Читатель вправе сразу задать вопрос — почему мне будет интересно прочесть эту книгу? Чем она отличается от других, в изобилии представленных в любом книжном магазине или киоске? Да и вообще, актуальна ли тема книги — какой нацизм, война давным-давно закончилась, пусть это будет интересно историкам, но почему это будет интересно мне?

Ответ, пожалуй, будет таким. Нацизм, которому посвящена эта книга, — это то, о чем часто и уже давно говорят и пишут, но в итоге о сущности которого никто из нас ничего толком не знает. Наши представления о нем состоят из мешанины различных пересказов, ярких символов и разрозненных крупиц информации, не образуя единой ясной картины. Поэтому в сознании людей нацизм предстает чем-то неясным, пугающим, запретным — но, как и все запретное и пугающее, парадоксально притягательным.

Хуже всего с пониманием сущности нацизма, как ни странно, обстояло дело в СССР, хотя война и нацистская оккупация оставили в памяти его граждан страшные следы. По точному выражению соавтора сценария фильма «Обыкновенный фашизм» (1965 г.) Майи Туровской, «народ помнил войну, но при этом не представлял себе, что такое национал-социализм. Народ вообще-то даже Гитлера не видел. Потому что на советских экранах антифашистские фильмы были редкостью. В нашей картине впервые был показан облик нацизма. До нее люди просто его себе не представляли».[1] «Мы при создании фильма хотели, чтобы кто-то и у нас начал думать»,[2] как и почему это произошло. (Впрочем, последующие советские фильмы не удержались на этом уровне, перейдя от изображения карикатурных нацистов (похожих на орков из фильма «Властелин колец») 40–50-х гг. к образам «сверхчеловеков» и парадной нацистской эстетики из кинохроники, в результате чего, по справедливому замечанию критиков, «Третий рейх, чего греха таить, мы до сих пор представляем по увлекательным советским фильмам, где разгуливают разодетые в пух и прах эсэсовцы в черной «вечерней» форме».[3])

«Впервые показан облик нацизма» (с кадрами чудом сохранившейся архивной хроники, запечатлевшей и нацистские парады, и обыденную жизнь, и концлагеря) — и это в 1965 г., спустя двадцать лет после войны! Впрочем, возможно, и неудивительно. Как вспоминает Л. Черная, работавшая в советское время вместе с Д. Мельниковым над историей нацизма (и привлеченная к консультированию съемочной группы Ромма), «на тему фашизма в 1950-х было наложено табу, не существовало такой темы в советском государстве».[4] Даже первые публикации архивных документов о преступлениях нацистов появились только с начала 1960-х — «СС в действии: Документы о преступлениях СС» (1960 г.), «Преступные цели — преступные средства: Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944 гг.)» (1963 г.), «Преступления немецко-фашистских оккупантов в Белоруссии. 1941–1944» (1965 г.). (Лучших, кстати, не издано до сих пор.) В 1967 г. вышло исследование А. А. Галкина «Германский фашизм», которое и в конце 80-х еще оставалось «главным пособием по истории фашизма»,[5] а в 1987 г. — популярная книга Л. Черной и Д. Мельникова «Империя смерти: Аппарат насилия в нацистской Германии 1933–1945», в которых в отдельных главах рассматривалась и нацистская расовая теория. Как вспоминает Л. Черная, своей книгой они были обязаны западногерманскому писателю Генриху Бёллю, который «прислал нам все или почти все труды по немецкому фашизму, изданные в Западной Европе и в США».[6] «Каких историков там только не было: Буллак, Ширер, Фест, Хойне, Каллов… Словом, целая библиотека по национал-социализму».[7] «Эта библиотека стала на долгие десятилетия нашей гордостью. Лишь в девяностых наиболее серьезные книги вышли в России на русском языке. Но мы-то получили и смогли прочесть эти труды в конце пятидесятых!»[8]

Недостатком советской литературы было акцентирование внимания на социальной и экономической стороне явления при сильном игнорировании его идеологической стороны (вскользь говорилось о расовой теории, о религиозной политике речи даже не шло). Вдобавок, наиболее известные произведения, которые стоит даже рассматривать в комплексе — фильм «Обыкновенный фашизм» и книга «Империя смерти», — просто пестрят отсылками вроде «однажды фюрер сказал…», не уточняя где, когда, в публичной речи или разговоре с близкими подчиненными, взято это из стенограммы партийного съезда или публикаций в заграничной прессе, что в исторической науке в общем-то недопустимо, т. к. снижается уровень доверия к источнику. Хотя, надо признать, цитаты все-таки всегда давались в хорошем переводе и из достоверных источников.

С началом 90-х гг. серьезные исследования западных историков оказались доступны массовому читателю, но они буквально «тонули» в море бульварной литературы, которая заполонила прилавки магазинов и полосы газет и журналов. Источником вдохновения большей части авторов был вышедший в 1991 г. русский перевод глав о нацизме из книги французских авторов Дуй Павеля и Жака Бержье «Утро магов» (1960 г.). Жанр этой книги всецело характеризуется ее подзаголовком — «введение в фантастический реализм». Это именно из нее пошли переходящие из одной книги в другую сюжеты об «оккультных силах в Третьем рейхе», «теории мирового льда», «секретном ордене «Ананербе», «летающих тарелках нацистов в Антарктиде», «контактах нацистов с инопланетянами» и т. п. Теперь уже авторов наиболее интересовала обходимая ранее «мистическая» сторона нацизма.

Серьезно относиться к подобной литературе, эксплуатировавшей интерес к запретной теме, нельзя, однако «благодаря» этому нацистская тематика оказалась «легализована» и даже превратилась в модный «тренд» в книжных продажах, — к середине 2000-х гг. даже в самых солидных книжных магазинах количество открыто выложенных на стеллажи книг со свастиками, рунами и портретами нацистских вождей просто «зашкаливало».

Впрочем, если исключить из этого объема литературы мемуары нацистских военных, иллюстрированные альбомы военной формы и вооружения и пересказы западных работ, то останется достаточно небольшой объем исследований, открывающих что-то новое.

Из них надо назвать прежде всего вышедшие в 2004–2005 гг. книги, написанные питерским историком-германистом (профессором и доктором исторических наук) О. Ю. Пленковым, в которых обобщена имеющаяся в литературе (прежде всего в западной, на которой Пленков как германист специализируется и которая ранее была нам доступна недостаточно) информация по самым разным аспектам истории нацистской Германии.[9]

Особенным плюсом является то, что автор практически дословно излагает почерпнутые сведения; эти книги я по ходу изложения использую как наиболее точную сборку фактов.

«Прорывом» в разоблачении мифов об «оккультных силах нацизма» стал выход в 2005 г. книг А. В. Васильченко «Ананербе. «Наследие предков» без мифов и тайн» и «Мистика СС».[10] Правда, ввиду полного отсутствия ссылочной системы в книгах Васильченко от их цитирования я принципиально отказался. Добавлю также, что религиозная идеология нацизма после них так и осталась пока неясной, что дает повод для спекуляций — так, в вышедшей сразу по пятам Васильченко книге Дмитрия Жукова обосновывается якобы консервативно-христианский характер нацистского режима и СС.[11]

В 2007 г. с выходом книги А. Р. Дюкова «За что сражались советские люди» (авторское название, отвергнутое издательством, было «Русский должен умереть» — именно таким лозунгом руководствовались напавшие на СССР нацисты) и с началом в следующем году деятельности руководимого им фонда «Историческая память» возобновилась прерванная с распадом СССР публикация данных о преступлениях нацистов в ходе войны.

Однако мы по-прежнему смотрим на нацизм «извне», фиксируя его дела, не заглядывая в него «изнутри», чтобы понять их идейные истоки. Без изучения расовых законов и книг, оправдывавших их теоретиков, без анализа их генезиса и места в истории на основе как исторических первоисточников, так и серьезных научных исследований, это невозможно. Обилием в книге цитат достигается как «погружение в материал», так и его обоснование — все изложенное каждый может легко проверить по многочисленным сноскам. Это вполне научный путь, так, например, построена посвященная истокам нацизма работа профессора истории в Гейдельбергском университете Мануэля Саркисянца.[12] Автор при таком подходе даже в какой-то степени отступает на задний план, приведенные факты говорят сами за себя — и каждый может по их прочтении сделать свои собственные выводы, и автор никого ни к чему не неволит.

Надо сказать, нацизм состоит из хорошо заметных идеологических, я бы даже сказал точнее — мифологических, «блоков», большинство из которых оформилось раньше его самого и может существовать независимо от него — так, расизм и расовая сегрегация в США в первой половине XX в. не были связаны с немецким нацизмом, но оба они имели общий исток — «научный расизм» XIX в., деливший расы на «высшие» и «низшие» по их (якобы) разной одаренности, да и в наши дни расизм существует часто независимо от нацизма, что не отменяет родственности этих двух идеологических течений. Содержание и истоки этих «блоков», основные из которых — миф крови (пиетет «чистоты крови»), миф расы («высшие» и «низшие» расы), миф национальной религии (в противоположность «еврейскому христианству»), миф «народного организма» (и его «гигиены» от «вредных элементов») и миф «общества счастья» (это тот облик Третьего рейха, который возникает у многих после знакомства с его парадной картинкой в книгах и фильмах) — изложены в отдельных главах.

Так что книга будет интересна не только интересующимся историей нацизма и расизма, но также и интересующимся историей древних германцев и Пруссии Нового времени, Древнего Египта и культуры древних ариев в Индии (и их предполагаемых потомков в труднодоступных горах современного Афганистана) и Иране, содержанием священных книг Древней Индии — «Ригведы» и «Махабхараты», образами героев и богов гомеровских поэм, а также очень многих других.

Принцип цитат, на основе которых (как кирпичах) построена эта книга, прост — я беру их всегда по возможности из лучших публикаций первоисточников, будь то египетская надпись и тексты индийской «Ригведы» (И тыс. до н. э.) или же законы и речи вождей Третьего рейха 30–40-х гг. XX в. При невозможности добраться до источника (не все есть даже в наших крупнейших библиотеках) или наличии качественного обобщения в солидной исторической литературе я даю цитаты из таковой, поясняя обычно, кем данная книга написана. Квадратные скобки в 90 % случаев принадлежат мне — это пояснения для большей ясности и информативности текста.

Говоря об идеологии и внутренней сущности нацизма, как правило, вспоминают их антисемитизм. Между тем, хотя дискриминация евреев и последующее «окончательное решение еврейского вопроса» является одним из чудовищнейших преступлений нацистов, их идеология к этому не сводится. Рейхсфюрер СС Гиммлер, выступая с речью в апреле 1943 г., когда план уничтожения евреев в Европе уже осуществлялся его ведомством, по этому поводу подчеркнул: «Для нас, — я сказал бы, как для очень последовательных национал-социалистов, отправной точкой является вопрос крови. Мы были первыми, кто по-настоящему решил проблему крови на практике, и, в этой связи, под проблемой крови мы, конечно, не подразумеваем антисемитизм. Антисемитизм — точно то же самое, что и дезинсекция. Избавление от вшей не является вопросом идеологии. Это — вопрос чистоты. Таким образом антисемитизм для нас является не вопросом идеологии, но вопросом чистоты, который скоро будет выполнен».[13]

Итак, по прямому признанию одного из лидеров Третьего рейха, «отправной точкой» идеологии нацизма является «вопрос крови». Действительно, об этом же можно прочесть и в «Mein Kampf», где Гитлер неоднократно обращается к этому вопросу: «решающее значение имеет только одна из проблем: проблема расового сохранения народа. Одной только степенью чистоты крови определяется подлинная сила или Слабость людей».[14]

«Стоит только сравнить гигантскую важность этого фактора с ролью всех любых факторов иного происхождения, и мы сразу убедимся, что все остальные проблемы по сравнению с расовой играют до смешного малую роль. Все остальные факторы имеют преходящее значение. Проблема же чистоты крови будет существовать до тех пор, пока будет существовать и сам человек».[15]

Поэтому «мы знаем только одно священное право человека, являющееся в то же время его священной обязанностью: человек должен неусыпно заботиться о том, чтобы кровь его осталась чистой».[16]

Страшнейшее преступление, по мнению нацистов, — «смешение крови» (Blutschande) с другими народами и расами. Как писал в «Мифе 20 века» Альфред Розенберг, ставший с 1934 г. заместителем фюрера по идеологии: «от этого кровного позора тогда умирают личность, раса, цивилизация».[17]

(Одним из очевидных следствий этой доктрины является формирование иерархии в обществе в соответствии с принципом «чистоты крови» — лишь обладающие таковой могут получить качественное образование и занять какие-либо должности в государстве, люди со «смешанной кровью» поражаются в правах, а люди с «чужой кровью» прав попросту лишаются и часто подвергаются изгнанию или убийству.)

Конечно, от многого из того, что заявляли нацисты до своего прихода к власти, они впоследствии отказались — но не от «защиты чистоты крови».

15 января 1935 г. появился указ «О наследственном учении и расовой теории в рамках школьных занятий»:

«Все преподаватели получили указание обучать своих учеников «естеству, причинности и эффективности расовых и наследственных проблем» с тем, чтобы довести до них значение расы и наследственности для жизни и существования немецкого народа».

«Занятия с детьми по расовым вопросам следует начинать с самого раннего возраста (с шести лет) с тем, чтобы выполнить пожелание фюрера: «Ни один мальчик или девочка не должны заканчивать школу, не осознав значения и необходимости соблюдения чистоты крови».[18]

Были организованы ускоренные курсы переподготовки учителей, печатались учебные пособия для детей, в том числе с такими вот стихами, которые заставляли учить наизусть:

Детом 1935 г. министр внутренних дел Функ рекомендовал регистраторам откладывать «в долгий ящик» заявления на брак, подаваемые смешанными парами.[20] Впрочем, сразу этот запрет ввести не удалось — в августе 1935 г. заместитель Гиммлера Гейдрих сетовал: «Чиновники, поступающие согласно велениям своей совести и запрещающие смешанные браки, нередко терпят поражения в судах», — и требовал введения запретительных законов.[21]

15 сентября 1935 г. на нацистском партийном съезде в Нюрнберге (к тому времени в германском парламенте — рейхстаге — остались лишь депутаты от НСДАЛ, так что съезды нацистской партии были равнозначны собраниям рейхстага) принимаются два «расовых закона» (которые также известны как «нюрнбергские»: Nernberger Rassengesetze) — «Закон о защите германской крови и германской чести» (Gesetz zum Schutze des deutschen Blutes und der deutschen Ehre) и «Закон о гражданстве Рейха» (Reichsbьrgergesetz).

«Закон о защите германской крови и германской чести» гласил (обратим внимание на формулировку в его начале):

«Преисполненный сознанием того, что чистота германской крови является основой для дальнейшего существования германского народа, и воодушевленный несгибаемой волей сохранить германскую нацию для будущего, рейхстаг единогласно принял следующий закон, который соответственно этому публикуется:

§ 1.

Заключение браков между евреями и гражданами немецкой или родственной ей крови запрещены.

Иск о признании брака недействительным может возбудить только прокурор.

§ 2.

Внебрачные связи между евреями и гражданами немецкой или родственной ей крови запрещены».

И устанавливал наказание за «осквернение расы»:

«Тот, кто нарушит запрет в § 1, наказывается отправкой на каторжные работы.

Человек, который нарушит запрет в § 2, наказывается тюремным заключением или отправкой на каторжные работы».[22]

А вот основное положение «Закона о гражданстве Рейха»:

«Гражданином Рейха является только гражданин, имеющий германскую или родственную ей кровь».[23]

Согласно вышедшим 14 ноября того же года дополнениям к этому закону:

«Еврей не может быть гражданином Рейха. Он не имеет права голоса по политическим вопросам; он не имеет права занимать общественную должность».[24]

Сводить расовое законодательство лишь к антиеврейским законам неверно, потому что нюрнбергские законы лишь положили начало долгой и продуманной политике запретов и ограничений, и рассматривать их следует в связи с последующими постановлениями, пояснение о чем содержалось в каждом из этих двух нюрнбергских законов:

«Рейхсминистр внутренних дел будет выпускать согласованные с заместителем фюрера правовые и административные предписания, необходимые для исполнения и дополнения закона».[25]

(Рейхсминистром внутренних дел был Вильгельм Фрик, однако из его подчинения было изъято министерство внутренних дел земли Пруссия, которое возглавлял Герман Геринг; заместителем фюрера по партии был Рудольф Гесс, однако реальную работу вел заведующий канцелярией заместителя фюрера Мартин Борман — такая вот запутанная иерархия. К началу 40-х в результате «борьбы компетенций» функции Фрика фактически перехватил у него глава С С Генрих Гиммлер, хотя официально пост рейхсминистра внутренних дел он получил лишь 24 августа 1943 г..[26] Это тоже надо учитывать.)

Расширение расового законодательства происходило постепенно.

«26 ноября 1935 г. министр внутренних дел расширил действие запрета на браки евреев с арийцами на цыган и чернокожих (негров)».[27] Оформлено это решение было следующим образом: «26 ноября 1935 г. был опубликован циркуляр министров внутренних дел Рейха и Пруссии о выполнении данного закона, уточнявший, какие браки [также] имелись в виду, а именно между гражданами германской и родственной [ей] крови, и «цыганами, неграми и их бастардами». Это уточнение было внесено [статс-секретарями министерства внутренних дел] Штуккартом и Глобке в официальные комментарии к нюрнбергским законам. Согласно им, «в Европе» «цыгане, негры и их бастарды» учитываются вместе с евреями как «носители негерманской и родственной [ей] крови».[28]

Впрочем, закон предусматривал и особые разрешения на браки с носителями «чуждой крови», что лишь подчеркивало общий запрет на таковые.

(Такие уточнения появляются уже в Первых распоряжениях к нюрнбергским законам от 14 ноября 1935 г.

Первое распоряжении к «Закону о гражданстве Рейха» от 14 ноября 1935 г. уточняло: «Евреем считается также гражданин смешанного еврейского происхождения, имеющий двух еврейских бабушек или дедушек».[29] Поэтому в Первом распоряжении к «Закону о защите германской крови и чести» от 14 ноября 1935 г. появляется дополнение по поводу браков: «Гражданам смешанного еврейского происхождения, имеющим двух еврейских бабушек или дедушек, для заключения брака с гражданами германской или родственной ей крови или с гражданами смешанного еврейского происхождения, имеющими только одного еврейского дедушку или бабушку, требуется согласие рейхсминистра внутренних дел и заместителя фюрера или же установленных ими инстанций».[30])

Далее регулирование «чистоты крови» продолжилось.

После оккупации нацистами славянских стран — Чехословакии (март 1939 г.) и Польши (сентябрь 1939 г.) быстро появились ограничительные меры против «смешения крови» немцев с их жителями.

Сначала — как и перед принятием нюрнбергских законов, — были предприняты «рекомендательные меры», сопровождаемые официально оформляемыми расправами со стороны «воинов расы» из СС.

Работавший в 1934–1940 гг. в Германии американский журналист Уильям Ширер отметил в своем дневнике 28 июля 1940 г.: «Гиммлер объявил сегодня, что польский сельскохозяйственный рабочий повешен за то, что спал с немкой. Загрязнение расы недопустимо».[31]

И далее, 22 сентября 1940 г., уже более подробно:

«Нам известно, что по крайней мере одного поляка Гиммлер повесил без суда за интимную связь с немецкой женщиной. Известно также, что несколько немецких женщин получили длительные сроки заключения за то, что проявили благосклонность к польским военнопленным или к сельскохозяйственным рабочим. Несколько немцев рассказывали мне о плакатах, развешанных на видных местах в провинциальных городах и требующих не иметь никаких дел с польскими рабочими и обращаться с ними строго. На прошлой неделе каждая семья получила листовку от местного отделения «Союза немцев за рубежом» с предупреждением не общаться с поляками, работающими сейчас в Германии, или с военнопленными. Несколько выдержек из этого документа:

«Германский народ никогда не должен забывать, что именно зверства поляков заставили фюрера защищать наших немецких соотечественников с помощью оружия!.. Под рабской покорностью германским работодателям поляки скрывают свое коварство; под их дружелюбием таится подлость… Помните: между немцами и поляками не может быть ничего общего! Остерегайтесь каких-либо связей, исходящих из общих религиозных убеждений!.. Наши фермеры могут подумать, что каждый поляк, приветствующий их словами «Хвала Иисусу!», порядочный человек, и ответить словами «На веки вечные, аминь!». Немцы! Поляк никогда не должен стать вам товарищем! Для каждого немца поляк, работающий на ферме или на заводе, — подчиненный. Будьте справедливыми, какими всегда были немцы, но никогда не забывайте, что вы принадлежите к расе господ!»

Я обратил внимание, что работающие в Германии поляки обязаны теперь иметь нарукавную повязку или пришитую на груди эмблему с большой красной буквой «Р» на желтом фоне. В оккупированной немцами Польше евреи носят такую же эмблему с буквой «J».[32]

Поскольку все «рекомендации», суды и казни не давали результата, спустя два месяца последовало и официальное оформление — это сделал своей директивой заведующий канцелярией заместителя фюрера Мартин Борман (как было указано выше, имевший на это полномочия согласно нюрнбергским «расовым законам»). 23 ноября 1940 г. вышло подписанное им распоряжение партийной канцелярии, согласно которому, как пишет немецкий историк М. Демут: «Для «сохранения чистоты… расового и национального наследия» крестьянам, состоявшим в НСДАП, запрещались браки с польками и чешками, «предотвращая… браки [с последними] на немецких фермах». Также всем членам НСДАП, а также всем членам ее подразделений (CA, СС, Национал-социалистического моторизованного корпуса, Гитлерюгенда, Национал-социалистического студенческого союза, Национал-социалистического союза учителей, Национал-социалистического женского союза) требовалось разрешение местного гауляйтера, если они хотели вступить в брак с «представителями чешской, польской или венгерской этнических групп».[33]

Закон вроде бы касается только партийных организаций, но к 1940 г. им охвачены уже (в принудительном порядке) все слои немецкого общества. Вот, например, данные по «Гитлерюгенду»: «К 1939 году под контролем [этой] нацистской партийной организации находилось 8 700 000 молодых немцев. (При общей численности германской молодежи на начало 1939 года — 8 870 000 человек.)».[34] А в 1940 г. и просто сделали для молодежи членство там обязательным, как отметил свидетель событий Ширер: «Начиная с 20 апреля [1940 г. ] все немецкие юноши в возрасте от десяти до восемнадцати лет обязаны вступить в Гитлерюгенд».[35] В самой НСДАП в 1939 г. насчитывалось 5,3 млн. человек,[36] около б миллионов состояло (к концу 1940 г.) в женском подразделении партии — Национал-социалистическом женском союзе (Nationalsozialistische Frauenschaft),[37] причем «перекрестное» членство в этих двух организациях (за исключением руководящего аппарата) было незначительно.[38] Прочие партийные подразделения были менее многочисленны, например в CA насчитывалось примерно с четверть миллиона, а в Национал-социалистическом моторизованном корпусе — полмиллиона и т. д. В объединившем к 1937 г. всех учителей рейха Национал-социалистическом союзе учителей — 300 тысяч…[39] И это — при общем населении Великогерманского рейха (таково стало после присоединения Австрии официальное название государства, включившего в себя затем немецкое население Судет и Данцига) в 1940 г. около 70 млн. Подразделения нацистской партии в то время охватывали огромную часть (не менее трети) его населения, и это надо учесть при оценке роли постановлений партийной канцелярии. В данном случае они де-факто продублировали соответствующий расовый закон.

И, как видим, в 1940 г. официальной инстанцией расового законодательства славяне уже были по сути приравнены к евреям — браки с ними были запрещены и разрешались лишь по разрешению местного партийного руководства.

Весной — летом 1940 г. гитлеровцы оккупируют страны Северной (Дания, Норвегия) и Западной Европы (Голландия, Люксембург, Бельгия, часть Франции). И, разумеется, через год с небольшим также появляются законы, максимально затрудняющие браки с жителями этих стран, где размещены оккупационные части вермахта.

«Согласно секретной директиве начальника [штаба] Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии, датированной 26 января 1942 г., военные могли получить разрешение на брак с гражданами «нордических» стран (Голландии, Норвегии, Дании и Швеции), к которым позже были причислены Финляндия и Бельгия, только с разрешения (которое содержало унизительные подробности) фюрера».[40] Упомянутые Майером «унизительные подробности» были таковы: «Для законной регистрации брака с иностранками, чистота арийского происхождения которых не была документально подтверждена, требовалось представить фотографию невесты в обнаженном виде».[41]

На Восточном фронте «защита чистоты крови» военных была еще более жесткой — по свидетельству рейхеминистра восточных оккупированных территорий Розенберга, на встрече с ним 14 декабря 1941 г. «фюрер ответил на вопрос военных, командующих на оккупированных восточных территориях, о браках представителей вооруженных сил с жителями этих территорий, что не разрешаются никакие браки».[42]

Не то что браки офицеров, запрещались любые половые контакты немцев с жителями Советского Союза (в том числе с угоняемыми на работы в Германию) — лишь в 1943 г. это решил слегка «смягчить» в отношении латышей и эстонцев Гиммлер (учитывая массовую запись эстонских и латышских коллаборационистов в легионы СС), 8 сентября того года он направил в главное управление имперской безопасности (РСХА) следующее письмо:

«По вопросу половых связей с рабочей силой из Прибалтики у меня следующее мнение:

1. Я за то, чтобы снять запрет на половые сношения для эстонцев и латышей, а также с эстонцами и латышами.

2. Я желаю сохранить запрет для всех литовцев и литовок. Литовцы — народ, который так плохо себя ведет и обладает такой низкой расовой ценностью, что снятие запрета является необоснованным и неоправданным.

Поручаю главному управлению безопасности рейха обсудить эти вопросы помимо обергруппенфюрера СС Бергера с рейхсляйтером Розенбергом».[43]

(Литовцы — тоже прибалты, но в создаваемые «национальные легионы» СС они в то время записываться не желали, поэтому Гиммлер и не предполагал для них послабления. Кроме того, в течение предшествовавших столетий литовцы интенсивно перемешивались со славянами, отношение к которым у нацистов можно охарактеризовать словами из речи Гиммлера 4 октября 1943 г.: «Славяне — это смесь народов из низших рас с вкраплениями нордической крови, не способная к поддержанию порядка и к самоуправлению».[44])

«Миф крови» имел для нацистов и своеобразное религиозное значение; Альфред Розенберг в «Мифе 20 века» (1930 г.) прямо говорил о «религии крови»,[45] которая должна была заменить немцам христианство: «сегодня просыпается новая вера, миф крови, вера в защиту вместе с кровью вообще божественной сущности людей. Олицетворяющая светлое знание вера в то, что нордическая кровь представляет собой таинство, которое заменило и победило старое причастие».[46] (Об этом подробнее речь пойдет в третьей главе книги, рассказывающей о нацистском «богостроительстве».)

Заглядывая во внутренние материалы и речи руководства стремительно росшего вместе с развитием нацистского государства «партийного войска» — С С — предназначенного как раз для проведения в жизнь расовой политики — как в охране лагерей, так и карательными действиями против мирного населения и партизан, — хорошо заметно, как исторически сформировавшийся народ, полный творческих личностей, подменяется в них «потоком крови»; вся история — это столкновение таких потоков (вроде холодных и горячих течений в океане). Никаких моральных критериев тут быть не может — людей иных народов надо вытеснять и уничтожать, потому что они представители другого «потока крови», и этого достаточно (один из нацистских ученых, возглавивший в 1935 г. Рейхсинститут истории Новой Германии, Вальтер Франк, в предисловии к вышедшей в 1939 г. монографии по расовой проблеме так прямо и писал: «Еврей — носитель чуждой крови и, следовательно, враг»;[47] на место еврея, как было показано выше, можно было подставить представителя любого иного народа). С человека (что было важно для моральной подготовки эсэсовцев) снимается всякая моральная ответственность — ведь он уже не личность, а всего лишь «капля крови в кровопотоке» (на публичных встречах с рядовыми нацистами глава Национал-социалистического бюро расовой политики Вальтер Гросс прямо призывал их «быть малыми каплями в могучем кровообращении народа (Volk)»[48]).

Некоторые употребляемые ими смысловые выражения нам даже сложно понять.

В 1940 г. отдел образования Главного управления СС опубликовал под личным грифом рейхсфюрера СС Гиммлера брошюру «Эсэсовец и вопрос крови: Биологические основы и их осмысленное применение для сохранения и приумножения нордической крови».[49] По сути, это исчерпывающий и более чем официозный конспект нацистской расовой теории, причем — как гласит примечание на обложке — сделанный для руководства СС (Nur für Fьhrer). В книге приведена цитата (без авторства, но вероятнее всего — Гиммлера): «Народ есть поток крови (Blutstrom), из вечности возникающий и в вечность же устремленный».[50]

4 октября 1943 г. Гиммлер выступает в Познани с пространной речью (в том числе по вопросам идеологии) перед группенфюрерами (высшее руководство) СС: «Наш народ был охвачен чуждыми народами и из-за них позабыл свое наследие. Чуждые потоки крови (Blutskanдle) впадали (gemдndet) в наш народ, но он, несмотря на страшные трудности и страшные удары судьбы, сохранил силу в самой основе [своей] крови (Blutskern), чтобы через это победить».[51]

(К этой речи я еще не раз вернусь в дальнейшем. В ней рейхсфюрер достаточно полно и четко осветил моменты нацистской идеологии и практики, что, будучи одним из высших иерархов Рейха, он вполне был авторитетен сделать. Речь эта не была предназначена для печати, для распространения среди рядового состава, а только для высшего руководства партийных войск СС, для «своих». И подлинность ее оспорить нельзя — на Нюрнбергском процессе был представлен не только машинописный текст, но и аудиозапись выступления Гиммлера, которая сейчас хранится в архивах США.)

Вот еще цитата из брошюры «Эсэсовец и вопрос крови» с попыткой биологического и исторического обоснования «защиты чистоты крови»:

«Люди различных рас и типов никогда не станут похожи между собой, проживи они на общей территории сколь угодно долго. Они всегда останутся тем, что они есть. Чужая же кровь, от которой и наш народный организм должен держаться как можно дальше, медленно, но верно убивает любой народ.

«Неразумный» зверь составляет пару для продолжения рода только с представителем своей породы (расы). Руководствуясь тем же священным инстинктом, так же поступали близкие к природе люди, такие, как древние германцы. В наши дни этого естественного правила строго придерживаются наши крестьяне, так как они близки к своей родной земле, духовно укоренены в ней и потому чувствуют звучащий в них голос крови и расы. Чего не скажешь о «сверхразумных» «цивилизованных» людях, которым внушили, что им одним в целом мире дано право идти против природы».[52]

Особенно интересно читать про немецких крестьян, которые «строго придерживаются этого правила», но которым, как мы видели чуть ранее, в то же самое время специальной директивой потребовалось запрещать браки с польками и чешками. Вообще нацистские идеологи расовой политики были вынуждены порой признавать, что немцам их идеи не свойственны — так, в опубликованной в 1936 г. пропагандистской работе заместителя главы профильного Расово-политического управления НСДАП (Rassenpolitishes Amt der NSDAP) Рудольфа Фреркса «Расовое пробуждение немецкого народа» прямо говорилось о «немцах, которые утратили до опасной степени весь расовый инстинкт».[53]

Отрицание моральных норм современной цивилизации — одна из характерных черт нацизма. Им они противопоставляли «героическую древность» и «народные традиции». Но находит ли реальное подтверждение в истории и традициях Германии, немецкого народа и крестьянства якобы столь важный «священный инстинкт чистоты крови»?

Говоря, что «так же поступали близкие к природе люди, такие, как древние германцы», нацисты, безусловно, имели в виду сообщение, содержащееся в работе римского историка Корнелия Тацита «О происхождении германцев и местоположении Германии» (98 г. н. э.):

«Сам я присоединяюсь к мнению тех, кто думает, что народы Германии не смешивались посредством браков ни с какими другими народами и представляют собой особое, чистое и только на себя похожее племя; вследствие этого у них у всех одинаковый внешний вид, насколько это возможно в таком большом количестве людей: свирепые темно-голубые глаза, золотистого цвета волосы, большое тело».[54]

Однако сам Тацит объясняет это не каким-то «расовым инстинктом», а географическим положением и климатом Германии, препятствовавшими переселению других народов: «Я думаю, что сами германцы являются коренными жителями [своей страны], совсем не смешанными с другими народами вследствие ли переселения [их] или мирных отношений [с ними], так как в прежние времена те, кто хотел переселяться, прибывали не сухим путем, а на кораблях. Океан же, простирающийся по ту сторону Германии на огромное пространство и, так сказать, противоположный нам, редко посещается кораблями с нашей стороны. Притом, не говоря уж об опасностях плавания по страшному и неизвестному морю, кто же оставит Азию, Африку или Италию для того, чтобы устремиться в Германию с ее некрасивыми ландшафтами, суровым климатом и наводящим тоску видом вследствие невозделанности, если только она не его родина?»[55]

В той же книге Тацит сообщает, что германские племена, живущие за пределами собственно Германии, находятся в активном смешении с окружающими их народами.

О германском племени бастарнов,[56] жившем на восточных склонах Карпатских гор и на берегах нижнего Дуная (в его устье находился остров Певка, т. е. «сосновый», — занявшие его бастарны назывались «певкинами»), он сообщает, что «певкины, которых некоторые называют бастарнами, живут как германцы, будучи похожи на них языком, образом жизни, жилищем». «Благодаря смешанным бракам они в значительной степени обезобразились наподобие сарматов».[57] К этому можно добавить свидетельство более раннего автора — римского географа Страбона о том, что в тех землях живут и «кочующие в кибитках скифы и сарматы. Действительно, еще и теперь эти племена, так же как и бастарны, смешаны с фракийцами».[58]

В «Истории» Тацит упоминает, как в 69 г. н. э. германское племя тенктеров, восставшее против Рима, обратилось к жившим на противоположном (левом) берегу Рейна убиям с требованием, чтобы те «перебили всех римлян в нашей стране»,[59] на что убии им ответили — приветствуя возможность «воссоединиться с вами и другими германцами, нашими кровными родичами», они не поднимут меч на римских колонистов, потому что «для тех, которые давно поселены здесь и породнились с нами путем заключения браков, и для всех тех, которые вскоре родились от этих браков, наша страна является отечеством; мы не думаем, что вы настолько несправедливы, чтобы ожидать от нас, что мы перебьем наших собственных родителей, братьев и детей».[60]

Германское племя готов, жившее во времена Тацита в пределах Германии, во II в. н. э., переселяется к берегам Черного моря. Нацисты рассматривали свой «дранг нах остен» как восстановление германского, готского присутствия в этих землях.

(Красноречивый пример. На совещании в ставке Гитлера 16 июля 1941 г., уже вскоре после начала войны, фюрер дает указание, что (еще не захваченный) «Крым должен быть освобожден от всех чужаков и заселен немцами»[61] и напрямую присоединен к Рейху: «должен стать областью империи Крым с прилегающими районами (область севернее Крыма). Эти прилегающие районы должны быть как можно больше».[62]

На встрече с рейхсминистром восточных оккупированных территорий Розенбергом 14 декабря 1941 г. (уже после оккупации Крыма), как свидетельствует Розенберг, «фюрер вновь подчеркнул, что позднее Крым должен быть очищен [от ненемецкого населения]. Я сказал, что я также много думал о переименовании городов и придумал переименовать Симферополь в Готенбург и Севастополь в Теодорихсхафен»,[63] по имени знаменитого остготского короля V в.

(Правда, Теодорих никогда не бывал в Крыму, а правил на Балканах и в завоеванной им в 493 г. Италии, но этот факт нацистов ничуть не смущал. Захваченные ими на Черном море огромные транспортные корабли были также переименованы в честь известных из хроник остготских царей, правивших в 541–552 гг. в Италии, — «Тейя» и «Тотила».[64])

В июне 1942 г. в Генеральном плане «Ост» (по освоению оккупированных территорий) упоминается создание в Крыму и на нижнем Днепре Готенгау («готской области»).[65]

Как отмечает Иоахим Фест в своей подробной биографии Гитлера, «хотя в начале июля 1942 года уже вышла директива фюрера об эвакуации русского населения Крыма, все планы по его новому заселению заблудились в неразберихе компетенций и военных событий».[66] (К счастью для нас.)

Поэтому стоит особенно пристально рассмотреть поведение готов в Восточной Европе.

Как и ранее бастарны, готы вступают в браки с местным сармато-аланским населением.

От одного из них появился будущий римский император (в 235–238 гг.) Максимин: «Он был родом из фракийского поселка, на границе с варварами; варварами же были его отец и мать, из которых первый был из страны готов, а вторая из племени аланов. Говорят, что имя отца было Микка, а матери — Габаба. В первое время эти имена называл сам Максимин».[67] «В правление Макрина, которого он сильно ненавидел за то, что тот убил сына его императора, он ушел с военной службы, приобрел себе земельные владения во Фракии, в том поселке, откуда он был родом, и все время поддерживал сношения с гетами. Геты особенно любили его, словно своего соплеменника. Аланы, приходившие к берегу реки, признавали его своим другом и обменивались с ним дарами».[68]

Другой известный потомок гото-аланских браков — знаменитый историк готов Иордан (VI в.): «Подводя итог многолетним спорам об этнической принадлежности Иордана, Н. Вагнер отмечает, что этот историк жил на Балканах, в Нижней Мезии, и былгото-аланом», причем как гот он происходил из остготского королевского рода Амалов.[69] Восточноримский полководец «Гунтигес База, патрон Иордана, тоже был варваром, по материнской линии он — племянник алана Кандака, а по отцу происходил из готского королевского рода Амалов»,[70] т. е. тоже гото-алан, а сколько всего таких было?

В целом смешение готов и аланов было настолько интенсивным, что средневековые летописцы знают даже народ «алано-готов».[71] Осевшие в горном Крыму аланы и готы называли себя «гото-аланами», о чем сообщает путешественник XV в. Иосафат Барбаро: «Первыми в этом месте были аланы, затем пришли готы; они завоевали эти страны и [как бы] смешали свое имя с именем аланов. Таким образом, ввиду смешения одного племени с другим, они и называют себя готаланами».[72]

В Италии, куда в 493 г. пришли остготы с Балкан, уже спустя полвека, как сообщает современник, историк Кассиодор (сенатор и министр при дворе остготских королей), они смешались с местным населением: «тот и другой народы, живя рядом, по обоюдному желанию как бы слились в единое целое».[73]

Единственное, пожалуй, что еще можно привести как довод «защиты чистоты крови», так это законы вестготского королевства в Испании — Римский закон вестготов, принятый при короле Аларихе II в 506 г. и действительно запрещавший смешанные браки между населением Римской империи и готами. Но дело-то в том, что этот запрет перешел в закон вестготов из знаменитого Кодекса Феодосия, принятого в Восточной Римской империи в 438 г.[74] Мотивировалось это просто — «варвары» не имели римского гражданства; так что закон этот (изначально придуманный римлянами) к «исконно германской чистоте крови» отношения не имел. Отменил его в Испании уже король Леовигильд (573–586 гг.).[75]

Как видим, никакого «священного инстинкта», якобы заставлявшего «хранить чистоту крови», не смешиваясь с другими народами, у древних германцев не было. Отсутствие же смешения с иноплеменниками в самой Германии объяснялось отсутствием переселенцев в эту далекую и суровую страну, постоянно опустошаемую племенными войнами.

Юлий Цезарь, неоднократно воевавший с германцами, в «Записках о галльской войне» отмечает: «Они видят самую большую славу для народа в том, чтобы как можно более обширные земельные территории вокруг его границ оставались ненаселенными и невозделанными (quam latissime а suis funibus vacare agros): это обозначает, по их мнению, что многие племена не смогли противостоять силе этого народа. Так, в одном направлении от границ свевов пустует, как говорят, территория около 600 тысяч шагов (= 900 км)».[76]

Во времена Тацита эти опустевшие территории (зона «взаимного страха») продолжали существовать, окружая Германию на востоке: «Германия в целом отделяется от (страны) галлов, ретов и паннонцев реками Рейном и Дунаем, а от сарматов и даков — взаимным страхом, а также горами; все прочие ее части охватывает Океан, заключающий в себе обширные заливы и огромные пространства островов».[77]

Но интересен вопрос — если даже древние германцы «сохранили изначальную чистоту» не вследствие инстинктов или законов чистоты крови, а из-за географического положения Германии, то как это повлияло на их культуру и развитие, получили ли они от этого ощутимые преимущества или нет?

Рассмотрим этот вопрос (опираясь на свидетельства Тацита) внимательно.

Германия того времени имела далеко не современный благоустроенный вид:

«Хотя [их] страна и различна до некоторой степени по своему виду, но в общем она представляет собой или страшный лес, или отвратительное болото».[78]

Полностью отсутствовала городская цивилизация: «Достаточно известно, что германские народы совсем не живут в городах и даже не выносят, чтобы их жилища соприкасались друг с другом; селятся они в отдалении друг от друга и вразброд, где [кому] приглянулся [какой-нибудь] ручей, или поляна, или лес».[79]

Это подтверждает и современный историк в работе, посвященной древним германцам в фундаментальной «Истории Европы»: «Спорадические столкновения римлян и германцев продолжались в течение всего I в, к 80-м годам которого окончательно определилась граница между римскими провинциями и свободными германскими землями. Она прошла по Рейну и так называемому лимесу, укрепленной полосе с фортификационными сооружениями и наблюдательными башнями, вдоль которой были расквартированы войска. Длина этой линии, соединявшей Рейн с Дунаем, составляла 555 км. В то же время по левой стороне этой границы были организованы две провинции: Нижняя и Верхняя Германия, на территории которых проживали племена как германского, так и кельтского происхождения. Специфика развития этих провинций заключалась в том, что оно зависело прежде всего от присутствия войск и сельскохозяйственного производства, необходимого для их снабжения. За исключением Колонии Агриппины (совр.

Кёльн), когда-то одного из лагерей Друза, города в этих районах развивались медленно».[80]

Этот же историк, опираясь на данные современной археологии, отмечает неразвитость у германцев собственного ремесленного производства и искусства, изделия и направления которого приходилось заимствовать у соседей:

«Конечно, нельзя говорить о полном отсутствии ремесленного производства в германских землях, но продукция ремесла была еще не слишком разнообразна, а технически и художественно она зависела от кельтского производства».

«Материальная культура германцев ранней эпохи не отличается особым богатством и разнообразием. Все известные типы фибул, оружия и пр. исполнены технически не особенно совершенно и тесно связаны со своим функциональным назначением. Правда, отдельные находки (к примеру, бронзовые и серебряные котлы из Гундеструпа и Ринкеби) резко выделяются богатством и мастерством исполнения, но в подобных случаях мы имеем дело не с местным производством, а с кельтским импортом».

«Достижения художественного ремесла демонстрирует керамика, среди которой встречаются даже образцы с антропоморфным и зооморфным орнаментом (урна из Крагхеде на территории Ютландии). Однако и здесь приходится скорее говорить о заимствовании мотивов во всех случаях, когда они выходят за пределы варьирования геометрического орнамента».[81]

Стоит добавить, что германские племена того времени были очень немногочисленны. Профессор истории Берлинского университета Ганс Дельбрюк в XIX в. подсчитал: «Так как очень большая часть страны была покрыта лесами и болотами и поэтому жители ее лишь в очень незначительной степени занимались земледелием, питаясь главным образом молоком, сыром и мясом, то средняя плотность населения не могла превышать 250 человек на 1 кв. милю. Таким образом, племя насчитывало приблизительно 25 000 человек, причем более значительные племена могли достигать 35 000 или даже 40 000 человек».[82] Это население современного маленького городка.

Населявшие редконаселенную, покрытую лесами и болотами землю, жившие к тому же небольшими общинами племена подвергались минимальному смешению даже с самыми ближайшими соседями.[83] (В таком же положении, избегая контактов с внешним миром, сейчас живут примитивные племена Амазонии или Новой Гвинеи.) У них нет ни городов (только укрепленные поселки, куда все собираются при нападении врагов), ни искусств, ни наук, ремесло не развито дальше поделок из природных материалов (Тацит говорит о древних германцах: «Железа у них тоже немного»,[84] это подтверждает и археология: «Железный плуг, борона и другие земледельческие орудия появились у них только во II в. н. э.»[85]), — а ведь они были современниками великолепных и развитых культур Египта, Персии, Греции, Рима…

Примечательно, что в кругу приближенных об этом неоднократно говорил и Гитлер:[86]

«Представьте себе: непрерывные дожди и все вокруг превратилось в болото. На экстернатных камнях (скалы из песчаника в Тевтобургском лесу южнее Детмольда), конечно же, не отправляли религиозные обряды, а искали прибежища, то есть люди взбирались на них, спасаясь от потоков грязи. Холодной, сырой и печальной была эта земля.

Во времена, когда другие уже обладали вымощенными камнями дорогами, на нашей земле отсутствовали какие-либо памятники культуры».[87]

«Ко всем предметам материальной культуры, обнаруженным в наших краях, я отношусь скептически: эти вещи зачастую изготовлены совсем в других местах. Германцы с побережья выменяли их на свой янтарь. Они и находились на таком же уровне культурного развития, как теперь маори (племя новозеландских негров)».[88]

«В то же самое время, когда наши предки делали из камня корыта и из глины кувшины, в Греции построили Акрополь».[89]

«Подлинными очагами культуры не только в последние тысячелетия до Рождества Христова, но и в первое тысячелетие от Рождества Христова были страны Средиземноморья».[90]

В этом с ним согласна и историческая наука. Один из крупнейших немецких историков XIX в., профессор истории Гейдельбергского университета Ф. К. Шлоссер во «Всемирной истории» (1844–1856 гг.) указывал на последствия избрания в 1034 г. германского императора Конрада II королем Бургундского королевства (возникшего в X в. на юге Франции): «на образованность оно имело благодетельное влияние; туда проникал из Арагона и Каталонии свет цивилизации; там сохранилось многое от римской культуры и процветали еврейские заведения».[91]

Каталония и Арагон — это области (а в Средние века — королевства) на северо-востоке Испании, отделявшие Южную Францию от мусульманской Испании. «В эпоху калифов Испания была богатейшей и населеннейшей страной в Европе: там насчитывалось до 400 городов различного значения, из которых 80 отличались особым многолюдством». «Столицей калифата была Кордова, один из величайших городов Европы того времени»,[92] в 961 г. в ней насчитывалось 113 тыс. домов,[93] в которых жило до полумиллиона человек.[94] Архитектура арабской Испании (например, центральная мечеть Кордовы, перестроенная позже в католический собор) по сей день поражает нас своей тонкой и изящной красотой. «Не менее блестящие результаты были достигнуты арабами в области умственной культуры. Не было той отрасли человеческого знания, которая не нашла бы достойных представителей среди арабских и еврейских ученых» в Испании. «Арабы, как известно, спасли и переработали произведения древнегреческих авторов и впервые познакомили средневековую Европу с сокровищами греческой философии и литературы».[95] Во всех крупных городах арабской Испании были университеты, куда приезжали учиться в том числе и жители романо-германских стран. (Более подробно об этом можно прочесть в посвященной этому книге профессора Эдинбургского университета Монтгомери Уота «Влияние ислама на средневековую Европу» (1972 г., русский перевод 1976 г.).)

Терпимостью к представителям других народов и религий был обязан своему расцвету и Юг Франции (иначе называемый Прованс): «на гуманном и просвещенном Юге евреи пользовались тогда свободой большей, чем где-либо. Врачи, философы, математики, астрологи Прованса были по преимуществу из евреев. Медицинская школа в Монпелье в XII столетии была наполнена арабскими и еврейскими профессорами, последователями Авиценны и Аверроэса; по всем большим городам Лангедока имелись еврейские коллегии. Особенно славилась нарбоннская и после нее — в Безьере, Монпелье, Люнеле, Бокере и Марселе. В академии Бокера славился доктор Авраам, в Сен-Жилле — еврейский мудрец Симеон и раввин Иаков, в Марселе — Фирфиний и его зять, другой Авраам. Преподавание в их училищах было бесплатное. Курсы иногда бывали публичные. Неимевшие необходимого достатка ученики и слушатели пользовались бесплатным содержанием за счет профессоров».[96] Это как раз те «еврейские заведения», о которых как о носителях цивилизации упоминает Шлоссер.

Еще красноречивая цитата о германской истории из речей Гитлера в узком кругу:

«Тот факт, что у населения совершенно ложные представления о развитии культуры наших предков, не в последнюю очередь обусловлен тем, что оно совершенно не представляет себе, когда на самом деле были основаны наши города.

Он сам был просто шокирован, узнав, что такой город, как Нюрнберг, основан якобы 700 лет тому назад. И если называют неверные даты основания Нюрнберга, то это не в последнюю очередь объясняется хитростью нюрнбержцев. Так, например, обер-бургомистр Либель распорядился никак не отмечать семисотлетие Нюрнберга, чтобы — как он мне сам рассказал — не разочаровывать множество людей, которые полагают, что у этого города гораздо более древняя история.

Что же касается Нюрнберга, то можно считать непреложным фактом, что он берет свое начало от одного из замков салической эпохи, вокруг которого со временем образовалось небольшое поселение. Большинство средневековых городов берет свое начало от таких хорошо укрепленных замков».[97] («Салическая эпоха» — время германских императоров из Салической или Франконской династии: от Конрада II (1024–1039 гг.) до Генриха V (1111–1125 гг.).)

Действительно, городская цивилизация начинает развиваться в Германии очень поздно, только с активного строительства крепостей («бургов») при короле Генрихе I Птицелове (919–936 гг.). Один из лучших российских историков Средних веков, профессор истории Казанского университета Н. Осокин, писал по этому поводу: «Заслуга Генриха и состоит именно в том, что он победил отвращение германцев и саксонцев к городской жизни».

Впрочем, Германия еще очень долго оставалась культурной и экономической обочиной Европы, «очагом культуры» которой по-прежнему оставалось Средиземноморье. Италия лидировала в Европе по уровню искусства, ремесел, по развитию городов. Во Флоренции уже в 1338 г. проживает 90 тыс. человек, от нее не отставали и другие города: «В Палермо жили 100 тыс. человек, в Неаполе — 50 тыс. (по другим данным 100 тыс.). В Милане в конце XIII в. население достигало 100 тыс. (по другим данным, 200 тыс.)»[98] (в 1288 г. в Милане было 12,5 тыс. домов, во многих из которых жило по несколько семей). В Италии «в каждом городе были высшие школы (вроде наших гимназий), а во всех сколько-нибудь важных городах — университеты». «Шестнадцать университетов насчитывалось в Италии еще к началу XIV века».[99] В старейшем, Болонском, училось 20 тыс. студентов.

Иначе дело обстояло в Германии. «Даже наиболее крупные торговые центры имели 8–10 тыс. жителей, в исключительных случаях и более, до 20 тыс., тогда как большинство городов насчитывало менее 5 тыс.».[100] Исключение составлял только Кельн (основанный еще в римское время), где жило около 40 тыс. человек. «Германия до XIV в. не имела собственных высших школ; германское студенчество направлялось за наукой в Париж, Болонью и Монпелье. Парижский тип университета] был перенесен почти целиком на почву Германии, университеты] которой, как продукты искусственные, не выделяются ни оригинальным строем, ни научным подъемом».[101] Первый университет в Германии был открыт в Гейдельберге лишь в 1386 г., причем его профессора приехали из Сорбонны. В целом о развитии образования в Германии в то время немецкий историк Шлоссер говорит как о распространении «итальянской цивилизации в Германии».[102]

Немалая часть населения тогдашней Германии, и особенно дворянство, предпочитала жить грабежом (рудименты древних племенных войн). В XV в. один итальянский прелат писал: «Вся Германия есть вертеп разбойников, а из дворян в Германии считается самым знаменитым тот, кто живет грабежом».[103] В популярной песне того времени пелось:

Все это усугублялось тем, что Германия пребывала в состоянии полной политической раздробленности, будучи разделена на огромное число (к началу XIX в. их было более трехсот) мелких государств — королевств, княжеств, курфюрств, герцогств и т. п.

Но тут возникает оправданный вопрос: как же возникла привычная нам Германия — индустриально развитая, университетская, обжитая и благоустроенная на каждом уголке своей земли и поражающая этим весь мир? И разве это — не следствие «чистоты крови» и прочих чисто германских наследственных добродетелей ее жителей?

Как отмечает историк-германист, профессор МГУ А. Патрушев: «Нацию формирует политическая воля, национальная идея. Такое политическое сознание появилось прежде всего в Пруссии. Поэтому в XIX в. немецкую историю понимали и описывали как путь от возвышения Пруссии в XVII–XVIII вв. через Германский союз к объединению в 1871 г.».[105] Другой российский историк-германист, профессор уже СПбГУ, пишет: «Значение Пруссии определяется тем, что она являлась ядром [современной] Германии, да и сейчас многие политические и иные добродетели имеют прусские корни».[106] Учитывая роль этого немецкого королевства (до 18 января 1701 г. — курфюршества) и его традиций в истории Германии, стоит рассмотреть их подробнее.

«Поразительно, что самое бедное немецкое княжество, не обладавшее никакими богатствами, население которого на 80 % было неграмотным, смогло стать пятой державой континента в относительно короткий промежуток времени между воцарением Великого Курфюрста (1640 г.) и смертью Фридриха Великого (1786 г.)».[107] (Необходимо учесть, что перед этим Пруссия страшно пострадала от Тридцатилетней войны 1618–1648 гг.: «Одна только [Бранденбургская] марка потеряла 140 000 душ на 300 000. Голод, мор и армии соединенными усилиями превратили целые округа в совершенные пустыни».[108]) Добавим к тому же, что сама земля Пруссии — это болота, торфяники или песчаные пустоши (ее даже называли «песочницей Священной Римской империи»).

«Звезда Пруссии в европейской политике взошла практически одновременно со звездой России — в 1640 г. к власти пришел Великий Курфюрст Фридрих-Вильгельм. При нем Пруссия была единственной толерантной и терпимой к меньшинствам европейской страной (в веротерпимости только Нидерланды могли равняться с Пруссией): в 1685 г., когда во Франции отменили Нантский эдикт, Великий Курфюрст (кальвинист, в отличие от своих подданных лютеран) приютил 20 тыс. гугенотов, в 1690 г. из И тыс. жителей Берлина было 4 тыс. гугенотов, а в 1700 г. в Берлине французы-гугеноты составляли 20 % населения. До гугенотов — в 1671 г. — приют в Пруссии находили евреи, потом [в 1686 г. ] вальденсы, [в 1713 г. ] меннониты [7 тысяч из Швейцарии] и [в 1732 г. ] 18 тыс. лютеран из Зальцбурга, вытесненные тамошними католиками».[109] К этому надо добавить переселенцев из Пфальца на Рейне, опустошенного в 1689 г. французской армией: «Из выжженного, покоренного и силой обращенного в католицизм Пфальца толпы народа бежали искать себе нового отечества. Когда они обратились к Фридриху, то он встретил их просьбу с полной предупредительностью, ибо собирался вновь отстроить и заселить Магдебург. Великий Курфюрст не смог поднять этого города из запустения, в которое повергли его [в 1631 г. ] знаменитый пожар и резня, унесшие тридцать тысяч человек и оставившие на месте города только сто тридцать пустых рыбачьих хижин без утвари и без жителей». «1376 семейств, обнимавших собой 7000 человек, приехали в Магдебург и поселились в городе и его окрестностях. Между ними были ученые, богословы, юристы, ремесленники и земледельцы. Эти последние ввели культуру табака, которая стала источником богатства для страны, и с помощью всех этих переселенцев несчастному городу удалось вернуть себе часть своего прежнего благосостояния».[110]

(Здесь и далее я цитирую прежде всего малоизвестную у нас работу видного историка XIX в. Э. Аависса, работавшего над ней в Берлине в 1873–1875 гг., особенно ценную тем, что она опирается на книгу немецкого историка М. Бехейм-Шварцбаха «Колонизация при первых Гогенцоллернах» (1874 г.),[111] в которой обобщены данные о переселенцах.)

Переселялись в Пруссию не только голландцы, немцы, французы, швейцарцы, но также и славяне — поляки и чехи. «В герцогстве Прусском Фридрих-Вильгельм брал под защиту меннонитов и социнианцев, вынужденных спасаться бегством из Польши, где принадлежность к их сектам каралась смертной казнью». «В Бранденбургской марке социнианцы заселили целый район под Франкфуртом на Одере. В [16]80-е годы эти «еретики» уже глубоко укоренились на своей новой родине».[112]

За ними в 1730-е гг. последовали тысячи чехов, угнетаемых католиками-австрийцами; Фридрих-Вильгельм I «распределил чехов по всем своим провинциям, но в Берлине позволил им образовать целую колонию, в которой насчитывалось 2000 душ». «Для них в столице был выстроен новый квартал». «Король построил для чехов на Фридрихштрассе особую церковь, названную Вифлеемской, в воспоминание о той Пражской церкви, где был священником Иоанн Гус».[113]

Переселение новых колонистов продолжалось и позже, и в итоге, по словам видного французского историка XIX в. Э. Аависса, «прусское население во времена Фридриха [И] представляет собою терпеливо и искусно сложенную мозаику»[114] из разных народов (часто живших в отдельных поселениях или городских кварталах). К моменту смерти Фридриха II Великого «в 1786 г. почти треть прусского народонаселения состояла из колонистов, поселившихся в Пруссии, начиная со времени Великого Курфюрста. Подобного факта нельзя найти в истории никакого другого из новых государств».[115]

(О каком «священном инстинкте чистоты крови» у немецких крестьян можно говорить, если они и были в том числе потомками этих переселенцев — французов, чехов, поляков и т. д.? Можно также вспомнить, что значительная часть немецкого крестьянства — это еще ранее, в XII–XV вв., онемеченные западные славяне.)

Подъему своей экономики и культуры в XVIII в. Пруссия была также обязана этим переселенцам, особенно голландцам, которым курфюрст Фридрих-Вильгельм предоставил почти все высокие должности в государстве. «Между ними оказались инженеры, которые помогли ему создать целую систему канализации по образцу, заимствованному из Голландии; затем живописцы, скульпторы и архитекторы, которые доставили почет искусству в стране, прежде не имевшей о нем понятия; главную же часть этих колонистов составляли земледельцы, которые осушили болота и на своих фермах — так называемых landereien — учили бранденбургских жителей уходу за скотом».[116] Большая часть гугенотов была ремесленниками и промышленниками, «и работа их имела неоценимое значение для Бранденбурга, ибо они посвятили его в неведомые ему отрасли труда»[117] — ими «устроены были новые шерстяные фабрики в Магдебурге, Франкфурте-на-Одере, Бранденбурге и Кенигсберге», они же «завели в Бранденбурге первые плантации тутовых деревьев [для разведения шелкопряда]. Они же принесли с собой искусство красить и тиснить материи. Пьер Бабри устроил первую чулочную машину во владениях курфюрста. Франсуа Флертон с успехом завел первую бумажную фабрику. Во Франции еще в Средние века возник цех для производства свечей, между тем как в курфюршестве даже в XVII в. знатные дома освещались восковыми факелами, а маленькие — дымными плошками, где горел фитиль, плававший в рыбьем жире: французы основали [первые] свечные фабрики», «французские колонисты отлили первые зеркала»,[118] «в 1696 г. одним французом в Берлине устраивается первая фабрика туалетного мыла».[119]

Значительным был вклад французских гугенотов, в течение XVI–XVII вв. непрерывно защищавших свою веру с оружием в руках, в создание будущей знаменитой прусской армии. «Эмигранты-дворяне заняли место при дворе и в армии. Многие из них назначены были генералами; одно время сам маршал Шомберг предоставил в распоряжение Великого Курфюрста свою глубокую военную опытность [став главнокомандующим армией курфюрста!]. «Много французских солдат поступило в курфюршескую армию, где они наполнили собой около пяти полков. Корпус гвардейских мушкетеров и конных гренадер в значительной своей части состоял из французов. Французские инженеры вошли в новоучрежденный отряд курфюршеских саперов».[120]

Неузнаваемо изменился в те годы и сам Берлин. «После Тридцатилетней войны, когда Фридрих-Вильгельм утвердил свою резиденцию в этой столице, там насчитывалось около 6000 жителей и 950 жилых домов, деревянные фасады которых смотрели на немощеные улицы, обставившись в виде украшения кучами навоза и свиными хлевами. В дурную погоду, которая в этих местностях бывает довольно часто, движение по улицам становилось почти невозможно. На Шпрее были мосты, но такого рода, что возчик прежде чем на них въезжать, поручал милости Божией свою кладь и свою душу. Великий Курфюрст много сделал для очистки и расширения этого скверного местечка».[121]

«В частности, была должным образом организована пожарная служба, после чего большие пожары, от которых город часто страдал раньше, прекратились. Все улицы были вымощены камнем и оборудованы сточными канавами. С наступлением темноты у каждого третьего дома зажигалась керосиновая лампа, укрепленная на столбе. Тем самым проявлялась забота не только об удобстве, но и о безопасности. Загрязнение улиц каралось штрафом. Отбросы убирались на специальных тележках по несколько раз в день. Водные источники находились под присмотром соответствующих служащих. Вскоре Берлин стал одним из самых чистых и опрятных городов Европы».[122]

«Городское население разрослось до огромных размеров; так, Берлин, представлявший собой при Великом Курфюрсте жалкий городишко в 6000 жителей и считавший их всего еще 68 931 при восшествии на престол Фридриха, через 15 лет дошел до 100 336 душ»,[123] как за счет эмигрантов, так и за счет улучшения жизненного уровня и рождаемости. «С помощью французских врачей, фельдшеров, акушерок и аптекарей было по-новому — в масштабе не только города, но и всего государства, — построено здравоохранение. Медики-гугеноты, в профессиональном отношении превосходившие своих немецких коллег, получали бесплатное жилье, а врачи, помимо этого, и небольшое денежное содержание — в тех случаях, когда они бесплатно оказывали помощь неимущим религиозным изгнанникам. Наиболее квалифицированные врачи были призваны в новоучрежденную Медицинскую Коллегию, которая должна была аттестовать всех врачей, хирургов, аптекарей и фельдшеров, а также наблюдать за тем, чтобы французские медики, в особенности столь необходимые французские акушерки, были расселены в малых городах».[124]

Именно с этого времени начинается подъем университетского образования в Германии.

«Великий Курфюрст Фридрих-Вильгельм учреждает [в 1655 г. ] университет в Дюисбурге, чтобы облагородить, если можно так выразиться, новую провинцию и заставить ее оценить честь подчинения государю-курфюрсту Священной Империи, а также чтобы привязать к себе поколения, которым предстояло воспитываться в доме, носившем на фронтоне надпись: Friderici Guilelmi Асаdemia. Фридриху-Вильгельму, впрочем, этого было мало: не последнее место в ряду его исторических странностей занимает проект основания в Берлине «университета народов, наук и искусств», свободного убежища умов, открытого для всех научных доктрин, для жертв всех религиозных гонений, для евреев и мусульман одинаково с христианами, для неверующих одинаково с верующими».[125] В 1661 г. он создал в Берлине первую публичную библиотеку.

«Преемник Великого Курфюрста основал в 1694 г. университет в Галле»,[126] а в 1700 г. — Берлинскую академию наук. Позже, как отметил немецкий историк Ф. К. Шлоссер, Фридрих Великий «наполнил Берлинскую академию французами и полуфранцузами. Фридрих сам, по-видимому, дает понять, что намерен был распространить в Пруссии ученое и общественное образование с помощью французов».[127] А в 1810 г. был, наконец, открыт и Берлинский университет.

Выше было сказано, что Великий Курфюрст был чужд ксенофобии, оставаясь при этом страстным патриотом Германии, — его девизом было: «Помни, что ты — немец!»[128] Свое прозвище «Великий» он получил от современников еще при жизни, разгромив в 1675 г. вторгшихся в Пруссию шведов.[129]

Именно такой — патриотической, но не расистской и ксенофобной, была политика всех последующих прусских королей, интересовавшихся не «чистотой германской крови», а развитием страны и привлечением в нее трудолюбивых людей разных религий и наций. В 1740 г. Фридрих II так сформулировал это в официальном документе: «Все религии равны и хороши, если их приверженцы являются честными людьми. И если бы турки и язычники прибыли и захотели бы жить в нашей стране, мы бы и им построили мечети и молельни».[130] (Под язычниками он, конечно, имел в виду не неоязычников, появившихся в Европе в XX в., а традиционно языческие народы из стран «третьего мира».)

И слова не расходились с практикой — историк Э. Лависс отмечает, что «не найдется ни одной страны в мире, которая не была бы представлена среди фридриховых колонистов».[131] Многие из них еще долго продолжали говорить на своих языках, жили в своих поселениях или кварталах. И их объединяла не кровь, а общая самоотверженная работа на благо страны, ставшей для них домом и новым Отечеством. Именно благодаря этому Пруссия из покрытой болотами и лесами окраины Западной Европы превратилась в одну из сильнейших мировых держав, объединив вокруг себя остальные немецкие земли.

История Пруссии — это живое опровержение теорий, что представители разных народов (в Средние века религия обычно отображала национальное своеобразие) не могут жить в добрососедстве, а только в животной грызне; это история того, как величие и достаток страны создается взаимной терпимостью (толерантностью). Как писал в 1686 г. Великий Курфюрст: «Как бы сильна ни была ненависть, всегда как правило возникающая на почве различия в религиозных взглядах, древнее и священнее является однако закон природы, по которому человек обязан переносить и терпеть людей и помогать без вины пострадавшим. Ибо без этого обруча человеческого сообщества, которым скреплены друг с другом не только цивилизованные, но и варварские народы во все времена, невозможно было бы какое-либо сообщение между ними».[132]

Отметим, что тем же путем — терпимости и привлечения колонистов из самых разных народов — шли Соединенные Штаты Америки, также поднявшиеся за рекордный срок из лесов и болот до уровня развитой мировой державы. Характерен пример Филадельфии — первой столицы независимых штатов, где были приняты Декларация независимости и Конституция США. «Колонию Пенсильвания основал богатый квакер, сын английского адмирала Уильям Пенн 4 марта 1681 года. Колония, по его мнению, должна была служить «священным убежищем для преследуемых всех рас и сект». Столицу колонии он назвал поэтому Филадельфией, что в переводе с греческого означало «братская любовь». С самого начала своего возникновения штат Пенсильвания стал центром сосредоточения переселенцев немецкого происхождения»,[133] вслед за ними туда потянулись швейцарцы, французские гугеноты, чешские протестанты, голландцы — все, как в Пруссии. В середине XVIII в. немцев там было не меньше, чем англосаксов, так что Б. Франклин отметил, что «Пенсильвания, основанная англичанами, превратилась в колонию чужеземцев, которые за небольшой период времени стали столь многочисленны, что могут «германизировать» нас, вместо того чтобы мы «англизировали» их».[134] Значительная часть жителей штата и в наши дни говорит дома на диалекте немецкого.

Аналогичная ситуация была и в граничащем на западе с Пенсильванией штате Огайо, столица которого, Цинциннати, была основана в 1788 г. немецкими переселенцами и до сих пор считается одним из самых «немецких» городов США, один из его исторических районов, 60 % населения которого в XIX в. составляли немцы, до сих пор носит название «За Рейном» (Over-the-Rhine) и популярен у туристов из-за многочисленных католических и протестантских церквей постройки позапрошлого века.

Иммигранты и их потомки в США еще долго помнили свои языки, говорили и учились на них. «1 млн. учащихся г. Цинциннати (штат Огайо) обучался на английском и немецком языках с 1839 по 1919 год. К 1880 году 80 % населения г. Сент-Луиса (штат Миссури) занималось на немецком, а в конце 80-х годов под давлением общественности стало проходить обучение на ирландском, французском языках и идише. Проведение подобной политики осуществлялось не без одобрения властей. Вильям Хэррис, глава департамента просвещения Сент-Луиса, выступал за билингвальное обучение, говоря в 1870-х годах, что «национальная память и стремления, семейные традиции, обычаи и привычки, моральные и религиозные установки не могут быть внезапно передвинуты или изменены без губительного ослабления личности».[135]

Читая в книге немецкого писателя Вилли Зайделя «Новый Даниил» (1920 г.) описание Цинцинати: «его население наполовину растлено путем смешанных браков или противозаконной примеси индейской и еврейской крови» и одобрительное цитирование отзыва о США в целом японца-путешественника: «that Irish-Dutch-Nigger-Jew-mess» («это ирландско-голландско-негритянско-еврейский беспорядок»),[136] понимаешь, насколько к тому времени в Германии, где Гитлер был еще мало кому известен, оказалась забыта ее история. Ведь в Пруссии дело обстояло точно так же, как в Штатах, — в ее городах жили потомки переселенцев из самых разных народов, еще долгое время сохранявших свою национальную идентичность и язык.

Если вспомнить наиболее заметную национальную группу — французских гугенотов, — то французский историк Шарль Вайс отмечает, что и при Фридрихе Великом, спустя 70 лет после переселения гугенотов в Пруссию, на их родном французском языке «говорили в Берлине, Магдебурге, Галле и еще более — в маленьких городах, где эмигранты жили более изолированно, чем в крупных центрах. Французские офицеры, взятые в плен в битве при Росбахе [в 1757 г. ], были очень поражены тем, что в стране, где они содержались в плену, жило множество их земляков из самых разных частей Франции, а также тем, что их язык повсеместно использовался в самых разных областях Прусского королевства, в том числе и немцами».[137] Однако, по его словам, в первой половине XIX в. во французской «колонии в Берлине, все еще насчитывающей около шести тысяч человек», «французский язык уже исчезает, на нем говорят лишь старики. Молодежь изучает язык, на котором говорили их предки, наравне с другими берлинцами, получающими образование. Но это уже не язык их матерей, не язык каждодневного общения. Смешанные браки и повседневное общение с немцами привели к постепенному смешению двух народов».[138] (Это подтверждает по своим детским воспоминаниям великий немецкий писатель Теодор Фонтане (1819–1898), чьи предки были гугенотами. Отец преподавал ему вместо учителя французский язык и латынь, говоря при этом, что «в доме моих родителей говорили по-французски».[139] Но для Теодора французский язык был уже иностранным.) Впрочем, уже позабывшие французский язык потомки гугенотов еще в начале XX в. продолжали ходить в берлинский Французский собор (построенный гугенотами в 1701–1705 гг.) и отдавали своих детей учиться во Французскую гимназию (основанную в Берлине в 1689 г.); таково, например, было детство последнего премьер-министра ГДР (в 1990 г.) Томаса де Мезьера, потомка эмигрировавшего в Берлин древнего дворянского рода из Лотарингии.

Впрочем, если потомки иммигрантов XVII в. к тому времени уже слились с немцами, то потомки переселенцев XVIII в. в то время еще говорили на своих родных языках, что заметил в 1870-е гг. Лависс: «В Западной Пруссии сразу бросаются в глаза призванные Фридрихом II швабы; их черные волосы, их темные глаза и стройное сложение резко разнятся с светло-русыми головами, голубыми глазами и дородностью уроженцев Севера».[140] «Швабский народный говор остался их родным наречием; на нем сложены те вольные песенки, которые они распевают по некоторым праздникам на лужайках для танцев или под окнами своих возлюбленных. Народные учителя негодуют против «этого ужасного языка», против этого Schwoabsch, как они говорят, передразнивая грубое произношение вюртембержцев; но дети переселенцев остаются ему верны, и если им нужно что-нибудь сказать друг другу по секрету при чужих, они смело говорят это вслух на своем старом наречии: сами народные учителя ничего в нем не понимают»[141] (швабский диалект и сегодня плохо понятен для немцев из других областей).

«Под самым Берлином лежит одна деревушка, представляющая для историка любопытнейший предмет наблюдения. В этой деревне, по названию Риксдорф, тысяч до семи жителей: часть ее заселена немцами, другая чехами. Чехи разделяются на несколько религиозных общин: на кальвинистов, на лютеран и на чешских братьев»,[142] которые поселились там еще в 1737 г. «Чешские братья говорят по-немецки, и проповедники их в силу королевских указов должны пользоваться в церкви этим же языком. Но братья не забыли чешского языка: они говорят на нем дома и преподают его в школах. Библию они читают по-чешски; псалмы написаны и поются на обоих языках»;[143] прочие чехи «не так суровы и фанатичны, как чешские братья, и не так сильно сохранили на себе печать своего происхождения. Однако и они не забыли своего языка. В Риксдорфе чехи на прощание говорят: «Z panem bohem», вместо немецкого «adie», а вечером, смотря по тому, по каким улицам гуляешь, слышишь то «gute Nacht», то «dobra пос».[144] (В 1920 г. Риксдорф уже под названием Нойкельн стал одним из районов Берлина.)

Как в таком народе с сильной долей эмигрантов среди предков и сильными традициями терпимости смогли появиться многочисленные поборники «чистоты крови и расы»? Надо вспомнить, что уже к концу XIX в. потомки голландцев и чехов, французов и поляков искренне считали себя «настоящими немцами», ведь это понятие в то время связывалось с патриотизмом, с общей культурой и языком, с трудом на благо их общей Родины. Своих предков мало кто помнил дальше дедушек и бабушек, к тому же бурная индустриализация разрушала «замкнутые миры» деревень и провинциальных городов, где еще сохранялись национальные языки и традиции потомков переселенцев, и разбрасывала людей по стране. Вместе с тем с развитием образования и литературы рос интерес к истории, который от средневекового эпоса (выразившийся в популярности опер Вагнера) перешел к древности, в это же время после публикации книг Е. Блаватской вспыхивает интерес к тайнам Индии. И вот уже на этой почве появляется исторический миф (так охарактеризованный одним из его творцов — А. Розенбергом) о древних арийцах и созданных ими великих цивилизациях, прямыми потомками и наследниками традиций которых и являются «настоящие немцы». Это отнесение к древности, культивируемое в том числе «сверху» (канцлер Вильгельм II весьма одобрял «арийские теории» популярного писателя Чемберлена), льстило людям, которые в них «открывали для себя» историю (хотя на самом деле они отказывались от своей настоящей истории и от своих настоящих предков ради вымышленной). Именно в этой истории черпались «законы чистоты крови», которую арии уберегали от смешения с темнокожими туземцами, обращенными ими в рабов.

Говорить о преемственности между Пруссией и Третьим Рейхом, как часто делают, в корне неверно. Этот тезис упорно навязывали, стараясь легитимизировать свою власть, сами нацисты. Геббельс, ставший в конце 20-х гг. гауляйтером Берлина, записал в 1931 г. в дневник: «Партия должна быть более прусской».[145] И всеми силами пытался создать впечатление этого. «В своем «сочинении» «Пруссия должна снова стать прусской» (1932) Геббельс писал, что нацисты преследуют в обновленном виде те же идеалы, к осуществлению которых стремились Фридрих-Вильгельм I, Фридрих II и Бисмарк».[146] Какие идеалы преследовали прусские короли и курфюрсты, было показано выше. Ничего общего с теорией и практикой нацистской нетерпимости у них не было, скорее наоборот. У нацизма нет исторической преемственности в Германии, и это важно помнить.

Нацистам же принадлежит теория о преемственности с Фридрихом Великим, которую приняли и противники фашизма в 30-е гг. Между тем, как отмечает историк А. Ермаков, в 90-е «ученые постепенно отошли от классового подхода и взялись за пересмотр старых оценок. Например, В. П. Прокофьев, который исследовал взаимоотношения армии и государства в истории Германии на протяжении X–XX вв., подверг критике концепцию преемственности прусско-германского милитаризма от времен Фридриха II вплоть до 30-х годов нашего столетия».[147]

В том, что оно не германского происхождения, — мы уже убедились. Но откуда оно пошло? Это интересно и в том плане, что показало бы последствия этой идеи у подвергшегося ее воздействию народа.

Понятие «чистой крови» появилось в созданной в конце XV в. великим инквизитором Хуаном Торквемадой испанской инквизиции. Хуан Аьоренте, занимавший в 1789–1791 гг. пост главного секретаря испанской инквизиции в Мадриде, в списке ее основных понятий упоминает: «Чистота крови. На языке инквизиции принадлежать к чистой крови значит не происходить ни от евреев, ни от мавров, ни от еретиков».[148]

В 1496 г. статут «чистоты крови» (limpieza de sangre), подготовленный доминиканской инквизицией Испании, утвердил папа римский Александр VI, в дальнейшем он вводится в монастырях и университетах, а затем и в других областях испанского общества, запрещая получение образования и занятие каких-либо должностей людям, имеющим среди своих предков мавров (арабов и берберов) или евреев.

Эти законы прямо противоречили многовековым традициям того, что сами испанцы называют «сосуществованием» (la convivencia) — в арабской Испании христиане (потомки уже смешавшихся готов и испано-римлян), евреи и арабы мирно жили рядом, сближаясь и взаимно обогащая свои культуры. «К занятию государственных должностей доступ был открыт не только мусульманам, но и евреям и христианам. И те, и другие образовывали особые общины, пользовавшиеся широкой автономией и управлявшиеся собственными законами. Так, например, жители г. Толедо, подобно другим мозарабам, судились на основании вестготского кодекса Fuero Juzgo»[149] (мозарабы — христиане в арабской Испании, название их буквально значит «арабизировавшиеся»: все они владели арабским языком не хуже чем родным). «Взаимная близость была столь велика, что, например, день св. Ивана и новый год мозарабы и мусульмане праздновали вместе». «Брачные союзы между христианами и мусульманами были обычны, причем мусульманский закон не требовал, чтобы христианка, вступающая в брак с правоверным, непременно принимала ислам. Тем не менее случаи добровольного принятия ислама были весьма часты».[150] Внешний вид и разговорный язык христиан и евреев изменился под влиянием арабов; смешение культур дало результат в виде прекрасной архитектуры, развития образования (Толедская школа перевода ознакомила Европу с трудами античных классиков и арабских ученых), ремесла и сельского хозяйства (арабы принесли с собой культуры шелка, риса, лимона, кроме того, они создали целую систему искусственного орошения).

Одновременно с введением этих законов Торквемада добился изгнания из Испании евреев (в 1492 г.) и мавров (в 1502 г.). В Испании остались крещеные мавры (мориски) и евреи (марраны), история которых в XVI в. поистине драматична. Одно лишь подозрение в наличии дальних «нечистых» предков превращало человека в изгоя, что описал в драме «Крестьянка из Хетафе» великий Лопе де Вега (1562–1635) — испанского дворянина дона Фелиса оклеветали, написав на него анонимный донос, что он — мориск, что его дед был мавром по имени Зулема. Двери домов, где раньше дон Фелис был желанным гостем, для него теперь закрыты, а слуга поясняет ему:

И поясняет, в полном согласии с нацистскими «законами о защите чистоты крови»:

Вывод:

(Больше всего это напоминает США времен расовой сегрегации и посвященный этому роман Льюиса Синклера «Кингсблад, потомок королей» (1947 г.).)

История борьбы за «чистоту крови» в Испании (дискриминации и изгнания крещеных мавров и евреев) наглядно показала, к чему приводят подобные теории. «В 1609 г. был издан закон об изгнании морисков. Считают, что было изгнано 500 тыс. морисков (некоторые полагают, что даже 800 тыс.), представлявших в хозяйственном отношении очень важный элемент. Мориски занимались различными промыслами, главным образом шелководством, держали в своих руках торговлю и показывали образцы ведения сельского хозяйства».[155] Страна потеряла от 5 до 10 % своего населения, запустели целые области (где мориски составляли значительную часть жителей). «Характерно, что король Филипп III, подписавший акт об изгнании морисков, уже в 1611 г. в ответ кортесам на их просьбу об оказании помощи высшим сословиям государства должен был заявить, что из-за ухода из страны морисков казначейство испытывает такие большие трудности, что о помощи народу нельзя даже и думать».[156]

Испанцы, потерявшие образованных и трудолюбивых сограждан, были заняты сбором бумаг для подтверждения «чистоты» своей крови. «XVII век характеризуется глубоким упадком политической и экономической жизни Испании»,[157] «начало XVIII в. встретило Испанию уже лишенной прежнего могущества»,[158] ее владения стали предметом дележа между соседними странами («Война за испанское наследство», 1701–1714 гг.). Горький, но закономерный результат — борьба за «чистоту крови» всегда приводит именно к этому.

По поводу экономической ситуации в Германии будет подробно сказано в пятой главе, пока же ограничусь таким примером. Борьба за «чистоту крови» быстро пришла и в науку — профессор Филипп Ленард, которого нацисты возвели в ранг самого выдающегося физика Германии и даже назвали его именем физический институт всемирно известного Гейдельбергского университета, прямо заявил в вышедшем в 1936 г. учебнике «Немецкая физика»: «наука создается расой и определяется чистотой крови»[159] (что, в общем-то, вполне логично следует из расовой теории). «Филипп Ленард смог убедить Гитлера, что ядерная физика и теория относительности используются евреями для разложения немецкого народа»,[160] поэтому на развитие этих направлений в Германии был наложен запрет, итог: «До Гитлера мировой центр ядерных исследований находился в Геттингене; после 1933 г. он переместился в США»,[161] «созданием атомной бомбы США обязаны двум ученым, изгнанным за еврейское происхождение из Германии и Италии, — Альберту Эйнштейну и Энрико Ферми (он построил первый ядерный реактор и первым (2 декабря 1942 г.) осуществил в нем цепную реакцию)».[162] (По поводу Энрико Ферми стоит уточнить, что еврейское происхождение имел не он, а его жена — но этого по расовым законам было уже вполне достаточно для дискриминации семьи.) Достаточно ярко и убедительно…

«Чистота крови» имела для нацистов столь важное значение, потому что связывалась с наследованием расовых качеств, как выразился один из основных расовых теоретиков НСДАП Вальтер Дарре, «если мировоззрение национал-социализма свести к его ядру, то таковым окажется расизм; можно сказать, что признание факта наследования человеческих свойств составляет суть национал-социализма».[163]

Расы же делились нацистами на «высшие» (способные к творчеству и к «поддержанию порядка») и «низшие», «неполноценные» (к творчеству и «поддержанию порядка» неспособные). «Высшей расой» признавалась «нордическая» — высокие светлокожие голубоглазые блондины, ниже в расовой иерархии стояли восточно-балтийская, динарская и иные подрасы «белой» (европеоидной) расы, которые уже не отличались высоким ростом, светлым цветом волос или глаз, еще ниже — метисы с другими расами, а в самом низу — представители «черной» и «желтой» рас, т. е. негроиды и монголоиды, которых, собственно, нацисты не признавали за людей, называя «недочеловеками» (Untermensch).

Эта иерархия была дополнительно усложнена тем, что славянские народы (европеоиды) были также приравнены к «недочеловекам». Свидетельствует Г. Сатиров, находившийся в тюрьме гестапо в 1944 г.: «В тюрьме полностью соблюден принцип расовой сегрегации. Здесь в одну камеру никогда не сажают немца и голландца, голландца и француза, француза и русского. По признаку чистоты нордической крови заключенные делятся на четыре категории: первая — немцы (высшая раса, иберменши), вторая — голландцы, датчане, норвежцы (хотя и чистая нордическая раса, но не иберменши), третья — французы, бельгийцы, итальянцы (полунордическая раса), четвертая — русские, поляки, чехи (лишьследы нордической крови, в массе — унтерменши)».[164]

В подтверждение правоты этих воспоминаний об отношении немцев к славянам можно процитировать и вполне официальное заявление рейхсфюрера СС Гиммлера, сделанное в речи перед офицерами СС в Познани 4 октября 1943 г.: «Славяне — это смесь народов из низших рас с вкраплениями нордической крови, не способная к поддержанию порядка и к самоуправлению».[165]

Да и вполне европейцев — французов — нацистская пропаганда совершенно официально третировала; так, 30 мая 1940 г. нацистский официоз, газета «Фелькишер беобахтер», назвала французов «выродившимися, негроидизированными, испорченными». Так что действительно, нацисты их считали уже изрядно утратившими «чистоту арийской расы», соответственно (смотря с какой стороны — как с известным примером о стакане, который наполовину пуст или наполовину полон) называли их «полунордическими» (т. е. еще «наполовину арийцами») или «негроидизированными» (т. е. уже «наполовину неграми»).

Этому разделению в мировоззрении нацистов придавалось почти религиозное значение — «арийцы» олицетворяли собой все лучшее и светлое, с «низшими расами» связывалось все самое темное и мрачное, хаос и разрушение… Вся история виделась нацистами как вечная борьба «высших» и «низших» рас.

Гиммлер в речи 13 июля 1941 г. перед эсэсовцами группы «Север», отправлявшимися на Восточный фронт, так охарактеризовал начатую против советских «недочеловеков» войну: «Это война идеологий и борьба рас. На одной стороне стоит национал-социализм: идеология, основанная на ценностях нашей германской, нордической крови. Стоит мир, каким мы его хотим видеть: прекрасный, упорядоченный, справедливый в социальном отношении, мир, который, может быть, еще страдает некоторыми недостатками, но в целом счастливый, прекрасный мир, наполненный культурой, каким как раз и является Германия. На другой стороне стоит 180-миллионный народ, мешанина рас, чьи имена непроизносимы и чья физическая сущность такова, что единственное, что с ними можно сделать, — это расстреливать без всякой жалости и милосердия. Этих животных, которые подвергают пыткам и жестокому обращению каждого пленного с нашей стороны, которые не оказывают врачебной помощи захваченным ими нашим раненым, как это делают порядочные солдаты, вы увидите их сами. Этих людей объединили евреи одной религией, одной идеологией, именуемой большевизмом, с задачей: имея теперь Россию, наполовину [расположенную] в Азии, частично в Европе, сокрушить Германию и весь мир.

Когда вы, друзья мои, сражаетесь на Востоке, вы продолжаете ту же борьбу против того же недочеловечества, против тех же низших рас, которые когда-то выступали под именем гуннов, позднее — 1000 лет назад во времена королей Генриха и Оттона I, — под именем венгров, а впоследствии под именем татар; затем они явились снова под именем Чингисхана и монголов. Сегодня они называются русскими под политическим знаменем большевизма».[166]

Все культурные достижения человечества связывались исключительно с творческими способностями арийской расы.

Гитлер так писал об этом в «Mein Kampf»: «Ариец является Прометеем человечества. Его ясная голова была одарена божьей искрой гения, ему дано было возжечь первые огоньки человеческого разума, ему первому удалось бросить яркий луч света в темную ночь загадок природы и показать человеку дорогу к культуре, научив его таинству господства над всеми остальными живыми существами на этой земле. Попробуйте устранить роль арийской расы на будущие времена, и, быть может, уже всего через несколько тысячелетий земля опять будет погружена во мрак, человеческая культура погибнет и мир опустеет».[167]

(Такие же мрачные перспективы спустя почти двадцать лет рисовал и Гиммлер, говоря о «жизненной борьбе против Азии. Это был бы страшный день, если бы германцы не выстояли в ней. Это был бы конец красоты и культуры, творческой силы Земли».[168])

Продолжу начатую цитату из «Mein Kampf»: «Если мы разделим все человечество на три группы: 1) основателей культуры, 2) носителей культуры и 3) разрушителей культуры, то представителями первых двух групп будут, пожалуй, только одни арийцы. Именно арийцы создали, так сказать, фундамент и стены всех человеческих творений. Другие народы наложили свой отпечаток только на внешнюю форму и окраску. Все основные планы человеческого прогресса, все самые большие камни, необходимые для постройки, — все это дал ариец. Другим расам принадлежало только выполнение планов».[169]

Тут в ясной форме выражен и вывод из этой концепции — раз эти «неарийские» народы не способны сами ничего создать, то они нуждаются в управлении «арийцами»… В уже процитированной речи Гиммлера прямо заявлялось: «Славянин никогда не был способен сконструировать что-либо». «Этот низкопробный людской сброд, славяне, сегодня столь же не способны поддерживать порядок, как не были способны 700 или 800 лет назад, когда они призывали варягов, когда они приглашали Рюриков».[170] Об этом же, слово в слово, говорится в изданных перед нападением на СССР другим нацистским ведомством инструкциях для немецких оккупационных чиновников: «Наша страна велика и обильна, а порядка в ней нет, приходите и владейте нами». Это изречение появилось уже в самом начале образования русского государства, когда русские звали норманнов приходить и управлять ими. Эта установка красной нитью проходит через все периоды истории русского государства: господство монголов, господство поляков и литовцев, самодержавие царей и господство немцев, вплоть до Ленина и Сталина. Русские всегда хотят быть массой, которой управляют. Так они воспримут и приход немцев, ибо этот приход отвечает их желанию: «приходите и владейте нами».[171]

Одним из творцов «расового мифа» был заместитель фюрера по идеологии Альфред Розенберг, автор книги «Миф 20 века» (1930 г.); по оценке советских историков это «один из краеугольных камней нацистского идеологического государства».[172] Они отмечают и то, что эта книга имела (в отличие от довольно нудной книги Гитлера) популярность и воздействие на читателей: «Майн кампф» в торжественных случаях (включая свадьбы!) вручали как подарок. А Розенберга покупали для чтения. К 1935 г. было издано 273 тысячи ее экземпляров, к 1943 г. — миллион: «неслыханный тираж по тем временам!»[173]

«Нордическая теория», популяризируемая Розенбергом в начале 30-х гг. в Германии, действительно сыграла очень важную роль в деле «прорастания нацизма в человеческой душе». Большая часть немцев отнюдь не была в восторге от НСДАП и ее фюрера, от бесчинств штурмовиков и грубой антисемитской пропаганды в нацистских газетах. Но вот идея «великой белой расы», процветавшей в древности и гибнущей в наши дни, с гибелью которой и торжеством темнокожих Европу и весь мир ждет закат, у многих имела успех — а приняв идеи расизма, люди очень быстро начинали одобрять и нацизм, сначала в теории (нацисты ведь борются против «низших рас»), а затем и в методах, даже самых постыдных. Ведь основа-то у этих учений одна; как сформулировал это в своей книге «Кровь и почва» (Blut und Boden, 1941 г.) один из основных расовых теоретиков НСДАП Вальтер Дарре: «Расовый вопрос есть ключ к пониманию мировой истории».[174]

Розенберг разворачивал перед читателями картину истории с древнейших времен, где единственным творческим началом являлся «нордический человек»: «Если мы заглянем в самое далекое прошлое и в самое последнее настоящее, перед нашим взором развернется следующее многообразие: арийская Индия подарила миру метафизику, глубина которой не достигнута и сегодня; арийская Персия сочинила нам религиозный миф, сила которого подпитывает нас и сегодня; дорическая Эллада грезила о красоте в этом мире, и эта мечта так и не была воплощена в своем, известном нам, завершении; италийский Рим показал нам формальное государственное воспитание как пример формирования и защиты общности людей, находящихся под угрозой. И германская Европа подарила миру самый светлый идеал человечества: учение о ценности характера, как основе всякой цивилизации, с одой высочайшим ценностям нордической сущности, идее свободы, совести и чести. За него шла борьба на всех полях сражений и в кабинетах ученых. И если эта идея не победит в грядущих больших сражениях, то Запад и его кровь пропадут подобно Индии и Элладе, которые когда-то раз и навсегда исчезли в хаосе».[175]

Розенберг не случайно упомянул о борьбе «в кабинетах ученых». Сам он не имел ни исторического, ни антропологического образования, успев закончить в царской России в Первую мировую войну университет со специальностью «строителя». Историю он изучил путем «самообразования» и куда как неудачно, наиболее ярким проявлением этого стало название его книги (Der Mithus des 20. Jahrhundert), где греческое слово «миф» (mythos) он написал как mythus. А нужны были и «научные» подтверждения расовой теории. Из них наиболее известны были многочисленные книги «расолога» Ганса Понтера, которые сейчас изданы и в России. В предисловии к российскому изданию современные апологеты Гюнтера привели и оценку их «научности» со стороны немецкой академической науки в 1930 г.: «Ученые мужи сочли познания Гюнтера в области филологии и доисторической эпохи «несерьезными» и «констатировали у него отсутствие «научной школы», необходимой для преподавания антропологии, расологии и евгеники».[176] Ни один университет мира не допускал Гюнтера (действительно не имевшего необходимого для работ в данной сфере науки образования — он изучал в университете лингвистику и иногда посещал лекции по антропологии) к научной работе и не признавал его книжных опусов.

Они же рассказывают, как Гюнтер все-таки попал «в науку»:

«В 1930 году Гюнтер через своего друга Пауля Шульце-Наумбурга (1864–1949) познакомился с рядом руководителей Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСДАП), которая победила на выборах в Тюрингии. Министром внутренних дел и народного образования этой земли стал Вильгельм Фрик, который первым начал менять положение дел в плане официальной пропаганды научной расовой теории. Несмотря на протесты либеральной профессуры, правительство Тюрингии специальным распоряжением от 14 мая 1930 года учредило в Иенском университете кафедру социальной антропологии и назначило Гюнтера профессором этой кафедры».[177]

«С приходом Гитлера к власти положение Гюнтера изменилось. Его враг Фриц Меркеншлягер, автор издевательской брошюры «Боги-герои и Гюнтер» (1927), был брошен по личному указанию Рихарда Вальтера Дарре (1895–1953) в концлагерь. Противник нордической идеи антрополог Карл Заллер был изгнан в 1935 году из Геттингенского университета, где он был приват-доцентом. Книги обоих этих авторов были запрещены.

На партийном съезде 11 сентября 1935 года Розенберг вручил Гюнтеру как первому лауреату премию НСДАП в области науки и подчеркнул в своей речи, что Гюнтер «заложил духовные основы борьбы нашего движения и законодательства III Рейха».[178]

Еще ранее, приказом от 13 сентября 1933 г., обязательное изучение «расовой теории» было введено в школах (не менее 2–3 часов в неделю) и университетах.[179] Что преподавалось под названием «расовой теории», можно судить по выдержке из одного популярного учебного пособия, соответствующий раздел которого озаглавлен: «Арийцы — созидательная сила в истории человечества»:

«Во 2-м тысячелетии до нашей эры арийцы (нордическая раса) вторглись в Индию и утвердили там арийскую культуру. [Другая] ветвь [арийцев] заложила основы могущества и процветания Персидской империи. В античной эллинской культуре аналогичным образом прослеживается кровь нордических переселенцев. Рисунки, дошедшие до нас, а также описания того периода свидетельствуют, что эллины, пока поддерживали чистоту своей расы, были людьми высокого роста со светлым цветом лица, светлыми глазами и волосами. Римская империя была основана италиками, которые были связаны с кельтами. С исчезновением нордического компонента — в виду имеется нордическая кровь — судьба этой гордой империи была решена. Готы, франки, вандалы и норманны также были народами нордической крови. Ренессанс охватил только западную часть Римской империи, не коснувшись ее восточных составных частей, так как на западе нордическая кровь проявила творческую силу у лангобардов. Остатки вестготов создали Испанскую империю. Распространение христианства в Северной и Западной Европе было в основном поддержано нордическими народами, и нордическое стремление к духовной свободе нашло мощное выражение в Реформации. Эта нордическая энергия и смелость, которая обеспечивает силу и престиж, подняла и такие малые нации как голландцы и шведы. Потомки северных франков, готов и германцев создали мощь и величие Франции, и даже Российская империя была создана норманнами. Открытие Северной Америки, Южной Африки и Австралии было выполнено с неповторимым успехом англосаксами — потомками саксов и норманнов. Повсюду нордическая творческая сила создавала мощные империи с высокодуховными идеалами, и к настоящему времени арийские языки и культурные ценности разбросаны в различных частях мира, хотя творческая нордическая кровь во многих местах уже исчезла. Этнологические исторические исследования доказывают, что нордическая раса дала миру гораздо больше высокоталантливых представителей человечества, чем любая другая».[180]

Между тем эти теории могут быть легко проверены фактами. Начнем с конца.

То, что Южную Африку и Северную Америку открыли не англосаксы — это сделали в 1497 г. соответственно португалец Васко да Гама и итальянец Джованни Каботто, — знают даже школьники, изучающие географию. Португальцы же первыми достигли Молуккских островов, Новой Гвинеи и Австралии (в 1522 г., очертания ее северо-западного побережья присутствуют на картах 1530–1540-х гг., а в 1916 г. в западной Австралии были найдены бронзовые пушки с португальской короной, отлитые не позже начала XVI в.[181]). В начале XVII в. Австралия была обследована голландцами, и только во второй половине XVIII в. к исследованию ее берегов приступило британское Адмиралтейство.

Особенно интересно отношение германцев к Возрождению античного искусства в XIV–XV вв. в Италии. Дело в том, что именно им обязаны уничтожением памятники этого самого искусства… В 410 г. вестготский король Аларих взял Рим: «Свирепость воинов обратилась на памятники языческого искусства; разрушены были дворцы цезарей».[182] Для возрождения этой культуры нужна была искренняя любовь и чувство преемственности к древнему Риму, а его-то у германских народов, захватывавших Италию на протяжении всех последующих веков, и не было. (Исключением были остготы — их король Теодорих, взявший курс на слияние готов с римлянами, издал эдикт об охране уцелевших статуй и выделял деньги на реставрацию разрушенных зданий,[183] но остготская держава вместе с самим народом остготов полностью погибли спустя шестьдесят лет в войне с Византией.) В 968 г. епископ итальянского города Кремоны Лиутпранд, потомок завоевавших Италию в VI в. лангобардов и посол саксонского короля Оттона (короновавшегося в 962 г. в Риме императорской короной), так озвучил отношение германцев к римскому наследию: «мы, а именно лангобарды, саксы, франки, лотаринги, бавары, швабы, бургундцы, так презираем, что когда приходим в ярость, не можем назвать своих врагов более оскорбительно, нежели «римляне», — одним этим именем, «римляне», мы обозначаем все, что есть презренного, трусливого, алчного, развратного, лживого: одним словом, порочного».[184] И, наконец, в 1084 г. Рим еще раз основательно разорил и сжег граф Роберт Гвискар, вождь поселившихся на Сицилии норманнов (французских нормандцев, потомков норвежцев).

В итоге этого многовекового германо-скандинавского «нордического» господства, как пишет автор подробной истории Рима Ф. Грегоровиус, памятники римской старины были в следующем состоянии: «Изувеченные статуи попадались лишь кое-где в разоренных улицах или валялись в кучах мусора среди развалин терм и храмов»,[185] «развалины Капитолия оставались в полнейшем запустении. Так же, как и на Палатине, местность все более зарастала здесь садами, и среди мраморных глыб паслись стада коз; поэтому часть Капитолия получила тривиальное название «Козлиной горы» (monte Caprino), подобно тому как форум стал называться «выгоном» (campo Vaccino)».[186]

Эти страшные опустошения, восстановившие времена Алариха и Гензериха, вызвали в Риме горечь о его древнем величии. Мысль об этом видна даже у мельком посетившего в 1106 г. Рим архиепископа французского Тура Гильдеберта — в его стихах римская сивилла говорит: «Когда я находила радость в идолах, мою гордость составляли войско, народ и великолепие мраморов. Идолы и дворцы разрушены; народ и воины порабощены, и едва ли Рим еще помнит о Риме».[187]

Именно обращение к этой памяти стало зачатком будущего Возрождения. По словам Ф. Грегоровиуса: «Двенадцатый век оказался благоприятным для возникновения римской археологии. Мечтая о восстановлении республики на Капитолии, сенаторы должны были так же вспомнить о величественных сооружениях древнего Рима и постараться воспроизвести в своем воображении изумительный город своих предков. Несмотря на безжалостное разорение, которому Рим подвергался в продолжение целого ряда столетий, этот город сохранял все-таки свое значение самого старинного из всех поселений на Западе; древний дух римлян, сломленный, но все еще в них живший, снова пробудился», в XII в. появляются описания города, где «видно явное предпочтение языческому Риму».[188]

В XIV в. в Италии творит Петрарка — первый деятель Возрождения, первый, кто уже формулирует самую идею Ренессанса. «Концепция поворота истории возникла именно в ренессансный период, именно у Петрарки, который первым заговорил о светлой античности, о темном невежестве, начавшемся после того, как христианство стало официальной религией и «римские императоры стали поклоняться имени Христа», и об ожидаемом возвращении к забытому древнему идеалу».[189]

Приведу и мнение такого знатока культуры, как профессор Алексей Лосев, по поводу «Германии, где Ренессанс оказался только мимолетным явлением в первые десятилетия XVI в.».[190] Ренессанс был чисто итальянским явлением, чуждым северным германцам.

Проверим соответствие «расового мифа» истории по цивилизациям древности.

Древнейшая цивилизация Средиземноморья — египетская, памятники культуры которой — Великие Пирамиды и Сфинкс — известны как одно из чудес света еще с древних времен, египетская наука задолго предвосхитила развитие ее у других народов, не случайно даже в период расцвета древнегреческой цивилизации (V в. до н. э.) греки считали, что «египтяне, мудрейший народ на свете».[191]

Достижения этой великой цивилизации также приписывали «нордической расе».[192]

Родоначальником этой концепции стал в XIX в. американский антрополог Сэмюэль Джордж Мортон (1799–1851), которого справедливо считают отцом «научного расизма». Собственно, «научный расизм» (оперировавший в основном измерениями человеческих черепов) появился во второй четверти XIX в. в США среди сторонников рабовладения, пытавшихся обосновать невозможность освобождения негров «научно» (доказывая, что те являются «расово неполноценными»), и впервые заявил о себе в 1844 г., когда после консультации с Мортоном госсекретарь США Джон Колдуэлл Кэлхун (сенатор от Южной Каролины и лидер рабовладельческих кругов США, «некоронованный король Юга») дал официальный ответ на ноты европейских держав, заявив, что отмена рабства невозможна, т. к. негры принадлежат к «низшему человеческому типу».

В том же 1844 г. Мортон опубликовал книгу «Египетский череп» (Crania Aegyptiaca), где пытался доказать, что египтяне принадлежали к белой (по терминологии того времени «кавказской») расе, эксплуатировавшей труд африканских негров. Его последователи Д. Глидаон и Н. Нотт опубликовали в 1854 г. в США книгу «Типы человечества», в которой также путем манипуляций с черепами доказывали, что негр стоит ближе к обезьянам. Все они оперировали в качестве доказательств цветом волос мумий и внешностью на рельефах некоторых фараонов и их жен.

В 1850 г. прусский египтолог Карл Лепсиус опубликовал во втором томе «Памятников Египта и Эфиопии» текст надписи Сесостриса III со стелы в Семнехе (на южной границе Египта): «Южная граница, созданная в 8 году царствования его величества царя Верхнего и Нижнего Египта Хепер-ка-Ра (Сесостриса III), да живет он вечно, чтобы предотвращать путь любому черному проходить ее по воде или земле, с судном или со стадом; кроме тех черных, кто идет торговать в Икен или уполномочен на это. Им позволительно делать хорошие вещи, но не позволительно судам черных проходить Хех [Семнех], двигаясь вниз по реке, вовеки».[193] Казалось бы, расовой сегрегации негров (которым запрещалось заходить в кварталы, театры, магазины и даже вагоны «для белых») придавалась некая историческая преемственность и, тем самым, подобие обоснования.

(О сегрегации в США надо добавить один красноречивый момент. Узаконена она была в 1896 г. решением Верховного суда по делу «Плесси против Фергюсона». В 1890 г. в южном штате Луизиана был принят закон о «раздельном, но равном» проезде в поездах, вводивший специальные (и гораздо более худшие) места для негров в вагонах. В 1892 г. за нарушение этого закона был арестован Гомер Плесси, у которого была 1/8 негритянской крови и по законам штата он считался негром. Верховный суд, в который обратился за справедливостью Плесси, высказался в пользу властей штата и подтвердил, что такое законодательство не противоречит Конституции США.

Напомню, что как раз 1/8 негритянской крови (от своего прадеда Абрама Ганнибала) имел и Александр Пушкин, — как видим, по западному расовому законодательству XIX в. его бы даже не пустили в «вагон для белых», в то время как в России он был вхож в самое высшее общество.)

Между тем о том, каков был расовый облик древних египтян, можно достаточно четко судить по их изображениям в искусстве: «На памятниках они изображали себя с кожею черно-красною, постоянно отличая себя как от семитов, так и от нубийцев и ливийцев».[194] По их собственным представлениям, как отмечает видный историк Древнего Востока Б. Тураев: «Человечество делилось на 4 главные расы: красную (ромету — люди — египтяне), желтую (аму — семиты), белую (тегенну — ливийцы) и черную (нехсу — негры)».[195]

То, что египтяне сами противопоставляли себя «белокожим» ливийцам,[196] уже говорит, что этот расовый тип был для них, как для простых тружеников, так и для высших кругов, несвойственен. Вместе с тем египетский народ, конечно, не был совершенно расово монолитен — были (в том числе и среди аристократии, из которой брали жен фараоны) и светловолосые люди, но как правило они имели иностранное происхождение. Особенно это заметно на примере светловолосой матери фараона Эхнатона Тии (Тейи), жившей в XIV в. до н. э. — как отмечают историки, она «происходила, по-видимому, из ливийской семьи с запада; в гробнице ее родителей большинство предметов неегипетского происхождения: ливийские (с запада) или критские (с севера); сама внешность Тии (Тейи) определенно указывает на ее ливийское происхождение».[197] По поводу светловолосой жены фараона Хафра (XXVI в. до н. э.) Хетеп-херес II описавший ее гробницу в «долине царей» профессор Бостонского музея изящных искусств Д. Райзнер отметил: «у нее могла быть иностранная кровь от ее матери, которой мы не знаем, или от более дальних предков. Ее мать могла быть из светловолосых ливийцев западной пустыни».[198] (Впрочем, позже другой известный египтолог B.C. Смит предположил, что речь идет о популярном в то время парике;[199] эта версия наиболее популярна в современной науке.)

Древние ливийцы (не путать с современным арабским населением государства Ливия) в античное время населяли Северную Африку от Нила до гор Атласа (греки называли его Атлантом). О живших там рядом с «эфиопами» (негроидами) ливийцах писал во 2 в. н. э. греческий историк Павсаний: «называют их ликситами; являясь крайними из ливийцев, они живут у Атланта; они ничего не сеют».[200] В 1970 г. на древней реке Лике в Марокко побывал Тур Хейердал: «Живописные хижины из сучьев, аистовые гнезда на камышовых крышах, козы. Дети и старики: одни семьи — сплошь голубоглазые блондины, другие — негроиды. Ни одного араба».[201] Одни — потомки древних ливийцев, а другие — потомки «черных эфиопов», известных еще античным авторам.

Какого же уровня культуры достигли эти африканские голубоглазые блондины (кстати, сохранившие свой расовый тип «чистым» до наших дней)? Такого же, как так похожие на них древние германцы[202] — ни искусства (кроме наскальных росписей), ни городов…[203] Павсаний пишет о переселении ливийцев на Сардинию: «Строить города ни ливийцы, ни местное племя не умели; они жили, рассеявшись повсюду, в хижинах и пещерах, как кому придется».[204] В таких точно хижинах (как видел Хейердал) они живут и до сих пор; более того, как отметил в 1931 г. французский историк Северной Африки Ш.-А. Жюльен: «Обычай жить в пещерах не исчез вместе с доисторическим периодом; в некоторых местностях он удержался даже до наших дней»…[205]

Что же касается надписи Сесостриса III, то нельзя ее толковать в качестве расистского, направленного против людей с черным цветом кожи закона — дело в том, что подобные же законы существовали в Египте и против греков (которых расисты признают безусловно «нордическими»). Страбон сообщает об острове Фарос в Александрии, что «прежние цари египтян, довольствуясь тем, что они имели, и совершенно не нуждаясь во ввозных товарах, были враждебно настроены против всех мореплавателей, и в особенности же против греков (потому что те в силу скудости своей земли были грабителями, алчными на чужое добро); они установили охрану на этом месте, приказав ей задерживать всех, кто приближался к острову»,[206] кроме того, эта гавань «охранялась пастухами-разбойниками, которые нападали на корабли, бросавшие здесь якорь».[207] Отголоском этого в греческой мифологии является рассказ о том, как египетский царь Бусирис попытался заколоть на алтаре в жертву прибывшего в Египет Геракла.

Теми же мерами безопасности были продиктованы запреты о перемещениях нубийцев: по словам Страбона, от Египта «по направлению к югу обитают троглодиты, блеммии, нубийцы и мегабары — эфиопы, живущие выше Сиены. Это — кочевники, они немногочисленны и невоинственны, хотя древние считали их такими за то, что они часто разбойнически нападали на беззащитных людей».[208] Запрет на их проникновение в Египет был продиктован теми же мотивами, что и в отношении греков — опасениями возможных нападений разбойников.

В целом же египтяне были лишены расовых предрассудков, свидетельством чему хотя бы сообщение Геродота (V в. до н. э.) о значительном количестве смешанного населения от браков между ними: «аммонии (они происходят от египтян и эфиопов, а язык у них смешанный от языков этих народов)».[209]

Пойдем дальше.

Цивилизация Индии поражала европейцев и сейчас, и в Средние века, и в древности, когда Александр Македонский отодвинул границы известного мира к берегам Инда в IV в. до н. э. Бесчисленные огромные города и величественные храмы, прекрасная архитектура и скульптура, древние и развитые традиции искусства, наук, философии и религии…

Первым среди европейцев описал Индию грек Мегасфен, посетивший ее с посольством на рубеже IV и III вв. до н. э.,[210] и он же дает первое описание расового типа индийцев: «По внешности индийцы и эфиопы немногим различаются между собою: индийцы, живущие к югу, особенно похожи на эфиопов: они так же черны, и волосы у них черные: впрочем, у них не настолько приплюснутые носы, и они не такие курчавые, как эфиопы; те же, которые живут севернее, по физическому складу очень сильно напоминают египтян».[211]

Как видим, население Древней Индии времен расцвета ее цивилизации практически не отличалось от современного — юг полуострова населяли темнокожие тамилы, относящиеся к близкому к эфиопам расовому типу,[212] у жителей Индо-Гангской равнины кожа более светлая (темно- или светло-коричневая). Да, собственно, чтобы увидеть индусов, не надо далеко ходить — типичный тип индусов сохранили мигрировавшие в давние времена из этой страны цыгане…

Есть, тем не менее, одно обстоятельство.

Древнейший период истории и культуры Индии описан в священных книгах Вед. Когда в XVIII в. европейцы познакомились с ними, то выяснилось, что язык, на котором они записаны (санскрит, который давно, как и латынь, является «мертвым» языком, книжным, а не разговорным), родственен европейским, а упоминаемые в Ведах имена древних богов совпадают с греко-римскими (например, верховный бог Вед Варуна и римский Уран).

Близость языка исподволь подводила к мысли о кровном родстве древних индийцев с кельтами и германцами. Если открывший в Индии Веды и ознакомивший с ними Европу англичанин Уильям Джонс лишь называл санскрит родственным и даже более древним, чем кельтский и готский («Санскритский язык», 1786 г.), то живший в Индии в первой четверти XIX в. англичанин Джеймс То да, уже пытается доказать кровное родство воинственных индийских раджпутов с готами («Анналы и древности Раджастхана», 1829–1832 гг.).[213] (То, чтоТодд, никак не мог видеть исчезнувших уже к XI в. в Европе готов, его ничуть не смущало — достаточно было лишь лингвистических параллелей, причем достаточно условных — так, он сравнивал название индийских певцов «бардаи» с европейскими бардами, забывая, что «бард» не германское, а кельтское слово, и были эти странствующие певцы только у кельтов.)

В 1849 г. в Лондоне начинается издание перевода полного текста «Ригведы» с наиболее авторитетными комментариями Саянакарьи (XIV в.), подготовленное Максом Мюллером. В гимнах воинственному богу Индре, содержащихся уже в первых мандалах (частях) «Ригведы», упоминается, что: «Убив дасью, он поддержал арийскую расу»;[214] «Индра поддерживал в раздорах приносящего жертвы ария» и «подчинил (ему) черную кожу».[215] «Арийская теория» обрела очертания — ее контуры пролегли в области расизма.

Далее процитирую отрывок из книги известного российского индолога и исследователя истории изучения индуизма О. В. Мезенцевой:

«Во второй половине XIX столетия в европейском обществознании доминировала теория «арийского завоевания» Индии. Вопрос ставился так: гимны «Ригведы», упанишады, философские трактаты — творения предков современных индийцев, но как объяснить, что в сегодняшней Индии не наблюдается блеска и высочайших достижений в духовной сфере? Ф. Макс Мюллер (позднее его поддержали многие европейские авторы) выдвинул идею «арийского вторжения»: некогда, быть может, 1500–1200 лет до н. э., представители белой «арийской расы», проникнув в Индию через северо-запад, смешались с местным населением. «Смешение рас» и явилось причиной того, что арийцы постепенно утратили свой творческий потенциал и возвышенность духовных устремлений; религиозные представления, зафиксированные в упанишадах, деградировали, общественный строй изменился, и индийская действительность служит всего лишь убогим напоминанием о былом величии. В этом описании развития историко-культурных общностей древнего мира верным можно считать только то, что через северо-западные районы Южноазиатского субконтинента постепенно просачивались племена, среди которых были и индоиранские. Они называли себя «ариями», т. е. «полноправными людьми», в отличие от соседних или покоренных ими народов.

Но нам важно другое — Ф. Макс Мюллер ввел оценочный компонент, высказав мысль о превосходстве «арийской расы» по сравнению с соседями, к которым он относил «туранскую и семитскую расы». «Арийские нации, — сообщал он в 1857 г., — двигавшиеся на северо-запад, являются главными нациями северо-западной Азии и Европы. Они были ведущими актерами исторического действия и довели до полного расцвета активные элементы своей натуры. Организация их общества, их этика были превосходны, по их литературе и искусству мы познаем элементы науки, законы искусства и принципы философии. В продолжавшейся борьбе друг с другом и с семитской и туранской расами эти арийские нации стали движителями истории, и, похоже, это их историческая миссия — соединить все части света узами цивилизации, предпринимательской деятельности и религии».

Эти суждения оказали влияние на духовный климат Европы: «арийская раса» представала наиболее совершенной, наиболее значимой по своим идеалам, демонстрируя «воплощение лучших черт цивилизованного мира». В предисловии к переводу «Критики чистого разума» И. Канта Ф. Макс Мюллер писал, что «арийское мышление берет свое начало в «Ригведе» и завершается в трудах Канта».

Несостоятельность вводимых в научный оборот понятий «арийская раса», «арийские нации», «индоевропейская раса» была обнаружена достаточно быстро. Ошибка заключалась в смешении языковой и расовой классификаций. Историко-культурная общность предков иранцев и индийцев действительно существовала, но термин «арья» не может обозначать все народы, говорившие на языках индоевропейской семьи языков. К этим народам относились различные этнические группы, не составлявшие какой-либо единой расы. Новые материалы, например, археологические находки в Европе, убедительно свидетельствовали об этом. Тем более не было оснований говорить об «арийцах» как о представителях «высшей» расы. Теоретическая несостоятельность и глубоко антигуманный характер деления человечества на «высшие» и «низшие» коллективы также очевидны.

Сам Ф. Макс Мюллер быстро понял, что смешение понятий ненаучно. Начиная с 70-х годов прошлого века он многократно повторял, что слово «арий» неприложимо к расе и «все, что говорится и пишется о золотых волосах, голубых глазах и благородном профиле арийца, — чистая выдумка».

Тем не менее ученый не отказывался от прежней точки зрения на характер цивилизационных процессов в древнем мире, которые он связывал теперь уже не с «арийской расой», а с некой аморфной в этническом отношении общностью, утратившей в результате проникновения в Индию и смешения с дравидийским населением свои лучшие черты.

В работах других авторов того времени тезис о регрессе в историческом движении Индии, происшедшем из-за слияния рас, утвердился достаточно прочно. Даже в официальной истории Индии, подготовленной в Англии при участии видных индологов в начале первой четверти XX века, проводится мысль о массовом вторжении в Индию высокоорганизованной белой расы и последующем ее соединении с местными племенами. Известно, что на основе той же теории превосходства белой «арийской расы» выстраивал свою концепцию Артюр де Гобино (1816–1882), утверждавший, что смешение арийцев с «низшими расами» вело к «утрате творческих потенций арийцев». Позднее идеолог нацизма А. Розенберг так оценивал современное ему состояние Индии: эта страна — «наследница свершившегося расового преступления. Сейчас можно видеть, как потомки ее духовно обедневших выродков ищут в водах Ганги исцеления своему уродству».[216]

(Порицая современных индусов за «расовое преступление», к культурному наследию древних ариев нацисты, и прежде всего верхушка СС во главе с Генрихом Гиммлером, обращались очень активно. Вот лишь некоторые из приказов СС в этом направлении: «В срочном порядке принять на работу сотрудника для работы по следующим направлениям: перевод Аюрведы, индийская диетология, учение о (четырех) югах». «Подготовить к печати новый перевод Ригведы». «Провести конференцию индологов Европы».[217]

Впрочем, были попытки выделить и «расово полноценных» потомков древних ариев в Индии — среди живущих в Европе цыган… Работавший в «Аненербе» доктор Вальтер Фюрст разработал теорию о первоначально «расово полноценных» цыганах-индусах, к которым уже в Европе присоединился различный криминал и бродяги. В 1942 г. его неожиданно поддержал (до этого без всякой пощады уничтожавший «цыганскую чуму») рейхсфюрер Генрих Гиммлер (большой любитель «индоарийских теорий»). 16 сентября 1942 г. он отдал приказ, чтобы «Аненербе» «установило позитивные контакты с теми цыганами, которые проживают на территории Рейха, в целях изучения их языка, и более того, — изучения цыганской культуры», криминальной полиции (крипо) было приказано содействовать ученым в их работе.

13 октября 1943 г. появляется приказ начальника крипо группенфюрера Нёбе:

«Рейхсфюрер СС требует, чтобы расово чистые цыгане обладали определенной свободой передвижения, а также имели возможность жить согласно своим обычаям и традициям и следовать своему укладу. Рейхсфюрер подчеркивает, однако, что цыгане, ведущие себя противозаконно, будут подвергнуты уголовному преследованию на общих основаниях.

Цыгане-полукровки, которые с точки зрения расово чистых цыган будут признаны расово приемлемыми, должны быть возвращены из мест заключения в соотвествующие кланы расово чистых цыган-синти. Если полукровки будут приняты в клан и будут вести себя согласно действующему законодательству, то они получат статус расово чистых цыган.

Обращение с остальными цыганами-полукровками и цыганами-рома остается прежним».

Впрочем, количество попавших под это определение цыган было невелико — к ноябрю 1942 г. из десятков тысяч немецких цыган было выявлено 1047 «расово полноценных» и около 3000 «расово приемлемых полукровок».[218] При этом нацистами было уничтожено в лагерях смерти в 1942–1944 гг. около 600 тысяч цыган из различных стран Европы. Так что исключение тут лишь подтверждает правило — вспомним, что и об обрекаемых на голод и смерть славянах Гиммлер говорил в те же годы: «это смесь народов из низших рас с вкраплениями нордической крови».[219] (Вот эти «вкрапления нордической крови» и могли выделять из общей обреченной на смерть «расово неполноценной» массы людей.)

Как можно заметить, «арийский миф», появившийся вместе с ранними работами Макса Мюллера в середине XIX в., можно разделить на две части — расовый тип древних ариев (принадлежали ли они к «нордической» расе) и их культура (действительно ли им обязана Индия своей высокой культурой).

Как отмечает другой российский индолог Т. Я. Елизаренкова (опубликовавшая в 1990-х полный русский перевод «Ригведы» с комментариями, за что в 2004 г. она была награждена орденом «Падма Шри» — одной из высших наград Индии, в знак высочайшей оценки ее знаний об этой стране): «белый же цвет, которым должны характеризоваться арии, выводится из оппозиции, ясно и однозначно он нигде в гимнах РВ не выражен. Врагов называют «черной кожей» (krsna— tvac— 1,130,8; IX, 41,1; asikni— tvac — IX,73, 5) или «черными племенами» (asikni— vie— VII, 5,3; krsna-vic — VIII,73,18), и говорится, что Индра их ненавидит и гонит прочь с лица земли. В мандале VII есть два места, где эпитет cvityanc — «беловатый», «светлый» употребляется в связи с ариями. Один раз речь идет о Васиштхах (род певцов, которому принадлежит эта мандала), но непонятно, относится ли этот эпитет к цвету их кожи или к их одеждам — см. VII, 33, 1: сvityanco та daksinataskaparda / dhiyamjinvaso abhli hi pramanduh «Белые, с волосами, заплетенными справа, возбуждающие мысль — они ведь обрадовали меня» (слова Индры). Другой пример встречается в гимне Индре-Варуне, где в связи с реминисценцией битвы десяти царей упоминается племя тритсу — см. VII, 83, 8: с vityanco yatra namasa kapardino / dhiya dhivanto asapanta trtsavah «…когда тритсу, белые, с заплетенными волосами, почтили (вас) с поклонением поэтическим произведением, (они,) наделенные поэтическим даром» — контекст, во многом перекликающийся по своей лексике с предыдущим».[220]

Опять же на антитезе (противопоставление низшей касте, цветом которой является черный) построено и мнение Розенберга о расовой системе каст: «Когда первая великая волна нордической крови перешла через индийское высокогорье, она уже обошла многие враждебные и странные расы. Так же инстинктивно отмежевывались индийцы от чужого, темного, что попадалось на глаза. Кастовый порядок был следствием этой мудрой естественной защиты: варна (varna) — это каста, но Варна — также и цвет. Светлые арийцы, таким образом, опираясь на понятные внешние образы, создали пропасть между собой как завоевателями и смуглыми представителями Индостана».[221]

Наконец, в 1938 г. в опубликованной в Рейхе работе санскритолога Пауля Тиме (1905–2001 гг.) утверждалось, что в «Ригведе» название «арий» (агуа) якобы употребляется как синоним собственно «человека» (manusha), а чернокожие туземцы рассматриваются как «нелюди» (amanusha).[222] Таким образом, термин «недочеловек» (получивший широкое распространение после выхода в 1942 г. одноименной эсэсовской брошюры, хотя нацистами он употреблялся и до этого) экстраполировался на несколько тысяч лет в прошлое и подкреплялся авторитетом «Ригведы» (с этим, возможно, и было связано процитированное выше указание Гиммлера о «подготовке нового перевода «Ригведы»).

Вроде бы солидное обоснование. Но стоит его разобрать, уверенность рушится… Пойдем, опять же, с конца.

Слово amanusha действительно упоминается в «Ригведе» (И, 11, 10, гимн «К Индре»), но по отношению к чудовищному змею Вритре из разряда Данавов (dдnavдs) — злых духов ведийской мифологии, врагов богов и людей:

Да, в тексте этого гимна упоминается «дасу», но упоминается он в единственном числе и из контекста ясно видно, что речь идет о змее Вритру:

К темнокожим дравидам это никакого отношения не имеет.

По поводу каст. Да, действительно, уже из «Махабхараты» (которая относится к эпохе после поставления «Вед» и даже называется иногда «пятой Ведой») известно, что низшая варна (это слово на санскрите действительно означает «цвет», а точнее «краска») шудр связана с черным цветом:

Но получается, что арийские варны противопоставляются не только «черной» варне шудр, но и друг другу, и у каждой из них тоже свой цвет — выходит (если взять критерий привязки цвета варны к цвету кожи), что арии изначально имели разный цвет кожи! Ведь уже в «Ригведе» брахманы (род мудреца Васишхти) — «белые», а кшатрии — «красные»: «Коричневатый (pigdngarupa-)… — Или «красноватый», «красновато-коричневый». Саяна глоссирует suvarnavarnah «золотистый». Все эти эпитеты описывают цвет кожи кшатрия ведийской эпохи»,[227] так комментирует Т. Я. Елизаренкова фрагмент из «Гимнаапри» «Ригведы» (II, 3, 9), посвященного рождению сына в одной из арийских варн (которая угадывается по словесным оборотам — это кшатрии):

Но о цвете ли кожи идет речь?

В «Махабхарате» дважды приводятся слова верховного божества Брахмы и великого мудреца Бхригу о том, что цветовая гамма варн связана с моральными качествами людей.

В «Мокшадхарме», входящей в состав 12-й книги «Махабхараты», верховное божество Бхригу, назвав (впервые в индийской литературе) цвета варн, отвечает на вопрос: «Как произошли существа, как разделились варны?»

В 14-й книге «Махабхараты» бог Брахма в речи перед брахманами связывает варны с тремя Гунами, свойствами человеческой души — грубый невежественный тамас, свирепый властный раджас, просветленная сатшва:[230]» Тамас — в шудре, раджас — в кшатре, а высшая из трех гун, сатпгва — в брахмане; так проявляются три гуны в трех варнах». Он сравнивает их с цветом солнца: «В солнце его сияние — это сатпгва, его зной — это гуна раджас, а когда в положенные дни с ним случаются затмения, то должно видеть в этом проявления гуны тамас».[231] Цветами трех варн здесь указаны белый цвет полуденного солнца, красный цвет палящего солнца, черный диск солнца в затмении (а желтый цвет варны вайшьев — не самостоятельный и получается при смешении черного и красного).

Главное отличие ведийской системы варн от расизма — если расизм выводит качества людей из их внешнего вида (черный — значит раб) и считает их неизменными (ведь нельзя изменить цвет кожи), то ведийская традиция увязывает характеристики людей с уровнем их развития (невежественный — темный) и считает возможным их изменение (в том числе изменения касты) при совершенствовании или деградации моральных качеств людей.

Рассказав о низших устремлениях и кастах, Брахма говорит «об их вызволении (оттуда) и восхождении: как они, (став) вершителями благих деяний, обретают миры, уготованные людям благих дел. Изменив направление (своего движения) на противоположное, они возрастают своими деяниями; благодаря же очистительным обрядам, совершаемым радеющими об исполнении своего долга и пекущимися о благе (мира) брахманами, и сами прилагая усилия, они поднимаются в одни (с теми брахманами) миры, достигают неба богов — так гласит индийское шрути. Изменив направление (своего движения) на противоположное, возрастают они своими делами и, повинуясь законам перевоплощений, вновь становятся в этом мире людьми. Попадая (сначала) в грешные лона, (рождаются они) чандалами, немыми и заиками, а затем переходят, по закону круговорота, во все более и более высокие варны».[232] Таким образом, варны — уровни человеческого развития, а не разные расы.

В 12-й книге «Махабхараты» Бхригу указывает на переход в низшую касту:.

Об этом же принципе говорится в «Законах Ману», сборнике предписаний для жизни благочестивого индуса: «изучение Веды считается в этом мире высшим подвигом». «Тот дваждырожденный, который, не изучив Веду, прилагает старание к другому [делу], уже при жизни быстро идет вместе с потомками к состоянию шудры».[234]

В числе таких павших до состояния шудр «Законы Ману» указывают и «явана» (ионян, т. е. греков, хорошо известных индусам ко времени составления «Законов Ману» в II в. до н. э. — II в. н. э.): «вследствие нарушения священных обрядов (knya) и неуважения к брахманам постепенно дошли в мире до состояния шудр (vrsalatva) следующие племена (jati) кшатриев: пундрака, чода, дравида, Камбоджа, явана, шака, парада, пахлава, чина, кирата и дарада».[235] Греки были гораздо светлее кожей, чем индусы (расисты вообще их считают безусловно «нордическими»), их расовый тип не изменился с первого появления на границах Индии в IV в. до н. э., но во II в. до н. э. цари Греко-бактрийского царства уже поддерживают буддизм против индуизма, поэтому индуисты переводят греков в своей иерархии в низшую варну шудр.

Заметим также, что среди изначально бывших кшатриями племен названы темнокожие дравиды. Опять-таки связь расы и цвета кожи с Варной не подтверждается.

А вот что говорится о варнах в «Упанишадах», которые Розенберг считает проявлением безусловно истинно арийского духа: «Упанишады, Платон и Кант достигли одинакового результата в отношении идеальности пространства, времени и причинности»[236] (Макс Мюллер в 1881 г. тоже писал о том, что «арийское мышление берет свое начало в «Ведах» и завершается в трудах Канта»[237]).

«Ваджрасучика-упанишада» говорит: «состоя из пяти элементов, неизменно [по своей природе] тело у всех людей, вплоть до чандал. И благодаря зрелищу старости, смерти, добродетели, порока и прочих общих [людям свойств, а также] от отсутствия определенности брахман [представляется существом] белого цвета, кшатрий — красного цвета, вайшья — желтого цвета, шудра — черного цвета».[238] (Признается «неизменность» (одинаковость) тела у всех вплоть до низшей касты чандал, варны лишь «представляются ввиду отсутствия определенности» человеком какого-либо цвета.) Она же отрицает связь варны с человеческой «породой»: «среди них занимают высшее положение многие даже лишенные [знатного] происхождения риши, проявившие [свое] знание. Поэтому порода — не брахман».[239]

Интересно то, что «Ваджрасучика-упанишада» приписывалась мыслителю и создателю системы адвайта-веданта Шанкаре,[240] которого Розенберг называет последним великим деятелем еще арийского индуизма: «Шанкара (Сапкага) делает попытки преобразования индийской философии. Ему это не удается: в результате мощного вздоха кровеносные сосуды расового тела лопнули, арийско-индийская кровь вытекает, просачиваясь, исчезает и удобряет лишь местами темную, всасывающую ее почву Древней Индии».[241] Как видим, индийская философия никак не соответствует «арийским теориям» Розенберга, который, видимо, никогда не читал ни «Упанишад», ни трудов Шанкары, о которых он рассуждает (и вдобавок даже не знает, когда жил этот индийский философ — он относит его к «Древней Индии», тогда как традиционными датами жизни Шанкары наука, начиная еще с Макса Мюллера, считает 788–820 гг. н. э., он был, таким образом, современником Карла Великого, а это уже Средние века). Все-таки отсутствие исторического образования дает о себе знать сплошь и рядом.

Интересно, что западные наблюдатели — грек Мегасфен (III в. до н. э.) и хорезмиец Бируни («Индия», 1030 г. н. э.), фиксируя разбиение индийского общества на основные касты, не отмечают никакой их связи с цветом кожи и расовой принадлежностью. Однако в более поздние времена связь положения с цветом кожи появилась, и ее застали в XVII–XVIII вв. европейцы. В то время Индия была практически целиком покорена династией Великих Моголов (среднеазиатские Тимуриды, завоевавшие Индию в XVI в.).

Впервые об этом упоминает французский путешественник Франсуа Бернье, служивший много лет врачом у Великого Могола Ауренгзеба и описавший свои впечатления в книге «История последних переворотов в государстве Великого Могола» (Париж, 1670–1671 гг.). По его свидетельству: «разные должности и высокие звания, даже в армии, не всегда занимают лица монгольской расы; часто они достаются представителям других народностей, пришельцам из разных стран, преимущественно персам, иногда арабам или туркам. В настоящее время, чтобы считаться моголом, достаточно быть белолицым иностранцем и магометанином; от них отличают индусов, язычников с темной кожей и христиан из Европы».[242]

У Ауренгзеба «армии составлены частью из местных жителей, как раджи и патаны, но преимущественно из моголов, как он сам, или по крайней мере признаваемых за моголов, на том основании, что у них светлая кожа, что они — иностранцы и магометане; это в настоящее время считается достаточным».[243]

Поскольку иностранцы вступали в Индии в браки с индийцами, то, по свидетельству Бернье, их «потомки в третьем или четвертом поколении, наделенные темным цветом кожи и медлительным характером туземцев, уже не так почитаются и уважаются, как новоприбывшие, даже редко получают должности и счастливы, если могут стать простыми всадниками или пехотинцами».[244] Хотя, отмечает он, отец-могол «может при помощи протекции быстро продвинуть их по службе, особенно если они хорошего сложения, белолицы и уже не слишком похожи на индийцев, так что могут еще сойти за настоящих моголов».[245]

Логика этой системы предельно проста и понятна — Великие Моголы, будучи в Индии завоевателями, чужеземцами и мусульманами (среди индусов), стремились окружить себя максимально чуждыми местному населению войсками, именно с этим связано возвышение отличающихся от индийцев по цвету кожи иностранцев и то, что дети от смешанных браков с туземцами не допускались на высокие посты.

Совершенно аналогичным образом вели себя, например, турки в захваченном ими в XVI в. Алжире. «Кулуглисы (Куль-оглис, солдатские сыновья) происходили от связи янычар с мавританскими женщинами, но, боясь дать силу туземному племени, алжирское правительство отстранило с 1629 года сыновей, происходивших от этих браков, от всякого участия в должностях государственных».[246] Хотя внешне турки и африканские мавры отличаются очень мало.

Ничего общего, как видим, с древними индийскими традициями тут нет…

Но откуда же произошли ведийские варны и с чем связаны их цветовые обозначения?

Известный французский историк Ж. Дюмезиль (1898–1986 гг.) обратил внимание на то, что подобные индийским варны существовали и у других древних индоевропейских народов — у персов и скифов — и каждой из них соответствовал свой цвет. Это наблюдение было развито учеными СССР — в докладе Э. А. Грантовского на XXV Международном конгрессе востоковедов (Москва, 1960 г.) были описаны на основе источников подобные варны и соответствующие им цвета и предметы у скифов, эту тему в 70-е гг. исследовал не только он, но и другие историки истории скифов и Средней Азии. Так, Е. Е. Кузьмина в 1977 г. писала, что «те же цвета и предметы, символизирующие три социальные группы общества, хорошо известны не только у саков и скифов, но и у других индоиранских народов! Само название этих групп, или классов, — по-индийски «варна», а по-ирански «пиштра» — значит «цвет». Сословию жрецов подобает белый цвет, чаша для возлияний, особый головной убор. В иранском искусстве жрецов в сценах жертвоприношений изображают в специальном колпаке с завязками. А скифских жрецов греческий писатель римской эпохи Лукиан (Скиф или гость, I) называет «носящими священную шапку». Сословию рядовых общинников подобают желтый и синий цвета и орудия труда. Лукиан именует скифских общинников «восьминогими», т. е. имеющими двух волов для запряжки в ярмо. В «Авесте» масса рядового населения называется «вайштрья фшуянт» — «доставляющие корм скоту» — пастухи, и термин этот сохранился за основными производителями даже после того, как иранцы ушли из евразийских степей и много веков прожили в Иране, занимаясь исключительно земледелием. Сословию воинов, к которому принадлежит царь, подобают красный цвет и оружие. Древнее индоиранское название этих воинов «ратайштар» — «стоящие на колеснице». Другое их наименование образовано от слова «хшайя» — «царь», к которому восходит название касты воинов-кшатриев в Индии».[247] (Стоит заметить, что с цветами одежды связывали цвета варн и выдающийся индийский знаток Вед и переводчик Руднапатнам Шамашастри (1868–1944 гг.),[248] и немецкий переводчик и издатель «Ригведы» Карл Гельднер (1852–1929 гг.).[249])

Как видим, названия каст древнее прихода ариев в Индию, и их цветовая гамма никак не связана с цветом кожи — ведь ни в Иране, ни в Скифии не было противопоставления по цвету кожи ввиду отсутствия чернокожего населения.

Добавлю и выводы исследований ученых — гипотеза о расовой основе деления на варны «не была подтверждена проведенными в новейшее время антропологическими исследованиями».[250] «Например, проведенные исследования групп крови в Бенгалии показали идентичность ее формулы у членов различных каст».[251] «Почти во всей Индии представители каст, традиционно относимых к трем высшим варнам, по расовым признакам не отличаются от причисляемых к шудрам членов каст того же района».[252]

Еще надо разобрать вопрос о вкладе ариев в культуру Индии.

Уровень культуры арийских племен, переселившихся в северо-восточную Индию около середины II тыс. до н. э., не был особенно высоким: «Племена ариев полностью оседлыми в это время не были. Их образ жизни можно скорее определить как полукочевой. Слово дгата, которое обычно переводят как «деревня», фактически обозначало собрание нескольких родственных семей, переезжавших с места на место со своим скотом и поклажей на повозках (колесницы были разборными), останавливаясь для отдыха и задерживаясь в подходящих местах до полугода, чтобы посеять и снять урожай»,[253] «ни городов, ни прочных постоянных деревень у ариев времен РВ [Ригведы] не было. Жилища представляли собой легкие разборные хижины без фундамента. Рыли ямы, вкапывали деревянные столбы, перекидывали бамбуковые поперечные балки, привязывали плетеные камышовые навесы, служившие стенами. Дверь была, окон не было. При переезде хижина разбиралась. Навесные перегородки делили жилище на несколько помещений: для людей и для скота, который сюда же могли загонять на ночь, хотя отдельные стойла для скота тоже существовали».[254]

Городов не было, но были укрепленные поселки: «слово ръг в РВ [Ригведе] обозначало маленькое временное укрепленное сооружение, состоявшее из концентрически расположенных каменных или земляных валов с палисадами и деревянными воротами, куда в случае опасности прежде всего загоняли скот — самое ценное имущество, и лишь в крайних случаях прятались люди. Эти небольшие по размеру и простые по постройке сооружения быстро разрушались и могли исчезнуть на глазах у одного поколения».[255]

В то время, как отмечает другой известный историк древних ариев Э. А. Грантовский, «древние ведийцы не знали не только укреплений из кирпича, но и домов каменных, глинобитных и кирпичных».[256]

Важно отметить, что подобную оценку давали и сами древние индийцы периода своего культурного расцвета, что записали греческие путешественники: «По словам Мегасфена, в древности индийцы были кочевниками, подобно скифам, не занимающимися земледелием, которые на телегах кочуют попеременно то в ту, то в другую часть Скифии, не строят городов и не чтут храмов богов; так и у индийцев не было ни городов, ни храмов, сооруженных для поклонения богам».[257]

Появление земледелия и городской цивилизации произошло у ариев спустя многие века (индийская традиция связывает это с легендарным царем Притху). Ученые датируют это т. н. «поздневедийским периодом» (IX–VII в. до н. э.): «В поздневедийскую эпоху происходили радикальные перемены в экономике, социальном и политическом строе Северной Индии. Значительно большее развитие получило земледелие. С помощью плуга с лемехом, изготовленных из твердых пород дерева, были распаханы обширные пространства Индо-Гангской равнины».[258] Примечательно, что само слово, обозначающее в Ведах плуг, позаимствовано ариями у местного (мундского) населения. «Заимствование этого важного хозяйственного термина может быть объяснено с общих историко-культурных позиций: ведийские племена вступили в контакт (в верховьях Ганга) с протомундами, основным занятием которых было земледелие, именно тогда, когда сами начали переходить к оседлому земледелию и осваивать речные долины».[259]

В эту эпоху появляются уже не обнесенные валами укрепленные стоянки, а города: «Настоящие города в долине Ганга возникают сравнительно поздно; пока не обнаружено ни одного, который можно было бы датировать ранее чем VIII в. до н. э.».[260]

И вот еще важный момент: «Главным техническим достижением, обеспечивавшим успех в этом грандиозном предприятии, было освоение металлургии железа. Железо, по-видимому, не было принесено в Индию ариями, скорее металлургия железа возникла здесь самостоятельно, так как обнаружен очаг ее в Восточной Индии (Западный Бенгал), относящийся к началу I тыс. до н. э.; а в Южной Индии (Майсур) железо появляется даже к XII–XI вв. до н. э., когда о тесных контактах с северо-западом страны говорить еще рано».[261]

Так что получается, что не арии принесли в Индию высокую культуру — скорее, это они усвоили ее в Индии при соприкосновении с местным населением. Уже в 20-х гг. XX в. выяснилось, что и развитая городская цивилизация существовала в Индии еще до прихода туда ариев — археологи раскопали развалины ее городов в верховьях Инда (поэтому сама цивилизация называется «Индской» или по названию одного из городов «хараппской»), позже аналогичные поселения (более 150) были открыты на огромной территории вплоть до морского побережья. Время ее расцвета пришлось на конец III тыс. до н. э. «В Хараппе и Мохенджо-Даро число жителей достигало десятков, возможно, ста тысяч. Застройка города производилась, вероятно, по плану: во всяком случае улицы были прямые, шли параллельно и пересекались под прямыми углами»[262] (как в современном городе). «Кроме обработки металлов важную роль играли прядение и ткачество; Индия была, вероятно, первой страной, освоившей хлопкоткачество. Уже тогда Индия вывозила хлопковые ткани и оставалась их экспортером в течение последующих четырех тысяч лет»; «искусными были ювелиры, изготовлявшие разнообразные украшения — браслеты, ожерелья, кольца, бусы».[263] «На высоком уровне находилось ваяние» из бронзы и камня.[264] Уже в то время в индийских городах имелась канализация: «Система городской канализации в Мохенджо-Даро кажется самой совершенной на древнем Востоке».[265]

Упадок и гибель этой развитой культуры в II тыс. до н. э. была связана с природными катаклизмами — тектоническими сдвигами земли, вызвавшими изменение русел рек, что повлекло за собой засухи.[266]

Как видим, основы великой индийской культуры были заложены задолго до прихода племен ариев — их можно сравнить скорее с германскими племенами, захватившими земли греческой и римской культуры и века спустя усвоившими ее. Со своей стороны они дали индийцам свой язык (санскрит), религию Вед, погребальные и некоторые другие обряды, систему каст (схожие существовали у многих индоевропейских народов, у персов времен Сасанидов, например).

Еще интересный момент о связи расы и цвета кожи с интеллектуальной одаренностью. Еще Мегасфен отметил: «Местности за рекой Индом, к западу, вплоть до реки Кофена, заселяют индийские племена астакены и ассакены. Но они и ростом не так велики, как те, которые живут по сю сторону Инда; они ниже их также и по духовному развитию; и цветом кожи они не такие черные, как большинство индийцев».[267] Как видим, цвет кожи и одаренность тут опять не совпадают, скорее наоборот.

Особенно интересно то, что в этих племенах еще в 1934 г. главный «расолог» Третьего рейха Ганс Гюнтер определил прямых потомков древних ариев, сохранившихся до наших дней в недоступных горах: «Ближайшие родственники индоарийцев — племена, живущие на Гиндукуше, на афгано-индийской границе, которые мусульмане называют «кафирами», т. е. «неверными». В этой изолированной области кафиры сохранили многие черты древних ариев, чему благоприятствует и местный климат».[268] В наши дни, когда после свержения власти талибов в Афганистане в 2001 г. эту страну вновь начали посещать жители западных стран, журналисты популярных изданий,[269] интерес к «кафирам» в этом плане вновь расцвел, в Интернете можно найти немало публикаций на тему: «Калаши — наследники древних ариев»[270] (одно из племен «кафиров», как мусульмане называют язычников, сами себя называет «калаша»).

Поскольку тема чрезвычайно интересная (еще бы — потомки сохранившихся в горах на границе с Индией древних ариев!), разберем ее подробней.

Начнем с того, что климат и флора там, благодаря огромной высоте над уровнем моря, заметно близки к европейским. Дж. Робертсон, неоднократно бывавший в Кафиристане в конце XIX в., с восторгом описывает: «На самых низких склонах гор обильно растут дикая маслина и вечнозеленые дубы; вокруг деревень и вдоль дорог встречается много разновидностей плодовых деревьев: грецкие орехи, тутовое и абрикосовое деревья, виноградная лоза и яблоня, а конские каштаны и другие тенистые деревья представляют прекрасные места для отдыха и защиту от солнца в жаркие месяцы. Немного выше, примерно от 5 до 8 или 9 тыс. футов, растут густые сосновые и кедровые леса». «На разных высотах встречаются многочисленные дикие цветы».[271]

Это подтверждает и наш великий биолог Николай Вавилов, посетивший Афганистан в 1924 г. с экспедицией: на высоте 2700 м «типичная лесная зона, царство хвойных: кедра (Cedrus deodara) и сосен (Pinus excella, P. gerardiana). Изредка встречаются лиственные породы — грецкий орех, боярышник (Crataegus), дуб (Оиегсus baloot)». «Богатый травянистый покров: пырей, полевицы, вики, иван-чай, васильки, звездчатки, астры, незабудки».[272] «На высоте 2050–1900 м совершенно исчезли сосны, начинается сплошной дубовый лес».[273]

Внешний вид долго живших там в полной изоляции «кафиров» весьма примечателен.

Как утверждали популярные европейские географы XIX в., «тип кафира, по всей Азии, есть один из наиболее близко напоминающих типов черты европейцев. Между ними нередко встречаются люди с белокурыми волосами и голубыми глазами, как у англичан или северных европейцев, но у большинства из них волосы темные или светло-русые, а глаза серые; цвет кожи не темнее, чем у половины западных народов».[274]

Об этом же говорят и современные журналисты, посещавшие калашей: «Лица здесь действительно интересные — часто встречаются светлые волосы и голубые или зеленые глаза, а черты на самом деле напоминают греков с античных скульптур».[275]

Происхождение калашей (известных также под прозвищем «зиагпуши», т. е. «одетые в черное» из-за привычки носить накинутые шкуры козлов) неясно, хотя в наши дни они называют себя потомками воинов Александра Македонского, прошедшего походом эти земли в IV в. до н. э. Но, как отметили энциклопедисты XIX в., кафиры последовательно выдают себя за сородичей всех покорявших эти земли народов с целью получить от своих новых «братьев» какие-либо выгоды: «Сначала в зиагпушах предполагали потомков македонян, оставленных в горах Александром; но ранее, чем вступить в сношения с европейцами, они не знали имени Искандера и, отыскивая знаменитого предка, выдавали себя за арабов, «потомков Магомета». В настоящее время, когда многие из них видели англичан, они называют себя «братьями» покорителей Индии».[276]

Если прочесть историю походов Александра Македонского, мы с удивлением узнаем, как уже тогда пришедшие в этот далекий край греки столкнулись с народом, уверявшим, что происходит от них, и на этом основании претендовавшим на различные преференции, их тогда называли по названию их страны и города «нисейцами».

«В этой стране, которую Александр прошел между реками Кофеном и Индом, основан, говорят, и город Ниса». (Кафиристан действительно лежит к северу от реки Кабул.)

«Когда Александр подошел к Нисе, нисейцы выслали к нему своего правителя, именем Акуфиса, и с ним посольство из 30 самых знатных горожан просить Александра оставить город во власти бога. Послы, войдя к Александру в палатку, застали его сидящим, всего в пыли с дороги; он не снял еще вооружения: на голове у него был шлем, а в руке он держал копье. Испуганные его видом, они упали на землю и долго молчали. Александр поднял их, велел успокоиться, и тогда Акуфис повел такую речь: «Царь, нисейцы просят тебя оставить их свободными и независимыми из благоговения к Дионису. Дионис, покорив индов, пошел обратно к эллинскому морю, а для своих воинов, которые не могли уже нести военной службы (они же являлись и вакхантами его), основал этот город, чтобы он напоминал грядущим поколениям о его странствиях и его победе. Так ведь и ты основал одну Александрию у горы Кавказ и другую в земле египетской; много и других уже основано тобой и еще будет основано со временем, так как ты совершил дела большие, чем Дионис. Город же этот Дионис назвал Нисой, а землю нисейской по своей кормилице Нисе. Гору же, находящуюся вблизи города, он наименовал Мером, потому что, по сказанию, выносил его в своем бедре Зевс. С того времени Ниса свободный город; мы пользуемся независимостью; в городе у нас порядок и благочиние. И вот тебе еще доказательство того, что он — создание Диониса: плюща в индийской земле нигде нет: он растет только у нас».

Все это выслушать было приятно Александру; ему хотелось, чтобы сказания о странствиях Диониса оказались правдой; хотелось, чтобы Ниса была действительно созданием Диониса: оказалось бы ведь, что он уже пришел туда, куда доходил Дионис, и пойдет еще дальше, чем Дионис, и македонцы, соревнуясь в подвигах с Дионисом, не откажутся, конечно, и дальше разделять его труды. Он даровал жителям Нисы свободу и независимость».[277]

Что в IV в. до н. э., что в XXI в. н. э. грекам очень хотелось обмануться, приняв калашей за «потомков эллинов», видя в этом подтверждение своей былой славы и связанных с ней надежд на будущее. Но к происхождению калашей это отношения не имеет. Виноград, правда, действительно у них растет — по словам Робертсона, горы изобилуют «зарослями дикого винограда и гранатника».[278]

После ухода в 1948 г. англичан из Индии калаши вновь вернулись к теории о том, что они потомки греческих воинов Александра. Это выгодно, как отметили побывавшие у них в 2003 г. (всего спустя два года после свержения талибов) журналисты: «греки им активно помогают. Мы потом увидели и школу — подарок от греческого народа, и больницу».[279] И это еще не все: греческое «правительство профинансировало обустройство нескольких родников, откуда мы берем воду, сейчас дало деньги на детский сад, да и наша школа построена на деньги греческих студентов и преподавателей»,[280] греки открыли в долине Калаш греческий культурный центр, ничего не требуя взамен…

А так, жизнь там предельно убога, свидетельствует побывавший там в 2007 г. журналист: «Всего калашей — около 3 тысяч человек. Живут бедно, в долине нет ни газа, ни электричества (пара дизельных генераторов не в счет). Ведут натуральное хозяйство: разводят пчел, выращивают орехи, яблоки и абрикосы, сеют горох и пшеницу, разводят скот. Темные и грязные дома топятся по-черному, еда, в основном лепешки, готовится на огне, разведенном прямо на полу». (Электричество, на самом деле, в их долину провели еще в 1996 г.,[281] но калаши его попросту не используют и вообще какого-либо интереса к развитию техники не проявляют.[282]) Никакого любимого расистами «интеллектуального превосходства белой расы» там не заметно.

Впрочем, у современных любителей теории о «наследниках древних ариев» есть довод — это сейчас калаши живут убого и примитивно, у них нет никакой культуры, а вот раньше у них была цивилизация, величественные храмы и изваяния языческих богов и т. д.

На чем основаны эти версии — совершенно непонятно, особенно если вспомнить, что калаши много веков жили в своих недоступных горных долинах абсолютно изолированно и независимо от всех и очень редко кем-либо посещались вообще, тем более европейцами. Как заметил в конце XIX в. великий географ Элизе Реклю: «еще ни одному из новейших путешественников не удавалось проникнуть во внутрь их страны».[283] «Деревни страны кафиров, занимающей пространство к западу от Читраля, совсем неизвестны».[284]

Свидетельств о их якобы былом величии не сохранилось. Поэтому начинается уже «додумывание истории». Чаще всего вспоминают про покорение Кафиристана в 1895–1896 гг. эмиром Афганистана Абдур-Рахманом (после этого регион получил название уже не «Кафиристана», т. е. «страны неверных», а «Нуристана», т. е. «страны просвещенных», подразумевается — исламом). Правда, сами англичане видеть этого не могли, т. к. были скованы боями с племенем афридиев на афгано-индийской границе и довольствовались слухами, которые часто бывают сильно преувеличены. Тем более с осторожностью надо относиться к мусульманским поэтам, воспевающим победы над «неверными», например, к переведенной в 1925 г. на русский язык поэме «Фатехнамэ-и- Кафиристан» («Покорение Кафиристана»), написанной Ага-и Мирза шир-Ахмедом из Джелалабада. Поход Абдур-Рахмана в ней описан с поистине эпическим размахом: «В течение последующих трех дней неверные убивались всюду, куда доходили победоносные воины великого государя. Никому не дано пощады», «главный жрец (утаг) с двадцатью другими был схвачен».[285] Затем «закованные в цепи утаг и с ним остальные были казнены в Катаре. Это устрашило неверных, и еще некоторые из селений Мундагуль, Кастуз и Камиз приняли ислам; их заставили собственными руками разбить идолы Гиша, Имры, Мани и Мары. После этого было взято много заложников, другие же были отправлены под конвоем 250 афганских солдат и в сопровождении мулл повергать всюду в прах идолов и разрушать храмы, взамен же их строить мечети». В итоге «некоторые из неверных принимают истинную веру, непокорные же, упорствующие, истреблялись». «Там в живых осталось немного. Они должны были принять истинную религию. Так завершилось великое дело покорения страны неверных».[286]

Логика тут предельно проста. Если сказано о разрушении храмов и идолов, значит, они были величественны и прекрасны, но вот из-за фанатичных мусульман до нас не дошли; если говорится о массовом истреблении «кафиров» — значит, раньше калаши были более многочисленны и развиты, но из-за порабощения и насильственного навязывания ислама утратили свою культуру… Это перекликается с рассказами современных европейских неоязычников (среди которых как раз много любителей историй про «арийских язычников калашей») о том, как была когда-то прекрасна и величественна языческая Европа, но вот христиане пришли и все уничтожили, а самим язычникам устроили страшный геноцид, и все, что плохо сегодня, — имеет под собой именно эту причину.

Не вызывает сомнений факт похода, военного подчинения калашей и уничтожения главных их храмов, но масштабы уничтожения вызывают сомнение. Только что сказано, что всех перебили, «никому не давали пощады», и после этого из полностью перебитых калашей сначала «взято много заложников», а затем для другой, отпущенной на свободу группы «кафиров» для конвоирования требуется 250 вооруженных солдат (т. е. отпущено было много сотен, если не тысяч — конвоируемых всегда во много раз больше конвоиров).

С другой стороны, как жили калаши до 1895 г. в своих долинах, так сейчас и живут.

Никаких свидетельств о их более широком распространении в XIX в. нет.

Когда называют цифру якобы о 500- или 200-тысячном «кафирском» населении еще в XIX в. (например, русская Википедия в статье «Калаши» сообщает: «До геноцида калашей в конце 19 в. мусульманами их численность достигала 200 тыс. чел.»), которое после 1895 г. сократилось до считаных тысяч, то это сознательное введение в заблуждение. Все эти большие цифры в сотни тысяч человек в XIX в. относились: первая — ко всем афганским племенам пограничья, а вторая — к большой группе племен, говоривших на «кафирских» (нуристанских) языках. Как писал известнейший географ того времени Элизе Реклю: «Их насчитывают до полумиллиона, но в это число входят также все народности, живущие на пространстве между Гиндукушем, рекой Кабулом и индусскою границею: собственно кафиров не может быть более 150 000».[287] Сегодня, по оценкам языковедов, говорящих на нуристанских языках в этом регионе по-прежнему примерно столько же: «Точное число говорящих неизвестно, ориентировочно ок. 120 тыс. чел. (оценка 1981 г.)».[288] Так что демографическая подоплека «геноцида 1895 г.» оказывается надуманной.

Ислам, якобы огнем и мечом насажденный у них, сейчас мало заметен среди калашей — они как были язычниками, имели молельные и жертвенные места, так и остались, причем, по свидетельству недавно бывавших там журналистов: «на местах сбора калашей мы заметили надписи «Мусульманам вход запрещен».[289] С образом «почти истребленного и порабощенного мусульманами» народа все это явно не вяжется.

Я с удивлением (хотя — после приведенных выше фактов о том, как ныне выдающие себя за «потомков воинов Александра» горцы Кафиристана встречали тех самых воинов Македонского, также выдавая себя за потомков ранее пришедших туда греков) прочел об учиненном за 500 лет до этого тоже «поголовном уничтожении» и «насильственном обращении в ислам» кафиров Гиндукуша.

В 1398 г. войско Тимура подошло к афганскому городу Андараб (в наши дни это центр вилайета (области) Баглан, расположенной непосредственно к востоку от Нуристана). Как сообщает придворный историк Тимура Низам ад-дин Шами в «Книге побед»: «Население этого вилаета просило защиты от развратных неверных и безрассудных гебров; оно заявило: «Мы, мусульмане, а неверные ежегодно берут с нас подать в увеличенном размере, требуя бадж и харадж. Если мы в уплате этого проявляем нерадивость, они убивают наших мужчин, а детей и жен уводят в плен». Эмир, счастливый баловень судьбы, принял твердое решение оказать помощь исламу путем священной войны с неверными. Без промедления он построил войско в боевой порядок, сел на коня и выступил, чтобы совершить набег [на неверных]. Ежедневно делали по два перехода. На К. тур [его величество] направил принца Рустам-бахадура, послал также с большим войском и Бурхан-углана, а сам своею благословенною особою с беспредельным войском, расчищая снег, а в некоторых местах проделывая [в нем] проходы и прокладывая дорогу, пробирался трудными путями, пока не взошел на высоту одной горы, настолько высокой, что в некоторых местах счастливый эмир, опоясавшись веревкой, садился на доску [и скатывался вниз], а местами брал в руки посох и целый фарсанг шел пешком. С таким достоинством [все] его намерение было обращено на одно — на священную войну с неверными! Войска левого и правого флангов, опоясавшись веревками, [чтобы не провалиться поодиночке в покрытые снегом расщелины ледника], спускались вниз с вершины горы. Большая часть кафиров, малых и взрослых, была нагою. Когда в один из дней большинство их узнало о прибытии исламского войска, то они пожитки свои по обычаю перетащили на вершину горы. Исламская армия захватила их овец и сожгла дома. Кафиры рассчитывали на недоступность тех гор, полагая, что туда никто не может проникнуть. Когда подошли августейшие знамена, то войску было разрешено со всех сторон подняться на гору».[290]

Поднявшись, воины Тимура «устроили облаву и окружили со всех сторон укрепление кафиров. В течение трех дней всех этих неверующих забрали и перебили. На четвертый день их главари из-за [своей] слабости и безвыходного положения явились с выражением покорности и попросили пощады. Эмир [Тимур] заметил: «Дарование жизни и прощение вины есть похвальное качество и достойное одобрения природное свойство человека, но кафиры не заслуживают милосердия. Высочайшее милосердие при всей его необъятности не прощает их. «Поистине Аллах не прощает того, что ему придаются сотоварищи». Если станете мусульманами, то я пощажу имущество ваше и жизнь». Столпившиеся кафиры, [услышав это], разорвали [на себе] пояс неверия и заставили попугая языка произнести сладкое, как сахар, слово исповедания веры».[291]

Впрочем, добавляет историк: «Злосчастные кафиры, вернувшись в свои гнезда и места, опять перешли в неверие и заблуждение и ночью напали на эмира Шах Малика».[292]

Из его описаний, кстати, явствует, что обитаемая в XIV в. кафирами область была в общем-то той же, и за пределы своих недоступных гор они не распространялись иначе как для набегов. И, как видим, скорее мусульмане страдали от кафиров, чем они от них. Это подтверждает писавший как раз накануне похода Абдур-Рахмана англичанин Робертсон, который несколько лет прожил среди кафиров (подробнее о его описании — дальше): «Что касается недоразумений с иноземцами, то кафиры в таких ссорах, обыкновенно, являются зачинщиками», ведь «кафиров самих по себе надо признать неприятными во всякое время соседями. Они вечно заняты грабежами, вымогательствами или пограничными убийствами». «Много набегов на Кафиристан мусульмане предпринимали лишь в отместку за убитых родичей и разграбленные караваны».[293] Описание англичанина конца XIX в. полностью совпадает с описанием персидского автора конца XIV в.

Как видим, все победные реляции мусульманских историков и поэтов о «поголовном уничтожении неверных» и «принятии ими под угрозой смерти ислама» оказываются на поверку если не литературным штампом, то изрядным преувеличением. Каждый раз после ухода с трудом пробравшихся в горы воинов эмира кафиры вновь обращались к язычеству (в котором европейцы находят культ, близкий к культу огня у персов-зороастрийцев,[294] на основании чего мусульмане иногда называли кафиров «гебрами») и независимости от всех и вся, так было и в XIV в., и в XIX в.

Но перейдем теперь от домыслов к фактам.

Есть свидетельство человека, много лет посещавшего Кафиристан как раз в последние годы накануне похода Абдур-Рахмана — это вышедшая в 1896 г. в Лондоне и частично переведенная у нас в 1906 г. книга англичанина Дж. Робертсона «Кафиры Гиндукуша». По профессии он не поэт, а медик, приверженец точных наук и сведений.

Ни о каком более широком распространении калашей он не упоминает.

Более того, он сообщает, что распространение ислама среди «кафиров» и уничтожение ими (добровольно) языческих храмов и идолов вовсю шло до вторжения эмира: «В стране Вай религия Магомета делает быстрые успехи. Вскоре после моего приезда в Камдеш, я слышал, что еще одна вайская деревня только что разорила святилище своих языческих божеств и стала всецело мусульманской. Перемена произошла без кровопролития. Как только последователи арабского пророка оказались в достаточном большинстве среди жителей, они ниспровергли храмы Имры, Дизаны и других божеств и выбросили идолов. Меньшинство не особенно встрепенулось на защиту своей веры».[295]

Как видим, красивая история о гибели культуры и веры гордого древнего народа в результате сокрушительного вторжения мусульман и насильственного введения ислама не соответствует реалиям того времени.

Далее. По многолетним наблюдениям Дж. Робертсона, у «кафиров» не было ничего, указывающего на существовавшую у них когда-либо развитую культуру: «в Кафиристане нельзя найти ни надписей на скалах, ни старинных книг, ни какой бы то ни было литературы».[296] (В то время как даже на крохотном острове Пасхи в Тихом океане, чье население было в 1877 г. большей частью увезено в рабство чилийцами, в наши дни найдено огромное количество деревянных дощечек с письменами и древних скульптур разного размера.) Не развито далее самого примитива даже рисование — он пишет об «обычном условном стиле кафиров».[297]

По его словам: «Цивилизация заснула в Кафиристане внезапно, много веков тому назад и спит поныне. Раса сильная может преуспевать в искусствах и культуре так же, как и в военном деле; но иначе было со столь обособленным племенем, как кафиры. Они до того опустились, что главные их пункты оседлости стали не лучше разбойничьих гнезд».[298]

Вот примеры их морального состояния, приводимые Робертсоном:

(Видимо, все это и имели в виду древние авторы, говоря, что жители этих областей стоят ниже индийцев «по духовному развитию». Интересно, знали ли об этом Гюнтер и современные любители «сохранившихся в горах языческих потомков ариев»?)

Как заключает Робертсон: «Если бы не отменная их храбрость, привязанность к семье и беспредельная любовь к свободе, кафиры были бы отвратительным народом».[304]

Робертсон видел и описал их храмы и идолы, разрушенные в 1895 г. Но — те, кто хотел бы видеть там какое-то подобие Парфенона и статуй Фидия, которым только фанатизм поклонников «авраамической религии» не дал дойти до нас, будут разочарованы.

Вот его подробный рассказ (при его чтении помним английскую систему мер, 1 фут равен примерно 1/3 метра):

Верховным богом, создателем мира у языческих «кафиров» был Имра. «Храмы Имры имеются в каждой деревне, а также встречаются далеко в стороне от жилых построек. Иногда они содержат в себе деревянного идола, иногда лишь кусок камня. В Камдеше находятся два главных места, на которых приносятся жертвы Имре. Одно — небольшой храм на вершине того отрога, на котором построена деревня, другое — простой камень в три фута высоты, один фут длины и один ширины, поставленный стоймя под тутовым деревом на 400 футов ниже по склону, возле священного пруда. Камень стал совсем черным от крови бесчисленных жертв, между тем как храм, который высится над селением, посещается сравнительно редко.

Главный храм Имры находится в Презунгуле в Кетигигроме, без сомнения, наиболее священной деревне всего Кафиристана. Самый храм представляет из себя внушительную постройку, вычурно изукрашенную. Он имеет в основании 50–60 квадратных футов и около 20 футов вышины.

К восточной его стороне пристроен квадратный портик, покрывающий такое же пространство, и поддерживаемый деревянными резными столбами, образующими род грубой колоннады. Портик открыт на восток и на юг, но закрыт с северной стороны. Высота его немного ниже высоты храма и, когда я видел его, крыша его была настолько дряхла, что грозила обвалиться».[305]

«Под колоннадой стоит камень для жертвоприношений, и близ него одна или две ниши для идолов. Восточная часть храма, к которой примыкает портик, имеет семь знаменитых дверей больших размеров, и над каждой из них еще по маленькой двери. Из семи больших дверей пятеро не могут отворяться: они накрепко заперты. Другие две, на южном конце восточного фасада, открываются в торжественных случаях, когда народу позволяют войти и посмотреть на святое место. Из них и на одной высоте с ними на глухих дверях, а также в промежуточном пространстве имеются восемь больших деревянных фигур Имры. Изображения вырезаны из дерева и рельефно вырисовываются на поверхности больших досок, которые образуют большую часть фасада или восточной стены храма. Фигуры эти высоты, примерно, около семи футов и представляют Имру сидящим и работающим над маслобойкой из козлиной шкуры. Лицо каждой из фигур чудовищно: высеченный квадратом подбородок не доходит только на ширину ладони до козлиной шкуры, лежащей на коленях бога; брови и нос у большинства изображений испещрены линиями, а у фигур, поставленных на открывающихся дверях, повешены между глазами грубые железные колокольчики».[306]

«Над большими фигурами находится доска, украшенная маленькими фигурами и рогами. На наружной северной стороне храма стоят пять колоссальных деревянных фигур, помогающих поддерживать крышу. На южной стороне украшения почти все сосредоточены на верхней части стены, состоящей из ряда резаных филенок. На западной стороне украшений мало или их почти вовсе нет.

Мне было позволено лишь украдкой взглянуть вовнутрь храма чрез упомянутые выше отверстия, что только раздразнило мое любопытство. Посредине пола стоит квадратный очаг, из четырех углов которого подымаются до крыши здания столбы. На каждом из них тщательно вырезаны разные изображения. Например, на одном виднелись два огромных лица. Против входа, на середине западной стены, была постройка, имевшая вид алтаря. Она была сделана из глины и снабжена деревянной полкой, над которой на стене виднелось что-то, что на первый взгляд походило на квадратное клетчатое полотно, но что, как я потом убедился, оказалось картиной, написанной квадратами. На той же самой стене, к югу, были еще картины подобного же рисунка, но других размеров, а также рисунки животных в обычном условном стиле кафиров. Я мог видеть также часть верхушки идола Имры, занимавшего северо-восточный угол храма. Над этим местом, в верхней части храма, был небольшой конической формы деревянный выступ, казавшийся родом балдахина над идолом. Насколько я мог видеть, стены храма были кругом украшены резными шапками неправильной полусферической формы, насаженными на концы шестов. Весь храм от презунцев, вероятно, требовал много времени и труда для своего завершения, судя по безыскусственности этого народа и первобытности их орудий. Презунцы и все другие кафиры считают этот храм дивным памятником во славу Имры».[307]

Это, на самом деле, уровень самых неразвитых, варварских народов, причем особенно примечательно — такой уровень достигнут к концу XIX в., тогда как совсем рядом с ними уже много тысяч лет находилась высочайшего уровня цивилизация, созданная, правда, более темнокожими индийцами.

Надо отметить, что основными занятиями «кафиров» в XIX в. были бесконечные межплеменные войны. По описанию Элизе Реклю, «они разделяются на восемнадцать кланов, состоящих во вражде между собой, за исключением времени уборки хлеба, которое бывает периодом вооруженного мира, а во все остальное время война беспрерывно свирепствует между деревнями». «У них не существует славы большей, чем убийство».[308] Это подтверждает и живший среди них в 1889–1893 гг. Робертсон: «В настоящее время между кафирами нет, по всей вероятности, ни одного племени, которое находилось бы в мире со всеми другими племенами. Некоторые войны, если только их можно назвать войнами, продолжаются между ними целые поколения».[309]

Так что, надо признать, что упадок культуры Индии в историческое время — следствие не «растворения» нордической крови среди темнокожих туземцев («кафирам» она ничем не помогла в развитии), а следствие ее завоевания иноземцами-мусульманами, сначала афганскими Гуридами (Делийский султанат, XIII–XVI вв), а затем среднеазиатскими Тимуридами (государство Великого Могола, XVI–XIX вв.), владения которых после подавления сипайского восстания перешли к британской короне.

После освобождения от колонизаторов Индия показала отличные темпы развития, которые не связаны ни с наследием колонизаторов, ни с общей дешевизной рабочей силы в странах «третьего мира» (иначе первенство было бы у Китая и Юго-Восточной Азии).

Сегодня Индия — мировой лидер в обработке алмазов, ремесла, требующего огромных умений и опыта, благодаря которым добытый камень превращается в драгоценность. «Индусы продают бриллиантов на 5 миллиардов долларов — при том, что собственной добычи у них почти нет. Но они создали такие условия для огранки, что в Индии около миллиона огранщиков».[310] Для сравнения: «У нас в России — четверть мировой добычи алмазов. А бриллиантов производим примерно на 750 миллионов долларов».[311] К искусным индийским огранщикам везут для обработки алмазы со всего мира.

С нуля создана и бурно развивается собственная IT-индустрия, центром которой стал расположенный на юге страны город Бангалор. «ИТ-парк, созданный в Бангалоре в 1991 г., сегодня насчитывает 450 000 рабочих мест (при общей численности населения Бангалора в 6,5 млн. человек)».[312] Это в одном только Бангалоре. Для сравнения: «Во всей же российской ИТ-индустрии сегодня 250 000 рабочих мест».[313] «Впечатляет и денежный эквивалент экспортных поступлений IT-компаний. Если на старте бангалорского чуда в 1990 году Индия получала от продажи программного обеспечения 110 миллионов долларов, то к 1999 году доход от реализации этой продукции за рубежом составил 2,7 миллиарда, в 2000-м уже превысил 4 миллиарда, а к 2005-му достиг 12 миллиардов долларов и продолжает стремительно расти вверх, превысив 12 процентов всего экспорта Индии и 2 процента ВВП. В 2006 году оборот капитала в индийской сфере высоких технологий, где занято более 700 тысяч человек, достиг 18 миллиардов долларов — а весь объем мирового рынка программных продуктов и услуг составляет приблизительно 140–150 миллиардов. При таких темпах роста индийцы уже лет через пять могут превзойти рубеж в 50 миллиардов, и тогда Силиконовая долина из Калифорнии вынуждена будет уступить дорогу молодому и перспективному конкуренту».[314]

«Достигнутые лидерские позиции индийцы пытаются удержать во что бы то ни стало. Страна сотен миллионов бедных и малограмотных людей всячески поощряет культ компьютера: число их в масштабах всей Индии увеличивается каждый год на 40–50 процентов; не менее стремителен рост количества пользователей Интернета. Правительственная программа предусматривает, что к 2008 году на 50 индийцев будет приходиться один персональный компьютер, оборудованный доступом в Интернет».[315]

А «потомки ариев» в благодатных долинах Гиндукуша так и остались примерно на том же уровне, что и племена ариев до переселения в Индию. Новинками техники они вообще не интересуются — по свидетельству побывавшего у них в 2008 г. русского туриста, в их деревнях: «Нет ни электричества, ни водопровода. В новой, мусульманской части деревни электричество есть».[316] Никакого желания к развитию технологий они не испытывают. А зачем? Главные денежные поступления им обеспечивает спонсорская помощь Греции и туристы, которые приезжают со всего света посмотреть на их экзотические обряды — где еще можно увидеть дикость в таком виде? Журналист британской Guardian свою статью о посещении праздника калашей так и назвал — «Это действительно дикость» (That's really wild). Действительно, где еще в 2007 г. можно увидеть вот такое: «мы подошли к расчищенному месту, где большой каменный алтарь был окружен вырезанными деревянными идолами. Воздух был полон душистого дыма от подкинутого в огонь можжевельника. Первая коза была принесена в жертву. Ее глаза еще продолжали мигать, а горло сокращаться. Резчик набрал крови и плеснул ее к алтарю как жертву богам. Затем, одному за другим, он очистил души собравшихся, плеща на лица теплой кровью. Это вызывало восторг»…[317]

Фотографию одного из таких деревянных идолов калашей можно увидеть в блоге побывавшей в 2009 г. у калашей французской путешественницы, которая восхищается «наследниками древней ведической религии» и их «магическими великолепными скульптурами»,[318] которым они приносят жертвы. Судите сами, достойно ли восхищения?

Конечно, идолы радуют душу любителям дикости и языческой экзотики, но каких-либо перспектив у застрявшего таким образом в своем развитии народа в принципе нет.

Я уделил так много вниманию Древней Индии, ее культуре, истории и племенам по той причине, что в понимании «арийской теории» она играет едва ли не основную роль, при этом знакома она широкому читателю плохо, отрывочно и чаще всего по пересказам не самого лучшего качества. Дальше рассказ пойдет более сжато.

Если великая цивилизация Индии представлялась расистами и нацистами порождением древних ариев, чья кровь ныне безвозвратно растворилась среди туземцев и от которых осталась лишь их культура, иным было отношение к цивилизации древнего Ирана (само это название происходит от Эран-вэдж «Авесты», аналогичного Арья-варте «Ригведы», что переводится как «арийский простор») — в ней предполагалось сохранение не только культуры, но и крови древних ариев до наших дней.

Действительно, в титулатуре персидских царей из династии Ахеменидов — Дария I (522–486 гг. до н. э.) и Ксеркса I (486–465 гг. до н. э.) содержится упоминание: «перс, сын перса, ариец, из арийского рода»,[319] а язык надписей этих царей называется в них не иначе как «арийским»,[320] то, казалось бы, все очевидно.

Первые идеи об общности германцев и персов-ариев появились еще в начале XIX в., сразу же после изучения языка «Авесты» и «Ригведы». В 1808 г. немецкий ученый Отто Франк, профессор филологии в Бамберге, заявлял в книге под красноречивым названием «Свет с Востока»: «Из одной страны была заселена Земля, и из нее же исходил свет, озаривший… все области мира. Из Ирана шли его лучи в Индию, в Египет, в Грецию, в Германию и во всю Европу».[321] «Немец… ведет свой род с Востока — не так, как все другие нации, т. е. более или менее опосредствованно, но все следы его древней истории, равно как и его… живой язык — все это указывает, что немцы — родные братья не грекам и не римлянам, а персам».[322] И призывал возродить «изначальное государство» (Urstaat) — «персо-германскую державу».[323]

Схожих взглядов придерживались и нацисты. Из публикаций российского историка А. Б. Оришева в 2000-е гг. стало ясно (до этого эта тема оставалась у нас практически неизвестной), насколько активными были их действия в Иране начиная с 1930-х гг.:

«Центральное место в пропаганде германских фашистов в Иране заняли теории об общем арийском происхождении немцев и иранцев».

«Специальным декретом германское правительство освободило иранцев как «чистокровных арийцев» от действия ограничительных положений нюрнбергских расистских законов. Для того, чтобы возвеличить роль Ирана как места рождения арийской расы, в декабре 1934 г. по рекомендации германской дипломатической миссии название государства «Персия» было официально изменено на «Иран», а подданные этого государства стали именоваться «иранцами». В Тегеране здание Национального банка было спроектировано немецким архитектором в неоперсеполисском стиле, а стены железнодорожного вокзала украсили узоры из свастик. Принятие этого знака в качестве символа НСДАП истолковывалось нацистами как признак духовного родства между арийцами севера и «нацией Зороастры», общностью интересов Ирана и Германии. Подтвердить тезис об общем, арийском, происхождении немцев и иранцев должны были санкционированные расовым управлением СС браки германских, чистокровных арийских девушек с видными представителями политической, военной и экономической элиты Ирана».[324]

Упоминание «расового управления СС» здесь не случайно. Историк Алексей Пименов рассказывает о теориях, развиваемых в эсэсовском институте «Ананербе», руководителем которого стал в 1937 г. профессор-санскритолог Вальтер Вюст: «Наиболее важные его выступления вошли в сборник, вышедший в сорок третьем году под характерным заглавием «Индогерманское исповедание» («Indogermanisches Bekenntniss»).

Под пером Вюста индогерманский миф превращается в набор идеологических формулировок, строго выверенных и легко переводимых на язык политики. Задача германистики (Germanenkunde), по его мнению, заключается в том, чтобы воссоздать не только историю индогерманской цивилизации (как это было характерно, к примеру, для Хауэра), но и становление единой индогерманской империи. Начало этого процесса в Европе Вюст относит к временам Карла Великого. Иное дело всемирная история: здесь первый император германцев — только продолжатель древней традиции, восходящей, по меньшей мере, к государству Ахеменидов. Эту мысль, вполне отчетливо выраженную уже некоторыми романтиками, куратор «Аненербе» проецирует и на двадцатый век: захват Реза-шахом власти в Иране он рассматривает как возрождение древнего индогерманского великодержавия».[325]

Это то же, о чем говорил в начале XIX в. Отто Франк, — истоки германского народа и государства выводились напрямую из древнего Ирана, «страны ариев».

Инициатива в признании «арийского Ирана» исходила от Розенберга, который писал об этом еще в «Мифе 20 века», но, как видим, разделялась и прочими ведомствами Третьего рейха, в том числе ведомствами СС (расовым и «Наследием предков»).

Оришев пишет о связи иранской политики рейха с ведомством Розенберга:

«Центром фашистского движения в Иране стал журнал «Иран-е Бастан» («Древний Иран»), еженедельно издававшийся в 1933–1937 гг. Его страницы были заполнены статьями о политической и военной жизни Германии, материалами о достигнутых национал-социалистами успехах.

Редактором «Иран-е Бастан» являлся иранский националист Сейф Азад».[326] (Такая вот интересная деталь об этом «националисте»: «Сейф Азад еще в годы Первой мировой войны выполнял задания германской разведки в северо-западном Иране и за свои услуги был награжден орденом Железного креста».[327])

«Выступая на страницах журнала с призывами освободиться от засилья иностранцев и ликвидировать отставание Ирана от Запада, Сейф Азад непрестанно заявлял, что немцы имеют одинаковое с иранцами расовое происхождение и, в отличие от других европейцев, готовы бескорыстно помогать Ирану.

Некоторые номера журнала «Иран-е Бастан» составлялись и печатались целиком в Берлине, что дало советским историкам основания утверждать, что фактически его редактором был директор коммерческо-политического отдела НСДАП майор фон Виббан, работавший на ведомство Розенберга. На политическую направленность этого издания указывала и свастика, красовавшаяся на обложке журнала».[328]

Вера в надписи ахеменидских царей (VI–IV вв. до н. э.) как в окончательный довод в отнесении к «чистокровным арийцам» у нацистов в данном случае просто поражает. На основании уже других древнеперсидских надписей в те же 30-е гг. к этой же категории были отнесены и армяне.

Историк Эдуард Абрамян, внимательно изучивший по малоизвестным публикациям сотрудничество представителей кавказской эмиграции с нацистами, пишет:

«В период роста антиармянских настроений в Германии Абегян и десятки других ученых по поручению Альфреда Розенберга сформировали специальный комитет по изучению антропологии армянского народа и его истории. В начале 1934 г. во влиятельных газетах часто появлялись статьи, в которых говорилось о «еврейском происхождении армян»; поняв всю опасность этого, Абегян, как и другие деятели армянской эмиграции, начали писать контрстатьи, с опровержением. Важно отметить одну из работ Абегяна в газете «Vцlkisher Beobachter», которая и стала причиной создания группы для изучения данного вопроса».[329]

«Через пять месяцев после создания группы по изучению вопроса на стол самому Гитлеру легла докладная записка Розенберга, в которой со ссылкой на научные источники признавалось арийское происхождение армян. В ней говорилось и доказывалось, что язык народа принадлежит к индоевропейским, а сам народ — является прямым потомком древних ариев. Приводились сотни доказательств и аргументов, в частности древние персидские надписи об армянских войсках в армии Дария. В летописях эти войска назывались «армией ариев с земли Арменийа».

Этим, наверное, и объясняется особое отношение к армянам в дальнейшем. В течение двенадцати лет, то есть до окончания войны, в Германии были изданы десятки книг об армянах, об Pix древней истории, о принадлежности к арийцам».[330]

Для такого статуса оказалось достаточным всего лишь одной надписи Ахеменидов, в которой армяне фигурировали среди арийских народов. Абрамян не был знаком в период написания своей книги с монографией Оришева, иначе смог бы точнее оценить статус, полученный его народом в Рейхе, — статус чистокровных ариев из арийской прародины.

Однако принадлежность древних персов к «нордической расе» аргументируется лишь их отнесением к «арийцам» в надписях царей из династии Ахеменидов. Выше уже было показано, что термин «арий» относился к языковой (индоевропейские языки), а не расовой принадлежности.

Интересны свидетельства современников древних персов — таков, например, философ Ксенофан, который «родился в пятидесятую олимпиаду [580–577 гг. до н. э.] и дожил до времен Дария и Кира»,[331] и видел персов, когда те в VI в. до н. э. захватили его родной город Колофон в Малой Азии.

В одном из своих сочинений «[Ксенофан] уличает [язычников] во лжи по цвету картин. По его словам, эфиопы пишут своих богов черными и с приплюснутыми носами, фракийцы — рыжими и голубоглазыми, мидяне и персы — также подобными самим себе, египтяне также изображают их по собственному образу».[332]

В этом отрывке особенно ценно, что Ксенофан дает описание внешности современных ему народов, причем из них он выбирает наиболее разнящихся между собой. Имей персы времен Ахеменидов «нордический» облик, Ксенофан вряд ли бы стал в своем перечне «дублировать» их и «рыжих и голубоглазых фракийцев».

К сожалению, изображения персидских богов, о которых говорит Ксенофан, до нас не дошли — после принятия зороастризма при Ксерксе в V в. до н. э. изображения богов (как идолы, так и росписи) были запрещены, но остались изображения самих древних персов.

Во дворце персидского царя Дария I (522–486 гг. до н. э.) в городе Сузы сохранились цветные изразцовые фризы с изображениями воинов персидской гвардии (набиравшихся из персидской родовой знати) — с темной, почти черной кожей и черными вьющимися волосами.

Существует также знаменитая «мозаика Александра» (I в. до н. э.), обнаруженная в 1831 г. в Помпеях и восходящая к недошедшей до нас картине греческого художника Филоксена (около 317 г. до н. э.), изображающая битву Александра Македонского с Дарием при Иссе 333 г. до н. э. На ней у персов также темные волосы, хотя кожа заметно светлее.

Судя по всему, вид древних персов времен Ахеменидов мало отличался от персов IV в. н. э., описанных воевавшим с ними римлянином Аммианом Марцеллином: «они тонкого склада, с черноватой или бледно-желтого цвета кожей, взор у них козлоподобный, брови полукруглые и сросшиеся, бороды довольно благообразны, а волосы на голове длинные».[333]

А вот описание внешности персов, сделанное энциклопедистами XIX в.: «они изящны и стройны, отличаются благородной осанкой и широкой грудью; у большинства из них черты лица правильные, овал лица окаймлен черными вьющимися волосами». «Глаза почти всегда черные, за исключением разве жителей Фарсистана, большие и глубоко прорезанные; брови дугообразные, иногда сходятся вместе над переносьем», «подбородок редко бывает слишком широким, у мужчин прячется под густой, шелковистой и волнистой бородой».[334]

Особняком от современных персов стоят парсы (персы-зороастрийцы, выселившиеся в Индию после завоевания Ирана арабами), но по внешности различия не столь велики: «Наружностью своей П[арсы] напоминают персов: красивый орлиный нос, яркие черные глаза, красиво очерченный подбородок, сильно выгнутые брови, толстые чувственные губы, слегка волнистые усы».[335] Типичная внешность парса — у солиста известной рок-группы Queen Фредди Меркьюри (это псевдоним парса Фарука Балсара, родившегося в 50-е гг. на Занзибаре и позже переехавшего в Великобританию).

Неясно, наконец, каким образом нацисты совмещали превознесение древнего Ирана с антисемитизмом (ведь персидский царь Кир освободил евреев из плена вавилонского, отпустил их в Палестину и позволил построить в Иерусалиме храм) и враждой персов с греками (которые для нацистов также были эталоном арийства).

О греках — разговор особый. Если остатки крови «нордической расы» нацисты искали в Иране, то остатки культуры — явно в Древней Греции. По свидетельству Геббельса, весной 1941 г. при вторжении в Грецию «Фюрер запрещает бомбардировать Афины». «Рим и Афины — Мекка для него. Он сожалеет, что приходится воевать против греков».[336] Это подтверждает в своих воспоминаниях и придворный архитектор Гитлера Альберт Шпеер: «Культура древних греков была для Гитлера совершенством во всех ее проявлениях».[337] Об этом же восприятии нацистами Древней Греции говорит в «Мифе 20 века» и Розенберг: «Самой лучшей мечтой стала мечта нордического человечества в Элладе».[338]

Тут больше чем преклонение — тут поиск преемственности. Происхождение древних греков напрямую выводилось нацистами из… Германии, следовательно, современные немцы и объявлялись прямыми потомками героев Гомера.

Шпеер продолжает свой рассказ о преклонении Гитлера перед греками: «Под греками он прежде всего подразумевал дорийцев. Тут сказывалось, конечно, выдвинутое некоторыми учеными предположение, что пришедшая с севера народность дорийцев была германского происхождения и не принадлежала к кругу средиземноморской культуры».[339] (Более того, в застольных разговорах Гитлер произносил и фразы вроде: «Когда нас спрашивают о наших предках, мы всегда должны указывать на греков».[340])

Кого подразумевал Шпеер под «некоторыми учеными», сложно сказать, но эту теорию развивал и главный нацистский «специалист по расовой теории» Ганс Гюнтер в книге «Расовая история эллинского и римского народов» (1928 г.).

Признавая сначала местом, откуда эллины переселились в Грецию, долину Среднего Дуная («Прародиной эллинов, возможно, была нынешняя Восточная Венгрия»,[341] «Белох считает, что эллины пришли с Моравы, притока Дуная»[342]), далее он ведет речь о (надуманных) сходствах эллинов напрямую с современными немцами:

«Давно уже отмечалось сходство между германцами и эллинами в развитом у них чувстве природы, которое отличает народы центрально- и североевропейского происхождения от народов южноевропейского происхождения».[343]

«Уже часто отмечали, что люди с теми же чертами, что и в произведениях эллинского искусства, сегодня чаще встречаются в Северо-Западной Европе, чем в Греции или в Южной Европе вообще. Лангбену бросилось в глаза, что «среди всех человеческих рас и племен, населяющих ныне Землю, только среди жителей Нижней Германии еще часто встречается тот благородный мужественный тип с четкими контурами и спокойным взглядом, с густой бородой и слабо выступающими губами, который в искусстве представлен Зевсом Фидия». «Этот тип лица часто встречается у образованных и богатых англичан и у немецких и нижнесаксонских крестьян».[344]

(Напомню, что англосаксы — смешанный народ, образовавшийся из переселившихся в V в. н. э. в Британию племен саксов из современной Нижней Саксонии в устье Эльбы и англов из местечка Ангельн в современной земле Шлезвиг-Гольштейн.

Видимо, о Гюнтере и речь — в «Застольных разговорах» Гитлер говорит: «Те германцы, что остались в Гольштейне, и через 2000 лет были неотесанными мужланами, в то время как их собратья, переселившиеся в Грецию, стали культурным народом».[345])

Розенберг также выводил древних греков из северной Германии — прямо из ближайших окрестностей Берлина (земля Бранденбург):

«На севере же органично возникла прямоугольная постройка с применением длинномерного лесоматериала. Уже со времен культуры мегалита сейчас можно обнаружить постройки с прямоугольным планом, наряду с вестибюлем и столбами, прообраз более позднего аттического дома, греческой храмовой постройки. Типы домов Хальдорфа, Нойруппина в Бранденбурге, дома каменного типа являются прототипами, которые нордическими племенами были принесены дальше в долину Дуная, в Моравию, в Италию, в Грецию, но прежде всего мегароновые формы (Megaronformen) замков в Баальхеббеле (Baalshebbel). Из VIII века до Р.Х. пришел к нам тогда этот германо-греческий дом, на обломках древнего круглого замка доиндогерманского Тиринса (Tiryns) возникла нордическая прямоугольная постройка. По этому основному принципу были построены королевские дома в Микене, в Трое, везде, где завоевателем и свидетелем явился нордический человек. «Белокурый Менелай», о котором говорит Гомер, относится к замку Алкиноя, который Одиссей видит «построенным со столбами» (Одиссея 7), архейские великие короли Атаризии (Атройса) и товарищи, которые протянули свою руку к берегам Малой Азии, и являются строителями троянских дворцов, которые свой план перенесли в более поздние времена, до Галикарнаса. Образование и основная мысль греческой архитектуры имеют одну сущность с германским ощущением».[346]

Не знаю, было ли известно Розенбергу, что Бранденбург (на современные строения в котором он ссылался) был заселен немцами только в XII в., а до этого там на протяжении многих веков после ухода в V в. германцев в Римскую империю жили славяне? И что в заселении Бранденбургской марки участвовали с XII по XVIII в. колонисты из самых разных земель и народов? Вряд ли. На основании некоторых поверхностных сравнений современных немецких и древнегреческих вещей нацисты без особых раздумий делали выводы об их идентичности, и более того — о происхождении вторых от первых.

Так, по мнению Гитлера: «Похлебка, обнаруженная мной в Гольштейне, это — на мой взгляд — суп спартанцев».[347] Тот самый, описанный еще Плутархом (I–II вв. н. э.): «Из спартанских кушаний самое знаменитое — черная похлебка. Старики даже отказывались от своей доли мяса и уступали ее молодым, а сами вволю наедались похлебкой. Существует рассказ, что один из понтийских царей единственно ради этой похлебки купил себе повара-лаконца, но, попробовав, с отвращением отвернулся, и тогда повар ему сказал: «Царь, чтобы есть эту похлебку, надо сначала искупаться в Эвроте»,[348] в протекающей через Спарту реке.

Именно в Спарте Гитлер видел — как он заявил еще в 1929 г. в одной из своих речей, — «самый чистый в истории образец расового государства».[349] Современными историками также отмечается господствовавшая при нацистах «идеализация дорийской Спарты, особенно ярко проявившаяся в работах Г. Берве («Греческая история», 1931–1935; «Спарта», 1937) и Т. Леншау («Возникновение Спартанского государства», 1937). В спартиатах нацистская историография видела чистый нордический элемент, подлинную расу господ, а в политической организации Спарты — идеальное воплощение тоталитарного государства. Поэтому спартанцы и Спарта беззастенчиво наделялись всеми превосходными качествами».[350]

Пошло это не с нацистов — еще у популярных авторов конца XIX в. сформировалось (и предлагалось читателю как единственно верное) уверенное представление о том, что «тип героической Греции, который наследовал долихо-брюнетам Пелазгам средиземноморской расы, был одинаков с типом наших Галлов, Германцев и Скандинавцев. Гомер постоянно говорит о Ахеянах с прекрасной белокурой шевелюрой и не имеет ни одного почтительного эпитета о брюнетах. Все его герои — велики, белокуры и с голубыми глазами, исключая троянца Гектора, который без сомнения принадлежал к «средиземной» расе и был побежден. В первой песне Илиады Минерва гладит Ахилла по его белокурым волосам; в двадцать третьей Ахилл[л] приносит свою белокурую шевелюру в жертву теням Патрокла. Менелай — белокур. В Одиссее Мелеагр, Аминт белокуры».[351] «Тоже самое боги и богини: греческий Олимп во всех отношениях похож на скандинавский Олимп. Венера — блондинка. Эллинский бог, — по преимуществу тот, в котором Греция олицетворила свой интеллектуальный потенциал и типическую красоту своей расы, бог света и бог искусств, верховный вдохновитель оракулов, Аполлон, обладал белокурыми волосами, (как свет солнца) голубыми глазами, высоким ростом. Минерва — это второе «слово» Юпитера, женское олицетворение греческой мудрости, имела в своих глазах всю лазурь и всю глубину моря. Нереиды и Нимфы — блондинки. Диана — блондинка (подобно луне). Даже в подземных царствах Радамант — блондин».[352] Это французский философ Альфред Фуллье в 1898 г. излагает содержание популярных речей и статей 1880–1890-х Жоржа Ваше де Лапужа, одного из основателей «научного расизма». Проверим сказанное выше по фактам.

Начнем с богов древнегреческого Олимпа. В «Одиссее» и «Илиаде», созданных на основе древних сказаний, о внешнем виде богов сказано немного. Одну из характеристик можно отнести к «нордическому» типу: «Волны кипят синеглазой богини морской Амфитриты» (Одиссея, перевод Вересаева, XII: 60). Однако там же дается характеристика ее мужа, бога моря Посейдона: «Слух преклони, Посейдон, черновласый Земли Колебатель!» (Одиссея, перевод Вересаева, IX: 528), также и в «Илиаде» «Посейдон черновласый» (Илиада, перевод Вересаева, XIII: 563, XIV: 390), «черновласый земли колебатель» (Илиада, перевод Вересаева, XV: 174, 201) и просто «Черновласый» (Илиада, перевод Вересаева, XX: 144). Черноволос и брат Посейдона (они оба Кронионы — сыновья бога Крона) Зевс, описание его внешности у Гомера: «Молвил Кронион и иссиня-черными двинул бровями» (Илиада, перевод Вересаева, I: 528, XVII: 209). Кстати, и изображали его с черными волосами — на терракотовой статуе Зевса, похищающего Ганимеда (470 г. до н. э., Олимпия), у Зевса черная борода.

Что же касается «голубоглазой» Афины, то есть одно существенное обстоятельство, о котором помнили древние греки и о котором нам тоже не стоит забывать. Дело в том, что происхождение Афины связано с Ливией (Северной Африкой, о расовом типе древнего населения которой я писал выше, рассказывая про древний Египет). Уже в «гомеровых гимнах» (созданных не Гомером, но в его и в последующие эпохи, в VII–VIII. до н. э.) говорится: «При виде ее изумленье всех охватило бессмертных»,[353] а сама она названа «дева Тритогенея».[354] Это привязка к существовавшему в древности и исчезнувшему уже в античную эпоху большому пресному озеру Тритон (или Тритонида) в Северной Африке. Великий греческий историк Геродот (V в. до н. э.) писал в своей «Истории» о том, что Афина — первоначально ливийская богиня. Описывая живущие на берегу Средиземного моря ливийские племена, он говорит о двух живущих у указанного озера племенах: «За этими махлиями идут авсеи. Эти последние, как и махлии, живут вокруг озера Тритониды, и река Тритон образует границу между ними». «На ежегодном празднике Афины девушки их, разделившись на две партии, сражаются друг с другом камнями и палками. По их словам, они исполняют древний отеческий обычай в честь местной богини, которую мы называем Афиной». «Афину же они считают дочерью Посейдона и богини озера Тритониды».[355] «Одеяние и эгиду на изображениях Афины эллины заимствовали у этих ливиянок. Только одежда ливиянок — кожаная, а подвески на эгиде — не змеи, а ремни, в остальном же одеяние того же покроя. Даже и само название указывает на то, что одежда на изображениях Паллады ливийского происхождения».[356] Об этом же говорит и географ Павсаний в своем «Описании Эллады» (II в. н. э.) — описывая стоявшую в афинском Одеоне статую богини, он отметил: «глядя на эту статую Афины, имеющую голубые глаза, я нашел, что таково было сказание и ливийцев. У них говорится, что она дочь Посейдона и богини озера Тритониды и поэтому у нее голубые глаза, как у Посейдона».[357] Ничего удивительного в том, что при своем ливийском происхождении и внешности Афина могла иметь голубые глаза и даже (по сообщению поэта V в. до н. э. Пиндара[358]) русые волосы. Но к типу древних греков это отношения никакого не имеет. И, кстати, если у Посейдона при упомянутых Гомером черных волосах были голубые глаза — тогда и описанные Гомером голубые глаза у Амфитриты не являются доводом в пользу ее «нордичности», голубые глаза бывают и у брюнетов.

Больше в «Илиаде» и «Одиссее» (а именно в эти поэмы вошли древнейшие эпические сказания) описаний внешности других древнегреческих богов и героев нет. Указан цвет волос лишь двух богов (Посейдона и Зевса), и оба — черноволосы. Так что утверждать, что «греческий Олимп всеми чертами напоминает скандинавский» — где среди скандинавских богов-асов роль Зевса играл Тор, чей постоянный эпитет «рыжебородый», — довольно опрометчиво.

В более поздних произведениях можно найти упоминания о внешности еще некоторых богов — в «Теогонии» Гесиода (VIII–VII вв. до н. э.) говорится, что «Дионис златовласый Миносову дочь Ариадну русоволосую сделал своею супругой цветущей» (Теогония, перевод Вересаева, 948–949). В «гомеровых гимнах» (33 гимна, приписываемых Гомеру, но созданных после времени его жизни, между VII в. и V до н. э.) упоминается мать Аполлона «Лето златокудрая»,[359] у богини Деметры «по плечам золотые рассыпались волосы»,[360] сказано и о «Селене святой, белокурой богине».[361] Но старейшие и главные боги, сыновья Крона Зевс, Посейдон и Аид, поделившие между собой Вселенную (земля и небо — Зевс, омывающий землю Океан — Посейдон, преисподняя — Аид), по-прежнему в гимнах черноволосы: «Слава тебе, Посейдон, — черновласый, объемлющий землю!».[362] В другом гимне упомянут и «Чернокудрявый Аид».[363]

Поэт Тиртей (VII в. до н. э.) говорит об Аполлоне: «Златоволосый наш бог»,[364] Алкей (VII в. до н. э.) также обращается в своих стихах к «Златокудрому Фебу»[365] («Феб», т. е. «Сияющий», это один из распространенных эпитетов Аполлона), а в другом из гимнов упоминает и «златокудрого Зефира»,[366] отца Эроса. У Анакреонта (570–487 гг. до н. э.) названы «русокудрая Артемида, дочь Зевсова»[367] и «златовласый Эрот».[368] Вакхилид в своей торжественной песне, посвященной Гиерону Сиракузскому и датируемой 476 г. до н. э., упоминает образ Афины, «Русой Паллады»;[369] в одной из немейских песен Пиндара, датирующейся 460 г. до н. э., Афине также дана характеристика «богини сероокой и русоволосой».[370]

Вопреки господствующему мнению, Афродита в древнегреческой поэзии не называется «золотоволосой» (или иным вариантом слова, относящимся к светлым волосам), но носит начиная с «Илиады» устойчивый эпитет «золотой» (что скорее относится к богатству или пышности вообще), при этом цветом ее волос у Вакхилида назван синий (цвет моря, ведь Афродита родилась на Кипре — откуда ее эпитет Киприда — из морской пены):

Синий, точнее «темно-синий» (цвет моря), обычно выступает в греческой поэзии как синоним черного (вспомним — «иссиня-черный», такого цвета брови у Зевса, в некоторых переводах «Илиады» черноволосый Посейдон также назван «темно-синим»), так что Афродита тоже, как и Зевс, Посейдон и Аид, темноволоса.

Как видим, в сумме четыре бога и богини (Зевс, Посейдон, Аид, Афродита) описаны в греческой поэзии времен архаики и классики как темноволосые («черноволосые», «темно-синие»), девять (Лето и ее дети Аполлон и Артемида, Дионис, Афина, Деметра, Селена, Зефир и Эрос) — как светловолосые («золотоволосые», «белокурые», «русые»), при этом многие важные боги Олимпа (Гера, Гефест, Арес, Гермес и другие) вообще никак не описаны в плане цвета волос и глаз.

Но это — боги. А как выглядели вот сами древние греки?

Вопреки утвердившемуся мнению о сплошь русоволосом войске греков под Троей, наш видный историк Лев Клейн, внимательно уже на протяжении нескольких десятков лет анализирующий содержание «Илиады», отметил, что в ней «белокурыми оказываются лишь некоторые герои (Менелай, Мелеагр)».[372] Действительно, в «Илиаде» многократно упоминается «Менелай русокудрый» (Илиада, перевод Вересаева, III: 284, 349, IV: 183, VI: 63, XVII: 6, 18, 45, 114, 124, 578, 673, 684, XXIII: 293, 401, 425, 438, 522) и лишь однажды «Мелеагр русокудрый» (Илиада, перевод Вересаева, II: 642), участник похода аргонавтов, уже давно умерший к моменту похода на Трою. Еще упоминается, как Ахилл свои «русые волосы срезал» в дар умершему другу Патроклу (Илиада, перевод Вересаева, XXIII: 141), в другом случае Афина: «Став позади Ахиллеса, коснулась волос его русых» (Илиада, перевод Вересаева, I: 197). То же — и в «Одиссее», много раз упомянут «Менелай русокудрый» (Одиссея, перевод Вересаева, III: 168, 257, 326, IV: 30, 59, 76, 147, 168, 185, 204, 265, 307, 332, XV: 110) и лишь один раз «Радамант русокудрый» (Одиссея, перевод Вересаева, IV: 564), древний царь Крита, ныне живущий на «Островах Блаженных» среди мертвых. Также упомянуто, как Одиссею богиня Афина предлагает на время поменять внешность: «Сморщу прекрасную кожу твою на членах упругих, череп от русых волос обнажу» (Одиссея, перевод Вересаева, XIII: 398–399). Вот и все. Где же якобы присущий Гомеру «белокурый идеал», мнение о котором утвердилось в литературе?

«Русокудрым» выступает как с четким эпитетом лишь царь Менелай, и еще русые волосы упомянуты у двух (из очень многих) героев Троянской войны и двух древних легендарных царей. При этом ахейскому войску в целом у Гомера присущ четкий (6 раз повторяющийся на протяжении «Илиады») эпитет ω, что трактовалось и античными авторами, и современными исследователями как «черноглазые».[373] Именно такими и предстают греки той эпохи на сохранившихся памятниках культуры. Известный французский историк (почетный доктор Афинского университета) Поль Фор в книге «Повседневная жизнь Греции во времена Троянской войны» пишет, что «на немногочисленных дошедших до нас изображениях воинов — будь то керамика, инкрустация, стенная роспись Микен или Пилоса, мы видим мужчин с черными, слегка вьющимися волосами, и их бороды — в тех случаях, если таковые есть, — черны, как агат. Не менее темны волнистые либо кудрявые волосы жриц и богинь в Микенах и Тиринфе. Широко открытые темные глаза, длинный тонкий нос с четко намеченным, а то и мясистым кончиком, тонкие губы, очень светлая кожа, относительно маленький рост и стройная фигура — все эти черты мы неизменно находим на египетских памятниках там, где художник стремился запечатлеть «народы, что живут на островах Великой (Сугубой) Зелени». В XIII, как и в XV веке до н. э., большая часть населения микенского мира принадлежала к древнейшему средиземноморскому типу, тому самому, что сохранился во многих регионах и по сию пору»,[374] в том числе и у современных греков. «Несколько лет группа ученых из Афин — В. Балоарас, Н. Константулис, М. Пайдусис, X. Сбарунис и Арис Пулианос, — изучая группы крови молодых призывников греческой армии и состав костей, сожженных в конце микенской эпохи, пришла к двойному заключению о том, что бассейн Эгейского моря демонстрирует поразительное единообразие в соотношении групп крови, а немногие исключения, зафиксированные, скажем, в Белых горах Крита и в Македонии»,[375] общей картины не меняют. «Это следствие древних миграций внутри стабильного и до сих пор преобладающего в Греции средиземноморского типа».[376]

А Греция классической эпохи? Вот что писал об этом еще в 1901 г. известный историк, профессор археологии Кембриджского университета и один из авторитетных британских антропологов того времени Уильям Риджуэй: «современные греки имеют темные волосы и темные глаза, и есть весомые основания, чтобы считать, что греки классической эпохи имели волосы и глаза такого же цвета».[377] Тем более, что греки классической эпохи многократно запечатлели себя в лаковой росписи на посуде, огромное количество которой дошло с тех времен до нас. И там изображены характерные для греков и сейчас люди с черными кудрявыми волосами, лицом и телом средиземноморского типа.

«Нордическая» внешность — светлые или рыжие волосы, голубые глаза, белая кожа и прочее — для греков ассоциировалась с фракийцами, скифами, кельтами, одним словом, с северными «варварами».

Так, поэт Анакреонт в своих стихах прямо связывает золотой цвет волос с фракийцем:

Это пример фракийцев («северных варваров») — среди греков. А вот обратный пример — поиск греками своих возможных соплеменников среди «варваров». Историк Геродот (V в. до н. э.), прозванный «отцом истории», описывает среди племен Скифии племя гелонов, которых он считает не скифами, а переселившимися эллинами: «Будины — большое и многочисленное племя; у всех их светло-голубые глаза и рыжие волосы. В их земле находится деревянный город под названием Гелон. Каждая сторона городской стены длиной в 30 стадий. Городская стена высокая и вся деревянная. Из дерева построены также дома и святилища. Ибо там есть святилища эллинских богов со статуями, алтарями и храмовыми зданиями из дерева, сооруженными по эллинскому образцу. Каждые три года будины справляют празднество в честь Диониса и приходят в вакхическое исступление. Жители Гелона издревле были эллинами. После изгнания из торговых поселений они осели среди будинов. Говорят они частью на скифском языке, а частично на эллинском». «По внешнему виду и цвету кожи они вовсе не похожи на будинов».[379]

В XVIII–XIX вв. европейские путешественники часто принимали некоторые племена индейцев, которые походили на них цветом кожи и волос и особенностями устройства своих жилищ, за потомков переселившихся сюда европейцев;[380] точно так же греки среди скифов приняли за потомков эллинов… наиболее отличное от «нордического» облика из всех скифских племен племя гелонов!

Великий греческий врач и исследователь человеческой природы Гиппократ (460–377 гг. до н. э.) в своей работе «О воздухе, водах и местностях» уже четко сформулировал расселение расовых типов известного ему человечества по регионам, относя чернокожих и черноволосых египтян к южной, жаркой климатической зоне, а светловолосых (рыжих) скифов (с кельтами и германцами греки тогда еще практически не сталкивались) к северной и холодной: «Относительно внешнего вида прочих скифов, именно сходства их между собой и несходства с другими народами, можно сказать то же, что и об египтянах, исключая то, у вторых это обусловливается знойностью климата, а у первых — холодом».[381] «Все скифское племя — рыжее, вследствие холодного климата, так как солнце не действует с достаточной силою, и белый цвет как бы выжигается от холода и переходит в рыжий».[382]

И, кстати, четко указав наличие «нордического типа» (белая кожа и светлые волосы) в холодной Скифии, Гиппократ даже не упомянул о присутствии подобного типа в Греции (в другом климатическом поясе), скифы, по его словам, были не похожи на греков. Нет, конечно, люди со светлым цветом волос и кожи в Греции тоже встречались и тогда и сейчас, греческий антропологический тип (как любой другой) не был монолитным, но о его господстве или предпочтении ему речи нет.

Важно отметить и то, что в греческой интеллектуальной традиции на примере того же Гиппократа совершенно отсутствует попытка каким-либо образом связать цвет кожи и волос людей с их одаренностью, умом, талантом, разделить их по происхождению и т. д., что собственно и составляет основу расизма. По Гиппократу, разница во внешнем виде людей (и в целом животного мира) объясняется лишь их проживанием в различающихся по климату и ландшафту местностях.

Расисты, конечно, могут возразить, что древние греки к тому времени «выродились», утратив «чистоту расы». Но именно период V–IV вв. до н. э. характеризуется наивысшим за все время существования Эллады расцветом культуры (которой мы сейчас восхищаемся) — тогда жили и творили скульпторы Мирон, Фидий, Пракситель, Поликлет, Лисипп, философы Демокрит, Сократ, Платон, Аристотель, драматурги Софокл, Еврипид, Эсхил, комедиограф Аристофан, историки Геродот и Фукидид, математики Евдокс и Эвклид, врач Гиппократ и многие другие, составляющие «золотой фонд» всей античности. Именно тогда в Афинах на акрополе был построен знаменитый беломраморный Парфенон.

Примечательно, что эти выдающиеся гении происходили из самых разных местностей Эллады и творили в самых разных ее полисах (городах-государствах), кроме одного — Спарты, столь любимой в Третьем рейхе. Еще великий немецкий историк XIX в. Георг Вебер (1808–1888) констатировал в своей фундаментальной «Всеобщей истории», что «Спарта не дала миру ни поэтов, ни ученых».[383]

Это — закономерное следствие господствовавших в ней законов Ликурга. Как пишет историк Плутарх (I–II вв. н. э.): «Ликург изгнал из Спарты бесполезные и лишние ремесла. Впрочем, большая их часть и без того удалилась бы вслед за общепринятой монетой, не находя сбыта для своих изделий. Возить железные деньги в другие греческие города было бессмысленно, — они не имели там ни малейшей ценности, и над ними только потешались, — так что спартанцы не могли купить ничего из чужеземных пустяков, да и вообще купеческие грузы перестали приходить в их гавани. В пределах Лаконии теперь не появлялись ни искусный оратор, ни бродячий шарлатан-предсказатель, ни сводник, ни золотых или серебряных дел мастер — ведь там не было больше монеты! Но в силу этого роскошь, понемногу лишившаяся всего, что ее поддерживало и питало, сама собой увяла и исчезла».[384] Более того, Ликург закрыл Спарту от влияний окружающего мира: «он не разрешил выезжать за пределы страны и путешествовать, опасаясь, как бы не завезли в Лакедемон чужие нравы, не стали подражать чужой, неупорядоченной жизни и иному образу правления. Мало того, он изгонял тех, что стекались в Спарту без какой-либо нужды или определенной цели». «Ведь вместе с чужестранцами неизменно появляются и чужие речи, а новые речи приводят новые суждения, из которых неизбежно рождаются многие чувства и желания, столь же противные существующему государственному строю, сколь неверные звуки — слаженной песне. Поэтому Ликург считал необходимым зорче беречь город от дурных нравов, чем от заразы, которую могут занести извне».[385]

В итоге всякая культура в Спарте к V в. до н. э. завяла. Полной ее противоположностью, напротив, были Афины, ставшие в то время при Перикле центром греческой культурной жизни, сосредоточием талантов, запомнившимся на века как одна из самых выдающихся страниц расцвета культуры. Так вот, Перикл прямо противопоставлял устройство Афин спартанскому: «мы всем разрешаем посещать наш город и никогда не препятствуем знакомиться и осматривать его, и не высылаем чужеземцев». «И со всего света в наш город, благодаря его величию и значению, стекается на рынок все необходимое, и мы пользуемся иноземными благами не менее свободно, чем произведениями нашей страны».[386]

И вот наглядный итог, результаты которого (в виде предпочтений казарменной Спарты или демократических культурных Афин) можно спроецировать и в будущее. Преклонение перед Спартой, как отмечают историки, сопровождалось у нацистов нападками на Афины, так, ставший в 1935 г. главой Рейхсинститута истории новой Германии малоизвестный историк Вальтер Франк «обрушился на старшее поколение ученых, которых в насмешку называл «недогреками» за их преклонение перед чуждой афинской культурой».[387]

Но вернемся к начатой теме. И позже, уже во II в. н. э., когда Греция вошла в Римскую империю, другой великий врач и естествоиспытатель Клавдий Гален (129–200 гг. н. э.), обучавшийся в Греции и работавший при дворе римских императоров, говорит в трактате «О составных частях тел» все о том же — о связи цвета волос и кожи с климатом: «Итак, египтяне, арабы, индийцы и вообще все племена, живущие в жаркой и сухой стране, имеют волосы черные, трудно растущие, сухие, курчавые и ломкие, а те, которые в противоположность этим населяют страну сырую и холодную, именно иллирийцы, германцы, далматы, савроматы и все скифское племя — умеренно растущие, тонкие, прямые и рыжие».[388] «У кельтов, германцев и всего фракийского и скифского племени кожа холодна, влажна и поэтому мягка, бела и лишена волос».[389]

Надо думать, если бы подобный «нордический» тип был (хотя бы отчасти) свойственен грекам и римлянам, такие великие врачи (и знатоки человеческой природы), как Гиппократ и Гален, хотя бы упомянули об этом. Но они однозначно указывали на его присутствие только в северных, холодных и сырых (как описывал Германию Тацит) странах, у чуждых им северных «варваров».

На этом исторические штудии в поиске роли арийцев в древних цивилизациях можно закончить и задаться вопросом — откуда появились в Германии (и вообще на Западе, хотя пример Германии наиболее интересен) расовые «арийские» теории? Роль Макса Мюллера с его размышлениями об «арийской расе» в Индии тут минимальна — она затронула в основном образованные слои, да и то в основном в Великобритании, в университетах которой он работал и читал лекции в конце 50-х — начале 60-х гг. XIX в.; тем более что уже в начале 70-х гг. он публично отказался от термина «арийская раса».

Виктор Клемперер, опираясь как на свои наблюдения, так и на вполне официальные публикации времен Рейха, отмечает, что в XVIII–XIX вв. расизм не был свойственен немцам, перелом в сознании происходит с появлением теорий барона Гобино:

«Основное качество немцев — отсутствие чувства меры, сверхнастойчивость, устремленность в беспредельное — служило чрезвычайно питательной почвой для расовой идеи. Но можно ли видеть в ней самой немецкий продукт? Если проследить ее теоретическое выражение в истории, то получается прямая линия, ведущая — беру лишь основные этапы — от Розенберга через англичанина по крови, избравшего Германию своей родиной, Хьюстона Стюарта Чемберлена к французу Гобино. Трактат последнего «Essai sur l'inegalite des races humaines» («Опыт о неравенстве человеческих рас»), вышедший в 4 томах с 1853 по 1855 гг., впервые учит о превосходстве арийской расы, о высшем и единственно заслуживающем звания человеческого чистопородном германстве и об угрожающей ему опасности со стороны семитской крови, всепроникающей, несравненно худшей, едва ли заслуживающей названия человеческой. Здесь содержится все необходимое для Третьего рейха философское обоснование; все позднейшие донацистские построения и прикладные применения учения восходят к этому самому Гобино; он один является (или кажется — вопрос оставляю пока открытым) автором кровавой доктрины и несет за нее ответственность.

Еще незадолго до краха гитлеровского Рейха была предпринята ученая попытка отыскать предшественников Гобино среди немцев. Имперский институт истории новой Германии в числе своих трудов издал обширное и основательно проработанное исследование «Расовая идея в немецком романтизме и ее истоки в 18 веке». Герман Бломе, честный, но недалекий автор его, доказал полную противоположность того, что он мнил доказать. Цель его — сделать 18 век, Канта, немецких романтиков предшественниками (в естественно-научном смысле) француза, а значит, разделяющими с ним ответственность. При этом он исходил из ложной предпосылки, что всякий, кто бы ни исследовал естественную историю человека, классификацию рас и их признаки, может считаться предшественником Гобино. Оригинальным же у Гобино было не то, что он подразделил человечество на расы, но то, что он отбросил общее понятие человечества, в результате чего расы стали чем-то самостоятельным, и в рамках белой расы фантастическим образом противопоставлял германскую расу господ вредоносной семитской расе. Были ли у Гобино какие-нибудь предшественники?

Разумеется, говорит Бломе, — Бюффон как «чистый естествоиспытатель» и Кант как «философ, опирающийся на естественные науки» выработали и использовали понятие расы, было еще несколько ученых мужей, которые впоследствии — еще до Гобино — пришли к некоторым новым выводам в области расовой теории, причем не обошлось и без высказываний, в которых утверждается превосходство белых над цветными.

Но уже в самом начале книги встречается сомнительное утверждение, которое постоянно — с незначительными вариациями — повторяется: во всем 18 столетии и вплоть до середины 19 века расовая теория не смогла решающим образом (решающим, конечно, с точки зрения нацизма!) продвинуться вперед, поскольку сдерживалась господствующим гуманистическим идеалом. Что бы получилось из Гердера, обладавшего таким тонким слухом для восприятия разнородных голосов народов и таким сильным сознанием собственной принадлежности к немецкому духу (что и позволило нацистским историкам литературы скроить из него чуть ли не настоящего PG, партайгеноссе), если бы его «идеалистически окрашенная точка зрения не дала ему возможности за всем многообразием постоянно видеть и подчеркивать единство человеческого рода»! О, это грустное 116-е письмо «для поощрения гуманности» с его «принципами естественной истории человечества»! «Прежде всего следует быть непартийным, как сам гений человечества; нельзя иметь ни любимого племени, ни народа-фаворита на земле». И еще: «Естествоиспытатель не предполагает никакой табели о рангах среди творений, которые он изучает; все они для него равно любимы и ценны. Таков и естествоиспытатель человечества…» А что толку, наконец, «констатировать преобладание естественно-научных интересов» у Александра фон Гумбольдта, если «в вопросах расы обусловленное временем идеалистическое понимание человечества препятствовало ему в конечном счете стремиться к расовым выводам и делать их»?

Таким образом, намерение нацистского автора возвести расовое учение Третьего рейха к немецким мыслителям в целом потерпело крах. Можно продемонстрировать еще и с другой стороны, что антисемитизма, опирающегося на доктрину крови, до проникновения в Германию идей Гобино там не было. В своем исследовании «О проникновении антисемитизма в немецкое мышление» (журнал «Aufbau», 1946, № 2) Арнхольд Бауэр указывает, что корпорации, аффектированно подчеркивавшие свой немецко-романтический дух, «по принципиальным соображениям не исключали евреев из своих рядов». Эрнст Мориц Арндт хотел видеть среди членов [корпорации] только христиан, однако крещеных евреев он рассматривал как «христиан и полноправных граждан». «Отец гимнастики Ян, которого клеймили позором как фанатичного тевтонца, даже не требовал крещения в качестве условия для вступления в корпорацию». Да и сами корпорации при основании «Всеобщих немецких корпораций» отвергли необходимость крещения для членства в них. Настолько сильно, пишет Бауэр (тесно смыкаясь с нацистским диссертантом), были укоренены «гуманистическое духовное наследие, веротерпимость Дессинга и универсализм Канта».[390]

Работы Гобино долгое время не были известны в Германии, первый их перевод вышел на немецком лишь в 1898–1901 гг. Их переводчиком и публикатором был расист Людвиг Шеман, создавший ранее, в 1894 г., «Общество Гобино» (популярность его, впрочем, ещедолгобыла невелика — за 20 лет, к 1914 г., в него записалось лишь 360 человек[391]). Тогда же, в 1899 г., в Мюнхене была опубликована книга Хьюстона Чемберлена (англичанина, натурализовавшегося в Германии) «Основы XIX века», популяризовавшая расовое учение для образованных слоев. Под влиянием Чемберлена, вступившего в Пангерманский союз, расовые теории получили в Германии широкое распространение. В 20-е гг. Чемберлен открыто поддержал нацистов — а они признавали его первенство в пропаганде идей: так, «Фелькишер беобахтер» назвала в 1925 г. его книгу «Библией движения»,[392] а Геббельс тогда же охарактеризовал его так: «Отец нашего духа». «Пионер. Первопроходец».[393]

Впрочем, еще более высоко оценивалась в Рейхе и книга самого Гобино: «Фашистские «теоретики» оценили это сочинение так высоко, что специально подобранные фрагменты из него публиковались в 30-е годы в популярных антологиях о расах и приводились даже в обязательных школьных учебниках».[394]

Если Макс Мюллер писал в 1850-е гг. о древних ариях, то именно Гобино очертил уже границы современного расселения «арийцев», которые точно совпадают с последующим выделением «арийских» народов нацистами:

«В Англии, Северной Америке, Голландии, Ганновере такие качества преобладают над остальными национальными инстинктами. То же самое имеет место в Бельгии, а также на севере Франции, где все, что имеет позитивное применение, находило плодородную почву. По мере продвижения к югу эти предпосылки ослабляются. Причем это объясняется не более жарким солнцем, хотя, разумеется, каталонцы и пьемонтцы живут в более теплом климате, чем жители Прованса и нижнего Лангедока. Это есть воздействие крови».[395]

Непосредственно в Европе их расселение «идет от Торнео, включая Данию и Ганновер, далее вниз по течению Рейна, захватывая Эльзас и верхнюю Лотарингию, сужаясь по течению Сены до устья, продолжается до Великобритании и западной части Исландии.

Там существуют последние обломки арийского элемента — искаженные, потерявшие форму, но еще не побежденные. Именно там бьется сердце общества и, следовательно, современной цивилизации».[396]

Нетрудно заметить, что в «арийцы» у Гобино попадают скандинавы — шведы (Торнео — это река, отделяющая на востоке Швецию от Финляндии), норвежцы, датчане, исландцы, затем голландцы (а также, судя по всему, родственные голландцам фризы и фламандцы — часть их живет в Нидерландах, часть за его границами — фризы на территории Ганновера, фламандцы на севере Бельгии и северо-востоке Франции) и англосаксы (в Ганновере, в Великобритании и США). Впрочем, он сожалеет, что из-за притока французов в XVII в. «англичане реально ощутили, как их втягивает в себя сфера романизированных народов. Они без всякого сожаления стали терять то, что когда-то сближало их со скандинавами, фламандцами и голландцами»,[397] т. е истинными арийцами, германцами.

Немцам в этой «чести» Гобино, как видим, отказывал (из-за их смешения с вендами — западными славянами), соглашаясь признать носителями древнегерманской «нордической крови» лишь их небольшую часть: «Эти вендские народы, прежде постоянно угнетаемые, поневоле стали завоевателями, обстоятельства работали на них, и в результате германский элемент оказался значительно ослаблен во всей Германии и сохранил свои позиции только в Вестфалии, Фризе, Ганновере и на Рейне».[398]

Французов Гобино тоже не причислял к «арийцам», делая исключение для областей к северо-западу от Сены — для Фландрии и для Нормандии, где в 911 г. осели норманны.

Вот выдержка из уже не раз процитированной брошюры по расовой теории «Эсэсовец и вопрос крови» (1940 г.), вышедшей под грифом Гиммлера: «Основная область распространения нордической расы охватывает побережье Северного и Балтийского морей, Северную Германию, Данию, Скандинавию, Англию и Голландию».[399] Очерчены те же границы, что и у Гобино.

Помимо чисто идеологических построений можно привести примеры из практической политики нацистов.

В меморандуме Розенберга (пока «уполномоченного по централизованному решению проблем восточноевропейского пространства», после нападения на СССР он станет рейхсминистром по делам оккупированных восточных территорий) от 2 апреля 1941 г. говорится о планах «приступить к заселению Прибалтики крупными массами немецких крестьян». При этом «не исключено переселение в эти районы также датчан, норвежцев, голландцев, а после победоносного окончания войны и англичан, чтобы через одно или два поколения присоединить эту страну, уже полностью онемеченную, к коренным землям Германии».[400] Как видим, датчане, норвежцы, голландцы и англичане официально считались народами «чистой нордической расы», наиболее близкими к немцам (хотя и стоявшими слегка пониже их). Процитирую еще раз свидетельство о расовой иерархии в Рейхе: «категории: первая — немцы (высшая раса, иберменши), вторая — голландцы, датчане, норвежцы (хотя и чистая нордическая раса, но не иберменши), третья — французы, бельгийцы, итальянцы (полунордическая раса), четвертая — русские, поляки, чехи (лишьследы нордической крови, в массе — унтерменши)».[401]

Во Франции сразу же после ее разгрома в 1940 г., по свидетельству военного историка (и начальника разведывательного отдела Генштаба сухопутных сил Рейха в годы войны) Курта Типпельскирха, «по распоряжению Гитлера севернее Соммы создали зону, куда не допускались беженцы французы. Цель такого распоряжения пока хранилась в глубокой тайне. У Гитлера были на этот счет свои собственные замыслы, которых он никому не открывал: он хотел создать «Великую Фландрию», простирающуюся до самой Соммы. Поэтому вся Северная Франция с Бельгией были объединены в «военное губернаторство Бельгии и Северной Франции».[402] Тут — еще одно признание на практике более высокого положения фламандцев в расовой иерархии нацистов, чем «наполовину нордичные» от смешения германцев с кельтами французы.

Именно Гобино принадлежит нацистская формулировка относительно расового типа славян — будучи некогда в древности белым арийским народом, «они ушли на северо-восток нашего континента и там вступили в разрушительное соседство с финнами», т. е. представителями желтой расы, «славянский язык, имеющий общие родовые признаки арийских языков, подвергся сильному финскому воздействию. А что касается внешних признаков, они также приблизились к финскому типу».[403] В новую эру славяне предстают у него уже как монголоидные метисы, «в результате большой пропорции желтой крови, обусловившей их пассивность»,[404] неспособные ни к какому творчеству, и, что важно, как аналог противостоящих ариям семитов (это учтет и расовая классификация нацистов): «славяне выполняли в Восточной Европе ту же функцию долгого и молчаливого, но неотвратимого влияния, какую в Азии взяли на себя семиты. Подобно последним, они создавали стоячее болото, в котором, после кратковременных побед, тонули все более развитые этнические группы. Неподвижное как смерть, неумолимое как смерть, это болото поглощало в своей глубокой темноте самые пылкие и благородные принципы, не претерпевая при этом почти никаких изменений и после редких всплесков активности вновь возвращаясь в прежнее состояние спячки».[405]

Гобино обрекал славян в расовой классификации исключительно на роль рабов:

«Смирение и долготерпение, согласие на второстепенную роль в новых государствах, создаваемых в результате завоеваний, трудолюбие — вот качества, благодаря которым славяне сохранили за собой право на свою землю, уступив верховенство».[406]

«На Западе славяне могут занимать только подчиненное социальное положение и вряд ли будут играть заметную роль в будущей истории, как не играли ее в прошлом, если бы не огромная территория, которую они занимали. Находясь на границе между Европой и Азией, они служат естественным переходным элементом между своими западными и восточными монголоидными сородичами».[407]

«Сегодня существует большая славянская империя — единственная, которая выдержала испытание временем, первый и уникальный памятник политическому разуму, истоки которого следует искать в варяжских, т. е. норманнских династиях. Однако это грандиозное сооружение является германским только в силу факта своего существования. Норманны не изменили характер своих подданных: они были слишком малочисленны, чтобы добиться такого результата. Они затерялись в массе местного населения, в котором татарские набеги в средние века постоянно усиливали дестабилизирующее влияние финской крови. Все это имело бы бесславный конец, если бы судьба не послала этой стране силу, которая возродила ее, и этой силы оказалось достаточно, чтобы нейтрализовать худшие качества славянского гения. Приход немецких князей, администраторов, генералов, профессоров, художников, ремесленников, появление англичан, французов, итальянцев медленно, но верно делали свое дело, трансформируя инстинкты местного населения и готовя его, помимо его желания, к тому, чтобы занять высокое положение в Европе. Все, что сегодня есть в России политически значимого, все, что сближает эту страну с германизированной цивилизацией, пришло извне».[408]

Сравним это с известной цитатой из «Mein Kampf»:

«Не государственные дарования славянства дали силу и крепость русскому государству. Всем этим Россия обязана была германским элементам — превосходнейший пример той громадной государственной роли, которую способны играть германские элементы, действуя внутри более низкой расы. Именно так были созданы многие могущественные государства на земле. Не раз в истории мы видели, как народы более низкой культуры, во главе которых в качестве организаторов стояли германцы, превращались в могущественные государства и затем держались прочно на ногах, пока сохранялось расовое ядро германцев. В течение столетий Россия жила за счет именно германского ядра в ее высших слоях населения».[409]

Живший во времена Республики барон, подобно многим представителям французского дворянства, испытывал тоску по утраченной ими после революции элитарности. Другое дело статус родовой знати у древних ариев и германцев: «Они ставили во главе своих отрядов только арийцев, асов, сыновей богов».[410] «Сыновьями богов или асов считались представители самых знатных семейств».[411]

Примечательно, что создатель «арийского мифа» Гобино закончил свою жизнь так же, как и столь же любимый нацистами певец «белокурой бестии» Ницше, — в сумасшедшем доме. Ницше, призывавший «презирать христиан» и воспевавший древнее язычество, в 1889 г. впал в манию величия, провозгласив себя греческим богом Вакхом; умер он в 1900 г. в психиатрической больнице Веймара. Гобино, воспевавший арийцев и презиравший «низшие» расы, также к концу жизни обожествил себя. В 1879 г. он опубликовал книгу «История Оттара Ярла и его потомства», посвященную якобы основавшему в IX в. его род норвежскому ярлу (представителю родовой знати) Оттару. Отвечая в письме на вопрос сестры, при чем тут норвежцы, он писал: «Норвегия — земля, где жили боги».[412] В своем более раннем «Опыте» он прямо писал: «От преходящих божеств, как бы велики они ни были, недолгий путь к человеку. И ариец-германец всегда ставил себя на одну ступень с ними. Его почитание предков было неразрывно связано с поклонением высшим существам. Ему нравилось думать, что он происходит от кого-то более великого, нежели он сам; как эллинские расы вели свою родословную от Юпитера, Нептуна, так же скандинав гордился своей генеалогией до самого Одина или до других божеств».[413] Барон хотел поставить себя на одну ступень с Богом… Через какое-то время свои письма сестре он стал подписывать «Оттар»,[414] отождествив таким образом себя с выдуманным им же ярлом. УмерЖозеф Артюр де Гобино в психиатрической лечебнице Гренобля в 1882 г.

На примере Гобино, одного из отцов расизма, хорошо видны побудительные мотивы, толкавшие его к подобным теориям, — болезненное тщеславие и комплекс неудачника (в 1874 г. он писал сестре: «у меня в десять раз больше таланта и достоинств, чем у большей части значительных людей моего поколения», но, «несмотря на старания, мужество, терпение, труд, я ничего не достиг»[415]), которые он удовлетворял через мифотворчество, мечты о временах, «когда слава, могущество, богатство находились в руках арийцев, и ни один ариец не был бедным, и ни один метис не был богатым». «Человек благородной расы, истинный ариец, возносился только силой своего происхождения в Валгаллу, а бедняки, пленники, рабы, одним словом, метисы и люди низкого происхождения независимо от заслуг попадали в ледяной мрак Нифлхеймца».[416] (Так что, как видим, известное нам выражение «истинный ариец» идет именно из книги Гобино.)

Интересно также, что у французского барона не было ни грана хотя бы элементарного французского патриотизма — французов он записывал в «неполноценные» народы, свою родословную выводил из Скандинавии, а в целом наиболее «расово полноценными» он считал англосаксов. То же можно заметить и по поводу другого крупного французского «расолога» XIX в. — Жоржа Ваше де Ляпужа: «Ляпуж вовсе не был националистом или даже патриотом: на странице своей книги он спрашивал, как можно любить Францию, если в ней так мало людей чистой расы, меньше, чем в Австрии?»[417] И это закономерно. Для расиста большая концентрация представителей «чистой расы» в другой стране будет в соответствии с взятой им установкой гораздо ценнее, нежели его родной народ со всей его многовековой культурой и историей.

Отчетливая тенденция к обожествлению «высшей расы», также англосаксов, присутствует и у Ляпужа, заявившего на II Международном конгрессе евгенистов (Нью-Йорк, сентябрь 1921 г.): «Американцы, я заявляю, что от вас зависит спасение цивилизации и выведение породы полубогов (peuple de demi-dieux)».[418] Тут уже уместно перейти к рассмотрению религиозной составляющей нацизма.

Вот мы рассмотрели представления расистов, связывавших одаренность людей и целых народов с цветом кожи и глаз. Однако с тех времен наука шагнула далеко вперед, и если в XIX в. внешние признаки человека казались неизменными, то генетика говорит, что все данные человека меняются путем мутаций, воздействующих на его гены.

В природе известно такое понятие, как альбинизм (от латинского albus — «белый») — когда при нарушении выработки пигмента меланина, отвечающего за цвет кожи, волос, радужной оболочки глаза, животные рождаются «обесцвеченными». Это явление может наблюдаться у самых разных видов животных (у пингвинов, крокодилов, львов и т. д.).

Иногда такие особи рождаются и у темнокожих людей (будь то негры Африки или же индейцы Америки) — внешне они абсолютно похожи на родителей, только кожа и волосы бледно-белого цвета. И глаза у них голубые. Как отметил Александр Верзин, заведующий научно-экспериментальным отделом ГУ МНТК «Микрохирургия глаза» имени академика С. Н. Федорова: «Негры с голубыми глазами встречаются, но крайне редко. И обычно это негры-альбиносы, у которых и кожа светлая».[419]

В книге «Народы. Расы. Культуры», написанной еще в 1971 г. совместно известным антропологом Н. Н. Чебоксаровым и биологом И. А. Чебоксаровой, отмечалось: «Путем мутаций возникли многие особенности человека, в том числе и расовые признаки. Так, например, есть основания предполагать, что наши предки имели сравнительно темную коричневатую кожу, черные волосы и карие глаза, которые и в настоящее время свойственны большинству рас. Наиболее депигментизированные расовые типы — блондины со светлыми глазами — появились скорее всего путем мутаций, сосредоточившихся главным образом в Европе у берегов Балтийского и Северного морей».[420]

Долгое время это предположение оставалось гипотезой, вызывавшей, тем не менее, яростные судороги расистов всех мастей.

И вот в начале 2008 г. последовало научное подтверждение.

«Группа ученых из университета Копенгагена открыла генетическую мутацию, которая имела место 6–10 тысяч лет назад и является причиной цвета глаз всех голубоглазых людей, живущих сейчас на планете.

«Первоначально у всех у нас были карие глаза», — говорит профессор Эйберг из отдела клеточной и молекулярной медицины. «Но генетическая мутация, затрагивающая ген ОСА2 в наших хромосомах, привела к созданию «выключателя», который буквально «выключил» способность образовывать карие глаза». Ген ОСА2 кодирует так называемый белок Р, который вовлечен в производство меланина — пигмента, который дает цвет нашим волосам, глазам и коже. «Выключатель», который расположен в гене, смежном с ОСА2, однако, не «выключает» ген полностью, а скорее ограничивает его действие сокращением производства меланина в радужной оболочке — и карие глаза «превращаются» в синие. Эффект «выключателя» на ОСА2 является очень определенным. Если бы ген ОСА2 был полностью разрушен или выключен, люди вообще бы не имели меланина в волосах, глазах или коже — явление, известное как альбинизм».[421]

Профессор Эйберг — известный ученый, автор более 250 научных статей, над данной проблемой работал начиная с 1996 г. Подробный отчет датских ученых об их исследованиях опубликован в авторитетном научном журнале Human Genetics.[422]

В конце статьи отмечается: «Мутации, ответственные за синий цвет глаз, вероятнее всего, произошли на Ближнем Востоке или в области к северо-западу от Черноморского региона, значительное перемещение занимавшегося сельским хозяйством населения откуда в Северную Европу имело место в неолите, приблизительно 6–10 тысяч лет назад».[423] (Под Ближним Востоком Эйберт имеет в виду Северный Афганистан, где сейчас живут голубоглазые калаши; «этим местом могла быть северная часть Афганистана», — сказал он журналистам из британской газеты Telegraph.[424])

И дата, и место мутации, конечно, предположительны — в генах они никак не записаны. Когда местом мутации, приведшей к появлению голубоглазых блондинов, называют Северную Европу, берега Северного и Балтийского морей или горы Северного Афганистана, то это объясняется наличием в этих регионах в историческое время крупных изолированных популяций с таким рецессивным (подавляемым другими) генотипом. Об этом пишут и Н. Н. Чебоксаров с И. А. Чебоксаровой: «Генетический дрейф, вызвавший повышенную концентрацию рецессивных мутаций депигментации кожи, волос и радужины глаз, на окраине ойкумены наряду с отрицательным отбором играл значительную роль в формировании различных расовых типов светлых европеоидов (блондинов) Северной Европы. Аналогичные процессы концентрации рецессивных генов светлой окраски наблюдаются в некоторых изолированных популяциях, живущих в таких естественно-географических условиях, которые исключают влияние естественного отбора на депигментацию. Так, например, на основании личных наблюдений во время экспедиции 1924 г. в Афганистан Н. И. Вавилов отметил довольно высокий процент людей с серыми и голубыми глазами среди нуристанцев (кафиров) — небольшого ираноязычного народа, живущего в труднодоступном горном районе на высоте 3–4 тыс. метров над уровнем моря».[425] Сам Вавилов отмечал, что «Кафиристан, обнимающий значительную часть Афганистана, является уже идеальнейшим изолятором, в котором и до сего времени живут древнейшие загнанные народы».[426] Германия и Скандинавия тоже долгое время (свидетельство Тацита, приведенное в начале первой главы) были таким же изолированным от прочего мира районом.

Когда-то и предки «белой расы» имели темные глаза и темную кожу. И гордиться их изменившимся после мутации цветом, на самом деле, особенно нечего. Процитирую вывод датских ученых, открывших отвечающий за голубые глаза и светлую кожу (при недостатке меланина) ген: «Мутация карих глаз в синие не является ни положительной, ни отрицательной. Это — одна из многих мутаций, влияющих на цвет волос, плешивость, веснушки и родинки, которые ни увеличивают, ни уменьшают шансы человека на выживание». Профессор Эйберг говорит: «это просто показывает, как природа постоянно перетасовывает человеческий ген, создавая генетический коктейль человеческих хромосом и производя различные изменения в нем».[427]

Голубые глаза, светлые волосы и белая кожа никак не помогли культурному развитию древних германцев, ливийцев Северной Африки или горцев Гиндукуша, скорее, изоляция, в которой они находились (и которая обеспечила им сохранение их генотипа), привела к их сильной культурной отсталости.

Культурное, экономическое и политическое преобладание Западной Европы — отнюдь не явление всей мировой истории, а лишь небольшого (в ее масштабах) периода примерно с 1750 по 1950 гг., в это время иные страны и народы, будь то Индия или Африка, стали объектом ее колониальной экспансии.

Прямым следствием «мифа крови» и расовой теории был отказ от «расово чуждого» немцам христианства. Вот как объяснялось с точки зрения «расовой теории», например, в учебных материалах для сотрудников Службы имперской безопасности (РСХА) от 28 марта 1943 г.: «Христианское мировоззрение проистекает из переднеазиатской расовой души, а не исходит из естественных ценностей народа. Также в отличие от национал-социализма оно не знает рас» и признает равенство людей вне их национальности, поэтому его считали прямо враждебной нацизму идеологией.[428] К тому же христианство осуждалось нацистами как «религия слабых».[429] Все вместе это порождало требование возвращения к «своей» по крови и расе, к «истинно-арийской» религии.

Рассказывая о создании нацистской религии, которое М. В. Шкаровский удачно назвал «богостроительством Третьего рейха»,[430] мы неизбежно сталкиваемся с такой проблемой. Если расовая теория была открыто заявлена, оформлена на уровне законодательных актов и проводилась в жизнь еще до войны (а в годы войны приобрела особую жестокость на практике), то создание новой религии накануне и в годы войны находилось еще на стадии закрытых подготовительных планов, осуществить которые Гитлер планировал уже после победы в войне.

Победить нацистам, как известно, не удалось, планы так и остались на бумаге, сохранились они не все, массовых свидетельств о них (как о гонениях по расовому признаку) немного, поэтому приходится восстанавливать их по разрозненным обрывкам.

С чем это можно сравнить для наглядности? В начале 1989 г. в Западном Берлине прошла небольшая выставка, на которой были представлены документы о планах Гитлера по реконструкции города в «мировую столицу Германия» (Welthauptstadt Germania). О них мало кто знает, поэтому процитирую побывавшего на выставке очевидца:[431]

«Документы были выставлены вцервые, впервые открылась расчерченная, вычисленная, уже отлитая из гипса, уже сделанная из папье-маше заготовка будущей «Германии». Она была чем-то страшнее музеев Бухенвальда и Освенцима. То было прошлое, то была война. Здесь можно было подсмотреть кое-что из предназначавшегося».[432]

«Набросок ворот Гитлер сделал еще в 1925 году. С тех пор идея этого сооружения не давала ему покоя. Она формировалась и росла в его мечтах. Он возвращался к ней вновь и вновь, по мере того как обретал власть. Это будет триумфальная арка, настоящая Триумфальная, не то что арка Наполеона в Париже, потому что будет более чем вдвое выше ее, 120 метров в высоту! 170 метров в ширину! В три раза шире парижской!»

«Купольный дворец собраний, Гросс Халле, облаченный в камень и бетон, мог вместить в себя римский собор святого Петра плюс Вашингтонский капитолий. Он должен был превзойти все постройки, которые когда-либо воздвигались на Земле. Главное — неслыханные размеры. Размер — мерило величия, значимости, мерило архитектурного дара. Залы, вмещающие до 200 000 человек. Купол поднимается на 290 метров. Достигает Эйфелевой башни. Но то башня, а это здание! Диаметр купола 350 метров. Общая длина фасада полтора километра. Улицы, проспекты, которые отходят от Гросс Халле, будут иметь ширину полтораста метров».

«Бледно-гладкий, как опухоль, Гросс Хале должен был вздуться над Берлином. На четыре стороны света от дворца — широченные магистрали, уставленные громадами министерств, канцелярий, ведомств, банков, бесчисленные учреждения рейха, которые будут ведать землями и народами покоренных стран великой империи. Одно здание внушительнее, чванливей другого. Высшее командование вермахта, дворец фюрера, вокзалы… Столица Третьего рейха будет называться Германией. Вот откуда получилось название выставки «От Берлина к Германии».[433]

«На карте Берлина синим заштрихованы площади новых запроектированных кварталов Германии. Синяя тень легла на столицу. Карта была секретной. Столица ничего не знала. Мечта Гитлера должна начаться с разрушения старых кварталов.

Война не остановила гитлеровских зодчих. По мере того как немецкие солдаты занимали одну за другой европейские столицы, активность зодчих возрастала. Брюссель, Прага, Копенгаген, Белград, Париж превращались в провинциальные города. Берлин, то бишь Германия, становился столицей столиц. Для Гитлера и его соратников победа в войне казалась непреложной. Настолько, что в 1939 году, одновременно с тем, как немецкие дивизии перешли границу Польши, начались подготовительные работы к строительству Гросс Халле. Взрывали дома, готовили площадку».

«В апреле 1941 года началось исследование грунтов под сооружения Гросс Хале и Арки.

Бомбардировки разрушали кварталы Берлина, в том числе те, которые начали сносить перед войной. Русская авиация и союзная «осуществляли» снос зданий, намеченных программой реконструкции. Разрушения ширились, охватывали целые районы Берлина. По приказу Гитлера Шпеер подготавливал проекты послевоенного восстановления с той же аркой. Он занимался этим ни много ни мало в октябре 1943 года».[434]

Добавлю, что кроме архивных документов, свидетельства об этих планах содержатся и в воспоминаниях Шпеера, что говорит о возможности найти данные в подобных источниках даже о неосуществленных проектах. Как отмечает сам архитектор, все что осталось от этих замыслов: «мы соорудили под Берлином участок пробного фундамента. До сего дня он вместе с чертежами и снимками макетов остается единственным сохранившимся свидетельством этого замысла».[435]

То же самое есть и у исследователей нацистской религии — есть ее секретные проекты и свидетельства о них, есть данные о гонениях на христианство («расчищавших место» для новой, «арийской религии»).

Надо сказать, что антихристианский, языческий настрой нацистской идеологии был очевиден и для современников.

Служивший все годы нацистского режима в Берлине православный священник (не из Московского патриархата), архимандрит Иоанн (Шаховской), дворянин, убежденный антикоммунист, в годы Гражданской войны воевавший в Добровольческой армии у Деникина, говорит: «В храмах Германии мы молились за эту страну и ее народ — но без поминания «вождя народа германского» (тем более, не именовали его ни «боголюбивым», ни «христолюбивым»)». «Библейская и святоотеческая вера наша исключала для нас возможность благословения каких-либо языческих движений, пытавшихся лишь использовать Церковь для своей цели. Мы указывали на нехристианский характер их идеологии… Тысячи людей, живших тогда в Берлине, ныне рассеявшихся по всему миру, были свидетелями и участниками этой борьбы, начавшейся в тридцатые годы в Германии. Это была борьба за сущность Христовой веры».[436] «На второй год нацизма в Германии я дал на него пастырский ответ своей пастве, в 1934 году, опубликовав в Берлине брошюру «Иудейство и Церковь», где сказал о несовместимости националистической религии и расизма с христианской верой».[437]

Популярный среди верующих (и такой же яростный антикоммунист, как Шаховской) католический епископ Мюнстера граф Клеменс фон Гален в своем пастырском послании от 18 февраля 1937 г. прямо заявил: «Дело Гитлера — дело дьявола, а он сам — его слуга, его орудие… У нацистов Бог на устах, а черт в сердцах».[438] Примечательно, что епископ фон Гален открыто выступил против расовой и религиозной теории нацистов сразу же после их прихода к власти — уже в своем Пастырском послании к пастве на Великий пост в январе 1934 г. Еще до этого, в своей Рождественской проповеди (декабрь 1933 г.) против нацистской расовой и религиозной теории выступил мюнхенский кардинал Фаульхабер. «Фаульхабер неоднократно высказывался против расовой теории, против новой трактовки германской истории и ее возвеличивания, против основанной на расовых идеях национал-социалистической этики».[439]

Эти слова пастырей, современников и свидетелей событий, следовало бы помнить всем изучающим религиозную составляющую нацизма исключительно по публичным, я бы даже сказал — показным заявлениям верхушки нацистов. Наиболее яркий пример такой литературы на русском языке — вышедшая в 2006 г. книга Дмитрия Жукова, в которой он пытается доказать христианский характер и нацистского режима в целом, и воззрений Гитлера, и идеологической системы «ордена СС».[440] Стоит рассмотреть содержащиеся в ней доводы хотя бы потому, что нужно показать разницу во внешнем и «внутреннем» отношении нацистов к христианству, и совсем даже неплохо, что кто-то собрал и изложил в своей книге все доводы в сторону первого подхода, только по внешним заявлениям.

Жуков приводит свидетельства о неоднократных публичных выражениях симпатий к христианству в первое время после прихода Гитлера к власти 30 января 1933 г. (нацисты в это время активно готовились к выборам в рейхстаг 5 марта, на которых после запрета Коммунистической партии они надеялись получить большинство голосов):

«1 февраля в своем радиообращении к избирателям фюрер обещал содействовать распространению христианства «как основы нашей национальной морали» и обратился к Богу за благословением деятельности его правительства. Во многих городах, которые Гитлер посещал в ходе избирательной кампании, его встречал колокольный звон, а свои страстные речи рейхсканцлер оканчивал набожным «Аминь!» В последнем накануне выборов обращении (4 марта в Кенигсберге) Гитлер заявил: «Поднимите голову! Благодаря Господу вы снова свободны!», после чего под звон церковных колоколов собравшиеся запели «Оду к радости».

Когда необходимые голоса были получены, Геббельс организовал пышную церемонию официального открытия новой сессии рейхстага. Она проходила в Потсдамском соборе, в присутствии духовенства, наследного принца и президента Гинденбурга.

23 марта Гитлер, назвав Христианские церкви «важным элементом сохранения души немецкого народа» и пообещав уважать их права, заявил: «Мы надеемся укрепить дружеские отношения со Святейшим престолом».[441]

После этого 20 июля (а не 20 июня, как утверждает Жуков, нагромождающий в своем рассказе ошибку на ошибке — так, «день Потсдама» отмечался не в некоем «Потсдамском соборе», а в протестантской Гарнизонной церкви (Garnisonkirche), где находились склепы прусских королей) был заключен конкордат с Ватиканом.

Но в данном случае речь идет не о якобы христианском характере нацистского режима, а совсем о другом. Историк К. Э. Шварцкопф дает этому простое объяснение: «В период, когда процесс утверждения диктатуры еще находился в своей начальной стадии, нацисты ретушировали наиболее неприглядные черты своей идеологии (антихристианство, расизм, теорию завоевания «жизненного пространства»), предпочитая апеллировать к традиционным буржуазным ценностям. Это позволяло привлечь на свою сторону не только средний класс, но и крупную буржуазию, профессиональное чиновничество и рейхсвер. А. Гитлер, «никогда не появлявшийся во времена победоносного «национального подъема» на публике иначе, чем в нарядном фраке или пальто, объявил христианство «базисом общественной морали».[442]

Да и сам Жуков признает причины этих заявлений: «Чтобы полностью развязать себе руки, нацистская партия вооружилась идеей победить на выборах и получить в рейхстаге необходимое большинство. Для этого Гитлеру была необходима поддержка клерикальных кругов, в частности, Партии католического центра».[443]

А отношения между Партией католического центра, начиная с 1870 г. представлявшей в рейхстаге немецких католиков, и НСДАП были откровенно враждебными. Не кто иной как председатель фракции Центра в рейхстаге Брюнинг, занимая в 1930–1932 гг. пост рейхсканцлера, 13 апреля 1932 г. запретил нацистские штурмовые отряды (CA); в те же годы, как отмечает О. Ю. Пленков, «католические иерархи время от времени запрещали верующим вступать в НСДАП: в 1930 г. председатель Фульдской конференции епископов кардинал Бертрам впервые объявил одновременную принадлежность к партии и церкви несовместимой, а последний раз подобный запрет католических иерархов был обнародован 17 августа 1932 г.».[444] Более того, «генеральный викарий Майнца грозил вступившим экскоммуникацией: «Как только католик станет членом нацистской партии, он перестанет допускаться к таинству причастия».[445]

Так что здесь не свидетельство христианского характера нацизма — наоборот, попытки примирить его с резко противостоящими ему католиками. Геббельс, например, отметил в своем дневнике наигранность христианского пафоса в речах Гитлера. Описывая его речь 10 февраля 1933 г., он пишет: «В конце он впал в редкий, неправдоподобный ораторский пафос и закончил словом «аминь!..»[446]

Приводит Жуков и более позднюю речь Гитлера аналогичного характера: «17 августа 1934 года, выступая в Гамбурге, Гитлер заявил: «Я приложу все свои усилия, чтобы оградить права двух наших крупнейших религий, защитить их от всех нападок и установить гармонию между ними и существующим государством».[447]

(Как добавляет Пленков, «17 августа 1934 г. в «гамбургской речи» Гитлер подчеркнул значение христианства как фундамента морали и нравственности в Германии».[448])

Чем было вызвано это дословное повторение? Вспомним, что это было за время.

Как отметил российский историк вермахта Александр Ермаков: «В период укрепления нового политического режима, когда Гитлер был зависим от консервативных партнеров по коалиции и доверия президента Гинденбурга и не располагал неограниченной властью, он стремился сохранить благосклонность армии»,[449] подчинявшейся не ему, а игравшему роль «эрзац-монарха»[450] фельдмаршалу Гинденбургу. Фюрер НСДАП был нужен им как «младший партнер», обеспечивавший массовую поддержку власти «снизу», однако над ним постоянно висела угроза военного переворота. Ликвидировать эту угрозу и подчинить себе армию удалось лишь после смерти Гинденбурга. 1 августа 1934 г., когда президент Германии уже умирал, издается закон «О государственном главе германского Рейха», по которому должности президента и рейхсканцлера объединялись, теперь армия должна была присягнуть на верность лично Гитлеру. Подчинение армии и, тем самым, всей Германии нацистам, пишет Ермаков, прошло не сразу: «По некоторым сведениям, протест против новой формулировки выразил [главнокомандующий сухопутными войсками] Фрич, что задержало принятие соответствующего закона до 20 августа».[451] Более того, как известно из работ других историков, «нацисты 19 августа 1934 г. поставили вопрос об объединении должностей президента и канцлера на «всенародное голосование».[452]

Недоверие к нацистам сохранялось, поэтому приходилось делать разные заявления для поднятия популярности. «Стремясь поднять «авторитет» Гитлера среди мелкобуржуазных обывателей, фашистская печать за три дня до референдума с большим шумом опубликовала так называемое «завещание Гинденбурга»[453] (которое было нацистами сфальсифицировано — престарелый маршал, наоборот, в письме Гитлеру писал о желаемом им восстановлении монархии[454]). А за два дня до столь важного для него голосования выступает сам Гитлер и, как и сразу после вступления во власть, заверяет консервативные круги в своей благожелательности к христианству, что «приложит все усилия, чтобы защитить от всех нападок и установить гармонию»…

А признавал ли сам Гитлер христианство за основу морали? Вот свидетельство одного из самых близких к нему лиц — Йозефа Геббельса, запись из его личного дневника за 11 декабря 1940 г: «Фюрер всецело под впечатлением своей речи». «Мы заговорили о проблемах руководства массами». «Христианство морализовало все наши представления об эротике. Разлагольствовать о морали — это сегодня наибольшее лицемерие».[455]

Кстати, про Геббельса… Жуков, уверяющий в христианских симпатиях Гитлера, пишет о его безоговорочной поддержке Геббельсом.[456] Только по записям в его же собственном дневнике (о существовании которого, давно уже опубликованного на Западе и частично переведенного у нас, Жуков, видимо, не подозревает) следует, с чем именно соглашался в неоднократных непубличных разговорах с фюрером Геббельс:

«Фюрер мощно обрушился на церковь. Он прав! Они испортили нашу мораль и обычаи. Прежде всего обратили смерть в отвратительный ужас. В античности этого не было».[457]

«Фюрер — один из приверженцев античности. Он ненавидит христианство, искалечившее все знатные слои. Христианство и сифилис, по Шопенгауэру, лишили человечество счастья и свободы. Какие различия между благосклонным и мудрым Зевсом и искаженным страданием ликом распятого Христа».[458]

После этого очень интересно читать рассказы Жукова о том, что «министр пропаганды Геббельс, будучи католиком, старался противостоять чинимым Борманом притеснениям духовенства и не скрывал от партийных функционеров своей веры (всех своих детей он крестил в церкви)».[459]

«Верующий католик» Геббельс в своем дневнике за много месяцев не упоминает даже одного посещения церкви (а постоянное причастие у католиков является обязательным). Наоборот, посещение церковных служб государственными служащими (в вооруженных силах, где нацистам не удалось это искоренить) вызывало у него сильное раздражение: «Возглавляемый Редером военно-морской флот лишь отчасти справляется с вверенной ему задачей. Под его руководством [военнослужащие] проводят слишком много времени в церкви, но не на воде».[460] Наоборот, он находит время читать работающим с ним людям лекции о «необдуманном алогизме учения Христа»[461] (о нелогичности, т. е. бессмысленности христианства). Если он и позволил жене крестить детей, то преподавание Закона Божьего в государственных школах вызывало у него приступы ярости: «3 урока религии и ни одного истории: вот [плоды] созидательной работы Руста. Курам на смех. Гнать прочь нужно этого дилетанта»[462] (речь идет о рейхсминистре образования). А вот (якобы) «защищающий притесняемое духовенство» посещает древний монастырь Санкт-Флориан в Австрии: «Великолепная постройка в стиле барокко. Мы хотим здесь избавиться от попов и использовать здание для Высшей школы музыки».[463]

Да, Геббельс, как и Гитлер, не выходил из Католической церкви, платил церковную подать. Жуков, торжествующе приводя сведения о том, что Гитлер «посещал праздничные службы и исправно платил церковную подать»,[464] как-то не заглянул в дневник Геббельса, где есть запись о разговоре с Гитлером (от 29 апреля 1941 г.), в которой Гитлер называет причины этого, а Геббельс высказывает свое отношение: «Фюрер ярый противник всего мистического, но он все же запрещает мне выйти из церковной общины. Из тактических соображений. И за весь этот вздор я выплачиваю уже свыше десятилетия свой церковный налог. Это причиняет мне наибольшее страдание».[465]

Действительно, Геббельс перестал быть христианином уже в конце 20-х гг. Почитаем замечание в его дневнике 1928–1929 гг.: «Церкви отжили»,[466] вообще «мне думается, что католицизм и протестантизм одинаково ленивы».[467]

«Из тактических соображений». Действительно, демонстративный выход верхушки нацистской партии из Церкви мог настроить против них немалую часть общества.

Делая успокоительные движения «на публику», в «своем» кругу нацисты уже тогда обдумывали планы действий против христианства. Из дневниковых замечаний Геббельса: «Против церкви. Мы сами станем церковью» (7 августа 1933 г.).[468] «Прокламация фюрера: враги государства — марксисты, клерикалы и реакция. Беспощадная борьба без компромиссов» (13 сентября 1935 г.).[469] «Большой процесс о безнравственности против католических священников. Все — 175 [статья в уголовном кодексе о гомосексуализме]. Фюрер считает это характерным для всей католической церкви» (29 мая 1936 г.).[470] С этим согласен и сам Геббельс: «Католическая церковь — банда педерастов» (11 октября 1936 г.).[471] «Фюрер считает, что христианство созрело для гибели» (5 января 1937 г.).[472]

Как видим, судить о чем-то по официальным заявлениям и жестам нацистских лидеров и пропаганды более чем наивно. Да и в Рейхе люди им не особенно верили — они судили по делам. Вспомним слова самого Христа: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их». «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые» (Мф 7: 15, 16, 18).

В вермахте не доверяли заверениям Гитлера по поводу отношения нацистского режима к христианству не напрасно — их лицемерность и лживость убедительно показывают хотя бы приводимые Ермаковым примеры из последующей религиозной политики нацистов:

«В декабре 1934 года командующий артиллерией VII военного округа генерал-майор Франц Гальдер докладывал начальнику округа генерал-лейтенанту Адаму о росте напряженности в отношениях между офицерами и членами гитлеровской партии. Одной из причин этой ситуации, считал Гальдер, является конфликт между обеими христианскими конфессиями и НСДАП».[473]

«Реакцией на притеснения военного духовенства стал рост религиозности военнослужащих во второй половине 1937 года. Офицеры демонстративно нарушали запрет на посещение гражданских богослужений и участие в церковных процессиях в военной форме».[474]

«В самой острой форме сопротивление притеснениям церкви выразилось в меморандуме протестантского военного духовенства, подготовленном в ноябре — декабре 1937 года и предназначенном для передачи Гитлеру. Авторы резко высказывались против антирелигиозной пропаганды нацистов: «Партия и государство сегодня борются не только с церквями. Они борются с христианством… Положение стало совершенно нетерпимым». Этот документ был опубликован за границей и значительно подмочил репутацию гитлеровского режима».[475]

В том же 1937 г. в другом открытом обращении, на этот раз уже со стороны католиков, было прямо сказано о «ненависти, клевете, решительной враждебности, откровенной или скрытой, питаемой из многих источников и использующей разные орудия против Христа и Его Церкви». Это цитата из энциклики (обращения) папы Пия XI «Mit Brennender Sorge» («С глубочайшей тревогой») к католикам в Германии от 14 марта 1937 г..[476]

«Гестапо, конфисковав все экземпляры энциклики, все же не могло запретить чтение папского послания с амвона. После этого период относительной терпимости по отношению к католической церкви закончился и положение ее ухудшилось. Церковные мероприятия, службы, праздники и процессии стали своеобразным протестом католической церкви против нацистского режима, против посягательств на конституционную независимость церкви; они носили подчеркнуто демонстративный характер и собирали десятки тысяч людей. Геббельс ответил католикам тем, что послал специального корреспондента в бельгийский монастырь, где монах на сексуальной почве убил ребенка, — этот репортаж стал поводом для обвинения всех монахов в гомосексуализме, а монастырей — в поощрении содомского греха. В 1937–1938 гг. нацистское правосудие устроило несколько процессов против католических священников по обвинению в сексуальных извращениях (обвинения были, по преимуществу, сфабрикованы гестапо). Церковь и церковников объявили погрязшими в разврате. Нацистская пропаганда твердила о тысячах следственных дел против священников и монахов, а на самом деле в 1936–1937 гг. состоялось 250 процессов, носящих явно пропагандистский, идеологический характер».[477]

Священников и верующих сотнями отправляли в тюрьмы и концлагеря (в гестапо был создан специальный отдел по работе с «политическим католицизмом»). В 1938 г. в одном лишь «специализировавшемся» на духовенстве лагере Дахау под Мюнхеном находилось уже 304 священника»,[478] позже, в годы войны, «в концлагерь Дахау было заключено 2720 священников, из них 22 православных»,[479] многие из них там погибли от голода, побоев или в газовых камерах.

Читая описания антикатолической кампании нацистов, которые приводит историк Л. Н. Бровко: «Нередко во время богослужения церкви и орденские дома кольцом окружали штурмовики или эсэсовцы, которые перекрикивали церковные песнопения нацистскими «шедеврами» типа партийной песни «Хорст Вессель»,[480] первое, что приходит на ум, — действия в те же 30-е годы советского «Союза воинствующих безбожников». Кампания по огульному обвинению монахов во всех возможных грехах, от убийств и гомосексуализма до вывоза валюты, — тоже из арсеналов советской антирелигиозной пропаганды.

А вот — описания издевательств, которым подвергся арестованный и отправленный в концлагерь «за проведенное им 24 февраля 1937 года в школе занятие о Библии»[481] (!) пастор Зедлахер: «беспомощный узник подвергался осмеянию и глумлению со стороны эсэсовцев за то, что придерживался библейской веры? К тому же ему было сказано, что они скоро излечат его от благочестия. А один из этих эсэсовцев — охранник, получающий свой денежный оклад от государства, имел наглость спросить заключенного: «Не хотите ли через меня передать привет вашему Богу, Иегове? Он должен навестить нас сегодня».[482]

Все это — свидетельства тех гонений, которые Гитлер описал в беседе с Геббельсом (а тот записал в свой дошедший до нас дневник) 12 мая 1937 г.: «Мы должны согнуть церковь и превратить ее в нашего слугу. Целибат отменить, экспроприировать церковное имущество. Запретить изучать теологию до 24 лет. Этим мы отнимем у них лучшую смену. Монастыри распустить, воспитание у церкви изъять. Тогда они будут есть у нас из рук. Но первоочередное — процессы. Они идут по плану и вызывают огромное внимание. Всё, как мы хотели».[483]

Архиепископ Зарубежной Русской Православной церкви Александр (Немоловский), управлявший эмигрантскими приходами, в Бельгии, в своей проповеди 31 июля 1938 г. так сказал об этих гонениях: «В Германии жестокий варвар Гитлер уничтожает Христианскую веру, одновременно насаждая язычество. Мы молим Бога, чтобы Он спас эту страну от этого ужасного человека, так как там еще хуже, чем в советской России».[484]

Кстати, раз уж мы дошли до 1938 г. и упомянули об отношении Русской Православной церкви (пусть даже Зарубежной) к Гитлеру. Уже очень много лет по праворадикальным изданиям и сайтам кочует упоминание о том, что «христолюбивый фюрер Гитлер «-де пожертвовал большую сумму из своих личных средств (якобы даже из своего гонорара за очередное издание «Mein Kampf») на строительство православного кафедрального собора Воскресения Христова, открытого в Берлине в 1938 г.

Ссылок на источники подобного рода «откровений», как и стоило ожидать, никто не приводит. Историк-архивист М. В. Шкаровский, долгое время работавший в германских архивах, пишет, что собираемых «денег не хватило, и Керл был вынужден 30 мая [1936 г. ] обратиться за выделением недостающей для образования минимально необходимой суммы 12 000 марок к рейхсканцелярии и к Гитлеру лично».[485] «18 июня [1936 г. ] шеф канцелярии ответил, что фюрер отклонил разрешение на помощь в строительстве русской православной церкви». «Таким образом, существующие версии, что Гитлер относился положительно к созданию собора и даже являлся чуть ли не его инициатором, лишены всяких оснований».[486]

Далее наступил некоторый перерыв в натиске на Церковь: «С началом 1 сентября 1939 г. Второй мировой войны Гитлер, руководствуясь прагматическими соображениями поддержания в критический период «гражданского мира» в германском обществе, посчитал необходимым временно ослабить давление на Церковь и не поддерживать открыто неоязыческое германское движение за веру. Через несколько дней после нападения на Польшу фюрер заявил, что «всякая акция против Католической и Протестантской Церквей на время войны запрещается», а в июле 1940 г. это указание было повторено еще раз. 24 июля министр внутренних дел разослал наместникам провинций конфиденциальное сообщение, в котором говорилось: «Господин рейхсминистр и шеф Имперской канцелярии по определенному поводу сообщил мне, что фюрер желал бы избегать всех не безусловно необходимых мероприятий, которые могли бы ухудшить отношения государства и партии с Церковью». Но от конечной цели — истребления христианских конфессий Гитлер не отказался. Ограничения в проведении антицерковных акций государственными органами играли определенную роль лишь до конца «французского похода», с осени 1940 г. почти на год они практически перестали действовать».[487] Одним из примеров начавшегося нового наступления на Церковь стало появление «известного указа министерства труда от 29 сентября 1940 г. о запрете вступления в монастыри».[488]

Необходимость в издании в июле 1940 г. повторного (после сентябрьского за 1939 г.) указания Гитлера с требованием «избегать мероприятий, которые могли бы ухудшить отношения государства и партии с Церковью», была продиктована в том числе, надо полагать, и шедшей подготовкой к захвату эсэсовцами монастырей в Германии. «Известен приказ СД всем своим подразделениям и службам полиции от 11 мая 1940 г., в котором говорилось о необходимости изъятия имущества у монастырей и передаче его вермахту и другим ведомствам».[489] Эти действия откладывали лишь на время и лишь из тактических соображений (обстановка на фронте была неясна, и провоцировать недовольство среди солдат и людей в тылу, многие из которых были католиками, было несвоевременно).

1941 г. стал годом не только нападения на Советский Союз, но и самого страшного наступления на христиан Германии (в том же году, как помним, в Берлине начали сносить здания и планировать фундамент под здания столицы будущей Империи — одно к одному).

Жуков приводит как довод в пользу христианства фюрера то, что Рождество Христово на 1941 г. «Гитлер отмечал вместе с солдатами Аейбштандарта СС в Меце».[490]

Но вот запись в дневнике Геббельса о беседе с Гитлером вскоре после этого, в январе 1941 г.: «Фюрер крайне неодобрительно высказался о науке, лишенной творческих начал. Философия, устрашенная текущими событиями, также получила свое. Лишь Ницше составляет исключение. В частности, он показал абсурдность христианства. Через 200 лет оно оставит после себя лишь гротескное воспоминание. Нам надлежит постепенно искоренить его повсюду. Прежде всего в подрастающем поколении. Два гауляйтера должны были уйти также и потому, что в этом отношении они были неисправимы. Фюрер располагает к себе ясностью мировоззрения».[491]

(Геббельс не называет имена гауляйтеров, которые «должны были уйти» из-за защиты ими христианства. Однако известно, что именно в январе 1941 г. свой пост потерял[492] упоминаемый Жуковым как пример совместимости нацизма и христианства «гауляйтер Силезии Йозеф Вагнер. Вагнер и его семья отличались глубокой религиозностью, он наотрез отказался проводить на подведомственной ему территории какие бы то ни было антихристианские акции».[493] Как видим, в руководстве Третьего рейха не терпели тех, кто отказывался проводить антихристианскую линию, за сопротивление ей Вагнер поплатился своим постом, причем с прямого ведома фюрера.)

Это — про (по Жукову) «благочестивого фюрера», встречавшего Рождество Христово. А вот — про (по Жукову) «христолюбивое воинство» С С, с которым он его встречал.

Жуков приводит упоминание о праздновании в декабре 1940 г. Рождества и то, что «в 1940 году свыше двух третей эсэсовцев были христианами».[494] Но, учитывая, что по переписи того же 1940 г. 95 % немцев назвали себя христианами,[495] то в СС их процент оказывается гораздо ниже, и это явно не случайно. Хайнц Хене в книге «Черный орден СС», на которую ссылается Жуков, пишет: «Действительность же нарушила планы Гиммлера. Рождество продолжало отмечаться, а приказ о бракосочетании [вне церкви] фактически игнорировался. В 1937 году 307 эсэсовцев за нарушение этого указа рейхсфюрера исключили из рядов СС. Однако недовольство продолжало расти, и Гиммлер был вынужден пойти на смягчение своих требований. Уже в июне 1937 года он распорядился не трогать нарушителей, если они представят после бракосочетания документы, удовлетворяющие положениям расовых предписаний. А 1 ноября 1940 года им было дано указание восстановить исключенных за нарушение приказа о бракосочетании эсэсовцев, если в расовом отношении у них все было в порядке. Церковную программу Гиммлеру осуществить также не удалось. Две трети личного состава с церковью так и не порвали: 54,2 процента считали себя евангелистами и 23,7 процента — католиками».[496]

Так что, как видим, наличие верующих и празднование Рождества в СС — это то, что существовало не благодаря, а вопреки пропаганде нацистов. Иная картина, чем в целом в СС, была в более приближенных к Гиммлеру спецподразделениях СС: «В конце 1938 года 53,6 % солдат спецподразделений вышли из церкви, причем многие из них были просто вынуждены сделать такой шаг. В юнкерских школах будущим офицерам внушали, что христианство является разлагающим человека «еврейским» учением. На занятиях рассматривались такие темы, как «Вина христианства в гибели восточных готов и вандалов», «Влияние христианства на почитание предков в нашем народе». Подобными были и темы выпускных сочинений юнкеров».[497]

И направленность действий «национал-социалистического войска», как и партийной канцелярии, в целом была далека от христианской.

Предвестием начала новой «волны» гонений уже в последние дни декабря 1940 г. стало то, что «Борман, поддержанный Гиммлером, накануне рождественских праздников 1941 года потребовал изъять из радиопередач традиционное исполнение гимна Христу. В качестве компромисса согласились заменить этот гимн на песенку «Елочка».[498]

13 января 1941 г. после рассылки секретной депеши Бормана СС и гестапо (ведомство Гиммлера) вместе с гауляйтерами на местах (ведомство Бормана) приступили к Aktion Klostersturm («Операция «Штурм монастырей»). Уже к лету было конфисковано у Церкви 120 монастырей, многих из населявших их монахов попросту отправляли в концлагеря (такая судьба постигла 418 человек),[499] здания согласно приказу Бормана превращались в дома отдыха для партийных функционеров, «школы Адольфа Гитлера» для обучения нового поколения партийцев (так поступили с Клостернейбургом — одним из крупнейших монастырей Австрии, он был конфискован уже в феврале 1941 г. по приказу гауляйтера Вены и недавнего главы «Гитлерюгенда» Бальдура фон Шираха[500]), «центры национал-политического воспитания» и т. д., помимо ведомства Бормана многие здания были присвоены для своих нужд СС и ведомством пропаганды Геббельса.

14 и 20 июля и 3 августа 1941 г. с резким осуждением этой акции с церковного амвона выступил популярный в народе архиепископ Мюнстера фон Гален, начались протесты мюнстерских крестьян, поэтому 12 августа Гитлер приказал остановить эту операцию.[501]

Да, как ни странно, но в тоталитарном и террористическом Третьем рейхе публичные протесты тоже могли что-то изменить (и с этим мы еще не раз столкнемся далее), заставив режим отказаться от своих планов. Связано это с тем, что нацистский режим был еще и популистским, тщательно поддерживавшим в сознании людей иллюзию «единства партии и народа», подавлявшую волю каждого конкретного человека (который в душе часто был несогласен с властью, но ведь «весь народ поддерживает фюрера, что я могу сделать»). А эти протесты такую иллюзию разрушали. Конечно, можно было бы арестовать открыто выступавших против действий власти, но это еще больше показало бы всем расхождения между официальной риторикой и практикой, да и могло бы спровоцировать публичные протесты их сторонников, что было еще более нежелательно. Так что тут даже Гитлеру (с ведома и согласия которого все шло) приходилось идти на попятный.

Менее популярным в народе, чем фон Гален, епископам пришлось хуже. Выступавший против нацизма епископ Иоганн Ньюхаслер был 2 февраля 1941 г. арестован и после трех месяцев заключения в одиночной камере отправлен 24 мая в концлагерь Заксенхаузен (где эсэсовцы встретили его побоями), а 10 июля 1941 г. переведен в концлагерь Дахау, где оставался до освобождения узников войсками союзников.

23 марта 1941 г. была запрещена печать христианской литературы. Этот приказ отдал Геббельс (ведавший как рейхсминистр пропаганды выпуском всей печатной продукции в Рейхе). В дневнике он записал: «Я запрещаю всю религиозную литературу — ввиду нехватки бумаги».[502] (На издания нацистских газет и агиток, на переиздания «Mein Kampf» и «Мифа 20 века» бумаги, конечно, хватало всегда.) За несколько дней до этого — запись: «Обсуждал вместе с Керрлем проблему церковной прессы. Он хотел бы ее спасти, но я за то, чтобы покончить с ней, воспользовавшись благоприятным случаем. И никогда впредь издавать ее я не разрешу».[503] (Так что, когда ссылаются на слова рейхсминистра по делам церкви Керрля о положительном отношении к христианству, то забывают добавить, что его мнение имело весьма слабый вес в Рейхе. Так, за несколько лет до этого «он вел переписку с Леем, который в плане строительства нового города-завода по выпуску автомобилей «Фольксваген» не отвел места для церкви. В конце концов руководитель рабочего фронта наотрез отказался согласиться со строительством храма».[504])

Сложно сказать, тогда ли была запрещена печать Библии для ее распространения или же ранее, но так было. Вот свидетельство настоятеля православного Свято-Владимирского храма в Берлине архимандрита Иоанна (Шаховского): «В начале 1941 года смогла быть переиздана фотографическим способом с синодального издания 1916 года полная православная Библия». «Одна из самых больших типографий Лейпцига согласилась принять мой заказ при условии предоставления ей из Министерства вероисповеданий бумаги о том, что Библия нужна «для богослужебного употребления» (германские власти никому тогда не разрешали печатать Слово Божие; с трудом допускали лишь издание богослужебной литературы). Необходимое удостоверение удалось добыть из Министерства вероисповеданий, по личному знакомству с его чиновником».[505]

«23 апреля 1941 г. гауляйтер Бадена Вагнер распорядился удалить из школ изображения распятия, но поднялась буря протестов. Дело дошло до того, что даже матери-героини грозились сдать свои награды, а рабочие собирались устроить забастовку. СД передавала, что возмущение носило нешуточный характер. Под давлением общественности Вагнер в конце сентября 1941 г. отменил свое распоряжение».[506]

9 июня 1941 г. Борман разослал всем гауляйтерам письмо: «Отношение национал-социализма и христианства». Процитирую наиболее примечательные места письма:

«Национал-социалистическое и христианское мировоззрения несовместимы. Христианские церкви рассчитаны на невежество людей и стремятся удерживать большую часть народа в невежестве, так как только таким путем церкви и могут сохранять свою власть».[507]

«Христианские церкви давно уже поняли, что научные познания представляют опасность для их существования. Поэтому, используя такие псевдонауки, как теология, они стараются либо замять, либо фальсифицировать данные научных исследований. Национал-социалистическое мировоззрение стоит на более высоком уровне, нежели концепции христианства, суть которых перенята у иудаизма. По этой причине мы можем спокойно обойтись и без христианства.

Никто не знал бы ничего о христианстве, если бы священники не вдалбливали его постулаты в голову людям с самого детства. Так называемый любящий Бог ничем не подтверждает свое существование народу, предоставляя пасторам доказывать свое могущество. Если в будущем наша молодежь не будет ничего больше слышать о религии и доктринах христианства, оно автоматически отомрет».[508]

«Вследствие несовместимости национал-социализма с христианскими концепциями мы должны всячески противодействовать любому усилению церкви и отказывать ей в помощи и поддержке. Вместе с тем мы не должны делать никаких различий в конфессиях. Поэтому целесообразно отказаться полностью от идеи образования единой Имперской Евангелической церкви с включением в нее различных евангелических сект и объединений. Ведь Евангелическая церковь выступает против нас с такой же враждебностью, как и Католическая церковь».[509]

«Только рейх совместно с партией и ее органами имеет право на лидерство в народе. Так же как было пресечено относительно безобидное влияние астрологов, ясновидящих и прочих проходимцев, государство не должно допускать восстановления былого влияния церкви. Только когда это будет обеспечено, лидерство государства и его воздействие дойдут до каждого отдельного собрата по расе. Лишь в этом случае будущее рейха и народа может быть гарантировано на все времена».[510]

Письмо Бормана быстро перестало быть секретным, просочилось сначала к верующим, а затем и за границу (ухудшив тем самым отношение к Германии в нейтральных странах, прежде всего в США), в итоге Гитлер был вынужден отозвать это письмо.

Начало 22 июня 1941 г. войны против СССР, в которой, вопреки ожиданиям, нацистам не удалось добиться в первые же недели решающей победы, вновь заставило их вернуться к поддержанию в стране «гражданского мира». Как пишет М. В. Шкаровский: «31 июля 1941 г. последовал очередной секретный приказ фюрера, запрещавший во время войны в Германии любые мероприятия против Церкви и не допускавший даже допроса полицией какого-либо епископа без разрешения свыше».[511] Вообще же, как подробно рассказал в своих рассекреченных в 90-х гг. показаниях руководитель церковного реферата (отдела) IV управления Главного управления имперской безопасности штурмбанфюрер СС Карл Нейгауз: «Для того чтобы не ослаблять государства в момент напряженной борьбы на Восточном фронте, некоторые германские епископы, в том числе и Бертрам, заключили соглашения со своими гауляйтерами о том, что обе стороны будут проявлять сдержанность во всех вопросах, могущих вызвать беспокойство среди населения».[512] (Так что в этих условиях на Рождество в декабре 1941 г. «Борман предпочел не рисковать и в 1942 году согласился на привычную «Тихую ночь»,[513] традиционный гимн Христу.)

Однако скрытое давление на Церковь исподволь продолжалось. «В ноябре 1941 г. вышло распоряжение о переплавке не имеющих ценности колоколов».[514] Поскольку большая часть церковных колоколов документов о признании их художественной или исторической ценности не имела, она была снята и весной 1942 г. пошла на переплавку.[515] Естественно, что, как и при запрете религиозной прессы, это объяснялось «нехваткой металла»…

В «Слове пастырей» от 15 ноября 1941 г., составленном высшим органом католической церкви в Германии — Фульдской конференцией епископов, были подведены своего рода итоги многолетней религиозной политики нацистов:

«Фюрер обещал построить государство на основе христианского мировоззрения, но слова своего не сдержал. Государство и партийные инстанции развернули борьбу с церковью и нарушили договоры и право. Запрещались служба, церковные праздники, соборы превращались в склады мебели или помещения для лагерей, распространялась враждебная христианству пропаганда», «нарушались законы, установленные Богом», «те законы, которые являются и должны являться основной христианства, а также всей человеческой культуры».[516]

Вот — реальная цена всех публичных реверансов Гитлера в сторону христианства…

Надо сказать, что в то время подготовка «окончательного решения проблемы Церкви» вступила в финальную фазу — его планировалось осуществить сразу после окончательной победы на Восточном фронте, которая, как казалось тогда нацистам, уже совсем недалека.

Руководитель Главного управления имперской безопасности (РСХА) Рейнхард Гейдрих, державший в своих руках все полицейские силы Рейха, 16 августа 1941 г. в своем приказе ясно высказался, что «поощрение любых конфессий вообще не должно иметь места и что деятельность католической или униатской церквей в дальнейшем будет прекращена».[517] А 18 августа рейхсминистр пропаганды Геббельс отметил в дневнике, что «церковную проблему надо решать после войны. После победы нам легко будет путем одной генеральной чистки преодолеть все трудности».[518]

Подготовка к этой «генеральной чистке» велась. На заседаниях подразделений тайной полиции (гестапо), «разрабатывавших» Церковь, прошедших 22–23 сентября 1941 г., руководитель этого департамента РСХА Генрих Мюллер так инструктировал своих подчиненных на дальнейшую работу: «Группенфюрер [Гейдрих] окончательно принял решение, что в будущем должно последовать полное подавление органами государственной полиции самого опасного из всех опасных врагов. Политическая церковь сегодня взяла на себя роль, которую в 1918 г. играли спартаковцы и марксисты. За эту позицию политической церкви однажды придется рассчитаться. А потому мы всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами сметем этот материал».[519]

Ясно, что издавать подобные распоряжения без одобрения своего непосредственного шефа — главы СС Генриха Гиммлера — Гейдрих бы не стал. Тем более, эта установка не исчезла и после убийства Гейдриха в июне 1942 г. чехами (примечательно, что убившие его Йозеф Габчик и Ян Кубиш потом скрылись в пражском соборе св. Кирилла и Мефодия при помощи служившего там духовенства). Самым опасным врагом, более опасным, чем коммунизм, Церковь названа и в учебных материалах РСХА за март 1943 г..[520]

Так что не станем удивляться, читая произнесенные 13 декабря 1941 г., когда немцы стояли у стен Москвы и Ленинграда, откровения Гитлера в его ставке:

«Война идет к концу. Последняя великая задача нашей эпохи заключается в том, чтобы решить проблему церкви. Только тогда германская нация может быть совершенно спокойна за свое будущее.

Догматы веры меня совершенно не интересуют, но я не потерплю, чтобы поп вмешивался в земные дела. Сделав государство полным хозяином, мы положим конец организованной лжи. В юности я признавал лишь одно средство: динамит. Лишь позднее я понял: в этом деле нельзя ломать через колено. Нужно подождать, пока церковь сгниет до конца, подобно зараженному гангреной органу. Нужно довести до того, что с амвона будут вещать сплошь дураки, а слушать их будут одни старухи. Здоровая, крепкая молодежь уйдет к нам».[521]

Жуков подлинность записей Пикера оспаривает.[522] Однако есть и независимые от него свидетельства, подтверждающие это намерение Гитлера. 8 мая 1942 г. состоялась встреча Розенберга с Гитлером и Борманом, содержание которой было подробно записано: «была дискуссия по теме свободы религии на оккупированных восточных территориях. Фюрер консультировался с рейхслейтером Борманом, который уже получил немало опыта на приготовлениях в Вартенланде и в Австрии».[523] «Фюрер подчеркнул, что после войны он начнет процесс против Церкви, он верит, что сможет многого достичь благодаря своему авторитету, того, что будет потом трудно сделать кому-либо другому».[524]

По поводу упомянутых «приготовлений» М. В. Шкаровский упоминает, что «в Австрии после ее присоединения к Германии закрыли около 1000 обителей»[525] (монастырей). Но особый интерес представляют собой «приготовления в Вартенланде» (области на реке Варта в западной Польше), показывающие, что же готовили христианству нацисты после войны. М. В. Шкаровский пишет:

«В качестве испытательного полигона была избрана присоединенная к Германии после разгрома Польши область Вартегау с центром в Познани.

Предложения, высказанные Борманом, нашли полное отражение в так называемых «13 пунктах», переданных 10 июля 1940 г. властями представителю Познанской лютеранской консистории. В дальнейшем эти пункты были окончательно сформулированы в указе наместника Вартегау от 13 сентября 1941 г.

Церковь полностью упразднялась. Разрешалось существование лишь отдельных самоуправляемых религиозных обществ, которым запрещалось вступать в какие-либо отношения с церковными структурами в прежней Германии. Членами общин могли быть только совершеннолетние, запрещались и уроки религии в школах. В храмах могли служить только священники из Вартегау, которые при этом должны были иметь еще другую профессию, а оплата их богослужебной деятельности могла проводиться только из добровольных взносов членов общин».[526]

(Это аналог той самой «испытательной площадки» под Берлином, где Шпеер в 1941 г. испытывал небольшие макеты будущих грандиозных дворцов, выдержит ли их местная почва.)

Все то, что записано в стенограммах «застольных разговоров», к тому времени уже на практике осуществлялось в Вартегау. И изобразить дело так, что это, мол, все (как делает Жуков) «происки» одного лишь «нехорошего» Бормана, а вот «хороший» Гитлер «ничего не знал», не получается. Помимо того, что на совещании 8 мая 1942 г. Гитлер сослался на «приготовления в Вартенланде» как образец для будущей политики в отношении Церкви, есть и документ — официальный ответ руководителя рейхсканцелярии от И ноября 1941 г. на жалобы духовенства по поводу происходящего в Вартегау: «фюрер одобрил изданный рейхснаместником в рейхсгау Вартенланд 13 сентября 1941 г. указ о религиозных объединениях и религиозных обществах».[527] Гитлер, непосредственный шеф Бормана, был в курсе всего; именно он стоял за этими действиями по уничтожению христианства.

Стоит сказать несколько слов и о популярных рассказах о «церковном возрождении» на оккупированных нацистами территориях СССР, якобы немцы повсеместно «тысячами открывали храмы», покровительствовали православным и т. д. Из этого делается вывод, что политика Третьего рейха в отношении православных была именно такова.

Но тут речь не о нацистах — а о вермахте. В котором (не будем его идеализировать, его верховное командование давно и сознательно вступило в сотрудничество с нацистами и издавало во время войны чудовищные приказы, как командующий б-й армией генерал-фельдмаршал Рейхенау: «Никакие исторические или художественные ценности на Востоке не имеют значения», а жизнь людей и тем более, он запрещал кормить пленных советских солдат,[528] военнослужащие вермахта совершили огромное количество убийств гражданского населения) некоторые представители офицерства все-таки сохраняли какие-то прусские христианские традиции, не совпадавшие с «генеральной линией» Третьего рейха. В этом плане показательны записи в дневнике Геббельса за конец июня — начало июля 1941 г., когда он и Гитлер однозначно высказались «против церковного журнала для солдат, который так хотело иметь командование вермахта»[529] по просьбам военных.

Согласно показаниям на Нюрнбергском трибунале Розенберга, занимавшего в годы войны должность рейхсминистра восточных оккупированных территорий (поэтому его свидетельство как наиболее осведомленного в этих делах человека особенно ценно): «После вступления немецких войск на восточные территории, армия по собственной инициативе даровала свободу богослужений».[530] Историк-архивист М. В. Шкаровский нашел и соответствующие документальные подтверждения.[531]

А вот официальная позиция и руководства Рейха, и руководства вермахта была совсем иной, что было выражено в директивах фюрера за конец июля 1941 г. и почти дословно изложено в приказе Верховного командования вермахта (ОКВ) от 6 августа 1941 г., в котором в том числе приказывалось: «Религиозную или церковную деятельность гражданского населения не следует ни поощрять, ни препятствовать ей. Военнослужащие вермахта должны, безусловно, держаться в стороне от подобных мероприятий».[532] А в приложении к приказу ОКВ от 24 ноября 1941 г. прямо говорилось, что «необходимо обратить внимание на то, что с германской стороны восстановление сильных местных православных церковных организаций нежелательно».[533]

Еще более резкие формулировки встречаются в документах служб, входивших в состав СС. Так, в изданном 16 августа 1941 г. руководителем РСХА Гейдрихом «оперативном приказе № 10» отмечалось: «О поощрении Православной Церкви не может быть и речи. Там, где население занятых областей советской России желает религиозной опеки, и там, где без содействия местных германских властей имеется в распоряжении священник, можно допускать возобновление церковной деятельности. Ни в коем случае, однако, с германской стороны не должно явным образом оказываться содействие церковной жизни, устраиваться богослужения или проводиться массовые крещения». «При всех различиях конкретных местных условий в любых распоряжениях должно, однако, оставаться основополагающим, что поощрение любых конфессий вообще не должно иметь место и что деятельность католической или униатской церквей в дальнейшем будет прекращена».[534]

1 ноября 1941 г. руководитель оперативной группы СД в Киеве на основании нового приказа Гейдриха, уже № 13, издал указание для своих подчиненных, где говорилось: «По распоряжению фюрера оживление религиозной жизни в занятых русских областях необходимо предотвращать».[535]

Так что в лучшем случае оккупационные нацистские власти хотя бы не препятствовали открытию церквей (в данный конкретный момент, на будущее, как видим, планировалось, как и в Германии, «прекращение деятельности» различных Церквей), но ником образом не поощряли это.

Церкви открывали в основном сами верующие, пользуясь моментом относительного «безвластия» между исчезновением советской и установлением нацистской гражданской администрации, если представители вермахта и помогали им — то, как видим, помимо и даже вопреки приказам Гитлера и подчиненного ему руководства вермахта и СС…

А если вспомнить десятки и сотни сожженных нацистскими карателями вместе со своими церквями (куда часто загоняли для убийства крестьян) деревень, то иллюзии по поводу «церковного возрождения» в оккупации быстро отпадут.

(Приведу тут данные уже о попытках закрыть в ходе войны православные церкви на территории самой Германии. «Над русскими храмами в Лейпциге и Дрездене вообще нависла угроза полного закрытия. 25 октября 1941 г. имперский наместник в Саксонии написал министру церковных дел Германии, что считает необходимым «ввиду нынешних обстоятельств» распустить «Комитет по сохранению русской церкви в Лейпциге» и закрыть оба православных храма».[536] Не закрыли храмы лишь из-за того, что их посещали не только русские, но и православные румыны и болгары, с правительствами которых Германия была крайне заинтересована в сотрудничестве.)

Несмотря на все приказы, борьба с христианством, и прежде всего с Католической церковью, в годы войны продолжалась. «Всего за годы войны было рассмотрено около 9 тыс. дел по обвинению католиков в антигосударственной деятельности и после приговоров казнено и замучено около 4 тыс. человек».[537]

Продолжалась и подготовка кадров в духе противостояния с христианством. М. В. Шкаровский указывает на «учебные материалы Службы имперской безопасности (от 28 марта 1943 г.), в которых перечислялись пять главных мировоззренческих врагов национал-социализма: евреи, масонство, марксизм, либерализм и Церковь. Она называлась последней, но при этом подчеркивалось: «Еще большим врагом является Церковь. Она постоянно стремится к мировому господству. Христианство, которое основывается на Ветхом и Новом Заветах, было взято из еврейской религии. Христианское мировоззрение проистекает из переднеазиатской расовой души, а не исходит из естественных ценностей народа. Также в отличие от национал-социализма оно не знает рас, а его пароль гласит: перед Богом все равны, и к тому же исходной точкой считается еврейство. Как и другие наши враги, Церковь борется всеми имеющимися в ее распоряжении средствами против национал-социализма и его организации, заодно с еврейскими и капиталистическими режимами, чтобы уничтожить наш народ».[538]

В одной из своих речей (в узком кругу группенфюре-ров СС) в том же 1943 г. Гиммлер прямо заявил: «Против нас автоматически оказывается каждый, кто является убежденным коммунистом, против нас каждый убежденный масон, каждый демократ, каждый убежденный христианин».[539]

Все высказано предельно ясно…

В июле 1943 г., одновременно с немецким наступлением на Курской дуге (которое благодаря новым танкам и самоходным орудиям должно было «переломить» ход войны на Восточном фронте) нацисты предприняли еще одну попытку закрытия монастырей в Германии, сорванную благодаря активности верующих (прежде всего иезуитов Рёша и Кёнига). Как пишет историк А. Н. Бровко: «В июле 1943 г. стало известно намерение правительства распустить монастыри в Эльзасе, что должно было явиться пробным шаром для такой же акции по всей Германии.

Рёш с Кёнигом срочно выехали в Страсбург, предупредив о готовящейся акции. Были немедленно отправлены письма протеста во все партийные и государственные инстанции. Одновременно призвали священников в день роспуска немедленно прибыть к монастырям со всеми своими верующими. Роспуск монастырей в Эльзасе был сорван».[540] Более того, Гитлер вновь вынужден был, как и в августе 1941 г., запретить захваты монастырей — как пишет Л. Н. Бровко, такое же «распоряжение он издал и летом 1943 г. Гауляйтерам запрещалось самостоятельно проводить изъятия. В особых же случаях необходимо было испрашивать разрешения (через Бормана) у самого фюрера».[541]

То, что якобы христианский дух нацистов — это миф, со всей очевидностью следует из вышеизложенного. Можно даже указать, как появился этот миф. Его творцом стал Леон Дегрель, в 30-е гг. создавший в Бельгии (в ее валлонской части) нацистскую партию «Народный Фронт» (Front Populaire), иначе называемую Рексистской (лозунгом партии и названием ее издательства было Christus Rex, т. е. «Христос-царь»). Показательно, что, несмотря на их внешнее следование христианским образцам, уже в 30-е гг. «католическая церковь, в поддержке которой Дегрель был уверен, от него решительно отмежевалась. Архиепископ Малина публично указал на рексистов как на опасность для страны и для католической церкви».[542] Открыто поддерживая гитлеровскую Германию и ее оккупацию стран Западной Европы, к началу 1941 г. Дегрель потерял остатки поддержки в народе — по словам историка В. Виппермана, «его движение подверглось в Бельгии полной изоляции и бойкоту»,[543] это подтверждает и Геббельс, отметивший в своем дневнике в начале 1941 г.: «Информация о ситуации в Бельгии: преобладают германофобские настроения»,[544] а коллаборационист «Дегрель дышит на ладан».[545] Вообще, по горькому признанию Геббельса: «Мы помогаем лишь представителям национальных партий, не имеющих поддержки в народных массах. Наподобие Муссерта или Квислинга. Это рок!»[546] Более красноречивого признания о непопулярности союзников нацистов среди их собственного народа трудно найти…

Превратившись на своей родине в маргинала, Дегрель летом 1941 г. сформировал из остатков своих сторонников «Валлонский легион» и отправился на Восточный фронт, воевать за интересы Рейха. Позже со своей частью (как и прочие «легионеры») он был переведен в Ваффен-СС и дослужился к концу войны до бригаденфюрера. Поскольку части Ваффен-СС считались не входящими в «черный орден», а лишь подчиненными ему, то у Дегреля и его подчиненных были священники (католические кюре), чего не было в частях собственно СС.

Интересно, что у руководства Рейха личность Дегреля, вопреки его позднейшим заверениям, не вызывала особого доверия; Геббельс в 1941 г. писал в своем дневнике, что «Дегрель все более и более проявляет свое лицемерие».[547]

После поражения Рейха Дегрель бежал в Испанию и там (став одной из видных фигур в лагере неонацистов) писал книги о том, как Гитлер любил его, доверял ему, и как хорошо фюрер относился к христианству: «Он глубоко верил в Бога». «Он верил в необходимость норм и богословских догм, без которых, повторял он неоднократно, великое здание Христианской церки рухнет».[548] Поскольку Дегрель открыто претендовал и представал перед прессой как связующее звено между нацизмом и неонацизмом, его мнение часто принимают за истину (в таком качестве его приводит и Жуков), однако, насколько его словам можно верить (после приведенных заявлений нацистов о христианстве и о степени правдивости Дегреля), — судите сами.

Бывает, с другой стороны, и попытка «обелить» неоязычество рассказами о том, как его преследовали нацисты. В 2000 г. у нас вышел русский перевод книги английских авторов Найджела Пенника и Пруденса Джонса «История языческой Европы» (1995 г.). Как отметил ее рецензент: «утверждение о том, что «языческим по духу» был гитлеровский режим, авторы считают неверным, ссылаясь на данные о преследованиях язычников и о запрещении в 1941 году многих языческих и эзотерических обществ».[549]

Однако, если заглянуть в первоисточники, то запреты и преследования коснулись тогда не язычников. 16 мая 1941 г. Геббельс записал в свой дневник: «Я издал строжайшее постановление о запрете оккультизма, ясновидения и т. п. Весь этот невежественный обман будет наконец окончательно искоренен. Чудотворцы, любимцы Гесса, сядут за решетку».[550] Считалось, что именно увлечение Гесса астрологией и гаданием толкнуло его на полет 10 мая 1941 г. в Англию, вызвавший чрезвычайно неприятный для нацистов скандал; как пишет Геббельс: «Несчастный попал под влияние астрологов».[551] 13 июня он добавляет: «Все астрологи, гипнотизеры, антропософы и т. п. арестованы и вся их деятельность парализована».[552] Упомянутых в этом списке антропософов (последователей духовно-просветительского учения Рудольфа Штайнера) с их верой в астральные тела и карму тоже оправданнее отнести к оккультистам, нежели к расистам-неоязычникам.

Если с кем и сравнивать Гитлера в ракурсе христианской традиции, то с императором Юлианом Отступником — он тоже демонстрировал вплоть до вступления на престол свое христианство, будучи в душе поклонником древних богов. Укрепив свою власть и окружив себя преданными войсками, Юлиан начал гонения на христиан (причем он тоже сделал основной акцент на запрете преподавания христианства в учебных заведениях) и реконструкцию уже к тому времени основательно позабытого людьми язычества, но его гибель в походе на персов в 363 г. н. э. не дала ему осуществить свои планы (как и Гитлеру в его планах помешала героическая борьба советского народа и Красная армия, дошедшая до стен рейхстага).

Итак, мы рассмотрели «приготовления» (как выразился Гитлер), но для чего расчищали таким образом место, «убирая» христианские Церкви, что должно было быть возведено на их месте, заняв души людей вместо «чуждого» христианства?

Напомню — поскольку проекты не успели провести в жизнь, остались лишь их планы, чертежи, не все из которых сохранились или опубликованы (многие лежат в архивах), но какую-то более-менее четкую картину можно составить.

Собственно, сохранились наброски и даже проводились в жизнь как эксперименты (что окажется эффективнее) разные варианты.

Первый — это, конечно, банальнейшее возрождение германо-скандинавского язычества, с установкой идолов Одина, Тора, Фрейи и прочих, вплоть до самых мелких, «домашних» божеств, включая умерших предков. О. Ю. Пленков, ссылаясь на написанную Конрадом Гейденом биографию Гитлера (1936 г.), рассказывает об одном из таких экспериментов: «Под влиянием Розенберга в Вестфалии целая деревня вышла из церкви, крестьяне объявили себя язычниками, заложили языческое кладбище и на нем воздвигли языческое капище».[553] (21 июня 1935 г. Розенберг организовал в соседней с Вестфалией Нижней Саксонии торжественное открытие мемориала казненным здесь Карлом Великим в 782 г. 4500 саксам-язычникам под названием Заксенхайн («Саксонская роща»), который посетили Рихард Дарре и Генрих Гиммлер; пресса в то время усиленно эксплуатировала тему причиненных христианами немцам страданий.)

Эта проязыческая политика в деревне могла быть связана не только с Розенбергом, но и с Рихардом Вальтером Дарре (который вместе с Розенбергом присутствовал на открытии мемориала в Заксенхайне и полностью разделял его отношение к Карлу Великому[554]).

Профессор Цюрихского университета Даниэль Вайс (Швейцария) отмечает язычество в качестве одной из черт, входившей в культивируемый нацистами «индивидуальный возврат к прошлому, навязываемый уже расовой теорией и ее реанимацией генеалогического принципа, что находит отражение в таких административных терминах, как генеалогическое свидетельство (Abstammungsnachweis), паспорт предков (Ahnenpass), родословная (Ahnentafel), — более того, руководитель имперского сельского хозяйства В. Дарре рекомендует устраивать в домах уголок для почитания предков!»[555]

Этот факт достаточно неохотно признает даже такой сторонник теории «христианского нацизма», как Дмитрий Жуков: «В ряде случаев можно говорить о том, что со стороны некоторых партийных функционеров имели место попытки возродить языческие ритуалы. К примеру, в сельской местности подобную политику пытался проводить министр сельского хозяйства Рихард Вальтер Дарре».[556]

Дарре — это фигура, чье значение в Третьем рейхе нам почти неизвестно. Между тем он был одним из идеологов расовой теории партии еще с 20-х гг., именно он сформулировал знаменитую теорию «Крови и Почвы» (Blut und Boden). Соединив Посты руководителя Главного расово-поселенческого управления СС (1931 г.) и «имперского главы крестьян» (Reichsbauernfьhrer) и рейхсминистра продовольствия и сельского хозяйства (1933 г.), он получил тем самым под свое единоличное управление крестьянство Германии (чье взрослое население насчитывало в 1933 г. 9,34 млн человек,[557] при общей цифре взрослого населения в Германии того времени 44,4 млн[558] это составляло более 20 % его полноправных жителей).

Дарре оказал огромное идейное влияние и на рейхс-фюрера СС Генриха Гиммлера. Свидетельство чему — такой вот эсэсовский архивный документ: «Рейхсфюрер С С Генрих Гиммлер выразил пожелание… чтобы был подготовлен реферат на тему: «Культ предков у всех народов мира и во все времена».[559]

Впрочем, этот откровенно языческий проект вскоре был «свернут», поскольку было очевидно, что он привлечет лишь небольшое количество расистски-шовинистически и религиозно-мотивированных фанатиков, которые быстро замкнутся от народа в своих религиозных общинах и не смогут играть какой-либо роли в государстве. Кроме того, их деятельность лишь возбуждала неприязнь к нацистам среди немцев, 95 % которых в 1940 г. записали себя по переписи христианами.[560] Бывали случаи, когда в той же Вестфалии крестьяне-католики попросту избивали приезжавших для проведения языческих праздников нацистов. Надуманные реконструкции неоязычников вызывали отторжение и у сугубо материалистической верхушки нацистов. «Наци № 2», Герман Геринг, в одной из своих речей, произнесенной 3 ноября 1935 г., высказался о них так: «Естественно, что всегда есть такие люди, деятельность которых представляет собой тип провокатора, тот кто пришел к нам и воображает, что национал-социализм будет чем-то другим, чем он является на самом деле, тот кто имеет фантастические и нелепые планы, тот кто неправильно понимает национал-социалистическую расовую мысль и извращает нашу верность Крови и Почве, тот кто в своих романтических мечтах окружен Вотаном, Тором и тому подобным. Такие преувеличения могут навредить нашему движению, так как они заставляют движение выглядеть смешным, а нелепость — всегда наиболее вредна. Когда я слышу, что должна праздноваться «германская свадьба», я хочу спросить: мой Бог, вы хоть понимаете что такое германская свадьба? Вы понимаете, что такое национал-социализм?»[561]

Да и ставший в 1937 г. во главе отдела СС «Наследие предков», занимавшегося в этом ведомстве непосредственно историческим исследованием древних германских капищ и культов (оно началось с исследования скального комплекса Экстернштайн, где у саксов до их крещения стояло изваяние Ирминсула, «мирового древа», чье изображение становится эмблемой «Наследия предков»), Вальтер Вюст считал, что действия должны идти «не в мнимосвященном (scheinheilig) заимствовании потускневших богов, но в приближении к тому, что их создало».[562]

А сам Розенберг быстро потерял свое влияние, столь заметное в начале 30-х гг. В 1939 г. он предпринял попытку (оказавшуюся неудачной) встать со своей национал-языческой идеологией на уровень официальной позиции партии и государства. Как пишет историк П. П. Павленко, «Розенберг решил, что наступил удобный момент самому занять место проповедника нацистской идеологии, таким образом еще дальше распространив свои полномочия «представителя фюрера по вопросам просвещения и вероисповедания». Он хотел расширить и усилить свое влияние, достичь уровня члена правительства. Название будущей должности в его мечтах звучало поистине величественно: «уполномоченный по защите национал-социалистского вероучения».[563] К этому можно добавить свидетельство историка-архивиста М. В. Шкаровского о том, что в Бундесархиве в делопроизводстве ведомства Розенберга им обнаружен разработанный как раз в 1939 г. «План национал-социалистической религиозной политики». План этот предусматривал, что спустя 10–15 лет, после подрыва изнутри лютеранской и католической церквей: «Государство признает германско-нордическое религиозное движение» (неоязыческое «германское движение за веру») в качестве государственной религии.[564]

Эта попытка была умело пресечена Борманом с помощью… столь нелюбимого главой партийной канцелярии министра по вероисповеданию Керрля (иногда фамилия Kerrl в отечественных исследованиях пишется и как «Керл»). Да, такой вот неожиданный поворот событий. Как пишет историк П. П. Павленко: «В конце 1939 года опальный министр по делам церкви оказался полезным Борману. Розенберг решил, что наступил удобный момент самому занять место проповедника нацистской идеологии, таким образом еще дальше распространив свои полномочия «представителя фюрера по вопросам просвещения и вероисповедания». Он хотел расширить и усилить свое влияние, достичь уровня члена правительства. Название будущей должности в его мечтах звучало поистине величественно: «уполномоченный по защите национал-социалистского вероучения». Однако это было посягательством на вотчину Бормана. Сначала Гитлер, верный своей тактике, не препятствовал Розенбергу. Начальник рейхсканцелярии Ганс Ламмерс получил указание подготовить предварительный проект о полномочиях нового ведомства. В декабре 1939 года девять министерств, интересы которых затрагивало это нововведение, получили копии проекта. Уже на следующий день от министров (естественно, к ним присоединился и Борман) поступило столько критических замечаний, что проект пришлось полностью переделывать. В феврале 1940 года его рассмотрели на правительственном совещании, причем теперь в обсуждении участвовали представители пятнадцати министерств. Именно Керл предостерег собравшихся, что назначение Розенберга, пользовавшегося в широких кругах репутацией ярого противника христианства, вызовет серьезное недовольство общественности. Немало споров вызвал вопрос о сфере деятельности нового ведомства. После одиннадцати дней жарких дискуссий Борман праздновал триумф: Розенберг повержен! Рейхсляйтер НСДАП сохранил свою роль в вопросах, связанных с вероисповеданием, во многом благодаря Керлу».[565] Как отметил в декабре 1940 г. американский журналист Уильям Ши- рер, работавший в Германии с 1934 г. и наблюдавший за всем развитием событий: «Альфред Розенберг, наставник Гитлера на заре его партийной деятельности и в прошлом один из главных людей в партии, сейчас совсем пропал из виду и не играет никакой роли ни в партии, ни в стране. Он был в большей степени мечтателем, чем практиком, и проиграл в жестокой борьбе за место под солнцем людям более безжалостным», так что теперь «о нем почти не слышно».[566] Дарре к тому времени также утратил свое влияние, а в 1942 г. был смещен с поста рейхсминистра.[567]

Второй вариант — «арийское», точнее «ариизированное» христианство, старательно и преданно подогнанное под стандарты и догмы национал-социализма до такой степени, что оно по сути превратилось из учения Христа в религию «немецкой крови и расы».

О расистском движении т. н. «немецких христиан» (Deutsche Christen), возникшем еще в годы Веймарской республики и организационно оформившемся в период резкого усиления нацизма летом 1932 г., у нас известно очень мало (да и то из упоминаний в некоторых переводных работах), тогда как на Западе о них изданы целые монографии, такие как исследование Дорис Берген, профессора истории Университета в Торонто (Канада), специализирующейся на изучении истории Третьего рейха, «Искривленный крест: Движение «немецких христиан» в Третьем рейхе» (1996 г.).[568]

Подробное изложение их истории в мои планы не входит, в данный момент ограничусь несколькими наиболее яркими мазками по историческому полотну.

«Немецкие христиане», называвшие себя «штурмовиками Иисуса Христа», подражали гитлеровским CA до такой степени, что их пасторы даже появлялись на своих проповедях в форме штурмовиков. Симпатизировавший нацизму Карл Юнг в своей статье «Вотан» (1936 г.), кстати, весьма понравившейся Гитлеру, писал: «Дух этого движения нашел свое выражение в проповеди, произнесенной доктором Лангманном (нем. Langmann) — евангелическим пастором и видным церковным иерархом на похоронах Густлова. Доктор Лангманн появился в форме штурмовиков, включая сапоги. В последнем напутствии он заявил, что место покойного в Вальхалле, в доме Зигфрида и Бальдра — героев, «пожертвовавших своей кровью ради жизни немецкого народа» (подобных — среди прочих — Христу). «Пусть этот Бог пошлет народы земли брести, бряцая цепями, сквозь историю». «Да благословит Бог нашу борьбу». Именно этими словами, согласно Neue Zьrcher Zeitung, 1936, № 249, завершил достопочтенный пастырь свою речь».[569]

В мемориальной церкви Мартина Лютера, освященной «немецкими христианами» в берлинском районе Мариенгоф 22 декабря 1935 г., также повсюду, даже вокруг Христа и его тернового венца и ангелов, изображены штурмовики и солдаты германской армии в касках, колокола и люстры были украшены огромными свастиками, а сам храм, по словам его нынешнего настоятеля, вообще первоначально собирались назвать в честь Гитлера[570] и даже установили в притворе церкви его бюст.[571]

По сути своей, «немецкие христиане» превратились в расистскую праворадикальную военизированную секту, внешне оформленную как протестантская церковь, вроде хорошо известных в США после Второй мировой войны групп ку-клукс-клана или «Арийских наций» (министр по делам вероисповеданий Керрль в 1935 г. всеми способами пытался помешать протестантским церквям публично объявить идеологию «немецких христиан» ересью, он даже запретил на два года употребление самого слова «ересь»[572]). Секту, весьма малочисленную внутри германских протестантов: Дорис Берген отмечает, что, несмотря на шумные действия и ранние успехи «немецких христиан», их численность составляла не более 2 % от общего числа протестантов Германии.[573] Однако сплоченность и агрессивность сектантов, их военизированность и открытая поддержка гитлеровских штурмовых отрядов позволила им в июле 1933 г., на волне шедшей «национальной революции», захватить руководство евангелической церковью и сделать своего лидера, пастора Людвига Мюллера, имперским епископом Германии.

Поскольку историческое, апостольское христианство с этой псевдохристианской, а на деле совсем нехристианской идеологией никоим образом не сочетается, неудивительно, что «немецкие христиане» быстро приступили к редактированию Библии.

На массовом съезде в Берлинском дворце спорта 13 ноября 1933 г., собравшем 20 тысяч человек (зал был оформлен огромными флагами со свастиками, а атмосфера насыщена господствовавшим с приходом нацистов к власти националистическим угаром), лидер берлинских «немецких христиан» Рейнгольд Краузе заявил: «Первый шаг к развитию, который позволит почувствовать освобождение от всего негерманского в церковной службе и исповедании, — освободиться от Ветхого Завета с его пошлой еврейской моралью торгашей и историями о торговцах скотом и сводниках».[574]

На этом, впрочем, он останавливаться не собирался: «Евангелия будут очищены от негерманских добавок, таких как козел отпущения и низкая теология раввина Павла».[575] В самом деле, слова апостола, сказанные им в проповеди афинянам: «Бог, сотворивший мир и все, что в нем» (Деяния 17: 24), «От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли» (Деяния 17: 26), в корне подрывают весь пиетет вокруг «нордической крови».

Но раз апостолы утверждают слово Христово об обратном — запретить, выбросить из Библии их слова.

Да и самого Христа «немецкие христиане» предлагали изгнать, оставив только его имя для употребления в нужных целях. Они превратили его из Сына Божьего в очередного «нордического мученика» из числа «пожертвовавших своей кровью ради жизни немецкого народа» (!) — вроде убитого Хагеном Зигфрида из «Песни о Нибелунгах» или языческого бога Бальдра из скандинавской «Эдды», застреленного из лука злым богом Локки, да еще и приравняли к ним убитых нацистских функционеров вроде того же Вильгельма Густлоффа, убитого в 1936 г. главы швейцарского отделения НСДАП.

Еще откровенней вполне публично и официально выразился 13 февраля 1937 г. Ганс Керрль, рейхсминистр по делам вероисповеданий Третьего рейха с 1935 г.: «Партия стоит на платформе позитивного христианства, а позитивное христианство есть национал-социализм». «Национал-социализм есть волеизъявление Господа Бога». «Воля Божия воплотилась в немецкой крови». «Доктор Цельнер и граф Гален, католический епископ Мюнстера, попытались внушить мне, что христианство подразумевает веру в Христа как в сына Божьего. Мне стало смешно». «Нет, христианство не зависит от апостольского вероучения». «Истинным олицетворением христианства является партия, а партия, и в первую очередь фюрер, призывает немецкий народ поддерживать истинное христианство». «Фюрер — выразитель новой божественной воли».[576]

Вот, собственно, содержание пресловутого «позитивного христианства», включенного еще в 1920 г. 24-м пунктом в программу НСДАП («25 пунктов»): «Партия как таковая стоит на позициях позитивного христианства».

За ширмой с красивым названием «позитивное христианство», в лояльности к которому заверяли нацисты, скрывалась сама нацистская идеология («позитивное христианство есть национал-социализм») и партия («истинным олицетворением христианства является партия»). А на место Христа встал фюрер («выразитель новой божественной воли»).

Поэтому неудивительно, что большая часть протестантского духовенства отказалась поддержать «немецких христиан». 31 мая 1934 г. на Синоде в Бармене протестантское духовенство создало «правомочную Германскую Евангелическую Церковь», которую также называли за их преданность христианской вере «Исповеднической Церковью» (уже в следующем 1935 г. пошли аресты ее пасторов). На процитированное выше заявление Керрля она вскоре ответила своим открытым обращением: «нельзя отрицать того, как, впрочем, это делает рейхсминистр Керрль, что Христос является Сыном Божьим».[577]

В итоге «немецким христианам», уже в 1933 г. распределившим между собой места епископов будущей единой Имперской евангелической Церкви, не удалось завоевать в рядах верующих лидирующих позиций. Аппаратные действия, которыми Керрль пытался пролоббировать образование Имперской церкви, успехами в итоге также не увенчались: «В марте 1938 г. Борман при поддержке органов имперской безопасности дезавуировал все попытки Керрля по созданию «лояльной» Церкви».[578] Точно так же, как мы видели выше, в конце 1939 — начале 1940 г. Борман дезавуировал попытку Розенберга создать государственную языческую церковь.

Слишком уж половинчаты оказались эти «немецкие христиане» — все-таки слишком они были христианами для противников апостольской веры и чересчур уж активными ее разрушителями и приспособителями для своих нужд для верующих христиан. В итоге и этому варианту «национальной религии» не дали «сверху» дальнейшего развития. Хотя «немецкие христиане» продолжали заниматься «очисткой» Библии от «еврейского влияния», в 1939 г. их тюрингский Национальный союз немецких христиан даже основал в г. Эйзенах Институт по исследованию и ликвидации еврейского влияния на немецкую церковь (Institut zur Erforschung und Beseitigung des jdischen Einflusses auf das deutsche kirchliche Leben).[579] Одной из осуществляемых в нем, непосредственно под руководством директора Вальтера Грундманна (одного из видных деятелей «немецких христиан»), задач стало создание «деиудаизированной» Библии. Это достигалось выбрасыванием из нее всех еврейских слов (звучащего в молитвах «аллилуйя», от древнееврейского «халлелуйя» — «хвалите Бога»[580]), имен, названий (даже таких как родная область Иисуса — Галилея и священный город Иерусалим).[581] В 2006 г. в прессе появились сообщения о том, что «исправленная» Библия была все-таки завершена и издана в 1941 г. большим тиражом. Ее разослали по тысячам церквей в оккупированной нацистами Европе, однако практически все ее экземпляры были сожжены возмущенными верующими, но некоторые сохранились и сейчас найдены в архивах.[582]

С Керрлем, как уже было показано выше, фактически перестали считаться уже в 1938 г. (Лей проигнорировал, например, его просьбы отвести в строящемся заводе «Фольксваген» место для церкви) и после его смерти (при довольно неясных обстоятельствах) 14 декабря 1941 г. пост министра по делам вероисповеданий так и оставался незанятым. А с упомянутой выше Мемориальной церкви Мартина Лютера в Берлине в 1942 г. нацисты тоже сняли колокола на переплавку, хотя прихожане церкви всячески поддерживали их и даже изобразили на колоколах огромные свастики.

Хотя, конечно, и языческое, и «расово-христианское» течения веры не были запрещены и продолжали какое-то время развиваться, имея какое-то ограниченное число близких к нацизму адептов вплоть до самого крушения Рейха. Но перспективы занять в будущем место государственной религии Третьего рейха они утратили, равно как к началу 40-х гг. утратили свое влияние их крупнейшие представители — Альфред Розенберг и Рихард Вальтер Дарре с одной стороны, Людвиг Мюллер и Ганс Керрль — с другой.

Из причин неудачи двух первых вариантов «национальной религии» можно назвать (кроме личных качеств и влияния их представителей во власти) прежде всего следующие.

За редким исключением вроде Розенберга, Дарре и Гиммлера, аппарат нацистской партии и его руководство состояли из людей, в принципе отрицательно относившихся к любому «мистицизму». Вот записи из дневника Геббельса (солидарного с приводимыми им оценками Гитлера) за апрель 1941 г.: «Фюрер ярый противник всего мистического».[583] «Он ненавидит мрачность и противоестественность мистицизма. Ему по душе вразумительность, ясность, красота. [И] это также жизненный идеал нашей эпохи. Тут фюрер совершенно передовой человек».[584]

Точно так же глава партийной канцелярии Борман в своем известном письме от 9 июня 1941 г. о том, что «национал-социалистические идеи и христианство несовместимы», как к примеру отношения к христианству прямо апеллировал к запрету в Рейхе «оккультистов» и прочих подобного рода мистиков: «Так же как было пресечено относительно безобидное влияние астрологов, ясновидящих и прочих проходимцев, государство не должно допускать восстановления былого влияния церкви».[585]

Кроме того, появление новой, сильной и объединяющей массы церкви — Имперской евангелической под руководством «немецких христиан» или некоей неоязыческой — уже в ближайшее время грозило оформлением нового центра притяжения людей и влияния в обществе, который мог в перспективе даже соперничать в этом плане с НСДАП, встав на место гонимой Католической церкви. Этого также никто из нацистского руководства не планировал допускать. Вспомним, что и в Вартегау, ставшей с 1941 г. своеобразным «полигоном» для внедрения в жизнь религиозной политики нацистов, языческие капища или «ариизированные» кирхи никто не строил — они планами и не предполагались.

Таким образом, чтобы ликвидировать влияние и роль Церкви, взять под контроль души людей, оставшихся без нее, и при этом не допустить появления новой (пусть даже вполне «истинно-арийской») церкви — НСДАП во главе с Гитлером сама должна была занять эту нишу, а национал-социалистические идеи — место христианства.

О таких планах уже вскоре после прихода нацистов к власти записал 7 августа 1933 г. в своем дневнике Геббельс: «Против церкви. Мы сами станем церковью».[586] За пять лет до этого, будучи еще гауляйтером Берлина, он доверил дневнику такие мысли: «Что такое для нас христианство? Национал-социализм — это религия. Нам не хватает только религиозного гения, который отверг бы старые, изжитые догмы и построил бы новые. Нам не хватает ритуала. Национал-социализм должен стать государственной религией немцев». «Моя партия — моя церковь».[587]

Это несколько неожиданная концепция, но именно она является третьим независимым вариантом между культами языческих божеств и христианством. Так, в императорском Риме, с уже исчезающей верой в олимпийских богов, существовал государственный культ «божественного Августа». Храмы с его статуями и молитвы в честь Октавиана Августа появились уже при его жизни, хотя напрямую богом его не называли (назвал так Августа уже после смерти наследовавший ему пасынок Тиберий). Вслед за Августом свой культ насаждали все последующие императоры (беспощадно преследовавшие христиан).

Геббельс отметил в своем дневнике после беседы с Гитлером 8 апреля 1941 г.: «Фюрер — один из приверженцев античности».[588] «Эпоха Августа для него кульминационный пункт в истории».[589] Профессор Д. Вайс также отмечает, что «тайное восхищение Гитлера вызывали отнюдь не германские варвары, а император Август. Как показал недавно проведенный сопоставительный анализ текстов, отчетный доклад Гитлера 1939 г. был даже построен по образцу описания одного из деяний римского императора 13 г. н. э.».[590]

Сам созданный в Третьем рейхе статус «фюрера германского народа» очень походил на императорский (даже не кайзеровский). Как точно отметил в конце 1940 г. работавший в Германии американский журналист Уильям Ширер: «В настоящее время, с точки зрения подавляющего большинства его соотечественников, он достиг такой вершины, какой в прошлом не достигал ни один правитель Германии. Он стал — еще при жизни — мифом, легендой, почти божеством, с такой же степенью святости, какую японцы приписывают своему императору. Для многих немцев он фигура далекая, нереальная — сверхчеловек. Он для них непогрешим. Они говорят так, как говорили многие народы о почитаемых ими богах: «Он всегда прав».[591]

Надписи того периода, которые описывает в своем исследовании о культе императора в Римской империи И. Свенцицкая, такие, «как в Галикарнасе: в надписи из этого города сказано, что бессмертная и вечная природа дала людям величайшее благо, Цезаря Августа, «Отца своего отечества богини Ромы», Зевса Патрея — и при этом «спасителя всего рода человеческого»,[592] и могут быть сопоставлены с публично произносимыми Гитлеру панегириками: «Все мы, кто принадлежит к германскому народу, можем быть счастливы и благодарны, что раз в тысячи лет судьба дала нам, из числа германского народа, такого гения, вождя, нашего Фюрера Адольфа Гитлера»,[593] «нам невероятно повезло, что мы живем в то время, когда раз в 2000 лет родился Адольф Гитлер».[594]

Важное значение нацистами придавалось обращению в эту «веру» детей, и основную роль здесь играло молодежное отделение НСДАП — «Гитлерюгенд», «Молодежь Гитлера» (Hitlerjugend). Название, кстати, неслучайное, показывающее — на кого надлежало этой молодежи всецело ориентироваться и молиться. В песне «Бодрая гитлеровская молодежь» (Frцhliche Hitlerjugend), официальной песне «Гитлерюгенда», на партийном съезде НСДАП в сентябре 1934 г. об этом прямо пелось:

Очень много фактов о «нацистском богостроительстве» содержится в вышедшей сразу же после войны, в 1946 г., в Западной Германии документальной книге «Крест и свастика: Борьба национал-социализма против Католической Церкви и католического учения». Ее автор — епископ Иоганн Ньюхаслер, за свое сопротивление нацистской идеологии в 1941–1945 гг. находившийся в концлагерях Заксенхаузен и Дахау, а после войны возглавивший приход Мюнхен-Фрейзинг.[596] Факты, изложенные в этой книге, он собирал в течение всех лет жизни при нацистах до заключения в концлагерь.

Читавшие булгаковскую «Мастера и Маргариту», наверное, помнят эпизод во время застольного разговора Понтия Пилата с главой его тайной службы: «Пилат наполнил свою чашу, гость поступил так же. Оба обедающие отлили немного вина из своих чаш в блюдо с мясом, и прокуратор произнес громко, поднимая чашу:

— За нас, за тебя, кесарь, отец римлян, самый дорогой и лучший из людей!»

Такие молитвы Цезарю у римлян в то время, на заре христианства, уже существовали. А вот — что внедрялось в Третьем рейхе на смену христианству. Например, известно, что в кельнских «народных», т. е. государственных школах (где запрещалось, как мы видели, чтение Библии и преподавание Закона Божьего, откуда выносили распятия) должны были до и после еды читать вместо традиционной христианской благодарственной молитвы Богу следующее.

До завтрака:

После завтрака:

Это перифраз христианской молитвы «Отче наш». Как видим, детей в Третьем рейхе учили молиться не Христу, а фюреру…

В школьных диктантах детям исподволь навязывалось сравнение Гитлера с Иисусом, причем в пользу первого. Вот диктант, составленный в 1934 г. и предложенный учителям для использования при обучении родной речи: «Как Иисус освободил людей от грехов и ада, так Гитлер спас немецкий народ от гибели. Иисус и Гитлер подвергались преследованиям, но в то время как Иисус был распят, Гитлер возвысился до канцлера. В то время как ученики Иисуса оставили его в беде, отрекшись от него, за Гитлера пало 16 товарищей. Апостолы окончили труд своего господина, мы надеемся, что Гитлер сам доведет свой труд до конца. Иисус строил для небес, Гитлер — для Германской земли».[598] Гитлер здесь выглядит гораздо более удачливым и близким немцам, чем Иисус…

Как продолжает Ньюхаслер (современник событий): «От такой молитвы Гитлеру было уже недалеко до сооружения алтарей Гитлеру, «домашних алтарей», которые сооружали многие истерические женщины, что было недалеко от формального культа фюрера и его окружения. Так, в помещении для собраний «Гитлерюгенда» в Бадене перед портретом Гитлера горели 2 свечи, вообще, в соответствии с «придворной теологией» (Leibtheologen) Розенберга, все было оформлено как алтарь. «Вы будете как Бог».[599]

Такие «алтари» фюреру создавались повсеместно, а не только в Бадене, их фотографии с рекомендациями по их оборудованию даже были включены в книги, издаваемые для пропагандистов рейха.

А руководитель «Гитлерюгенда» Бальдур фон Ширах откровенно заявлял: «Книга Гитлера «Mein Kampf» была нашей Библией».[600] В 1940 г. фон Шираха на посту рейхсюгендфюрера сменил Артур Аксман, который усилил подготовку подростков в духе нацистского фанатизма. Советский фронтовой журналист М. Мержанов, наблюдавший в апреле 1945 г. в Берлине «психические атаки» бойцов «Гитлерюгенда» на советские части и их последующие допросы в плену, пишет, как готовили этих ребят: «Они произносили имена Гитлера, Геббельса, Геринга как произносят имена святых, воздев руки к небу».[601]

Дальнейшее обучение юношей в духе «нацистской религии» проходило в СС.

Здесь о превосходстве Гитлера над Иисусом говорили уже без обиняков. Оберфюрер СС Роберт Шульц, возглавлявший в 30-е гг. сначала CA, а затем СС в провинции Померания (позже именно он в 1940–1943 гг. будет действовать в Вартегау): «Я не хочу богохульствовать, но я спрашиваю: кто достиг большего, Христос или Гитлер? К моменту смерти у Христа было двенадцать учеников, причем не все из них остались верными ему. Но за Гитлера сегодня стоят 70 миллионов людей. Мы не можем потерпеть другой организации, у которой есть иной дух, чем наш. Мы должны уничтожить ее. Национал-социализм серьезно ставит требование: я — Господь, ваш бог, у вас не должно быть никаких других богов, кроме меня».[602] (Кощунственный перифраз начала библейских Десяти заповедей: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» (Исход 20: 1–3, Второзаконие 5: 6–7); как видим, нацистами прямо проводится аналогия между их учением и библейскими заповедями.)

Оберфюрер Шульц проводил и сравнение христианства с японским язычеством: «В Японии так сообщается о геройской смерти: Вы будете как боги! Построят храмы богов, в которых вас будут почитать». А у нас кричат священники: «Боль, горе! Ушли туда, где плач и скрежет зубов».[603] (Так эсэсовец привязал слова из Мф 22: 13 про «тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов», к смерти человека, к которой эти слова не относятся.)

Это замечание Шульца совпадает с многочисленными хвалебными упоминаниями о религии японцев Гитлером, что зафиксировано как стенографистом Генри Пикером, так и придворным архитектором фюрера Шпеером.

Например, 9 апреля 1942 г. в разговоре в ставке фюрер заметил, что «их религия позволила японцам достигнуть гораздо больших успехов, чем исповедующим христианство англичанам и американцам. Ибо у них весь народ превыше всего чтит «героев», приносящих в жертву величайшую ценность — свою жизнь — во имя выживания и величия нации. В христианских же церквях наиболее чтят так называемых святых, то есть людей, которые, к примеру, много лет простоят на одной ноге или вместо того, чтобы хоть раз в жизни улыбнуться хорошенькой девушке, спят на шипах».[604]

А вот свидетельство Шпеера явно о неоднократных разговорах фюрера: «Обычно Гитлер завершал свой рассказ следующим замечанием: «В том-то и беда, что мы исповедуем не ту религию. Почему бы нам не перенять религию японцев, которые считают высшим благом жертву во славу отечества? Да и магометанская подошла бы нам куда больше, чем христианство с его тряпичной терпимостью».[605]

Действительно, в находящемся в Токио храме Ясукуни-дзиндзя, построенном в 1869 г. среди прочих храмов в рамках императорской программы по превращению синтоизма в государственную религию и находившемся в ведении военного руководства страны, почитались не ками (божества), как в других храмах синто, а приравненные к ним души воинов, погибших в войне за императора (который имел статус главного божества храма). После поражения Японии во Второй мировой войне и ее оккупации в 1946 г. решением оккупационных властей император стал частным лицом, Ясукуни — существующим на частные пожертвования независимым храмом.

(Это почитание и призывание духов «погибших героев» соотносится с нацистскими полурелигиозными ритуалами в честь «мучеников движения». Уильям Ширер так описал происходившее на партийном съезде НСДАП в сентябре 1934 г.: «Громадные прожектора освещали сцену, где сидел Гитлер в окружении сотни партийных чиновников и армейских и морских офицеров. За ними — «кровавый флаг», пронесенный по улицам Мюнхена во время злополучного путча. Позади него — четыреста или пятьсот штандартов CA. Когда музыка закончилась, Рудольф Гесс, ближайшее доверенное лицо Гитлера, встал и медленно зачитал имена нацистских «мучеников» — коричневорубашечников, погибших в борьбе за власть. Это была перекличка мертвецов, которая, судя по всему, сильно растрогала тридцать тысяч сидящих в зале».[606])

Близкие представления есть в исламе, где всех погибших в джихаде (войне за веру) ожидает тысячекратное воздаяние у престола Аллаха, в раю с прекрасными гуриями; его смерть рассматривается как повод для радости у родных. Хотя доктрина строжайшего исламского единобожия и исключает для них приближение к божественному статусу, шахиды-смертники (мученики за веру) окружены в современных арабских странах подчас не меньшим почитанием, как и пилоты-камикадзе в императорской Японии времен Второй мировой.

Совсем иначе дело обстоит в христианстве, которое требует покаяния за любое (даже совершенное на войне) убийство человека. Очень интересна позиция еще не разделенной (на восточную, православную, и на западную, римско-католическую, из которой в XVI в. выделились протестанты, разделение произошло в 1054 г.) христианской Церкви на такие же мнения, о чем сообщает византийский хронист XI в. Георгий Кедрен. Поскольку его хроника до сих пор не переведена на русский язык, процитирую изложение содержащихся в ней фактов в современной литературе: «Византийский император Никифор Фока решил, что дело в более высоком религиозном духе арабов. Их религия обещает каждому «шахиду», павшему на поле, немедленное вхождение в мусульманский рай с гуриями (а для желающих и с юношами — «обходят их мальчики вечно юные» (Сура 56:17)). Конечно, такая уверенность в собственном спа-сении позволяла мусульманским воинам проявлять бесстрашие перед лицом угрозы. Император решил, что подобной верой надо воодушевить и своих воинов. И потому потребовал от Константинопольского патриарха св. Полиевкта причислять к лику святых всех без различия воинов, павших на войне с арабами. Патриарх (имя которого значимо и для истории Руси: именно он крестил св. княгиню Ольгу) не только отказался, но еще и ответил императору, что оставшиеся в живых воины только по снисхождению допускаются к принятию Святых Тайн, от которых они должны были бы отлучаться на пять лет как пролившие кровь».

Ничего общего эта нацистская, эсэсовская идеология с христианством не имеет, но ее логика предельно понятна — хочется же себя (в лице «сражающихся за народ героев») обожествить… И, конечно, обожествить своего вождя, фюрера.

В СС, избранной элите, уже открыто действовали (сохранились и опубликованы их фотографии) описанные выше «алтари» фюреру. Аналогичная христианскому крещению церемония происходила перед таким «алтарем», где распятие и иконы заменяли знамя со свастикой и портрет Адольфа Гитлера…

Обернувшись, нацизм пришел к своим истокам — к самообожествлению барона Гобино, идеолога и родоначальника расизма, которое я описал в конце предыдущей главы. Это, видимо, жестокая, но неизбежная закономерность — предельно заостренный национализм и расизм в поисках «своей», национальной религии приходит не к культам древних богов (хотя их образы ему весьма импонируют), а к обожествлению нации и расы, а точнее — самих националистов и прежде всего их вождей. Ведь народ далеко не всегда отвечает их идеям взаимностью и далеко не соответствует их выдуманным стандартам… Но об этом — в следующей главе.

А пока я хочу пояснить, чем же все-таки так интересна и важна тема про религию даже для неинтересующихся религией и неверующих людей.

Отрицание христианства на том основании, что это «чужая», «еврейская» религия, а нужна «своя», является довольно частым для националистов (особенно если к их идеям добавляются расовые теории).

В общем-то, древнеиудаистские истоки христианства — вещь общеизвестная, Христос и его апостолы, многие из которых получили духовное образование, часто проповедовали в синагогах. Равно как и, по словам нашего выдающегося современника — одновременно известного историка (доктора исторических наук, ведущего научного сотрудника отдела славяно-финской археологии Института истории материальной культуры Российской Академии наук, автора более 100 научных работ) и богослова (кандидата богословия и диакона РПЦ) А. Е. Мусина, «формальная сторона христианской литургии, как это одновременно доказали в начале XX в. И. А. Карабинов и Л. Буйе, также восходит к праздничной трапезе эллинизированных евреев синагоги».[607]

Но дело в другом — не «своей» или «чужой» является религия, а что она несет с собой, какие моральные установления и последствия для принявших ее людей? Если вас мучит тяжелая болезнь, что будет вас волновать при выборе лекарства — «свое» оно или сделано «не у нас», либо все-таки поможет оно вам или вызовет страшные боли?

Пришедшее в Европу через Рим и Грецию с Ближнего Востока христианство несло с собой Моисеевы Десять заповедей, среди которых Шестая — «не убивай» (Исход 20: 17; Второзаконие 5: 17), и заповеди Иисуса, который, подтвердив Шестую (Мф 5: 21), дал еще несколько, среди которых: «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мк 12: 31). С христианством пришло столь естественное сейчас для нас понятие величайшей ценности каждого конкретного человека: «какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мк 8: 36).

Куда уходили те, кто отрекался от христианства в пользу древнего язычества? В совсем иной мир с иной моралью, где человеческая личность была обесценена в пользу племени. Человек мыслится лишь как звено в цепочке родовичей (живущих, мертвых и будущих), и если он оказывается «слабым звеном», то его без всякой жалости убивают.

Как сообщает древнегреческий историк Плутарх (45–127 гг. н. э.), у столь любимых нацистами древних спартанцев: «Отец был не вправе сам распорядиться воспитанием ребенка — он относил новорожденного на место, называемое «лесхой», где сидели старейшие сородичи по филе. Они осматривали ребенка и, если находили его крепким и ладно сложенным, приказывали воспитывать, тут же назначив ему один из девяти тысяч наделов. Если же ребенок был тщедушным и безобразным, его отправляли к Апофетам (так назывался обрыв на Таигете), считая, что его жизнь не нужна ни ему самому, ни государству, раз ему с самого начала отказано в здоровье и силе».[608]

По сообщениям современных историков: «В Спарте говорили: «Лучше быть бездомной собакой, чем стариком»: немощных (бесполезных) стариков в Спарте сбрасывали со скалы в пропасть, причем, старик-спартанец воспринимал такой конец жизни как естественный».[609]

Аналогичным образом поступали и языческие скандинавы-викинги, также служившие для нацистов образцом для подражания: «Новорожденного приносили отцу, и он решал, оставить ребенка в семье или нет. Если он не считал это возможным вследствие своей бедности, физических недостатков или слабости ребенка, младенца относили в лес или пустынную местность и оставляли на произвол судьбы».[610] «Показательно, что, когда в 1000 г. исландцы согласились принять крещение, было оговорено сохранение старинного обычая выбрасывать новорожденных».[611]

Исландия долго оставалась своеобразным заповедником древней Скандинавии, именно тут сохранились языческие сказания («Эддд») и героические сказания (саги). Там в это же самое языческое время, непосредственно накануне христианизации, бытовало и убийство стариков как «лишних ртов»: «Во время сильного голода, постигшего остров зимою 976 г., убивали стариков».[612]

Конечно, позже под влиянием «чуждого» христианства скандинавам (как ранее другим народам) пришлось отказаться от этих «своих», самых что ни на есть кровных, родных и освященных историей обычаев. Стало ли им от этого лучше или хуже? Вопрос, как мне кажется, риторический. В наши дни, кстати, исландские мужчины находятся на первом месте по продолжительности жизни на всей планете.

Ничего романтического в древней, кровавой старине, пусть даже она трижды «своя», на самом деле нет (если не судить, конечно, о ней исключительно по ее пересказам в книгах для детей). Тем не менее последовательное отвержение всего «чужого» может в какой-то момент вернуть нас к этим уже забытым ужасам. Но об этом, однако, подробнее уже в следующей главе.

Еще одним, сравнительно малоизвестным широкой публике, но обозначенным как одно из важнейших следствий расовой теории, является требование «расовой гигиены» своего народа, «очищения» его от «неполноценных» элементов, что позволило бы затем создать породу идеальных, предельно расово «полноценных» людей, которых один из создателей «научного расизма» Ваше де Ляпуж назвал «расой полубогов».[613] «Чистых» нордических людей, по мнению нацистов, осталось мало даже в немецком народе; по сути, искомую расу «чистых арийцев» предстояло создать заново.

Значение этому придавалось огромное, не случайно Гитлер в своем обращении к партийному съезду в сентябре 1937 г. сказал: «Но величайшую революцию Германия совершила, впервые планомерно принявшись за народную и расовую гигиену. Следствия этой немецкой расовой политики для будущего нашего народа будут важнее, чем действие всех других законов, потому что они создают нового человека».[614] Иначе говоря, это важнее, чем уже принятые два года назад «нюрнбергские расовые законы» о защите немцев от «расового смешения». Ибо, как подчеркнул фюрер в речи 23 ноября того же года перед эсэсовцами: «расой — по крайней мере в сознательном смысле — мы еще должны стать».[615]

Об истоках «расовой гигиены» и «евгеники» (от греч. Eugenes — «породистый», т. е. о выведении «чистопородных» людей) в Германии подробно пишет профессор Института генетики Кельнского университета Б. Мюллер-Хилл:

«Все началось в 1921 г., когда в Германии появился первый учебник по генетике человека, написанный Эрвином Бауэром, Эугеном Фишером и Фрицем Ленцом. Большой раздел этой превосходной книги, вместившей в себя все, что было тогда известно о генетике человека, посвящен евгенике. По мнению ее сторонников, основные физические характеристики и особенности поведения человека наследуются генетически. Разумеется, они знали о такой вещи, как воспитание, но природа, на их взгляд, играла более важную роль. Кроме того, они были убеждены в существовании «худших» (inferior) людей с низким уровнем умственного развития (некоторые из них обладают криминальными склонностями), размножающихся гораздо быстрее «лучших», или «высших» (superior) представителей человечества.

Сторонники евгеники считали, что европейская и американская культуры могут просто исчезнуть с лица Земли, если не сопротивляться процессу быстрого размножения членов этой группы, куда они включали всех чернокожих и часть лиц белой расы. В качестве эффективной меры рассматривалось принятие законодательства, подобного тому, которое действовало тогда в США и ограничивало браки между белыми и черными. Еще одним методом борьбы за «чистоту расы» признавалась стерилизация».[616]

«Учебник быстро распродавался. Его издатель Юлиус Леманн, достаточно преуспевающий человек, выпускал медицинские, политические, националистические и антисемитские книги. В 1923 г. вышло второе издание учебника. В том же году Гитлер предпринял неудачную попытку путча, во время которого несколько часов скрывался в доме своего друга Леманна. После провала путча Гитлера арестовали и посадили на девять месяцев в тюрьму. Леманн посылал ему туда (разумеется, бесплатно) свои новые издания, среди них и упомянутый учебник. Тот, кто читал «Майн кампф», написанную Гитлером во время пребывания в тюрьме, должен был обнаружить большой раздел, где автор рассуждает о том, что можно назвать генетикой человека, или евгеникой».[617]

«Фишер, Бауэр и Ленц (как и их коллеги) искали поддержки среди политиков, которые могли бы помочь им реализовать свои программы. Но в то время (в 20-х годах) они не нашли ни одного союзника: все демократические партии выступали против стерилизации в любых ее формах. Единственной партией, которая благосклонно отнеслась к этому предложению, была партия нацистов. Еще больше привлекала ее выдвинутая Фишером концепция двух рас: белой — «нордической, высшей» и черной — «негроидной, низшей». Нацистам понравилась его теория недопущения смешения рас, хотя они и находили, что в ней недостаточно выражен антисемитизм.

На выборах в 1930 г. партия нацистов набрала большое количество голосов. Ленц сразу же написал рецензию на книгу Гитлера «Майн кампф», которая была опубликована в одном из немецких научных журналов. Основная мысль рецензии состояла в том, что Гитлер — единственный из тогдашних политиков, кто действительно понимал значение генетики и евгеники. В 1932 г. руководство нацистской партии обратилось к Фишеру, Ленцу и некоторым другим их коллегам с официальным предложением участвовать в работе по «гигиене рас». Предложение было с восторгом принято, но с условием сохранения учеными научной независимости.

Наступил 1933 год, и генетики получили все, чего желали».[618] Издаваемые Леманном книги стали школьными и институтскими учебниками (у большинства «расологических» книг времен Рейха, процитированных мной в книге, указан и их издатель — J. F. Lehmann).

Кстати, упомянутый выше «один из немецких научных журналов», в котором Ленц опубликовал хвалебную рецензию на «Mein Kampf» — это журнал «Архив расовой и общественной биологии» («Archiv für Rassen — und Gesellschaftsbiologie») за 1931 г.,[619] научным его счесть довольно трудновато — выпускал его с 1904 г. один из известнейших идеологов евгеники и расизма, автор книги «Основы расовой теории» (1895 г.) и основатель первого в Германии Общества расовой гигиены (1905 г.) Альфред Плетц.[620] С цитатами из этого псевдонаучного журнала по данной тематике мы еще встретимся далее.

Мюллер-Хилл недостаточно осветил такой один немаловажный момент — важную роль в формировании этого аспекта нацистской идеологии сыграла возникшая вне Германии, в англосаксонских странах (точно так же как и расовая теория) лженаука «евгеника» (от греческого eugenes — «улучшение породы»), чьим основателем стал англичанин Фрэнсис Гамильтон, чья первая книга «Наследственный талант и характер» вышла еще в 1865 г. В первые десятилетия XX в. евгеника приобрела в Великобритании и США огромный вес — в 1921 г., когда в Германии вышла первая популярная книга на эту тему, в Нью-Йорке с помпой прошел II Международный конгресс евгенистов (выступление на котором Ваше де Лапужа я уже цитировал ранее). I Международный конгресс евгенистов прошел в 1912 г. в Лондоне. Все те идеи, которые в 30-е гг. начнут воплощать в жизнь нацисты, на этом конгрессе уже были заявлены и уже тогда подверглись критике. Так, освещавший работу конгресса в Лондоне Виктор Шкловский писал в журнале «Русское богатство»: «у читателей возникает целый ряд вопросов: каковы те точные признаки, на основании которых можно выделить «неприспособленного», достойного «агрегирования» или «эвтаназии»? Что значит «слабоумный», «паупер» или «астеник»? Основываясь на том, что Шелли относился совершенно безразлично к деньгам и целые часы мог стоять у ручья, пуская бумажные кораблики, на родине его провозгласили слабоумным. Кант и Вольтер были «астеники», Аеонарди — калека, а Гомер — «какоэстетик», то есть слепой».[621]

В 1932 г. в Музее естественной истории в Нью-Йорке президентом Всемирной Федерации евгеники был избран профессор психиатрии из Германии Эрнст Рудин. Уже в следующем, 1933 году он будет назначен нацистами руководителем Общества по расовой гигиене и станет соавтором закона о принудительной стерилизации и всех последующих нацистских законопроектов против «неполноценных людей».

Откровеннее и подробнее сказал сам Эрнст Рудин в канун 1943 г. на страницах уже упомянутого «Архива расовой и общественной биологии»: «непреходящая историческая заслуга Адольфа Гитлера и его соратников заключается в том, что они осмелились сделать шаг на пути не только к чисто научным знаниям, но и к гениальному делу расовой гигиены немецкого народа. Именно он и его соратники осуществили на практике положения теории и требования нордической расовой мысли», «начали борьбу с такими паразитическими чуждыми расами, как евреи и цыгане» и «профилактику размножения больных наследственными болезнями и наследственно неполноценных людей».[622]

Я не случайно поместил эту главу после главы, посвященной религиозным симпатиям нацистов, — антихристианство нацистов отменяло для них Десять заповедей, данных Богом Моисею, и в том числе Шестую заповедь — «не убивай». Наоборот, идея «сверхчеловека», «белокурой бестии», родившаяся в воспаленном мозгу Фридриха Ницше, давала им новую мораль: «Пусть гибнут слабые и уродливые — первая заповедь нашего человеколюбия. Надо еще помогать им гибнуть. Что вреднее любого порока? — Сострадать слабым и калекам — христианство» («Антихристианин»).

В отношении немцев, не соответствовавших «арийскому стандарту», нацисты провели целый ряд карательных мер; именно на них были опробованы механизмы уничтожения людей, которые в годы войны обрушатся на соседние народы.

В годы войны в концлагерях тысячи заключенных из числа евреев, цыган и славян подвергались принудительной стерилизации (хирургической операции, лишающей людей возможности иметь потомство). На немцах все это было проведено еще в 30-е гг.

Инициатором этой кампании стал министр внутренних дел Вильгельм Фрик (чья роль в первые годы власти нацистов было выше, чем у Гиммлера, а чей интерес к расовой теории и покровительство «расологам» были уже описаны в начале второй главы). Вообще, в Рейхе у правоохранительных органов были гораздо более важные цели, нежели защита прав его граждан; так, на проходившем в июне 1934 г. заседании комиссии по уголовному праву министерства юстиции Рейха в ходе прений ее участники специально подчеркнули свою общую позицию: «Мы все осознаем, что защищаем не индивидуальные права, а чистоту нашей крови».[623]

Немецкий историк Гизела Бок пишет:

«В июне 1933 г. министр внутренних дел произнес программную речь о расовой и демографической политике. Он нарисовал картину «культурного и этнического упадка», вызванного влиянием «чуждых рас», особенно евреев. Нации угрожало «расовое смешение» со стороны почти миллиона людей с «наследственными физическими и психическими болезнями», со стороны «слабоумных и низших» людей, чье «потомство более не было желательным», особенно, когда доля их рождаемости была выше среднего. Он полагал, что целых 20 % населения в Германии, т. е. двенадцать миллионов человек, были нежелательны в качестве отцов и матерей; наоборот, процент рождаемости «здоровых немцев» должен вырасти на 30 % (около трехсот тысяч в год). «Чтобы увеличить число детей со здоровой наследственностью, наш первый долг — помешать появлению детей с дурной наследственностью».[624]

Подробнее об этом пишет в своем исследовании профессор истории Оксфордского университета Клаудиа Кунц:

«В конце июня 1933 г. министр внутренних дел Вильгельм Фрик созвал Комитет по вопросам демографической и расовой политики. Приглашенные имели, на первый взгляд, между собой мало общего: руководительница объединения женщин-нацисток, эксперт Министерства внутренних дел по расовым проблемам, историк искусства, верховный судья нацистского партийного суда, мэр Дармштадта, а также ряд всемирно известных специалистов в области евгеники, партийных идеологов и реформаторов в сфере здравоохранения. Далеко не все из приглашенных являлись членами партии. Были все основания думать, что Фрик собирался предложить новые антисемитские меры, однако в своей 45-минутной вступительной речи он ограничился достаточно расплывчатыми упоминаниями об опасностях «расового смешения и расового вырождения» и «инородных элементов» («Fremdstämmigen»). Объектом новой расовой политики были не евреи, а неполноценные арийцы.

Фрик объявил, что всесторонняя нравственная революция, призванная возродить общественные ценности, должна включать в себя полномасштабную переоценку «генетической ценности нашего народного тела» (Volkskörper)».[625]

«Неделю спустя Фрик разъяснил принципы новой этнической нравственности уже всей Германии, выступив по радио. В былые времена природа заставляла слабейших погибать, перед тем как они достигнут зрелости. Современная медицина, создающая условия для «искусственного» выживания слабых, в конечном счете вредит здоровью Volk [народа]. Отвергая «устаревшую» заповедь «возлюби ближнего своего», Фрик пропагандировал евгеническое вмешательство со стороны государства, призванное выполнить «желание природы».[626]

(Примечательно, что это была точка зрения не одного Фрика, такие же цифры называли другие видные «расологи» Третьего рейха, входившие в указанный Комитет: уже ранее названный как предтеча нацистов в этой сфере «всемирно известный евгеник Фридрих Ленц подсчитал, что из 65 млн немцев должен быть стерилизован один миллион как откровенно слабоумных, а министр сельского хозяйства Дарре утверждал, что в стерилизации нуждаются по меньшей мере 10 млн».[627])

«Правительство подчеркивало, что «биологически низший наследственный материал» должен быть искоренен, особенно среди «бесчисленных низших» людей, которые бесконтрольно размножались. Стерилизация «должна привести к постепенному очищению этнического тела», и, чтобы достичь этой цели, необходимо стерилизовать полтора миллиона человек, причем четыреста тысяч из них — как можно скорее».[628]

Две недели спустя, как отмечает О. Ю. Пленков, был подписан соответствующий закон:

«14 июля 1933 г. вышел «Закон о предохранении от наследственных болезней подрастающего поколения» (Gezetz zur Verhtung erbkranken Nachwuchses); в § 1 этого закона признавалась необходимость принудительной стерилизации наследственных больных. Решение о стерилизации мог принять врач или врачебная инстанция, и осуществлялась она помимо воли пациента. В Третьем рейхе этот закон открыл серию действий против «неполноценных в расовом отношении» людей».[629]

Закон вступал в действие с 1 января 1934 г.

«По существу, начало стерилизации было первым прецедентом массовых убийств, ибо при стерилизации женщин существовал большой риск смертельного исхода». «У женщин стерилизация производилась путем опасной полостной операции (женщинам перевязывали трубы, а мужчинам удаляли семенники); по некоторым данным, в результате операций погибло около 5 тыс. женщин».[630]

И вот итог: «До начала войны в Германии было стерилизовано 350 тыс. мужчин и женщин».[631] Некоторые исследователи называют цифру и в 400 тыс. стерилизованных.[632] И это лишь до Второй мировой войны, а в целом число подвергшихся этой чудовищной операции намного больше. Критерии определения подлежащих стерилизации (как позже — детей, убиваемых как «наследственно больных») определялись очень широко вплоть до таких безобидных дефектов зрения, как дальтонизм (когда человек не различает некоторые цвета): «нацисты стерилизовали женщин, не различавших цветов, — Рейху не нужны были солдаты-дальтоники».[633]

Впрочем, на этом нацисты не собирались останавливаться — спустя всего два года после принятия закона о стерилизации они перешли уже к убийствам «неполноценных» немцев. Начали с детей. Об этом, кстати, нацисты говорили еще задолго до прихода к власти: «во время партийного съезда 1929 г. Гитлер высказался по поводу стерилизации, отметив, что если бы из миллиона новорожденных десять тысяч менее желательных умерли, это принесло бы несомненную пользу Volk [народу]».[634]

26 июня 1935 г. Гитлер подписал «Закон о необходимости прерывания беременностей по причине наследственных болезней», основные положения которого гласили:

«Если, в силу закона, Совет по наследственному здоровью вынес решение о стерилизации женщины, которая беременна к моменту операции, если плод еще не способен к самостоятельной жизни или если прерывание беременности не влечет серьезной опасности для жизни и здоровья самой женщины.

Плод следует считать неспособным к самостоятельной жизни, если прерывание беременности имеет место до истечения 6-месячного срока».[635]

Гизела Бок называет цифру жертв этого закона: «В период нацистского режима было сделано около тридцати тысяч евгенических абортов, многие из них — принудительно».[636]

Абортами нацисты не собирались ограничиваться — уже имелись планы масштабных убийств уже родившихся детей, которые лишь временно откладывались. Согласно свидетельству личного врача и поверенного в медицинских делах Гитлера Карла Брандта, об этой идее фюрер заговорил уже в том же 1935 г., после съезда НСДАП в Нюрнберге в сентябре 1935 г., на котором среди прочих речь произносил и руководитель Национал-социалистического союза врачей Герхард Вагнер, потребовавший принятия мер против размножения «расово неполноценных». «Согласно послевоенным показаниям Брандта, Гитлер сказал Вагнеру, что следует дождаться начала войны; потом он (Гитлер) санкционирует программу эвтаназии в национальном масштабе; Брандт также добавляет, что «фюрер считал, что любая программа может достичь эффекта более легко и быстро во время войны, и что в ходе военных потрясений открытое сопротивление Церкви не будет играть такой сильной роли»,[637] как в мирное время.

Упомянутый термин «эвтаназия» переводится как «легкая смерть» (по-гречески — «хороший» и — «смерть»), якобы этим «неполноценные» сами освобождались от непереносимых страданий. Впрочем, это было лишь словесное выражение, прикрывавшее суть, которая была предельно ясна и самим авторам этой программы, — уничтожение по признаку «неполноценности». Соавтор теории эвтаназии врач А. Хохе высказывался по поводу намеченных к убийству так: это «пустые стручки», «люди-балласты», «дефектные люди», «разрешение на уничтожение абсолютно бесполезных духовных мертвецов».[638]

Помимо появления лишающей жертв самого статуса человека фразеологии, в будущем примененной уже к представителям других народов, на эвтаназии немцев готовились и кадры убийц в концлагерях: «У историков нацистского геноцида принято считать так называемую «программу эвтаназии», осуществление которой началось осенью 1939 года, своеобразной школой для персонала последующих лагерей смерти».[639]

«В деле «эвтаназии» направляющую и организующую роль играла личная канцелярия Гитлера под руководством Булера, который подключил к осуществлению программы «Имперский комитет по научному исследованию наследственных и приобретенных болезней» (Reichsausschlu zur wissenschaftliche Erfassung von erb — und anlagebedingten schweren Leiden). Адрес этого комитета был: Берлин, Тиргартенштрассе, дом 4, отсюда и кодовое название программы по эвтаназии — «Т4»; на служебном жаргоне организация также называлась «Т4».[640]

Программа убийств началась перед запланированным нападением на Польшу и, как и планировалось нацистами задолго до этого, с новорожденных детей:

«С 18 августа 1939 г. акушерки роддомов обязаны были сообщать по инстанции о родившихся детях-калеках; родители были обязаны зарегистрировать в комитете («Т4») своих детей — душевнобольных или калек в возрасте до трех лет; позднее возраст калек, подлежащих обязательной регистрации, был продлен до 17 лет. До 1945 г. было зарегистрировано около 100 тыс. пациентов, из них 5–8 тыс. было убито. Экспертом по убийству детей-калек был Хайнц Хайнце — с осени 1939 г. он руководил 30 «детскими отделениями» (Kinderfachabteilungen); детей убивали передозировками медикаментов или инъекциями яда».[641]

В специальном исследовании, посвященном нацистской программе эвтаназии, об этом рассказано более подробно: «Первоначально эти клиника находились в Бранденбург-Гордене, Лейпциге, Нидермарсберге, Штейнхофе и Эглфинг-Хааре. В ходе войны [т. е. с сентября 1939 г. ] были созданы еще клиники: в Валдниле близ Андернаха, Ансбахе, Берлине, Эйхберге, Гамбурге, Калменхофе, Кауфберене, Хадамаре, Гроссшвейднице, Лобене, Люнебурге, Мезеритц-Обравалде, Шлезвиге, Шверине, Штадтроде, Штутгарте, Ухтспринге и Вене. Некоторые крупные центры, такие как в Гамбурге или Лейпциге, состояли из двух и более клиник, чье общее число достигало тридцати».[642]

Вот данные о жертвах старейшей клиники в Эглфинг-Хааре: «Дети из Баварии были собраны в педиатрическом блоке Хаара. Между ноябрем 1940 г. и маем 1945 г. здесь было убито 332 ребенка, в основном сильными дозами сильнодействующего снотворного люминал. Эти дозы (по 0,5 г) смешивались с их утренней и вечерней едой. Через несколько дней находившиеся без сознания дети подхватывали пневмонию, бронхит и другие смертельные заболевания легочных путей. Некоторым делали смертельные инъекции морфина-скополамина».[643] Статистика неполная, потому что убийства начались задолго до ноября 1940 г., до этого детей здесь убивали в течение более чем года. В наши дни журналисты говорят о более чем 900 убитых за все время работы клиники детях.[644]

Самым страшным было то, что четких критериев «неполноценности» не было — часто их формулировал на свое усмотрение уполномоченный нацистами врач. О том, как все это происходило в присоединенной к тому времени к Рейху Австрии, можно прочесть уже в современных газетах:

«Фашистский режим потерпел крах 57 лет назад, но открываются все новые его преступления. Как сообщила «Немецкая волна», 28 апреля [2002 г. ] в Вене были преданы земле останки 600 детей, убитых в рамках нацистской программы эвтаназии. 61 ребенок был родом из немецких городов Бад Кройцнаха, Менхенгладбаха и Гамбурга. На центральном кладбище австрийской столицы в присутствии федерального президента Томаса Клестиля были погребены урны с прахом четырехлетней девочки и восемнадцатилетнего юноши. Мозг и ткани детей, принадлежность которых была документально установлена, хранились несколько десятилетий в качестве препаратов для научных исследований.

Части мозга, похороненные 28 апреля 2002 г., исследовал венский врач-нацист Генрих Гросс. В 2000 г. ему было предъявлено обвинение в убийстве 9 детей. Нацистов в Австрии не судили уже 25 лет. После войны Гросс сделал блестящую карьеру, стал ведущим экспертом страны в области судебной психиатрии. В годы нацизма в крупнейшей австрийской психиатрической клинике в пригороде Вены, где работал Гросс, проводились опыты над детьми. Ткани умерших детей затем исследовались. В газете «Вечерний Нью-Йорк» от 23 марта 2000 г. рассказывается о том, как сестра одной из погибших девочек, Вальтруда Хаупль несколько лет вела свое расследование. «Моей сестре Анне-Марии было четыре года. Она была совершенно здорова и физически, и психически, но доктор Гросс все равно забрал ее в клинику и поставил диагноз умственной неполноценности, — говорит эта женщина. — После того как я все узнала, я поняла, что, видимо, мозг моей сестренки очень заинтересовал Гросса».

Всего за годы осуществления нацистской программы эвтаназии в Вене были убиты 772 неполноценных, по фашистским понятиям, ребенка. После войны директор клиники был приговорен к повешению как военный преступник. А Генрих Гросс заявил, что непричастен к этим преступлениям и что специально ушел на фронт, чтобы не принимать участия в программе эвтаназии. Гросса обвинили лишь в непредумышленном убийстве, и он отсидел в тюрьме только несколько месяцев. В телеинтервью в 1997 г. на вопрос, сколько детей было замучено в клинике, Гросс ответил: «Может быть, 300 или даже больше. Но я к этому отношения не имел». Но вскоре после этого антифашистский центр в Вене обнаружил в архивах восточногерманской секретной службы Штази документы, доказывающие, что доктор Гросс лгал — во время войны он не был на фронте, а добровольно работал в зловещей клинике. Суд над врачом-убийцей, однако, был приостановлен из-за нездоровья 84-летнего Гросса».[645]

Эти совмещаемые с убийствами опыты больше всего напоминают те, что проводились в годы войны в Освенциме. Но тут пока еще врачи-убийцы «набивают руку» на немцах… Примечательно, что Эрвин Якелиус, директор венской клиники «Am Spiegelgrund», где происходили убийства детей (по его показаниям, ежемесячно врачи его клиники убивали от 6 до 10 пациентов), был после войны осужден к 25-летнему заключению за убийство в концлагерях 4 тысяч военнопленных в рамках нацистских медицинских программ.

Продолжением этих убийств детей стали убийства взрослых «бесполезных едоков», как неизлечимо больных, так и просто старых и дряхлых. Происходили они часто в тех же клиниках, только в других блоках.

«В октябре 1939 г. Гитлер указанием через Булера и Брандта дал разрешение определенным врачам умерщвлять неизлечимых больных. Не только уничтожение больных в больницах и приютах, но и проведение этих акций в концентрационных лагерях стало заботой нацистских врачей. Был создан специальный комитет, руководимый юристом Г. Бон, тщательно разработана техника удушения жертв газом в помещениях, якобы предназначенных для умывания и дезинфекции, а для перевозки и концентрации их в определенных «санитарных учреждениях» Хархейма, Графенека, Бранденбурга, Зоненштейна, Беренбурга, Хадамера организована специальная транспортная служба.

10 декабря 1941 г. инспектор концлагеря главного административно-хозяйственного управления СС при рейхсфюрере СС Либехеншел дал указание администрации 8 концентрационных лагерей о проведении комиссиями врачей СС проверок и отбора заключенных для осуществления «особого обращения Т-4–13», что означало распространение операции «Т-4» на лагеря и указывало на способ уничтожения посредством газа («13»)».[646]

Так что «газенвагены», в которых с 1942 г. начнут убивать граждан оккупированных областей СССР и заключенных в концлагеря евреев и цыган, и крематории, в которых будут сжигать тела убитых людей, были первоначально тоже «опробованы» нацистами на намеченных ими к уничтожению немцах. В подготовленном в 1941 г. докторами службы докладе о программе эвтаназии сообщалось: «Убийства главным образом совершались в Мюзингене (земля Вюртемберг) и в Линце-на-Дунае; там было построено несколько газовых камер с непосредственно прилегающими к ним крематориями».[647]

Стартовав осенью 1939 г., маховик убийств быстро набирал страшные обороты. 31 января 1941 г. Геббельс отметил в своем дневнике о проведенной встрече: «С Булером. Вопросы негласной ликвидации душевнобольных. 80 000 ликвидировано, с 60 000 это предстоит сделать. Это жестокая, но также и необходимая работа. И нам надлежит ее теперь выполнить».[648]

Если Геббельс говорит о 140 (80 плюс 60) тысячах предназначенных для убийства душевнобольных, то в целом количество немцев, «недостойных жить», по мнению нацистов, и обреченных ими на смерть, было гораздо большим. В уже процитированном выше докладе той самой «медицинской службы» от декабря 1941 г. говорится о «приблизительно 200 тысячах слабоумных, ненормальных, имеющих невротические заболевания, вообще медицински негодных, неизлечимых больных, и приблизительно 75 тысяч престарелых».[649] Старые, попавшие в дома престарелых люди тоже обрекались на убийство, просто как «ненужные люди», «бесполезные едоки»…

19 декабря 1940 г. Гиммлер уточнил некоторые детали в ответе на пришедшее письмо председателя Верховного суда Вальтера Буха, который был обеспокоен страшными слухами об убийствах в замке Графенек (в Вюртемберге близ Штутгарта): «Я могу конфиденциально проинформировать тебя, что все, что происходит в этом месте, санкционировано фюрером и осуществляется группой врачей… СС лишь помогают им с грузовиками, машинами и тому подобным».[650] (Убиваемых людей перевозили на серых грузовиках СС.) Но рейхсфюрер лукавил — многие из врачей-убийц, таких, например, как психиатр Ганс-Йоахим Зеверинг, отправивший более 900 детей на смерть в Эглфинг-Хааре, уже с 1933 г. состояли в СС…

Как происходили вывозы больных на смерть, описала в 1948 г. медсестра, работавшая в годы программы эвтаназии в психиатрической больнице в Кауфбойрене (упоминание об этой больнице мы еще встретим далее): «Третья перевозка женщин произошла 9 декабря 1940 года. Для нас как медсестер было особенно трудно отправить этих пациентов, о которых мы заботились много лет, как будто скот, — на практически верную смерть. Персонал автобусов из Берлина был очень грубый и с вселяющим ужас характером, частично женщины, частично мужчины. Они грубо хватали пациентов и привязывали их в машинах, иногда даже цепями. У меня было впечатление, что это переодетые эсэсовцы. Машины скорой помощи подъезжали не к главному входу, а приезжали до рассвета, собирали пациентов во внутреннем дворе так называемого загородного дома и оставляли больницу до рассвета. Пациенты постепенно понимали, что происходило, ужасно пугались, все время рыдали и кричали. Отбор пациентов происходил в соответствии со списком, который имелся в офисе инспектора. Многие пациенты предчувствовали свою судьбу заранее. Одна пациентка, которую перевели из палаты F3b в так называемый загородный дом, откуда отправлялись перевозки, говорила «Теперь я знаю, что впереди [ждет] меня». Перед тем как ее увезли, она попросила о прощальных блинах и сходила исповедаться. Во время исповеди она горько плакала. Через некоторое время после ее депортации ее сестру известили о том, что пациентка умерла в результате дизентерии».[651]

Самым страшным было то, что об этих скрываемых убийствах начали догадываться, а затем точно узнали и пациенты, и жившие вокруг клиник и центров убийств люди, от мала до велика. В ноябре 1940 г. председатель окружного суда Штутгарта отметил: «сведения об этом распространяются… Школьники приносят такие новости домой из школы и с улицы».[652] 25 ноября 1940 г. швабская аристократка Эльзе фон Аовис-Менар писала об этом центре убийств своей знакомой, жене председателя Верховного суда Вальтера Буха: «ты не можешь себе представить, что тут происходит, каких масштабов это достигло и какое ужасное впечатление производит на местное население!»[653] Действительно, трудно себе представить, насколько страшно было жить рядом с подобным кошмаром, зная, что никто не застрахован от такого убийства в случае болезни, травмы или просто старости.

13 августа 1941 г. епископ Лимбурга направил официальное письмо в Министерство юстиции по поводу этих беззаконных убийств, в котором писал:

«Относительно сообщения, сделанного 16 июля председателем Фульдской конференции епископов кардиналом Бертрамом, я считаю необходимым представить следующие факты уничтожения так называемых «недостойных жить».

Примерно в восьми километрах от Лимбурга, в маленьком городке Хадамар, на холме, возвышающемся над городом, имеется учреждение, которое прежде служило для различных целей, но с недавнего времени использовалось как инвалидный дом. Это учреждение было отремонтировано и оборудовано как место, в котором, по единодушному мнению, — приблизительно с февраля 1941 года в течение месяцев систематически осуществляется предание людей вышеупомянутой «легкой смерти». Этот факт стал известен за пределами административного округа Висбаден, потому что свидетельства о смерти из Хадамар-Мюнхберг рассылаются по общинам (Мюнхберг — название этого учреждения, это был монастырь францисканцев до секуляризации в 1803 г.).

Несколько раз в неделю автобусы с довольно большим числом таких жертв прибывают в Хадамар. Окрестные школьники знают этот автобус и говорят: «Вот снова идет ящик смерти». После прибытия автобуса граждане Хадамара видят дым, поднимающийся из трубы, и с болью в душе думают о несчастных жертвах, в особенности когда до них (в зависимости от направления ветра) доходит отвратительный запах.

Эффект от содеянного таков: дети, ругаясь между собой, говорят: «Ты сумасшедший, тебя отправят в печь в Хадамар».

Те, которые не хотят или не имеют возможности жениться, говорят: «Жениться?! Никогда! Произвести на свет детей с тем, чтобы их потом бросили в эти мясорубки». Часто можно слышать, как старики говорят: «Не посылайте меня в государственную больницу: после того как будет покончено со слабоумными, настанет очередь следующих бесполезных едоков — стариков».

Все верующие расценивают это убийство беспомощных людей как тупое беззаконие. И если почти каждый говорит, что Германия не сможет выиграть эту войну, то это не из-за нелюбви к Родине, а из-за беспокойства за судьбу наших людей».[654]

Еще ранее, «28 июля 1941 г. епископ граф Клеменс фон Гален возбудил в прокуратуре при Министерском земельном суде дело о групповом убийстве душевнобольных».[655] 3 августа 1941 г. этот епископ, прозванный в народе за бесстрашие в обличении нацистов «мюнстерскцм львом», произнес в церкви святого Ламберта в Мюнстере громовую речь против убийств ни в чем не повинных людей и грозящей всем такой же угрозе. В итоге 24 августа 1941 г. Гитлер распорядился остановить программу «Т-4».

Точного числа ее жертв мы не знаем. Согласно одному из документов по подсчету ее жертв, составленному также в недрах нацистского аппарата в конце 1941 г. и найденному уже после войны в замке Хартхейм близ австрийского города Линца (служившего в 1940–1941 гг. одним из главных центров эвтаназии), говорится о 70 273 убитых (из которых 35 224 были убиты в 1940 г. и 35 049 — в 1941 г., из них 10 002 убиты в 1941 г. в Хадамаре[656]). Однако в дневнике Геббельса (имевшего доступ к самым точным данным Рейха) в январе 1941 г. говорится о уже убитых 80 тысячах (т. е. о вдвое большей цифре, чем 35 тысяч убитых в 1940 г. плюс еще несколько тысяч убитых в январе 1941 г., что дает «хартхеймская статистика»). Соответственно, и итоговое число убитых явно намного больше заявленных 70 тысяч,[657] вполне вероятно, что число 70 273 убитых — это лишь число убитых газом[658] (а часто убивали и инъекцией яда), а в целом чаще всего историки говорят о минимум 100 тысячах убитых за 1939–1941 гг.

Однако и после отмены эвтаназии врачи-убийцы продолжали искать способы убийства «неполноценных» пациентов. Новый путь для их убийства очень быстро, уже в сентябре 1941 г.[659] нашел и начал применять на практике доктор Валентин Фальтхаузер, директор психиатрической больницы в Кауфбойрен-Ирсее, одном из центров убийства душевнобольных, придумавший морить больных жестокой «диетой» (попросту говоря, доводя их до голодной смерти). Таким образом так же, как и при использовании ядов и сильнодействующего снотворного, достигалась повышенная смертность. Микаэль Кранах (ставший в 1980 г. директором психиатрической клиники в Кауфбойрене) пишет: «Диета-Е, которая существовала до конца войны, сильно увеличила уровень смертности в больницах. В 1943, 1944 и 1945 гг. в Кауфбойрене умерло 1808 пациентов. Свободные постели тут же заполнялись пациентами из других психиатрических клиник, которые освобождали, чтобы использовать для различных целей. Также в больницы отправляли так называемых «восточных рабочих» (Ostarbeiter), русских, поляков и прибалтов, принужденных работать и ставших душевнобольными в лагерях, в которых они содержались. Директива из Берлина предполагала, что доктора прекратят какое-либо лечение, если пациент будет не способен вернуться к работе в течение четырех недель. Это означало смерть».[660] Его оценку подтверждает и исследователь Дик де Милдт из Института криминалистики в Амстердаме, который пишет, что только в последний год войны (т. е. с января по апрель 1945 г.) в Кауфбойрене было убито «немногим менее 300 пациентов».[661]

(«Неполноценных» немцев и представителей в целом «неполноценных» народов, как видим, убивали подчас в одних и тех же больницах одни и те же убийцы в медицинских халатах — не случайно Эрнст Рудин в приведенной выше цитате ставил рядом действия «расовой гигиены» против «чуждых народов» и «неполноценных немцев».)

Столь «ценный» опыт не остался незамеченным — согласно послевоенным показаниям директора одной из психиатрических больниц в Баварии (многие из которых были в то время вовлечены в программу эвтаназии), уже «в ноябре 1942 года все директора клиник в Баварии были созваны на встречу в Министерство внутренних дел в департамент здравоохранения в Мюнхене. Собрание тут же было объявлено государственной тайной… Затем председатель объявил, что в психиатрических больницах умирает слишком мало пациентов и что нет необходимости лечить большинство болезней, которые случаются. После этого директор психиатрической больницы Кауфбойрена коротко рассказал о своей собственной практике: вначале он был настроен против эвтаназии, но потом ему сообщили об официальной программе, и сейчас он сожалеет об отмене эвтаназии. Теперь в своей клинике он сажает пациентов, которых раньше отобрали бы для эвтаназии, на абсолютно безжировую диету, подчеркивая слова безжировая. В течение трех месяцев эти пациенты умирали от голода. Он порекомендовал эту процедуру всем психиатрическим больницам как соответствующую потребностям настоящего времени. Вслед за тем председатель приказал ввести так называемую диету голодания во всех психиатрических больницах и заявил, что никакого письменного приказа не будет, но что все психиатрические больницы будут проверяться на предмет исполнения данного приказа».[662]

Общее число убитых в ходе осуществления программы эвтаназии к момену крушения Рейха, по разным оценкам, доходит до 200–250 тысяч человек.[663] Вспомним, примерно столько (275 тысяч, как указывалось выше) нацисты изначально и планировали убить…

Второй аспект «расовой гигиены» и евгеники состоит в том, что одновременно с «отбраковкой» и уничтожением «неполноценных» происходит отбор из общего числа особей, скрещивание и разведение «полноценных», точь-в-точь как с племенным скотом на фермах (не случайно это сравнивали с «коннозаводческими фермами»).

Эти выбираемые и размножаемые «расово полноценные арийцы» и должны были в итоге образовать «расу господ». По глубокому выводу западной исследовательницы Ханны Арендт: «Нацисты не думали, что немцы являются господствующей расой, которой принадлежит мир, но полагали, что немцы, как и все остальные нации, должны управляться господствующей расой и что эта раса только рождается. Зачатком господствующей расы были не немцы, а СС».[664]

(В свете этого приобретают понимание и особое значение упомянутые во второй главе «санкционированные расовым управлением СС браки германских, чистокровных арийских девушек с видными представителями политической, военной и экономической элиты Ирана»[665] — эта грядущая раса господ формировалась таким образом из избранных представителей носителей «чистой арийской крови» из разных народов.)

Попробуем подробнее обосновать этот тезис.

СС, как прямо подчеркивал глава этой организации Генрих Гиммлер, «возникли как продукт закона селекции. Мы сделали ее из наших среднестатистических людей».[666] В 1937 г., еще на заре формирования эсэсовской армии, он говорит о положенных в ее основу принципах «лучшей идеологической подготовки и расовой селекции».[667]

Не случайно именно в речи перед эсэсовцами, отобранными для высших ступеней подготовки в орденсбурге Зонтхофен, Гитлер 23 ноября 1937 г. сказал: «расой — по крайней мере в сознательном смысле — мы еще должны стать».[668] Иначе говоря, тот немецкий народ, который существовал к тому времени, в расовом плане его совсем не удовлетворял.

Эта же, отобранная и подготовленная в орденсбургах, верхушка С С должна была стать высшей управленческой элитой. Вот, например, в «Застольных разговорах» есть такое упоминание об этом (монолог Гитлера в его ставке 22 января 1942 г.):

«Нижняя Саксония, безусловно, родина властелинов. Английский господствующий слой родом оттуда! Именно там СС, используя свои методы, проводит набор руководящих кадров, с помощью которых через 100 лет можно будет управлять всеми территориями, не ломая себе голову над тем, кого куда назначить».[669]

Я уже многократно приводил близко совпадающие с записями Пикера места из самых разных источников, приведу и сейчас — вот запись в дневнике Геббельса за апрель 1941 г.:

Вильгельмсхафен — военно-морская база немецкого флота, находящаяся как раз в Нижней Саксонии. Как видим, практически в то самое указанное время Гитлер на самом деле называл жителей Нижней Саксонии наиболее расово полноценными немцами. А о будущей роли С С как «правящей элиты» говорил в 1943 г. и Гиммлер: «Через 20–30 лет мы должны быть в состоянии дать Европе правящую элиту».[671]

А вот разговор в ставке фюрера (от 23 апреля 1942 г.) уже о том, как «расово полноценные» отобранные эсэсовцы должны были «улучшать породу» обычных среднестатистических «расово неполноценных» немцев:

«Шеф [т. е. Гитлер] заявил в этой связи, что явно чувствуется, насколько присутствие войск СС в Берхтесгадене благотворно сказалось на освежении крови жителей этой местности. Из-за того, что доброкачественные слои населения покинули эту местность, он, когда приступил к сооружению «Бергхофа», обнаружил здесь такое смешение кровей и рас, что всей душой возжелал привнести в нее свежую кровь. И если теперь в округе вновь бегает множество крепких и здоровых детей, то это заслуга лейб-штандарта СС. Поэтому вообще нужно туда, где состав населения не отличается чистотой крови, посылать элитные войска. Уже через 10–20 лет войска СС, подобно лейб-штандарту, воспринимают возложенную на них обязанность производить на свет детей как свой долг перед народом.

Именно сейчас, когда приходится беречь нашу ценную кровь, мы должны особенно близко к сердцу воспринять необходимость сохранить «род». И в Мазурский край, и в Баварский лес также без колебаний нужно направить отборные войска».[672]

Берхтесгаден — это местечко в горах Верхней Баварии (возвышенность Баварский лес), где была расположена вилла Гитлера — Оберзальцберг; Мазурские болота — Восточная Пруссия, где была построена его укрепленная ставка — Вольфшанце.

Взглянув на официальную карту, составленную еще в 30-е гг. «расологами» Третьего рейха,[673] мы убедимся, что именно юго-восточные области Баварии и восточные области Восточной Пруссии — те самые указанные Баварский лес и Мазурские болота — выделены как места проживания немцев, полностью лишенных даже примеси нордической расы; в Баварии указана динарская раса, в Восточной Пруссии — восточнобалтийская; по расовой классификации СС «полноценными», достойными «настоящих немцев» считались лишь «нордическая» и «фальская» подрасы.[674] Гиммлер в произнесенной в 1943 г. речи также говорит (и именно касаясь роли войск СС) о некоей «пропитке» не особенно «расово полноценных» немцев нордической кровью: «Чуждые потоки крови (Blutskanäle) впадали в наш народ, но он, несмотря на страшные трудности и страшные удары судьбы, сохранил силу в самой основе [своей] крови (Blutskern), чтобы через это победить. Люди пропитываются (durchtränkt) ею и скрепляются воедино нордической и фальской германской кровью, так, чтобы можно было все еще говорить о германском народе».[675]

Как видим, разговоры, содержащиеся в записях Пикера, точно совпадают в оценке расовой ситуации с мнением нацистов и в том числе лично Гитлера (зафиксированных в других, независимых и более чем достоверных источниках). Поэтому не верить им в других деталях нет никаких оснований.

Как видим, невысоко ставили нацисты и расисты своей родной немецкий народ — то тут, то там «расово неполноценные», «недостойные жить», которых они насчитывали сотнями тысяч и миллионами (счет доходил до 20 % населения Германии); именно на этих «неполноценных» немцах нацистами были впервые испытаны газовые камеры и убийства для медицинских опытов (врачам нужен был «человеческий материал» для изучения). И ведь такое отношение к своему народу закономерно следует из «расовой теории», далекой от реальности. Еще ее основоположники в XIX в., Артюр де Гобино и Жорж Ваше де Ляпуж, презирали свой народ и искали идеальные типы среди скандинавов и англосаксов (примеры чему приведены в конце второй главы).

В заключение отмечу, что, пожалуй, самым мерзким в программе эвтаназии было то, что ее осуществляли в том числе ради «экономии продуктов» — в уже процитированной выше записке из Хартхейма подчеркивается, что, как пишет историк Генри Фридлендер, «убийство 70 273 пациентов позволило сэкономить Германии 13 492 440 килограмм мяса и колбасы»…[676] Вы впервые слышите о недостатке продуктов в «тысячелетнем рейхе», этом картинном «обществе народного счастья»? Этому и посвящена следующая глава.

Наконец, еще один миф, создаваемый на основе предыдущих, — это миф «общества счастья», возникающего под властью национал-социалистов. Я уже цитировал во второй главе речь Гиммлера 13 июля 1941 г. перед эсэсовцами, отправлявшимися на Восточный фронт, процитирую еще раз: «На одной стороне стоит национал-социализм: идеология, основанная на ценностях нашей германской, нордической крови. Стоит мир, каким мы его хотим видеть: прекрасный, упорядоченный, справедливый в социальном отношении мир, который, может быть, еще страдает некоторыми недостатками, но в целом счастливый, прекрасный мир, наполненный культурой, каким как раз и является Германия».[677]

Об этом же писалось в распространяемых на оккупированных советских территориях нацистских пропагандистских брошюрах под названием «Гитлер-освободитель»:

«И германский народ работал под гениальным руководством Адольфа Гитлера, и благодаря общей дружной работе всего народа в Германии теперь никто больше не мерзнет и не голодает. Объединенные усилия всего народа превратили Германию в цветущую, счастливую страну.

Каждый трудился на положенном ему месте, каждый верил словам Адольфа Гитлера, и общий уровень жизни всего народа поднялся так, как этого ни рабочим, ни крестьянам даже и не снилось».[678]

(Далее в ней объяснялось, что «верьте Адольфу Гитлеру и исполняйте распоряжения назначенных им руководителей»[679] и вы тоже заживете хорошо. На самом деле, пожалуй, именно к этой вере все целиком и восходит, ибо не кто иной, как сам Адольф Гитлер и заявил в речи 3 апреля 1937 г.: «Народ в Германии сейчас гораздо счастливее, чем где-либо в мире».[680])

Этому взгляду порой поддаются даже историки — уже многократно цитированный мной О. Ю. Пленков пишет, что «нацистская Германия была гораздо ближе к идеалу общества процветания, чем США, не говоря уже о других странах»,[681] «в Германии позитивная и негативная функции режима строго разделялись: позитивное — немцам, а негативное — не немцам и расово «неполноценным» немцам, а также политическим противникам, которых, впрочем, было удивительно мало».[682]

Замечание о том, что «политических противников режима было удивительно мало», удивляет тем, что уже на следующей странице (!) той же книги находим упоминание о весьма массовых репрессиях против таковых: «За год после прихода к власти Гитлера в «дикие» концлагеря СС попало около 100 тыс. человек, преимущественно функционеров СДПГ и КПГ».[683] В другом месте он уточняет, что именно «КПГ более всего пострадала от нацистов — из 300 тыс. ее членов, по сведениям СЕПГ, более 150 тыс. продолжительное время находились под арестом. По более реальным данным, до 1934 г. властями было арестовано 60 тыс. коммунистов, а в 1935 г. в заключении находилось 15 тыс. коммунистов. За первые два года нацистской диктатуры было убито около 2000 коммунистов».[684]

Из других исторических исследований известно, что аресты коммунистов и социал-демократов продолжались и в последующие годы: «В 1936 г. было арестовано 11 687 коммунистов и 1374 социал-демократа, в 1937 г. — 8068 коммунистов и 733 социал-демократа. Многие из них были убиты».[685]

Новый всплеск массового террора произошел в последний год существования Рейха (словно зеркально отобразив первый год власти нацистов). После подавления «заговора 20 июля» с неудавшимся покушением на фюрера: «Около 7 тыс. человек были арестованы, 700 из них — казнены. Наиболее видных заговорщиков вешали на крючья для скота в берлинской тюрьме Плетцензее. Среди них было 20 генералов вермахта. 49 членов фашистского генералитета, в том числе четыре фельдмаршала, опасаясь расправы, покончили с собой».[686] «Казнь «деятелей 20 июля» стала отправной точкой для массовых расправ. За несколько недель по приговору фашистских трибуналов было казнено 45 тыс. человек. Десятки тысяч антифашистов были убиты без суда и следствия. Шеф гестапо Генрих Мюллер заявил, что гитлеровцы «не повторят ошибки 1918 года», все противники фашизма внутри страны будут уничтожены до окончания войны».[687] «Осенью 1944 г. гитлеровские палачи схватили и замучили Зефкова, Якоба, Бестлейна и свыше тысячи других руководителей и активистов Коммунистической партии Германии».[688]

Десятки тысяч брошенных в тюрьмы и концлагеря и убитых противников режима — это разве «удивительно мало»?

А репрессии против верующих? Вспомним наиболее страшные цифры из тех, что я уже приводил ранее в третьей главе: в годы войны «в концлагерь Дахау было заключено 2720 священников».[689] «Всего за годы войны было рассмотрено около 9 тыс. дел по обвинению католиков в антигосударственной деятельности и после приговоров казнено и замучено около 4 тыс. человек».[690] И это только за годы войны!

Но как раз здесь миф «общества счастья», создаваемого в национал-социалистическом государстве, и был востребован — для оправдания этих репрессий. Необходимо бросить в лагеря десятки тысяч коммунистов и социал-демократов — ведь они мешают его созданию. Не может быть сочувствия и к священникам и монахам — и тоже по этой же причине: «10 января 1939 г. Гитлер на заседании рейхстага заявил, что не может быть жалости и сострадания к преследуемым служителям Церкви, так как они отражают интересы врагов германского государства».[691] Наконец, Гиммлер не случайно говорит о нем перед группой СС «Норд», сформированной для военных и карательных действий на территории СССР из эсэсовских частей «Мертвой головы», занимавшихся охраной концлагерей, — надо уничтожать и обращать в рабов «восточных недочеловеков», ведь они тоже угрожают национал-социалистическому «обществу счастья»…

Этот последний в очередности нашего рассмотрения нацистский миф отнюдь не был последним — часто он был первым в категории доводов, более важным, чем расовый или какой другой, он извлекался из колоды как самый козырной туз.

В «Семнадцати мгновениях весны» (который смотрели в нашей стране, по-моему, все) есть интересный момент, когда речь заходит об этом во время допроса пастора Шлага (одного из тех самых преследуемых христиан — арестованного и находящегося в тюрьме гестапо — хотя в фильме его конфессиональная принадлежность неясна, называют его все время «пастором», пастор — это протестантский священник, но в 4-й серии фильма в кадре показана обложка следственного дела с надписью: «Дело на Шлага Фрица, католического священника», то есть это такой собирательный образ) штандартенфюрером Штирлицем, который говорит:

«Мы пришли к власти в 1933 году. Чего же вы хотите от нас? За одиннадцать лет мы ликвидировали безработицу, за одиннадцать лет мы накормили всех немцев, да — насилуя инакомыслящих!»

«Мы знаем, чего хочет народ.

— Народ. Из кого состоит народ?

— Из людей.

— Как же вы знаете, чего хочет народ, не зная, чего хочет каждый человек? Вернее, зная заранее, чего он хочет, диктуя ему, предписывая? Это уже химера.

— Вы не правы. Народ хочет хорошей пищи…

— И войны за нее?

— Подождите. Хорошей пищи, хорошего дома, автомобиля, радости в семье и — войны за это свое счастье! Да, войны!»

Здесь как-то обойден момент — а на самом ли деле нацисты дали людям хотя бы это самое «простое счастье» — «хорошую пищу, хороший дом, автомобиль, радость в семье»? По советским фильмам и книгам (по которым мы в основном и судим о нацизме до сих пор), которые показывали — в противоположность голодающему Советскому Союзу — уютные немецкие улицы и кабачки с бюргерами, — складывается впечатление, что да.

А на самом деле? Начнем разбор популярных мифов о нацизме (перекочевавших прямо из его агиток в популярную литературу) с начала.

«Ликвидировали безработицу». Действительно, ликвидировали. Введя обязательную трудовую повинность с отправкой в трудовые лагеря.

Началось все уже в 1933 г. — с отправкой многих тысяч людей на стройки автобанов (широких автомобильных дорог). Строили без техники, лопатами (первую лопату перед объективами кинокамер бросил 23 сентября 1933 г. сам Гитлер); «несмотря на тяжесть работы, оплата труда была низкой, жить приходилось в бараках далеко от больших городов, вдали от родных. Очень высок был и производственный травматизм; на каждые шесть километров дороги приходилась одна смерть от несчастного случая. Поэтому на строительстве автобанов всегда наблюдалась нехватка рабочей силы»[692] — не очень-то, как видим, немцы туда стремились. До начала Второй мировой войны было построено 3000 километров автобанов[693] — это значит, на их строительстве погибло около 500 человек, при том, что работало на их строительстве от 30 (в первые годы нацистской власти) до 60 тысяч (уже накануне начала Второй мировой).[694]

Интересен тот факт, что хотя нацисты приписывали идею автобанов себе (Фриц Тодт, возглавивший в Третьем рейхе программу по их строительству, так и заявил в 1933 г.: «Нашей национал-социалистической сущности соответствует новая магистраль Адольфа Гитлера, Автобан»[695]), на самом же деле они были разработаны и начали строиться еще в Веймарской республике: «Автострада Кельн — Бонн длиной почти в 20 километров была открыта 6 августа 1932 года. Она стала предшественницей автобанов в Германии. Многое из того, что сегодня отличает скоростные трассы, было воплощено при создании первой автомагистрали в Германии».[696]

Поскольку народ не особенно рвался на устраиваемые нацистами каторжные работы (а строительство автобанов не особенно-то отличалось по уровню жизни, работы и своей травматичности от строительства тогда же в СССР, например, Беломорканала): «26 июня 1935 г. они ввели трудовую повинность для юношей и девушек в возрасте 18–25 лет. Гитлеру принадлежало право по собственному произволу устанавливать как численность молодежи, направляемой в трудовые лагеря, так и срок пребывания там. До начала Второй мировой войны более 2,5 млн. юношей и около 300 тыс. девушек прошли через трудовые лагеря, где они использовались для строительства стратегических автострад и пограничных укреплений».

Особенно интересны данные про принудительную отправку на работу девушек (юноши так или иначе в любом обществе служат в армии, работают на стройках и т. д.), тем более, что их число с каждым годом все росло и росло: «К апрелю 1939 г. в фашистской Германии насчитывалось уже свыше 800 лагерей, где девушки отбывали трудовую повинность».[697]

Но это сухая статистика. Гораздо интереснее живые воспоминания, тем более, что в наши дни они тоже доступны: «В 2000–2003 гг. на Интернет-сайтах музеев Берлина и Кельна, университета Лейпцига, школ и СМИ были помещены тексты воспоминаний участниц Имперской службы труда, призванных в период с апреля 1938 по 1944 год».[698]

«Труд был подчинен задаче воспитания «работниц» и сочетался с обучением ведению домашнего хозяйства, физическими упражнениями и политическими занятиями. Воспитанию девушек служили также строгий распорядок дня, униформа со знаками различия и система ритуалов. С началом Второй мировой войны отбывание шестимесячной трудовой повинности стало обязательным, а в июле 1941 г. нацистское руководство приняло решение о прохождении девушками полугодичной «вспомогательной военной службы» (КХД) сразу после увольнения из РАД. Согласно официальной нацистской статистике, в 1933–1939 гг. через трудовые лагеря прошли 300 тысяч девушек, а по подсчетам зарубежных исследователей, за 12 лет гитлеровского господства в Имперской службе труда побывал 1 млн молодых немок».[699]

Вот характерные детали быта в этих лагерях: «Типичными в воспоминаниях предстают деревянные постройки, спальные помещения с двухъярусными кроватями, соломенными тюфяками вместо матрацев».[700]

Но главное, конечно, это (выделено автором статьи) «труд в крестьянских хозяйствах, исполнявшийся по 8 часов в день за исключением воскресений. Девушки выполняли работу по дому и ухаживали за детьми в многодетных крестьянских семьях: ходили за покупками, стирали, готовили и доставляли в поле обеды, гладили, штопали, проверяли домашние задания старших детей. Они помогали крестьянам сажать картофель, убирать урожай зерновых и корнеплодов, хмеля, винограда, заготавливать сено, «полоть сорняки, чистить навозные ямы, складывать брикеты или наполнять соломенные тюфяки».[701]

В 70-е годы в Советском Союзе многие негодовали, что студентов и ученых посылают «на картошку», т. е. на уборку урожая в колхозы и на его разборку на овощные базы, но представить жизнь там в деревянных бараках, с двухъярусными кроватями и соломенными тюфяками (как в тюрьме), да чтобы девушки (все в одинаковой форме) чистили навозные ямы — а после всего этого еще и обязательная «политграмота» (Геббельс в 1941 г. пишет: «Выступил перед представительницами отделов прессы и пропаганды женской трудовой повинности»,[702] а они уже потом несли идеологию рядовым работницам) — я думаю, такое не возникло бы у них (да и у нас сейчас) даже в самых ужасных кошмарах… Да и немцы от пребывания в нацистских трудовых лагерях были не в восторге: «Никто из них не вступал в РАД добровольцем».[703] И эта «трудовая терапия» продолжалась не год, не два, а все время существования нацистского режима, и чем дальше, тем более всеобъемлющей и властной становилась система принудительного труда.

В 1938 г. около полумиллиона молодых немцев и немок были мобилизованы через РАД для строительства укреплений на западной границе Германии («линия Зигфрида»). Как пафосно выразился в речи на партийном съезде в сентябре того же года Геринг: «когда речь шла о том, чтобы обеспечить безопасность Германии, когда было необходимо воздвигнуть на западе непереходимые барьеры, то я тогда уже не колебался и ввел обязательную рабочую повинность, и германские рабочие откликнулись на мой призыв с большой охотой и даже радостно. Сотни тысяч немецких рабочих были сняты с заводов. Почему? Потому что так было нужно для государственных интересов».[704]

В своей речи он с благородным возмущением обрушился на зарубежных клеветников: «Я пользуюсь этой возможностью, чтобы опровергнуть еще одну ложь, которая распространяется за границей по нашему адресу, будто бы в Германии введены принудительные работы. Эти господа смешивают понятие принуждения с понятием долга. То, что для них является принуждением, нам представляется долгом. Они, однако, забывают, что германский рабочий теперь освоился с категорическим императивом долга и что он теперь готов также исполнить его до конца. И высший долг каждого немца — это обеспечить безопасность Германии».[705]

Однако же немцы не стремились выполнить свой долг перед нацистами на тяжелых и принудительных работах, поэтому пришлось вводить карательные меры. 7 сентября 1939 г. Уильям Ширер отметил в своем дневнике: «Новый сегодняшний декрет устанавливает смертную казнь любому, кто «угрожает военной мощи германского народа».[706] Той самой, защиту которой Геринг назвал «долгом», который каждый немец должен (причем добровольно) «исполнить до конца». Наследующий день Ширер записывает: «Первый, кого казнили по вышедшему вчера закону, — Гиммлер времени даром не теряет, — некто по имени Иоганн Хайнен из Дассау. Как объявлено, его расстреляли «за то, что он отказался участвовать в оборонительных работах».[707] В строительстве тех самых укреплений…

Впрочем, и отправка «на картошку» в знакомом нам виде в Третьем рейхе тоже имела место — летом 1939 г., например, на поля «для сборки урожая были привлечены солдаты вермахта, организации «Трудового фронта» [т. е. профсоюзы], студенты, для которых была введена 4-недельная трудовая повинность, учащиеся школ, а также большое число городских рабочих».[708]

Между тем, и все прочие страны Запада, пострадавшие, как и Германия, от мирового экономического кризиса 1929 г., тоже из него достаточно быстро вышли — и без какого-либо вмешательства национал-социалистов. Просто резко «просевшая» от удара кризиса экономика начала постепенно восстанавливаться.

«Накормили всех немцев». На самом деле дела в Рейхе с продовольствием обстояли далеко не так парадно. Вот 1938 г. — последний мирный год, в марте совершен аншлюс Остмарки (Австрии), появилась возможность использовать ее промышленность и сельское хозяйство (и ее золотой запас тоже вывезли в Берлин) — в сентябре на съезде НСДАП выступает Геринг (генеральный уполномоченный по четырехлетнему плану развития Рейха) с докладом о состоянии экономики и сообщает о достигнутых значительных достижениях в области обеспечения продовольствием:

«Во-первых: с 1 октября этого года отменяется примешивание кукурузной муки при выпечке белого хлеба, и вы будете есть чисто белый хлеб, как прежде. Я сделал это, в особенности, чтобы угодить нашим лакомкам из Остмарки.

Во-вторых: будет разрешена продажа свежего хлеба.

В-третьих: высокий процент отрубей в ржаном хлебе понижается, и вы будете опять есть наш старый ржаной хлеб».[709]

Вот такие грандиозные достижения — спустя почти шесть лет пребывания нацистов у власти немцы наконец-то смогут купить настоящий свежий хлеб… Да и то, эта поблажка сделана в общем-то из-за австрийцев, которые не привыкли к тяготам жизни в Рейхе.

Он же признает (но призывает забыть о них на фоне прочих грандиозных успехов) факт постоянной нехватки в рационе немцев прочих продуктов — масла и мяса:

«Какими ничтожными кажутся, если сопоставить со всем изложенным, маленькие неудобства, возникающие то здесь, то там. Иной возвращается домой и говорит: «Я получил сегодня вместо полфунта масла всего только четверть!» Может также случиться, что вместо свинины вы получите у вашего мясника говядины, или же наоборот. Другой как раз хочет свинины тогда, когда в лавке имеется говядина, а его сосед хочет как раз говядины. Но ведь все это, в конце концов, пустяки!»[710]

А вот немного сухой статистики для сравнения уровня жизни в Веймарской республике в 1927 г. (как раз накануне кризиса 1929 г.) и вполне уже окрепшего после кризиса Рейха 1937 г.: «между 1927 и 1937 г. в рабочих семьях Германии увеличилось потребление ржаного хлеба на 20 %, а потребление мяса за тот же промежуток времени снизилось на 18 %, жиров — на 37 %, белого хлеба — на 44 %»,[711] «еще в 1938 г. потребление мяса было ниже, чем в 1929 г., но утроилось потребление мармелада. Если западные соседи ели больше мяса, белого хлеба, сахара и яиц, то в Германии на стол шли преимущественно капуста, ржаной хлеб, маргарин, картофель и фруктовый мармелад-эрзац».[712] Мармелад-эрзац, ржаной хлеб, как признавал Геринг, — тоже по сути своей эрзац («высокий процент отрубей» и вдобавок несвежий), масла и мяса, он признает, тоже не хватает… Вот плоды достижений к последнему мирному году, за почти пять лет нацистского строительства.

Кстати, в речи Геринга может кого-то удивило выражение «получил» вместо «купил»? А оно употреблено не случайно — немцы в то время ввиду нехватки продуктов снабжались ими по карточной системе (как и в СССР в голодные годы и во время войны). Об этом, конечно, в фильмах о советских разведчиках, посиживающих между делом в уютных и полных всего что душе угодно немецких кафе, не говорится…

А живший в Германии Уильям Ширер пишет в 1937 г., что «прошедшей зимой мы видели длинные очереди угрюмых людей перед продуктовыми магазинами, правда, что не хватает мяса, масла, фруктов и жиров».[713] Об этом же пишут и современные немецкие историки: «проблемы продовольственного снабжения осенью 1936 г. второстепенными никак нельзя было назвать: плохие урожаи, неудачная политика регулирования рынка со стороны Имперского продовольственного сословия, рост цен на мировом рынке при скудных запасах валюты чуть не заставили ввести «жировые карточки».[714] (Их, кстати, чуть позже все-таки ввели: «С 1 января 1937 г. были введены карточки на масло, маргарин, сало».[715] О нормах, правда, мне неизвестно, но по мясу, например, позже будет приведено признание Геббельса, что оно было меньше ощутимо 400 г. в неделю.)

А ведь продукты исчезли осенью 1936 г. не случайно. Вспомним, что Рудольф Гесс, заместитель фюрера по партии (это официальный пост) и его ближайший друг (именно он записывал за Гитлером «Mein Kampf» в тюрьме Ландсберг), официально объявил в своей речи И октября 1936 г. (13 октября она была опубликована на первой странице партийной газеты «Фелькишер беобахтер»), что мяса, масла и яиц немцам в будущем не видать: «Мы готовы и в будущем, если понадобится, есть поменьше жиров, очень мало свинины, по несколько яиц, потому что знаем, что эта маленькая жертва будет жертвой на алтарь свободы нашего народа. Мы знаем, что валюта, которую мы таким образом сэкономим, пойдет на вооружение».[716] Историки отмечают, что проблемы с продовольствием были запрограммированы всей продовольственной политикой нацистов начиная с 1933 г.: «Придя к власти, нацисты сразу же резко сократили закупки за границей продовольствия, товаров широкого потребления и сырья, необходимого для их изготовления. Вся валюта использовалась для закупки стратегического сырья. Так, сумма, выделяемая для закупки за границей сливочного масла, за один год была сокращена с 106 млн марок до 70 млн марок. Если в кризисном 1932 г. Германия все же закупила 4,4 млн т продовольствия, то в 1934 г. эта цифра сократилась уже до 3,2 млн т(а в 1935 г. — до 2,9 млн т. За период 1933–1939 гг. гитлеровцы сократили импорт пшеницы и яиц на одну треть, сала — в три раза. Почти целиком была прекращена закупка за границей кормов, в связи с чем в Германии резко сократилось поголовье скота»[717] и тем самым производство мяса, молока и масла…

Геринг в сентябре 1938 г. сообщил как о грандиозном достижении об отмене карточек на хлеб и некоторые другие товары, но менее чем через год они опять появились. В пятницу 25 августа 1939 г. Ширер записал: «национальное агентство проинформировало, что с понедельника вводится карточная система. Будут карточки на продовольствие, мыло, обувь, текстиль и уголь».[718] И подробнее уже в воскресенье, 27 августа: «Сегодня установлены нормы на продукты питания, и я слышал, что многие немцы жалуются, что они очень невелики. Например: мяса — 700 г. в неделю, сахара — 280 г, джема — 110 г, кофе или его заменителей — одна восьмая фунта [56 г] в неделю». «Новости о нормировании продуктов оказались для людей тяжелым ударом».[719] Эти нормы, кстати, подтверждает бывший статс-секретарь Рейха по продовольствию Ганс-Иоахим Рике, указывающий, что в период с 28 августа по 24 сентября 1939 г. недельные нормы по карточкам составляли 700 г. мяса, 280 г. сахара, 175 г. мармелада (в переводе книги Ширера он назван джемом), 340 г. жиров, 150 г. крупы, хлеб без карточек.[720]

А буквально накануне и в первый месяц войны было официально оформлено карточное нормирование по всем видам товаров. 23 сентября 1939 г. Ширер записал о новом постановлении нацистов: «С послезавтрашнего дня вводятся новые продовольственные карточки. Теперь немецкие граждане будут получать еженедельно: фунт [450 г] мяса, пять фунтов [2250 г] хлеба, три четверти [340 г] фунта жиров, три четверти фунта [340 г] сахара и фунт [450 г] кофейного суррогата, приготовленного из ячменя»,[721] а кроме того, как добавляют современные историки, в неделю полагалось по карточкам «масла — четверть фунта [110 г]; добавьте сюда еще 100 грамм маргарина, 62,5 г. сыра и одно яйцо».[722] Ради любопытства, читатели, — возьмите и пересчитайте эти карточные нормы на свое потребление продуктов в неделю. «Сами немцы считали, что масла по карточкам выдавали маловато, был даже анекдот: один немец спрашивает другого, видел ли тот, что в новой редакции энциклопедии Майера значится под словом «масло», и сам же отвечает — это то, что намазывали на хлеб во времена «системы» (Systemzeit — только так на нацистском жаргоне именовался период Веймарской республики)».[723] (То, что немцы жаловались на нехватку масла при нацистах, подтверждает и в процитированной выше публичной речи 1938 г. Геринг — так что это не «выдумки врагов нацизма».)

Как видим, простые немцы ностальгировали по достатку продовольствия, который был до нацистов, в поносимой официальной пропагандой Веймарской республике…

Впрочем, на праздничные нормы немцы могли и пошиковать. Например, к Рождеству, т. е. в декабре 1939 г., пишет Ширер: «Правительство немного увеличило нормы к празднику. Каждый получит в Рождественскую неделю дополнительно четверть фунта масла и сто граммов мяса, а также четыре яйца вместо одного».[724] Или — Пасха, у немцев она в марте, итак — март 1940 г.: «В последние дни длинные очереди у кондитерских магазинов. До чего же терпеливы немцы, что готовы стоять четыре часа под дождем за крошечной порцией праздничных сладостей! На прошлой неделе вместо одного яйца по норме давали три, на этой неделе еще на одно яйцо больше».[725]

Захватив весной — летом 1940 г. ряд стран Западной Европы (с традиционно развитым сельским хозяйством), нацисты сразу же подвергли их беспощадному ограблению. Так, одна лишь только «Дания в первый год оккупации была вынуждена поставить наряду с другими продуктами 83 тыс. т масла, около 257 тыс. т говядины и свинины, почти 60 тыс. т яиц и 73 тыс. т. сельдей».[726] Благодаря этому в Рейхе ненадолго улучшилась ситуация с продуктами. «Почти сразу после оккупации Дании и Голландии продовольственное снабжение улучшилось: с 1 июля дополнительно к обычным нормам по карточкам стали выдавать 1/4 фунта [110 грамм] масла на человека»[727] в неделю, также увеличились нормы выдачи мяса, яиц, рыбы… Ширер в конце июля 1940 г. отметил, что «в данный момент немцы определенно получают пользу от того количества овощей, яиц и бекона, которое поставляют им голландцы и датчане»,[728] т. е. попросту нормально питаются.

Но награбленное продовольствие закончилось буквально за считаные месяцы, и вот в Германии «вновь стали раздаваться жалобы на плохое питание и плохое снабжение, на высокие цены и плохое качество продукции — жизнь брала свое… В ноябре 1940 г. вместо 175,63 г. масла выдали 137,4 г, а в качестве компенсации с 46,88 до 51,47 г. увеличили норму выдачи маргарина. Птица, дичь, рыба, овощи и фрукты практически исчезли с рынков, выдачи мяса по карточкам производились порой с недельным запозданием. Весь урожай яблок 1940 г. был конфискован, поэтому свежих фруктов немцы не увидели»,[729] а кроме того «сократилась норма пайка хлеба и снизилось его качество». «Дефицит продовольствия сопровождался ростом цен, а все это «вызвало раздражение у населения, в частности среди рабочих».[730] (Последняя цитата в кавычках, кстати, из официального донесения СД за ноябрь 1940 г. о настроениях в обществе.[731]) У Ширера об этом же запись 24 сентября 1940 г.: «Остро ощущается нехватка фруктов. Жестокие холода прошлой зимой привели к неурожаю немецких фруктовых садов. Прошедшей зимой мы не видели ни апельсинов, ни бананов и вряд ли увидим в эту зиму. Оккупация Дании и Голландии помогла на какое-то время пополнить запасы овощей и молочных продуктов, но неспособность Германии обеспечить эти страны кормом для скота в скором времени превратит их в обузу в проблеме обеспечения продовольствием».[732] Дело в том, отметил он еще в апреле 1940 г., сразу после оккупации Дании: «Три миллиона датских коров, три миллиона свиней и двадцать пять миллионов кур-несушек живут на импортных кормах, главным образом из Северной и Южной Америки и из Маньчжоу-Го. Теперь эти поставки прерваны. Дании придется отправить на убой большую часть поголовья скота, одного из главных источников своего существования».[733] Мясо этого забитого скота немцы съели в конце лета — начале осени 1940 г., и вот вновь пришел призрак недоедания…

Но, может быть, так голодала вся Европа? Ничего похожего. Иногда Ширеру удавалось как иностранцу выбраться за пределы Рейха, и там люди питались нормально. Швейцария, октябрь 1939 г.: «Сегодня в Базеле мы с Демари бесстыдно набили свои желудки едой. Заказали громадную порцию масла, чтобы просто посмотреть на него, русскую икру, огромный бифштекс, сыр, десерт, несколько литров вина, потом коньяк и кофе — настоящее пиршество! И никаких продуктовых карточек не надо».[734] Голландия, январь 1940 г.: «Голландцы все еще ведут правильный образ жизни. Пища, которую они едят, — и по качеству, и по количеству (устрицы, дичь, мясо, овощи, апельсины, бананы, кофе — то, чего никогда не видят воюющие народы) просто фантастическая».[735]

Или вот для сравнения — записки другого проезжего человека о ситуации с продуктами в Риге, тот же январь 1949 г.: «Поражало обилие товаров и продуктов питания», «то, что мы увидели на рынке, рядом с вокзалом, а также в многочисленных магазинах, казалось просто фантастическим», «горы фруктов и овощей, целые туши на крюках в мясных лавках — просто глаза разбегались».[736] А ведь ни голландцы, ни швейцарцы, ни латыши никого не грабили, наоборот — еще и вывозили свои продукты (мясо, молоко, творог и прочее) в другие страны.

В декабре 1940 г. Ширер покинул Германию. Надо сказать, что до сих пор я цитировал в основном его дневниковые записи о ситуации с продуктами в Рейхе, и кто-то возразит — Ширер ведь нацистов не любил, вдруг он необъективно освещал ситуацию? Но вот — уже дневниковые записи Геббельса, одного из самых высокопоставленных и фанатичных нацистов и при этом одного из наиболее осведомленных людей в Рейхе (к нему стекалась вся информация о жизни людей, которая влияла, в том числе, на настроение граждан, на которых работала его пропаганда). Продовольственная ситуация волновала его отнюдь не случайно — в докладе СД за апрель 1941 г. прямо говорилось: «Хотя существует общее понимание того, что определенные, не особенно жизненно важные продукты питания и изделия пищевой промышленности купить можно, лишь отстояв в длинной очереди, но временная нехватка хотя бы одного важного товара в данном районе отрицательно сказывается на доверии к продовольственной политике»[737] нацистов. Поэтому Геббельс так внимательно отслеживает наличие товаров и оперативно «закрывает дыры».

Дневник Геббельса, запись за 23 января 1941 г.: «Трудности с обеспечением мясом». «Вероятно, с мая мы вынуждены будем сократить рацион мясных продуктов и жиров».[738]

И сократили. Запись в его дневнике от 1 мая: «Со 2 июня [нормы выдачи] мяса будут сокращены на 100 г. в неделю».[739] До каких размеров уменьшились нормы, также известно — бывший статс-секретарь Министерства по продовольствию Рике указывает, что в период с 30 июня по 27 июля 1941 г. недельные нормы выдачи составляли 400 г. мяса, а также 2250 г. хлеба, 263 г. жиров, 225 г. сахара и 175 г. мармелада.[740]

Очень интересны последующие записи Геббельса: «Я дал прессе указание, каким образом следует комментировать сокращение нашего мясного рациона. Следует прежде всего указать на то, что мы перед мировой войной в мирное время употребляли значительно меньше мяса».[741] Т. е. потребление мяса в Рейхе даже в мирном 1938 г. (с описания которого я и начал рассказ об экономических достижениях Рейха) было, по официальному признанию нацистов (довод-то планировался для пропаганды в массах), куда меньше, чем даже 400 г. в неделю!

Июнь 1941 г.: «Снабжение Берлина налажено крайне скверно. Нет картофеля, мало овощей».[742] Детом не хватает овощей… Если уж так плохо снабжается даже столица Рейха, то что уж тут говорить о снабжении страны в целом…

Нет, как видим, не искажал ничего Ширер — та же картина складывается и из чтения дневников убежденнейшего (и осведомленнейшего) нациста Геббельса…

Хлеба, по словам Геббельса, пока хватает. Но осталось ненадолго — уже с сентября 1941 г. (на третий год начатой в сентябре 1939 г. войны) все имеющиеся в Рейхе хлебные запасы подойдут к концу. Запись за 1 мая 1941 г.: «Если мы вступим в третий год войны, то лишимся последних хлебных резервов».[743]

И это понимал не только Геббельс — ощущение приближающегося продовольственного краха витало в нацистских верхах. Как пишет один из виднейших современных немецких историков (старший научный советник Военно-исторического научно-исследовательского института во Фрейбурге, в наши дни заведующий отделом «Мировые войны» Военно-исторического института Бундесвера, профессор) Рольф-Дитер Мюллер: «Неожиданно быстрое исчезновение собственных запасов и все возрастающие трудности на оккупированных территориях вынудили прибегнуть уже в 1941 г. к строгим ограничениям». «Немецкое население реагировало с особым непониманием и озлобленностью на сокращение продовольственных пайков, хотя военное положение после дальнейших побед на Балканах именно в этот момент представлялось блестящим. Но ответственные руководители увидели в этом подтверждение прогноза, согласно которому ожидавшийся осенью 1941 г. тяжелый кризис в сфере снабжения «рейха» продуктами питания мог быть предотвращен лишь в результате прорыва к продовольственным источникам СССР. Тот факт, что темы питания и обусловленной войной тупиковой ситуации в этой сфере лежат в основе почти всех сообщений о настроениях населения, свидетельствует о начавшем назревать в его среде кризисе доверия».[744]

И единственный выход — захватить Советский Союз и ограбить его жителей в пользу Рейха, что и было прямо заявлено на упомянутом совещании (посвященном целям в войне с СССР) 2 мая 1941 г: «Войну следует продолжать только в том случае, если на третьем году ее ведения весь вермахт будет снабжаться продовольствием из России».[745] Иначе его (как и прочих немцев) кормить будет просто нечем…

В контексте этой темы и развиваются последующие месяцы. У Геббельса в июньских записях как будто слюнки текут в предвкушении: «Сырьевые ресурсы этой богатой страны теперь мы сможем использовать». «Богатые поля Украины манят».[746]

Запись в дневнике Геббельса датирована 16 июня, а 20-го выступает (уже официально) с закрытой речью Розенберг (рейхсминистр восточных оккупированных территорий), и речь все об этом же: «Обеспечение продовольствием германского народа в течение этих лет несомненно будет главнейшим германским требованием на Востоке, южные области и Северный Кавказ должны будут послужить компенсацией в деле обеспечения продовольствием германского народа. Мы не берем на себя никакого обязательства по поводу того, чтобы кормить русский народ продуктами из этих областей изобилия».[747]

И грабили, грабили беспощадно: «В сентябре [1941 г. ] фашистская пресса сообщила о прибытии первых продовольственных эшелонов в Берлин. Примерно через год Розенберг сообщил о прибытии трехтысячного эшелона с продовольствием из оккупированных советских областей и добавил, что без этих поставок невозможно было бы обеспечить снабжение продуктами питания население Германии».[748] «В войну положение на немецком продовольственном рынке во многом «стабилизировали» за счет ограбления оккупированных стран: в 1941–1943 гг. в Германию было вывезено 25 млн тонн продовольствия, за счет чего на четверть были увеличены гражданские рационы».[749]

Но и награбленных летом и осенью 1941 г. запасов продуктов в Советском Союзе опять хватило ненадолго (как и награбленное летом 1940 г. в Западной Европе закончилось в считаные месяцы) — и весной 1942 г. вновь сокращается выдача продуктов по карточкам! «Распоряжение Гитлера о сокращении с апреля 1942 г. карточных норм Геббельс распорядился держать в строжайшей тайне, но слух об этом каким-то образом просочился в общество и моментально распространился. Истинные масштабы негативного воздействия снижения карточных норм превзошли самые худшие ожидания нацистского руководства, некоторая часть населения была просто подавлена этим известием. СД передавала из Берлина, что перспектива питаться хуже, чем все европейцы, чрезвычайно угнетала людей. Чувство, что досыта теперь уже не поесть, поскольку есть просто нечего, подавляло население (особенно рабочих, занятых на тяжелом производстве, а также домохозяек, которые часами стояли в очередях, не зная, достанется ли им брюква, подмороженная капуста, картофель плохого качества или они уйдут ни с чем)». «Из Рура СД передавала, что из продовольственных магазинов исчезли рыба, яйца, овощи, фасоль, продукты детского питания».[750] (Напомню, что речь идет о сводках, составляемых СД — нацистской службой безопасности, достовернее и официальнее некуда.)

«Немцы, которые пережили Первую мировую войну, весной 1942 г. начали засевать овощами цветочные клумбы и газоны, на верандах и балконах начали выращивать кроликов, разводили кур, гусей, уток».[751] (Представьте себе это в своей квартире. И очень стойкий и специфический запах животных испражнений тоже представьте.)

Впрочем, на некоторые праздники в году выдачи продуктов «неслыханно» увеличивали (ненадолго) — в 1942 г. известно о «дополнительном пайке на Новый год (карточная норма выдачи мяса увеличилась на 50 г. еженедельно, хлебную норму вернули на уровень апреля — 2250 г. еженедельно)»…[752]

Граждане «великого и процветающего Рейха» тогда уже открыто завидовали жителям «прогнивших либеральных» и «расово смешанных» стран Западной Европы. Адъютант Паулюса Вильгельм Адам пишет в своих воспоминаниях о том, что ему рассказал как раз весной 1942 г. его знакомый, живший в гессенском городке Мюнцберг: «У кого близкие на Западе или в Северной Европе, те, как и прежде, довольны. Вы даже представить себе не можете, чего только не шлют им оттуда наши солдаты: продукты, ткани, белье, платья».[753] К этому моменту мы вернемся чуть далее.

Вновь на какое-то время поднявшись после вывоза урожаев зерна и мяса забитого скота из Восточной Европы осенью 1942 г., летом 1943 г. нормы выдачи были снова урезаны. «В июне 1943 г. нормы выдачи мяса населению были сокращены наполовину, картофеля — основного продукта питания — в три раза».[754] Известны (из свидетельства статс-секретаря по продовольствию Рике) и уменьшенные нормы выдачи — 250 г. мяса в неделю (уменьшение произошло с 400 до 250 г, практически в два раза). Также в среднем по карточкам можно было получить 200 г. жиров, 225 г. сахара, 175 г. мармелада, а также 3 кг картофеля (с этого времени и его стали нормировать).[755] Уже «в марте 1944 г. более чем на четверть уменьшилась выдача жиров»[756] (которая и так составляла всего 200 г. в неделю). «Зимой 1944/45 г. ежедневная норма выдачи продовольствия достигла мизерного уровня, а весной 1945 г. регулярное снабжение населения продовольствием вообще прекратилось. 5 апреля 1945 г. местным отделениям нацистской партии была разослана за подписью фашистского «продовольственного эксперта», некоего профессора Шенка, директива о жизни «при простейших условиях», в которой рекомендовались «новейшие питательные средства» — хлеб из рапса, древесная кора, каштаны, кофе из желудей. В директиве содержались также советы о сборе и употреблении в пищу трав, диких растений, ягод, корней, грибов, теплокровных животных, лягушек, улиток и т. д.».[757] Нацистское руководство предложило гражданам великой развитой страны вернуться к образу жизни пещерных людей…

Это, конечно, уровень худших времен войны, но и в период наибольших побед весной 1941 г. Германия все равно стояла на пороге голода, и нападение на СССР и ограбление его ресурсов лишь на несколько лет отсрочило печальный финал. А так это — закономерный итог всей политики, начатой уже в первые годы после прихода нацистов к власти с сокращением закупок продуктов за рубежом, что вызвало резкий кризис уже в 1936 г.

Кстати, вы не удивились, прочтя чуть выше, что стоящие в западных странах солдаты шлют с посылками домой, в победоносный Рейх, не только продукты, но и одежду? Одежда и обувь в Рейхе тоже были по карточкам, и их тоже вечно не хватало или же выдавалось что-то ненадлежащего качества!

Зимой 1936/1937 гг., как отметил Ширер у стоявших в очередях немцев, «костюмы мужчин и платья женщин сделаны из целлюлозного сырья».[758] Поясню — в наши дни и тогда самая дешевенькая, плохонькая и не греющая одежда изготовляется из вискозы, искусственной ткани, получаемой из древесной целлюлозы. Беда в том, что другого тогда на выбор у немцев и не было — 28 октября 1939 г. Ширер отметил на основе поступающей информации, что, «совсем не имея собственного хлопка и почти не имея шерсти, германский народ вынужден будет до конца войны обходиться той одеждой, которая есть».[759] «А еще газеты извещают, что мы больше не сможем поставить новые подметки на обувь. Нет кожи. Надо подождать, пока не появится новый заменитель».[760] Хлопок в Германии не растет, шерсть и выделанную кожу в основном завозили из-за рубежа, и вот теперь граждане «тысячелетнего Рейха» не могут одеться по-человечески — ведь валюта идет на закупку сырья и технологий для оружия…

И вот уже почти взрывная новость 30 октября 1939 г.: «Сегодня плохие новости для народа. Сейчас, когда наступила дождливая и холодная погода и скоро выпадет снег, правительство объявило, что этой зимой только пять процентов населения имеют право купить новые резиновые галоши и боты. Имеющиеся запасы такой обуви будут выдаваться в первую очередь почтальонам, газетчикам и уборщикам улиц».[761] Ну и, надо полагать, партийные функционеры и эсэсовцы тоже разутыми в слякоть бы не остались.

Поэтому, чтобы избежать волнений в народе (разрушающих образ «общества счастья»), в начале ноября 1939 г. вводятся карточки уже и на одежду и обувь. 12 ноября 1939 г.: «С сегодняшнего дня введены карточки на покупку одежды, и у многих немцев угрюмые лица. Есть отдельные карточки для мужчин, для женщин, для мальчиков и девочек, для грудных младенцев. Кроме грудных детей, каждый получает на этой карточке сто купонов. Носки или чулки стоят пять купонов, но вы можете приобрести только пять пар в год. Пижама стоит тридцать купонов, почти треть карточки, но можно сэкономить пять купонов, если купите вместо нее ночную сорочку. На новое пальто или костюм уйдет шестьдесят купонов. Вечером я подсчитал, что на свою карточку, которая лимитирует покупки по сезонам, я смогу приобрести с 1 декабря по 1 апреля: две пары носков, два носовых платка, один шарф и пару перчаток. С 1 апреля по 1 сентября: одну рубашку, два воротничка и комплект нижнего белья. На остаток года: два галстука и одну майку».[762]

Да уж, изобилие такое, что не разгуляешься. Вдобавок, как отмечают историки, эта «имперская карточка на одежду» (Reichskleiderkarte) «подчас не обеспечивалась самыми элементарными вещами; так, притчей во языцех в военной Германии была обувь, которой катастрофически не хватало, особенно в начале войны».[763]

Вот для подтверждения — запись из дневника Геббельса за апрель — май 1941 г.: «по вопросу обеспечения одеждой имеются серьезные затруднения. Нельзя получить то, что положено, и прежде [всего] никакой обуви»,[764] «катастрофическое положение на рынке обуви. Здесь мы почти ничего не имеем».[765]

А вот что предлагалось немкам взамен (внимание — модницы!). Этой теме посвящена вышедшая не так давно работа адъюнкт-профессора истории в Университете Маркетт (штат Висконсин, США) Ирен Гюнтер:

«Имперское женское управление (Reichsfrauenfhrung), руководимое Гертрудой Шольц-Клинк, открыло новый отдел экономики и домашнего хозяйства, Volkswirtschaft/Hauswirtschaft, целью которого было донести до 30 миллионов женщин Третьего рейха суть экономической и идеологической программы автаркии. Этот отдел занимался просвещением женщин посредством курсов, выставок, издания плакатов и брошюр на такие, например, темы: приготовление пищи из суррогатных продуктов; рукоделие, штопка и починка одежды; изготовление и ремонт обуви с помощью деревянных и соломенных подметок; ведение хозяйства в трудных условиях карточной системы; шитье из новых синтетических тканей; сооружение нового предмета одежды из нескольких старых («Aus zwei mach eins» — расхожая фраза того времени). Особенно популярны были курсы, где женщины учились следовать новым принципам моделирования одежды — что было непросто, поскольку ради экономии бумаги на одной странице помещали до пяти выкроек. Среди брошюр были «Как правильно чинить и штопать», «Как экономно готовить и вести хозяйство». В фильме «Обрезки — тоже ткань» (1937) демонстрировали эффективные методы сбора и переработки старой одежды, а фильм 1941 года «Одеваемся на выход» учил выглядеть модно и элегантно в условиях жесткого дефицита одежды и обуви в военное время.

Большое внимание советам по переделке старой одежды уделяли журналы — от фешенебельного Die Dame до нацистского журнала для женщин NS-Frauenwarte, — газеты и специальные брошюры, издаваемые партийными организациями, в частности серия «На заметку каждому» (Zusatzpunkte für Jedermann) (Arbeitsgemeinschaft Deutsche Textilstoffe 1944). Женщин учили, например, как перешить поношенный мужской костюм в женский жакет, как превратить скатерть в хорошенькую юбочку, как связать крючком свитер, как смастерить новенький «ультрамодный» наряд из двух устаревших платьев».[766]

Как видим, по поводу нехватки кожи для подметок Ширер нисколько не соврал — иначе зачем бы официальному нацистскому управлению заниматься обучению людей «ремонту обуви с помощью деревянных и соломенных подметок»?

С ходом войны, как пишет Ирен Гюнтер, проблемы с недостатком одежды и обуви лишь усугублялись: «За годы войны карточки распределялись четырежды, однако запасов не хватило даже на то, чтобы отоварить первые. С августа 1942 года купоны на текстильные изделия выдавали только «жертвам бомбежек».[767] Исчезла обувь, ее нельзя было получить даже по карточкам: «Согласно отчетам СД, в Ламбахе близ Вельса женщины еще до рассвета выстраивались в длинные очереди, надеясь купить обувь; но и в самом Вельсе была доступна всего одна десятая из необходимых 25 тысяч пар (Национальное управление архивов и документации, Т-81, пленка 7, 25 января 1943)».[768]

И вот итог: «В феврале 1945 года, когда тысячелетний рейх неверной походкой ковылял к своему краху, в немецком журнале Signal, распространявшемся по всей Европе, появилась статья об изобретательности немецких женщин, справлявшихся с военными трудностями в тылу. Озаглавленная «Они не намерены капитулировать», эта статья восхваляла немок за то, что те умудрялись оставаться «элегантно одетыми», «миловидными» и «привлекательными». «Хотя в мире вокруг них все или почти все разрушено, они ежедневно ведут борьбу за то, чтобы сохранить свой индивидуальный мир, мир своей женственности… Они сражаются с трудностями и нехватками, противопоставляя им свое живое воображение, свое умение приспособиться к любым обстоятельствам, свою любовь к прекрасному». На фотографиях модели демонстрировали чудеса женской изобретательности: дамскую сумочку из шерстяного коврика, укрепленную картоном, с кожаным ремнем в качестве ремешка; вязаные комнатные тапочки с бахромой из остатков шерсти; пояс из конских поводьев; шляпку из обрезков цветного фетра; блузку из старого гобелена; наконец, юбку, сшитую из шести разных лоскутов шерстяной ткани и затем выкрашенную в черный цвет. Все модели, разумеется, улыбались. Трудно сказать, какова была цель автора статьи»,[769] но в общем-то не важно — это вполне официальное свидетельство нацистской пропаганды говорит само за себя. Это было примерно то же время, когда нацистские «эксперты по питанию», как было сказано выше, рекомендовали немцам перейти к «простейшим продуктам питания» в виде улиток, лягушек, древесной коры и корней и т. п. Одежда, сшитая из лоскутов и старых ковриков и «утепленная» картоном, вполне логично совмещается с таким образом жизни…

А тем, кто подумает, что эта одежда из лоскутов лишь следствие военного дефицита, советую обратить внимание на дату фильма с весьма красноречивым названием «Обрезки — тоже ткань» — он вышел в 1937 г., за два года до начала Второй мировой. Как пишет Ирен Гюнтер, в годы войны: «Обрезки и лоскутки ткани копили, пока их не набиралось столько, чтобы можно было исхитриться соорудить из них блузку или юбку».[770] Но ведь началось-то это еще до войны, а причина — отказ от закупок за рубежом кожи и текстиля для одежды, военная ориентация экономики, несвобода. Трудно поверить, что еще совсем недавно «немки, особенно жительницы больших городов, таких как Берлин и Гамбург, в период между двумя мировыми войнами принадлежали к числу самых стильных и элегантных женщин Европы», что «индустрия моды, в том числе производство одежды и тканей, была одной из самых развитых отраслей промышленности Германии».[771]

Поэтому неудивительно, что, вырвавшись за границу, в оккупированные страны, немцы буквально «сносили» все товары в магазинах. Ширер, посетивший в августе 1940 г. не так давно оккупированную немцами Францию, записывает о посещении портового города Булонь: «В парфюмерном магазине я коротко побеседовал с очаровательной французской продавщицей, но только после того, как убедил ее своим акцентом, что я американец. Она говорит, немцы смели в городе все шелковые чулки, все нижнее белье, мыло, духи, кофе, чай, шоколад, табак и коньяк».[772] Это, кстати, на основе послевоенных опросов немцев подтверждает в своем исследовании и Ирен Гюнтер: «в считаные месяцы после падения Франции Германия была завалена шелковыми чулками. С западного фронта немецкие солдаты везли и запрещенную французскую косметику».[773]

Ничего удивительного — ведь в Рейхе подобного изобилия товаров нет, и о том же настоящем кофе приходится только мечтать. Как записал в ноябре 1940 г. Ширер: «С тех пор как в Германии стало невозможно купить кофе, он приобрел какой-то судьбоносный смысл в жизни человека. То же самое и с табаком».[774] Тут, кстати, можно процитировать и точно такие же цитаты из дневника Геббельса за 20 мая 1941 г.: «Совещание по поводу дефицита табачных изделий. Надо как-то выходить из этого положения. Длинные очереди перед магазинами усиливают недовольство. Те, у кого продленный рабочий день, вообще почти ничего не могут получить из табачных изделий. Поэтому необходимо принимать меры».[775] (В фильмах вы видели очереди перед магазинами в победоносном Рейхе? Вряд ли. Но они, как видим, были.) И меры были приняты — Геббельс пишет 22 мая: «Я выдаю населению Берлина 140 миллионов сигарет из запасов Н. С. Фау. Также мы несколько увеличили их выпуск. Но предпринять что-то больше мы не можем».[776] Промышленность в Рейхе не в состоянии обеспечить немцев сигаретами. Поэтому вскоре их стали выдавать по карточкам: «С 15 февраля 1942 г. были введены карточки на сигареты и табак, для мужчин — с 18 лет, для женщин — с 25 лет».[777]

А как насчет дефицита таких банальных, но жизненно необходимых вещей, как мыло? Напомню, что по установленным в августе 1939 г. нормам выдачи: «Что касается мыла, то на ближайшие четыре недели каждому человеку полагается 125 г.».[778] А вот уточненные в сентябре 1939 г. правительственным декретом нормы уже недвусмысленно ставили перед немцами вопрос: «как бриться? В декрете сказано, что вы можете использовать только одну мыльную палочку для бритья или один тюбик крема в течение последующих четырех месяцев».[779] Не хватает помыться или побриться, не то что на стирку… В январе 1940 г. Ширер записывает сказанные его знакомой Марвин Брекинридж слова: «Из-за нехватки мыла некоторые священники, как выяснила Марвин, стали носить бумажные воротнички. Стоят они восемь центов, на второй день их можно перевернуть наизнанку, а потом выбросить».[780] (Поясню — протестантские пасторы надевают поверх одежды еще и белоснежный воротничок, и он за день, естественно, пачкается и темнеет от пота. Но проблема с его повторной стиркой возникла у них ввиду отсутствия мыла только в «тысячелетнем Рейхе».)

А вот такой жизненно важный для женщин момент, как гигиенические прокладки? Как пишет Ирен Гюнтер, «в 1942 году их производство остановилось из-за нехватки сырья. Тогда журнал Mode und Wasche предложил средство решения этой ежемесячно возникающей проблемы (1942/43, 1: 11). Стишки, иллюстрированные рисунками, учили читательниц, как из одной изношенной пары мужских кальсон соорудить две гигиенические прокладки, один бюстгальтер, две тряпки для пыли или одну скатерку, одно кухонное полотенце, а также два уплотнителя для пятки и носка в прохудившихся чулках.

И если читательница будет в точности следовать всем инструкциям, у нее останется еще кусочек ткани на замечательную тряпочку, идеально подходящую для полировки серебра!»[781]

(Это — жизнь рядовых гражданок «великого Рейха», а немецкие узницы нацистских концлагерей жили еще хуже: «В женском концлагере Равенсбрюк от 30 до 50 тысяч узниц неделями и месяцами были лишены возможности помыться; им не давали ни гигиенических прокладок, ни расчесок, ни смены белья. Выдавался один полосатый комбинезон или длинная рубаха на три месяца; на ногах были деревянные башмаки».[782])

Одно сообщение похоже на другое — ничего нет, ситуация катастрофическая, дефицит всего и вся… Вот какие реалии скрывались за парадной картинкой нацистской империи.

«Автомобиль каждой семье». У многих после прочтения популярных книг о Третьем рейхе не может не создаться впечатление, что «фольксвагены»-«жуки» (которые начали массово выпускать в ФРГ в 1947–1948 гг. и которые завоевали любовь людей по всему миру) начали производиться уже при Гитлере. Вот, например, вышедшая у нас в 1996 г. «Энциклопедия Третьего рейха» (из которой до сих пор многие черпают сведения) так прямо и утверждает: «Знаменитый «народный автомобиль» «Фольксваген» первоначально был известен как «KdF-ваген» и был доступен [каждому] среднему рабочему, делавшему еженедельные взносы на его приобретение».[783]

Да, начало всей этой кампании было многообещающим: «Первого августа 1938 года лидер фашистских профсоюзов Лей объявил: «Каждый немецкий рабочий в течение трех лет должен стать владельцем малолитражной машины «Фольксваген». Вокруг заявления Лея поднялась большая шумиха. Газеты расхваливали «народный автомобиль».[784] Чтобы получить его, необходимо было сдать 750 марок (оставшиеся до полной цены 990 марок можно было доплатить позже). Взносы собирались с немцев по 5 рейхсмарок в неделю (что «при зарплате рабочего в 130–140 рейхсмарок»[785] в месяц, т. е. 32–35 рейхсмарок в неделю, было, вопреки рассказам в популярной литературе, весьма ошутимо для бюджета немецкого рабочего), всего сдали деньги 336 тысяч немцев,[786] если быть точным — 336 тысяч 668 человек на общую сумму в 280 миллионов рейхсмарок.[787]

На деле же, как отмечают историки, «до 1939 года на заводах «Фольксваген» было выпущено всего несколько сотен автомобилей; после производство было переведено на военные рельсы, да и на проданных автомобилях ездили довольно редко»,[788] ведь бензин был тоже по карточками и в основном для военных автомобилей…

Работавший в 30-е гг. в Германии американский журналист Уильям Ширер подробно описал весь этот представленный с помпой проект: «Организация д-ра Лея тогда же, в 1938 году, рьяно взялась за строительство в Фаллерслебене, близ Брауншвейга, «крупнейшего автомобильного завода в мире» производительностью 1,5 миллиона машин в год — «больше, чем у Форда», как заявляли нацистские пропагандисты. Рабочий фронт выделил капитал в размере 50 миллионов марок, но это не было основной частью финансирования. Хитроумный план Лея состоял в том, чтобы сами рабочие вложили необходимые средства, выплачивая денежные взносы в счет будущей покупки в размере 5 марок в неделю, а то и 10 или даже 15, если это им по карману. План этот стал известен под названием «Выплати, прежде чем получить». Уплатив 750 марок, будущий покупатель получал номерной ордер, позволявший получить машину, как только она сойдет с конвейера. К сожалению для рабочих, ни один автомобиль с конвейера не сошел и не был приобретен за все время существования Третьего рейха. Немецкие же трудящиеся выплатили десятки миллионов марок, из которых им не возместили ни пфеннига. К началу войны заводы «Фольксваген» были переоборудованы на выпуск более необходимой для армии продукции».[789]

Тут еще такой аспект — завод в Вольфсбурге начали строить в мае 1938 г. (26 мая в его основание был заложен первый камень), начало его полноценной работы планировалось на осень 1939 г. И, как отмечает историк Константин Залесский: «Был построен завод на деньги трудового фронта, а он с первого дня производил только военную продукцию».[790] И если простые немцы были уверены, что война началась после нападения поляков на Германию в ночь с 31 августа на 1 сентября 1939 г., на самом деле план войны против Польши разрабатывался заранее и в начале апреля 1939 г. уже был утвержден.[791] Так что о грядущей осенью 1939 г. войне и переводе завода на выпуск военной продукции (за годы войны было выпущено 70 тысяч автомобилей для вермахта) верхушка Рейха знала (не то что знала — планировала!) заранее, следовательно, собирая с 1 августа 1938 г. взносы с простых немцев на обещанные миллионы «народных автомобилей», она просто обманывала их.

Больше всего этот проект с названием «Выплати, прежде чем получить» напоминает известные нам по 90-м «финансовые пирамиды» — пообещали золотые горы, собрали со всех деньги, кто-то из первых вложившихся успел получить «дивиденды», а остальные (кроме организаторов «пирамиды») остались (как и планировалось) ни с чем.

Разница в том, что этим занимались не отдельные бессовестные «бизнесмены», а вся верхушка Третьего рейха, уверявшая, что, в отличие от «западныхплутократий», делает все исключительно во имя и на благо народа.

Реализован был проект «народного автомобиля» (и компенсированы деньги обманутых вкладчиков) только в ФРГ, «после войны, в эпоху второго «немецкого экономического чуда», отцом которого был А. Эрхард. Облигации КДФ на личный автомобиль после войны, впрочем, не пропали, а учитывались полугосударственной фирмой «Фольксваген» в ФРГ».[792] Компенсированы благодаря таким людям, как экономист Людвиг Эрхард, при нацистах вынужденный уйти из Института по изучению конъюнктуры в Нюрнберге. О его целях в 50-е гг. (когда экономика ФРГ, где он был министром экономики, росла самыми быстрыми темпами в мире) пресса писала: «На вопрос — в чем он видит свое главное достижение, Эрхард отвечает: «Нацисты обманули весь мир. Своим лукавством такие люди, как [министр экономики Третьего рейха] Функ, разрушили доверие всего мира к немецкому хозяйству. Я горжусь тем, что нам теперь удалось снова восстановить доверие мира к Германии».[793] И, что не менее важно, ему же удалось восстановить подорванное нацистами доверие к Германии среди самих немцев.

Десятки тысяч «народных автомобилей» на немецких дорогах существовали лишь в пропаганде, в том числе направленной на жителей Советского Союза. В выпущенной в 1941 г. на русском языке брошюре «Правда о Германии», написанной не кем иным, как главой Народного фронта Леем, утверждалось: «За последние годы Германия покрылась густой сетью первоклассных автострад. В праздничные дни по ним движутся десятки тысяч так называемых народных машин, которые по карману каждому среднему германскому рабочему».[794] Не из таких ли брошюр пошли кочующие по литературе (и процитированные в «Энциклопедии Третьего рейха») сведения?

«Дали немцам жилье». Вот вполне достоверная послевоенная статистика строительства жилья в границах Германии 1937 г. в последние годы Веймарской республики и за весь последующий нацистский период:[795]

Собственно, хорошо видно, что после уменьшения строительства из-за кризиса 1929 г. (снижение в 1931 г. и самые худшие результаты в 1932 г.) строительство вновь вернулось к 1936–1937 гг. на достаточно стабильный уровень Веймарской республики 1928–1930 гг., а потом начало сначала медленно (довоенные 1938–1939 гг.), а затем уже обвально снижаться. Добавим еще одно обстоятельство: как пишет О. Ю. Пленков, и «в этой сфере нацисты отставали от Веймарской республики, в годы которой только в Берлине было построено 230 тыс. квартир, а в годы нацизма — только 102 тыс., из которых большая часть была заложена еще до кризиса, а затем законсервирована».[796]

Даже нацистская пропаганда признавала, что решить вопрос с квартирами не удалось — но, обещала она, это будет решено позже: «15 ноября 1940 года д[окто]ру Роберту Лею была поручена разработка плана послевоенного жилищного строительства, которое даст возможность предоставить каждому немцу квартиру, соответствующую его доходам и отвечающую последним требованиям гигиены и народного здравоохранения. Д[окто]р Лей — социальная совесть национал-социализма».[797]

Что-то это очень напоминает… Ах да, заявление того же Роберта Лея 1 августа 1938 г.: «Каждый немецкий рабочий в течение трех лет должен стать владельцем малолитражной машины «Фольксваген». Теперь каждому немцу была обещана квартира. О том, как этот человек (которого нацистская пропаганда величала не иначе как «социальная совесть национал-социализма») обманул сотни тысяч немцев с обещанными им (и оплаченными ими) машинами, мы уже видели. И, честно говоря, скорее всего то же было бы и с планом «квартир каждой немецкой семье». Но сам факт официального обещания в 1940 г. после войны «предоставить каждому немцу квартиру» говорит о том, что на тот момент каждый немец отдельной благоустроенной квартиры не имел и видел ее только в мечтах.

«Рост числа браков и рождаемости». Это одна из наиболее популярных тем о Третьем рейхе — его демографическая политика, пропаганда образа здоровой многодетной семьи, пособия вступающим в брак парам, награда многодетным матерям («почетный крест немецкой матери») и т. д. Все это предлагается даже взять за образец. При этом почему-то кроме общих данных о пропаганде в этом направлении и очень обрывочных данных о ее результатах никогда ничего не приводится.

Немецкий плакат «До 1933 года умиравший народ — с 1933 года растущий народ» ^{(Vor 1933 sterbendes Volk — Nach 1933 wachsendes Volk. Dresden: Leutert & Schneidewind A.-P, 1936)}

Попробуем разобраться. Сначала рассмотрим подробнее направленную на увеличение числа браков и детей пропаганду и пособия. О. Ю. Пленков пишет: «кривая рождаемости и браков к 1933 г. упала до самой низкой отметки. Чтобы преодолеть эту тенденцию, в ход был пущен весь пропагандистский аппарат. Началась последовательная борьба против безбрачия: сотрудники Геббельса следили, чтобы в СМИ не проходил ни один материал, который хоть как-то не работал бы в заданном направлении. Семью изображали идеальной целью всех юношей и девушек; многодетные семьи превозносились в прессе, в кино, в романах, в изобразительном искусстве; пропагандистская активность подкреплялась тем, что многодетным семьям предоставлялась помощь: детские ясли, пособия, налоговые льготы».[798] Подробнее о помощи молодым и многодетным семьям: «Брачный кредит (Ehestandsdarlehen) был введен законом от 1 июня 1933 г.: брачующиеся получали 1000 рейхсмарок, если жена оставляла работу. В 1933–1937 гг. 700 тыс. пар (25 % от вступивших в брак) получили брачное пособие». «С 3 ноября 1937 г. ссуда в 1000 марок предоставлялась молодоженам в форме купонов, по которым различные фирмы выдавали мебель и домашнюю утварь. При рождении ребенка 25 % долга списывалось; кредит можно было не возвращать, а «отплатить детьми». «Финансировалась эта программа за счет специального налога на холостяков; замужним женщинам, проработавшим в специальной организации под названием «женская служба» (Frauendienst), долг целиком списывался. В других случаях возвращать кредит нужно было по 1 % в месяц».[799] Важное обстоятельство выделяет немецкий историк Гизела Бок — ссуду и налоговые послабления получала не семья в целом, а муж: «В 1933 г. учредили брачные ссуды для мужей, чьи жены оставляли работу после вступления в брак», а кроме того, «глава семьи получал налоговые скидки на доходы и на наследство при наличии жены и детей. Эти скидки были введены в 1934 г. и их размеры возросли в 1939 г. вместе с увеличением налога на бездетных».[800]

Каковы же результаты? В 1936 г. в Третьем рейхе появился плакат (он опубликован в данной Книге на с. 283), подводящий итоги демографической политики нацистов:[801].

Однако при взгляде на статистику браков и рождений, взятую из вполне официальных немецких источников[802] (и совпадающую по годам с данными на этом плакате), картина вырисовывается уже совсем другая.

Год	Число браков	Число новорожденных
1918	352 543	926 813
1919	844 339	1 260 500
1920	894 978	1 599 287
1921	740 330	1 581 130
1922	681 891	1 404 215
1923	581 277	1 297 449
1924	440 039	1 270 820
1925	482 792	1 292 499
1926	483 198	1 227 900
1927	538 463	1 161 719
1928	587 175	1 182 815
1929	589 611	1 147 458
1930	562 648	1 127 450
1931	515 403	1 031 770
1932	509 597	978 210
1933	631 152	956 971
1934	732 147	1 182 789
1935	651 435	1 263 976
1936	609 770	1 278 583
1937	670 265	1 277 046

Да, при взгляде на «демографическую кривую» только за 1932–1935 гг. (что показано на приведенном нацистском пропагандистском плакате) очевиден резкий «рывок» числа браков и рождений детей. Вот, казалось бы, выдающиеся результаты демографической политики нацистов. Но, сравнивая данные в целом по 20-м и 30-м годам, мы видим, что по уровню деторождения Германия в 1934 г. лишь вернулась на уровень 1928 г., последнего года перед мировым экономическим кризисом 1929 г. (рождаемость в 1928 и 1934 г. составила соответственно 1 182 789 и 1 182 815 детей, цифры абсолютно одинаковые), а с 1935 г. остановилась на том уровне, который имела Веймарская Германия середины 20-х гг. (на уровне 1,26–1,27 млн новорожденных в год). Каким-то особо выдающимся этот уровень назвать нельзя, потому что в 1920–1922 гг. была зафиксирована куда большая рождаемость (1,4–1,6 млн новорожденных в год). К этой отметке рождаемость в рейхе приблизилась лишь в 1938–1939 гг. (соответственно 1,349 и 1,407 млн. новорожденных).

Да и то влияние нацистской пропаганды и пособий на «бэби-бум» 1933–1934 гг. не стоит переоценивать, вспомним, что дети рождаются через 9 месяцев после зачатия, а ему еще предшествует какой-то период жизни супругов вместе. Так что на рождаемость 1933 г. введенные в июне 1933 г. брачные ссуды и постепенно раскручивавшаяся в течение того же 1933 г. пропаганда «привлекательного образа семьи» никак не могла повлиять — просто потому, что даже декабрьские дети были зачаты родителями еще в марте того года. На рождаемость 1934 г. ее влияние также не стоит переоценивать (вплоть до февраля 1934 г. рождались зачатые до принятия закона о брачных ссудах в июне 1933 г. дети, да и сам закон «дошел» до людей не в первый же день после принятия). Я думаю, что права Гизела Бок, которая пишет: «Этот рост в основном был обязан тем парам, которые из-за экономического спада не могли вступить в брак и иметь детей, хотя и хотели, и которые нагнали упущенное, когда ситуация с занятостью улучшилась. Только четверть лиц, вступивших в брак, попросили семейное пособие».[803] Проще говоря, вся нацистская пропаганда и брачные ссуды на их решение завести детей повлияли не особенно заметно. «Семьи, получавшие ссуду, в большинстве случаев пользовались сокращением процента только после рождения их первого ребенка, даже если они затем и имели других детей, поскольку предпочитали выплатить весь долг сразу».[804] Этого практического аспекта жизни, кстати, совсем не замечают и даже не интересуются им те, кто изучает пропаганду, акцентирующую внимание на возможности «погасить весь долг четырьмя детьми».

Чем-то очень напомнило описанную немного выше ситуацию с квартирами — ситуация просто, оправившись от кризиса с совершенно «провальным» 1932 г., вернулась к своему стабильному еще с 20-х уровню; вдобавок немалая часть этого «подъема» обеспечивалась «отложенными» из-за кризиса квартирами и семьями. Они сделали бы это при любом правительстве, тем более, что, по мнению экономистов, кризис и его последствия пошли в Германии на спад еще до прихода к власти нацистов: «С осени 1932 г., то есть еще до прихода Гитлера к власти, начался медленный процесс оздоровления, который до конца 1932 г. вызвал рост производства примерно на 15 %».[805]

Но а собственно плоды нацистской пропаганды? А это и есть то хорошо заметное по таблице превышение числа браков над Веймарской республикой — при том же уровне рождаемости (так, в 1924 г. при 440 039 браков и 1 270 820 рожденных, в 1936 г. 609 770 браков и 1 278 583 рожденных, при практически одинаковом количестве детей — в 1936 г. примерно на 150 тысяч браков больше!). Эти созданные под влиянием пропаганды семьи оказались в массе своей с одним ребенком или вообще без детей. Вот данные из современного издания по демографии, подготовленного специалистами кафедры народонаселения экономического факультета МГУ: «О результативности пропаганды деторождения можно судить по таким данным. К началу 1937 г. из 620 тыс. браков, заключенных в 1933 г., 39 % не имели детей, 36 % имели одного ребенка. Из 723 тыс. браков 1934 г. на ту же дату (начало 1937 г.) 45 % не имели детей, а 40 % — только одного. Повернуть воспроизводство населения от суженного к расширенному не удалось».[806] Не могут люди заводить детей «по приказу сверху», они либо и без такового заводят их, либо не заводят при любой пропаганде в силу своих вполне объективных причин.

С учетом этих возникавших под влиянием пропаганды бездетных или малодетных пар, при сохранении стабильного уровня рождаемости общее число детей на пару в Германии с 1933 г. падало: «Процент замужних женщин с четырьмя и более детьми (число, которое нацистские демографы установили как соответствующее «долгу» «полноценных» женщин) упал с 25 % в 1933 г. до 21 % в 1939 г.».[807] Именно с этим обстоятельством было связано учреждение 16 декабря 1938 г. специальной награды — Почетный крест немецкой матери (Ehrenkreuz der Deutschen Mutter), которая вручалась за рождение 4 и более детей, в том же «1938 г. был введен «штрафной налог» на пары, не имевшие детей более 5 лет после свадьбы».[808] Все это свидетельство как раз неудачи демографической политики нацистов — велась пропаганда, вводились пособия, учреждались награды, а люди рожали по-прежнему, не более чем в годы демократической Веймарской республики, никакого дальнейшего роста рождаемости не было.

Да и что говорить о рядовых немцах, если нацистская идеология и пропаганда не могла убедить в необходимости повышения рождаемости даже самих нацистов! «Нацистские демографы сожалели, что среди функционеров партии, вступивших в брак между 1933–1937 гг., у 18 % не было детей в 1939 г., у 42 % был только один, а у 29 % — лишь двое. Среди эсэсовцев в 1942 г. был 61 % холостяков; а женатые в среднем имели каждый по 1–1,1 ребенка, почти как и врачи, — профессия, самая распространенная среди членов партии и эсэсовцев. Очевидно, что приверженность национал-социализму членов элиты и число их детей находились в обратно пропорциональной зависимости».[809] Зато — что удивительно — много детей было как раз у тех, кого нацисты лишали брачных пособий и обрекали на принудительные аборты (их было сделано, как указывалось выше, 30 тысяч) и стерилизацию (вспомним 350–400 тысяч стерилизованных только до 1939 г.) как в чем-то, по их теориям, «неполноценных»: «Нацистские демографы нередко сожалели, что половина семей, имевших число детей выше среднего уровня, принадлежали к категории «неполноценных».[810]

Вот еще очень интересный пример, показывающий отсутствие привязки рождаемости к политике «партии и правительства», а скорее даже наоборот: «Во время Второй мировой войны, когда средний показатель рождаемости понижался, было два пика бэби-бума, которые тогда стали предметом многочисленных комментариев. В 1939 г. запретили профессионально активным женщинам, особенно из рабочего класса, добровольно уходить с работы, за исключением случаев беременности, так как военная промышленность испытывала в них насущную потребность. В 1943 г. беременные женщины и молодые матери были исключены из списков лиц, подлежащих трудовой повинности»,[811] и именно в эти моменты и происходило резкое увеличение рождаемости. Но происходило-то оно, как видим, вопреки принимаемым приказам сверху, пытавшимся удержать немок на рабочем месте или отправить на работы куда-то, — они беременели, т. к. это было единственной возможностью остаться дома.

В целом же, как видим, все усилия собственно нацистской демографической политики почти ни к чему не привели — созданные как в среде самих нацистов, так и под прямым влиянием их пропаганды семьи были удивительно бездетны и малодетны. Никакого роста рождаемости под влиянием нацистской идеологии не было — она просто вернулась на уровень докризисной, и выше нее подняться не смогла, несмотря на все усилия (росла она периодически, как раз чтобы освободиться от влияния нацистских приказов). Добавим, что многодетными были как раз определенные нацистской идеологией как «неполноценные», которые активно стерилизовались и лишались возможности иметь детей, вспомним, какой страшный эффект производила шедшая практически на глазах людей эвтаназия (епископ Лимбурга в августе 1941 г. писал: «Те, которые не хотят или не имеют возможности жениться, говорят: «Жениться?! Никогда! Произвести на свет детей с тем, чтобы их потом бросили в эти мясорубки»[812]), и станет ясно, что в демографическом плане нацистская политика была в целом ошибочна и не понимала, что в реальности хотят и как думают простые немцы, да и вообще обычные люди.

Специально для тех, кто рассматривает Третий рейх не как воплощение «обывательского счастья», а как живой феномен их футурологических утопий, как страну технологического прорыва в будущее, приведу некоторые реалии ее технического развития. Вот что писал (основываясь на знании ситуации в целом, а также на своем личном опыте) полковник вермахта и начальник транспортной службы группы армий «Центр» Герман Теске, словно адресуя свои слова именно таким футурологам: «Удивительным фактом является то, что «Великая Германская империя» располагала в 1939 году гораздо меньшим парком паровозов и вагонов, чем «кайзеровская» империя в 1914 году».[813] А вот свидетельство об этом же Альберта Шпеера, возглавлявшего в 1942–1945 гг. военную промышленность Третьего рейха: «Несмотря на весь технический и производственный прогресс, объем военного производства времен Первой мировой войны не был достигнут даже на пике военных успехов, в 1940–41 гг. В первый год войны с Россией производилась всего одна четверть артиллерийских орудий и боеприпасов от уровня осени 1918. Даже три года спустя, весной 1944 г., когда мы после всех наших успехов приближались к наивысшей точке нашего производства, выпуск боеприпасов все еще был менее того, что в Первую мировую войну давали вместе тогдашняя Германия и Австрия с Чехословакией».[814] Даже уровня кайзеровской Германии Третий рейх достичь так и не смог.

Но дело, как пишет О. Ю. Пленков, было гораздо серьезнее: «немцы безнадежно отстали не только по абсолютным показателям, но и по производительности труда, которая у американцев была в 2,7 раза выше немецкой; даже в Англии (прежде отстававшей от Германии по этим показателям) она была выше на 25 %. Когда в конце войны британские эксперты посещали немецкие заводы, то они нашли, что качественно немецкое производство мало отличалось от английского, но зато значительно отставало от американского. Это было следствием технического отставания немецкой промышленности, низкой материальной заинтересованности немецких рабочих и крупномасштабных привлечений пленных».[815] (Про привлечение пленных: «на одном из крупнейших заводов Круппа — «Бертаверке» наряду с 1900 немецкими рабочими были заняты 3400 иностранных рабочих и 2600 военнопленных и заключенных из ближайшего концлагеря».[816] Всего же «в конце 1944 г. 20 % всех [промышленных] рабочих в Германии были иностранцами. Летом 1944 г., на пике военного производства, в Германии работало 7,6 млн иностранцев: 2,8 млн советских людей, 1,7 млн поляков, 1,3 млн французов, 590 тыс. итальянцев, 280 тыс. чехов, 270 тыс. голландцев и 250 тыс. бельгийцев».[817])

Сам Шпеер считал, что причина кроется прежде всего в неэффективной организации работы: «Это отставание я всегда, помимо всего прочего, относил и на счет сверхбюрократизма». «Утром 20 июля [1944 г. ], за несколько часов до покушения, я писал Гитлеру, что американцы и русские научились добиваться большего эффекта более простыми организационными средствами, тогда как мы не добиваемся соответствующих результатов из-за устаревших организационных форм».[818] Интересно, что аналогичного мнения придерживался и современник Шпеера, виднейший теоретик менеджмента Питер Друкер, указывавший на лучшую организацию труда рабочих в США: «Во время Второй мировой войны достижения как немцев, так и американцев базировались непосредственно на применении принципов Тейлора к обучению персонала».[819] «В США при подготовке промышленных рабочих применялись те же принципы Тейлора, в Первую мировую войну — в порядке эксперимента, во Вторую мировую войну — уже в полную силу. Благодаря этому США превзошли Германию по уровню производства, несмотря на то, что процент американских мужчин трудоспособного возраста, призванных в армию, превосходил процент призванных на войну немцев; следовательно, процент американцев, занятых в промышленности, был меньше соответствующего процента немцев. Но подготовка кадров на основе научного менеджмента позволила гражданскому населению США в два — если не в три — раза превысить производительность рабочих гитлеровской Германии и захваченных фашистами стран Западной Европы. Таким образом, научный менеджмент позволил США не только численно превзойти и немцев, и японцев на поле боя, но в то же время и в несколько раз превысить показатели этих стран по уровню производства».[820]

В технологическом плане Третий рейх, несмотря на традиционное обилие в Германии талантливых конструкторов, в самом принципе организации работы был неэффективен. И никакие проекты «чудо-оружия», которыми тешилось в последние месяцы войны его руководство, уже не могли его спасти.

На этом, пожалуй, рассмотрение основных факторов, из которых складывается образ «общества народного счастья», можно закончить и сделать некоторые выводы.

Во-первых, хорошо видно, что не было никакого «демографического чуда» и успехов в строительстве жилья (что, кстати, связано очень тесно). В первые годы существования Третьего рейха удалось лишь выйти на докризисный уровень Веймарской республики (и обеспечено это было «отложенными» из-за кризиса деторождениями и квартирами), а затем началось падение и рождаемости, и числа вводимого в строй жилья.

Проекты «народного автомобиля» и «благоустроенной квартиры», обещанных каждому немцу, так и остались на словах (хотя деньги на них с простых граждан собрали).

Уровень промышленного производства на максимуме мощностей Рейха так и не достиг уровня кайзеровской Германии Первой мировой войны (хотя насколько шагнула наука и техника за прошедшие с тех пор десятилетия), эффективность труда немецких рабочих в 2–3 раза уступала американским.

Постоянной проблемой стал дефицит продуктов, одежды, обуви и прочих жизненно необходимых и привычных людям товаров; Третий рейх то и дело балансировал на грани продовольственного и товарного коллапса. Германия времен кайзера была процветающим и богатым государством, таким же является современная ФРГ (где уровень жизни один из самых высоких в мире), а в «тысячелетнем» Рейхе было проблемой купить (или достать) хлеб, масло или овощи, нормальную одежду или обувь, даже элементарно помыться или постирать себе одежду!

Дефицит пытались покрывать за счет постоянного грабежа все новых и новых народов.

Сначала — за счет евреев, у которых за бесценок отняли («ариизировали») имущество и бизнес, затем заставили в 1938 г. выплатить «контрибуцию» на фантастическую сумму в миллиард рейхсмарок, затем попытались за их счет компенсировать отсутствие продуктов и сигарет, который остро встал в Рейхе к середине 1941 г.: «Евреям перестали выдавать карточки на сигареты с осени 1941 г., впрочем, их лишили и продовольственных карточек на рыбу, мясо, на белый хлеб и молочные продукты»,[821] а «их купоны и карточки на одежду были аннулированы еще 14 ноября 1939 года».[822] За их же счет решали проблему с жильем, строительством которого нацисты не могли обеспечить немцев: «Преследования евреев, эмиграция, высылки и аресты «высвобождали» вожделенное жилье; таким образом смягчалась социальная напряженность».[823] Чудовищный «окончательный план решения еврейского вопроса», согласованный в период с лета 1941 г. по начало 1942 г. и предполагавший отправку евреев из Германии и других европейских стран на восток, в «лагеря смерти», был, надо думать, в немалой степени вызван и тем, что, несмотря на преследования, даже в Берлине все еще жили (и занимали квартиры) десятки тысяч евреев.

Затем перешли к ограблению народов в соседних странах. Солдаты вермахта в СССР позировали на фото с плакатами: «Русский должен умереть, чтобы мы жили».[824] И именно такова была вполне официальная позиция вермахта: «В информационном бюллетене для войск от ноября 1941 г. сообщалось, что советские органы при своем отступлении якобы захватили или уничтожили все наличные запасы продовольствия, что немецкие солдаты, в первую очередь в крупных городах на Востоке, станут свидетелями ужасных картин. Поэтому они должны взять на вооружение чувство жестокости и сказать себе, что любой кусок хлеба, который они отдают населению из сострадания, это тот кусок, который они отнимают у вермахта и германского народа».[825]

Но, как отмечает немецкий историк Х.-Э. Фолькманн: «Имеющихся в занятых странах запасов хватало, как правило, только для затыкания дыр в снабжении»[826] и каждый раз лишь на несколько месяцев. А дальше — еще хуже.

В 1942 г. опубликованное в советских газетах трофейное письмо фрау Траудель к ее мужу Леонардо, воевавшему на Восточном фронте, в котором она просила его прислать ей какие-нибудь вещи для детей: «Ничего, если они испачканы в крови, их можно выстирать», стало темой для известной карикатуры Кукрыниксов «Пятна крови».

Форменное людоедство — но вспомним приведенные чуть выше слова немецкого офицера о том, что в том же 1942 г. военные из частей, стоявших в западных странах, присылали домой одежду и в том числе, конечно, и детские вещи, а как-то иначе простые немцы уже не могли достать чего-то для своих детей!

Так что представляется вполне оправданной оценка О. Ю. Пленкова о том, что «время национал-социализма в Германии было самой глубокой отметкой падения страны».[827]

Несмотря на «ариизацию» и захваты соседних стран, немцы жили (и ощущали это) гораздо хуже и беднее, чем жители современных им демократических стран Западной Европы.

И недовольство этим в широких народных массах не раз отмечено выше, в том числе отчетами нацистской службы безопасности СД. Поэтому насущной необходимостью сразу же стало соответствующее «воспитание» в лагерях. Молодежь, как мы видели, загоняли с начала 30-х гг. сотнями тысяч в трудовые лагеря, причем, как отмечают историки: «В соответствии с законом о РАД 1935 г., главной функцией женской Службы труда было национал-социалистическое воспитание немецкой молодежи «в духе народного сообщества».[828] Собственно производство путем их вполне каторжного труда в суровых условиях было, как видим, скорее второстепенной функцией.

В рассмотренных выше воспоминаниях прошедших нацистские трудовые лагеря в 1938–1944 гг. девушек есть одна интересная деталь: «Все авторы, достигшие к моменту написания 80-летнего возраста, происходили из городских семей служащих или мелкой буржуазии, окончили полную среднюю школу. Нацисты считали, что именно эту категорию девушек надо приучать к тяжелому физическому труду в сельском хозяйстве и включить в «народное сообщество».[829] Можно выделить и другой аспект — образованные и свободомыслящие девушки-горожанки были для нацистов потенциально опаснее, чем их невежественные сверстницы, и именно их в первую очередь следовало «оболванить», подчинив себе их волю и заставив «идти в строю»: «Воспитание товарищества было одной из важных задач женской Службы труда. Товарищество трактовалось теоретиками РАД как подчинение индивида интересам и желаниям коллектива».[830]

Вопреки утверждению Пленкова о том, что политических противников режима «было удивительно мало»,[831] в другой его книге можно найти даже краткую сводку репрессий за годы пребывания у власти нацистов: «Более 1 млн немцев в 1933–1945 гг. на разные сроки сажали в концлагеря, 40 тыс. немцев были казнены по судебным приговорам, десятки тысяч — без всяких приговоров. Особые суды с почти неограниченными полномочиями приговорили к смерти 12 тыс. немцев, военно-полевые суды — 25 тыс. солдат (для сравнения — военные трибуналы западных стран вынесли всего 300 смертных приговоров, только часть из которых была приведена в исполнение)».[832]

Следует уточнить по первоисточникам (западногерманским публикациям 50-х) — цифра в миллион немцев, прошедших через концлагеря при нацистах, относится к периоду еще до начала Второй мировой войны. За 7 лет пребывания нацистов у власти миллион человек (при общем населении Германии в 65 млн) был брошен ими в концлагеря.[833]

Нетрудно подсчитать, что в этом миллионе заключенных евреи, коммунисты, социал-демократы, участники ликвидированных нацистами профсоюзов, христиане составляли меньшинство (коммунистов и социал-демократов — около 100 тыс., число арестованных до войны верующих исчисляется тысячами, наиболее массовые аресты евреев в ноябре 1938 г. составили около 30 тысяч). Основная часть заключенных в нацистских тюрьмах и концлагерях были самые что ни на есть обычные немцы. Позже, начиная с конца 1941 г., концлагеря станут местом массовых убийств уже других народов — евреев, цыган, славян. Но начинали нацисты с немцев, с их образованных свободомыслящих слоев, которых — уже взрослых — «оболванивали» уже не в трудовых, а в концентрационных лагерях, где к «политграмоте» и каторжным работам добавлялись издевательства и избиения эсэсовцами из охраны.

Ближе к концу войны аресты и заключения в тюрьмы и концлагеря приобрели уже обвальный характер: «Лишь в апреле — июне 1944 г. фашистские органы арестовали внутри Германии около 177 тыс. человек, а за [все] первое полугодие 1944 г. — более 310 тыс».[834] Миллион арестованных для 1944 г. — это лишь полуторагодовой размер арестов… А миллион заключенных, прошедших через лагеря в 1933–1939 гг., — годовой уровень содержащихся в заключении того же 1944 г.: «К концу 1944 г. в тюрьмах на территории фашистского рейха томились 200 тыс. заключенных, число узников концлагерей превысило 700 тыс.»,[835] в сумме как раз близко к миллиону.

Историк Г. А. Розанов приводит (по подсчетам восточногерманских исследователей) несколько иные, чем у Пленкова (основывающегося на западногерманских публикациях), данные по жертвам нацистских военно-полевых судов, интересные по хронологии: «Если за пять лет — с начала войны до июля 1944 г. — по приговорам военно-полевых судов было расстреляно за антифашистскую деятельность 9523 солдата и офицера вермахта, то лишь за последние несколько месяцев существования гитлеровской Германии число казненных военнослужащих возросло в 5 раз».[836] Помимо обычных, «с 13 февраля 1945 г. на всей территории, подвластной гитлеровцам, начали свирепствовать чрезвычайные военно-полевые суды. Созданные в соответствии со специальным указом Гитлера, они состояли из военного судьи и двух офицеров. Их приговор обычно гласил: расстрел или повешение, и приводился в исполнение немедленно. Жертвами этих фашистских судилищ пало 7 тыс. человек».[837] Казненных (для устрашения остальных) выставляли напоказ: «На фонарных столбах немецких городов и селений, на придорожных деревьях появились страшные гроздья — десятки и сотни повешенных солдат и офицеров. Для устрашения на трупах были прикреплены надписи: «Я здесь потому, что я — трус», «Я изменил фюреру», «Я — пораженец» и т. п.».[838] Собственно в этом состояла их «антифашистская деятельность» — в том, что в какой-то момент режим усомнился в их лояльности…

Как возник уже в советском (и постсоветском) обществе миф «нацистского общества счастья», понять, на самом деле, нетрудно. Попытка в 60-е гг. в СССР «осмыслить войну» и отобразить это в литературе и кинематографе сопровождалась неявной, но вполне отчетливой тенденцией противопоставления сытого, ухоженного, отлично вооруженного нациста в черном парадном мундире или кожаном френче, этакой эсэсовской (именно с этого времени в советском кино пошел культ эсэсовской формы) «белокурой бестии» — нашему простому, голодному, даже оборванному советскому человеку.

Актриса Валентина Титова вспоминает свои съемки в предшествовавшем по времени и популярности «Семнадцати мгновениям» многосерийном фильме «Щит и меч» (1968 г.): «Басову обязательно хотелось противопоставить нашим солдатам вышколенную, умную, готовую к войне армию Германии. Накануне войны Россия была не обута, не одета — нищенская! Наша форма — жуть! А у немцев все было доведено до совершенства».[839] (То, что на самом деле творилось в Рейхе, режиссер вряд ли подозревал.)

Затем появились уже ставшие культовыми «Семнадцать мгновений весны» (1973 г.), в которых этот образ Третьего рейха был окончательно оформлен. Вспомним, что то был уже разгар «застоя», и, как отмечает историк В. А. Козлов: «Смутные образы народного разочарования в «высоких идеалах» искали для своего выражения подходящий идеологический «материал». Так, «поколение 1970-х — начала 80-х гг. прекрасно помнит вдруг вспыхнувшую среди водителей грузовиков моду на фотографии Сталина за ветровым стеклом. Это была демонстративная критика режима, допустившего разгул бюрократов и коррупции, выражение тоски по «порядку». Это была ностальгия не по реальному сталинскому СССР (которого поколение 70-х помнить уже не могло), а «по сталинским временам, целиком основанная на сталинском же идеологическом мифе о процветающей стране, во главе которой стоят «верные ленинцы», бескорыстно преданные коммунизму, где нет места для разжиревших бюрократов, где царит «порядок» и каждый год снижают цены в заботе о «людях труда».[840] Тогда же появился и миф нацистского «общества счастья». Как отмечает публицист Б. М. Виттенберг: «Возник он в 1970-е гг. — с одной стороны, в незрелых умах недорослей, плененных растиражированной кино- и телеэкранами эсэсовской «эстетикой», с другой, и это было уже серьезнее, в мечтах озлобленных «расхлябанностью» и «безволием» эпохи брежневской геронтократии молодых амбициозных партийных (но больше — комсомольских) функционеров, начинающих карьеру офицеров органов безопасности. В том «радужном» рейхе были порядок, дисциплина, евреи взяты к ногтю, сданы в концлагеря (вместо того, чтобы теперь вот возиться с «отказниками»), была отменная техника, отличные автомобили; молодые подтянутые парни стремительно двигались по служебной лестнице. Именно тогда, в 1970-х, возникли многочисленные россказни и легенды во славу рейха». «Потом «радужный» рейх переместился на книжные прилавки времен перестройки, где очень прочно обосновался».[841] От реального рейха, как мы видели, этот образ (зачастую прямо взятый из агиток нацистской пропаганды — как десятки тысяч доступных каждому «народных автомобилей», колесящих по дорогам нацистской Германии) весьма далек.

Схолия 4: Немного выводов в завершение

Известно стихотворение, написанное в 1937 г. пастором Мартином Нимеллером:

«Когда нацисты пришли за коммунистами, я оставался безмолвным. Я не был коммунистом. Когда они сажали социал-демократов, я промолчал. Я не был социал-демократом. Когда они пришли за членами профсоюза, я не стал протестовать. Я не был членом профсоюза. Когда они пришли за евреями, я не возмутился. Я не был евреем. Когда пришли за мной, не осталось никого, кто бы выступил против».

Сказанное относится к личному опыту Нимеллера — в 1933 г. он, бывший военный (командир подводной лодки в Первую мировую войну), будучи протестантским пастором в берлинском районе Далем, приветствовал приход к власти нацистов.[842] Придерживаясь в то время националистических и антикоммунистических убеждений, Нимеллер спокойно и даже с одобрением взирал на начавшиеся в 1933 г. репрессии против коммунистов, социал-демократов, профсоюзов и евреев. Но позже, убедившись в антихристианском характере новой власти, он открыто выступил с ее обличением. После одной из своих проповедей, которые собирали в Берлине толпы народа, в 1937 г. он был арестован и заключен в тюрьму, из которой далее был отправлен в концлагерь Заксенхаузен, затем — в «специализировавшийся» на духовенстве концлагерь Дахау, где был в 1945 г. освобожден союзниками. Уже после войны Нимеллер горько каялся в своем антисемитизме начала 30-х.[843] К тому времени он понял, что вслед за гонениями на других людей рано или поздно придут и за тобой. Но, чтобы понять это, понадобился его горький жизненный опыт.

Опыт Нимеллера можно отнести и в целом к Германии. Вспомним примеры другого рода — публичные протесты видных представителей Католической церкви, прежде всего таких, как епископ Клеменс фон Гален, в августе 1941 г. заставили нацистов отказаться от программы убийства больных, что касалось всех немцев. В свою очередь, крестьяне из-под Мюнстера тогда же заставили своими протестами остановить захваты католических монастырей. И лишь благодаря поддержке этих простых людей могли звучать протесты епископов. «13 августа, спустя десять дней после речи Галена, Борман заявил, что тот заслуживает смертной казни. Местный гауляйтер предложил заключить его в тюрьму до конца войны».[844] Однако, опасаясь широкого недовольства населения, нацисты побоялись тронуть популярного мюнхенского епископа,[845] не посмели арестовать и бросить его в концлагерь, как Нимеллера.

«Церковь единодушно выступила против человеконенавистнических мероприятий по очищению немецкой нации от умственно отсталых, больных людей, против Закона о стерилизации от 14 января 1934 г.».[846] Церковь, не имевшая каких-либо силовых или административных рычагов влияния, уже лишенная весной 1941 г. своей прессы. А что было бы, если бы кроме Церкви оставались в силе также Коммунистическая и Социал-демократическая партии, профсоюзы, еврейские организации, независимая пресса?

А вот обратный пример — те же 30-е гг., но уже не Германия, а Британия. К власти там рвутся штурмовики из Британского союза фашистов и национал-социалистов Освальда Мосли. (Точно так же, как в Германии владелец крупнейшего Газетного и издательского концерна Гутенберг в начале 30-х поддерживал Гитлера, партию Мосли в середине 30-х активно «раскручивал» британский «газетный король» лорд Ротермир.[847])

На 4 октября 1936 г. британские нацисты назначили марш своих колонн по улицам Ист-Энда (района Восточного Лондона, заселенного преимущественно евреями и беднотой). Такие марши по рабочим районам германских городов активно проводили, терроризируя их жителей при поддержке полиции, в 1932 г. и штурмовики НСДАП.

«В воскресенье 4 октября в восточной части столицы собралось около 300 тыс. человек, которые заполнили улицы, по которым должна была пройти колонна чернорубашечников. Среди противников фашизма особенно был популярным лозунг «Они не пройдут!», перекликавшийся с лозунгом испанских республиканцев, сражавшихся в это время с фашистами Франко. Прибывших на Роял Минт-стрит (место сбора участников марша БСФ) чернорубашечников встретил град камней и выкрики «Долой фашизм!» и «Убирайтесь в Германию!» Члены БСФ отвечали скандированием: «Евреи, евреи, мы должны избавиться от евреев». Только благодаря усиленной охране полиции 3 тыс. фашистов (вместо ожидаемых лидерами БСФ 7 тыс.) удалось собраться. Среди членов БСФ была группа барабанщиков и оркестр, над шеренгами чернорубашечников развевались национальные и фашистские знамена. Тем самым планируемый марш фашистов через еврейские кварталы напоминал своего рода шествие армии победителей через завоеванный город».[848]

«Тысячи местных жителей, среди которых были ортодоксальные евреи в шелковых пальто, ирландские докеры, рабочие британцы, совместно противостояли на улицах Восточного Лондона фашистам и участвовали в обороне и возведении баррикад. [Участник этих событий] Ф. Пирэтин писал в книге, посвященной событиям 4 октября, что противодействие фашистам «помогло объединить тех людей, которых он [Мосли] стремился разделить» и противопоставить друг другу».[849]

Трехчасовой уличный бой антифашистов с полицией, ставший позднее известным как «Битва на Кейблстрит», завершился отменой фашистского марша. «Чернорубашечники отступили по пустынным улицам Сити под сильной охраной конной и пешей полиции, сопровождаемые торжествующими антифашистами».[850] Это стало началом конца БСФ и фашистского движения в Британии в 30-е гг., о приходе к власти и расправе над своими противниками чернорубашечникам уже не приходилось мечтать.

Абрамян Эдуард. Кавказцы в Абвере. М.: Издатель Быстров, 2006.

Авдиев В. И. История Древнего Востока. Издание 3-е, переработанное. М.: Высшая школа, 1970.

Аверинцев С. Послесловие // Христианство. Энциклопедический словарь: В 3 т. Т. 3. М.: Большая Российская энциклопедия, 1995.

Адам В. Катастрофа на Волге. Мемуары адъютанта Ф. Пау- люса / Перевод с немецкого Н. М. Гнединой и М. П. Соколовой. Смоленск: Русич, 2001.

Алексеев Н. С. F. Kaul. Nazimordaktion, Т. 4. Ein Bericht ьber die erste industrimabig durchfьhrte Mordaktion des Naziregimes. Berlin, VEB Verlag Volk und Gesundheit, 1973. [Рецензия] // Правоведение. 1977. № 1.

Альтамира-и-Кревеа Р. История Испании: В 2 т. / Сокращенный перевод с испанского Е. А. Вадковской и О. М. Гармсен, под редакцией С. Д. Сказкина и Я. М. Света, предисловие Я. М. Света. Т. I. М.: Издательство иностранной литературы, 1951.

Аммиан Марцеллин. Римская история / Перевод с латинского Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни. СПб.: Алетейя, 1996.

Античная лирика: Переводы с древнегреческого и латинского / Вступительная статья С. Шервинского, составление и примечания С. Апта и Ю. Шульца. М.: Художественная литература, 1968.

Арендт Ханна. Истоки тоталитаризма / Перевод с английского И. В. Борисовой, Ю. А. Кимелева, А. Д. Ковалева, Ю. Б. Мишкенене, Л. А. Седова, послесловие Ю. Н. Давыдова, под редакцией М. С. Ковалевой, Д. М. Носова. М.: ЦентрКом, 1996.

Арриан. Индия // Вестник древней истории. 1940. № 2.

Он же. Поход Александра / Перевод с латинского М. Е. Сер- геенко, предисловие О. О. Крюгера. М.: МИФ, 1993.

Архенгольц Ф. История морских разбойников Средиземного моря и Океана / Перевод К. Вельсберга с французского издания 1850 года, общая редакция И. Ф. Цветкова. М.: Новелла, 1991.

Ахмедханов Бахтияр. На границе Пакистана и Афганистана живут потомки воинов Александра Македонского // Московские новости. № 19. 18.05.2007.

Б-ч С. Парсы // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. XXIIa: Оуэн — Патент о поединках. СПб.: Типо-Литография И. А. Ефрона, 1897.

Барбаро Иосафат. Путешествие в Тану // Барбаро и Кон- тарини о России: К истории итало-русских связей в XV в. / Вступительная статья, перевод, комментарии Е. Ч. Скржинской. М.: Наука, 1971.

Бережков В. М. Как я стал переводчиком Сталина. М.: ДЭМ, 1993.

Бернье Франсуа. История последних политических переворотов в государстве Великого Могола / Предисловие А. Пронина, перевод с французского Б. Жуховец- кого и М. Томара. М.; Л.: Государственное социально- экономическое издательство, 1936.

Бок Гизела. Женщины и фашизм: Нацистская тендерная политика и женская история // Тендерные исследования. 2004. № 12.

Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Индия в древности. М.: Наука, 1985.

Бровко Л. Н. Церковь и «третий рейх» // Новая и новейшая история. 1991. № 4.

Буданова В. П. Готы в эпоху Великого переселения народов. Издание 2-е, исправленное и дополненное. СПб.: Але- тейя, 2001.

Бузина Олесь. Девушка для эсэсовца: Перечень требований к ней дает книга Джорджа Моссе «Нацизм и культура» // Киевские ведомости. 10.07.2004.

Вавилов В. И. Пять континентов // Вавилов В. И. Пять континентов. Краснов А. Н. Под тропиками Азии. М.: Мысль, 1987.

Вайс Д. Сталинистский и национал-социалистический дискурсы пропаганды: сравнение в первом приближении / Перевод: Анна Бернольд // Политическая лингвистика. Вып. 3 (23). Екатеринбург: Уральский государственный педагогический институт, 2007.

Васильевский В. Г. Житие Иоанна Готского // Труды В. Г. Васильевского. Т. II. Вып. II. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1912.

Васильченко А. В. Ананербе. «Наследие предков» без мифов и тайн. М.: РИПОЛ классик, 2005.

Он же. Мистика СС. М.: Яуза, 2005.

Введение в демографию / Под редакцией В. А. Ионцева и А. А. Саградова. М.: Экономический факультет МГУ, ТЕИС, 2002.

Вебер Георг. Очерк научных понятий по некоторым вопросам всеобщей истории // Всеобщая история Георга Ве- бера: В 15 т. / Перевод со второго издания, пересмотренного и переработанного при содействии специалистов. Т. 9. М.: Издание К. Т. Солдатенкова, 1896.

Вега, Лопе де. Крестьянка из Хетафе / Перевод Евгения Блинова // Вега, Лопе де. Избранные драматические произведения: В 2 т. Т. 2. М.: ТЕРРА, 1994.

Великая Степь в античных и византийских источниках: Сборник материалов / Составление и редакция И. Гаркавца. Алматы: Баур, 2005.

Вигасин А. А. «Ведийский период». Становление ранних государств в северной Индии (XIII–VII вв. до н. э.) // История Древнего Востока: Учебное пособие для студентов вузов, обучающихся по специальности «История» / Под редакцией В. И. Кузищина. 2-е издание, переработанное и дополненное. М.: Высшая школа, 1988.

Виноградов И. В. Раннее и Древнее царства Египта // История Древнего мира / Под редакцией И. М. Дьяконова, Д. Нероновой, И. С. Свенцицкой. 3-е издание, исправленное и дополненное. Кн. 1: Ранняя Древность / Ответственный редактор И. М. Дьяконов. М.: Наука, 1989.

Випперман В. Европейский фашизм в сравнении 1922–1982 / Перевод с немецкого А. И. Федорова. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000.

Виттенберг Б. М. Третий рейх в цвете (Рец. на кн.: Пленков О.Ю. Третий рейх: Социализм Гитлера. СПб., 2004;

Он же. Третий рейх: Нацистское государство. СПб., 2004; Он же. Третий рейх: Арийская культура. СПб., 2005) // Новое литературное обозрение. 2005. № 5 (75).

Галкин А. Л. Германский фашизм. Издание 2-е, дополненное и переработанное. М.: Наука, 1989.

Геродот. История. М.: ОЛМА-ПРЕСС Инвест, 2004.

Гобино Ж. А. Опыт о неравенстве человеческих рас. М.: Одиссей; ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Гогун А. Черный PR Адольфа Гитлера: Документы и материалы. М: Эксмо, Яуза, 2004.

Гофман А. Б. Элитизм и расизм (критика философско- исторических воззрений А. де Гобино) // Расы и народы. Вып. 7. М.: Наука, 1977.

Гранин Даниил. Строительство «Т» // Наука и религия: Ежемесячный научно-популярный атеистический журнал ордена Ленина Всесоюзного общества «Знание». 1989. № 3.

Грантовский Э. А. Иран и иранцы до Ахеменидов. Основные проблемы. Вопросы хронологии. М.: Восточная литература, 1998.

Грегоровиус Ф. История города Рима в Средние века (с Vno XVI столетия) / Перевод с немецкого. М.: АЛЬФА- КНИГА, 2008.

Грум-Гржимайло Г. Е. Завоевание Кафиристана // Новый Восток: Журнал Научной Ассоциации Востоковедения Союза ССР. Кн. 8/9. М.: Отпечатано в типо-хромо- литографии «Искра Революции», 1925.

Гуревич Арон. Викинги // Гуревич Арон. Избранные труды: В 4 т. Т. 1: Древние германцы. Викинги. М.; СПб.: Университетская книга, 1999.

Гюнтер Ганс Ф. К. Избранные работы по расологии. Издание второе, дополненное и проиллюстрированное / Перевод с немецкого А. М. Иванова, предисловие Вл. Авдеева, Ан. Иванова, Юр. Purepa. М.: Белые Альвы, 2005.

Гюнтер Ирен В. Нацистский «шик»? Политика Германии и женская мода в 1915–1945 годах / Перевод с английского Евгении Канищевой // Теория моды: Одежда; Тело; Культура. Вып. 11. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Данилова М. В. От американизации до культурного плюрализма: дети иммигрантов и реалии образовательной по-литики США // Известия Российского государственного педагогического университета имени А. И. Герцена. № 83. СПб.: Издательство РГПУ им. А. И. Герцена, 2009.

Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма: Исторические очерки, документы, материалы. Т. 1: Подготовка и развертывание нацистской агрессии в Европе. 1933–1941. Т. 2: Агрессия против СССР. Падение «Третьей империи». 1941–1945. М.: Наука, 1973.

Дельбрюк Ганс. История военного искусства в рамках политической истории / Перевод с немецкого и примечания профессора В. И. Авдиева. Т. 2. СПб.: Наука; Ювента, 1994.

Древние германцы: Сборник документов / Составлен Б. Н. Граковым, С. П. Моравским и А. И. Неусыхиным, вводная статья и редакция А. Д. Удальцова. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1937.

Ермаков А. М. Имперская служба труда в Германии в воспоминаниях ее участниц (2000–2003) // Ярославский педагогический вестник. Ярославль: Типография Ярославского государственного педагогического института, 2005. № 1.

Ермаков А. Оруженосцы нации. Вермахт в нацистской Германии. М.: Яуза, 2006.

Жуков Д. Оккультизм в Третьем Рейхе М.: Яуза, 2006.

Жюльен U1.-A. История Африки. Тунис, Алжир, Марокко / Перевод с французского Р. М. Солодовник, редакция и предисловие Н. А. Иванова. Т. I: С древнейших времен до арабского завоевания (647 г.). М.: Издательство иностранной литературы, 1961.

Законы Ману. Манавадхармашастра / Перевод С. Д. Эль- мановича, проверенный и исправленный Г. И. Ильиным. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

Зомбарт В. Буржуа: Этюды по развитию современного капиталистического человека / Перевод с немецкого // Зомбарт В. Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь. М.: Айрис-пресс, 2004.

Иванов В. Б. Тайны Севастополя: В 6 кн. Кн. 1: Тайны земные. Севастополь: КИЦ «Севастополь», 1997.

Ильин Г. Ф., Дьяконов И. М. Индия, Средняя Азия и Иран в первой половине I тысячелетия до нашей эры. История Древнего мира / Под редакцией И. М. Дьяконова,

В. Д. Нероновой, И. С. Свенцицкой. 3-е издание, исправленное и дополненное. Кн. 1: Ранняя Древность / Ответственный редактор И. М. Дьяконов. М.: Наука, 1989.

Ильин Г. Ф., Дьяконов И. М. Первые государства в Индии. Предгородские культуры Средней Азии и Ирана // Там же.

Иоанн (Шаховской), архиепископ Сан-Францисский. Город в огне// Иоанн (Шаховской), архиепископ Сан- Францисский. Избранное / Составитель, автор вступительной статьи Ю. Линник. Петрозаводск: Святой остров, 1992.

Как ковался германский меч: Промышленный потенциал Третьего рейха / Перевод с немецкого Г. В. Смирнова, В. М. Шаститко. М.: Яуза; Эксмо, 2006.

Капитолии Юлий. Двое Максиминов // Властелины Рима: Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана / Перевод с латинского С. П. Кондратьева, под редакцией А. И. Доватура. СПб.: Алетейя, 2001.

Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога / Перевод с немецкого А. Б. Григорьева. М.: Прогресс-Традиция, 1998.

Козлов В. А. Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953–1985 гг. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2006.

Колесов Андрей. О российском рынке офшорного аутсорсинга// PC Week/Russian Edition. М. № 43 (505). 22.11.2005.

Кормилицын С. В. Третий Рейх. Гитлер-югенд. СПб.: Нева, 2004.

Корсунский А. Готская Испания (Очерки социально- экономической и политической истории). М.: Издательство Московского университета, 1969.

Котельникова Л. А. Феодализм и город в Италии в VIII–XV веках: По материалам центральных и северных областей / Ответственный редактор В. И. Рутенбург. М.: Наука, 1987.

Кранах Микаэль. Уничтожение психически больных в нацистской Германии в 1939–1945 гг.// Независимый психиатрический журнал. 2006. № 3.

Кулишер И. М. История экономического быта Западной Европы. 9-е издание. Т. 1. Челябинск: Социум, 2004.

Кунц К. Совесть нацистов. М.: Аадомир, 2007.

Лависс Э. Очерки по истории Пруссии / Перевод А. Тимофеевой. Издание 2-е. М.: Издание М. и С. Сабашниковых, 1915.

Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. Исторический смысл эстетики Возрождения. М.: Мысль, 1998.

Льоренте X. А. История испанской инквизиции / Перевод с французского: В 2 т. Т. I–II. М.: Ладомир; ACT, 1999.

Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий: В 5 т. Т. 2: Великие географические открытия (конец XV — середина XVII вв.). 3-е издание, переработанное и дополненное. М.: Просвещение, 1983.

Махабхарата. Кн. XIV: Ашвамедхикапарва, или Книга о жертвоприношении коня / Издание подготовили Я. В. Васильков и С. Л. Невелева, ответственный редактор И. М. Стеблин-Каменский. СПб.: Наука, 2003.

Махабхарата: Философские тексты / Перевод, предисловие Б. Л. Смирнова. Вып. V. Кн. I: Мокшадхарма (Основа освобождения). Издание 2-е. Ашхабад: Ылым, 1983.

Мезенцева О. В. Мир ведийских истин: Жизнь и учение Свами Дайянанды. М.: [Б м. ], 1994.

Мельников Д., Черная Л. Империя смерти: Аппарат насилия в нацистской Германии, 1933–1945. М.: Политиздат, 1988.

Мержанов М. Так это было. Последние дни фашистского Берлина. 3-е издание. М.: Политиздат, 1983.

Мец Адам. Мусульманский Ренессанс / Перевод с немецкого, предисловие, библиография и указатель Д. Е. Бер- тельса, ответственный редактор В. И. Беляев. 2-е издание. М.: Наука, 1973.

Милеева М. Н. Некоторые особенности диалекта пенсильванских немцев США// Вестник гуманитарного факультета Ивановского государственного химико- технологического университета. Вып. 3. Иваново: Ивановский государственный химико-технологический университет, 2008.

Милюков И. История // Университет // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. XXXIVa: Углерод — Усилие. СПб.: Типо-Литография И. А. Ефрона, 1902.

Монгайт А. Л. Археология Западной Европы. Бронзовый и железный века. М.: Наука, 1974.

Мусин А. Е. Milites Christi Древней Руси. Воинская культура русского Средневековья в контексте религиозного менталитета. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2005.

Мюллер Норберт. Вермахт и оккупация (1941–1944): О роли вермахта и его руководящих органов в осуществлении оккупационного режима на советской территории / Перевод с немецкого А. П. Артемова, А. И. Долгорукова, И. И. Карабутенко, Ю.Д. Чупрова, Г. А. Шевченко, под редакцией А. М. Юденкова. М.: Военное издательство, 1974.

Мюллер Рольф-Дитер. «Народное сообщество»: продовольственная проблема, эксплуатация и уничтожение // Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований / Перевод с немецкого Н. А. Захарченко, Ю. А. Неподаева, И. В. Розанова, Р. Н. Соколова, предисловие В. Рана. М.: Весь Мир, 1997.

Мюллер-Хилл Б. Генетика человека и массовые убийства // Человек. 1997. № 4.

Низамаддин Шами. О священной войне против К. тура и о том, что случилось с тамошними кафирами // Гийасад- дин Али. Дневник похода Тимура в Индию / Перевод с персидского, предисловие и примечания А. А. Семенова. М.: Издательство восточной литературы, 1958.

Нольте Эрнст. Фашизм в его эпохе / Перевод с немецкого А. И. Федорова, предисловие Л. Гинцберга. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001.

Осокин И. История альбигойцев и их времени. М.: ACT, 2000.

[Осокин Н.] История Средних веков. С приложением очерка средневековой историографии. Университетские чтения профессора Н. А. Осокина. Т. I: До XIII столетия. Т. II. Ч. 1: XIII столетие. Ч. 2: XIV и первая половина XV стол[етий]. Казань: Типография Императорского университета, 1888–1889.

Откровения бывшего штурмбанфюрера СС, доктора теологии и философии Карла Нейгауза / Публикация М. Одинцова // Наука и религия. 1995. № 8.

Павленко П. П. Мартин Борман: «серый кардинал» третьего рейха. М.: Олимп; Смоленск: Русич, 1998.

Павлов Леонид. Силикон за тремя морями // Энергия промышленного роста. 2007. № 4.

Павсаний. Описание Эллады / Перевод с древнегреческого С. П. Кондратьева под редакцией Е. В. Никитина. Т. 1–2. М.: Ладомир, 2002.

Патрушев А. И. Германская история. М.: Весь Мир, 2003.

Петтер Вольфганг. Национал-социалистическая эвтаназия: истоки и пределы // Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований / Перевод с немецкого Н. А. Захарченко, Ю. А. Неподаева, И. В. Розанова, Р. Н. Соколова, предисловие В. Рана. М.: Весь Мир, 1997.

Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера / Перевод с немецкого И. В. Розанова, общая редакция, вступительная статья и предисловие И. М. Фрадкина. Смоленск: Русич, 1998.

Пименов Алексей. Религия: нацизм (К истории индогерман- ского мифа) // Комментарии. № 26. 2006.

Пискорский В. К. История Испании и Португалии. Издание второе, дополненное. СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1909.

Пленков О. Ю. Мифы нации против мифов демократии: немецкая политическая традиция и нацизм. СПб.: Издательство РХГИ, 1997.

Он же. Третий Рейх. Арийская культура. СПб.: Нева, 2005.

Он же. Третий Рейх. Социализм Гитлера (Очерк истории и идеологии). СПб.: Нева, 2004.

Он же. Третий Рейх. Нацистское государство. СПб.: Нева, 2004.

Плутарх. Ликург и Нума // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 2 т. / Издание подготовили С. С. Аверинцев, М. Л. Гаспаров, С. П. Маркиш. Издание второе, исправленное и дополненное. Т. I. М.: Наука, 1994.

Поплинский Ю. К. Из истории этнокультурных контактов Африки и Эгейского мира: Гарамантская проблема. М.: Наука, 1978.

Преступные цели — преступные средства: Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944 гг.). 3-е издание. М.: Экономика, 1985.

Прокопов А. Ю. Фашисты Британии. Союз Освальда Мосли: идеологи и политика (1932–1940 гг.). СПб.: Алетейя, 2001.

Рак И. В. Египетская мифология. М.: Терра — Книжный клуб, 2004.

Реклю Элизе. Земля и люди. Всеобщая география: 12 т. в 10 кн. Кн. 5. Т. IX: Передняя Азия, Афганистан, Белуджистан, Персия, Азиатская Турция и Аравия / Перевод под редакцией С. П. Зыкова. СПб.: Общественная польза, 1899.

Ржевская Е. Геббельс. Портрет на фоне дневника. М.: Слово, 1994.

Ригведа. Мандалы I–IV / Издание подготовила Т. Я. Елиза- ренкова. Издание 2-е, исправленное. М.: Наука, 1999.

Ригведа. Мандалы V–VIII / Издание подготовила Т. Я. Ели- заренкова. Издание 2-е, исправленное. М.: Наука, 1999.

Рике Ганс-Иоахим. Продовольственная проблема и сельское хозяйство в годы войны // Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных/ Перевод с немецкого А. К. Камоловой. СПб.: Полигон; М.: ACT, 1998.

Робертсон Дж. С. Кафиры Гиндукуша (Извлечение) / Перевели с английского А. Половцов и А. Снесарев. Ташкент: Типография штаба Туркестанского военного округа, 1906.

Розанов Г. А. Германия под властью фашизма (1933–1945). М.: Международные отношения, 1964.

Розанов Г. А. Конец «Третьего рейха». Издание 2-е, переработанное и дополненное. М.: Международные отношения, 1990.

Розенберг Альфред. Миф XX века: Оценка духовно- интеллектуальной борьбы фигур нашего времени. Tallinn: Shildex, 1998.

Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма. От британской к австро-баварской «расе господ» / Перевод с немецкого М. Некрасова. СПб.: Академический проект, 2003.

Сатиров Г. Н. В следственной тюрьме гестапо. Дармштадт, 1944 г. // «Русский человек и перед лицом смерти не пасует»: Из воспоминаний военнопленного Г. Н. Сатиро- ва / Публикацию подготовил М. Г. Николаев // Отечественные архивы. 2003. № 6.

Свенцицкая И. С. Особенности культа императора в ма- лоазийских провинциях в I в. н. э. // История и языки Древнего Востока: Памяти И. М. Дьяконова. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2002.

Славин С. Н. Секретное оружие третьего рейха. М.: Вече, 1999.

Смелзер Рональд. «Коричневая революция»? Роберт Лей, Германский трудовой фронт и социал-революционные концепции // Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований / Перевод с немецкого Н. А. Захарченко, Ю. А. Неподаева, И. В. Розанова, Р. И. Соколова, предисловие В. Рана. М.: Весь Мир,

СнесаревА. Е. Этнографическая Индия. М.: Наука, 1981.

СС Адольфа Гитлера. М.: ТЕРРА, 1997.

Стоклицкая-Терешкович В. В. Очерки по социальной истории немецкого города в XIV–XV веках. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1936.

Страбон. География в 17 книгах / Перевод, статьи и комментарии Г. А. Стратановского, под общей редакцией С. Л. Утченко, редактор перевода О. О. Крюгер. М.: Наука, 1964.

Теске Герман. Военное значение транспорта // Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных / Перевод с немецкого А. К. Камоловой. СПб.: Полигон; М.: ACT,

Типпельскирх Курт, фон. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон; М.: ACT, 1999.

Титова Валентина. «Я тоже просилась в разведчики, а мне отвечали: вы не годитесь, у вас есть лицо!» / Беседовал Сергей Капков // Газета. 03.05.2005.

Трубилина Марина. Где найти черноглазых? [Интервью с А. Верзиным] // Московский комсомолец. 22.01.2006.

Туполев Б. М. Германия // Монархи Европы. Судьбы династий / Редактор-составитель Н. В. Попов. М.: ТЕРРА, 1997.

Тураев Б. История// Египет// Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. Х1а: Евреиновы — Жилон. СПб.: Типо-Литография И. А. Ефрона, 1894.

Туровская Майя. Обыкновенный фашизм, или Сорок лет спустя / Беседу ведет и комментирует Ирма Каплан // Искусство кино. 2007. № 7.

Упанишады: В 3 кн. / Перевод, предисловие и комментарии А. Я. Сыркина. Кн. 2. М.: Наука; Ладомир, 1992.

Урланис Б. Ц. Рост народонаселения в Европе (Опыт исчисления). М.: ОГИЗ-Госполитиздат, 1941.

Успенская Е. Н. Раджпуты: рыцари средневековой Индии. СПб.: Евразия, 2000.

Утехин Борис. За бриллиантами: Женщины любят бриллианты. Мужчины тоже любят бриллианты, потому что их любят женщины. Эту любовь можно купить [Интервью] // Новый век 2000: Искусство быть современным. М. 2002. Сентябрь.

Фатющенко Андрей. В поисках калашей // Вокруг света. 2003. № И.

Фест Иоахим К. Гитлер. Биография / Перевод с немецкого под редакцией С. 3. Случа и П. Ю. Рахшмира. Т. 3. Пермь: Алетейа, 1993.

Фолькманн X. -Э. Советский Союз в экономических расчетах «третьего рейха». 1933–1941 годы // Отечественная история. 1997. № 2.

Фомин В. Т. Фашистская Германия во Второй мировой войне (сентябрь 1939 г. — июнь 1941 г.). Москва: Наука, 1978.

Фор Поль. Повседневная жизнь Греции во времена Троянской войны / Перевод с французского М. В. Мальковой. М.: Молодая гвардия; Палимпсест, 2004.

Фрагменты ранних греческих философов. Ч. I: От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики / Издание подготовила. В. Лебедев. М.: Наука, 1989.

Фролов Э. Д. Немецкая историография античности // Историография античной истории / Под редакцией В. И. Ку- зищина. М.: Высшая школа, 1980.

Фукидид. История / Перевод и примечания Г. А. Страта- новского. М.: Ладомир; ACT, 1999.

Фулье Альфред. Психология французского народа / Перевел с французского Б. Никитин. С приложением статьи Бугле: Философия антисемитизма (идея расы). М.: Типография Борисенко и Бреслин, 1899.

Хейердал Тур. «Ра» // Хейердал Тур. Экспедиция «Кон- Тики». «Ра» / Послесловие академика А. А. Губера, перевод с норвежского А. А. Жданова. М.: Мысль, 1972.

Хене X. Черный орден СС. История охранных отрядов. М.: Олма-Пресс, 2003.

Хенниг Р. Неведомые земли. Т. I / Перевод с немецкого А. Ф. Вольфсон и Р. 3. Персиц, предисловие А. Б. Дитма- ра и И. П. Магидовича, редакция А. Б. Дитмара. Т. III / Перевод с немецкого А. В. Лисовской, предисловие и редакция И. П. Магидовича. М.: Издательство иностранной литературы, 1961–1962.

[Хрисанф. ] Религии древнего мира в их отношении к христианству. Историческое исследование архимандрита Хрисанфа. Т. 2: Религии Египта, семитических народов, Греции и Рима. СПб.: Типография духовного журнала «Странник», 1875.

Чебоксаров И. Н., Чебоксарова И. А. Народы. Расы. Культуры / Ответственный редактор Ю. В. Бромлей. Издание 2-е, исправленное, дополненное. М.: Наука, 1985.

Черная Людмила. Главная книга // Звезда. 2003. № 10.

Шандоров Антон. Награда нашла антигероя: В Германии бывший врач СС получил медаль// Невское время. 11.07.2008.

Ширер У. Взлет и падение третьего рейха. Т. 1 / Пер. с английского, с предисловием и под редакцией О. А. Рже- шевского. М.: Военное издательство, 1991.

Шкаровский Михаил. Богостроительство Третьего Рейха: Крушение империи похоронило под своими обломками нацистский мистицизм и германское язычество // НГ-Религии. 21.04.2004.

Шкаровский М. В. Крест и свастика: Нацистская Германия и Православная Церковь. М.: Вече, 2007.

[Шкловский В.] Дионео. Из Англии. Звериная психология // Русское богатство. 1912. № 10.

Шкунаев С. В. Германские племена и союзы племен // История Европы. Т. 1: Древняя Европа. М.: Наука, 1988.

[Шлоссер Ф. К.] История восемнадцатого столетия и девятнадцатого до падения французской империи. С особенным подробным изложением хода литературы Ф. К. Шлоссера, профессора истории при Гейдельберг- ском университете / Перевод с четвертого исправленного издания. Издание второе. Т. 2. СПб.: Издание книжного магазина Черкесова, 1868.

[Шлоссер Ф. К.] Всемирная история Ф. Шлоссера. Т. VII, IX. СПб.: Издание В. Серно-Соловьевича, 1863.

Шпеер Альберт. Воспоминания / Перевод с немецкого И. В. Розанова, С. А. Фридлянд, вступительная статья Н. Н. Яковлева. М.: Прогресс; Смоленск: Русич, 1997.

Щукин М. Б. Готский путь (готы, Рим и Черняховская культура). СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2005.

Эдельман Д. И. Нуристанские языки // Языки мира: Дард- ские и нуристанские языки. М.: Индрик, 1999.

Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э.: Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика / Издание подготовили М. Л. Гаспаров, О. П. Цыбенко, В. Н. Ярхо. М.: Ладомир, 1999.

Энциклопедия Третьего Рейха / Составитель Сергей Воропаев. М.: Локид-миф, 1996.

Bergen Doris L. Twisted Cross: The German Christian Movement in the Third Reich. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1996.

Bevцlkerung und Wirtschaft 1872–1972: herausgegeben an- lдlich des 100jдhrigen Bestehens der zentralen amtlichen Statistik / Hrsg.: Statistisches Bundesamt Wiesbaden. Stuttgart: Kohlhammer, 1972.

Boyes Roger. Priests plan jumble sales to help save Nazi church for posterity // The Times. 10.03.2006.

Breasted James Henry. Ancient Records of Egypt. Vol. I. Chicago: University of Chicago Press, 1906.

Burleigh Michael. Death and Deliverance: Euthanasia in Germany 1900–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Burleigh Michael, Wippermann Wolfgang. The racial state: Germany, 1933–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Chaudhuri C. Nirad. Scholar Extraordinary: The Life of Professor the Rt. Hon. Friedrich Max Mller, P.C. London: Chatto andWindus, 1974.

Comte de Gobineau — Mure Benedicte de Gobineau. Corre- spondance 1872–1882. Vol. I. Paris: Mercure de France, 1958.

Crossland David. Saving a Nazi Church: Aryans on the Altar; Swastikas on the Church Bells // Der Spiegel. 15.03.2006.

Die groe Chronik-Weltgeschichte. Bd. 16: Nationalsozialismus und Zweiter Weltkrieg, 1933–1945. Gtersloh: Chronik-Verlag, 2008. S. 267

D'Onofrio Andrea. Rassenzucht und Lebensraum: Zwei Grundlagen im Blut— und Boden-Gedanken von Richard Walther Darre // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. Vol. 49. 2001.

Eiberg Hans, Troelsen Jesper, Nielsen Mette, Mikkelsen Annemette, Mengel-From Jonas, Kjaer Klaus W., Hansen Lars. Blue eye color in humans may be caused by a perfectly associated founder mutation in a regulatory element located within the HERC2 gene inhibiting OCA2 expression // Human Genetics. 2008. Vol. 123. № 2.

Flink James J. The Automobile Age. 5th edition. Cambridge: MIT Press, 1988.

Fontane Theodor. Extracts from «My childchood days» / Translated by William A. Cooper // The German Classics of the Nineteenth and Twentieth Centuries: Masterpieces of German Literature translated into English: Into twenty vol. / Editor-in-chief Kuno Francke. Vol. XII: Gustav Freytag. Theodor Fontane. New York: The German Publication Society, 1914.

Friedlander Henry. The Origins of Nazi Genocide: From Euthanasia to the Final Solution. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995.

Frercks Rudolf. Das rassische Erwachen des deutschen Volkes. Berlin: Paul Hochmuth, 1936.

German doctor «who sent 900 children to Nazi camp» honoured: A German doctor who allegedly sent 900 children to a Nazi death camp has been given a top medical award // Telegraph. 25.07.2008.

Gloger Bruno. Friedrich Wilhelm, Kurfuerst von Branderburg. Biografie. Berlin: Neues Leben, 1985.

Heschel Susannah. The Aryan Jesus: Christian Theologians and the Bible in Nazi Germany Princeton: Princeton University Press, 2008.

Highfield Roger. Blue eyes result of ancient genetic «mutation» // Telegraph. 30.01.2008.

Hillenbrand К. M. Underground Humour in Nazi Germany, 1933–1945. London; New York: Routledge, 1995.

Huth Annette. Der «Klostersturm». Beschlagnahme und Enteignung katholischer Einrichtungen 1940–1942 // zur debatte (Bayern). 2005. № 35.

Kant I. Critique of Pure Reason / Translated into English by F. Max Mueller. 2nd revised edition. New York: Macmillan, 1922.

Klemperer Victor. The Language of the Third Reich: LTI, Lingua Tertii Imperii / Translated Martin Brady. London: Athlone, 2000.

Kunz Norbert. Die Krim unter deutscher Herrschaft 1941–1944: Germanisierungsutopie und Besatzungsrealitдt (Gebundene Ausgabe). Darmstadt: Wissenschaftlichte Buchgesellschaft. 2005.

Kuhrt Amelie. The Persian Empire: A Corpus of Sources from the Achaemenid Period. London: Routledge, 2007.

Lapouge V., de. La race chez les populations melanges // Eugenics, Genetics, and the Family. Vol. II: Scientific papers of the Second International Congress of Eugenics held at the American Museum of Natural History, New York, September 22–28, 1921 / Charles B. Davenport, chairman, H. H. Laughlin, secretary, committee on publication. Baltimore: Williams and Wilkins Company, 1923.

Lehmann Max. Preussen und die katholische Kirche seit 1640. Nach den Acten des Geheimen Staatsarchives. Theil 2: Von 1740 bis 1747. Leipzig: S. Hirzel, 1881.

Lenard Philipp. Deutsche Physik in vier Bдnden. Bd. I. Mnchen: J. F. Lehmann, 1936.

Lenz F. Die Stellung des Nationalsozialismus zur Rassenhygiene // Archiv für Rassen— und Gesellschaftsbiologie. Bd. 25. 1931.

Lewy Guenter. Himmler and the «Racially Pure Gypsies» // Journal of Contemporary History. Vol. 34 (2). London: Thousand Oaks, SA and New Delhi, 1999.

Majer Diemut. «Non-Germans» under the Third Reich: the Nazi judicial and administrative system in Germany and occupied Eastern Europe with special regard to occupied Poland, 1939–1945 / Translated Peter Thomas Hill, Edward Vance Humphrey, Brian Levin. Baltimore; London: Johns Hopkins University Press, 2003.

Margalit Gilad. Germany and Its Gypsies: A Post-Auschwitz Ordeal. Madison: The University of Wisconsin Press, 2002.

MildtDick, de. In the Name of the People: Perpetrators of Genocide in the Reflection of their Postwar Prosecution in West Germany. The Hague: Martinus Nijhoff, 1996.

Mosse G. L. Nazi culture: Intellectual, cultural and social life in the Third Reich. Madison: University of Wisconsin Press, 2003.

Muller Friedrich Max. Biographies of Words and the Home of the Aryas. London: Longmans, 1888.

Nazi Conspiracy and Aggression. Office of the United States Chief of Counsel For Prosecution of Axis Criminality. Vol. III–V. Washington: US Government Printing Office, 1946.

Neuhдusler Johann. Kreuz und Hakenkreuz. Der Kampf des Nationalsozialismus gegen die katholische Kirche und der kirchliche Widerstand. Mnchen: Katholische Kirche Bayerns, 1946.

Proctor Robert. Racial Hygiene: Medicine under the Nazis. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1988.

Reichsgesetzblatt. Teil I: Jahrgang 1935. Berlin: Reichsverlagsamt, 1935.

Reisner G. A., Smith W. S. A History of the Giza Necropolis. Vol. 2: The Tomb of Hetep-Heres the Mother of Cheops: A Study of Egyptian Civilization in the Old Kingdom. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1955.

Reisner. The Tomb of Meresankh, a Great-Granddaughter of Queen Hetep-Heres I and Sneferuw // Bulletin of the Museum of Fine Arts (Boston). Vol. XXV. № 151. October 1927.

Report of Bishop Liutprand, Ambassador of the joint Emperors Otto I. and Otto II. to the Court of Constantinople, 968 A.D. // Select Historical Documents of the Middle Ages / Translated and edited by Ernest F. Henderson. New York: Biblo and Tannen, 1965.

Ridgeway William. The Early Age of Greece: In two vol. Vol. 1. Cambridge: University press, 1901.

Ryan Donna F., Schuchman John S. Deaf People in Hitler's Europe. Washington (D. C.): Gallaudet University Press, published in association with the United States Holocaust Memorial Museum, 2002.

Schmitz-Berning Cornelia. Vokabular des Nationalsozialismus. Berlin, New York: de Gruyter, 1998.

SS-Mann und Blutsfrage: Die biologischen Grundlagen und ihre sinngemдsse Anwendung für die Erhaltung und Mehrung des nordischen Blutes. Berlin: SS-Hauptamt-Schulungsamt, [1940].

Steigmann-Gall Richard. The Holy Reich: Nazi Conceptions of Christianity, 1919–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Stein H. George. The Waffen SS: Hitler's Elite Guard at War, 1939–1945. Ithaca (N. Y.): Cornell University Press, 1984.

Thieme P. Der Fremdling in Rgveda: Eine Studie ber die Bedeutung der Worte art, arya, aryaman und Arya. Leipzig: FA Brockhaus, 1938.

Trial of the Major War Criminals before The International Military Tribunal. Vol. XXIX. Nuremberg: [Б. м.], 1948. Vol. XXXVIII. Nuremberg: [Б. м.], 1949.

Voegelin Eric. Hitler and the Germans / Translated, edited and with an introduction by Detlev Clemens and Brendan Pur- cell. Columbia: University of Missouri Press, 1999.

Wheiss Charles. History of the French Protestant refugees, from the revocation of the edict of Nantes to the present time / Translated with the assistance of the author by Frederick Hardman. Edinburgh; London: William Blackwood and sons, 1854.

Wulf Joseph. Literatur und Dichtung im Dritten Reich. Gtersloh: Sigbert Mohn, 1963.