, искажавшей все его черты и обнажавшей крупные, как у лошади, зубы. Он был близорук, носил очки в стальной оправе. И выглядел очень голодным.

Через десять минут после того, как он подобрал МакКэндлесса, Вестерберг остановился в городке Этридж, чтобы передать приятелю посылку. «Он предложим нам пивка и спросил Алекса, как долго тот не ел, — рассказывает Вестерберг. — Алекс прикинул, что где-то пару дней. Сказал, что у него кончились деньжата». Услышав это, жена приятеля настояла на том, чтобы приготовить Алексу грандиозный ужин, который тот моментально слопал, а потом уснул прямо за столом.

МакКэндлесс сказал Вестербергу, что направлялся к горячим источникам Сако, в 386 километрах к востоку по трассе номер два. О них он слышал от разных «резиновых бродяг» (то есть, странников, у которых был свой автомобиль, чем они и отличаются от «кожаных бродяг», которые, за неимением машины, вынуждены стóпить или путешествовать пешком). Вестерберг ответил, что может подбросить МакКэндлесса еще на 16 километров, а затем должен повернуть на север и направиться в Санберст, к своему трейлеру возле поля, на котором он собирал урожай. Когда Вестерберг остановился, чтобы высадить МакКэндлесса, было пол-одиннадцатого вечера и снаружи лило как из ведра. «Вот те на! — сказал ему Вестерберг. — У меня рука не поднимется оставить тебя здесь под чертовым дождем. Спальник у тебя есть, так что заскочи, если хочешь, со мной в Санберст и переночуй в трейлере».

МакКэндлесс остался с Вестербергом на три дня. Работники вели громыхающие машины сквозь океан спелых белоснежных злаков, и он каждое утро выезжал с ними. Перед тем, как их дороги разошлись, Вестерберг сказал юноше, что если тому понадобится работа, он может разыскать его в Картэйдже.

«Не прошло и пары недель, как Алекс появился в городе», — вспоминает Вестерберг. Он дал МакКэндлессу работу на элеваторе и сдал ему дешевую комнату в одном из двух домов, которыми владел.

«За прошедшие годы я дал работу многим автостопщикам, — говорит Вестерберг. — Большинство из них были так себе, и особо не рвались поработать. Алекс — совсем другое дело! Он был самым усердным трудягой из всех, кого я видел. Брался за все — тяжелый физический труд, уборку гнилого зерна и дохлых крыс со дна ямы — работенку, на которой ты становишься таким чумазым, что к концу дня тебя и мама не узнает. И он ничего не бросал на полпути. Если начинал работу, то всегда ее заканчивал. Это для него было чем-то вроде морального принципа. Он вообще был очень порядочным. Ставил сам себе очень высокую планку».

«Сразу можно было понять, что он неглуп, — вспоминает Вестерберг, осушая третий стакан. — Он много читал. Употреблял немало умных слов. Мне кажется, он угодил в беду во многом из-за того, что слишком много думал. Иногда он чрезмерно старался понять смысл этого мира, выяснить, отчего люди так часто причиняют зло друг другу. Пару раз я пытался намекнуть ему, что не стоит лезть так глубоко в подобные вещи, но Алекс был упрямцем. Он всегда старался найти абсолютно точный ответ перед тем, как переключиться на следующую тему».

Однажды Вестерберг узнал из налоговой декларации, что настоящее имя МакКэндлесса — не Алекс, а Крис. «Он так и не объяснил, почему сменил имя, — говорит Вестерберг. — Из его рассказов было ясно, что он не ладил со своими стариками, но я предпочитаю не совать свой нос в чужие дела, и никогда не расспрашивал об этом».

Если МакКэндлесс чувствовал отчуждение к родичам, своей приемной семьей он ощущал Вестерберга и его работников, большинство из которых жили в доме Уэйна в Картэйдже. Это был простой двухэтажный особняк в стиле королевы Анны в двух кварталах от центра города, с большим тополем, возвышающимся над передним двором. Условия жизни были раздолбайскими и тусовочными. Четверо или пятеро жильцов по очереди готовили друг другу, вместе выпивали, вместе волочились за женщинами — без особого, впрочем, успеха.

МакКэндлесс вскоре полюбил Картэйдж. Ему нравилась застывшая жизнь этого общества, его плебейские добродетели и невзыскательные манеры. Это местечко было тихой запрудой в стороне от главного потока, что его полностью устраивало. Той осенью он по-настоящему привязался и к городку, и к Уэйну Вестербергу.

Медвежий мак, Arctomecon californica, — дикий цветок, который во всем мире можно найти лишь в единственном уголке пустыни Мохаве. Поздней весной он быстро распускает нежные золотистые лепестки, но большую часть года неприметно стелется по раскаленной земле. Arctomecon californica настолько редок, что занесен в Красную книгу. В октябре 1990 года, более чем через три месяца после того, как МакКэндлесс покинул Атланту, рейнджер из Службы национальных парков Бад Уолш был направлен в отдаленные районы национальной зоны отдыха Озеро Мид для подсчета кустов медвежьего мака, чтобы федеральное правительство могло лучше понять, насколько они редки.

Arctomecon californica произрастает только на богатой гипсом почве того типа, что в изобилии встречается вдоль южного берега озера Мед, так что Уолш для ботанических изысканий привел свою группу рейнджеров именно туда. Они свернули с Темпл Бар Роуд, проехали три километра по руслу Детритовой балки, припарковались неподалеку от озера и начали взбираться на крутой восточный берег, по склону из крошащегося белого гипса. Через несколько минут, когда они были уже высоко, случилось так, что один из рейнджеров сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и оглянулся. «Эй! Посмотрите-ка! — воскликнул он. — Что это за чертовщина?»

На краю сухого русла, в гуще соляных кустов, неподалеку от которых они припарковались, под куском серого брезента покоилось нечто крупное. Когда рейнджеры стащили покров, они обнаружили старый желтый Дацун без номеров. Записка, прикрепленная к лобовому стеклу, гласила: «Этот кусок дерьма мне не нужен. Любой, кто его сможет вытащить, пусть забирает себе».

Дверь оказалась незапертой. Панели и пол были заляпаны грязью, в основном — следами недавнего наводнения. Заглянув внутрь, Уолш нашел гитару Гианини, кастрюлю с $4,93 мелочью, футбольный мяч, мусорный мешок, набитый старой одеждой, рыболовные снасти, новую электробритву, губную гармошку, набор соединительных кабелей, одиннадцать килограммов риса и ключи зажигания, спрятанные в бардачке.

Рейнджеры обыскали местность в поисках «чего-нибудь подозрительного» и ушли. Через пять дней другой полицейский вернулся к брошенному автомобилю, без проблем завел его от своего аккумулятора и пригнал на стоянку Национальной ремонтной службы в Темпл Бар. «Он несся со скоростью сто километров в час, — вспоминает Уолш. — Сказал, что это — машинка для чемпиона». В поисках владельца рейнджеры разослали телетайпные сообщения и пробили номер двигателя по базам данных, чтобы выяснить, связан ли Дацун с какими-либо преступлениями. Они ничего не нашли.

Шаг за шагом рейнджеры отследили серийный номер машины до корпорации Герц. Там заявили, что подержанный автомобиль был продан много лет назад, и они не имеют на него претензий. «О, круто! — подумал Уолш. — Подарок от дорожных богов! На нем можно отлично работать под прикрытием с наркоторговцами». Так и случилось. Более трех лет парковая служба использовала Дацун для приобретения агентами наркотиков, в результате последовало немало арестов в криминализированной зоне отдыха, включая задержание оптового торговца метамфетамином, работавшего на стоянке для жилых автоприцепов около Буллхед Сити.

«Старичок до сих пор наматывает немало километров, — гордо говорит Уолш через два с половиной года после обнаружения Дацуна. — Капни в него бензина на несколько баксов, и он проездит целый день. Очень надежный. Я удивлен, почему до сих пор никто не вернулся за ним».

Дацун, конечно, принадлежал Крису МакКэндлессу. Выехав на запад из Атланты с головокружительной скоростью, как и подобает адепту трансцендентализма[19], 6 июля он прибыл в Зону отдыха «Озеро Мед». Игнорируя надписи, строго запрещающие съезжать с дороги, он свернул с проезжей части в широкую песчаную балку и проехал три километра по направлению к южному берегу озера. Температура была почти 50 градусов по Цельсию. Голая пустыня широко распростерлась, дрожа в знойном мареве. Окруженный кактусами, колючим кустарником и забавной суетой ошейниковых игуан, МакКэндлесс установил палатку в жалкой тени тамариска, греясь в лучах обретенной свободы.

Детритовая балка тянется на восемьдесят километров от озера Мид до гор к северу от Кингмана, собирая воду с солидной территории. Большую часть года она суха как мел. Летом, однако, перенагретый воздух поднимается над выжженной землей, как пузыри со дна кипящего котла, устремляясь в небеса бурными завихряющимися струями. Зачастую восходящие потоки образуют крепкие кучевые облака на высоте девяти километров и выше. Через два дня после того, как МакКэндлесс разбил лагерь у озера Мед, необычайно мощная завеса грозовых туч возникла в полуденном небе, и страшный ливень обрушился на Детритовую долину.

Лагерь МакКэндлесса стоял у края балки, на пол метра выше основного русла, и когда шквал коричневой воды обрушился с высоких равнин, он едва успел схватить палатку и вещи, чтобы их не смыло. Увы, ехать на автомобиле было некуда — единственный путь отступления превратился в мощную пенящуюся реку. Наводнение не смогло унести автомобиль или даже причинить ему серьезные повреждения. Но вода залила двигатель, и когда МакКэндлесс попытался завести мотор, это ему не удавалось, и в нетерпении он окончательно разрядил аккумулятор.

Теперь у него не было возможности завести Дацун. Чтобы вывести автомобиль обратно на трассу, МакКэндлесс должен был известить власти о происшедшем. При этом едва ли удалось бы избежать докучных вопросов: Почему он проигнорировал предупреждения и свернул с дороги? Знал ли он, что регистрация автомобиля истекла два года назад, и с той поры не возобновлялась? В курсе ли он, что его водительское удостоверение тоже просрочено, а машина не застрахована?

Правдивые ответы на эти расспросы вряд ли бы понравились рейнджерам. МакКэндлесс мог попытаться объяснить, что он был ответственен перед законами высшего порядка — будучи новообращенным последователем Генри Дэвида Торо, он воспринял как евангелие его эссе «Гражданское неповиновение», а потому считал моральным долгом пренебрегать законами штата. Было крайне маловероятно, что представители федеральных властей смогут разделить подобную точку зрения. Его ожидали тонны бюрократических бумажек и штрафы. Родителей, вне всяких сомнений, известят. Но был один путь, позволяющий избежать осложнений — просто оставить Дацун и продолжить одиссею пешком. Именно так он и поступил.

Крис не чувствовал растерянности. Напротив, он ощутил душевный подъем, восприняв наводнение как повод избавиться от ненужного багажа. Он старательно укрыл автомобиль брезентом, снял и спрятал номерные знаки штата Виргиния. Закопал свой винчестер для охоты на оленей и несколько других вещей, рассчитывая при необходимости вернуться за ними позже. Затем он совершил поступок, который могли одобрить и Торо, и Толстой — сложил из всех оставшихся у него купюр кучку на песке — жалкий шалашик из бумажек номиналом не более двадцати долларов — и бросил в нее спичку. Сто двадцать три доллара в казначейских билетах быстро превратились в дым и пепел.

Мы знаем об этом, поскольку МакКэндлесс записал сожжение денег и большинство дальнейших событий в путевой журнал, который он впоследствии оставил у Уэйна Вестерберга перед тем, как отправиться на Аляску. Хотя тон этого журнала, написанного от третьего лица напыщенным, самостным стилем, зачастую скатывался к мелодраме, доступные свидетельства указывают, что МакКэндлесс не искажал фактов. Его кредо было всегда говорить только правду.

Упаковав немногие оставшиеся вещи в рюкзак, 10 июля МакКэндлесс отправился в поход вокруг озера Мед. Как он позже отметил в записях, это оказалось «ужасной ошибкой… В разгар июля жара становится безумной». Страдая от теплового удара, он смог застóпить несколько туристов, проплывавших мимо на лодках, и они его отвезли в залив Солвиль — причал у западной оконечности озера, где он вышел на дорогу с поднятым пальцем.

Следующие два месяца МакКэндлесс бродил по Западу, порой наслаждаясь обществом случайных попутчиков, очарованный грандиозностью и мощью пейзажа, и взволнованный незначительными столкновениями с законом. Отдавшись на волю случая, он добрался автостопом до озера Тахо, путешествовал по Сьерра Невада, и за неделю прошел на севере маршрут Пасифик Крест, после чего вновь вышел на трассу.

В конце июля его подвез человек, назвавшийся Безумным Эрни. Он предложил МакКэндлессу работу на ранчо в северной Калифорнии. На фотографиях этого места видна некрашеная развалюха, вокруг которой бродят козлы и куры, окруженная матрасными пружинами, сломанными телевизорами, тележками из супермаркетов, старыми электроприборами и горами прочего мусора. После того, как он проработал там одиннадцать дней вместе с другими бродягами, МакКэндлесс понял, что Эрни не собирается ему платить, так что он украл из стойки во дворе красный десятискоростной велосипед, доехал до Чико и бросил его на парковке торгового центра. Затем он возобновил бесконечные странствия, стóпя на севере и западе через Ред Блафф, Вевервилль и Уиллоу Крик.

В Аркате, штат Калифорния, среди влажных зарослей мамонтовых деревьев у тихоокеанского побережья, МакКэндлесс свернул направо по трассе 101 и направился к океану. В десяти километрах от границы Орегона, около города Орик, пара бродяг в старом фургоне сверялись с картой, когда они заметили парнишку, сидящего в кустах у обочины. «На нем были длинные шорты и очень дурацкая шляпа», — рассказывает Джен Буррс, сорокаоднолетняя резиновая бродяга, которая путешествовала по Западу вместе со своим дружком Бобом, продавая безделушки на блошиных рынках. «У него была книжка о растениях, и он с ней сверялся, собирая ягоды в трех с половиной литровый молочный кувшин с отбитой крышкой. Он выглядел довольно жалко, и я крикнула — Эй, хочешь поехать куда-нибудь? Думала, мы можем накормить его или что-нибудь в этом роде.

Мы разговорились. Он оказался приятным парнишкой. Сказал, что его зовут Алекс. И он был чудовищно голоден. Голоден, голоден, голоден. Уж можете мне поверить. Но по-настоящему счастлив. Сказал, что питается съедобными растениями, о которых вычитал в книжке. Вроде как очень этим гордился. Говорил, что шляется по стране, ищет старых добрых приключений. Рассказал, что бросил свой автомобиль и сжег деньги. Я спросила, зачем он это сделал. Он ответил, что не нуждается в деньгах. У меня есть сын того же возраста, мы не общаемся уже несколько лет. И я сказала Бобу: „Чувак, мы должны взять парнишку с собой. Ты должен обучить его кое-чему“. Мы подвезли Алекса до Орик Бич, где тогда жили, и он остался с нами на недельку. Он был по-настоящему хорошим парнем. Мы его очень ценили. Когда он уезжал, мы не рассчитывали услышать о нем снова, но он счел нужным поддерживать связь. Следующие полгода Алекс посылал нам открытки каждые один-два месяца».

Из Орика МакКэндлесс отправился вдоль берега на север. Он миновал Пистол Ривер, Кус Бэй, Сил Рок, Манзаниту, Асторию, Хокиам, Хамптулипс, Куитс, Форкс, Порт Анджелес, Порт Таунсенд, Сиэтл. «Он был один, — как Джеймс Джойс писал о Стивене Дедале, своем художнике в молодости. — Он был неприметен, счастлив и близок к дикой сердцевине жизни. Он был одинок и молод и своенравен и необуздан, один среди просторов дикого ветра и соленых вод и морских раковин и спутанных водорослей и солнечного света, увязшего в сером тумане».

10 августа, вскоре после встречи с Джен Буррс и Бобом, МакКэндлесс был оштрафован за автостоп около Уиллоу Крик, в золоторудной местности к востоку от Эврики. С несвойственной ему беспечностью, когда офицер потребовал от него адрес постоянного проживания, он дал адрес своих родителей в Аннандейле. Неоплаченный штраф появился в почтовом ящике Уолта и Билли в конце августа.

Уолт и Билли, ужасно обеспокоенные исчезновением Криса, к тому времени уже обратились в полицию Аннандейла, которая им ничем не помогла. Когда штраф прибыл из Калифорнии, ими овладело исступление. Один из их соседей был генералом, директором Агентства Военной Разведки США, и Уолт обратился к нему за советом. Генерал связал его с частным сыщиком Петером Калиткой, который работал по контракту с АВР и ЦРУ. Он — лучший из лучших, уверял генерал. Если Крис находится именно там, Калитка отыщет его.

Сделав штраф из Уиллоу Крик отправной точкой расследования, Калитка провел тщательнейший поиск, прослеживая нити, которые вели вплоть до Европы и Южной Африки. Тем не менее, его усилия были бесплодными до декабря, когда из налоговых записей ему удалось выяснить, что Крис пожертвовал свой образовательный фонд в Оксфордский комитет помощи голодающим.

«Это нас действительно испугало, — рассказывает Уолт. — К тому моменту у нас не осталось никаких предположений о том, что было у Криса на уме. Штраф за автостоп ничего не объяснил. Он любил тот Дацун так сильно, что у меня не укладывалось в голове, как он мог бросить его и отправиться в путешествие пешком. Хотя теперь задним умом я понимаю, что это было неудивительно. Крис был приверженцем идей о том, что ты не должен иметь ничего, что не в состоянии унести на своих плечах».

В то время как Калитка разыскивал его следы в Калифорнии, МакКэндлесс был уже далеко, стóпя к востоку через Каскадные горы, через полынные нагорья и лавовые поля бассейна реки Колумбия, сквозь штат Айдахо в Монтану. Там, возле Кат Бэнка, он повстречал Уэйна Вестерберга, и к концу сентября работал на него в Картэйдже. Когда Вестерберга арестовали и работа прекратилась, МакКэндлесс направился прочь от наступающей зимы в теплые края.

28 октября он прибыл с дальнобойным грузовиком в Нидлс, штат Калифорния. «Счастлив, что добрался до реки Колорадо», — отметил МакКэндлесс в своем журнале. Затем он покинул трассу и направился пешком на юг, по пустыне, следуя речному руслу. Тридцати двух километровая прогулка привела его в Топок, штат Аризона, пыльный перевалочный пункт на трассе Интерстейт 40, где она пересекает границу Калифорнии. В городе он увидел выставленное на продажу подержанное алюминиевое каноэ, внезапно решил купить его и сплавился по реке Колорадо до Калифорнийского залива — почти на шестьсот сорок километров к югу, через мексиканскую границу.

Нижнее течение реки, от плотины Гувера до залива, мало напоминает необузданный поток, который прорывается сквозь Гран Каньон в четырехстах километрах выше Топока. Выхолощенная дамбами и каналами ирригации нижняя Колорадо лениво журчит от водохранилища к водохранилищу через самую жаркую и голую местность на всем континенте. МакКэндлесс был потрясен суровостью этого пейзажа, красотой солончаков. Пустыня обострила сладкую боль его устремлений, усилила и придала ей форму скудной земли и резких, косых световых лучей.

Из Топока МакКэндлесс погреб на юг через озеро Хавасу под багряными сводами неба, гигантскими и пустыми. Он ненадолго посетил реку Билла Уильямса, приток Колорадо, затем продолжил свой путь вниз по течению сквозь индейскую резервацию и заповедники Империал и Сибола. Он плыл мимо гигантских цереусов и солончаковых равнин, ночевал под нагромождениями голых докембрийских камней. В отдалении острые горы цвета шоколада плыли в мистических озерах миражей. Оставив на сутки реку, чтобы проследить за табуном диких лошадей, Крис наткнулся на знак, предупреждавший, что он вступает на запрещенную территорию испытательного полигона Юма, что его нисколько не напугало.

В конце ноября он проплыл через Юму, где остановился, чтобы пополнить съестные запасы и отправить письмо Вестербергу в Дом Славы — трудовое учреждение тюрьмы Сиу Фоллс, где тот отбывал свой срок. «Привет, Уэйн!» — начиналось письмо.

Как дела? Надеюсь, стало получше с тех пор, как мы в последний раз общались. Уже почти месяц я шляюсь по Аризоне. Какой чудный штат! Здесь найдешь сколь угодно фантастические виды, и климат великолепный. Но помимо привета главная цель этого письма — снова поблагодарить тебя за гостеприимство. Редко встретишь такого щедрого и душевного человека как ты. И все же иногда я думаю, что лучше бы мы не встречались. Путешествовать слишком легко, когда есть деньги. Было веселее, когда у меня не было ни гроша, и я должен был сам добывать себе еду. Однако теперь это невозможно без денег, так как сейчас здесь растет очень мало фруктов.

Пожалуйста, еще раз поблагодари Кевина за одежду, которую он дал мне. Без нее бы я замерз до смерти. Надеюсь, он передал тебе книгу. Уэйн, ты обязательно должен прочесть «Войну и мир». Я подразумевал это, когда утверждал, что ты по характеру выше почти всех людей, которых я встретил. «Война и мир» — очень сильная и насыщенная символами книга. В ней есть многое, что, уверен, ты сможешь понять. То, что недоступно большинству людей. Что же касается меня, я собираюсь еще некоторое время пожить моей теперешней жизнью. Свобода и простая красота ее слишком хороши, чтобы их упустить. Когда-нибудь я вернусь к тебе Уэйн и хоть немного отплачу за твою доброту. Может, ящиком «Джека Дэниэлса»? До тех пор я всегда буду вспоминать о тебе как о друге. Благослови тебя Бог.

Александр

Второго декабря он достиг плотины Морелос и мексиканской границы. Опасаясь, что его не пропустят из-за отсутствия документов, он пробрался в Мексику заплыв на каноэ в открытый шлюз плотины и соскользнув по водосбросу вниз. «Алекс быстро оглядывается, ища признаки опасности, — записано в его журнале. — Но его проникновение в Мексику либо не замечено, либо проигнорировано. Алекс торжествует!»

Его торжество, однако, длилось недолго. Ниже плотины Морелос река превращается в лабиринт оросительных каналов, болот и тупиковых протоков, среди которых МакКэндлесс постоянно терял путь:

Каналы ветвятся во множестве направлений. Алекс ошеломлен. Встречает работников канала, немного владеющих английским. Они ему говорят, что он продвигается не на юг, а на запад, и направляется в центр полуострова Баха. Алекс подавлен. Молит и настаивает, что должен существовать водный путь до Калифорнийского залива. Они смотрят на него как на идиота. Но затем между ними вспыхивает эмоциональный диалог, мелькают карты и карандаши. Через десять минут они вручают Алексу маршрут, который, несомненно, приведет его к океану. Он ликует, и надежда вновь наполняет его сердце. Следуя карте, он плывет назад, пока не находит Канал де Индепенденсиа, по которому двигается на восток. Согласно карте, этот канал разделяет пополам Канал Веллтеко, который должен повернуть на юг и впасть в океан. Но его надежды быстро угасают, когда канал заканчивается тупиком среди пустыни. Разведка показывает, однако, что Алекс попросту вернулся назад, в мертвое русло пересохшей реки Колорадо. Он обнаруживает другой канал примерно в полумиле с противоположной стороны русла. Он решает перетащить каноэ в этот канал.

Переноска каноэ и экипировки заняла почти три дня. Запись от пятого декабря гласит:

Наконец-то! Алекс, судя по всему, нашел канал Веллеко и плывет на юг. Беспокойство и страх возвращаются по мере того, как сужается канал. … Местные жители помогают перенести лодку вокруг преграды. … Алекс считает мексиканцев душевными, дружелюбными людьми. Гораздо более гостеприимными, чем американцы. …

6.12 Небольшие, но опасные водопады усеивают канал.

9.12 Все надежды рушатся! Канал не доходит до океана и просто исчезает в огромном болоте. Алекс совсем сбит с толку. Решает, что до океана недалеко, и надо попробовать прорваться через болото к морю. Алекс теряется, и вот уже он должен толкать каноэ через тростниковые заросли и тащить его по грязи. Положение отчаянное. На закате находит клочок сухой земли, чтобы переночевать на болоте. На следующий день, 10.12, Алекс продолжает поиски выхода к морю, но лишь еще больше запутывается, двигаясь кругами. Полностью подавленный и падший духом, вечером он ложится в каноэ и рыдает. Но затем по фантастической случайности он встречает мексиканских гидов по охоте на уток, которые владеют английским. Он рассказывает им про свою историю и поиск моря. Они говорят, что выхода к морю нет. Но затем один из них соглашается отбуксировать Алекса в свой базовый лагерь [на маленьком моторном ялике] и отвезти его вместе с каноэ [в кузове пикапа] к океану. Это чудо.

Охотники на уток довезли его до рыбацкой деревушки Эль Гольфо де Санта Клара. Оттуда МакКэндлесс вышел в море, направляясь на юг к восточному краю Калифорнийского залива. Достигнув своей цели, МакКэндлесс умерил темп, его настроение стало более созерцательным. Он фотографировал тарантула, печальные закаты, продуваемые ветрами дюны, длинные изломы береговой линии. Записи в журнале сделались короткими и поверхностными — менее сотни слов за весь последующий месяц.

14 декабря, устав от гребли, он втащил каноэ высоко на берег, вскарабкался на песчаниковый утес и разбил лагерь на краю пустынного плато. Он оставался там десять дней, пока сильные ветры не вынудили его искать убежище в пещере посередине обрывистого склона утеса, где он оставался еще десять дней. Он встретил новый год, любуясь полной луной, восходящей над Гран Десьерто — Великой Пустыней: 2735 квадратных километров движущихся дюн, самой большой песчаной пустыней Северной Америки. Днем позже он вновь поплыл вдоль бесплодного берега.

Журнальная запись от 11 января 1991 года начинается словами: «Очень судьбоносный день». Продвинувшись к югу, он вытащил каноэ на отмель вдалеке от берега, чтобы поглядеть на могучий прилив. Часом позже яростные шквалы обрушились из пустыни. Ветер и волны вынесли его в открытое море. Вода вокруг превратилась в хаос белых бурунов, угрожающих опрокинуть и поглотить утлое суденышко. Ветер стал ураганом. Белые барашки выросли в высокие, сокрушающие валы. «В великом отчаянии», — гласит журнал, —

Он кричит и колотит каноэ веслом. Весло ломается. У Алекса есть запасное. Он приходит в себя. Если потерять второе весло, он погибнет. Наконец, после невероятных усилий и множества проклятий, ему удается втащить каноэ на мол, и он на закате падает в измождении на песок. Этот случай убеждает Александра бросить каноэ и вернуться на север.

16 января МакКэндлесс оставил пузатую металлическую лодку на пружинистой поросли колосняка к юго-востоку от Эль Гольфо де Санта Клара, и направился пешком на север вдоль пустынного берега. Он не видел ни единого человека уже тридцать шесть дней. Все это время он питался лишь двумя с небольшим килограммами риса и тем, что удавалось добыть в море — опыт, который позднее убедит его, что он сможет просуществовать с подобными скромными запасами и на Аляске.

Он вернулся на границу США 18 января. Пойманный иммиграционной службой при попытке проникнуть в страну без документов, он провел ночь за решеткой, а затем состряпал историю, которая вызволила его из каталажки, где Крис вынужден был оставить свой револьвер 38-го калибра, «великолепный Кольт Питон, к которому он был очень привязан».

Следующие шесть недель МакКэндлесс путешествовал по юго-востоку США, от Хьюстона до побережья Тихого океана. Чтоб не обчистили темные личности, царящие на улицах и автострадах, где приходилось ночевать, он выучился закапывать свои деньги перед тем, как войти в город, и возвращаться за ними на обратном пути. 3 февраля, согласно его журналу, МакКэндлесс отправился в Лос Анджелес, «чтобы получить удостоверение личности и работу, но ощущает сильный дискомфорт в обществе и должен немедленно вернуться на дорогу».

Шесть дней спустя, разбив лагерь на дне Гранд Каньона вместе с Томасом и Карин, — подвозившей его молодой немецкой парой, МакКэндлесс написал: «Тот ли он Алекс, который отправился в путь в июле 1990 года? Недоедание и дорога дорого ему стоили. Похудел почти на 11 килограммов. Но его дух высок как никогда».

24 февраля, через семь с половиной месяцев после того, как он бросил Дацун, МакКэндлесс вернулся в Детритовую балку. Парковая служба уже давно забрала автомобиль, но он откопал старые виргинские номера, SJF-421, и часть своих пожитков. Затем он добрался автостопом до Лас Вегаса и нашел работу в итальянском ресторане. «Александр зарыл свой рюкзак в пустыне 27.02 и вступил в Лас Вегас без денег и удостоверения личности», — рассказывает нам журнал.

Несколько недель он жил на улице вместе с бродягами, тунеядцами и алкашами. Но на Вегасе история не кончается. 10 мая он вновь почувствовал шило в заднице. Алекс бросил работу, откопал рюкзак и снова вышел на дорогу, обнаружив при этом, что если ты настолько глуп, что зарываешь фотоаппарат, в будущем не стоит рассчитывать на снимки. Поэтому у рассказа нет фотоиллюстраций с 10 мая 1991 года по 7 января 1992 года. Но это не важно. Истинный смысл — в опыте, воспоминаниях, великом ликующем удовольствии жизни на полную катушку. Господи, как здорово быть живым! Спасибо тебе. Спасибо.

Лишившись камеры, МакКэндлесс забросил не только фотографию, но и журнал, который он возобновил лишь в следующем году на Аляске. Поэтому о его путешествиях после ухода из Лас Вегаса в мае 1991 года известно немногое.

Из письма МакКэндлесса к Джен Буррс мы знаем, что он провел июль и август на орегонском берегу, возможно, неподалеку от Астории, где жаловался на «нестерпимые туманы и дожди». В сентябре он автостопом добрался по трассе 101 до Калифорнии и вновь ушел на восток в пустыню. В начале октября он попал в Буллхед Сити, штат Аризона.

Буллхед Сити — это община в оксюморонном[20] смысле этого слова, характерном для конца XX века. Не имея определенного центра, город представляет собой двенадцати километровую полосу беспорядочно разбросанных вдоль берегов Колорадо кварталов и торговых центров, напротив гигантских отелей и казино города Лафлин, штат Невада. Главная достопримечательность Буллхеда — трасса долины Мохаве, четыре асфальтовые полосы, вдоль которых выстроились автозаправки, ресторанчики быстрой еды, лавки хиромантов и магазины видео, авторемонтные мастерские и приманки для туристов.

В свете этого Буллхед Сити вряд ли мог произвести впечатление на последователя Торо и Толстого, который должен был презирать буржуазные увеселения типичных американцев. Тем не менее, МакКэндлесс полюбил город. Возможно, сказалась его тяга к люмпенам, кишевшим в местных парковках автофургонов, кемпингах и прачечных самообслуживания. А может быть, его покорили виды голой пустыни, окружавшей город.

Как бы то ни было, в Буллхеде МакКэндлесс приостановил свои скитания более чем на два месяца — возможно, самое долгое его пребывание на одном месте с тех пор, как он оставил Атланту, и до поселения в заброшенном автобусе на Аляске. В октябрьском письме Вестербергу, он говорит о Буллхеде: «Отличное местечко, чтобы провести зиму. Наконец-то я могу осесть и оставить бродячую жизнь. Посмотрим, что будет весной, когда у меня обыкновенно начинает шевелиться шило в заднице».

Эти слова он написал, уже имея настоящую работу — поджаривать Биг Маки в Макдональдсе на главной улице, куда он добирался на велосипеде. В дальнейшем МакКэндлесс вел совершенно обычную жизнь, и даже открыл счет в местном банке.

Интересно, что в Макдональдсе он представился не как Алекс, а как Крис МакКэндлесс, и дал нанимателю подлинный номер соцстраховки. Нетипичный отказ от легенды мог помочь родителям найти его, но в итоге остался без последствий, так и не обнаруженный частным сыщиком.

Через два года после того, как он потел над грилем под золотыми арками, коллеги почти не помнят Криса МаКэндлесса. «Одно всплывает в памяти — он имел пунктик по поводу носков, — говорит мясистый словоохотливый заместитель управляющего, Джордж Дризен. — Он никогда не надевал носков. Просто не мог. Но в Макдональдсе принято всегда носить стандартную обувь. А это подразумевает и носки. Крис подчинялся правилам, но едва заканчивалась смена, — вжик! Он тут же стягивал носки. То есть, вообще первым делом. Думаю, чтобы показать, что мы им не владеем. Но он был хорошим парнишкой, отличным работником. Очень надежным».

Лори Зарза, второй заместитель управляющего, другого мнения о Крисе: «Откровенно говоря, я удивлена, что его вообще взяли на работу. Он делал то, что требуется, но всегда — в одинаково медленном темпе, даже во время обеденного аврала, не обращая внимания на просьбы поторопиться. У прилавка толпился десяток посетителей, а он не понимал, почему я на него сержусь. Просто не видел связи. Словно пребывал в каком-то собственном мире.

На него, конечно, можно было положиться. Он появлялся каждый день, потому его и не увольняли. Здесь им платили четыре с четвертью в час, а в казино за рекой — шесть с четвертью, так что сами понимаете.

Не думаю, что он общался с другими сотрудниками после работы. Он разговаривал лишь о деревьях, природе и прочей чепухе. Мы считали, что у него не все дома».

«Ушел Крис, видимо, из-за меня, — признает Зарза. — Когда он начал работать, то был бездомным, и, прямо скажем, не благоухал. Это не соответствовало стандартам Макдональдса. В итоге меня попросили поговорить с ним и убедить мыться чаще. Не успела я рот раскрыть, как вспыхнула ссора. А затем другие работники — они хотели как лучше — стали спрашивать его, не нужно ли ему мыло и тому подобное. Можете представить, как его это бесило. Но он не подавал виду. Через три недели просто взял и ушел».

МакКэндлесс старался скрыть, что ночует на улице. Он сказал сослуживцам, что живет через реку, в Лафлине. Когда они предлагали подвезти после работы, он вежливо отказывался. В действительности, первые несколько недель он провел в палатке, которую поставил в пустыне у края города. Затем он начал обживать пустые фургоны. В письме к Джен Буррс он объясняет, как это случилось.

Однажды утром я брился в туалете, когда вошел старик. Он оглядел меня и спросил, не сплю ли я на улице. Я сказал, что да, и выяснилось, что у него есть фургон, в котором можно бесплатно ночевать. Правда, он не был его настоящим владельцем. Отсутствующие хозяева разрешили ему жить на их земле, в другом маленьком фургоне. И я не должен мозолить там людям глаза, поскольку ему не разрешено приводить гостей. Мне, конечно, повезло. Фургон очень удобный, в нем полно места, есть мебель и работающие розетки. Один минус — этот старикан, Чарли, немного не в себе, так что с ним порой непросто.

Чарли до сих пор живет там же, в крохотном яйцеобразном фургоне без воды и электричества, обшитом ржавой жестью и притулившемся за гораздо бóльшим бело-голубым фургоном, где ночевал МакКэндлесс. Голые вершины высятся на западе. Светло-голубой Форд Торино покоится на кирпичных подставках в неухоженном саду, сквозь капот пробиваются сорняки. Олеандровая роща источает аммиачный запах мочи.

«Крис? Крис? — взрыкивает Чарли, шаря по дырявым карманам памяти. — Да, конечно он. Да, да, я, конечно же, его помню». Чарли одет в рубашку и рабочие штаны цвета хаки. Он — хилый и нервный, с глазами ревматика и белой щетиной на щеках. По его словами, МакКэндлесс жил в фургоне около месяца.

«Приятный паренек, очень милый, — рассказывает Чарли. — Не слишком общительный. Темпераментный. Хотел как лучше, но у него было полно комплексов — понимаете, о чем я? Зачитывался книжками того чувака с Аляски, Джека Лондона. Много не болтал. Когда не в настроении, его лучше было не трогать. Вечно искал что-то такое разэдакое, и сам не знал, что именно. Я и сам был таким, а потом понял, чего именно мне не хватает. Денег! Ха! Ха, кха, кхе… Ох, парень…

Аляска — он все время о ней говорил. Что собирается туда. Может, хотел найти там то, что искал. Приятный парнишка. По крайней мере, при взгляде со стороны. С кучей комплексов. И препаршивых. На Рождество, когда он уезжал, дал мне пятьдесят баксов и пачку сигарет за то, что я ему разрешил здесь пожить. Считал, что проявляет неслыханную щедрость».

В конце ноября МакКэндлесс отправил Джен Буррс письмо до востребования в Найленд, городок в калифорнийской долине Империал. По ее словам, «это было первым за долгое время письмом от него, на котором был обратный адрес. И я немедленно ответила, что мы приедем на следующей неделе повидать его в Буллхед, который от нас был довольно близко».

МакКэндлесс был взволнован весточкой от Ян. «Я так счастлив, что вы живы и здоровы!» — восклицает он в письме от 9 декабря 1991 года.

4 января 1993 года автор получил необычное послание, написанное трясущимся, старомодным почерком, выдававшим пожилого отправителя. «Тем, кого это касается» — начиналось письмо.

Огромный «Джон Дир 8020» молчаливо высится в косых лучах заката, вдалеке от всего, окруженный полем наполовину сжатого сорго[27]. Грязные кроссовки Уэйна Вестерберга торчат из зева комбайна, словно тот — огромная металлическая рептилия, поглощающая свою добычу. «Ты передашь мне когда-нибудь этот чертов ключ? — сипит злой приглушенный голос откуда-то из внутренностей машины. — Или стоять с руками, засунутыми в чертовы карманы, — единственная работа, на которую вы все способны?» Комбайн сломался в третий раз за три дня, и Вестерберг отчаянно пытается заменить труднодоступную втулку, пока не стемнело.

Часом позже он вылезает — весь в грязи и соломе, но решив проблему. «Простите за накладку, — извиняется Вестерберг. — Мы тут постоянно работаем по восемнадцать часов. Я слегка озверел, сезон заканчивается, и не хватает рабочих рук. Мы очень рассчитывали, что Алекс успеет вернуться». Пятьдесят дней прошло с тех пор, как тело МакКэндлесса было обнаружено у тропы Стэмпид.

Семью месяцами ранее, морозным мартовским днем, МакКэндлесс влетел в офис элеватора и объявил, что готов поработать. «Мы как раз заполняли утренние квитки, — вспоминает Вестерберг. — И вдруг вбегает Алекс с огромным старым рюкзаком через плечо». Он сказал, что собирается остаться до 15 апреля, ровно настолько, насколько нужно для того, чтобы поднакопить деньжат. Он, по его словами, собирался купить кучу нового снаряжения для Аляски. МакКэндлесс обещал вовремя вернуться в Южную Дакоту, чтобы помочь с осенней жатвой, но намеревался успеть в Фербэнкс до конца апреля, дабы выкроить для севера побольше времени.

В эти четыре недели МакКэндлесс работал с полной отдачей, выполняя грязные и утомительные задания, от которых отказывались остальные — убирать из складов гнилье, травить вредителей, красить, выпалывать сорняки. Однажды, чтобы поощрить МакКэндлесса более квалифицированной работой, Вестерберг попытался обучить его управлению фронтальным погрузчиком. «Алекс не слишком разбирался в машинах, — качает головой Вестерберг. — Было забавно наблюдать, как он борется с муфтой сцепления и всякими рычагами. У него определенно не было технической жилки».

Переизбытком здравого смысла он тоже не страдал. Многие из его знакомых охотно рассказывали, что он за деревьями не видел леса. «Про Алекса не скажешь, что он совсем уж витал в облаках, — говорить Вестерберг. — Не поймите меня неправильно. Но в его мышлении были пробелы. Помнится, однажды я вошел в кухню и учуял отвратительнейшую вонь. В смысле, пахло там не слишком приятно. Я открыл микроволновку, и все дно у нее было залито протухшим жиром. Алекс жарил в ней курятину, и ему даже в голову не приходило, что жир надо счищать. И дело не в лени — Алекс всегда держал свои вещи в чистоте и порядке — просто он не замечал этот жир».

Вскоре после весеннего возвращения МакКэндлесса, Вестерберг представил ему свою давнюю подружку, с которой постоянно то сходился, то расходился. Ее звали Гэйл Бора, она была миниатюрной, худой, как жердь, длинноволосой блондинкой с грустными глазами. Ей было тридцать пять лет, и она воспитывала двух детей-школьников. Гэйл и МакКэндлесс быстро нашли общий язык. «Поначалу он робел, — вспоминает она. — Вел себя так, будто люди его стесняют. Я сообразила — это потому, что он слишком долго жил в одиночестве.

Я кормила Алекса ужином почти каждый вечер. Он был знатный едок. Никогда не оставлял на тарелке ни крошки. Никогда. К тому же, отлично готовил. Порой подменял меня в доме Уэйна и делал ужин для всех. Всегда с рисом. Думали, рис ему рано или поздно надоест, но это было не так. Говорил, что может прожить месяц исключительно на одиннадцати килограммах риса.

Мы много разговаривали. О серьезных вещах. Он вроде как обнажал душу. Говорил, что рассказывает мне то, что не может обсудить с остальными. Казалось, будто что-то его терзает. Было очевидно, что у него нелады с семьей, но он никогда не говорил о родичах, кроме Карины, младшей сестренки. По его словам, они были очень близки. Рассказывал, что она невероятно красива, и когда идет по улице, парни вертят головами и глазеют».

Вестерберга семейные проблемы МакКэндлесса не заботили. «Не знаю, за что он имел на них зуб, но повод явно был. Теперь, когда он мертв, мне сложно судить. Если бы Алекс вошел сейчас сюда, уж я бы накрутил ему хвост: „Каким местом ты думаешь? Не разговариваешь с предками черт знает сколько времени, обращаешься с ними как с грязью!“ На меня работал один паренек, так у него вообще не было долбаных предков. Но ни одна душа не слышала, чтобы он скулил по этому поводу. Какая б ни была семейка у Алекса, гарантирую — я видал и похлеще. Зная Алекса, могу предположить, что он зациклился на чем-то, что случилось между ним и папашей, и просто не могу выкинуть это из башки».

Последнее предположение Вестерберга, как выяснилось, было предельно точным анализом отношений между Крисом и Уолтом МакКэндлессом. И отец, и сын были упрямы и нервозны. Поскольку Уолт пытался обуздать экстравагантную и независимую натуру сына, раскол стал неизбежен. Крис, сохраняя внешнее спокойствие, подчинялся авторитету отца в школе и колледже, но внутри у него все кипело. Он подолгу сосредоточенно размышлял о моральных промахах отца, ханжеской изнанке жизни родителей, тирании их условной любви. Рано или поздно, Крис должен был взбунтоваться, и когда это случилось, он сделал это с присущим ему максимализмом.

Незадолго до исчезновения, Крис жаловался Карине, что поведение их родителей было «так неразумно, так деспотично, неуважительно и обидно, что моя чаша терпения переполнилась».

Он продолжал:

Поскольку они не принимают меня всерьез, некоторое время после диплома я позволю им думать, что они правы. Я хочу, чтобы они верили, будто я «воспринял их точку зрения» и наши отношения упорядочиваются. А затем, когда придет час, одним коротким резким движением я выброшу их из своей жизни. Я хочу с ними развестись раз и навсегда, и никогда в своей жизни больше не общаться ни с одним из этих идиотов. Порву с ними раз и навсегда, окончательно.

Холодок между Алексом и его родителями, не ускользнувший от Вестерберга, резко контрастировал с теплотой, излучаемой Алексом в Картэйдже. Отзывчивый и очень обаятельный, когда он бывал в духе, МакКэндлесс очаровал многих. Когда он вернулся в Южную Дакоту, его ждала масса писем от случайных попутчиков, в том числе, по словам Вестерберга, «письма от втюрившейся в него по уши девчонки, с которой он познакомился у черта на куличках — кажется, в каком-то палаточном городке». Но МакКэндлесс никогда не упоминал о каких-либо своих романах.

«Не припомню, чтобы Алекс когда-либо говорил о своих подружках, — рассказывает Вестерберг. — Впрочем, пару раз он обмолвился, что хочет когда-нибудь жениться и завести семью. Можете поверить, он серьезно воспринимал подобные отношения. Не был из тех, кто снимает девчонок лишь для того, чтобы затащить в постель».

Гэйл уверена — МакКэндлесс не был и завсегдатаем баров для одиноких: «Однажды ночью мы всей толпой заскочили в бар в Мэдисоне, и никак не могли вытащить его на танцпол. Но когда это все же удалось, он за весь вечер не присел. Мы были в ударе. После того, как Алекс погиб и все такое, Карина сказала мне, что, насколько она знает, я стала одной из очень немногих девушек, с которыми он танцевал».

В школе у МакКэндлесса были близкие отношения с парой представительниц противоположного пола, и Карина вспоминает, как однажды он напился и пытался посреди ночи затащить подругу в свою спальню (они так грохотали на лестнице, что Билли проснулась и отправила девушку домой). Но имеется очень мало свидетельств его сексуальной жизни в юном возрасте, и еще меньше — поводов считать, что он спал с женщинами после получения диплома (равно как и оснований думать, что он мог иметь сексуальную близость с мужчиной). Судя по всему, МакКэндлесса притягивали женщины, но по большей части или даже полностью он соблюдал целибат[28], словно монах.

Целомудрие и моральная чистота были качествами, о которых МакКэндлесс рассуждал часто и помногу. Так, одной из книг, найденных рядом с его останками, был сборник рассказов, включающий «Крейцерову сонату» Толстого, в которой ставший аскетом дворянин отвергает «плотскую любовь». Некоторые из подобных пассажей выделены и помечены звездочками, поля испещрены неразборчивыми записями МакКэндлесса. И в главе «Высшие законы» в «Уолдене» Торо, который тоже был найден в автобусе, МакКэндлесс обвел цитату: «Целомудрие есть цветение человека, и то, что зовется Гениальностью, Героизмом, Святостью и им подобным, — не что иное, как различные его плоды».

Мы, американцы, наэлектризованы сексом, одержимы им, пугаемся его. Когда здоровый человек, в особенности молодой, решает отвергнуть обольщения плоти, это шокирует нас. Мы смотрим на него искоса, исполненные подозрений.

Видимая сексуальная чистота МакКэндлесса, однако, органично вытекает из того склада характера, которым в нашей культуре принято восхищаться — по крайней мере, в лице его более известных носителей. Его равнодушие к сексу напоминает о знаменитых людях, единственной страстью которых была природа — Торо (всю жизнь остававшегося девственником), натуралиста Джона Мьюира, и это не говоря о тысячах тысяч менее известных паломников, неудачников и искателей приключений. Как и многие другие любители диких просторов, он был одержим иным стремлением, более мощным, чем похоть. Его страсть, в сущности, была слишком сильна, чтобы насытить ее общением с людьми. МаКэндлесс мог чувствовать соблазны, связанные с женщинами, но они бледнели по сравнению с возможностью единения с природой, со всей Вселенной. И поэтому его тянуло к северу, на Аляску.

МакКэндлесс заверил Вестерберга и Бору, что когда его северное путешествие закончится, он вернется в Южную Дакоту, по крайней мере, на всю осень. А там поглядим.

«У меня сложилось впечатление, что эскапада с Аляской должна была стать его последним большим приключением, — предполагает Вестерберг. — И он хотел в чем-то остепениться. Сказал, что напишет книгу о своих странствиях. Ему нравился Картэйдж. С его образованием никто и не думал, что он всю жизнь проведет на чертовом элеваторе. Но он действительно собирался ненадолго вернуться сюда, помочь нам и решить, что делать дальше».

Но весной все помыслы МакКэндлесса были сосредоточены на Аляске. Он не упускал ни единого случая поговорить о поездке. Разыскивал по всему городу опытных охотников и расспрашивал их, как выслеживать добычу, свежевать туши, коптить мясо. Бора отвезла его в К-март[29] в Митчелле, чтобы закупить остатки амуниции.

В середине апреля Вестербергу не хватало рабочих рук, и он попросил МакКэндлесса отложить отбытие на пару недель. МакКэндлесс не мог об этом и помыслить. «Когда Алекс что-то решал, с ним было бесполезно спорить, — жалуется Вестерберг. — Я даже предложил ему купить билет на самолет до Фербэнкса, что позволило бы ему поработать еще десять дней и все равно успеть на Аляску до конца апреля, но он ответил: „Нет, я хочу добраться до севера стóпом. Самолет — это нечестно. Он испортит мне всю поездку“».

За две ночи до отправления, Мэри Вестерберг, мать Уэйна, пригласила МакКэндлесса поужинать. «Мама не в восторге от моих подручных, — говорит Вестерберг, — И не горела желанием видеть Алекса. Но я продолжал доставать ее, говоря, что она должна познакомиться с этим парнишкой, так что, в конце концов, уломал. И они моментально поладили. Болтали без умолку пять часов».

«В нем было нечто восхитительное, — объясняет Мэри Вестерберг, сидя у полированного каштанового стола, за которым они ужинали тем вечером. — Алекс рассуждал более зрело, чем его сверстники. Что бы я ни сказала, он желал знать больше — что я имею в виду, почему считаю так, а не иначе. Он жадно учился. В отличие от многих, он жил по своим убеждениям.

Мы часами беседовали о книгах. Здесь, в Картэйдже, сложно найти людей, с которыми можно обсуждать книги. Он снова и снова говорил о Марке Твене. Черт возьми, мы прекрасно болтали, и я хотела, чтобы ночь длилась вечно. Очень надеялась снова увидеть его осенью. Не могу выбросить парня из головы. Его лицо и сейчас у меня перед глазами — он сидел в том же кресле, что и вы сейчас. Удивительно: я провела с ним лишь несколько часов, и как же меня затронула его смерть!»

Последнюю ночь в Картэйдже он грандиозно отпраздновал в Кабаре с бригадой Вестерберга. «Джек Дэниелс» лился рекой. Ко всеобщему удивлению, МакКэндлесс сел за пианино, хотя никогда не говорил, что умеет музицировать, и стал наигрывать мотивчики кантри, затем — рэгтайм и песенки Тони Беннета. И это отнюдь не было пьяным бренчанием. «Алекс действительно умел играть, — говорит Гэйл Бора. — Это было великолепно. Мы все были поражены».

Утром 15 апреля друзья собрались на элеваторе провожать МакКэндлесса. Его рюкзак был плотно набит. В подкладке ботинка запрятана тысяча долларов. Он оставил журнал и фотоальбом на хранение Вестербергу, и отдал ему кожаный пояс, который сделал в пустыне.

«Алекс любил сидеть у стойки в Кабаре и часами читать этот пояс, — рассказывает Вестерберг. — Словно он расшифровывал для нас иероглифы. За каждой картинкой стояла долгая история».

Когда МакКэндлесс обнял на прощание Бору, по ее словам, она «увидела слезы у него на глазах. Это меня напугало. Он уезжал лишь на несколько месяцев, и я сообразила, что он не стал бы плакать, если б не знал, что его ждут серьезные опасности, и он может никогда не вернуться. Именно тогда у меня появилось дурное предчувствие, что я больше не увижу Алекса».

Огромный тягач-полуприцеп ждал с включенным двигателем. Род Вольф, один из работников Вестерберга, должен был доставить груз семян подсолнечника в Эндерлин, штат Северная Дакота, и согласился подбросить МакКэндлесса до трассы 94.

«Когда я его высадил, с плеча Алекса свисало охренительно огромное мачете, — говорит Вольф. — И я подумал: Ядрена вошь, его ж никто не подберет с такой штукой! Но я ничего не сказал. Просто пожал ему руку, пожелал удачи и попросил прислать весточку».

МакКэндлесс так и поступил. Неделей позже Вестерберг получил немногословную открытку со штампом Монтаны:

18 апреля. Прибыл утром на товарняке в Уайтфиш. Отлично провожу время. Сегодня пересеку границу и двину на север, к Аляске. Передавай всем привет.

Всего доброго!

Алекс

Затем, в начале мая, пришла другая открытка, на сей раз — из Аляски, с фотографией белого медведя на лицевой стороне. На штемпеле стояла дата 27 апреля 1992 года. Она гласила:

Привет из Фербэнкса! Это моя последняя весточка Уэйн. Прибыл сюда 2 дня назад. Было очень сложно поймать попутку на Территории Юкон. Но я все-таки добрался.

Пожалуйста, возвращай всю мою почту отправителям. Наверное я нескоро вернусь на юг. Если я погибну во время этого приключения и ты больше не услышишь обо мне я хочу чтобы ты знал я считаю тебя великим человеком. Теперь я отправляюсь в дикую природу.

Алекс

В тот же день МакКэндлесс послал сходную открытку Джен Буррс и Бобу:

Привет, ребята!

Это — последняя весточка от меня. Я отправляюсь жить среди дикой природы. Будьте здоровы, я счастлив, что познакомился с вами.

Александр

Когда МакКэндлесс был найден мертвым на Аляске, и загадочные обстоятельства его гибели попали в сводки новостей, многие решили, что у парня были проблемы с головой. На статью в «Аутсайд» пришло множество отзывов, в том числе немало клеймящих позором МакКэндлесса — а заодно и меня, автора истории, за прославление того, что им казалось глупой бессмысленной смертью.

Много отрицательных мнений поступило из Аляски.

«Алекс был чокнутым, — пишет житель поселка Хили. — Автор описывает человека, который отказался от небольшого состояния, бросил любящую семью, автомобиль, часы и карту, спалил остаток своих денег и поперся в „дикие места“ к западу от Хили».

«Лично я не вижу ничего хорошего ни в поступках Криса МакКэндлесса, ни в самой идее жизни в дикой природе, — вторит другое письмо. — Отправиться в дикие места намеренно неподготовленным и получить опыт выживания на грани смерти — вряд ли это сделает кого-либо лучшим человеком. Разве что чертовски везучим».

Один из читателей удивляется: «Как мог тот, кто собирался „прожить вдалеке от большой земли несколько месяцев“, забыть первое правило бойскаута — „Будь готов!“? Как мог сын столь постоянно и необъяснимо мучить своих родителей и близких?»

«Кракауэр — сам придурок, если не считает Криса „Александра Супербродягу“ МакКэндлесса придурком, — настаивает человек из Северного полюса, штат Аляска. — Падение МакКэндлесса началось уже давно, на Аляске он лишь достиг дна и разбился».

Но самая пронзительная критика содержалась в массивной, многостраничной эпистоле из Эмблера, крохотной эскимосской деревушки на реке Кобук в заполярье. Автором был когда-то живший в Вашингтоне белый писатель и школьный учитель по имени Ник Дженс. Предупредив, что уже час ночи, и он уже ополовинил бутылку Сигрэма, Дженс отдается полету мысли:

Большую часть года Дэвис Крик представляет собой крохотный ручеек, а иногда и вовсе пересыхает. Беря начало у подножия высокой скалы, известной под именем Фифтимайл Поинт, он течет всего шесть с половиной километров по розовому песчанику южной Юты перед тем, как влиться в озеро Пауэлл — огромное водохранилище, распростершееся на триста с небольшим километров над плотиной Глен Каньон. Ущелье Дэвис очень маленькое, но красивое, и путешественники, измученные сухой пустыней, веками наслаждались оазисом на дне узкого оврага. Его отвесные стены усеяны сюрреалистическими девятисотлетними петроглифами[34] и пиктограммами. Крошащиеся каменные жилища давно исчезнувших кайентских анасази[35], создателей этих рисунков, скрыты в укромных уголках. Осколки глиняных горшков древних индейцев валяются в песке вперемешку с ржавыми жестянками, брошенными пастухами начала двадцатого века, водившими сюда скот на водопой.

По большей части короткое ущелье представляет собой глубокий извилистый провал, местами узкий настолько, что его можно переплюнуть, и окруженный нависающими стенами из песчаника, преграждающими путь ко дну каньона. Однако в нижней части ущелья есть скрытая тропинка вниз. Чуть выше устья Дэвис Крик, от западного края каньона зигзагами спускается естественный пандус. Недалеко от ручья пандус заканчивается, и на дно ведут грубые ступени, выдолбленные в мягком песчанике около ста лет назад мормонскими скотоводами.

Вокруг ущелья Дэвис простирается безводное пространство голых камней и кирпично-красного песка. Растительность крайне скудна. Почти невозможно найти тень, чтобы укрыться от иссушающего солнца. Но спуститься в недра каньона означает попасть в другой мир. Над колючими опунциями грациозно склоняются тополя. Под дуновениями ветерка колеблются высокие травы. Недолговечные цветки калохортуса выглядывают из основания двухсот семидесяти сантиметрового каменного свода, в кроне дуба жалобно перекликаются вьюрки. Высоко над ручьем из скалы сочится родник, орошая мох и Венерины волоски[36], свисающие с камней роскошными зелеными коврами.

Шестьдесят лет назад в этом зачарованном убежище, менее чем в полутора километрах вниз по течению от того места, где ступени мормонов достигают дна ущелья, двадцатилетний Эверетт Рюсс вырезал свой псевдоним на стене каньона под индейскими письменами, а потом и на маленьком каменном зернохранилище анасази. «Немо 1934» — нацарапал он, несомненно, подчиняясь тому же порыву, который заставил Криса МакКэндлесса написать «Александр Супербродяга / май 1992» на стене сушанского автобуса. Вряд ли этот импульс существенно отличается от того импульса, что вдохновил индейцев анасази испещрить камни своими символами, смысл которых ныне нам недоступен. В любом случае, вскоре после этого Рюсс покинул ущелье Дэвиса, следуя намеченному плану и исчез загадочным образом. Тщательные поиски не смогли пролить свет на его судьбу. Он просто растворился в пустыне. Шестьдесят лет спустя мы все еще не знаем ничего о том, что с ним сталось.

В то время как эта статья была опубликована, рейнджеры Аляски уже неделю пытались выяснить кем был погибший. В момент смерти МакКэндлесс был одет в синюю фуфайку с эмблемой буксировочной компании Санта Барбары, но ремонтники сказали, что не имеют представления, кто он и как раздобыл эту одежду. Во многих записях короткого запутанного дневника, найденного с телом, имелись лаконичные описания флоры и фауны, что породило предположения, будто МакКэндлесс был полевым биологом. Но это тоже ни к чему не привело.

10 сентября, за три дня до статьи в «Таймс», об этом случае написали на первой странице «Анкоридж Дейли Ньюс». Когда Джим Голлиен увидел заголовок и прилагавшуюся карту, согласно которой тело было найдено на тропе Стэмпид, его волосы встали дыбом: Алекс. Голлиен еще помнил странного, но близкого ему по духу юнца, ушедшего по тропе в сапогах на два размера больше, чем надо — его собственных старых коричневых Экстратуфах[40]. «Хотя в газете было не так уж много информации, кое-что совпадало, — говорит Голлиен. — Так что я позвонил рейнджерам и сказал — думаю, я подвозил этого парня».

— Хорошо, — ответил полицейский Роджер Эллис на другом конце провода. — Почему вы так думаете? Вы уже шестой из позвонивших за последний час, кто утверждает, будто знает погибшего.

Но Голлиен настаивал, и с каждым его словом недоверие Эллиса рассеивалось. Голлиен описал несколько предметов экипировки, не упоминавшихся в газетах и соответствующих найденным вместе с телом. А затем Эллис заметил, что первая загадочная запись в журнале путешественника гласит: «Покинул Фербэнкс. Сижу с Голлиеаном. День кролика».

К тому времени рейнджеры проявили пленки из Минолты путешественника, среди которых нашлось несколько явных автопортретов. «Когда они переслали снимки ко мне на работу, сомнений больше не оставалось, — говорит Голлиен. — Парень на фотографиях был Алексом».

Поскольку МакКэндлесс сказал Голлиену, что он из Южной Дакоты, рейнджеры немедленно начали там поиск родственников. Была найдена сводка об исчезновении человека по имени МакКэндлесс из восточной части штата, по совпадению — из городка всего в тридцати с небольшим километрах от дома Уэйна Вестерберга, но это тоже оказалось ложным следом. Вестерберг ничего не слышал о своем друге, которого он знал как Алекса, со времени получения прошлой весной открытки из Фербэнкса. 13 сентября он наматывал километры пустынного асфальта в Северной Дакоте, везя свою бригаду домой в Картэйдж после завершения четырехмесячного сбора урожая в Монтане, когда вдруг ожил передатчик УКВ.

— Уэйн! — проскрипел по рации встревоженный голос из другого грузовика. — Это Боб. У тебя радио работает?

— Да, Бобби. Это Уэйн. Что случилось?

— Быстро — включи приемник и слушай Пола Харви. Он говорит о каком-то парнишке, умершем от голода на Аляске. Полиция не знает кто он. Звучит очень похоже на Алекса.

Вестерберг едва успел поймать окончание передачи, и должен был согласиться: судя по некоторым деталям, неизвестный турист был пугающе похож на его друга.

Не успев прибыть в Картэйдж, встревоженный Уэйн тут же связался с аляскинскими рейнджерами. Однако к тому времени истории о погибшем путешественнике, включая выдержки из его дневника, расползлись по газетам всей страны. Рейнджеры были затоплены лавиной звонков от людей, уверенных, что знают туриста, а потому отнеслись к Вестербергу еще менее внимательно, чем к Голлиену. «Копы сказали, что уже получили более ста пятидесяти звонков от людей, которые считают, будто Алекс — их родственник, друг или брат, — говорит Вестерберг. — Ну, тогда я слегка озверел от всяких отговорок, и сказал им — „Послушайте, я — не просто еще один телефонный придурок. Я действительно знаю, кто он. Он работал на меня. Думаю, у меня даже где-то завалялся номер его социального страхования“».

Вестерберг углубился в кипы документов элеватора, и, в конце концов, нашел две налоговые декларации, заполненные МакКэндлессом. Поверх одной, датированной первым визитом МакКэндлесса в Картэйдж в 1990 году, тот нацарапал «Освобожден Освобожден Освобожден Освобожден». В графе «Имя» он записал «Айрис Факью». Адрес: «Не твое чертово дело». Номер страховки: «Я забыл».

Но во второй декларации, датированной 30 марта 1992 года, за две недели до отбытия на Аляску, он подписался своим истинным именем: «Крис Дж. МакКэндлесс», и указал номер страховки — 228-31-6704. Вестерберг снова позвонил на Аляску. На этот раз рейнджеры отнеслись к нему серьезно.

Номер соцстрахования оказался подлинным, и указывал на северную Виргинию. Власти Аляски связались с правоохранительными службами этого штата, которые начали обзванивать всех МакКэндлессов из телефонной книги. Уолт и Билли к тому времени переехали на побережье Мэриленда, но старший сын Уолта от первого брака жил в Аннандейле. 17 сентября Сэму МакКэндлессу позвонил детектив уголовного розыска округа Фэрфакс.

Сэм, девятью годами старше Криса, видел пару дней назад в «Вашингтон Пост» короткую заметку о погибшем туристе, но, по его словам, ему «и в голову не пришло, что это может быть Крис. Даже мысли такой не было. В этом есть ирония, поскольку тогда мне подумалось — „О Боже, что за ужасная трагедия! Очень жаль семью этого парня, кем бы он ни был. Какая печальная история“».

Сэм вырос в Калифорнии и Колорадо, в доме матери, и переехал в Виргинию лишь в 1987 году, когда Крис уже учился в Атланте, так что он не слишком хорошо знал сводного брата. Но когда детектив начал расспросы о том, не похож ли путешественник на кого-то из его знакомых, Сэм «был абсолютно уверен — это Крис. То, что он отправился на Аляску, и путешествовал в одиночку — все совпадало».

По просьбе детектива, Сэм отправился в департамент полиции округа Фэрфакс, где офицер показал ему фотографию, присланную по телефаксу из Фербэнкса. «Она была увеличена, двадцать на двадцать пять, — вспоминает Сэм. — Лицо крупным планом. Длинные волосы, борода. Крис почти всегда носил короткую стрижку и был гладко выбрит. К тому же, лицо на снимке очень исхудало. Но я был уверен — это Крис. Я вернулся домой, взял Мишель, свою жену, и поехал в Мэриленд, чтобы известить отца и Билли. Я не знал, что сказать. Как можно сообщить кому бы то ни было, что их ребенок мертв?»

Сэмюэл Уолтер МакКэндлесс-младший — бородатый неразговорчивый человек пятидесяти шести лет от роду. Его длинные с проседью волосы зачесаны назад с могучего лба. Высокий и крепко сложенный, он носит очки в проволочной оправе, придающие ему облик профессора. Через семь недель после того, как тело его сына нашли в синем спальном мешке, сшитом для него Билли, Уолт глядит из окна своего таунхауса на скользящие по морю парусники. «Как же могло случиться, — удивляется он вслух, не отрывая невидящих глаз от залива Чезапик, — что мальчик, наделенный такой огромной силой сострадания, мог причинить своим родителям столько боли?»

Дом МакКэндлесса в Чезапик Бич, штат Мэриленд, обставлен с безупречным вкусом. В нем нет и малейшего намека на беспорядок. В огромных, от пола до потолка, окнах мерцает туманная панорама залива. Большой Шевроле и белый Кадиллак припаркованы перед входом, тщательно отреставрированный Корвет 69-го года отдыхает в гараже, девятиметровый прогулочный катамаран пришвартован в доке. Четыре большие доски с множеством фотографий, отражающих всю короткую жизнь Криса, стоят на обеденном столе.

Осторожно двигаясь вокруг, Билли показывает на Криса — ползунка верхом на игрушечной лошадке, восьмилетнего Криса, восторженно шагающего в свой первый поход, Криса во время первого дня в средней школе. «Тяжелее всего… — Уолт замолкает над фотографией сына, весело кривляющегося на семейном празднике, его голос ломается, и слова сложно разобрать. — Тяжелее всего просто знать, что его больше нет рядом. Я много времени проводил с Крисом, возможно даже больше, чем с любым другим ребенком. Мне так нравилось с ним общаться, хотя он нас нередко огорчал».

Уолт облачен в спортивные штаны, рэкетбольные туфли и сатиновую бейсбольную кофту с эмблемой Лаборатории реактивных двигателей. Несмотря на домашнюю одежду, в нем чувствуется властность. В своей загадочной области — продвинутой технологии под названием «радар с синтетической апертурой», или САР — он считается светилом. С 1978 года, когда Сисат — первый спутник, экипированный САР, был доставлен на околоземную орбиту, САР стал важным компонентом высокотехнологичных космических проектов. Руководителем проекта НАСА по запуску Сисата был Уолт МакКэндлесс.

Первая строка резюме Уолта гласит: «Допуск: Министерство обороты США, совершенно секретно». Описание опыта работы начинается со слов: «Я предоставляю частные консультации, связанные с дистанционными датчиками, проектированием спутниковых систем и обработкой сигналов в ассоциированном режиме, а также с задачами по обработке данных и добыванию информации». Коллеги отзываются о нем как о блестящем специалисте.

Уолт привык командовать. Он привык все контролировать сам, неосознанно, рефлекторно. Хотя он разговаривает мягко, в неспешном ритме американского Запада, в голосе проскакивают металлические нотки, а тяжелая челюсть выдает скрытую внутри нервозную силу. Даже через комнату искрами бьет его высокое напряжение. Можно безошибочно сказать, от кого Крис перенял свою склонность к кипучей деятельности.

Когда Уолт говорит, его нельзя не слушать. Если что-то или кто-либо вызывает его неудовольствие, глаза Уолта сужаются, а речь становится отрывистой. По словам членов большой семьи МакКэндлессов, порой его настроение бывает мрачным и переменчивым, хотя его знаменитая вспыльчивость и ослабела в последние годы. После того, как Крис порвал со всеми, в Уолте что-то изменилось. Исчезновение сына испугало и вразумило его. На первый план выступила мягкая, более терпимая часть его личности.

Уолт вырос в Грили, штат Колорадо, сельском городке на высоких, продуваемых всеми ветрами равнинах у границы Вайоминга. Яркий и целеустремленный ребенок добился бесплатной учебы в Государственном Университете Колорадо в соседнем городе Форт Коллинс. Чтобы сводить концы с концами, в колледже он подрабатывал где придется, включая морг, но наиболее постоянным приработком была игра в популярном джазовом квартете Чарли Новака. Новакс-бэнд с Уолтом на клавишах исполнял в местных барах танцевальные номера и старые добрые мотивчики по всему Фронт Рэйнджу. Увлеченный музыкант с немалым природным талантом, Уолт до сих пор время от времени профессионально играет на рояле.

В 1957 году Советы запустили Спутник 1, накрыв тенью страха всю Америку. Во время последовавшей всеобщей истерии, Конгресс вливал миллионы за миллионами в аэрокосмическую промышленность, расположенную в Калифорнии. Последовал бум. Для юного Уолта МакКэндлесса — только что закончившего колледж, женатого и ожидающего с женой ребенка, Спутник распахнул ворота в будущее. Получив диплом о неполном высшем образовании, Уолт устроился на работу в Хьюз Эркрафт, пославший его на три года в Университет Аризоны. Там он получил степень магистра в теории антенн. Закончив диссертацию — «Анализ конических спиралей», он был направлен в калифорнийский центр компании, где делалась история, и сам он приготовился внести свой вклад в космическую гонку.

Он купил небольшое бунгало в Торренсе и углубился в работу, быстро продвигаясь по служебной лестнице. Сэм родился в 1959 году, а четыре других ребенка — Стэси, Шона, Шелли и Шеннон — последовали один за другим. Уолт был назначен руководителем испытаний в миссии Сюрвейор 1 — первого аппарата, совершившего мягкую посадку на Луну. Его яркая звезда была на подъеме.

В 1965 году Уолт развелся со своей женой, Маршей. Он начал встречаться с секретаршей в Хьюз Эркрафт по имени Вильгельмина Джонсон — все ее звали просто Билли. Ей было двадцать два, у нее были темные, чарующие глаза. Они полюбили друг друга и стали жить вместе. Билли ждала ребенка. Будучи очень миниатюрной, за девять месяцев она набрала лишь три с половиной килограмма и никогда не носила одежду для беременных. 12 февраля 1968 года у них родился сын. Он весил меньше нормы, но был здоровым и подвижным. Уолт подарил Билли гитару Гианини, на которой она наигрывала колыбельные, чтобы успокоить капризничающего малыша. Двадцать два года спустя, рейнджеры Службы национальных парков обнаружат эту гитару на заднем сиденье желтого Дацуна, брошенного неподалеку от озера Мед.

Виной ли тому таинственное сплетение хромосом или расположение звезд, но Кристофер Джонсон МакКэндлесс пришел в этот мир с необычными талантами и волей, которую нелегко отклонить от намеченного пути. Когда ему было два года, он встал посреди ночи, вышел на улицу, не разбудив родителей, и забрался в дом напротив, чтобы стащить сладости из буфета.

В третьем классе, после получения высокого балла на тестировании, Крис был направлен на программу ускоренного обучения для одаренных подростков. «Ему это не нравилось, — вспоминает Билли, — так как теперь приходилось выполнять дополнительные задания. И он потратил неделю, добиваясь исключения из программы. Малыш пытался убедить учительницу, директора школы, вообще любого, кто соглашался его выслушать, что результаты теста ошибочны. Мы узнали об этом на первом родительском собрании. Учительница отозвала нас в сторонку и сказала, что Крис шагает не в ногу. Она просто покачала головой».

«Даже когда мы были маленькими, он был себе на уме, — говорит Карина, родившаяся через три года после Криса. — Он не был замкнутым — вокруг него всегда было много друзей, все его любили, но он мог покинуть всех и часами развлекаться в одиночку. Ему не нужны были ни игрушки, ни друзья. Он мог быть один, и не чувствовать себя одиноким».

Когда Крису исполнилось шесть, Уолту предложили должность в НАСА, связанную с переездом в столицу. Они купили многоуровневый дом на Уиллет Драйв в пригороде Аннандейл. Там были зеленые ставни, эркер и уютный дворик. Через четыре года после прибытия в Виргинию, Уолт уволился из НАСА и основал консультационную фирму — «Юзер Системс, Инкорпорейтед», которой они с Билли управляли на дому.

Денег не хватало. В дополнение к финансовым сложностям, связанным с отказом от гарантированного заработка ради неопределенности свободного предпринимательства, развод Уолта с первой женой вынуждал его содержать сразу две семьи. Чтобы с этим справиться, по словам Карины, «мама и папа трудились очень помногу. Когда мы с Крисом просыпались утром, чтобы пойти в школу, они еще работали. Когда мы отправлялись вечером в постель, они продолжали работать. Они построили вдвоем отличный бизнес, и со временем стали получать кучу денег, но они все время работали».

Это было напряженное существование. И Уолт, и Билли были как натянутая струна, вечно на эмоциях, вечно не желая уступать. Порой нервное напряжение выплескивалось в словесные перепалки. В минуты гнева, то один, то другая часто угрожали друг-другу разводом. Вспышки злобы были скорее дымом без огня, но, говорит Карина, «Думаю, что это было одной из причин нашей близости с Крисом. Мы учились рассчитывать друг на друга, когда мама с папой были на ножах».

Бывали и светлые моменты. Выходные и каникулы семья проводила в дороге. Они уезжали в Виргиния Бич или на побережье Каролины, в Колорадо, чтобы посетить детей Уолта от первого брака, к Великим озерам, к Голубому хребту. «Мы ставили палатку в кузове Шевроле, — объясняет Уолт. — Позже мы купили фургон Эрстрим, и путешествовали в нем. Крис любил эти поездки, чем дольше, тем лучше. Нашему семейству свойственна некоторая тяга к странствиям, и с самого начала было ясно, что Крис ее унаследовал».

Во время путешествий семейство посетило Железную Гору, штат Мичиган, — шахтерский городишко в лесах Верхнего полуострова, где Билли провела детство. В семье было шесть детей. Лорин Джонсон, отец Билли, делал вид, что зарабатывает на жизнь водителем грузовика, «но он не задерживался надолго ни на какой работе», — рассказывает она.

«Папаша Билли не вполне вписывался в общество, — поясняет Уолт. — Он и Крис были во многом схожи».

Лорин Джонсон был упрямым мечтательным гордецом, лесным жителем, музыкантом-самоучкой и поэтом. О его отношениях с лесными тварями ходили легенды по всей Железной Горе. «Он всегда помогал разной живности, — рассказывает Билли. — Найдет зверя в капкане, принесет его домой, ампутирует поврежденную лапу, подлечит и отпустит. Однажды папа сбил грузовиком олениху, оставив ее детеныша сиротой. Отец был просто раздавлен. Но он принес олененка к себе и вырастил его дома, у печки, словно тот был одним из его собственных детей».

Чтобы содержать семью, Лорин попытал себя в предпринимательских проектах, не слишком удачных. Сперва он разводил кур, затем переключился на норок и шиншилл. Он открыл конюшню и катал туристов. Хотя ему никогда не нравилось убивать зверей, большая часть еды на его столе была добыта охотой. «Папа плакал всякий раз, когда ему случалось застрелить оленя, — говорит Билли, — но у него не было выбора — дети хотели есть».

Он также подрабатывал охотничьим гидом, что мучило его еще больше. «Горожане приезжали сюда в своих огромных Кадиллаках, и папа привозил их за трофеями на неделю в свой охотничий лагерь. Он им гарантировал добычу, но большинство были плохими стрелками и пили так много, что не могли попасть и в слона, так что ему обычно приходилось самому убивать для них оленя. Боже, как он это ненавидел!»

Неудивительно, что Лорин был в восторге от Криса. И Крис обожал своего дедушку. Провинциальная смекалка старика, его близость к дикой природе произвели неизгладимое впечатление на мальчика.

Когда Крису исполнилось восемь, Уолт впервые взял его в трехдневный поход в Шенандоа, чтобы взойти на Олд Рэг. Они достигли вершины, причем Крис всю дорогу сам нес свои вещи. Подъем на гору стал для отца с сыном традицией — с тех пор они восходили на Олд Рэг каждый год.

Когда Крис стал постарше, Уолт взял Билли и детей от обоих браков и отправился в Колорадо, чтобы совершить восхождение на Пик Лонга — высочайшую вершину Скалистых гор, 4345 метров над уровнем моря. Уолт, Крис и младший сын Уолта от первого брака достигли высоты 3962 метра. Там, на перевале Замочная скважина, Уолт решил повернуть назад. Он устал, сказывалась высота. Путь наверх выглядел сложным и опасным. «Я уже смирился, — объясняет Уолт, — но Крис хотел идти до вершины. Пришлось запретить. Ему было лишь двенадцать, и он мог только жаловаться. Если б он был на пару лет старше, то просто пошел бы без меня».

Мой собеседник затих, скользя пустым взглядом за окном. «Крис не знал страха даже в детстве, — сказал Уолт после долгого молчания. — Он не думал, что фишки могут лечь не так, как надо. Мы всегда старались оттащить его от опасной грани».

Крис достигал высоких результатов практически во всем, что его интересовало. В учебе он почти без усилий приносил домой отличные отметки. Лишь однажды он получил оценку ниже, чем В, — F по физике. Увидев табель, Уолт договорился о встрече с преподавателем, дабы узнать, в чем проблема: «Тот оказался полковником авиации в отставке. Старик, кондовый и косный. В начале семестра он объяснил, что поскольку у него двести студентов, лабораторные работы должны выполняться по определенному шаблону, чтобы легче было оценивать. Крис решил, что эти правила глупы и проигнорировал их. Он сделал лабораторные, но не по шаблону, так что учитель влепил ему F. После беседы с преподавателем я сказал Крису, что он получил ту оценку, которой заслуживает».

И Крис, и Карина унаследовали музыкальную одаренность отца. Крис играл на гитаре, пианино и валторне. «Для ребенка его возраста это было странно, — вспоминает Уолт, — но ему нравился Тони Беннетт. Крис пел вещицы вроде „Ночь нежна“, а я аккомпанировал ему на рояле. Он держался молодцом». В самом деле, на дурацких видеозаписях, сделанных Крисом в колледже, иногда он распевает с особым щегольством, словно заправский ресторанный певец.

Будучи одаренным валторнистом, в школе он играл в Симфоническом оркестре Американского университета, но ушел, по словам Уолта, в знак из-за несогласия с правилами, введенными руководителем оркестра. Карина вспоминает, что были и другие причины: «Он прекратил играть, поскольку не любил, чтобы ему указывали, но также отчасти из-за меня. Я во всем хотела подражать Крису, а потому тоже начала играть на валторне. И оказалось, что хотя бы к этому у меня способностей больше, чем у него. Хотя я была новичком, а он — старшеклассником, я занимала первый стул в оркестре старшеклассников, и он не мог позволить себе сидеть за своей чертовой сестренкой».

Однако музыкальное соперничество не омрачило отношений Криса и Карины. Они были лучшими друзьями с ранних лет, и часами вместе резвились, возводя крепости из подушек и одеял в своей комнате. «Он всегда очень хорошо относился ко мне, — говорит Карина. — Всегда старался меня защитить. Держал меня за руку, когда гуляли по улице. Когда он был уже в средней школе, а я еще в начальной, его занятия заканчивались раньше, но он зависал в доме своего приятеля Брайана Пасковица, чтобы идти домой вместе со мной».

Крис унаследовал ангельские черты лица Билли, в особенности — глаза, темные глубины которых отражали все его чувства. Хотя он был невысок — на школьных фотографиях всегда в первом ряду, самый маленький в классе, — Крис был силен и отличался хорошей координацией. Он пробовал силы во многих видах спорта, но чтобы достичь результатов, у него не хватало терпения. Когда они всей семьей катались на лыжах в Колорадо, он редко утруждал себя поворотами. Крис просто принимал позу гориллы, расставлял ноги пошире и направлял лыжи прямо вниз по склону. Тем же образом, говорит Уолт, «когда я пытался обучить его гольфу, он отказывался понять, что главное — это форма удара. Каждый раз размахивался со всей дури. Порой мяч летел на двести пятьдесят — триста метров, но гораздо чаще он отбивал его на ближайший фервей[41].

Крис был очень одарен от природы. Но когда его пытались тренировать, оттачивать навыки, чтобы вытащить те самые последние десять процентов, сразу вырастала стена. Он противился указаниям любого сорта. Я серьезно занимаюсь рэкетболом[42], и обучил ему Криса, когда тому было одиннадцать. В пятнадцать и шестнадцать лет он постоянно меня обыгрывал. Он был невероятно быстр и энергичен, но когда я предложил поработать над недостатками в его игре, не стал и слушать. Однажды на соревновании он вышел против сорокапятилетнего опытного игрока. Крис сразу же выиграл целую кучу очков, но это парень методично проверял его, нащупывая слабые места. И когда он сообразил, какая подача особенно сложна для Криса, тот только ее и видел, и все было кончено».

Нюансы, стратегия — все, что превышает элементарные основы техники, не существовало для Криса. Он признавал лишь один путь борьбы — очертя голову, без промедления, со всей своей необычайной энергией. Как следствие, он часто терпел поражения — до тех пор, пока не занялся бегом, в котором целеустремленность гораздо важнее ловкости и хитроумия. Здесь он обрел свое спортивное призвание. Десятилетним мальчиком он принял участие в своем первом забеге, на десять километров. Он финишировал шестьдесят девятым, обогнав более тысячи взрослых, и был замечен. Вскоре он стал одним из ведущих стайеров штата.

Когда Крису было двенадцать, Уолт и Билли купили Карине щенка, шотландскую овчарку Бакли, и Крис стал брать его с собой на ежедневные пробежки. «Считалось, что Бакли — мой пес, — говорит Карина, — но они с Крисом были неразлучны. Бак был шустрым, он всегда прибегал домой быстрее Криса. Помнится, Крис был в восторге, когда ему удалось впервые успеть раньше Бакли. Он ураганом промчался по всему дому, вопя: „Я победил Бака! Я победил Бака!“»

В Высшей школе У.Т. Вудсона — крупном государственном институте в Фэрфаксе, штат Виргиния, славящимся высоким уровнем преподавания и спортивными достижениями, Крис был капитаном команды по кроссу. Ему нравилась эта роль, и он придумал новые, изнурительные режимы тренировок, которые его товарищи по команде не забыли до сих пор.

«Он действительно не жалел себя, — объясняет Горди Кукуллу, младший член команды. — Крис изобрел упражнение, которое назвал „Воины дороги“: он брал нас на долгие убойные пробежки через фермерские поля и стройки — места, где нельзя было находиться, и намеренно старался, чтобы мы заблудились. Мы мчались на пределе сил по странным дорогам, через леса… Идея состояла в том, чтобы лишить нас опоры, загнать в неведомое. Затем мы бежали немного медленнее, пока не отыскивали знакомую дорогу, и неслись домой во весь опор. В каком-то смысле, именно так Крис и прожил свою жизнь».

МакКэндлесс смотрел на бег как на духовную практику, почти религию. «Крис старался подготовить нас морально, — вспоминает Эрик Хатауэй, другой его товарищ по команде. — Он рассказывал нам, что думает обо всем зле и ненависти этого мира, и представляет, будто мы пытаемся преодолеть темные силы, стену зла, которая мешает нам стать лучшими. Он верил, что результаты зависят лишь от состояния духа, способности собрать в кулак всю доступную энергию. Нас, впечатлительных студентов, такие разговоры невероятно воодушевляли».

Бег был не только духовным опытом, но еще и соревнованием. Когда МакКэндлесс бежал, он стремился к победе. «Крис относился к бегу очень серьезно, — говорит Крис Макси Гиллмер, спортсменка из команды, бывшая, вероятно, самой близкой подругой МакКэндлесса в Вудсоне. — Я помню, как ждала Криса у финиша, смотрела за его бегом и чувствовала, как сильно он стремится выступить хорошо, и насколько он был разочарован, когда все проходило хуже, чем он ожидал. После неудачного забега или даже плохого времени, показанного на тренировке, он был очень суров к себе. И не хотел об этом говорить. Если я пыталась посочувствовать, он злился и огрызался на меня. Держал все внутри. Уходил куда-то в одиночку и предавался самоедству.

Крис относился серьезно не только к бегу, а практически ко всему на свете. Мало кто задумывается в институте о серьезных вещах, но мы с Крисом были именно такими, а потому быстро поладили. Во время обеденного перерыва мы ошивались у его шкафчика и толковали о жизни, устройстве мира и тому подобном. Я черная, и никогда не могла понять, почему все придают такое значение расе. Крис беседовал со мной об этом. Он понимал. И всегда к таким вещам относился критично, как и я. Крис мне очень нравился. Он был отличным парнем».

МакКэндлесс принимал несправедливость мира близко к сердцу. В свой последний год в Вудсоне он серьезно изучал расовую дискриминацию в Южной Африке. Он на полном серьезе обсуждал с друзьями план проникнуть в эту страну с контрабандным грузом оружия, и примкнуть к борьбе с апартеидом.

— Мы часто спорили об этом, — вспоминает Хатауэй. — Крис не хотел двигаться проторенными путями, работать на систему, ждать своего часа. Он говорил: «Ну же, Эрик, мы можем достать денег, чтобы самостоятельно отправиться в Южную Африку прямо сейчас. Нужно лишь решиться на это». Я возражал, что мы — всего лишь пара детишек, и не можем ничего изменить. Но с ним было невозможно спорить. Он отвечал что-то вроде: «Э, да тебе просто наплевать, что хорошо, а что — плохо».

На выходных, когда приятели по высшей школе шлялись по пивным вечеринкам и пытались просочиться в бары Джорджтауна, МакКэндлесс ходил по злачным кварталам Вашингтона, беседуя с проститутками и бездомными, покупал им еду и искренне пытался найти способы улучшить их жизнь.

«Крис просто не мог понять, как можно позволить людям голодать, особенно в этой стране, — говорить Билли. — Он мог бредить об этом часами».

Однажды Крис подобрал на улице бездомного, привез его домой в тенистый, благополучный Аннандейл, и спрятал его в родительском фургоне, припаркованном за гаражом. Уолт и Билли так и не узнали, что они приютили бродягу.

В другой раз Крис заехал к Хатауэю и объявил, что они отправляются в центр. «Круто!» — подумал тогда Хатауэй. Он вспоминает: «Был вечер пятницы, и я решил, что мы едем на вечеринку в Джорджтаун. Вместо этого, Крис остановил машину на Четырнадцатой улице, которая в те времена была по-настоящему стрёмной частью города. Затем он сказал: „Знаешь, Эрик, ты можешь прочитать обо всем этом, но никогда по-настоящему не сможешь понять, пока сам так не поживешь. Сегодня мы этим и займемся“. Следующие несколько часов мы шлялись по всяким дырам, разговаривая с сутенерами, шлюхами и подонками. Я был, типа, испуган.

Ближе к концу вечера, Крис спросил, сколько у меня денег. Я ответил, что пять долларов. У него было десять. „Отлично, ты платишь за бензин, — сказал он мне, — а я куплю еды“. Он потратил десять баксов на большой мешок гамбургеров, и мы объехали округу, раздавая их вонючим доходягам, спящим на тротуаре. Это была самая странная пятница в моей жизни, но для Криса такое было в порядке вещей».

В начале своего последнего года в Вудсоне, Крис известил родителей, что не собирается поступать в колледж. Когда Уолт и Билли возразили, что диплом колледжа нужен для карьеры, Крис ответил, что карьера — унизительное «изобретение двадцатого века», скорее бремя, чем преимущество, и он вполне обойдется без нее. Спасибо, все свободны.

«Это нас встревожило, — признает Уолт. — И я, и Билли вышли из рабочих семей. Дипломы колледжа достались нам нелегко, и мы тяжело работали, чтобы обеспечить детям хорошее образование. Так что Билли усадила его и сказала: „Крис, если ты действительно хочешь изменить мир, помочь людям, которым повезло меньше, получи сперва для этого подходящие рычаги. Отправься в колледж, стань юристом, а затем ты действительно будешь в состоянии на что-то влиять“».

«Крис получал хорошие отметки, — говорит Хатауэй. — У него не было проблем, он отлично успевал и делал то, что требовалось. У его родителей не было повода жаловаться. Но они привязались к его идее по поводу колледжа и, что там они ни сказали, но это сработало. Потому что Крис, в конце концов, отправился в Эмори, хотя и считал учебу пустой тратой времени и денег».

Может показаться странным, что Крис в случае с колледжем поддался давлению со стороны Уолта и Билли, тогда как отказывался их слушать по многим другим поводам. Но в их отношениях и без того хватало противоречий. Когда Крис трепался с Макси Гиллмер, он часто сетовал на Уолта и Билли, изображая их тиранами. Но в обществе парней — Хатауэя, Кукуллу и другой звезды дорожки — Энди Горовца — он не жаловался никогда. «У меня сложилось впечатление, что его родители — очень милые люди, — говорит Хатауэй, — похожие на моих и прочих родителей. Просто Крис не любил, когда ему указывали. Думаю, он имел бы претензии к любому отцу или матери, у него были проблемы с самой идеей родителей».

Личность МакКэндлесса порой озадачивала своей неоднозначностью. Иногда он был очень замкнут, иногда — невероятно общителен. И, несмотря на чрезмерно развитое чувство социальной несправедливости, он не был вечно хмурым добродетельным ханжой, презирающим веселье. Наоборот, он был не прочь пропустить стаканчик, и обожал играть на публику.

Возможно, наиболее парадоксальным было его отношение к деньгам. И Уолт, и Билли знавали бедность, когда были молоды и пытались выбиться в люди, а потому не видели ничего предосудительного в том, чтобы вкушать плоды своего труда. «Мы очень и очень тяжело работали, — подчеркивает Билли. — Во многом себе отказывали, когда дети были маленькими, мало тратили, много сберегали и вкладывали в наше будущее». И когда это будущее настало, они не принялись выставлять на показ свое скромное богатство, но купили хорошую одежду, драгоценности для Билли, Кадиллак. Со временем они приобрели таунхаус возле залива и парусную лодку. Они возили детей в Европу, катались на лыжах в Брекенридже, ездили в круиз по Карибам. И Криса, признает Билли, «это смущало».

Ее сын, юный толстовец, верил, что богатство постыдно, оно разъедает душу и источает зло. Самое смешное, что при этом сам Крис был прирожденным капиталистом, со сверхъестественным талантом делать деньги. «Крис всегда был предпринимателем, — со смехом говорит Билли. — Всегда».

Восьми лет от роду, он выращивал за домом в Аннандейле овощи и продавал их соседям. «Представьте себе симпатичного малыша, который тащит тележку, полную свежих бобов, помидоров и перцев, — говорит Карина. — Кто мог устоять? И Крис этим пользовался. Он делал умильное лицо: „Поглядите, какая я лапочка! Не желаете ли купить бобов?“ И возвращался домой с пустой тележкой и пачкой денег в ладошке».

Когда Крису исполнилось двенадцать, он напечатал стопку афиш и открыл маленькое копировальное дело, «Быстрые копии Криса», предлагая бесплатную доставку. Он пользовался копиром в офисе Уолта и Билли, платя своим родителям несколько центов за лист, взимая с покупателей на несколько центов меньше, чем магазин на углу, и получая отличную прибыль.

В 1985 году, после первого года учебы в Вустоне, местный строительный подрядчик нанял Криса нанял искать в округе клиентов для облицовки домов и ремонта кухонь. Как специалист по продажам он не знал себе равных и достиг невероятных успехов. Всего через несколько месяцев он уже руководил группой из шести других студентов и положил на свой счет семь тысяч долларов. Часть этих денег он использовал для покупки подержанного желтого Дацуна.

Его талант продавца был так велик, что весной 1986 года, когда приблизился выпускной, владелец компании-подрядчика позвонил Уолту и предложил оплатить обучение Криса в колледже, если Уолт убедит сына остаться в Аннандейле и совмещать работу с учебой вместо того, чтобы отправиться в Эмори.

«Когда я сказал об этом предложении Крису, он не раздумывал ни минуты, — говорит Уолт. — Сказал начальнику, что у него иные планы». Не успев окончить школу, Крис объявил, что собирается сесть за руль своего автомобиля и провести лето в поездках по стране. Никто не ожидал, что это путешествие окажется первым в серии длительных приключений по всему континенту. Также никто из родственников не мог предвидеть, что нечаянное открытие во время первой поездки, в конце концов, перевернет его жизнь, бросив Криса и тех, кто его любил, в пучину гнева, непонимания и сожалений.

Знойным воскресным днем 1986 года, когда Крис закончил школу, Уолт и Билли устроили для него вечеринку. День рождения Уолта был 10 июня, лишь несколькими днями ранее, и на вечеринке Крис преподнес отцу подарок: очень дорогой телескоп «Квестар».

«Помню, я сидела там, когда он вручил папе телескоп, — говорит Карина. — Крис пропустил тем вечером несколько стаканчиков, и был подшофе. Он преисполнился чувствами и с трудом сдерживал слезы, говоря папе, что хотя у них за прошедшие годы и были размолвки, он благодарен за то, что отец для него сделал. Крис сказал, как уважает отца за то, что тот начинал с нуля и работал как вол, чтобы вырастить восемь детей. Это была очень трогательная речь. Все были потрясены. А затем он уехал в свое путешествие».

На каминной доске дома Карины МакКэндлесс в Виргиния Бич стоят в рамках два снимка: на одном — Крис в школе, на другом — семилетний Крис в крохотном костюмчике и пижонском галстуке, стоящий рядом с Кариной, на которой платьице с оборками и новая соломенная шляпка. «Меня всегда удивляло, — говорит Карина, вглядываясь в фотографии брата, — что хотя между этими снимками прошло десять лет, выражение его лица совершенно не изменилось».

Она права. Но обоих фото Крис смотрит на объектив искоса, меланхоличным непокорным взглядом, будто его прервали посреди важных размышлений, и он раздражен тем, что вынужден терять время перед камерой. Особенно выражение его лица бросается в глаза на втором снимке, поскольку резко контрастирует с широкой улыбкой Карины. «В этом весь Крис, — говорит она, гладя кончиками пальцев поверхность снимка. — Он часто так смотрел».

У ее ног лежит Бакли — пес, к которому Крис был так привязан. Ему тринадцать лет, морда поседела, и он с трудом ковыляет, страдая от артрита. Однако если Макс, восьмимесячный ротвейлер Карины, покушается на его подстилку, больной маленький Бакли, не раздумывая, встречает гораздо более крупного зверя громким лаем и множеством метких укусов, обращая 59-ти килограммового громилу в бегство.

«Крис был без ума от Бака, — говорит Карина. — Летом, собираясь исчезнуть, он хотел взять его с собой. После окончания Эмори он попросил папу с мамой отдать Бака ему, но они сказали нет, поскольку Бакли только что сбила машина и он медленно выздоравливал. Теперь, конечно, они жалеют о своем решении, хотя Бак был очень серьезно ранен, ветеринар даже сказал, что он больше не сможет ходить. Родители не могут удержаться от предположений — да и я, признаться, тоже — что было бы, если б Крис взял Бака с собой. Крис недолго раздумывал прежде, чем поставить на кон собственную жизнь, но он бы никогда не подверг Бакли опасности. Он бы никогда так не рисковал, если бы Бак был рядом».

Будучи ростом метр семьдесят два сантиметра, Карина МакКэндлесс от силы на пару сантиметров выше собственного брата, и выглядит настолько похожей на него, что их часто спрашивали, не близнецы ли они. Оживленно беседуя, она резким движением отряхивает с лица длинные, по пояс, волосы, и подчеркивает важные моменты взмахом маленьких, выразительных рук. Она босая. На шее — золотое распятие. На аккуратно выглаженных джинсах спереди складки.

Как и Крис, Карина энергична и самоуверенна. Она привыкла добиваться многого и не лезет за словом в карман. Подобно Крису, подростком она яростно ссорилась с Уолтом и Билли. Но различий между ними больше, чем сходства.

Вскоре после исчезновения Криса Карина помирилась с родителями и теперь, в двадцать два года, она называет отношения с ними «просто замечательными». Она гораздо более общительна, и ее невозможно представить уходящей в дикие края — да и вообще куда бы то ни было — в одиночку. И хотя она разделяет нетерпимость Криса к расовому угнетению, Карина никоим образом не осуждает богатство. Она недавно купила дорогой новый дом, и постоянно проводит по четырнадцать часов в день в «К.А.Р. Сервисес, Инкорпорейтед» — авторемонтном предприятии, которым владеет вместе с мужем, Крисом Фишем, надеясь успеть в молодости заработать первый миллион.

«Я вечно осуждала маму с папой за то, что они все время работали и не были рядом, — говорит она с усмешкой. — А теперь поглядите на меня. Я стала такой же». Крис, признается она, любил подкалывать ее капиталистическое рвение, называя ее герцогиней Йоркской, Иваной Трамп[46] МакКэндлесс и «восходящей преемницей Леоны Хелмсли[47]». Но это не шло дальше дружеских тычков — Крис и Карина были необыкновенно близки. В письме, описывающем его ссоры с Уолтом и Билли, Крис однажды написал ей: «В любом случае, мне нравится беседовать с тобой об этом, поскольку ты — единственный человек в мире, способный меня понять».

Через десять месяцев после гибели Криса, Карина все еще горько скорбит о своем брате. «Не проходит ни дня, чтобы я не всплакнула, — говорит она с оттенком удивления. — Почему-то хуже всего, когда я в одиночку еду на автомобиле. Ни разу у меня не получилось спокойно проехать двадцать минут от дома до магазина — всегда подумаю о Крисе и не выдерживаю. Я справляюсь, но иногда бывает тяжко».

Вечером 17 сентября 1992 года Карина купала своего ротвейлера, когда на подъездной дорожке показался Крис Фиш. Она была удивлена, что он вернулся домой так рано, обычно он задерживался на работе до глубокой ночи.

«Он вел себя странно, — вспоминает Карина. — На нем не было лица. Он вошел в дом, снова вышел и начал помогать мыть Макса. Я поняла — что-то случилось, поскольку он никогда раньше этого не делал».

«Нам нужно поговорить», — сказал Фиш. Карина последовала за ним в дом, вымыла в раковине ошейники Макса, и вошла в гостиную. «Фиш сидел в темноте на диване. Его голова была опущена. Он выглядел совершенно измученным. Стараясь развеселить его, я сказала: „Что с тобой стряслось?“ Подумала, что его довели приятели на работе, возможно, наболтав, что видели меня с другим или что-то в этом роде. Я засмеялась и спросила: „Что, с этими парнями нелегко приходится?“ Но он не улыбнулся в ответ. Когда он взглянул на меня, я увидела, что глаза у него покраснели».

— Это твой брат, — сказал Фиш. — Они нашли его. Он мертв.

Сэм, старший сын Уолта, позвонил ему на работу и сообщил новость.

В глазах Карины все поплыло, весь мир сошелся в точку. Невольно она начала трясти головой — взад-вперед, взад-вперед. «Нет, — возразила она. — Крис не умер». Затем она закричала. Ее причитания были такими громкими и долгими, что Фиш обеспокоился, как бы соседи не вызвали полицию.

Карина скорчилась на кушетке в позе зародыша и беспрерывно выла. Когда Фиш попытался ее утешить, она его оттолкнула и завопила, чтобы он оставил ее одну. Истерика продолжалась еще пять часов, но к одиннадцати она достаточно успокоилась, чтобы кинуть в сумку немного одежды, сесть в автомобиль и попросить Фиша отвезти ее к дому Уолта и Билли в Чезапик Бич — в четырех часах езды на север.

По дороге они остановились у приходской церкви. «Я зашла внутрь и целый час сидела у алтаря, пока Фиш ждал в машине, — вспоминает она. — Я хотела от Бога каких-нибудь ответов. Но не получила ни единого».

Ранее тем же вечером Сэм подтвердил, что на присланной факсом из Аляски фотографии неизвестного путешественника действительно изображен Крис, но патологоанатом из Фербэнкса затребовал документы от его стоматолога, чтобы окончательно идентифицировать тело. Сравнение рентгеновских снимков заняло больше дня, и Билли отказывалась взглянуть на фото до тех пор, пока еще оставалась надежда, что умерший от голода юноша из автобуса не был ее сыном.

На следующий день Карина и Сэм прилетели в Фербэнкс, чтобы привезти домой останки Криса. В морге им вручили горстку личных вещей, найденных с телом — ружье, бинокль, удочку Рона Франца и один из швейцарских ножей Джен Буррс, книгу с описанием растений, в которой был записан его дневник, фотоаппарат «Минолта» и пять кассет с фотопленкой. Патологоанатом протянул через стол какие-то документы, Сэм их подписал и вернул обратно.

Менее чем через двадцать четыре часа после приземления в Фербэнксе, Карина и Сэм полетели в Анкоридж, где тело Криса кремировали после вскрытия. Из морга пепел доставили в их отель в пластиковой коробке. «Я удивилась — коробка оказалась такой большой… — говорит Карина. — Его имя было напечатано с ошибкой. Бирка гласила: „Кристофер Р. МакКэндлесс“. На самом деле его средний инициал — Дж. Меня страшно задело, что они даже это не смогли сделать правильно. А потом я подумала, что Крис отнесся бы к такой ситуации равнодушно. Его бы это скорее позабавило».

Следующим утром они сели в самолет до Мэриленда. Карина везла пепел брата в своем рюкзачке.

Во время полета Карина съела каждую крошку еды, которую стюардесса перед ней поставила, хотя, по ее словам, «в самолетах кормят просто ужасно. «Но мне была непереносима даже мысль о том, чтобы выбросить еду, тогда как Крис умер от голода». Однако в последующие недели ее аппетит пропал, и она потеряла четыре с половиной килограмма, заставив своих друзей подозревать симптомы анорексии.

В Чезапик Бич Билли тоже прекратила есть. Миниатюрная сорокавосьмилетняя женщина с девчоночьими чертами лица, она потеряла три с половиной килограмма перед тем, как аппетит, наконец, вернулся. Уолт реагировал по-другому, начал есть без разбора, и набрал те же три с половиной килограмма.

Прошел месяц. Билли сидит у обеденного стола, просматривая фотографии Криса в его последние дни. Все, что она может делать — это заставлять себя глядеть на нечеткие снимки. Время от времени она не выдерживает и начинает всхлипывать так, как способна только мать, пережившая ребенка, с чувством столь громадной и необратимой потери, что ум отказывается ее вместить. Такая скорбь, наблюдаемая вблизи, заставляет даже самую убедительную апологию экстремальных приключений звучать глупо и лживо.

«Я просто не понимаю, почему он должен был так рисковать, — протестует Билли сквозь слезы. — Я этого совсем не понимаю».

В последнем письме Уэйну Вестербергу МакКэндлесс написал: «Если я погибну во время этого приключения и ты больше не услышишь обо мне я хочу чтобы ты знал я считаю тебя великим человеком. Теперь я отправляюсь в дикую природу». Когда путешествие и вправду оказалось гибельным, это напыщенное заявление породило предположения, что парень изначально собирался покончить с собой, и когда он ушел в чащу, то даже не собирался когда-либо из нее возвратиться. Однако я в этом далеко не уверен.

Моя гипотеза, что гибель МакКэндлесса была незапланированной и представляла собой ужасную случайность, вытекает из анализа тех немногих документов, которые он оставил, и бесед с теми, кто общался с ним в последний год жизни. Но мое ощущение намерений Криса МакКэндлесса имеет и более личную природу.

В юности, как мне говорили, я был своевольным, эгоцентричным, порой безрассудным и легко поддавался переменам настроения. Я, подобно многим, огорчал своего отца. Как и у МакКэндлесса, влиятельные фигуры мужского пола вызывали у меня странную смесь подавленной ярости и желания угодить. Если что-нибудь приковывало к себе мое необузданное воображение, я преследовал это со страстью на грани одержимости, и с семнадцати до тридцати лет этим чем-то были горные восхождения.

Не успев проснуться, я каждый день представлял в мечтах, а затем и реально совершал подъемы на удаленные вершины Аляски и Канады — заоблачные шпили, крутые и пугающие, о которых во всем мире знала лишь горстка помешанных на скалолазании. В этом были свои плюсы. Концентрируясь на покорении одной вершины за другой, я сумел пронести все ценное во мне сквозь густой туман взросления. Альпинизм многое значил для меня. Опасность погружала мир в галогенное сияние, в котором все — изгибы скал, оранжевые лишайники, облака — представало ослепительно контрастным. Жизнь натягивалась, как струна. Мир обретал реальность.

В 1977 году, размышляя у стойки бара в Колорадо о своих экзистенциальных томлениях, я вбил себе в голову идею о восхождении на гору под названием Палец Дьявола. Диоритовая[48] глыба, из которой древние ледники вытесали колоссальных пик невероятных пропорций, Палец особенно впечатлял с севера: его непройденная великая северная стена отвесно поднимается на 1829 метров от ледника у своего подножия, вдвое превосходя по высоте Эль Капитан из Йосемитского парка[49]. Я отправлюсь на Аляску, пройду на лыжах по ледникам от моря пятьдесят километров, и покорю могучее «северное лицо». Более того, я решил идти в одиночку.

Мне было двадцать три, на год меньше, чем Крису МакКэндлессу, когда он отправился в глушь Аляски. Мои рассуждения, если их так можно назвать, подогревались скоропалительными порывами юности и книжной диетой, насыщенной работами Ницше, Керуака и Джона Менлава Эдвардса. Последний был писателем и психиатром, который прежде, чем покончить с собой при помощи капсулы с цианидом в 1958 году, считался одним из выдающихся британских скалолазов того времени. Эдвардс считал скалолазание «психоневротической тенденцией», и занимался им не ради спорта, а чтобы найти убежище от внутренних мучений, отравлявших его существование.

Когда я составил свой план восхождения на Палец, то смутно подозревал, что для его осуществления потребуется прыгнуть выше головы. Но это лишь добавило замыслу притягательности. В тяжести испытаний был весь смысл.

У меня была книжка с фотографией Пальца Дьявола — черно-белым снимком, сделанным с самолета выдающимся гляциологом[50] Мейнардом Миллером. На этом фото гора выглядела особенно зловещей: огромный, облепленный льдом темный гребень из слоистого камня. Эта картинка возбуждала меня не хуже порнографии. Я пытался представить свои ощущения, когда я буду балансировать на вершине, острой, как бритва, тревожно глядя на сгущающиеся вдалеке грозовые тучи, сгибаясь под ветром и морозом и обдумывая, по какой стороне легче соскользнуть вниз. Способен ли человек сдержать свой страх настолько, чтобы взойти на вершину и спуститься вниз?

И если мне это удастся… Я боялся даже представить триумфальные последствия, чтобы не накликать беду. Но у меня не было сомнений, что восхождение на Палец Дьявола полностью изменит мою жизнь. Как могло быть иначе?

Я тогда работал плотником по вызову, облицовывая кондоминиумы в Болдере за три с половиной доллара в час. Однажды, после девяти часов траханья с двадцати пяти миллиметровыми досками и забивания шестнадцатипенсовых гвоздей[51], я сказал боссу, что ухожу: «Нет, Стив, никакой пары недель, я имею в виду — прямо сейчас». Я потратил несколько часов, чтобы очистить рабочий фургончик от своих инструментов и причиндалов, а затем сел в автомобиль и отправился на Аляску. Как всегда, я был удивлен, насколько легко уходить, и как это приятно. Мир неожиданно преисполнился возможностей.

Палец Дьявола стоит на границе Аляски и Британской Колумбии к востоку от Петербурга, рыбацкой деревушки, до которой можно добраться только по воде или воздуху. Туда летали рейсовые самолеты, но из ликвидных активов у меня были лишь Понтиак Стар Чиф 1960 года и двести долларов наличными, что недостаточно даже для билета в один конец. Поэтому я доехал до Гиг Харбора, штат Вашингтон, бросил автомобиль и нанялся на рыбный сейнер, направлявшийся к северу.

«Королева океана» была прочным, серьезным судном из аляскинского желтого кедра, оборудованным для дальнего плавания и кошелькового лова[52]. Чтобы отработать поездку, я должен был лишь стоять на вахте у штурвала по четыре часа два раза в сутки и помогать связывать бесконечные снасти для добычи палтуса. Медленное плавание вверх по Инсайд Пассидж протекало в призрачных грезах предвкушения. Я следовал своему назначению, подталкиваемый силой, которую не мог ни обуздать, ни понять.

Вода мерцала под солнечными лучами, пока мы ползли по проливу Джорджия. Склоны отвесно поднимались из воды, заросшие мрачной чащобой канадской цуги, кедра и заманихи. Чайки кружились над нами. У острова Малькольма корабль оказался среди стаи косаток. Их спинные плавники, высотой с человека, рассекали прозрачную воду на расстоянии плевка от палубы.

На вторую ночь, через два часа после заката, я держал штурвал на ходовом мостике, когда в свете прожектора вдруг возникла голова чернохвостого оленя. Животное было в самой середине Лагуны Фитцхью, и проплыло от канадского берега не менее полутора километров. Его сетчатка отсвечивала красным в ослепляющем луче света, оно выглядело изможденным и обезумевшим от страха. Я положил право руля, и корабль проскользнул мимо, а олень еще дважды мелькнул в кильватерной струе, прежде чем раствориться во мраке.

Большая часть Инсайд Пассидж следует по узким проливам, похожим на фьорды. Однако, когда мы миновали остров Дандас, перспектива внезапно распахнулась. Теперь к западу дышал открытый океан, и наш корабль вскарабкивался и падал вниз по трех с половиной метровым валам. Волны перекатывались через планширь. Вдалеке по правому борту показалась мешанина невысоких скалистых пиков, при взгляде на которые мое сердце забилось сильнее. Эти горы возвещали о приближении моей мечты. Мы прибыли на Аляску.

После пяти дней плавания, «Королева океана» пришвартовалась в Петербурге, чтобы пополнить запасы топлива и воды. Я перескочил через планширь, закинул на спину вещмешок и пошагал под моросящим дождем вниз по пирсу. Не понимая, что делать дальше, я укрылся под карнизом городской библиотеки, усевшись на своем рюкзаке.

Петербург — крохотный городишко, весьма чопорный по мерке аляскинцев. Высокая гибкая женщина подошла и заговорила со мной. Ее зовут Каи, сказала она, Каи Сэндберн. Она была веселой, дружелюбной, с ней было приятно беседовать. Я поведал ей свои альпинистские планы и, к моему облегчению, она ни рассмеялась, ни посмотрела на меня как на чудака. Она просто сказала: «Когда небо проясняется, Палец можно увидеть из города. Он красивый. Прямо там, за Лагуной Фредерика». Проследив за направлением ее вытянутой руки, мой взгляд уперся на востоке в стену нависающих облаков.

Каи пригласила меня поужинать. Позже я развернул у нее на полу свой спальный мешок. Она уже давно спала, а я лежал с открытыми глазами в соседней комнате, прислушиваясь к ее спокойному дыханию. Я много месяцев убеждал себя, что для меня ничего не значит отсутствие в моей жизни интимности, близких отношений с людьми, но наслаждение от общества этой женщины — звон ее смеха, невинное касание рук — обнажили мой самообман, породив ощущение болезненной пустоты.

Петербург находится на острове, Палец Дьявола — на большой земле, поднимаясь над мерзлым высокогорьем, известным как Ледяной купол Стикина. Огромный, похожий на лабиринт, ледяной купол укрывает хребет Барьерного массива, словно панцирь, от которого под тяжестью столетий сползают вниз, к морю, длинные голубые языки бесчисленных ледников. Чтобы достичь подножия горы, мне надо было отыскать путь через сорок километров морской воды, а затем пройти на лыжах пятьдесят километров вверх по одному из этих ледников — Байрду, ледяной ложбине, на которую, я был уверен, уже много лет не ступала нога человека.

Компания лесников подвезла меня к устью Залива Томаса, где меня высадили на берег, покрытый галькой. Широкая, испещренная валунами, оконечность ледника была видна в полутора километрах от воды. Через полчаса я вскарабкался на его замерзшее рыло, и начал долгое путешествие к Пальцу. Лед был чист от снега и покрыт черной коркой, хрустевшей под стальными зубьями кошек.

Через пять-шесть километров я добрался до границы снега и сменил кошки на лыжи. Это облегчило мой тяжелый рюкзак на семь килограммов и позволило двигаться быстрее. Но под снегом скрывались опасные трещины.

В Сиэтле, готовясь к опасностям, я зашел в скобяную лавку и приобрел пару прочных алюминиевых стержней для штор, длиной три метра каждый. Я связал их крест-накрест и пристегнул к верхнему клапану рюкзака, чтобы стержни располагались горизонтально. Медленно ковыляя вверх по леднику, сгибаясь под тяжестью груза и неся на себе смехотворный металлический крест, я чувствовал себя нелепой пародией на страстотерпца. Но стоит мне провалиться сквозь снежный покров в скрытую трещину, — мне очень хотелось верить — растопыренная связка зацепится за края и удержит меня от падения в ледяные глубины Байрда.

Два дня я медленно карабкался вверх по ледяной долине. Погода была хорошей, путь понятным и без серьезных препятствий. Однако, поскольку я был один, даже рутина казалась исполненной смысла. Лед казался еще холоднее и загадочней, бесплотная голубизна неба — чище. Безымянные пики, нависающие над ледником, были выше, красивей и неизмеримо страшней, чем в обществе другого человека. И мои эмоции тоже обострились: духовные подъемы возносили до небес, а периоды отчаяния были глубже и темнее. Для хладнокровного молодого человека, опьяненного развертывающейся драмой, все это несло неизъяснимое наслаждение.

Через три дня после выхода из Петербурга, я достиг подножия Ледяного купола Стикина, где длинный рукав Байрда сливался с основным ледником. Здесь лед резко переливался через край высокого плато и стекал к морю между двумя горами фантастическим нагромождением осколков. Я глядел на это месиво с расстояния полутора километров, и в первый раз с тех пор, как покинул Колорадо, почувствовал настоящий страх.

Ледопад был испещрен трещинами и нагромождениями сераков[53]. Издалека это походило на жуткое крушение поезда — множество призрачных белых вагонов сошли с рельсов на краю купола, и безвольно рушились вниз по склону. Чем ближе я подходил, тем меньше меня радовало это зрелище. Трехметровые стержни от занавесок вряд ли могли помочь в трещинах шириной в двенадцать и глубиной в десятки и десятки метров. Прежде, чем я проложил маршрут через ледопад, поднялся ветер, и снег повалил из туч, жаля мое лицо и уменьшив видимость почти до нуля.

Большую часть дня я ощупью продирался сквозь лабиринт, бредя по собственным следам от одного тупика к другому. Иногда я думал, что отыскал выход, но лишь для того, чтобы вновь упереться в темно-синюю стену или оказаться на вершине ледяного столба. Бодрости моих усилий способствовали звуки, исходящие из-под моих ног. Мадригал хрустов и скрипов — так трещит большая еловая ветка перед тем, как сломаться — служил напоминанием, что лед двигается, а сераки имеют дурную привычку рушиться.

Я ступал по снежному мостику над провалом настолько глубоким, что даже не мог разглядеть дна. Немного позже на другом мостике я провалился по пояс. Стержни спасли меня от тридцатиметровой трещины, но когда я выбрался, то согнулся пополам, сотрясаемый сухой рвотой, думая о том, что мог бы сейчас лежать на дне, ожидая смерти и понимая, что никто не узнает, где и как я встретил последний час.

Уже почти опустилась ночь, когда я перебрался с верхушки серака на голое, продуваемое ветрами ледниковое плато. В шоке, промерзший до костей, я отъехал на лыжах подальше от громыхания ледопада, поставил палатку, заполз в спальный мешок и, дрожа, забылся неровным сном.

Я рассчитывал провести на Ледяном куполе Стикина от трех недель до месяца. Будучи не в восторге от перспективы тащить четырехнедельный запас провизии, зимнего лагерного и горного снаряжения по всему Байрду на своем хребте, я заплатил частному пилоту в Петербурге 150 долларов — остатки моих денег — за то, чтобы тот доставил шесть коробок с припасами, когда я достигну подножия Пальца. На его карте я указал, где собираюсь ждать его, и попросил дать мне три дня, чтобы добраться. Он обещал прилететь и сбросить груз, как только позволит погода.

Шестого мая я установил базовый лагерь на ледяном куполе к северо-востоку от Пальца и стал ждать самолета. Еще четыре дня шел снег, и погода была нелетной. Слишком напуганный трещинами, чтобы удаляться от лагеря, я проводил почти все время лежа в палатке, — потолок был слишком низким, чтобы я мог сесть, — и борясь с сомнениями.

Дни проходили, и во мне росло беспокойство. Не было ни передатчика, ни других средств связи с внешним миром. Прошло много лет с момента посещения кем-либо этой части ледяного купола, и, вполне вероятно, еще больше пройдет прежде, чем сюда доберутся вновь. У меня почти кончилось топливо для горелки, и оставался последний кусочек сыра, одна упаковка лапши и полпачки подушечек из какао. Это, рассуждал я, поможет мне продержаться еще три или четыре дня, но что делать дальше? Путь на лыжах вниз по Байрду до Залива Томаса займет лишь два дня, но может пройти не меньше недели, прежде чем там появятся случайные рыбаки (до лагеря лесников, с которыми я приехал, надо было преодолеть двадцать четыре километра непроходимого обрывистого берега, для чего требовалась лодка).

Когда я отправился спать вечером десятого мая, все еще шел снег и дул шквальный ветер. Через несколько часов до меня долетело еле слышное жужжание, чуть громче комариного. Я расстегнул дверцу палатки. Облака сильно поредели, но самолета видно не было. Жужжание вернулось, на этот раз — более настойчивое. Затем я его увидел: крошечная красно-белая крапинка высоко в небе направлялось с запада в мою сторону.

Через несколько минут самолет пролетел прямо над головой. Пилоту, однако, не хватало опыта полетов среди ледников, и он сильно ошибся, оценивая масштаб местности. Опасаясь спуститься слишком низко и быть пригвожденным неожиданной турбулентностью, он оставался не менее чем в трехстах метрах надо мной, уверенный, что белая равнина находится прямо под фюзеляжем, и не замечая моей палатки в слабом вечернем свете. Мои крики и размахивания руками были бесполезны — с его высоты, меня нельзя было отличить от груды камней. Еще час он безуспешно кружил над ледяным куполом. К чести пилота, он понимал тяжесть моего положения и не сдавался. В отчаянии, я привязал спальный мешок к концу одного из стержней и стал размахивать им изо всех сил. Самолет резко снизился и стал приближаться.

Пилот сделал над моей палаткой три захода, один за другим, каждый раз сбрасывая по две коробки. Затем самолет скрылся за гребнем, и я вновь остался один. Тишина окутала ледник, я почувствовал себя беззащитным, потерянным, брошенным и понял, что всхлипываю. Обескураженный, я стал громко материться, чтобы прекратить это безобразие, пока не охрип.

11 мая я рано проснулся. Было ясно и относительно тепло — минус шесть-семь градусов по Цельсию. Испуганный неожиданно хорошей погодой и психологически неподготовленный к началу настоящего восхождения, я, тем не менее, спешно упаковал рюкзак и отправился на лыжах к основанию Пальца. Две предыдущих экспедиции на Аляску научили меня, что нельзя позволить себе терять редкие дни отличной погоды.

Небольшой нависающий ледник выступал из ледяного купола, ведя вверх через северную стену Пальца, словно парапет. Я планировал двигаться по нему до скального выступа посередине, и таким образом обойти уродливую и лавиноопасную нижнюю половину стены.

Парапет на поверку оказался чередой пятидесятиградусных ледяных полей, укрытых рыхлым, по колено снегом, скрывающим многочисленные трещины. Из-за него двигаться было трудно и утомительно. Когда я через три-четыре часа перевалил через верхний бергшрунд[54], то был уже полностью измотан еще даже не приступив к настоящему скалолазанию. А оно должно было начаться чуть выше, где лед сменяла вертикальная каменная стена.

Гладкая скала, покрытая пятнадцатью сантиметрами крошащейся наледи, не давала никаких надежд, но слева от основной глыбы был узкий уголок, глянцевито сверкавший замерзшими потеками воды. Ледяная полоска поднималась на девяносто метров, и если лед окажется достаточно надежным, чтобы удерживать зубья моих ледорубов, этот путь может оказаться подходящим. Я перебрался через низ уголка и осторожно вонзил одно из моих приспособлений в пятисантиметровый лед. Твердый и податливый, он был тоньше, чем мне бы хотелось, но в целом вселял надежду.

Подъем был настолько крутым и открытым всем ветрам, что у меня кружилась голова. Под вибрамовыми[55] подошвами стена падала на девятьсот с лишним метров к грязному, изборожденному лавинами цирку ледника Ведьмин Котел. Наверху скала грозно поднималась к вершинному гребню еще на восемьсот метров. Каждый раз, когда я взмахивал одним из ледорубов, расстояние сокращалось еще на полметра.

Два тонких острия из хром-молибдена, воткнутые на полтора сантиметра в подтек замерзшей воды — вот и все, что удерживало меня на скале, что удерживало меня в этом мире. И все же, чем выше я понимался, тем более спокойным становился. В начале сложного, особенно — сложного одиночного восхождения, постоянно чувствуешь, как бездна тянет тебя назад. Чтобы сопротивляться ей, требуются невероятные сознательные усилия, ты не смеешь терять бдительность ни на мгновение. Песня сирен, звенящая из пустоты, доводит тебя до грани, делает твои движения отрывистыми и неловкими. Но ты продолжаешь двигаться вверх, и постепенно привыкаешь к беззащитности, прикосновению рока, начинаешь верить в надежность своих рук, и ног, и головы. Ты учишься доверять самообладанию.

Шаг за шагом твое внимание настолько фокусируется, что ты больше не замечаешь ни содранной кожи на пальцах, ни спазма в ногах, ни напряжения, с помощью которого поддерживаешь постоянную концентрацию. Твои усилия растворяются в состоянии, близком к трансу, восхождение превращается в сон с открытыми глазами. Часы пролетают, словно минуты. Накопившаяся суета каждодневного существования — помрачения сознания, неоплаченные счета, упущенные возможности, пыль под кроватью, неизбежные ограничения собственных генов — все это на время забыто, вытеснено из мыслей всепобеждающей ясностью цели и серьезностью задачи.

В такие моменты ты чувствуешь, как в груди разгорается нечто, напоминающее счастье, но это не то чувство, на которое следует слишком сильно полагаться. В одиночных восхождениях почти все держится лишь на одной дерзости — не слишком надежном клее. Позднее на северной стене Пальца я почувствовал, как клей теряет свои свойства с каждым ударом ледоруба.

Я набрал от ледника уже почти двести с небольшим метров лишь на передних зубьях кошек и остриях ледорубов. Лента замерзшей воды закончилась, за ней последовал хрупкий панцирь ледяных выступов. Едва способный выдержать вес человеческого тела, эта наледь была толщиной в 60–90 сантиметров, так что я продолжал двигаться вверх. Стена, однако, становилась немного круче, а ледяные выступы — тоньше. Я отдался во власть медленного, гипнотического ритма — взмах, взмах, удар, удар, взмах, взмах, удар, удар — когда мой левый ледоруб звякнул о диоритовую плиту в нескольких сантиметрах под слоем наледи.

Я попробовал слева и справа, но всюду натыкался на скалу. Стало ясно, что меня держит лед с плотностью черствого хлеба и от силы 12 сантиметров толщиной. Подо мной было 1127 метров пустоты, и я балансировал на карточном домике. К горлу подкатил кислый ком паники. Перед глазами поплыло, я часто задышал, коленки затряслись. Я перебрался на метр вправо, надеясь найти лед потолще, но мог лишь тупить ледоруб о камень.

Неловко, окостенев от страха, я начал спускаться. Наледь постепенно стала толще. Опустившись примерно на двадцать пять метров, я вновь обрел относительно надежную поверхность. Я надолго замер, чтобы дать нервам успокоиться, а затем откинулся и посмотрел вверх на стену, в поисках надежного льда, удобных расслоений породы, хотя бы чего-нибудь, что могло открыть дорогу через замерзшие скаты. Я вглядывался, пока не заболела шея, но так ничего и не нашел. Восхождение было закончено. Оставался лишь один путь — вниз.

После спуска с Пальца Дьявола метель и сильный ветер три дня удерживали меня в палатке. Часы текли медленно. Пытаясь пришпорить их, я выкурил одну за другой все свои сигареты и запойно читал. Когда я прочел все, на чем были буквы, оставалось изучать узор рипстопа,[56] вплетенного в верхнюю часть палатки. Этим я и занимался часами, лежа на спине, не прекращая яростный спор с самим собой: должен ли я возвращаться на берег, как только погода улучшится, или стоит подождать здесь и вновь попытаться взойти на гору?

Честно говоря, результат эскапады на северной стене поставил меня в тупик, и я не имел ни малейшего желания вновь идти на Палец. Но мысль о возвращении в Болдер с поражением тоже не слишком радовала. Слишком легко было представить себе самодовольное сочувствие тех, кто с самого начала был уверен в моей неудаче.

На третий день шторма это стало непереносимо: комья смерзшегося снега, упирающиеся мне в спину, ледяные нейлоновые стенки, касающиеся лица, невозможный запах, выползающий из недр спального мешка. Я шарил в мешанине у изножья, пока не обнаружил маленьких зеленый мешочек, внутри которого было завернутое в фольгу сырье для того, что, как я надеялся, стало бы моей победной сигарой. Я собирался приберечь его до возвращения с вершины, но, судя по всему, вряд ли мне было суждено ее достичь в ближайшем будущем. Я высыпал большую часть содержимого мешочка на обрывок сигаретной бумаги, скатал корявый косяк и быстро выкурил его до последнего клочка.

Марихуана, конечно, лишь сделала палатку еще более тесной, душной и невыносимой. А меня — жутко голодным. Я решил, что немного овсянки исправит положение. Приготовление ее, однако, было долгим и до смешного запутанным процессом. Требовалось зачерпнуть снаружи котелок снега, затем собрать и зажечь горелку, найти овсяные хлопья и сахар и соскрести с миски остатки вчерашнего ужина. Я установил горелку и начал топить снег, когда уловил запах гари. Тщательная проверка горелки и места вокруг нее ничего не обнаружила. Озадаченный, я уже было приписал это игре моего химически расширенного воображения, когда услышал за спиной потрескивание.

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как из мешка с мусором, в который я бросил спичку после зажжения горелки, выбивается пламя. За несколько секунд я затушил его ударами голых рук, но немалая часть внутренней оболочки палатки испарилась у меня на глазах. Наружный тент уцелел, так что я все еще был более-менее защищен от снега, однако внутри стало примерно на семнадцать градусов холоднее.

Левую руку жгло. Осмотрев ее, я обнаружил розовый рубец от ожога. Но больше всего меня огорчало, что палатка даже не была моей: я одолжил дорогое снаряжение у отца. Перед поездкой она была совсем новой — с нее даже не сорвали ярлыков, и отец отдавал ее, скрепя сердце. Несколько минут я сидел, ошарашено глазея на испорченную оболочку палатки, окруженный едким запахом паленой шерсти и расплавленного нейлона. Надо было отдать мне должное — у меня был особый талант оправдывать самые худшие ожидания старика.

Мой отец был изменчивой, очень сложной личностью, чьи нахальные манеры скрывали неуверенность в себе. Если он хоть раз в жизни признал, что бы неправ, меня в этот момент рядом не было. Но он был моим отцом, он проводил выходные в горах и обучил меня альпинизму. Когда мне было восемь, он подарил мне первый ледоруб и веревку, и повел меня в Каскадные горы, чтобы подняться на Сестру Юга, красивый вулкан высотой три тысячи метров недалеко от нашего дома в Орегоне. Ему и в голову не могло прийти, что когда-нибудь я решу связать свою жизнь с восхождениями.

Льюис Кракауэр, добрый и щедрый человек, сильно любил своих пятерых детей, но в типичной для отцов деспотичной манере. Его мировоззрение было под влиянием упрямого, постоянно соревнующегося характера. Жизнь в представлении отца была поединком. Он читал и перечитывал работы Стивена Поттера — английского писателя, придумавшего термины «one-upmanship» — стремление быть первым, и «gamesmanship» — искусство выигрывать любыми средствами, и воспринимал это не как социальную сатиру, а как руководство к действию. Он был невероятно амбициозен, и, подобно Уолту МакКэндлессу, передал свои стремления потомству.

Не успел я пойти в детский сад, а он уже начал готовить меня к блестящей медицинской карьере — или, на худой конец, к юридической. На Рождество и дни рождения я получал такие подарки как микроскоп, набор юного химика и Энциклопедия Британника. В школе и мне, и прочим детям постоянно внушалось, что мы должны добиваться отличных оценок по всем предметам, выигрывать медали на олимпиадах, становиться королевами бала и побеждать на выборах в школьный совет. Так и только так мы сможем поступить в хороший колледж, который, в свою очередь, распахнет нам двери медицинского факультета Гарварда — единственного верного пути к серьезному успеху и долгому счастью.

Вера отца в эту схему была непоколебимой. В конце концов, именно так преуспел он сам. Но я не был клоном своего отца. Придя к пониманию этого будучи подростком, я сначала постепенно отклонялся от предначертанного пути, а затем резко сменил направление. Мой мятеж породил немало скандалов. Окна нашего дома дрожали от громовых ультиматумов. К тому времени я покинул Корваллис и поступил в захолустный колледж, не увитый плющом.[57] Я либо говорил с отцом сквозь зубы, либо вовсе отмалчивался. Когда через четыре года я закончил колледж, и вместо Гарвардского или любого иного медицинского института стал плотником и фанатом альпинизма, непреодолимая пропасть между нами расширилась.

С юных лет мне была предоставлена исключительная свобода и ответственность, за которые мне надлежало быть предельно благодарным. Но я не был. Вместо этого на меня давили ожидания старика. Мне вдалбливали — все, что меньше победы, это поражение. С сыновней восприимчивостью я считал это не пустой болтовней, а его веским словом. Именно поэтому, когда долго хранимые семейные тайны выплыли наружу, когда я обнаружил, что это божество, требовавшее от меня совершенства, само было от него весьма далеко, и что оно вообще не является божеством, мне не так-то легко было сбросить это со счетов. Мною овладела слепая ярость. Открытие, что он был всего лишь обычным — весьма обычным человеком, было за пределами моих способностей к прощению.

Через двадцать лет я обнаружил, что моя ярость улеглась уже много лет назад, вытесненная горьким взаимопониманием и чем-то, не слишком отличающимся от любви. Я осознал, что разочаровывал и злил отца не меньше, чем он — меня. Я увидел, что был эгоистичным, негибким и очень занудным. Он построил для меня мост к избранности, проложенную вручную магистраль к хорошей жизни, а я отплатил ему ее разрушением и вдобавок нагадил на обломки.

Но это прозрение наступило лишь после вмешательства времени и злого рока, когда самодостаточное существование отца стало рассыпаться. Это началось с предательства его собственной плоти: тридцать лет спустя после приступа полиомиелита, болезнь загадочным образом возвратилась. Изуродованные мышцы усыхали, синапсы не работали, измученные ноги отказывались ходить. Из медицинских журналов он узнал, что страдает от недавно открытого недуга, известного как синдром пост-полиомиелита. Боль, подчас невыносимая, заполнила его дни, подобно неумолкающему шуму.

В отчаянной попытке одолеть болезнь, он прибег к самолечению. Отец никуда не выбирался без чемоданчика из искусственной кожи, набитого десятками оранжевых пластиковых пузырьков с пилюлями. Каждый час или два он шарил по нему, вглядываясь в этикетки и вытряхивая таблетки Декседрина, Прозака и Селеглина. Отец глотал без воды, кривясь, целые пригоршни. В раковине валялись использованные шприцы и ампулы. Все в большей степени его жизнь вращалась вокруг фармакопеи из стероидов, амфетаминов, антидепрессантов и болеутоляющих, и лекарства затмили его когда-то мощный ум.

По мере того, как его поступки становились все более иррациональными и бредовыми, его покидали последние друзья. Необъятное терпение моей матери истощилось, и она уехала. Отец пересек грань безумия, и едва не свел счеты с жизнью на моих глазах.

После попытки самоубийства он был помещен в психиатрическую больницу около Портленда. Когда я навещал его там, его руки и ноги были привязаны к кровати. Он бессвязно разглагольствовал и гадил под себя. Глаза были безумными. В них вспыхивал то вызов, то неизъяснимый страх, зрачки закатывались вверх, не оставляя сомнений в состоянии его измученного разума. Когда сиделки пытались сменить ему простыни, он колотил по своим оковам и проклинал их, проклинал меня, проклинал судьбу. В том, что беспроигрышный жизненный план отца в итоге привел его в этот кошмар, была своеобразная ирония, не доставившая мне ни малейшего удовольствия и ускользнувшая от его понимания.

Он не мог оценить и другой шутки судьбы: его борьба за то, чтобы перековать меня по своему образу и подобию увенчалась успехом. Старый чудак и вправду сумел наделить меня большими амбициями, они лишь нашли выражение в неожиданной форме. Он так никогда и не понял, что Палец Дьявола был, в сущности, тем же медицинским факультетом, только иного рода.

Думаю, именно унаследованное честолюбие не дало мне признать поражение на Ледяном куполе Стикина после провала первой попытки восхождения и поджога палатки. Через три дня я вновь вышел на северную стену. На этот раз я поднялся лишь на 37 метров над бергшрундом, прежде чем нехватка самообладания и снежные шквалы не заставили меня повернуть вниз.

Однако вместо того, чтобы вернуться к базовому лагерю, я решил переночевать на крутом склоне горы, прямо под достигнутой высшей точкой. Это оказалось ошибкой. Ближе к вечеру шквалы разрослись в еще одну бурю. Каждый час насыпало по два с половиной сантиметра снега. Я скорчился в бивуачном мешке под бергшрундом, со стены падали лавины и перекатывались через меня, как прибой, медленно погребая мое убежище.

За двадцать минут они полностью затопили мой мешок — тонкий нейлоновый чехол в форме сумки Бэггис для сандвичей, только больше — так, что для дыхания оставалась лишь щелка. Четыре раза это случалось, и четыре раза я откапывал себя. После пятого погребения я решил, что с меня хватит, бросил снаряжение в рюкзак и начал прорываться в лагерь.

Спуск был кошмарным. Из-за облаков, поземки и слабого меркнущего света, я не мог отличить склона от неба. Я боялся, и вполне обоснованно, что могу слепо ступить в пустоту с вершины серака, и, пролетев восемьсот метров, закончить свой путь на дне Ведьминого Котла. Когда я, наконец, добрался до ледяного купола, то обнаружил, что мои следы уже давно занесло. Я не знал, как отыскать палатку среди однообразного плато. Надеясь, что мне повезет случайно наткнуться на нее, я целый час наматывал круги на лыжах, пока моя нога не соскользнула в небольшую трещину, и я не сообразил, что действую как идиот, и мне нужно затаиться прямо там, где я стою, чтобы переждать шторм.

Я вырыл неглубокую пещеру, завернулся в бивуачный мешок и уселся на свой рюкзак посреди клубящейся метели. Вокруг меня громоздились наносы. Ноги онемели. Влажный холодок полз по груди от основания шеи, где поземка пробралась под мою парку и намочила рубашку. Если бы только найти сигарету, думал я, единственную сигарету, я бы смог собрать волю в кулак и достойно встретить сраную ситуацию, всю эту сраную поездку. Я туже закутался в мешок. Ветер хлестал по спине. Забыв про стыд, я спрятал голову в руках и погрузился в оргию жалости к себе.

Я знал, что люди иногда погибают в горах. Но в двадцати три года собственная смерть не укладывалась в мою картину мира. Когда я отправился из Болдера на Аляску с головой, набитой картинами славы и искупления на Пальце Дьявола, мне и в голову не приходило, что на меня распространяются те же причинно-следственные связи, которые управляют поведением остальных. Поскольку меня так сильно тянуло в горы, поскольку я так долго и часто думал о Пальце, казалось просто невероятным, что какая-то мелочь вроде погоды, трещин или обледеневшей скалы может воспротивиться моей воле.

На закате ветер стих, и тучи поднялись на 45 метров над ледником, позволив отыскать базовый лагерь. Я добрался до палатки невредимым, но было невозможно отворачиваться от того факта, что Палец спутал все мои планы. Я осознал, что одна лишь воля, даже самая сильная, не может вознести меня на северную стену. И вообще ничто не может.

Однако экспедицию еще можно было спасти. Неделей раньше я объехал юго-восточную сторону горы, чтобы осмотреть маршрут, по которому собирался спуститься с пика после подъема на северную стену — путь, по которому в 1946 Фред Беки, легендарный альпинист, впервые взошел на Палец. Во время рекогносцировки я заметил непройденный участок левее пути, которым шел Беки — ледяные наросты, хаотично нагромождающиеся через юго-восточную стену, которые показались мне относительно легким способом достичь вершины. В то время я счел их недостойными внимания. Теперь, после отказа от злополучной схватки с северным лицом, я был готов умерить свои аппетиты.

15 мая, когда метель окончательно стихла, я вернулся на юго-восточную стену и взобрался на вершину тонкого гребня, примыкающего к верхнему пику, подобно контрфорсу собора. Я решил переночевать там, на узкой площадке в 487 метрах под вершиной. Вечернее небо было холодным и безоблачным. Я видел все пространство до границы прибоя и дальше. На закате я с замиранием сердца разглядел огоньки Петербурга, мерцающие к западу. Самый близкий контакт с человеком со времени визита самолета, эти дальние огни пробудили волну чувств, заставшую меня врасплох. Я представлял, как люди смотрят по телевизору бейсбол, едят в залитых светом кухнях жареную курицу, пьют пиво, занимаются любовью. Когда я лег спать, меня переполняло мучительное одиночество. Никогда в жизни я не ощущал его столь сильно.

Той ночью меня мучили кошмары о полицейской облаве, вампирах и бандитских расправах. Я услышал, как кто-то шепнул: «Думаю, он здесь…», сел и открыл глаза. Солнце вот-вот должно было взойти. Все небо было окрашено багрянцем. Оно еще было чистым, но тонкая пена перистых облаков разлилась в вышине, и темная дождевая завеса виднелась над горизонтом на юго-западе. Я натянул ботинки и быстро пристегнул кошки. С момента пробуждения не прошло и пяти минут, как я уже покинул лагерь.

Я не взял ни веревки, ни палатки или бивуачного мешка, ни какого-либо снаряжения за исключением ледорубов. Я планировал быстро двигаться налегке, чтобы достичь вершины и вернуться до того, как погода изменится. Торопясь и постоянно сбивая дыхание, я почти бежал вверх и влево, через маленькие снежные поля, связанные забитыми льдом расщелинами и короткими промежутками скал. Восхождение выглядело почти забавой — скалы были удобны для подъема, а лед, хоть и тонкий, никогда не становился круче семидесяти градусов, — но я опасался грозового фронта, надвигавшегося от океана.

Я не взял часов, но, по ощущениям, очень быстро оказался на последнем ледовом поле. Тучи уже запятнали все небо. Казалось, что легче двигаться с левой стороны, но быстрее — прямо к вершине. Не желая быть застигнутым бурей на высоте и без укрытия, я выбрал короткий путь. Лед становился круче и тоньше. Я размахнулся, и мой левый ледоруб чиркнул по скале. Я нацелился на другую точку, и вновь он звякнул о диорит. И вновь, и вновь… Это выглядело повтором моей первой попытки с севера. Взглянув под ноги, я увидел ледник более чем в шестистах метрах внизу. В желудке екнуло.

В тринадцати метрах надо мной стена выполаживалась в предвершинный склон. Я крепко вцепился в ледорубы и застыл в страхе и нерешительности. Снова взглянул вниз, на ледник, затем вверх, затем отер налет льда над моей головой. Я зацепил острие левого ледоруба за выступ скалы толщиной с монету и попробовал нагрузить его. Он выдержал. Я вытащил правый ледоруб изо льда, вытянул и засунул в полутора сантиметровую трещинку, пока его не заклинило. Едва дыша, я начал поднимать ноги. Острия кошек чиркали по голому льду. Вытянув левую руку как можно выше, я аккуратно воткнул ледоруб в блестящую матовую поверхность, не зная, что под ней. Острие вонзилось с обнадеживающим звуком. Через несколько минут я уже стоял на широкой полке. Вершина — небольшой каменный гребень, обросший нелепыми наростами атмосферного льда, высилась на шесть метров прямо надо мной.

Из-за ненадежных ледяных выступов эти последние шесть метров оставались тяжелыми и страшными. Но вот неожиданно больше не осталось, куда подниматься. Мои потрескавшиеся губы сложились в болезненную усмешку. Я был на вершине Пальца Дьявола.

Вершина оказалась сюрреалистичным жутким местом, необычайно тонким клином из камня и наледи, не шире тумбочки. Мешкать не хотелось. Под правым ботинком на семьсот с лишним метров падала южная стена, под левым — вдвое более высокая северная стена. Я сделал несколько фотографий для доказательства восхождения, потратил несколько минут, чтобы выпрямить погнутое острие ледоруба, затем встал, осторожно повернулся и отправился домой.

Неделю спустя я разбил под дождем лагерь у берега моря, блаженствуя при виде мха, ивняка и москитов. Соленый воздух пах морской живностью. Крохотная моторная плоскодонка скользила по Заливу Томаса все ближе, пока не ткнулась в берег рядом с палаткой. Человек в лодке представился как Джим Фримен, лесоруб из Петербурга. По его словам, у него был выходной, так что он решил показать семье ледник и посмотреть на медведей. Он спросил: «Ты охотник или что?»

— Нет, — робко отвечал я. — На самом деле, я только что взошел на Палец Дьявола. Путешествую уже двадцать дней.

Фримен возился с крепительной уткой и ничего не сказал. Было ясно, что он мне не поверил. Помимо того, ему не слишком нравились мои спутанные волосы до плеч и запах после трех недель, проведенных без ванны и смены белья. Тем не менее, когда я спросил, не подбросит ли он меня обратно в город, Джим буркнул: «Почему бы и нет?»

Море волновалось, и поездка через Лагуну Фредерика заняла два часа. Мы беседовали, и Фримен все более смягчался. Он еще не верил, что я взошел на Палец, но когда плоскодонка вошла в пролив Врангеля, уже притворялся, что верит. Пришвартовав лодку, он настоял на том, чтобы купить мне чизбургер. Вечером он пригласил меня переночевать в старом автофургоне на заднем дворе своего дома.

Я немного полежал, но сон не шел, так что я встал и добрался до бара под названием «Пищера Кито». Восторг, невероятное чувство облегчения, переполнявшие меня при возвращении, утихли, их место заняла нежданная меланхолия. Люди, с которыми я беседовал у стойки, не сомневались, что я взошел на Палец Дьявола, им просто было наплевать. Глубокой ночью бар опустел, остались лишь я и старый беззубый тлинкит[58] за дальним столиком. Я пил в одиночку, опуская четвертаки в музыкальный автомат и проигрывая одни и те же пять песен, пока барменша не заорала: «Оставь его в покое, твою мать!» Я пробормотал извинения, вышел и побрел обратно к автофургону. Там, окруженный сладковатым запахом старого машинного масла, я лег на пол рядом с выпотрошенной коробкой передач, и забылся.

Менее чем через месяц после восхождения я снова был в Болдере и заколачивал гвозди в облицовку таунхаусов на Еловой улице. Теперь мне платили уже четыре доллара в час, и к концу лета я смог переехать из рабочего фургончика в дешевую студию к западу от городского торгового центра.

Когда ты молод, очень легко поверить, что ты заслуживаешь не меньше, чем желаешь, и если ты что-то хочешь по-настоящему сильно, то имеешь на это данное Богом право. Я был зеленым юнцом, принявшим увлеченность за откровение, и действовал согласно этой дырявой логике. Я полагал, что восхождение на Палец Дьявола залатает все прорехи в моей жизни. В итоге, конечно, оно не изменило почти ничего. Но я осознал, что горы не слишком снисходительны к нашим мечтам, и выжил, чтобы поведать эту историю.

В юности я многим отличался от МакКэндлесса — так, у меня не было ни его интеллекта, ни возвышенных идеалов. Но я считаю, что на нас в равной степени повлияли непростые отношения с отцами. И я подозреваю, что у нас двоих были сходная энергичность, сходное безрассудство и сходное душевное смятение.

То, что я смог выжить во время своего приключения на Аляске, а МакКэндлесс — нет, было по большому счету делом случая. Если бы я в 1977 году не вернулся с Ледяного купола Стикина, люди бы поспешили сказать обо мне, как сейчас говорят о нем, что у меня была тяга к смерти. Восемнадцать лет спустя я сознаю, что был отягощен, возможно, излишней гордыней и наверняка — невероятной наивностью, но только не склонностью к самоубийству.

На том этапе моей юности смерть оставалась таким же отвлеченным понятием, как неевклидова геометрия или супружеская жизнь. Я еще не осознавал ее ужасной необратимости и мучений тех, кто любил погибшего. Меня будоражила темная загадочность смерти. Я не мог устоять перед возможностью подойти к самому краю и заглянуть через него. След того, что таилось в этих тенях, ужаснул меня, но краем глаза мне удалось увидеть нечто запретное, загадку природы, которая притягивала не меньше чем сладостный, скрытый в лепестках, секс с женщиной.

В моем случае — и я верю, что и в случае Криса МакКэндлесса, это было совсем иным, нежели жажда смерти.

15 апреля 1992 года Крис МакКэндлесс покинул Картэйдж, штат Южная Дакота, в кабине грузовика Мэк[59]. Его «великая аляскинская одиссея» началась. Три дня спустя он пересек в Рузвилле канадскую границу и двинулся автостопом на север через Скукумчак и Радиум Джанкшн, Лейк Льюис и Джаспер, Принц Джордж и Доусон Крик — где, в центре города, он сфотографировал указатель, обозначавший начало автомагистрали «Аляска». «Километр 0, — гласил он. — Фербэнкс 2451 километр».

Автостоп на магистрали весьма непрост. На окраине Доусон Крик часто можно встретить дюжину унылых мужчин и женщин, стоящих плечом к плечу с поднятыми пальцами. Некоторые могут ждать попутки больше недели. Но МакКэндлессу повезло. 21 апреля, всего за шесть дней путешествия из Картэйджа, он прибыл в Горячие источники Лайэрд Ривер, на границе Территории Юкон.

На Лайэрд Ривер есть общественный кемпинг, от которого дощатый тротуар ведет к болоту и горячим источникам, находящимся менее чем в километре от города. Это — самая популярная остановка на магистрали, так что МакКэндлесс решил сойти с трассы и окунуться. Но когда он закончил купание и попытался поймать другую попутку, то обнаружил, что удача изменила ему. Никто не останавливался. Прошло два дня, а он все еще в нетерпении сидел у Лайэрд Ривер.

В пол-седьмого утра в четверг, когда земля еще была основательно промерзшей, Гейлорд Стаки вышел по тротуару к самому крупному из источников. С удивлением он увидел среди пара молодого человека, представившегося как Алекс.

Стаки — лысый и веселый шестидесяти трехлетний хузьер[60] с лицом, похожим на кусок окорока, перегонял из Индианы на Аляску для дилера в Фербэнксе новый дом на колесах[61] — так он подрабатывал, выйдя на пенсию после сорока лет в ресторанном бизнесе. Когда он сказал об этом Алексу, тот воскликнул: «Вау, я тоже еду туда! Но торчу здесь уже пару дней, пытаясь поймать попутку. Можно поехать с вами?»

«Вот ведь не слава Богу! — ответил Стаки. — Я бы хотел, сынок, но не могу. Фирма строго запрещает подбирать автостопщиков. Они мне голову снимут». Однако во время беседы среди сернистого тумана Стаки передумал: «Алекс был чисто выбрит, подстрижен, и по его речи было ясно, что пацаненок не прост. Он не был типичным автостопщиком. Я им обычно не доверяю. Считаю, что если парень не может купить билет на автобус, с ним что-то не так. Тем не менее, через полчаса я сказал, что подвезу его на восемьсот километров до Уайтхорса, а остаток пути он проделает и без моей помощи».

Однако, когда через полтора дня они прибыли в Уайтхорс — столицу Территории Юкон и крупнейший, самый космополитический город на всей автомагистрали «Аляска», Стаки так понравилось общаться с МакКэндлессом, что он снова передумал, и согласился довезти парня до Фербэнкса. «Поначалу он не раскрывался и говорил мало, — вспоминает Стаки, — но это долгая, неспешная дорога. Три дня мы провели вместе на этих колеях, и под конец он вроде как избавился от скорлупы. Вот что я вам скажу: он был парень первый сорт. Очень вежливый, не чертыхался, не употреблял всяких словечек. Наверняка из хорошей семьи. В основном мы говорили о его сестре. Думаю, он не особо ладил с предками. Говорил, что его отец — гений и ученый из НАСА, но также что он был двоеженцем, и это пришлось Алексу не по нутру. Сказал, что не видел родителей уже пару лет, с окончания колледжа».

МакКэндлесс был откровенен со Стаки по поводу своих планов провести лето одному в глуши. «Сказал, что мечтает об этом с детства, — говорит Стаки. — Что он не хочет видеть ни людей, ни самолетов, ни малейших следов цивилизации. Он желал доказать себе, что может сделать это сам, без чьей-либо помощи».

Стаки и МакКэндлесс прибыли в Фербэнкс 25 апреля. Водитель отвел юношу в продуктовый магазин, где купил ему большой мешок риса, «а затем Алекс сказал, что хочет отправиться в университет, чтобы разузнать о съедобных растениях. Ягоды и прочее. Я сказал ему: „Алекс, ты слишком торопишься. Там еще метровый снег. Ничего еще не растет“. Но он уже все решил. Закусил удила и рвался в путешествие». Стаки довез его до университетского кампуса на западной окраине города и высадил в пять тридцать вечера.

«Перед тем, как попрощаться, — говорит Стаки, — я сказал ему: „Алекс, я провез тебя полторы с лишним тысячи километров. Я кормил тебя целых три дня. Как минимум, ты должен прислать мне письмо, когда возвратишься с Аляски“. И он обещал, что напишет.

Я также умолял его позвонить родителям. Что может быть хуже положения, когда сын странствует, а ты годами не знаешь где он, жив или нет. „Вот номер моей кредитки, — сказал я ему. — Прошу, позвони им!“ Но он лишь ответил: „Может быть, да, а может, нет“. Когда он ушел, я пожалел, что не взял номер телефона его родителей, дабы позвонить самому. Но все произошло слишком быстро».

Высадив МакКэндлесса, Стаки вернулся в город, чтобы доставить дилеру передвижной дом, но выяснил, что ответственный за приемку уже уехал домой и не вернется до утра понедельника, поэтому перед возвращением в Индиану ему надо было убить еще два дня в Фербэнксе. Воскресным утром он вернулся в кампус. «Я надеялся найти Алекса и провести с ним еще денек, посмотреть достопримечательности. Искал два часа, все изъездил, но его и след простыл».

Попрощавшись со Стаки субботним вечером, МакКэндлесс провел два дня и три ночи в окрестностях Фербэнкса — в основном, в университете. В книжной лавке кампуса он отыскал в углу нижней полки секции «Аляска» дотошное полевое руководство по съедобным растениям региона: «Травник Танаина / Дена'ина К'ет'уна: Этноботаника индейцев Дена'ина южной Аляски» Присциллы Рассел Кэри. Со стеллажа рядом с кассой он взял две открытки с белым медведем, на которых отправил из университетского почтамта свои прощальные послания Уэйну Вестербергу и Джен Буррс.

Просматривая объявления, МакКэндлесс нашел подержанный полуавтоматический Ремингтон с оптическим прицелом 4x20 и пластиковой ложей. Модель Найлон 66 была снята с производства, но местные охотники любили ее за надежность и небольшой вес. Он заключил сделку на парковке, заплатив, вероятно, 125 долларов, а затем купил в ближайшей оружейной лавке четыре коробки по сотне экспансивных пуль[62] для винтовки.

Закончив подготовку, МакКэндлесс упаковал рюкзак и направился от университета на запад. Покидая кампус, он прошел мимо Геофизического института — высокого здания из стекла и бетона, увенчанного огромной спутниковой тарелкой. Эта тарелка, один из самых заметных ориентиров на силуэте города, была построена для сбора данных со спутников, оборудованных радарами с синтетической апертурой, спроектированными Уолтом МакКэндлессом. Во время запуска приемной станции Уолт посетил Фербэнкс и написал несколько программ, необходимых для ее функционирования. Если Геофизический институт и напомнил Крису об отце, юноша не оставил записей об этом.

Вечерний морозец усиливался. В шести с половиной километрах от города МакКэндлесс установил палатку на окруженном березами клочке мерзлой земли, неподалеку от гребня утеса, возвышающегося над вывеской «Голд Хилл. Бензин И Спиртное». В пятидесяти метрах от его лагеря находилась ступенчатая выемка грунта под шоссе Джорджа Паркса, которое позднее приведет его к тропе Стэмпид. 28 апреля он проснулся пораньше, дошел в предрассветном мареве до шоссе, и был приятно удивлен, когда первая же машина остановилась, чтобы подвезти его. Это был серый фордовский пикап с наклейкой на заднем бампере: «Я рыбачу — следовательно, я существую. Петербург, Аляска». Водитель пикапа оказался электриком, чуть старше МакКэндлесса. Он ехал в Анкоридж, и звали его Джим Голлиен.

Три часа спустя Голлиен свернул с шоссе на запад, и проехал так далеко, как только мог по заброшенной боковой дороге. Когда он высадил МакКэндлесса на тропе Стэмпид, температура была чуть выше нуля (ближе к ночи она опускалась до минус двенадцати). Полметра жесткого весеннего снега покрывали землю. Юноша еле сдерживал восторг. Наконец-то он был один в бескрайней глуши Аляски.

Когда МакКэндлесс продирался по тропе в парке из искусственного меха и с ружьем на плече, из еды у него были только четырех с половиной килограммовый мешок длиннозерного риса, два сандвича и пакет кукурузных чипсов. Годом раньше у Калифорнийского залива он протянул более месяца на двух с четвертью килограммах риса и рыбе, которую ловил дешевой удочкой — опыт, придавший ему уверенности, что и на Аляске он сможет добыть себе пропитание.

Самым весомым грузом в его наполовину пустом рюкзаке была библиотека: девять или десять книг в мягкой обложке, большую часть которых дала ему Джен Буррс в Найленде. Среди них были творения Торо, Толстого и Гоголя, но МакКэндлесс не был литературным снобом. Он просто брал книжки, которые ему было приятно читать, включая ширпотреб от Майкла Крайтона, Роберта Пирсига и Луи Л'Амура[63]. Не взяв с собой писчей бумаги, он начал лаконичный дневник на пустых страницах в конце «Травника Танаина».

На прилегающей к Хили оконечности тропы Стэмпид зимой можно встретить собачьи упряжки, лыжников и снегоходы, но лишь до конца марта — начала апреля, когда на реках вскрывается лед. Когда МакКэндлесс уходил в чащу, на большинстве крупных рек показалась открытая вода, и уже две-три недели никто не рисковал путешествовать по тропе слишком далеко. На земле оставался лишь слабый след от гусениц снегохода.

На второй день МакКэндлесс достиг реки Текланика. Хотя вдоль берегов тянулись изломанные ледяные карнизы, ледяных мостов над потоком уже не осталось, и он был вынужден переходить вброд. В начале апреля случилась оттепель, и ледоход уже прошел, но потом снова похолодало, так что уровень реки был очень низок — менее чем по пояс МакКэндлессу, так что ему удалось перебраться без осложнений. Он не подозревал, что переходит свой Рубикон. Неопытный, он не мог и предположить, что через два месяца, когда ледники и скопления снега в верховьях Текланики растают под воздействием летней жары, их стоки увеличатся в десять раз, превратив реку в глубокий свирепый поток, ничем не напоминающий уютный ручеек, через который он беззаботно переправился в апреле.

Из его дневника мы знаем, что 29 апреля МакКэндлесс где-то провалился под лед. Это, вероятно, случилось, когда он переходил через скопления тающих бобровых запруд сразу за западным берегом Текланики, но вряд ли это причинило ему какой-то вред. Днем позже, когда тропа поднялась на гребень, он впервые увидел высокие, ослепительно белые бастионы МакКинли, а днем позже, первого мая, в тридцати с небольшим километрах от места, где его оставил Голлиен, МакКэндлесс набрел на старый автобус у реки Сушана. Тот был оснащен нарами и печкой, а предыдущие посетители оставили в импровизированном убежище спички, средство от комаров и прочие нужные вещи. «День волшебного автобуса»[64], — записал он в своем дневнике. Он решил остановиться на некоторое время в автобусе, воспользовавшись его скромными удобствами.

Это приводило его в восторг. Внутри автобуса, на прибитом к оконной раме куске старой фанеры МакКэндлесс нацарапал восторженную декларацию независимости:

Два года он скитался по Земле. Ни телефона, ни ванны, ни собаки, ни сигарет. Абсолютная свобода. Экстремист. Странствующий эстет, чей дом — дорога. Спасшийся из Атланты. Да не возвратишься ты, ибо «хоть объезди целый свет, лучше Запада мест нет». И теперь, после двух кочевых лет, пришел час последнего и величайшего приключения. Решающей битвы, чтобы убить фальшивое существо внутри и победно завершить духовную революцию. Десять дней и ночей автостопом и на товарняках ведут его на Великий Белый Север. Дабы не чувствовать более в себе яда цивилизации, он спасается бегством и уходит один, чтобы затеряться в дикой природе.

Александр Супербродяга Май 1992

Реальность, однако, быстро вторглась в мечты МакКэндлесса. Охотиться было сложно, и среди записей первой недели в глуши есть «Слабость», «Засыпан снегом» и «Бедствие». 2 мая он видел, но не застрелил гризли, 4 мая стрелял по уткам, но промахнулся, и, наконец, 5 мая убил и съел канадскую дикушу[65]. В следующий раз он добыл дичь только 9 мая, это была лишь одна маленькая белка, к тому времени он записал в дневнике «голодаю четвертый день».

Но вскоре удача резко повернулась к нему лицом. К середине мая солнце кружило высоко в небесах, заливая тайгу сиянием. Оно ныряло за северный горизонт менее чем на четыре часа, и в полночь небо светилось так ярко, что можно было читать. Везде кроме северных склонов и тенистых оврагов снежный покров растаял, обнажив прошлогодние плоды шиповника и бруснику, которыми МакКэндлесс просто объедался.

И на охоте ему стало больше везти. Следующие шесть недель он регулярно лакомился бельчатиной, дикушами, гусятиной и мясом дикобраза. 22 мая у него слетела с зуба коронка, но даже это не испортило ему настроение, поскольку на следующий день он вскарабкался на безымянный холм высотой в девятьсот метров, возвышавшийся прямо за автобусом, с которого ему открылись ледяные просторы всего Аляскинского хребта и многие километры необитаемых земель. Дневниковая запись этого дня привычно коротка, но, несомненно, восторженна: «ВЗОШЕЛ НА ГОРУ!»

МакКэндлесс сказал Голлиену, что не собирается засиживаться на одном месте: «Я буду все время двигаться на запад. Может, даже дойду до Берингова моря». Пятого мая, после четырех дней проведенных в автобусе, он возобновил свой поход. Судя по фотографиям из Минолты, МакКэндлесс потерял (или намеренно оставил) едва различимую тропу и направился на запад и север через холмы над Сушаной, попутно охотясь.

Продвижение было медленным. Чтобы прокормиться, он должен был тратить много времени на выслеживание дичи. Более того, по мере оттаивания земли, его путь превращался в череду болот и непроходимых зарослей ольшаника, так что МакКэндлесс с опозданием понял одну из главных, хотя и парадоксальных, аксиом Севера: лучшем временем для путешествия по пересеченной местности является не лето, а зима.

Осознав очевидное безрассудство своего первоначального замысла пройти восемьсот километров до океана, он пересмотрел планы. 19 мая, продвинувшись на запад не далее Токлат Ривер — менее двадцати пяти километров — он повернул назад. Неделю спустя он без особых сожалений вернулся к заброшенному автобусу. Он решил, что бассейн Сушаны достаточно дик для него, и автобус номер 142 послужит замечательным базовым лагерем до конца лета.

По иронии судьбы, местность вокруг автобуса, где МакКэндлесс решил «затеряться в дикой природе», едва ли является дикой по стандартам Аляски. Менее чем в пятидесяти километрах к востоку проходит крупная автомагистраль — шоссе Джорджа Паркса. В двадцати пяти километрах к югу, за барьерами Внешнего Массива, сотни туристов ежедневно приезжают в Парк Денали по дороге, патрулируемой Службой национальных парков. От внимания странствующего эстета ускользнули и четыре хижины, разбросанные в радиусе десяти километров от автобуса (впрочем, все они тем летом пустовали).

Но, несмотря на относительную близость автобуса к цивилизации, фактически МакКэндлесс был отрезан от остального мира. Он провел в чащобе почти четыре месяца, и не встретил ни одной живой души. В конце концов, лагерь у Сушаны оказался настолько отдаленным, что это стоило ему жизни.

В последнюю неделю мая, закончив переносить свои пожитки в автобус, МакКэндлесс написал на обрезке березовой коры перечень хозяйственных дел: собрать и складировать лед из реки для заморозки мяса, закрыть выбитые окна автобуса пластиком, сделать запас дров, почистить печку от старого пепла. Под заголовком «ДОЛГОСРОЧНЫЕ» он вывел более амбициозные задачи: карта местности, смастерить ванную, собрать шкуры и перья, чтобы сделать одежду, построить мост через ближайшую реку, починить котелок, проложить охотничьи тропы.

Записи дневника после его возвращения в автобус содержат перечисление изобилия дичи. 28 мая: «Вкуснейшая утка!» 1 июня: «5 белок.» 2 июня: «Дикобраз, Куропатка, 4 белки, Серая птица.» 3 июня: «Другой Дикобраз! 4 Белки, 2 Серых Птицы, Пепельная птица.» 4 июня: «ТРЕТИЙ ДИКОБРАЗ! Белка, Серая Птица». Пятого июня он подстрелил канадскую казарку размером с рождественскую индейку. Затем, девятого июня, добыл главный приз. «ЛОСЬ!» — записал он в дневнике. Вне себя от радости, гордый охотник сфотографировался коленопреклоненным над добычей, ружье торжествующе вскинуто над головой, на лице — смесь экстаза и удивления, словно у безработного дворника, сорвавшего джек-пот в миллион долларов.

Хотя МакКэндлесс был реалистом в достаточной степени, чтобы понимать необходимость охоты для выживания в дикой природе, его отношение к убийству животных всегда было двойственным. Из-за лося эта двойственность превратилась в угрызения совести. Тот был некрупным — двести пятьдесят-триста килограммов, но все же в нем было огромное количество мяса. Считая, что аморально выбрасывать съедобные части животного, убитого ради еды, МаКэндлесс провел шесть дней, пытаясь сохранить лосятину. Он разделал тушу под жужжащей тучей мух и москитов, сварил из потрохов похлебку, а затем с трудом вырыл пещеру в каменистом берегу реки прямо под автобусом, где попытался закоптить большие багровые куски мяса.

Охотники на Аляске знают, что лучший способ сохранить мясо в диких условиях — нарезать его тонкими полосами и вялить на импровизированной подставке-сушилке. Но МакКэндлесс по своей наивности полагался на советы охотников из Южной Дакоты, которые рекомендовали ему копчение — не самую простую задачу в тех условиях, в которых он оказался. «Разделывать очень сложно, — записал он в дневнике десятого июня. — Полчища мух и комаров. Удаляю кишки, печень, почки, одно легкое, куски мяса. Отнес заднюю четвертину и ногу к ручью».

11 июня: Удаляю сердце и другое легкое. Две передние ноги и голову. Отношу остатки к ручью. Тащу к пещере. Пытаюсь сохранить копчением.

12 июня: Удаляю половину грудной клетки и мяса. Могу работать только ночью. Поддерживаю коптильни.

13 июня: Переношу остатки грудной клетки, плечо и шею к пещере. Начинаю коптить.

14 июня: Уже черви! Копчение не помогает. Не знаю, похоже на катастрофу. Теперь я желаю, чтобы я никогда не убивал этого лося. Одна из величайших трагедий моей жизни.

Наконец, он бросил попытки спасти бóльшую часть мяса и оставил тушу волкам. Хотя он сурово осуждал себя за то, что впустую лишил лося жизни, днем позже МакКэндлесс, видимо, частично вернул позитивный взгляд на будущее, записав в дневнике: «Отныне буду учиться принимать свои ошибки, какими бы они ни были».

Вскоре после эпизода с лосем, МакКэндлесс начал читать «Уолдена» Торо. В главе «Высшие законы», где Торо размышляет о нравственности питания, МакКэндлесс подчеркнул: «поймав, почистив, приготовив и съев рыбу, я не чувствовал подлинного насыщения. Она казалась ничтожной, ненужной и не стоящей стольких трудов».

«ЛОСЬ», — написал МакКэндлесс на полях. И в том же абзаце он пометил:

Отвращение к животной пище возникает не под влиянием опыта, а скорее инстинктивно. Мне казалось, что прекраснее вести суровую жизнь, и хотя я по-настоящему не испытал ее, я все же заходил достаточно далеко, чтобы потешить свое воображение. Мне кажется, что всякий, кто старается сохранить в себе высокие чувства или поэтический дар в наилучшем состоянии, склонен воздерживаться от животной пищи и вообще есть поменьше.…

Трудно придумать и приготовить такую простую и чистую пищу, которая не оскорбляла бы нашего воображения; но я полагаю, что его следует питать одновременно с телом; обоих надо сажать за один стол. Наверное, это возможно. Если питаться фруктами в умеренном количестве, нам не придется стыдиться своего аппетита или прерывать более важные занятия ради еды. Но достаточно добавить что-то лишнее к нашему столу, и обед становится отравой.

«ДА, — написал МакКэндлесс. И, двумя страницами ниже, — Сознательный характер пищи. Есть и готовить сосредоточенно. … Священная Пища.» На последних страницах книги, служивших ему дневником, он декларировал:

Я рожден заново. Это моя заря. Настоящая жизнь только началась.

Обдуманный образ жизни: Сознательное внимание к основам жизни и постоянное внимание непосредственно к тому, что тебя окружает и его заботам, пример — Работа, задача, книга; все, требующее эффективной сосредоточенности (Обстоятельства не имеют значения. Главное — как относишься к ситуации. Истинный смысл сокрыт в личном отношении к объекту восприятия, что он значит для тебя).

Великая Святость ПИЩИ, Животворящего Тепла.

Позитивизм, Несравненная Радость Эстетической Жизни.

Абсолютная Правда и Честность.

Реальность.

Независимость.

Завершенность — Стабильность — Устойчивость.

По мере того, как МакКэндлесс постепенно прекращал корить себя за испортившегося лося, состояние довольства, пришедшее к нему в середине мая, вновь снизошло на него, и продолжилось в начале июля. Затем, в разгар идиллии, случилась первая из двух критических неудач.

Удовлетворенный, судя по всему, тем, что удалось узнать за два месяца уединенной жизни в глуши, МакКэндлесс решил вернуться в цивилизацию. Пришло время завершить «последнее и величайшее приключение» и вернуться в мир людей, где он мог хлебнуть пивка, философствовать и очаровывать встречных историями о своих деяниях. Судя по всему, он вышел за рамки необходимости столь непоколебимо отстаивать свою независимость и потребности отдаляться от родителей. Возможно, он был готов простить их недостатки. Возможно, даже был готов простить кое-какие из своих собственных. Вероятно, он был готов вернуться в отчий домой.

А может и нет — мы можем лишь строить предположения о том, что он намеревался делать после того, как выберется из глуши. Но он хотел вернуться, это не вызывает сомнений.

Прежде чем отправится в путь, он записал на куске коры план действий: «Залатать джинсы. Побриться! Собрать вещи. …» Вскоре после этого он установил Минолту на старую бочку и сфотографировал себя, размахивающего желтой одноразовой бритвой, улыбающегося в камеру, чисто выбритого, с новыми заплатками из армейского одеяла, нашитыми на колени грязных джинсов. Он выглядел здоровым, но крайне истощенным. Щеки уже ввалились. Жилы на шее выступали как натянутые тросы.

2 июля МакКэндлесс закончил читать «Семейное счастье» Толстого, отметив несколько заинтересовавших его фрагментов:

Не даром он говорил, что в жизни есть только одно несомненное счастье — жить для другого.…

Я прожил много, и мне кажется, что нашел то, что нужно для счастья. Тихая уединенная жизнь в нашей деревенской глуши, с возможностью делать добро людям, которым так легко делать добро, к которому они не привыкли, потом труд, труд, который, кажется, что приносит пользу, потом отдых, природа, книга, музыка, любовь к близкому человеку, вот мое счастье, выше которого я не мечтал. А тут, сверх всего этого, такой друг, как вы, семья может быть, и все, что только может желать человек.

Затем, третьего июля, он закинул за плечи рюкзак и начал тридцати двух километровый поход к отремонтированной дороге. Два дня спустя, на полпути, под сильным дождем он набрел на бобровые запруды, преграждавшие путь к западному берегу Текланики. В апреле они были подо льдом, и не являлись серьезным препятствием. Теперь он должен был почувствовать тревогу, увидев покрывавшие тропу озера площадью в три акра. Чтобы не идти вброд через мутную, глубиной по грудь, воду, он взобрался на крутой склон и обошел запруды с севера, а затем спустился обратно к реке у входа в ущелье.

Когда он впервые пересек реку шестьдесят семь дней назад, это был ледяной, но тихий ручеек глубиной по колено, и он просто перешел через него. Однако 5 июля Текланика была в полной силе, напитанная дождями и талой водой с ледников, холодная и стремительная.

Если бы он мог достигнуть дальнего берега, остаток похода к шоссе был бы легким, но для этого он должен был перебраться через поток шириной в тридцать метров. Вода, мутная от ледниковых отложений и температурой лишь немногим теплее льда, которым недавно и являлась, была цвета мокрого бетона. Слишком глубокая, чтобы перейти вброд, она грохотала, как товарный поезд. Могучее течение быстро сбило бы его с ног и унесло.

МакКэндлесс был неважным пловцом и признавался, что боится воды. Пытаться одолеть ледяной поток вплавь или даже на самодельном плоту было слишком рискованно. Ниже по течению Текланика взрывалась хаосом бурлящих бурунов в узком ущелье. Задолго до того, как он сумел бы добраться до противоположного берега, его бы снесло на эти пороги и утопило.

В дневнике он записал: «Катастрофа. … Промок. Переправиться невозможно. Одинок, напуган.» Он правильно сообразил, что если попытается пересечь реку в этом месте и в это время, его ждет верная смерть.

Если б МакКэндлесс поднялся на полтора километра вверх по течению, он бы обнаружил, что река распадается на множество протоков. Если б он долго искал, то методом проб и ошибок сумел бы найти места, где эти протоки были глубиной всего лишь по грудь. Сильное течение наверняка сбило бы его с ног, но, плывя по-собачьи и отталкиваясь от дна, он, возможно, достиг бы берега прежде, чем его бы снесло в ущелье или он погиб от переохлаждения.

Но это было бы все равно слишком рискованно, а в тот момент МакКэндлесс не видел смысла так рисковать. Он вполне благополучно обеспечивал себя в глуши. Возможно, он сообразил, что если будет терпелив и подождет, то река постепенно обмелеет до безопасного уровня. Взвесив все варианты, он принял наиболее безопасное решение. Он развернулся и направился на запад, обратно к автобусу, в склонное к непостоянству сердце глуши.

Год и неделю спустя после того, как Крис МакКэндлесс оставил попытки переправиться через Текланику, я стою на противоположном берегу — восточном, со стороны шоссе — и вглядываюсь в пенистые воды. Я тоже надеюсь пересечь реку и посетить автобус. Я хочу увидеть, где погиб МакКэндлесс, чтобы лучше понять, почему.

Сейчас жаркий влажный день, река посерела от мутных потоков растаявшего снега, который еще покрывает ледники на Аляскинском хребте. Сегодня уровень воды гораздо ниже, чем на фотографиях МакКэндлесса годовой давности, но все равно, нечего и думать о переправе вброд через разлившуюся реку. Слишком глубока, слишком холодна и быстра. Я слышу, как камни размером с шар для боулинга скребут по дну, увлекаемые могучим потоком. Через несколько метров меня собьет с ног и сбросит в ущелье, где вода беснуется еще на протяжении восьми километров.

Однако, в отличие от МакКэндлесса, у меня есть в рюкзаке топографическая карта масштаба 1:63 346 (где сантиметр соответствует шестьсот тридцати трем метрам). Очень детальная, она указывает, что в восьмистах метрах вниз по течению, у жерла каньона, расположен водомерный пост Геологической Службы США. Другое отличие в том, что я здесь не один, а с тремя спутниками — жителями Аляски Романом Дайалом и Дэном Соули и калифорнийским приятелем Романа Эндрю Лиске. Водомерный пост не виден от пересечения тропы Стэмпид с рекой. Двадцать минут мы продираемся сквозь заросли елей и карликовых берез, и, наконец, Роман кричит: «Вот он! Там! Метрах в девяноста».

Мы подходим и обнаруживаем пересекающий ущелье стальной трос в два с половиной сантиметра толщиной, натянутый между четырех с половиной метровой вышкой с нашей стороны и каменным выступом на другом берегу, на расстоянии ста двадцати метров. Он был установлен в 1970 году, чтобы отслеживать сезонные колебания уровня Текланики. Гидрологи перебирались с берега на берег в алюминиевой корзине, подвешенной к тросу на шкивах. Из нее они спускали утяжеленную свинцом линейку для измерения глубины реки. Девять лет назад из-за проблем с финансированием станция была закрыта. Предполагалось, что корзина будет привязана цепью с замком к вышке на нашем берегу — со стороны шоссе. Однако когда мы поднялись на вышку, оказалось, что корзины там нет. Взглянув через реку, я вижу ее на противоположном берегу — со стороны автобуса.

Выяснилось, что местные охотники перерезали цепь, отвели корзину на противоположную сторону и закрепили там, чтобы посторонним было сложнее переправляться через Текланику на их угодья. Когда МакКэндлесс пытался выйти к шоссе год назад, корзина была там же. Если бы он знал об этом, одолеть реку было бы элементарно. Но, поскольку у него не было топографической карты, он не смог протянуть руку к своему близкому спасению.

Энди Горовиц, бегавший с МакКэндлессом в вудсонской команде по кроссу, считал, что Крис «родился не в том веке. Он жаждал больше приключений и свободы, чем современное общество может дать людям». На Аляске МакКэндлесс стремился бродить по земле, которой нет на картах. К 1992 году, увы, для географов больше не осталось белых пятен — ни на Аляске, ни в других уголках планеты. Но Крис, со своей отличающей его от остальных логикой, нашел изящное решение — он просто избавился от карты. В его собственному мозгу и более нигде, терра, таким образом, оставалась инкогнита.

Поскольку у него не было хорошей карты, трос над рекой тоже оставался инкогнито. Изучая грозное течение Текланики, МакКэндлесс, таким образом, ошибочно заключил, что достичь восточного берега невозможно. Решив, что путь к спасению отрезан, он вернулся к автобусу — вполне разумное действие с учетом незнания местности. Но почему он остался там и умер от голода? Почему в августе он вновь не попытался перейти реку, когда ее уровень понизился, и стала возможна безопасная переправа?

Озадаченный и обеспокоенный этими вопросами, я надеюсь, что ржавый каркас автобуса номер 142 прольет на это свет. Но чтобы его достигнуть, я должен переправиться через реку, причем алюминиевый вагончик привязан цепью на противоположном берегу.

Стоя на вышке, я пристегиваюсь к тросу горным карабином и начинаю подтягивать себя, перебирая руками — то, что альпинисты называют тирольским траверсом. Это оказалось более утомительным, чем я ожидал. Через двадцать минут, дотащившись, наконец, до противоположного берега, я ощущаю такую усталость, что едва могу поднять руку. Переведя дыхание, я карабкаюсь в корзину — прямоугольный алюминиевый вагончик шестьдесят сантиметров шириной и метр двадцать длиной, отстегиваю цепь и еду обратно, чтобы переправить своих спутников.

Трос заметно провис посередине, так что не успеваю я отцепиться от камня, как вагончик быстро разгоняется под тяжестью собственного веса и катится все быстрее и быстрее к нижней точке. Это была захватывающая поездка. Летя над речными порогами со скоростью пятьдесят километров в час, я невольно вскрикнул от страха, прежде чем осознал, что опасности нет, и взял себя в руки.

И вот все четверо — на западной стороне ущелья. Полчаса продирания сквозь стланик — и мы вновь на тропе Стэмпид. Шестнадцать километров, которые мы уже прошли от своих автомобилей к реке, были удобной, хорошо различимой утоптанной дорогой. Но последующие полтора десятка километров оказались совсем иными.

Поскольку весной и летом мало кто переправляется через Текланику, большую часть пути скрывают заросли. Сразу после реки тропа сворачивает на юго-запад, вдоль русла стремительного ручья. А поскольку бобры понастроили на нем своих плотин, путь проходит прямо через трехакровое стоячее озеро. Бобровые запруды никогда не бывают глубже, чем по грудь, но вода в них ледяная. Пока мы хлюпаем вперед, наши ноги баламутят ил, и со дна поднимаются отвратительные гнилые миазмы.

За верхним прудом тропа взбирается на холм, а перед тем, как снова углубиться в чащу, соединяется с извилистым, каменистым руслом ручья перед. Путь не слишком сложен, но напирающий с обеих сторон ольшаник навевает мрак и клаустрофобию. В липком зное колышутся тучи москитов. Раз в несколько минут их пронизывающее зудение заглушается отдаленным громом, прокатывающимся над тайгой от грозового фронта, затмевающего горизонт.

Колючий кустарник оставляет на моих щеках кровавые отметины. Попадаются кучки медвежьего помета, а однажды и свежие следы гризли — каждый в полтора раза длиннее моего ботинка, что заставляет меня изрядно нервничать. Ни у кого из нас нет ружья.

— Эй, Гриз! — кричу я, надеясь избежать случайного столкновения. — Эй, медведь! Мы просто идем мимо! Не сердись!

За последние двадцать лет я около двадцати раз был на Аляске — восходил на горы, плотничал, добывал лосося, работал журналистом, да и просто болтался без дела. Я провел немало времени в одиночестве, и мне всегда это нравилось. На самом деле, и эту поездку я собирался совершить один, и когда мой друг Роман напросился со своими приятелями, меня это раздосадовало. Тем не менее, сейчас я радуюсь их обществу. Есть что-то беспокойное в этом готическом ландшафте. Он кажется недоброжелательнее других, более отдаленных уголков штата, в которых я бывал — покрытых тундрой склонов Хребта Брукса, туманных лесов архипелага Александра, даже вымерзших, измученных ураганами высот массива Денали. И я сейчас чертовски счастлив, что не один.

В девять вечера мы проходим поворот тропы, и там, у небольшой просеки, стоит автобус. Сквозь колесные арки проросли розовые пучки кипрея, они поднимаются выше осей. Автобус номер 142 стоит у тополиной рощи, в девяти метрах от небольшого утеса, на возвышенности, под которой в реку Сушана впадает более мелкий приток. Это очаровательное местечко, открытое и залитое светом. Легко понять, почему МакКэндлесс выбрал его для базового лагеря.

Мы останавливаемся неподалеку от автобуса, и некоторое время смотрим на него в молчании. Краска поблекла и отслоилась. Некоторые окна отсутствуют. Сотни хрупких косточек валяются вокруг вперемешку с тысячами игл дикобраза — останки мелкой дичи, составлявшей основу питания МакКэндлесса. А на краю этой свалки костей лежит один большой скелет — тот самый лось, в убийстве которого Крис так раскаивался.

Когда я расспросил Гордона Сэмила и Кена Томпсона вскоре после того, как они обнаружили тело МакКэндлесса, оба настаивали — однозначно и без тени сомнений — что большой скелет принадлежал карибу, и они издевались над глупым юнцом, принявшим убитое животное за лося. «Волки слегка разбросали кости, — сказал мне Томпсон, — но было ясно, что это карибу. Парень просто не врубался, какого черта он там делает».

«Это определенно был карибу, — презрительно встрял Сэмил. — Когда я прочел в газете, что он думал, будто убил лося, то сразу понял, парнишка не с Аляски. Между карибу и лосем огромная, просто гигантская разница. Надо совсем не иметь мозгов, чтобы их перепутать».

Доверившись Сэмилу и Томпсону, опытным охотникам, добывшим множество лосей и карибу, я добросовестно описал ошибку МакКэндлесса в статье для «Аутсайд», тем самым подтвердив мнение бесчисленных читателей, что МакКэндлесс был до смешного плохо подготовлен, и нечего ему было вообще соваться в какую бы то ни было глушь, не говоря уже о просторах Последнего Фронтира. МакКэндлесс не просто погиб из-за собственной глупости, писал один из читателей с Аляски, но, к тому же, «масштаб его доморощенного приключения был столь мал, что выглядел жалко — поселиться в сломанном автобусе неподалеку от Хили, жрать птиц и белок, принять карибу за лося (что не слишком просто) … Парня можно охарактеризовать одним словом: неумеха».

Среди писем, разносящих МакКэндлесса в пух и прах, практически все упоминали карибу как доказательство того, что он ничего смыслил в науке выживания. Но рассерженные критики не знали, что застреленное МакКэндлессом копытное действительно было лосем. В статье была ошибка, и тщательная проверка останков, равно как и фотографии, сделанные МакКэндлессом, подтвердили это абсолютно точно. Парень совершил немало промахов на тропе Стэмпид, но никогда не путал карибу и лося.

Пройдя мимо лосиных костей, я приблизился к автобусу и ступил внутрь через аварийный выход в задней части салона. Сразу за дверью лежит рваный, весь в пятнах и следах тления, матрас, на котором умер МакКэндлесс. Почему-то меня поразили его личные вещи, рассыпанные по обивке — зеленая пластиковая фляга, пузырек с таблетками для обеззараживания воды, пустой чехол от гигиенической губной помады, утепленные авиационные штаны из тех, что продаются на армейских распродажах, бестселлер «О, Иерусалим!»[66] в мятой обложке, шерстяные варежки, бутылка репеллента «Маскол», полный коробок спичек и пара коричневых резиновых сапог с полустертым именем «Голлиен» внутри.

Несмотря на выбитые окна, воздух внутри затхлый. «Вау, — замечает Роман. — Пахнет дохлыми птицами». Секунду спустя я нахожу источник запаха: пластиковый мешок, наполненный перьями, пухом и оторванными крыльями. Судя по всему, МакКэндлесс собирался утеплить ими одежду или набить подушку.

В передней части автобуса, на самодельном фанерном столике рядом с керосиновой лампой разложены миски и банки МакКэндлесса. На длинных кожаных ножнах для мачете затейливо выгравированы инициалы Р.Ф.: подарок Рона Франца.

Синяя зубная щетка лежит рядом с ополовиненным тюбиком Колгейта, упаковкой зубной нити и золотой коронкой, которая, согласно дневнику, выпала на исходе третьей недели в автобусе. В нескольких сантиметрах скалит толстые белоснежные клыки медвежий череп размером с арбуз. Гризли был застрелен задолго до прихода МакКэндлесса. Вокруг дыры от пули аккуратным почерком Криса выведено: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПРИЗРАЧНЫЙ МЕДВЕДЬ[67], ЧУДОВИЩЕ, СОКРЫТОЕ ВО ВСЕХ НАС. АЛЕКСАНДР СУПЕРБРОДЯГА. МАЙ 1992»

Подняв глаза, я заметил, что металлические стены автобуса покрыты граффити, оставленными бесчисленными посетителями. Роман указывает на запись, сделанную им четыре года назад, во время путешествия по Аляскинскому Хребту: «ПОЖИРАТЕЛИ ЛАПШИ НА ПУТИ К ОЗЕРУ КЛАРК 8/89». Подобно Роману, большинство визитеров нацарапали немногим больше, чем собственные имена и дату. Самая длинная и выразительная надпись оставлена МакКэндлессом. Это ода к радости, начинающаяся отсылкой к его любимой песне Роджера Миллера[68]: «ДВА ГОДА ОН СКИТАЛСЯ ПО ЗЕМЛЕ. НИ ТЕЛЕФОНА, НИ ВАННЫ, НИ СОБАКИ, НИ СИГАРЕТ. АБСОЛЮТНАЯ СВОБОДА. ЭКСТРЕМИСТ. СТРАНСТВУЮЩИЙ ЭСТЕТ, ЧЕЙ ДОМ — ДОРОГА»…[69]

Прямо под этим манифестом стоит печь, сделанная из старой мазутной бочки. Трех с половиной метровый обрубок елового бревна засунут в ее открытую заслонку, на нем висят две пары потертых джинсов Леви'c, судя по всему, выложенных для просушки. Одна из них — тридцать в талии, тридцать два по шву — небрежно залатана серебряной клейкой лентой, другая — более аккуратно, заплатами из выцветшего покрывала. На последней также есть пояс из обрывка одеяла. Мне стало ясно, что МакКэндлесс был вынужден изготовить его, когда похудел настолько, что с него начали сваливаться штаны.

Усевшись на стальную кушетку напротив печки, чтобы поразмыслить об увиденном, я замечал незримое присутствие МакКэндлесса везде, где останавливался взгляд. Здесь его ножницы для ногтей, там — зеленая нейлоновая палатка у выбитого окна передней двери. Ботинки из К-март аккуратно уложены под печкой, словно он вот-вот вернется, чтобы зашнуровать их и отправиться в путь. Мне было неудобно, словно я вторгался в спальню МакКэндлесса во время его недолгого отсутствия. Внезапно почувствовав тошноту, я выскочил из автобуса и долго ходил вдоль реки, дыша свежим воздухом.

Часом позже, в угасающем свете дня, мы разложили костер. Прошедшие дожди очистили воздух, и дальние холмы резко очерчены скрывшимся за ними солнцем. Раскаленная полоска неба прожигает облака на северо-западном горизонте. Роман достает несколько кусков мяса лося, убитого им на Аляскинском хребте минувшим сентябрем, и выкладывает их над огнем на почерневшую решетку — ту самую, на которой МакКэндлесс жарил птиц и белок. Лосиный жир шкворчит и капает на угли. Мы едим мясо руками, попутно отгоняя москитов, и беседуем о необычном человеке, подобного которому никто из нас не встречал, пытаясь понять, как он попал в беду, и почему некоторые люди так сильно презирают его за то, что он умер здесь.

МакКэндлесс намеренно прибыл сюда с недостаточными запасами еды, и у него не было снаряжения, которое местные жители считают необходимым: крупнокалиберной винтовки, карты и компаса, топора. Это было истолковано как свидетельство не просто глупости, но и куда более тяжкого греха — гордыни. Некоторые критики даже проводили параллели между МакКэндлессом и самой бесславной из жертв Арктики — сэром Джоном Франклином, британским морским офицером XIX века, чье самодовольство и высокомерие привели к гибели 140 людей, включая его самого.

В 1819 году адмиралтейство назначило Франклина руководителем экспедиции по диким землям северо-западной Канады. Два года спустя после отправления из Англии, зима застигла его маленький отряд, пробирающийся сквозь пространства тундры — столь огромные и однообразные, что они окрестили их Пустошами, и под этим именем они известны до сих пор. Еда заканчивалась. Дичи почти не было, что вынудило Франклина и его людей глодать лишайники, которые они соскребали с камней, поедать паленые оленьи шкуры, кости погибших животных, собственные ботинки, а под конец и друг друга. Как минимум двух человек убили и съели, предполагаемый убийца был без лишних церемоний казнен, а еще восемь других погибли от голода и болезней. Самого Франклина отделяли от смерти один-два дня, когда их спасла группа метисов.

Любезный викторианский джентльмен, Франклин был известен как добродушный неумеха, упрямый и бестолковый, с наивными детскими идеалами и презрением к искусству выживания в дикой природе. Он был чудовищно неподготовлен к руководству арктической экспедицией, и после возвращения в Англию прославился как Поедатель Собственных Ботинок — причем это прозвище чаще звучало с благоговейным страхом, нежели с насмешкой. Он был объявлен национальным героем, произведен в капитаны, ему щедро заплатили за описание его злоключений, и в 1825 году назначили командиром второй арктической экспедиции.

Эта поездка обошлась почти без происшествий, но в 1845 году, пытаясь отыскать легендарный Северо-западный путь, Франклин совершил роковую ошибку, вернувшись в Арктику в третий раз. Он и 128 человек под его командованием бесследно исчезли. Свидетельства, обнаруженные сорока с лишним экспедициями, посланными на их поиски, со временем подтвердили, что все они погибли от цинги, голода и невероятных страданий.

Когда МакКэндлесс был найден мертвым, его уподобляли Франклину не только потому, что оба умерли от голода, но также поскольку обоих обвиняли в недостаточном смирении — дескать, и тот, и другой поплатились за неуважение к земле. Через столетие после гибели Франклина, выдающийся исследователь Вильялмур Стефансон показал, что английский путешественник не утруждал себя изучением методик выживания индейцев и эскимосов — народов, которые могли процветать «поколениями, выращивая детей и заботясь о стариках» в тех же трудных условиях, которые оказались гибельными для Франклина (Стефансон забыл упомянуть, что множество индейцев и эскимосов тоже нашли в северных широтах голодную смерть).

Гордыня МакКэндлесса, однако, имела другую природу, нежели глупость Франклина. Англичанин считал природу противником, который неминуемо сдастся перед лицом силы, благородного происхождения и викторианской дисциплины. Вместо того чтобы жить в согласии с природой и черпать из нее источники жизни, он постарался оградить себя от Арктики бесполезными военными орудиями и традициями. МакКэндлесс, в свою очередь, зашел слишком далеко в противоположную сторону. Он пытался кормиться исключительно плодами земли — и делать это, не утруждая себя предварительным освоением всех необходимых умений.

Но не стоит слишком сурово осуждать МакКэндлесса за плохую подготовку. Он был неопытен и переоценил свои возможности, но все же располагал достаточными навыками, чтобы продержаться шестнадцать недель практически лишь на четырех с половиной килограммах риса и голой смекалке. И он осознавал, что, уходя в чащу, дает себе очень малый простор для ошибок. Он совершенно точно знал, что ставит на кон.

Вряд ли покажется необычным факт наличия юношеских стремлений, которые старшие найдут безрассудными. Испытания риском — такой же обряд посвящения в нашей культуре, как и в большинстве других. Опасность всегда притягивает. В основном, именно поэтому, многие подростки ездят слишком быстро, напиваются и злоупотребляют наркотиками, именно поэтому их всегда так легко было вербовать в качестве пушечного мяса. Нетрудно доказать, что юношеское безрассудство является, в действительности, инструментом эволюции, закодированным в наших генах. МакКэндлесс всего лишь довел его до логического предела.

Он хотел испытать себя таким образом, чтобы иметь право гордо сказать: «это имело значение». У него были высокие — кто-то даже скажет, сверхъестественно высокие духовные стремления. Согласно моральному абсолюту, присущему убеждениям МакКэндлесса, испытание, в котором благоприятный исход гарантирован, вовсе не испытание.

Конечно, не только юнцы подвергают себя опасности. Джон Мьюир известен в основном как видный борец за охрану природы и основатель клуба Сьерра,[70] но он также был отважным путешественником, бесстрашным покорителем гор, ледников и водопадов, среди лучших эссе которого есть захватывающее описание того, как он едва не разбился в 1972 году при восхождении на гору Риттер в Калифорнии. В другом эссе Мьюир восторженно описывает, как его застиг жуткий ветер на верхних ветках тридцатиметровой Дугласовой пихты:

[Н]икогда прежде я не видел столь величественной радости движения. Тонкие деревья гнулись с приятным свистом в необузданном потоке, кружась и склоняясь вперед и назад, в круговерти, вычерчивая неописуемые сочетания вертикальных и горизонтальных кривых, пока я, напрягая все мускулы, держался за ветку, словно трупиал[71] на тростинке.

В то время ему было тридцать шесть. Что-то мне подсказывает — Мьюир не счел бы МакКэндлесса странным или недоступным пониманию.

Даже степенный, чопорный Торо с его знаменитой сентенцией, что он «вполне достаточно напутешествовался в Конкорде», все же соблазнился посетить более опасную глушь штата Мэн прошлого века, и подняться на гору Катадин. Восхождение на «дикую и ужасную, но исполненную красоты» вершину не только потрясло и испугало его, но также исполнило благоговения. Волнение, которое он испытал на гранитных высотах Катадина, наполнило вдохновением его лучшие произведения, и в корне изменило образ мыслей о земле в ее грубом, неукрощенном облике.

В отличие от Мьюира и Торо, МакКэндлесс удалился в глушь на для того, чтобы размышлять о природе или о мире в целом, но скорее чтобы исследовать внутреннюю природу своей собственной души. Однако вскоре он понял то, что Мьюир и Торо уже давно знали: длительное пребывание в дикой природе неизбежно заставляет сосредоточить внимание не только на своем внутреннем мире, но и на мире вокруг, и невозможно жить вдали от людей и не обрести тонкое понимание и сильную эмоциональную связь с землей и всем, что на ней.

Записи в дневнике МакКэндлесса содержат мало размышлений о дикой природе, да и вообще мало каких-либо размышлений. Лишь беглые заметки об окружающем пейзаже. В самом деле, как заметил Эндрю Лиске, прочитав фотокопию дневника, «эти записи в основном посвящены тому, что он съел. Он почти не писал ни о чем, кроме пищи».

Эндрю не преувеличивает, дневник очень похож на перечень собранных растений и добытой дичи. Но было бы ошибочно заключить, что МакКэндлесс не смог увидеть красоты окружающей природы, что невероятный пейзаж оставил его равнодушным. Как заметил специалист по экологии культуры Пол Шепард,

Бедуинский кочевник не восторгается видами, не рисует пейзажи и равнодушен к непрактическому естествознанию. … Его жизнь так тесно связана с природой, что в ней нет места абстракциям, эстетике или «природной философии», которую можно было бы вычленить из остальной его жизни. … Природа и его связь с нею — дело смертельной серьезности, облаченное в обычаи, таинства и опасности. Его личный досуг далек от бездеятельного развлечения или отстраненного вмешательства в естественные процессы. Но неотъемлемой частью его жизни является понимание их существования, местности, непредсказуемой погоды, той хрупкой грани, на которой покоится его существование.

То же можно сказать и о МакКэндлессе во время его пребывания у реки Сушана.

Было бы слишком легко представить Кристофера МакКэндлесса еще одним типичным слишком чувствительным мальчишкой, странным парнем, который прочел слишком много книг, но не обрел ни капли здравого смысла. Но стереотипы здесь не работают. МакКэндлесс не был очередным незадачливым бездельником, томимым экзистенциальным отчаянием. Наоборот, его жизнь была преисполнена смысла. Но его цель лежала вне протоптанных путей, МакКэндлесс не верил в ценность того, что достается слишком легко. Он от себя требовал многого — слишком многого, как оказалось в итоге.

Пытаясь объяснить необычное поведение МакКэндлесса, некоторые упирали на то, что, подобно Джону Уотермэну, он был невысокого роста и мог страдать от «комплекса коротышки», постоянной неуверенности в себе, которая заставляла его доказывать свою мужественность экстремальными физическими испытаниями. Другие считали, что у истоков его гибельной одиссеи лежал Эдипов комплекс. Хотя в обеих гипотезах можно обнаружить крупицы правды, такого рода заочный посмертный психоанализ — сомнительное и весьма спорное предприятие, которое неизбежно унижает и опрощает отсутствующего пациента. Вряд ли можно извлечь пользу из превращения необыкновенных духовных исканий МакКэндлесса в список психопатических расстройств.

Роман, Эндрю и я глядим на мерцающие угольки. Уже поздняя ночь, но мы все еще беседуем о МакКэндлессе. Роману тридцать два, он любознателен и откровенен. Он получил в Стэнфорде докторскую степень по биологии и стойко не доверяет общественному мнению. Он провел свою юность в тех же пригородах Вашингтона, что и МакКэндлесс, и счел их удушающими. Впервые он приехал на Аляску девяти лет от роду, чтобы навестить трех дядюшек, добывающих уголь в Усибелли, крупном карьере в нескольких километрах к востоку от Хили, и моментально влюбился в Север. В последующие годы он постоянно возвращался в сорок девятый штат. В 1977 году, закончив школу лучшим в классе, он переехал в Фербэнкс и поселился на Аляске.

Теперь Роман преподает в Тихоокеанском Университете Аляски в Анкоридже, и широко известен своими длительными приключениями в глуши. Среди прочего, он преодолел все тысячу шестьсот девять километров хребта Брукса пешком и на веслах, проехал зимой на лыжах четыреста километров через Арктический Национальный Заповедник, прошел одна тысяча сто двадцати шести километровый Аляскинский хребет и первым поднялся на тридцать с лишним северных гор и скал. И Роман не видит особой разницы между его собственными уважаемыми многими похождениями и приключением МакКэндлесса за исключением того, что МакКэндлессу не повезло, и он погиб.

Я описываю самонадеянность и глупые ошибки МакКэндлесса — два-три промаха, которые стоили ему жизни. «Да, он напортачил, — отвечает Роман. — Но я восхищаюсь тем, что он попытался сделать. Жить совершенно отрезанным от цивилизации, месяц за месяцем, невероятно сложно. Я никогда этого не делал. И очень сомневаюсь, что многие из тех, кто называет МакКэндлесса неумехой, когда-либо совершали это, хотя бы на пару недель. Долго жить в глуши Аляски, существуя лишь тем, что удалось подстрелить или собрать — большинство людей даже не представляют, как это сложно. А МакКэндлессу почти удалось».

«Мне сложно не сравнивать себя с этим парнем, — продолжает Роман, пошевеливая угли палкой. — Не хочется признаваться, но не так давно я легко мог закончить так же, как и он. Когда я только переселился на Аляску, то был очень похож на МакКэндлесса — такой же молодой и горячий. Уверен, что многие жители Аляски, включая изрядное число его критиков, имели немало общего с МакКэндлессом когда впервые попали сюда. Наверное, именно поэтому они так обрушиваются на него — он слишком напоминает им тогоом, кем они когда-то были».

Наблюдение Романа подчеркивает, как сложно нам, поглощенным рутиной взрослой жизни, вспоминать о бурных страстях и стремлениях своей юности. Как признавал отец Эверетта Рюсса через много лет после исчезновения двадцатилетнего сына в пустыне, «Взрослому не постигнуть полета души подростка. Думаю, мы все плохо понимали Эверетта».

Давно миновала полночь, а мы с Романом и Эндрю все еще пытаемся разобраться в жизни и смерти МакКэндлесса, и все же его сущность ускользает от нас. Постепенно беседа наполняется паузами и замирает. Когда я ухожу от костра, чтобы найти место для спального мешка, первые сочные мазки зари уже легли на северо-западный край неба. Хотя ночью москитов особенно много, и автобус, несомненно, послужил бы отличным убежищем, я не решился спать внутри него. Проваливаясь в глубокий сон, я успел заметить, что остальные поступили так же.

После того, как его попытка выбраться провалилась из-за разлива Текланики, МакКэндлесс 8 июля возвратился в автобус. Никто не знает, что творилось у него в душе. Дневник молчит. Вполне возможно, что его не слишком заботил отрезанный пусть к спасению. И в самом деле, у него в то время не было причин волноваться: стояла середина лета, земля в изобилии снабжала его растениями и дичью, еды хватало. Он, вероятно, предположил, что если переждет до августа, то Текланика обмелеет достаточно, чтобы ее пересечь.

МакКэндлесс вновь устроился в ржавом остове автобуса номер 142 и вернулся к рутине охоты и собирательства. Он прочел «Смерть Ивана Ильича» Толстого и «Человек-компьютер» Майкла Крайтона. В дневнике он отметил, что дождь непрерывно льет уже неделю. Дичь попадалась в избытке: за три последние недели июля он убил тридцать пять белок, четыре дикуши, пять соек и дятлов и двух лягушек, которых он съел с гарниром из дикого картофеля, дикого ревеня, разнообразных ягод и огромного количества грибов. Но, несмотря на кажущееся изобилие, мясо было очень постным, и он получал меньше калорий, чем сжигал. После трех месяцев подобной диеты, он балансировал на опасной грани. А потом, в конце июля, МакКэндлесс совершил роковую ошибку.

Он только что закончил читать «Доктора Живаго» — книгу, которая вдохновила его на восхищенные комментарии на полях и подчеркивание некоторых фрагментов:

Лара шла вдоль полотна по тропинке, протоптанной странниками и богомольцами, и сворачивала на луговую стежку, ведшую к лесу. Тут она останавливалась и, зажмурив глаза, втягивала в себя путано-пахучий воздух окрестной шири. Он был роднее отца и Матери, лучше возлюбленного и умнее книги. На одно мгновение смысл существования опять открывался Ларе. Она тут, — постигала она, — для того, чтобы разобраться в сумасшедшей прелести земли и все назвать по имени, а если это будет ей не по силам, то из любви к жизни родить преемников, которые это сделают вместо нее.

«ПРИРОДА / ЧИСТОТА» — вывел он заглавными буквами наверху страницы.

О как хочется иногда из бездарно-возвышенного, беспросветного человеческого словоговорения в кажущееся безмолвие природы, в каторжное беззвучие долгого, упорного труда, в бессловесность крепкого сна, истинной музыки и немеющего от полноты души тихого сердечного прикосновения!

МакКэндлесс пометил звездочками и скобками этот абзац, и обвел «в кажущееся безмолвие природы» черными чернилами.

Рядом со словами «И вот оказалось, что только жизнь, похожая на жизнь окружающих и среди нее бесследно тонущая, есть жизнь настоящая, что счастье обособленное не есть счастье… Это огорчало больше всего», он записал: «Счастье истинно лишь если его разделить с другими».

Хочется трактовать эту фразу как еще одно свидетельство того, что долгое, одинокое отдохновение МакКэндлесса серьезно изменило его. Можно истолковать ее как признание, что, он, возможно, был готов приоткрыть свою скорлупу, и, вернувшись в цивилизацию, собирался покончить с жизнью одинокого странника, больше не избегая близости с людьми и став членом человеческого общества. Но мы этого никогда не узнаем, поскольку «Доктор Живаго» оказался последней книгой, прочтенной Крисом.

30 июля, через два дня после того, как он дочитал роман, в дневнике появилась зловещая запись: «ЧРЕЗВЫЧАЙНО СЛАБ. ОШИБСЯ В КАРТ. СЕМЕНАХ. ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛО ДАЖЕ ВСТАТЬ. ГОЛОДАЮ. В БОЛЬШОЙ ОПАСНОСТИ»[72]. До этого в дневнике не было и намека, что МакКэндлесс оказался в критических обстоятельствах. Он голодал, и его скромный рацион превратил тело в мешок с костями, но здоровье, судя по всему, было в порядке. Затем, после 30 июля, его состояние резко ухудшилось. К 19 августа он был мертв.

Было сделано немало предположений о причине столь быстрого угасания. После опознания останков МакКэндлесса, Уэйн Вестерберг смутно припомнил, что Крис мог купить в Южной Дакоте какие-то зерна перед тем, как отправиться на север, включая, возможно, семена картофеля, которые планировал выращивать после того, как обоснуется в глуши. Согласно этой теории, МакКэндлесс так и не высадил их (я не видел никаких следов огорода поблизости от автобуса), и к концу июля проголодался настолько, что решил съесть эти семена, которые отравили его.

Проросшие семена картофеля действительно слегка ядовиты. Они содержат соланин — яд, встречающийся у растений семейства пасленовых, который вызывает рвоту, понос и апатию, а если его принимать длительно, неблагоприятно влияет на сердечный ритм и кровяное давление. У этой теории, впрочем, есть серьезный недостаток: для наступления печальных последствий, МакКэндлесс должен был съесть несколько килограмм семян, и если учесть небольшой вес рюкзака на тот момент, когда Голлиен высадил его из своей машины, вряд ли он имел с собой больше нескольких грамм, если имел их вообще.

Но другие сценарии упоминают семена совсем другой разновидности картофеля, что гораздо более похоже на правду. На страницах 126 и 127 «Травника Танаина» описывается растение, прозванное индейцами, которые добывают его похожий на морковку корень, диким картофелем. Он известен ботаникам как Hedysarum alpium, и повсеместно растет на песчаных почвах в этом регионе.

Согласно «Травнику Танаина», «корень дикого картофеля — вероятно, самая важная пища индейцев Дена'ина, если не брать во внимание дикие фрукты. Они едят его сырым, вареным, печеным или жареным, предпочитая обмакивать в масло или топленое сало, в котором они его также хранят». Далее книга рассказывает, что лучшее время для сбора дикого картофеля — «весна, как только земля растает… Летом он становится сухим и жестким».

Присцилла Рассел Кэри, автор «Травника Танаина», объяснила мне, что «весна была особенно тяжелым временем для народа Дена'ина, особенно в прошлом. Зачастую дикие стада не появлялись или гон рыбы не начинался в положенное время. Тогда дикий картофель становился основным продуктом питания, пока поздней весной не появлялась рыба. Он очень сладкий. Он был — да и сейчас является их излюбленным кушаньем».

Над землей дикий картофель прорастает как кустистая трава высотой в полметра, с нежными розовыми цветами, похожими на миниатюрные цветки душистого горошка. Руководствуясь книгой Кэри, МакКэндлесс 24 июня начал без вреда для здоровья выкапывать и есть корни дикого картофеля. 14 июля он принялся поедать и стручки растения, похожие на бобовые — возможно, потому, что корни стали слишком жесткими. На одной из фотографий того времени виден трех с половиной литровый пластиковый мешок, до отказа набитый такими семенами. А затем, 30 июля, запись в дневнике гласит: «ЧРЕЗВЫЧАЙНО СЛАБ. ОШИБСЯ В КАРТ. СЕМЕНАХ. …»

На следующей странице после дикого картофеля «Травник Танаина» описывает близкородственное растение — дикий душистый горошек, Hedysarum mackenzii. Хотя он немного меньше, растения так похожи, что порой их путают даже ботаники. Лишь одно различие абсолютно надежно: на обратной стороне листочков дикого картофеля заметны поперечные жилки, отсутствующие у дикого душистого горошка.

Книга Кэри предупреждает, что поскольку дикий душистый горошек так похож на дикий картофель и «считается ядовитым, идентификация должна быть предельно аккуратной перед тем, как употребить дикий картофель в пищу». Записи об отравлениях H. mackenzii отсутствуют в современной медицинской литературе, но аборигены Севера издревле знают, что дикий душистый горошек ядовит, и очень осторожны при сборе растений.

Чтобы найти материалы о признаках отравления диким душистым горошком, пришлось углубляться в архивы арктических исследований XIX века. Я нашел искомое в дневниках сэра Джона Ричардсона, знаменитого шотландского хирурга, натуралиста и исследователя. Он был участником первых двух экспедиций злополучного сэра Джона Франклина, и выжил в обеих. Именно Ричардсон застрелил подозреваемого убийцу-каннибала во время первой экспедиции. Он также был ботаником, который впервые составил научное описание H. mackenzii и дал растению его ботаническое название. В 1848 году, руководя арктической экспедицией, посланной искать пропавшего Франклина, Ричардсон сделал сравнительный анализ H. alpinum и H. mackenzii. H. alpinum, как он отметил в дневнике,

имеет длинные гибкие корни со сладким лакричным вкусом, и в больших количествах поедается весной туземцами, но деревенеет и теряет сочность и хрусткость в последующих сезонах. Корень белесого, стелющегося и менее красивого, зато с более крупными цветками, Hedysarum mackenzii ядовит, и едва не погубил старую индианку в Форт Симпсоне, которая приняла его за вышеупомянутое растение. К счастью, оно оказалось рвотным, и ее желудок изверг все, что она проглотила. Индианка выздоровела, хотя мы некоторое время сомневались, что она выживет.

Легко представить, что Крис МакКэндлесс сделал ту же ошибку, что и старая индианка, и стал таким же беспомощным. После сопоставления доступных свидетельств, оставалось мало сомнений, что МакКэндлесс — безрассудный и неосторожный по своей природе — совершил ошибку, приняв одно растение за другое, и умер от последствий отравления. В статье для «Аутсайд» я написал с большой степенью уверенности, что именно H. mackenzii, дикий душистый горошек, убил юношу. Практически все журналисты, писавшие о трагедии МакКэндлесса, пришли к тому же умозаключению.

Но по мере того, как я продолжал исследовать гибель МакКэндлесса, это единодушие внушало все большие сомнения. За три недели, начиная с 24 июня, МакКэндлесс выкопал и благополучно съел дюжины корешков дикого картофеля, не совершив этой ошибки. Почему же 14 июля, когда он начал собирать семена вместо корней, то неожиданно спутал два вида?

Я все больше убеждался, что МакКэндлесс тщательно избегал ядовитого H. mackenzii и никогда не ел ни семян, ни других частей этого растения. Он действительно отравился, но погубил его не дикий душистый горошек. Причиной смерти МакКэндлесса был дикий картофель, H. alpinum, обозначенный в «Травнике Танаина» просто съедобным.

В книге написано, что только корни дикого картофеля съедобны. Хотя про семена не говорится, что их можно есть, отсутствуют и указания на их токсичность. Надо отдать должное МакКэндлессу, семена дикого картофеля ни в одной публикации не упоминаются как содержащие токсины: интенсивный поиск в медицинской и ботанической литературе не привел ни к одному указанию на то, что какие либо части H. alpinum являются ядовитыми. Но семейство бобовых (Leguminosae, к которому принадлежит H. alpinum) изобилует видами, вырабатывающими алкалоиды — химические соединения с мощным фармакологическим эффектом. (В частности, алкалоидами являются морфин, кофеин, никотин, кураре, стрихнин и мескалин.) И у многих видов токсин находится в строго определенном месте растения.

«Вот что происходит со многими бобовыми, — объясняет Джон Брайант, специалист по химической экологии Университета Аляски в Фербэнксе. — Поздним летом эти растения концентрируют алкалоиды в оболочке семян, чтобы отпугнуть животных. В определенное время года растение со съедобными корнями и ядовитыми семенами не будет чем-то необычным. Если вид вырабатывает алкалоиды с приближением осени, наиболее вероятно обнаружить токсин именно в семенах».

Во время визита на реку Сушана в 1993 году, я собрал образцы H. alpinum, росшего в нескольких десятках сантиметров от автобуса, и послал несколько сушеных стручков доктору Томасу Клаусену, коллеге профессора Брайанта по кафедре химии Университета Аляски. Хотя предварительный анализ, произведенный Клаусеном и студентом-выпускником Эдвардом Тредуэллом, выявил в семенах следы алкалоидов, более тщательная последующая проверка не обнаружила никаких алкалоидов, ни токсичных, ни каких-либо еще.[73]

Я был обескуражен. С учетом тревожной и недвусмысленной записи в дневнике от 30 июля, сложно было поверить, что недавно съеденные в большом количестве семена не были связаны с его смертью.

В течение долгого времени после выхода в свет в 1996 году первого издания этой книги, я все еще был озадачен отсутствием алкалоидов в протестированных семенах. Несколько лет я упорно просеивал научную литературу, надеясь отыскать ключ к разгадке. Однажды я нашел статью, озаглавленную «Идентификация свайнсонина как возможного содействующего микотоксина в микотоксикозах заплесневелых кормов». Статья описывала грибок Rhizoctonia leguminicola, который живет на многих видах бобовых летом при сыром климате. И R. leguminicola, как оказалось, производит мощный алкалоид под названием свайнсонин — вещество, которое скотоводы и ветеринары хорошо знают как убийцу домашнего скота. Ветеринарная литература изобилует описаниями отравлений животных при поедании сырого корма, зараженного Rhizoctonia leguminicola.

Когда я прочел о связи между R. Leguminicola и свайнсонином, меня озарило: МакКэндлесса убили не семена дикого картофеля, а, возможно, плесень, которая на них росла. Сушеные семена, которые я послал Клуасену и Тредуэллу, дали негативные результаты, поскольку на них не было плесени. Но можно с большой вероятностью предполагать, что стручки, которыми МакКэндлесс питался в последние две недели июля, могли быть заражены R. Leguminicola.

Он начал собирать и поедать в больших количествах семена дикого картофеля 14 июля, во время затяжного дождя. Эти зеленые стручки хранились во влажных и грязных мешках Зиплок[74] — отличной питательной культуре для выращивания плесени. Если съеденные МакКэндлессом семена дикого картофеля были заражены свайнсонином из размножившегося R. Leguminicola, это означает, что парень не был таким безрассудным и неумелым, как его изображают. Он не спутал два вида. Отравившее его растение не было ядовитым само по себе, МакКэндлесс всего лишь съел заплесневелые семена. Невинная ошибка, стоившая ему жизни.

В ветеринарной литературе нет недостатка в описаниях отравлений животных свайнсонином после употребления корма, зараженного грибком. Наиболее явно проявляются неврологические симптомы. Согласно работе, опубликованной в «Журнале Ассоциации американской ветеринарной медицины», у такого скота проявляются следующие симптомы: «угнетенное состояние, медленная шаткая походка, грубая шерсть, мутный застывший взгляд, истощение, мышечная несогласованность и нервозность (особенно во время стресса). Кроме того, больные животные могут искать уединения и выходить из повиновения, а также испытывать проблемы при принятии еды и питья».

Эффект отравления свайнсонином хронический — алкалоиды редко убивают на месте. Токсин делает свое дело скрытно, косвенно, ингибируя ферменты, необходимые для гликопротеинового метаболизма. Он действует подобно массивной газовой пробке в топливопроводе. Организм не может превращать съеденное в источник энергии. Если принять слишком много свайнсонина, то ждет голодная смерть, и не имеет значения, сколько еды попало в желудок.

Иногда животные выздоравливают после отравления свайнсонином, но только если они изначально достаточно упитанны. Чтобы ядовитый компонент был выведен из организма через мочу, он сперва должен связаться с молекулами глюкозы или аминокислот. Чтобы очистить организм от яда, нужны большие запасы протеинов и сахарóв.

Проблема в том, — говорит профессор Брайант, — что если ты изначально худой и голодный, у тебя, совершенно очевидно, нет запасов глюкозы и протеина, чтобы вывести токсин из организма. Когда голодающее животное принимает алкалоид — даже такой неопасный, как кофеин, — то он воздействует на него гораздо сильнее, чем в обычных условиях. Если МакКэндлесс съел кучу таких семян, будучи уже полумертвым от голода, это неминуемо должно было обернуться катастрофой.

Отравленный заплесневелыми семенами, МакКэндлесс обнаружил что слишком слаб, чтобы идти к спасению. Он даже не мог как следует охотиться, а потому еще больше слабел, приближаясь к голодной смерти. Его жизнь катилась к последней черте с ужасающей скоростью.

За 31 июля и 1 августа в дневнике записей нет. 2 августа записано лишь: «УЖАСНЫЙ ВЕТЕР». Осень была не за горами. Температура падала, и дни стали заметно короче. Каждый оборот Земли вокруг своей оси скрадывал семь минут дневного света, и приносил взамен семь минут холода и темноты. За одну неделю ночь удлинилась почти на час.

«СОТЫЙ ДЕНЬ! Я СДЕЛАЛ ЭТО! — торжественно записал он пятого августа, гордый, что достиг столь значительного рубежа. — НО ОЧЕНЬ СЛАБ. УГРОЗА СМЕРТИ ВЫГЛЯДИТ РЕАЛЬНОЙ. СЛИШКОМ СЛАБ, ЧТОБЫ ВЫЙТИ, БУКВАЛЬНО ПОЙМАН В ГЛУШИ. — НЕТ ДОБЫЧИ».

Если бы у МакКэндлесса была топографическая карта Службы геологической съемки США, он бы знал о существовании хижины Парковой службы выше по реке Сушана, в девяти с половиной километрах к югу от автобуса — расстояние, которое он смог бы преодолеть даже будучи серьезно ослабленным. Хижина сразу за границей Национального парка Денали, была оснащена небольшим запасом провизии для чрезвычайных ситуаций, матрацем и средствами первой помощи рейнджерам во время зимнего патрулирования. Еще на три километра ближе были две не отмеченные на карте частные хижины известных гонщиков на собачьих упряжках Уилла и Линды Форсберг из Хили и служащего Национального парка Денали Стива Карвайла. Там тоже должна была оставаться еда.

Иными словами, кажущееся спасение МакКэндлесса было на расстоянии трех часов ходьбы вверх по реке. Грустная ирония, часто упоминавшаяся после его смерти. Но даже если бы он и знал о тех хижинах, они бы не спасли его: во второй половине апреля, когда езда на собачьих упряжках и снегоходах с приходом весны сделалась невозможной, хижины опустели, а потом кто-то вломился во все три хижины и основательно их разрушил. Провизия, находившаяся внутри, оказалась открытой дождю и животным.

Это было обнаружено лишь в конце июля, когда полевой биолог Пол Аткинсон совершил изнурительный шестнадцати километровый переход через Аутер Рэйндж от шоссе к хижине Парковой службы. Он был потрясен и сбит с толку представшими перед ним разрушениями. «Это был явно не медведь, — рассказывает Аткинсон. — Я специалист по медведям и знаю, на что похож учиняемый ими разор. Это же выглядело так, будто кто-то вломился в хижины с молотком-гвоздодером и крушил все, что попалось под руку. По величине ростков кипрея, пробившегося сквозь выброшенные наружу матрасы, было ясно, что вандализм случился несколькими месяцами ранее».

«Она была полностью разрушена, — говорит Уилл Форсберг о своей хижине. — Все, что не было прибито гвоздями, было уничтожено. Лампы и большинство окон разбиты. Матрацы вытащены наружу и свалены в кучу, доски, из которых был сделан потолок, оторваны, топливные канистры пробиты, дровяная печка исчезла. Даже большой ковер вытащили гнить под дождем. И вся еда исчезла. Так что хижины не помогли бы Алексу. Или, опять же, может он это и сделал».

Форсберг считает МакКэндлесса главным подозреваемым. Он полагает, что МакКэндлесс наткнулся на хижины в течение первой недели мая, вскоре после того, как добрался до автобуса. Он пришел в ярость из-за того, что в его драгоценный опыт погружения в дикие условия вторглась цивилизация, и методично разломал строения. Эта теория, однако, не в состоянии объяснить, почему он тогда не разгромил и автобус.

Карвайл тоже подозревает МакКэндлесса: «Это всего лишь интуиция, — объясняет он, — но я чувствую, что он был из тех, кому могло потребоваться „освободить дикую природу“. Разрушение хижин было как раз способом сделать это. Или, возможно, он испытывал сильную неприязнь к правительству. Он увидел знак Парковой службы на одной из хижин, предположил, что все они являются государственной собственностью и решил нанести удар по Большому Брату. Это, без сомнения, вполне можно допустить».

Власти, в свою очередь, не считают, что вандалом был МакКэндлесс. «Мы действительно не имеем представления, кто это сделал, — говорит Кен Керер, главный рейнджер национального парка Денали. — Но Крис МакКэндлесс не числится среди подозреваемых». И вправду, в дневнике и на фотографиях МакКэндлесса ничто не указывает, что он был где-либо поблизости от хижин. Когда МакКэндлесс в начале мая покинул автобус, из фотографий ясно, что он направился на север, вниз по течению Сушаны, в противоположную от хижин сторону. И даже если бы он каким-то образом набрел на них, сложно представить, что он уничтожил строения, не похваставшись этим в дневнике.

В дневнике МакКэндлесса нет записей с 6 по 8 августа. 9 августа он написал, что стрелял в медведя, но промахнулся. 10 августа он видел карибу, но не смог прицелиться, и убил пять белок. Если в его организме уже накопился свайнсонин, мелкая дичь не могла его насытить. 11 августа он убил и съел белую куропатку. 12 августа он выполз из автобуса, чтобы собрать ягоды, оставив просьбу о помощи на тот маловероятный случай, если кто-то забредет к автобусу в его отсутствие. Написанная аккуратными заглавными буквами на странице, вырванной из Гоголевского «Тараса Бульбы», она гласила:

С.О.С. МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ. Я РАНЕН, ПРИ СМЕРТИ И СЛИШКОМ СЛАБ, ЧТОБЫ ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА. Я СОВСЕМ ОДИН, ЭТО НЕ ШУТКА. РАДИ БОГА, ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАНЬТЕСЬ И СПАСИТЕ МЕНЯ. Я ВЫШЕЛ, ЧТОБЫ СОБРАТЬ ЯГОДЫ НЕПОДАЛЕКУ, И ВЕРНУСЬ ВЕЧЕРОМ. СПАСИБО.

Он подписался «Крис МакКэндлесс. Август?» Осознавая серьезность положения, он оставил используемую годами нахальную кличку Александр Супербродяга ради имени, данного ему родителями при рождении.

Многие жители Аляски удивляются, почему МакКэндлесс, оказавшись в отчаянной ситуации, не устроил лесной пожар, тем самым подав сигнал бедствия. В автобусе хранилось почти семь с половиной литров бензина, которого было бы достаточно, чтобы развести огонь такой силы, чтобы его заметили с самолетов, или хотя бы выжечь гигантскую надпись SOS на торфяниках.

Однако, вопреки распространенному мнению, над автобусом не пролегают оживленные авиамаршруты, и над ним пролетает очень мало самолетов. За четыре дня, проведенных на тропе Стэмпид, я не увидел ни единого самолета, за исключением коммерческих реактивных лайнеров, пролетающих на высоте более семи с половиной тысяч метров. Несомненно, иногда в пределах видимости показывались и маленькие самолеты, но МакКэндлессу понадобилось бы устроить крупный лесной пожар, чтобы привлечь их внимание. И, как указывает Карина МакКэндлесс, «Крис никогда бы не смог намеренно сжечь лес, даже чтобы спасти свою жизнь. Каждый, кто думает иначе, не понимает элементарных вещей в психологии моего брата».

Смерть от голода — не из приятных. На поздних стадиях, когда тело начинает пожирать само себя, жертва страдает от мышечной боли, проблем с сердцем, потери волос, головокружения, нехватки дыхания, повышенной чувствительности к холоду, физического и морального истощения. Кожа бледнеет. Из-за отсутствия необходимых питательных веществ в мозгу возникает сильный химический дисбаланс, вызывающий конвульсии и галлюцинации. Однако некоторые из тех, кто был на краю голодной смерти, рассказывают, что на пороге гибели голод исчезает, жуткая боль проходит, и на смену страданиям приходит глубокая эйфория, чувство покоя, сопровождаемое необыкновенной ясностью ума. Хотелось бы верить, что и МакКэндлесс испытал подобный восторг.

12 августа он записал в своем дневнике последние слова: «Прекрасная голубика». С 13 по 18 августа в журнале — лишь перечень дней. Во время этой недели он вырвал последний лист из мемуаров Луи Л'Амура «Образование скитальца». На одной стороне листа было несколько строк из поэмы Робинсона Джефферса[75] «Мудрецы в часы несчастья», процитированных Л'Амуром:

Да, смерть склюет нас всех; но умереть, Успев создать кой-что подолговечней, Чем плоть и кровь, не значит ли лишь сбросить С себя все слабое? Вот горы — мертвый камень — Нас могут чаровать иль возмущать Своей красой и дерзким равнодушием, Но мы не в силах лестью иль хулой Влиять на них. Как и на мысли мертвых.[76]

На другой, чистой стороне листа МакКэндлесс написал короткое прощание: «Я ПРОЖИЛ СЧАСТЛИВУЮ ЖИЗНЬ И БЛАГОДАРЮ ГОСПОДА. ПРОЩАЙТЕ И ДА БЛАГОСЛОВИТ ВАС ВСЕХ БОГ!»

Затем он залез в спальный мешок, сшитый для него матерью, и соскользнул в небытие. Он, вероятно, умер 18 августа, через 112 дней после того, как ушел в дикую природу и за 19 дней до появления у автобуса шестерых жителей Аляски, обнаруживших его тело внутри.

Напоследок он сфотографировал сам себя. На снимке Крис стоит рядом с автобусом под высоким небом Аляски. Одной рукой он протягивает в сторону объектива прощальную записку, другую поднимает в храбром и полном благодати прощальном жесте. Ужасно истощенное лицо похоже на череп. Но если он и жалел себя в те последние тяжелые часы — потому что был так молод, потому что был одинок, потому что его тело предало его, а воля подвела — на фотографии нет и следа этого. Он улыбается, и во взгляде можно безошибочно прочесть: Крис МакКэндлесс обрел мир, блаженный, как монах, отправляющийся к Богу…

Вертолет поднимается вверх, шумя лопастями над склоном горы Хили. Стрелка альтиметра касается отметки в полторы тысячи метров, мы взмываем над бурым хребтом, земля проваливается вниз и невероятные таежные просторы заполняют ветровое стекло. Вдалеке я различаю тропу Стэмпид, слабую кривую полоску, протянувшуюся с востока на запад.

Билли МакКэндлесс — на переднем пассажирском кресле, Уолт и я — позади. Десять месяцев прошло с тех пор, как Сэм МакКэндлесс возник на их пороге, чтобы рассказать о смерти Криса. Теперь они решили, что пришло время своими глазами увидеть место гибели сына.

Последние десять дней Уолт провел в Фербэнксе разрабатывая по контракту с НАСА самолетный радар для спасательных операций, который позволит находить обломки упавшего аэроплана среди тысяч акров глухих лесов. Уже несколько дней его нервы натянуты до предела. Билли, прибывшая на Аляску позавчера, призналась мне, что ему было нелегко решиться на поездку к автобусу. К моему удивлению, сама она чувствовала себя спокойно, и долго ждала этого визита.

Решение взять вертолет возникло в последнюю минуту. Билли очень хотела ехать по земле и преодолеть тропу Стэмпид по стопам Криса. Она связалась с Батчем Киллианом — шахтером из Хили, присутствовавшим при обнаружении тела, и он согласился отвезти их к автобусу на своем внедорожнике. Но вчера Киллиан позвонил в гостиницу и сказал, что уровень Текланики все еще высок, и он опасается пересекать его даже в своем восьмиколесном десантном Арго. Пришлось воспользоваться вертолетом.

В шестистах метрах внизу расстилается пестрая зелень болот и хвойного леса. Текланика кажется длинной коричневой лентой, небрежно брошенной на землю. Неестественно яркий объект виден у слияния двух речек: автобус номер 142. За пятнадцать минут мы одолели расстояние, которое Крис прошел пешком за четыре дня.

Вертолет шумно приземляется, пилот глушит мотор, и мы спрыгиваем на песчаную землю. Мгновениями спустя машина взмывает вверх в урагане завихрений, оставляя нас в окружении величественной тишиной. Уолт и Билли молча стоят в трех метрах от автобуса, на соседней осине щебечет трио соек.

— Он меньше, чем я думала, — наконец, говорит Билли. — Я имею в виду автобус. Какое прелестное местечко. Невероятно, насколько оно похоже на леса, где я выросла. Уолт, это же вылитый Верхний полуостров! Крису здесь должно было понравиться.

— У меня немало причин не любить Аляску, верно? — хмуро отвечает Уолт. — Но должен признать — здесь есть определенная красота. Видно, чем оно притягивало Криса.

Следующие полчаса Уолт и Билли тихо гуляют вокруг старого автобуса, спускаются к Сушане, заходят в лес.

Билли первой взбирается в автобус. Вернувшийся от реки Уолт застает ее осматривающей убогое убранство, сидя на матрасе, где умер Крис. Она долго и молчаливо осматривает ботинки сына под печкой, его записи на стенах, его зубную щетку. Но сегодня нет места слезам. Перебирая вещи на столе, она наклоняется, чтобы осмотреть ложку с растительным узором на черенке.

— Уолт, погляди! — говори она. — Это — столовое серебро из нашего дома в Аннандейле.

Перед автобусом Билли поднимает заплатанные, изношенные джинсы Криса и, зажмурившись, прижимает их к лицу.

— Запах, — шепчет она мужу с болезненной улыбкой. — Они еще пахнут Крисом.

После долгой паузы она заявляет скорее себе, чем кому-то еще:

— Ему пришлось в последние дни быть очень смелым и сильным, чтобы не покончить с собой.

Еще два часа Билли и Уолт бродят по округе. Уолт устанавливает в автобусе прямо у двери медную мемориальную табличку. Под ней Билли кладет букет из кипрея, аконита, тысячелистника и еловых веток. Под кроватью она оставляет чемоданчик с аптечкой, консервами, другими аварийными припасами и запиской, умоляющей всех, кто ее прочтет, «позвонить родителям как можно скорее». В чемодане также лежит Библия, принадлежавшая Крису в детстве, хотя, по ее словам, она не молилась с тех пор, как потеряла сына.

Уолт задумчив и немногословен, но ему явно стало легче.

— Я не знал, как отреагирую на это, — он машет в сторону автобуса, — но теперь рад, что мы пришли.

По его словам, этот визит помог ему лучше понять, почему его мальчик отправился сюда. Многое в Крисе навсегда останется для него загадкой, но, по крайней мере, кое-что прояснилось. И за это крошечное утешение он благодарен.

— Становится легче, когда знаешь, что Крис был здесь, — объясняет Билли, — знаешь наверняка, что он проводил время у этой реки, стоял на этом клочке земли. За прошедшие три года мы посетили так много мест, и все время думали, не был ли там Крис. Было ужасно не знать — не знать вообще ничего. Многие рассказывали мне, как они восхищаются Крисом за то, что он пытался сделать. Если бы он выжил, я бы согласилась с ними. Но он погиб, и ничто не вернет его. Такое нельзя исправить. Ты можешь поправить почти все, но только не это. Не знаю, можно ли когда-нибудь смириться с такой потерей. Тот факт, что Криса больше нет, — это острая заноза, которую я чувствую каждый день. Это по-настоящему больно. В какие-то дни бывает легче, чем в другие, но мне будет тяжело каждый день до конца моей жизни.

Внезапно тишина раскалывается вибрирующим гулом вертолета, опускающегося из-под облаков на кипрейную поляну. Мы забираемся внутрь. Вертушка взмывает в небо и на мгновение зависает, прежде чем заложить крутой вираж и направиться к юго-востоку. Еще несколько минут крыша автобуса видна среди чахлых деревьев — крохотный белый проблеск среди дикого зеленого моря. Она становится все меньше и меньше, а затем исчезает.

Написание этой книги было бы невозможно без поддержки семьи МакКэндлесс. Я глубоко признателен Уолту МакКэндлессу, Билли МакКэндлесс, Карин МакКэндлесс, Сэму МакКэндлессу и Шелли МакКэндлесс Гарсия. Они предоставили мне полный доступ к бумагам Криса, письмам, фотографиям, а также долго беседовали со мной. Ни один из членов семьи не пытался контролировать содержание книги, несмотря на то, что некоторые материалы было очень неприятно и больно видеть в печати. По просьбе семьи 20 % от дохода с продажи книги будет направлено в фонд образования имени Криса МакКэндлесса.

Я благодарен Дугу Штумпфу, который приобрел рукопись для издательства Villard Books/Random House, и Дэвиду Розенталю и Рут Фесич, которые редактировали книгу с настоящим мастерством и любовью после преждевременного отъезда Дуга. Спасибо, также, Анник Лафарж, Адаму Ротбергу, Дэну Ремберу, Деннису Амвросию, Лауре Тейлор, Диане Мороза, Деборе Фоли, и Абигейл Грэйп из Villard Books/Random House за их помощь.

Эта книга начиналась как статья в журнале «Аутсайд». Я хотел бы поблагодарить Марка Брайанта и Лору Хонход за то, что выделили под нее так много места. Адам Горовиц, Грег Клиберн, Кики Яблон, Ларри Берк, Лиза Чейз, Дэн Феррара, Сью Смит, Уилл Дана, Алекс Слышал, Донован Уэбстер, Кэти Мартин, Брэд Уэцлер, и Жаклин Ли также работали над статьей.

Хочу выразить особую благодарность Мариам Линде Мур, Роману Диалю, Дэвиду Робертсу, Шарон Робертс, Мэтту Хейлу, и Эду Уорда за ценные советы и критику; Маргарет Давид-младшей за создание великолепных карт; и Джону Уэйру, моему бессменному агенту.

Важный вклад внесли также Денис Бернетт, Крис Фиш, Эрик Хатауэй, Горди Кукуллу, Энди Горовиц, Крис Макси Гилмер, Уэйн Вестерберг, Мэри Вестерберг, Гейл Бора, Род Волф, Ян Баррес, Рональд Франц, Гейлорд Стаки, Джим Галиен, Кен Томпсон, Гордон Самел, Ферди Суонсон, Буч Киль-Лянь, Пол Аткинсон, Стив Карвил, Кен Керер, Боб Берроуз, Берл Мерсер, Уилл Форсберг, Ник Янс, Марк Стоппел, Дэн Соли, Андрей Лиск, Пегги Диаль, Джеймс Брейди, Клифф Хадсон, Магс Стамп, Кейт Булл, Роджер Эллис, Кен Ловкость, Бад Уолш, Лори Сарса, Джордж Дризсцен, Шарон Дизсцен, Эдди Диксон, Присцилла Рассел, Артур Крюкберг, Пол Рейхарт, Дуг Юинг, Сара Гейдж, Майк Ральфс, Ричард Килер, Нэнси Дж. Тернер, Глен Вагнер, Том Клаузен, Джон Брайант, Эдвард Тредуэлл, Лью Кракауэр, Кэрол Кракауэр, Карин Кракауэр, Венди Кракауэр, Сара Кракауэр, Андрей Кракауэр, Рут Селиг, и Пегги Лангрэлл.

Я воспользовался опубликованными работами журналистов Джонни Додда, Криса Капса, Стива Янга, Даблюэля Рашо, Чипа Брауна, Глена Рэндалла, Джонатана Уотермэна, Дебры МакКинни, Т. А. Бадгера, и Адама Бигля.

За вдохновение, гостеприимство, дружбу, и мудрые советы я благодарен Каю Сандберну, Рэнди Бабич, Джиму Доэрти, Стиву Роттлеру, Фреду Бекею, Мейнарде Миллер, Джиму Доэрти, Дэвиду Куаммену, Тиму Кэхиллу, Розали Стюарт, Шэннону Костелло, Элисон Джо Стюарт, Морин Костелло, Ариэль Кон, Келсай Кракауэр, Мириам Кона, Деборе Шоу, Нику Миллер, Грегу Чайлду, Дану Кау-Торну, Китти Калхун Гриссом, Колину Гриссому, Дэйву Джонсу, Фран Кауль, Дэвиду Трион, Диэль Хаулис, Пэту Джозефу, Джозефу Ли, Пьеретт Фогт, Полу Вогту, Ральфу Мур, Мэри Мур, и Вудро О. Мур.