Женщина в постели, а постель охвачена пламенем.

Она не просыпается.

Пламя лижет ей бедра, подобно любовнику, но она не просыпается.

Прямо внизу под склоном Тихий океан бьет волнами о береговые камни.

Жизнь и пожар в Калифорнии.

Джордж Сколлинс также не просыпается.

Потому что лежит под лестницей со сломанной шеей.

Понятно, как это случилось: домишко Сколлинса в Лагуна-Каньоне — настоящая помойка: доски, инструменты, мебель — все навалено и раскидано в беспорядке, так что трудно пройти не споткнувшись. Вдобавок к инструментам, доскам и мебели повсюду наставлены банки с краской, валяются контейнеры, пластиковые бутыли со скипидаром, тряпки…

Немудрено, что загорелось.

Удивляться не приходится.

Чего уж там.

Жизнь и пожар в Калифорнии.

Два вьетнамца в кабине грузового фургона.

Водитель Томми До паркуется.

— Вот уж в глухомань забрались, — замечает его приятель Винс Тран.

Томми на это наплевать, лишь бы избавиться от опасного груза.

Томми объезжает стоящий «кадиллак».

— Любят они эти свои «кадиллаки», — по-вьетнамски говорит Тран.

— Ну и пусть, — говорит Томми.

Сам он копит на «миату». «Миата» — это класс. Томми видит себя за рулем черной «миаты», в темных, обтекаемой формы очках, с черноволосой куколкой рядом.

Картина так и стоит у него перед глазами.

Из «кадиллака» вылезают двое.

Один из них высокий, длинноногий, прямо как афганская борзая, думает Томми, вот только костюм на нем — темно-синий, жарко, должно быть, в таком костюме на солнцепеке. Второй ростом поменьше, но широкоплечий, коренастый. Одет в гавайскую рубаху всю в цветах, и Томми решает, что одет он по-дурацки. Должно быть, тот еще громила — получить бы поскорее денежки, разгрузиться и смотаться назад в Гарден-Гроув.

Как правило, Томми дел с невьетнамцами не ведет, тем более с такими.

Но уж больно деньги посулили хорошие. Две тысячи за доставку.

Широкоплечий в цветастой рубахе отворяет ворота, и Томми въезжает во двор. Парень закрывает за ними ворота.

Томми и Тран спрыгивают на землю.

— Разгружайте машину, — велит тот, что в синем костюме.

Томми качает головой.

— Сперва деньги, — говорит он.

— Ах, ну конечно, — говорит тот, что в синем.

— Дело есть дело, — говорит Томми, словно оправдываясь за то, что напомнил о деньгах. Он старается быть вежливым.

— Дело есть дело, — соглашается Синий.

Томми глядит, как Синий сует руку в карман за бумажником, но достает оттуда девятимиллиметровый ствол с глушителем и всаживает одну за другой три пули прямо в лицо Томми.

Тран глядит на это с выражением полного изумления и недоверия. Он не бежит, не делает ни малейшей попытки скрыться. Остается на месте, словно застыв, что дает Синему возможность без всякого труда всадить следующие три пули уже в Трана.

Парень в цветастой рубахе отволакивает сперва Томми, а затем Трана к мусорной свалке. Он обливает их бензином и бросает зажженную спичку.

— Вьетнамцы — буддисты? — спрашивает он у Синего.

— Наверно.

Говорят они по-русски.

— Так, похоже, мертвяков своих они сжигают, да?

Синий лишь пожимает плечами.

Час спустя фургон разгружен, а груз помещен в ангар. Через двенадцать минут Цветастый выводит фургон на пустошь и там взрывает его.

Жизнь и пожар в Калифорнии.

Джек Уэйд сидит на доске для сёрфинга, покачиваясь в зыби, не достигающей размера волн; он глядит на столб черного дыма, ползущего из-за скалистого кряжа Дана-Хед. Столб вздымается в бледное августовское небо подобно молитве буддиста.

Джек так поглощен созерцанием дыма, что не замечает большой волны у себя за спиной, нарастающей, как гитарный напев жирного Дика Дейла.[1] Мощный вал опрокидывает Джека и пригвождает к доске. Потом подхватывает и уносит. Он крутит его, заставляя барахтаться и кувыркаться, не давая встать на ноги. И звучат слова: Вот что бывает, Джек, когда отвлекаешься. Приходится глотать песок и хлебать воду. Джек задыхается и почти тонет, но волна внезапно отпускает его, выплевывая на сушу.

Он стоит на четвереньках, судорожно хватая ртом воздух, и ушей его внезапно достигает звонок мобильника, оставленного в том месте, где лежит полотенце. Он бросается к нему по песку, чтобы взглянуть на номер, хотя и без того знает, кто звонит.

«Жизнь и пожар в Калифорнии». Мать-Твою Билли.

Женщина мертва.

Джек узнает об этом даже раньше, чем попадает в дом, узнает из звонка Мать-Твою Билли. Полседьмого утра, но Мать-Твою Билли уже на работе. Мать-Твою Билли и сообщает ему о пожаре и жертве.

Джек спешно одолевает сто двадцать ступенек от пляжа до парковки, потом наскоро ополаскивается в душевой и облачается в рабочий костюм, который всегда держит наготове на заднем сиденье своего «мустанга-66». Его рабочий костюм — это белая рубашка навыпуск, купленная в универмаге «Край земли», штаны хаки, мокасины из того же универмага и галстук от Эдди Бауэра с заранее завязанным узлом, чтобы быстренько, как петлю, накинуть его на шею.

Вот уже двенадцать лет, как Джек не заглядывает в магазины одежды.

В его распоряжении три галстука, пять белых рубашек из «Края земли», две пары штанов хаки оттуда же, два синих блейзера из «Края земли» с гарантией несминаемости, даже если прокрутить их в двигателе автомобиля (они служат посменно: один в чистке, другой — на заднем сиденье «мустанга») и пара мокасин из «Края земли».

По воскресным вечерам у него стирка.

Он стирает пять рубашек, две пары штанов и развешивает их, чтобы разгладить. Потом завязывает узлы трех галстуков, и — пожалуйста! — к началу рабочей недели он готов, то есть может болтаться в прибое до 6.30, после чего душ, одеться в рабочий костюм, накинуть на шею петлю галстука, влезть в машину, врубить магнитолу и — вперед, к служебному зданию «Жизни и пожара в Калифорнии».

Вот уже скоро двенадцать лет, как он проделывает все это.

Но в это утро он действует иначе.

В это утро, побуждаемый звонком Билли, он спешит к месту понесенного ущерба — на Блаф-сайд-драйв, 37, что совсем недалеко от пляжа, чуть дальше по дороге.

Минут через десять он уже на месте. Он делает круг по подъездной аллее, шины шуршат по гравию, как море, ползущее на берег во время прилива. Но не успел он заглушить мотор, как возникает Брайен Бентли, он подходит к машине, стучит в окошко со стороны пассажира.

Брайен Несчастный Случай Бентли из шерифской службы расследует пожары. Вот и еще причина, по которой Джек узнает, что пожар был солидный, — раз шерифская служба тут как тут. В иных случаях прибыл бы лишь пожарный инспектор, и Джеку не пришлось бы глядеть в жирную рожу Бентли.

Или видеть его рыжие кудри, с возрастом ставшие подозрительно оранжевыми.

Джек тянется через кресло и опускает стекло.

Бентли всовывает внутрь машины апоплексически красное лицо и говорит:

— Быстро добрался, Джек. Так ты и от пожаров, и жизнь страхуешь?

— Угу.

— Еще того не легче.

Джек и Бентли ненавидят друг друга. Это уже так повелось. Гори Джек синим пламенем, разве Бентли сделает хоть шаг, чтобы потушить огонь? Да ни в жизнь. Он еще бензинчику плеснет.

— Старушка в спальне, — говорит Бентли. — Ее с пружин чуть ли не скребком счищать пришлось.

— Жена? — спрашивает Джек.

— Точно мы еще не установили, — говорит Бентли, — но труп взрослой женщины.

— Памела Вэйл, тридцать четыре года, — говорит Джек. Подробности сообщил ему Билли по телефону.

— Имя вроде знакомое, — говорит Бентли.

— «Спасите Стрэндс», — говорит Джек.

— Ну и что?

— А то, что про нее в газетах писали, — говорит Джек. — Они с мужем кучу денег пожертвовали в фонд «Спасите Стрэндс».

Активисты-общественники вели борьбу с компанией «Морские зори лимитед», намеревающейся возвести кондоминиум на Дана-Стрэндс, последнем незастроенном участке южного побережья.

Дана-Стрэндс. Любимый уголок Джека, полоска травы и деревьев на скалистом выступе над пляжем. Когда-то здесь был трейлерный парк, а потом хозяин прогорел, и первобытная природа взяла свое: разросшись и поглотив все вокруг, она стойко и упорно сопротивлялась силам прогресса.

Вот оно, упорство, думает Джек.

— Без разницы, — говорит Бентли.

— У ней муж и двое детей, — говорит Джек.

— Ищем.

— Дрянь дело.

— В доме их нет, — поясняет Бентли. — Ищем, чтобы известить. Как это ты так быстро здесь очутился?

— Билли поймал сообщение, кинулся по адресу, а потом уж и я подгреб.

— Вот страховщики чертовы, — замечает Бентли. — Вас хлебом не корми, дай только влезть куда не следует и втереться куда не просят. Верно?

До слуха Джека долетает тявканье собаки за домом. Звук этот действует на нервы.

— Причину определил? — спрашивает Джек.

Бентли качает головой и смеется этим своим смехом, похожим на шипенье пара, вырывающегося из радиатора. И говорит:

— Знай раскошеливайся, Джек.

— Не против, чтобы мне войти и взглянуть? — спрашивает Джек.

— Против, — говорит Бентли. — Только тебя разве удержишь, верно?

— Верно.

По условиям страхового полиса, если имуществу нанесен ущерб и имеется претензия, страховщики должны прибыть и всё осмотреть.

— Так что давай трудись, — говорит Бентли. И затем, придвинувшись к самому лицу Джека: — Только знаешь что, Джек? Не слишком уж напрягайся. Я через две недели колки подбиваю и хочу в мои законные пенсионные денечки на озере Хавасу всласть покемарить и порыбачить, а не показания давать. Увидишь ты там бабу, жравшую водку и курившую. Водка пролилась, окурок из рук выпал, она и поджарила себя, словно как на вертеле. Вот что ты увидишь, и точка.

— Так ты на покой собрался, Бентли? — спрашивает Джек.

— Тридцать лет отгрохал.

— Да, пора тебе кемарить уже на законных основаниях.

Джек ненавидит Несчастный Случай Бентли. И имеет для этого уйму веских причин, одна из которых в том, что Бентли не делает свою работу как положено. Этот ленивый сукин сын готов каждый пожар приписать случаю. Будь его воля, он и сгоревший Дрезден объявил бы случайной жертвой короткого замыкания в чьем-нибудь электрическом одеяле. Удобно, конечно, — к чему лишняя писанина и торчать на судебных заседаниях?

А что до доказательств — тут он рыбак отменный.

— Знаешь, Джек, — говорит Бентли. Говорит с улыбкой, но чувствуется, что рассердился. — Меня-то, по крайней мере, не выгнали.

«В мой огород камешек», — думает Джек и говорит:

— Наверно, потому что не заметили, здесь ты или нет тебя.

— Твою мать… — цедит Бентли.

— И твою туда же!

Улыбка сползает с лица Бентли. Теперь он рассердился всерьез.

— Пожар по неосторожности, случайная смерть, — говорит Бентли. — И не лезь, ничего тебе тут не выгорит.

Джек ждет, пока Бентли не уедет, а потом вылезает из машины. С тем, чтобы все-таки посмотреть, не выгорит ли ему чего. С пылу с жару.

В буквальном смысле.

Потому что, чем больше времени пройдет, тем меньше шансов понять, что это было на самом деле, понять ПИ.

ПИ на их языке означает причину и источник пожара.

ПИ для страховых компаний — первое дело, потому что несчастные случаи разные бывают. Если несчастный случай вызван небрежностью или неосторожностью страхователя, тогда страховая компания попадает на крючок — платит по полной. А если это электрическое одеяло замкнуло, или что-то с проводкой, или розетка либо электроприбор какой искрит и от этого все пошло, тут страховая компания уже может подсуетиться: заплатить страхователю, а потом взыскать деньги по суду с производителя бракованной продукции.

Вот почему Джеку и необходимо посмотреть, не выгорит ли. Так что «лезет» он со смыслом.

Он открывает багажник.

Там у него складная стремянка, два разной мощности фонарика, лопата, металлическая рулетка от Стэнли, две камеры «Минолта» с 35-миллиметровым объективом, камкордер «Сони-8», диктофончик на клипсе, три лампы, три металлических штатива для ламп и противопожарный костюм. Последний состоит из желтых резиновых рукавиц, желтого брезентового шлема и белого защитного комбинезона, болтающегося на нем, как пижама на ребенке.

Джек хранит все это барахло в багажнике, потому что от природы он запаслив и предусмотрителен: стоит случиться пожару — и он уже тут как тут.

Джек влезает в комбинезон, в котором чувствует себя каким-то диковинным астронавтом из научно-фантастического фильма, но комбинезон — вещь полезная. Стоит на пожаре пренебречь комбинезоном, и прости-прощай одежда — сажа либо вконец ее испортит, либо беги поскорей в чистку.

Потому и надевает комбинезон.

И нацепляет шлем, который, по правде, ему вовсе не нужен, но Мать-Твою Билли сдерет с него сотню баксов, если вдруг заявится на пожарище и застанет Джека без шлема. («Не хватало мне еще взысканий от какого-нибудь дурацкого профсоюза», — говаривал он.) Джек прицепляет диктофон к рубашке с внутренней стороны: если прицепить с внешней, в него наберется сажа и придется покупать новый; вешает на плечо аппараты и направляется в дом.

Который на профессиональном языке страховщиков зовется «риск».

Строго говоря, так он зовется лишь до инцидента.

После него он называется «ущербом».

Когда риск становится «ущербом», то есть когда происходит то, что может произойти, тут-то и появляется Джек.

В этом и состоит его работа в компании «Жизнь и пожар в Калифорнии». Он аджастер — регулирует претензии. Занимается он этим вот уже двенадцать лет, и в качестве халтуры это очень даже неплохо. Работает он в основном один, никто ему не проедает плешь и не тычет в нос ничего — лишь бы работа была выполнена, а работу свою он всегда выполняет. Ergo,[2] обстановка на работе у него в общем сносная.

Некоторые из его коллег-страховщиков, кажется, считают, что им слишком уж досаждают клиенты, но Джек с этим не согласен. «Работа у нас проще простого, — говорит он в ответ на нытье коллег. — Имеется полис, то есть контракт, в котором все прописано: за что платить, за что — нет. Должен — плати. Не должен — платить не надо. Так что надоедай не надоедай, отбрехаться всегда можно».

И обижаться не надо, и кипятиться. Как бы там ни было, не бери в голову. Делай свое дело, а сделав, занимайся сёрфингом.

Такова жизненная позиция Джека, и она себя оправдывает. И в отношениях с Мать-Твою Билли — тоже, потому что в случаях большого пожара он поручает дело Джеку. И это единственно разумное решение: ведь раньше Джек подвизался в шерифской службе, пока его оттуда не выперли, — расследовал пожары.

Потому Джек и знает, что, если загорелось в доме, первым делом надо дом осмотреть.

СОП — стандартная оперативная процедура — это и есть расследование. Сначала осматриваешь дом снаружи, потом проникаешь внутрь. Внешний осмотр может многое подсказать о том, что произошло внутри.

Он проходит в резную железную калитку, аккуратно закрывая ее за собой, потому что слышал, как лаяла собака.

Двое маленьких детей потеряли мать, думает Джек, пусть хоть собака у них останется.

Калитка ведет во внутренний дворик, окруженный саманной стеной. Разбитая дорожка вьется вокруг сада камней, что справа, а слева огибает маленький пруд с карпами. Вернее, бывший пруд, думает Джек. Пруд весь засыпан пеплом. Мертвые рыбы — некогда золотисто-оранжевые, а теперь черные от сажи, — плавают брюхом кверху.

«Берем на заметку, — говорит в диктофон Джек. — Узнать стоимость рыб».

Он идет по саду к собственно дому.

Окидывает его взглядом и думает: «Вот черт…»

Он видел этот дом миллион раз с моря, но не догадался, что это именно он.

Построенный еще в тридцатых, дом этот — один из старейших на скале, что вознеслась над Дана-Пойнтом, — бревенчатый сруб, обшитый кедровым тесом, крыша тоже из теса.

Вот жалость какая, позор да и только, думает Джек, потому что дом этот сохранился с тех времен, когда местность здесь была нетронутой целиной. Вот тогда строили так уж строили.

Дом этот, думает Джек, выдержал шторма, и бури, и ураганы с Санта-Аны, опустошавшие эти скалы пожарами. И что совсем уж удивительно, выдержал он и проектировщиков, строителей отелей и налоговиков. Дом, как милая старая кумушка, царил над побережьем все эти годы, и вот хватило одной какой-то бабы с бутылкой и сигаретой, чтобы все пошло прахом.

Позор да и только, думает Джек, потому что всю свою проклятую жизнь, сколько помнит, глядел он на этот дом со стороны океана, глядел со своей доски и всегда думал: вот дом какой красивый!

Во-первых, выстроен он из дерева, а не из каких-нибудь там шлакоблоков или пенобетона. А дерево на сруб тогда брали только самое лучшее. В те времена, когда строили так уж строили, — использовали дерево выдержанное, сухое, и тес на обшивку тоже шел самый лучший; морские ветра, что были этому дому нипочем, сделали цвет его бурым — чем-то средним между коричневым и серым, и дом слился с пейзажем вокруг, стал частью этого побережья, такой же неотъемлемой, как бревна, которые намывает прилив. Бревен здесь теперь набралось немало — дом-то большой, хоть и одноэтажный, центральная часть и два крыла по бокам под углом в тридцать градусов к океану.

Глядя на дом, Джек видит, что центральная часть и левое крыло не тронуты пожаром. Закопченные, подтопленные, но в общем сохранились.

Чего не скажешь о правом, западном, крыле.

Не надо быть большим ученым, чтобы сообразить, что огонь занялся в западном крыле. Обычно где пожар начинается, там и выгорает больше всего. Это оттого, что там горит дольше.

Джек пятится на несколько шагов и снимает дом сперва одной камерой, затем другой. В одной из них пленка цветная, в другой — черно-белая. Ущерб лучше показывать в цвете, но некоторые судьи в качестве свидетельства принимают лишь черно-белые снимки, ссылаясь на то, что «цветные, особенно если дело касается большого пожара, чересчур драматичны и потому необъективны».

Могут подпалить малость и присяжных, думает Джек.

По мнению Джека, судьи в большинстве своем дураки каких мало.

Многие аджастеры знай себе щелкают полароидами. Джек же пользуется аппаратом с 35-миллиметровым объективом, потому что тогда снимки получаются крупнее, что важно, если предъявлять их в суде.

Чтобы какой-нибудь педик адвокат не сунул тебе в зад твои снимки.

Полароид — это геморрой, любит повторять Мать-Твою Билли. Метко, ничего не скажешь.

Вот Джек и старается, чтобы в суде не случилось осечки — старается все предусмотреть. Для чего и держит под рукой в машине два аппарата: вдруг в одном пленка закончится, так чтобы не надо было тратить время — перезаряжать и опять снимать все по новой.

Он снимает дом во всех ракурсах обоими аппаратами, а потом делает опись кадров, отмечая число и время, когда был заснят каждый кадр. Записывает, что пользовался камерами «Минолта», фиксирует их серийные номера и тип пленки в соответствии со стандартами Американской ассоциации стандартов. Эту же информацию он дублирует в диктофон, снабжая ее всеми мыслимыми комментариями.

Джек ведет эти записи, потому что знает: снимая, ты думаешь, что будешь помнить все обстоятельства съемки, будешь помнить, что снимаешь и зачем, но на самом деле помнить ты не будешь — многое забудется, многое ты спутаешь.

Или, как афористически выражается Билли Хейес: «Что не записано, то просрато».

Билли родом из Аризоны.

Вот Джек и наговаривает:

— Кадр первый: южный фасад дома, снят 28 августа 1997 года. Западное крыло серьезно пострадало. Стены устояли, но их, видимо, придется сровнять с землей, чтобы возвести заново. Окна выбиты. В крыше — дыра.

Самый прямой путь к другой стороне дома — через его центральную часть, поэтому Джек направляется к парадному входу.

Джек входит, и перед ним распахивается океанский простор — кажется, еще немного, и он рухнет в океан, потому что раздвижные стеклянные двери открывают широкий морской вид — от самого Ньюпорт-Бич справа до мексиканских островов слева. Дана-Стрэндс с пляжем Дана-Стрэндс внизу.

И на много миль вокруг — лишь синева океана и синь небес.

За такой вид и два миллиона баксов можно запросить.

Большая стеклянная дверь открывается на веранду размером с Род-Айленд. Ниже, на склоне, — лужайка: зеленый прямоугольник на синем фоне, и в этом зеленом прямоугольнике — синий прямоугольник бассейна.

Лужайку окружает кирпичная стена. По бокам деревья, кустарники и цветочный бордюр. Слева же — теннисная площадка.

Вид, конечно, поистине волшебный, но дом — даже его центральная, несгоревшая часть — полностью разорен и разрушен. Все сочится водой и полнится едким дымом.

Джек делает несколько снимков, стараясь, чтоб ущерб от воды и дыма был виден на пленке, после чего выходит во двор. Снимает с другого ракурса. Ничто не противоречит его выводу о том, что огонь занялся в западном крыле, где, видимо, была спальня. Он проходит к фасаду западного крыла, к одному из окон, и осторожно вынимает из рамы осколок стекла.

Первое, что бросается в глаза, — это то, что стекло грязное.

Покрыто слоем жирной копоти. Джек фиксирует свое наблюдение, но мыслей своих на этот счет он не фиксирует. А мысли его заключаются в том, что жирная копоть на внутренней стороне стекла может означать, что внутри дома находилось какое-то горючее. Кроме того, на стекле заметны тонкие, неправильной формы трещины, что свидетельствует о непосредственной близости к точке возгорания и о том, что огонь был сильным и разгорался быстро. Ничего этого он не фиксирует. Упоминает он лишь внешние детали осмотра: «На стекле слой жирной копоти и мелкие трещины. Узор их показывает, что стекло растрескалось от жара внутри дома».

Вот и все, что он говорит, только то, что опровергнуть невозможно, — улика есть улика. Свои соображения и выводы он не записывает на пленке, потому что, если дело дойдет до суда, запись будет фигурировать на процессе, и, начни он рассуждать о возможном присутствии в доме горючего, защитник истца тут же выставит это как предвзятое отношение, станет доказывать, что он выискивал свидетельства поджога, и тут же приведет доказательства случайности пожара.

Он так и слышит голос адвоката:

«Вы с первой минуты заподозрили тут поджог, не правда ли, мистер Уэйд?»

«Нет, сэр».

«Но в записи имеются ваши собственные слова, что вы считаете…»

Так что уж лучше держать свои мысли при себе.

Не годится спешить с выводами, а кроме того, слой жирной копоти мог появиться и по другим причинам. Такая копоть бывает, если выгорело все дерево в доме, а может быть, здесь хранился керосин или другие какие-нибудь вполне бытовые продукты.

Но все это ладно, а вот собака продолжает лаять. И лает она не злобно, не сердито, как если бы охраняла свою территорию. В лае ее чувствуется страх, она лает с подвыванием, больше похожим на скулеж. И Джек решает, что собака до смерти перепугана. И хочет пить. И есть.

Вот черт, думает Джек.

Он снимает осколок стекла, вносит его в опись, сует в пластиковый пакетик для вещдоков, который хранит в кармане комбинезона. Затем, вместо того чтобы войти в дом, как это требуется, он идет искать собаку.

Собака, возможно, выскочила, когда в дом вломились пожарные, и похоже, она получила травму. Ребятишки Вэйлов будут страдать по собаке и, так или иначе, обретение ее, наверно, станет для них некоторым утешением.

Можно сказать, что Джек любит собак. А вот людей он любит не слишком.

Девятнадцать лет (семь — в шерифской службе, двенадцать — в страховой компании), в течение которых он разбирался с разными несчастными случаями, убедили его, что люди способны, считай, на все. На воровство, на обман, на убийство и кидание мусора. Собаки, те, по крайней мере, имеют совесть и куда как порядочнее.

Собака пряталась за низко свесившимися ветвями джакарандового дерева. Это оказалась комнатная собачонка — одни глаза и звонкий лай, а так — в чем душа держится.

— Эй, щен, — ласково говорит Джек, — все в порядке.

Насчет порядка это он, конечно, загнул, но в таких случаях и соврать не грех.

Но собака не обижается на него за эту ложь. Она счастлива уже тем, что видит человека, слышит участливый голос. Она выходит из своего укрытия и начинает обнюхивать его руку, словно желая узнать, кто он такой и каковы его намерения.

— Как тебя зовут?

Будто собака может ответить, думает Джек.

— Лео, — раздается вдруг голос, и Джек чуть ли не выпрыгивает из своего дурацкого комбинезона.

Подняв взгляд, он видит за оградой пожилого джентльмена. На плече у него сидит попугай.

— Лео, — повторяет попугай.

Лео теперь виляет хвостом.

Таков способ, каким эта собачья мелочь добывает себе пропитание.

— Пойдем, Лео, — говорит Джек. — Хороший, хороший пес.

Подняв Лео, он сует его под мышку и, почесывая его между ушами, направляется к ограде.

Он чувствует, как дрожит Лео.

Говорят, что домашние животные бывают похожи на своих хозяев, а может, наоборот. Джек всегда считал, что это относится только к собакам, но теперь он видит явное сходство пожилого джентльмена и его попугая. У обоих имеются клювы: у попугая — как тому и положено, но и нос пожилого джентльмена — вылитый попугайский клюв. Мужчина и птица похожи на межвидовых сиамских близнецов, если не считать окраски, потому что попугай зеленый с вкраплением ярко-красных и желтых пятен, а пожилой джентльмен — почти белый.

У него белые волосы, белая рубашка и белые слаксы. Его туфель из-за ограды не видно, но Джек готов биться об заклад, что и они белого цвета.

— Я Говард Мейснер, — говорит старикан. — А вы, должно быть, к нам с Марса.

— Считай, в точку попали, — говорит Джек и протягивает для рукопожатия левую руку, так как под правой у него — Лео. — Джек Уэйд из «Жизнь и пожар в Калифорнии».

— Это Элиот.

Попугай то есть.

Тот подхватывает:

— Элиот, Элиот…

— Красивая птичка, — говорит Джек.

— Красивая птичка, красивая птичка…

Видно, он не раз слышал эти слова.

— Жалость какая с Памелой, — говорит Мейснер. — Я видел носилки с ней.

— Угу.

Взгляд Мейснера становится водянистым.

Он тянет руку из-за ограды, чтобы погладить Лео.

— Молодец, Лео. Сделал что смог.

Джек смотрит недоуменно.

Мейснер поясняет:

— Меня разбудил лай Лео. Я выглянул в окно, увидел пламя и набрал девять-один-один.

— В котором часу это было?

— В четыре сорок четыре.

— Вы удивительно точны, мистер Мейснер.

— Часы с цифровым табло, — говорит Мейснер. — А такое запоминается. Я сразу же позвонил. Но оказалось, что поздно.

— Сделали что смогли.

— Наверно, Памела вышла, думаю, потому что Лео во дворе.

— Лео был во дворе?

— Да.

— Он лаял со двора?

— Да.

— Вы уверены в этом, мистер Мейснер?

— Красивая птичка, красивая птичка.

Мейснер кивает.

— Я увидел стоящего Лео. Он стоял и лаял на дом. Я решил, что Памела…

— Лео часто ночует во дворе? — спрашивает Джек.

— Нет, нет, — решительно говорит Мейснер, словно в ответ на что-то несуразное.

Джек спохватывается, что задал глупый вопрос — кто оставит ночевать во дворе такую маленькую собачку? Ведь сколько он видел объявлений о пропаже мелких собак и кошек, а если вспомнить, что вокруг бродят койоты, то понятна вся бессмысленность подобных объявлений.

— Койоты, — говорит Джек.

— Конечно.

— Вы видели пламя, мистер Мейснер? — спрашивает Джек.

Мейснер кивает.

— Какого цвета оно было? — спрашивает Джек.

— Красного.

— Кирпично-красного, ярко-красного, алого, вишневого?

Мейснер на секунду задумывается, потом произносит:

— Кроваво-красного. Вот так можно это описать.

— Ну а дым?

Здесь обошлось без вопросов и без колебаний.

— Черный.

— Мистер Мейснер, — спрашивает Джек, — вам известно местонахождение других членов семьи?

— Вчера вечером дети должны были ночевать у Ники — его очередь.

— Они в разводе?

— Неофициально, — говорит мистер Мейснер. — Ники теперь переехал к матери.

— А где она…

— В Монарк-Бэй, — говорит мистер Мейснер. — Я сообщил это полицейским, чтобы они могли известить.

А Бентли, думает Джек, сказал, что детей еще ищут…

— Жалко мне ребятишек, — говорит Мейснер и вздыхает. Вздыхает по-стариковски, вздохом много чего повидавшего человека. — Туда-сюда. Как шахматные фигурки.

— Я понимаю вас, — говорит Джек. — Что ж, спасибо вам, мистер Мейснер.

— Говард.

— Говард, — повторяет Джек. И спрашивает: — А почему они развелись, не знаете причину развода?

— Это из-за Памелы, — сокрушенно говорит Мейснер. — Пила очень.

Вот оно что оказывается, думает Джек, провожая взглядом удаляющегося Мейснера. Памела Вэйл освободилась на время от детей, ну и напилась. В какой-то момент выпустила Лео на прогулку, потом забыла, что он во дворе, и забралась в постель с бутылкой и сигаретами.

Покуривает и попивает, лежа в постели. Бутылка накреняется, водка плещет на пол. Памела Вэйл либо не замечает этого, либо ей наплевать. Потом, держа в руке зажженную сигарету, она вырубается. Роняет сигарету на пол, и та попадает аккурат на водочную лужицу. Алкоголь вспыхивает, пламя перекидывается на простыни и одеяла, комната наполняется дымом.

Обычно, чтобы от сигареты загорелись простыни, требуется минут десять-пятнадцать. За эти десять-пятнадцать минут Памела Вэйл могла бы учуять дым, почувствовать жар, проснуться, затоптать пламя, и дело с концом. Но водка вспыхивает моментально и дает пламя куда как жарче, чем от тлеющей сигареты, простыням загореться ничего не стоит, а, будучи в отключке, Памела не имеет шансов спастись.

И убивает ее не пламя, убивает дым.

Джек так и видит ее в постели, пьяную в стельку. Она в беспамятстве, но дышит, и легкие понемногу впитывают дым, заполняются дымом, и тут уж пиши пропало.

Она задохнулась от дыма во сне.

Как пьяница, захлебнувшийся собственной блевотиной.

Хоть в этом ей немного повезло. Она так и не узнала, что ее прикончило.

С пружин чуть ли не скребком счищать пришлось, но умерла она еще до того, как яростное пламя прожгло ее плоть, впечатав ее в металл. Она просто-напросто не проснулась. Разгорелся пожар, она вдохнула смертельную дозу дыма, а огонь, подпитанный всеми ее пожитками и собственным ее домом, разгорался все жарче и жарче, так что даже расплавил ее кровать.

Пожар по неосторожности, смерть по неосторожности.

Вот она — жестокая и вместе с тем благодетельная ирония сокрушительных домашних пожаров. Жестокость их в том, что душит тебя собственная твоя прошлая жизнь. Пламя охватывает твои вещи, главные твои пожитки, мебель, постельные принадлежности — простыни, одеяла, горит краска на твоих стенах, твоя одежда, книги, документы, фотографии, все твое личное имущество, все, что ты сумел накопить за всю жизнь, за время брака. Огонь забирает все то материальное, что окружало тебя и составляло твою материальную сущность, сует это все тебе в глотку и этим душит тебя.

Но по большей части люди, умирающие на пожаре, погибают, наглотавшись дыма. Это как впрыскивание яда, смертельный укол, нет, это больше смахивает на газовую камеру, потому что убивает тебя на самом деле газ — угарный газ, и, как бы там ни было, такая смерть предпочтительнее электрического стула.

На профессиональном языке это зовется «асфиксией окисью углерода».

Звучит ужасно, но это лучше, чем поджариванье на вертеле.

Вот тебе и все, думает Джек.

Пожар по неосторожности, смерть по неосторожности.

Все складывается в общую картину.

Кроме закопченного стекла.

И того, что дерево, горя, не дает красного пламени — огонь от него желтый или оранжевый.

И дым должен был бы быть серым или коричневатым, но не черным.

Но с другой стороны, размышляет он, все это наблюдал лишь старик, да притом еще при неясном свете.

Он относит Лео к машине. Открывает багажник, роется, пока не находит старой тарелочки-фрисби, когда-то им туда заброшенной. Достает с переднего сиденья бутылку и наливает в тарелочку воды. Опускает Лео на землю, и малыш сразу же принимается лакать.

Потом он достает из багажника старую фуфайку и расстилает ее на пассажирском сиденье. Приспускает окна, решив, что еще рано и в салоне не будет слишком жарко, и сажает Лео на подстилку.

— Сидеть, — говорит Джек и тут же поправляется: — Нет, лежать.

Собака глядит на Джека, словно чувствует облегчение от наступившего подобия порядка, и устраивается на фуфайке.

— И не вздумай, знаешь ли, тут чего-нибудь наделать, ясно? — говорит Джек. Машина у него — «мустанг-классик-66», и Джек очень следит за порядком в салоне.

Лео постукивает хвостом по креслу.

— В чем дело, Лео? — обращается к собаке Джек. — Ты что-то знаешь, не правда ли? Так почему бы тебе не поделиться этим со мной?

Лео поднимает на него взгляд и еще усерднее машет хвостом.

Но помалкивает.

— Ладно уж, — говорит Джек.

Уж сколько ему доносчиков попадалось! Семь лет в шерифской службе и еще двенадцать в страховом деле — куда же без них-то? А смешнее всего, что на них еще приходится полагаться: хоть и презираешь, а полагаешься на их слова.

Еще одно очко в пользу собачьего племени.

Собаки — народ верный и честный. Они не доносчики. Потому Лео и не говорит ничего, кроме того, что вот, дескать, жив. Деталь, которая сильно настораживает Джека.

Весь его опыт подсказывает: поджигая дом, собаку обычно в нем не оставляют.

Может сгореть все — вещи, одежда, документы, бизнес, даже друг друга люди могут поджарить. Но чтоб сжечь собаку… На памяти Джека во всех пожарах, оказавшихся поджогами, собака находилась где-нибудь вне дома. Опять-таки, думает Джек, так было раньше, так раньше люди делали.

Но Памела Вэйл и была «люди», хорошие люди. Такие деньги на спасение Стрэндс отдала.

Так что пускай.

Он сдирает комбинезон и прочее обмундирование. С инспекцией дома он подождет, ничего страшного. Детишки пережили развод родителей, а теперь еще им предстоит перенести смерть матери и потерю родного дома. Надо уж вернуть им собаку.

Маленькое, но все же утешение в такой передряге.

Мать-Твою Билли Хейес чиркает спичкой и, сложив ладони домиком, подносит ее к сигарете.

Он сидит в металлическом раскладном кресле в кактусовом садике под окнами своего кабинета в компании «Жизнь и пожар в Калифорнии». На коленях у него бумаги, на носу — очки для чтения, во рту — сигарета «Кэмел».

Кактусовый сад — это была идея Билли. С тех пор как общественность Калифорнии запретила курение на рабочих местах, Билли заделался председателем ассоциации КДК — Калифорнийских дворовых курильщиков. Вот он и решил: если уж он так или иначе коротает рабочий день во дворе, пусть двор станет приятным местом. Так и возник кактусовый сад.

Если вам требуется переговорить с Билли, а его нет в офисе, значит, он во дворе — сидит в своем раскладном кресле с бумагами и цигаркой в зубах. Однажды Джек, пробравшись в офис воскресным вечером, передвинул во двор и рабочий стол Билли. Тот посчитал это шуткой не менее забавной, чем сигареты с фильтром.

Двадцать лет назад Билли был переведен из Таксона, для того чтобы возглавить отдел претензий компании «Жизнь и пожар в Калифорнии». Переводиться он не хотел, но руководство компании сказало: «Либо туда, либо выметайся». «Туда» — означало «в Калифорнию». Так это произошло, чтобы просиживать ему теперь между кактусов среди песка и камней, вдыхая запах шалфея, табака и выхлопных газов машин, несущихся по трассе 405.

Мать-Твою Билли невелик ростом — всего пять футов шесть дюймов, и так худ, что кажется похожим на куклу с туловищем, скрученным из проволоки, на которую нацеплен минимум одежды. Лицо у него смуглое, сморщенное, словно спекшееся на солнце, короткий серебристо-седой ежик волос и глаза синие, как арктические льды.

Носит он добротные синие костюмы с ковбойскими сапожками. И привык цеплять на ремень кольт в кобуре, еще с тех времен привык, когда случилось у него в Фениксе несколько поджогов домов, принадлежащих мафии, а семейка некоего Трешиа пригрозила ему, что, если он не раскошелится на выплату, с ним самим может произойти «несчастный случай».

И вот как справился с этим Билли.

Заявляется Мать-Твою Билли к Джо Трешиа-младшему, прямиком в его фирму по торговле недвижимостью, с кольтом сорок четвертого калибра в руках, взводит курок и сует дуло под самый нос Джо:

— Сдается мне, что «несчастный случай», о котором вы толкуете, произойдет сейчас!

Пять головорезов, что стояли рядом, так наложили в штаны, что даже свои пушки вытащить забыли — ясно было, что оголтелый коротышка готов размазать их патрона по стенке и тем сильно огорчить его папочку. И вот стоят они столбом, обливаясь потом от страха и вознося молитвы святому Антонию. Джо-младший не сводит глаз с голубоватого стального дула, глядит в синие стальные глаза того, кто держит пистолет, и говорит: «Я решил предъявить претензию кое-кому другому».

Но случилось это в старые добрые времена, теперь подобное немыслимо, особенно в Калифорнии, где такое поведение сочли бы «неприличным». («Я что сказать хочу, — втолковывал Билли Джеку, рассказывая ему эту историю однажды вечерком за „Джеком Дэниелом“, сдобренным еще и пивом. — Если в штате курить и то запрещено, разве позволят здесь размазать кого-то по стенке?») Так что лежит теперь пистолет полеживает на верхней полке шкафа в спальне у Билли.

А место пушек, думает Билли, заняли у нас юристы. Бьют не столь мгновенно, но не хуже, а вот стоят куда как дороже.

Однако еще дороже, чем обзавестись юристом, не обзавестись им, потому что страховые компании теперь существуют не только для того, чтобы страховать и выплачивать компенсации, а еще и для того, чтобы их тягали в суд.

Тягали в суд, как считает Билли, за недостаточные выплаты, за выплаты просроченные или слишком поспешные, а в особенности за невыплаты. Вообще за то, что приходится делать в случае поджога, или инсценированной кражи, или автомобильной аварии, которой в действительности не было, или даже в случае смерти страхователя, который, как выясняется, не умер, а лакает пинью коладу[3] в какой-нибудь там богом забытой Ботсване или другой дыре.

Такие претензии приходится заворачивать. Говорить что-нибудь вроде: «Прости, Чарли, друг, но денег нет, мы на мели», после чего следует, разумеется, уже обращение в суд с иском о «ненадежности».

Страховые компании как огня боятся привлечения к суду по иску о «ненадежности». Тогда в результате платишь юристам плюс судебные издержки, и выходит больше, чем заплатил бы по первоначальной претензии, но, так его и растак, не можешь же ты сорить деньгами, которые тебе не принадлежат!

А вот еще одно меткое изречение Билли: «Мы здесь не для того, чтобы оплачивать поджоги собственных домов».

Но это если судья или присяжные согласятся с тобой.

А они могут посчитать, что претензия отвергнута «без должного основания» или что заплачено меньше положенного. Далее следуют судебные тяжбы по обвинению в ненадежности, и тогда ты уже по уши в дерьме — тебя забрасывают требованиями «заплатить по контракту» и «заплатить компенсации», а если ты им совсем уж поперек горла встал, к тебе применяют штрафные санкции.

Так что иной раз поджоги собственных домов оплачивать все-таки приходится, а кроме того, возмещать страхователю моральный ущерб, а может статься, платить миллиончик-другой в качестве штрафа — это когда мерзавцу адвокату истца, педриле проклятому, удается вогнать в раж присяжных, расписав, как скверно и низко ты поступил с несчастным, мать его, страхователем, которому ничего не оставалось, как сжечь, мать его, дом.

Так что, не согласившись оплатить какую-нибудь грабительскую претензию на десять тысяч, ты вполне можешь влететь на миллион как «ненадежный».

Выиграть процесс в таком случае удастся только при самом благоприятном стечении обстоятельств — с хорошим адвокатом, удачным составом присяжных и при поддержке доброго судьи.

Вот почему Билли и посылает к месту понесенного Вэйлами ущерба Джека Уэйда — ведь Джек лучший аджастер компании.

Все это и прокручивает в голове Мать-Твою Билли, просматривая контракт Вэйлов и их бумаги на владение. Не контракт, а красота: полтора миллиона один только дом, семьсот пятьдесят тысяч имущество, а вдобавок полмиллиона в ценных бумагах.

И это не считая гибели жены.

Чья жизнь застрахована на двести пятьдесят тысяч.

Вот в чем причина, по которой он поручил дело Вэйла Джеку. Его он знает. И знает, что при любом раскладе работу свою Джек выполнит на совесть.

Вот история Джека Уэйда.

Вырос он в Дана-Пойнте, в то время маленьком приморском городишке всего лишь с несколькими мотелями наперечет, парой-другой кафешек и убийственно прекрасным сёрфингом. Прекрасным настолько убийственно, что многие на нем и поубивались, за что тамошнее взморье и получило прозвище Убийца Дана.

Джеков старик — подрядчик-строитель, поэтому Джек сызмальства работает. Мамаша Джека — жена подрядчика и женщина привычная: она привыкла, что, как только ее ребенок смог удерживать в руке молоток, он после школы пособляет отцу. Семилетний Джек подает отцу инструменты: стоит тому протянуть руку за спину, как — раз! — молоток уже у него в руке, Джек тут как тут. С годами работа становится сложнее. В тринадцать лет Джек и доски сколачивает, и рамы навешивает, и ровняет полы, а в шестнадцать он уже и кровлю ладит.

А когда он свободен от работы, то занимается тем же, чем и любой другой паренек Дана-Пойнта, — сёрфингом.

Перенял он это от своего старика, потому что Джон-старший один из первых вышел в море на доске для сёрфинга, и доска у него была отличная, десятифутовая, и это в те дни, когда сёрфинг почитали занятием пустым и никчемным, а к любителям его относились как к перекати-поле и бездельникам. Но Джону-старшему это было нипочем, он-то знал, что никакой он не перекати-поле — вкалывает дай бог как, а перекати-поле разве так вкалывают?

Вот это и втолковывает Джон-старший Джеку, твердит раз пятьсот или больше на берегу либо на работе, говоря:

— Одно дело работа, другое — баловство, баловство, оно приятнее, но, право, на баловство надо заработать. В том-то вся суть. Не важно, кем ты станешь в этой жизни, но важно работать. Зарабатывать на хлеб насущный.

— Да, папа.

— Да, да, тысячу раз да! — говорит Джон-старший. — Но вот что запомни: поработал на совесть, получил свои кровные — и свободен, кум королю, никто тебе не указ, и чем ты потом занят — никому отчитываться не должен, за все заплачено.

Вот так и обучает отец Джека — и работать, и сёрфингом заниматься, знакомит его со всем самым лучшим: «Бургерами в зале и навынос», Диком Дейлом и его группой, tacos carne asada[4] в «Эль Магуэй», учит разбираться в досках для сёрфинга, показывает красивые места: вид на взморье от Треслс, бывший трейлерный парк в Дана-Стрэндс.

Юный Джек думает, что в мире нет места прекраснее этой длинной череды скал над взморьем. Трейлерный парк давно уж не работает, и все, что осталось от него, — это несколько обветшалых строений да кое-где валяющиеся таблички с номерами трейлеров, но и теперь, стоит подняться к эвкалиптам и пальмам, увидеть всю эту роскошь и пляж до самого кряжа Дана-Хед, и тут уж сомневаться не приходится: прекраснее места в мире не сыщешь.

Часами, да нет, какое там, днями юный Джек бродит здесь по последнему девственному горному склону южного побережья. Поплавает на доске, а потом прямиком в ущелье, вскарабкается на скалу, шмыгнет под старую ограду и гуляет там. Забредет в старый увеселительный павильон, где столы для пинг-понга, игральные автоматы и кухонька, где готовили бургеры и хот-доги с соусом чили для посетителей. Он посиживает здесь, наблюдая иногда, как бушуют грозы над Дана-Хед, а бывает, как плывут киты в сезон миграции, и различает даже их гигантские серые спины — киты движутся вдоль берега в северном направлении. А случается, он просто сидит, глазеет на океан и бьет баклуши.

Но бить баклуши отец позволяет ему нечасто. Джон-старший постоянно нагружает его работой, особенно когда Джек входит в возраст и может работать побольше.

Иногда, выполнив с отцом какой-нибудь большой заказ, они отправляются на фургончике в Байю, в один из мексиканских рыбацких поселков. Ночуют в задке фургона, занимаются сёрфингом на пустынном — на целые мили кругом ни единой живой души — взморье, а в знойный полдень кемарят под пальмами. Поближе к вечеру просят приготовить им обед, и местные жители выходят на ловлю и к закату на стол им ставят свежайшую рыбу и лепешки-тортильи с пылу с жару; они попивают ледяное мексиканское пиво и обсуждают волны, которые они поймали, а также те, которые поймали их, болтают о всякой чепуховине. А потом, может, кто-нибудь из местных берет в руки гитару, и Джек с отцом, если пива было с избытком, тоже начинают подтягивать, распевая вместе со всеми canciones.[5] А могут и полеживать у себя в задке фургона, вслушиваясь в радиопомехи, чтобы узнать, как сыграли «доджеры», или беседуют под звуки местного радио и засыпают, глядя на звезды.

Несколько дней передышки, а потом опять на север, el norte, работа не ждет.

Окончив школу, Джек проучился несколько семестров в Государственном университете Сан-Диего, но, решив, что это не по нем, проходит испытания на поступление в шерифскую службу. Отцу он объясняет, что хочется попробовать чего-то другого, нежели горбыли и доски два на шесть.

— Что ж, я не могу тебя винить, — говорит отец.

Джек сдает на «отлично» письменный экзамен и, сваливая со стройки, бросает и сёрфинг ради поступления в шерифскую службу округа Оранж. Волынит несколько лет, как это принято, перекладывая бумажки, вылавливая уклонившихся от явки в суд, патрулирует на дорогах, но Джек — парень толковый и хочет иметь перспективу, а так как в убойном отделе мест нет, он подает заявление в школу пожарных.

Решив, что, понимая в строительстве, с разрухой-то он разберется.

Как оно и оказывается.

Школу пожарных он берет штурмом.

— Прометей… — говорит коротышка в твидовом костюме.

«Про… чего-чего? — думает Джек. — И при чем тут, черт возьми, пожары?»

Лектор ловит непонимающие взгляды аудитории.

— Надо читать Эсхила, — говорит он. — Вспомним, что, дав человечеству огонь, Прометей был за это проклят другими богами — прикован на веки веков к скале, чтобы орлы, прилетая, всё клевали и клевали его печень. Знай боги, какие безобразия люди станут творить с огнем, они посчитали бы, что Прометей еще легко отделался.

Джек думал, что обучать их будет пожарный, но на его месте стоит теперь этот коротышка в твидовом пиджаке, профессор Фуллер с химического факультета университета Чэпмена, с густым ирландским акцентом плетет что-то о богах и вечном проклятии и строго предупреждает учащихся, что, если они не поймут химии процесса горения, они никогда не смогут понять и поведения огня.

Первое, что усваивает Джек в школе пожарных, — это что такое огонь.

Разумнее всего будет начать с основных понятий.

Итак, приступим же.

— Огонь — это активная стадия процесса горения, — объясняет профессор классу. — Горение же — это процесс окисления горючего, порождающий пламя, тепло и свет.

— Значит, горение и есть пламя, тепло и свет? — догадывается Джек.

Профессор подтверждает это и затем спрашивает:

— Но что такое пламя?

Основная реакция класса — недоумение.

— Пламя легко описать: оно бывает красным, желтым, оранжевым, иногда синим, но совсем другое дело — дать определение пламени.

Фуллер держит паузу, во время которой класс ошеломленно молчит, а потом вдруг задает совсем не профессорский вопрос:

— Вы хотите меня уверить, что ни один из сидящих здесь олухов, пернув, ни разу не поджигал того, что напердел?

— А-а… — проносится по классу.

А-а, думает Джек, так пламя — это горящий газ!

— Горящие газы, — говорит Фуллер. — Итак, горение — это процесс окисления горючего, порождающий горящие газы, тепло и свет. Из чего вытекает следующий вопрос. Какой именно?

— Что такое окисление? — говорит Джек.

— Молодец, пляжный завсегдатай, — говорит Фуллер. — Как фамилия?

— Джек Уэйд.

— Так вот, юный мой мистер Джек, — говорит Фуллер, — окисление — это серия химических реакций, происходящих, когда частицы того или иного вещества, то есть материала горения, вступают в химические соединения с молекулой кислорода. Не кажется ли вам всем теперь, что следовало бы больше внимания в свое время уделять химии?

Да, думает Джек. Действительно. Потому что Фуллер начинает писать на доске химические формулы. Поскрипывая мелом, он говорит:

— Чтобы процесс горения начался, материал горения — о горючих материалах мы поговорим через несколько минут — и кислород должны соединиться. Это называется экзотермической реакцией, то есть химической реакцией с выделением тепла.

Он чертит формулу:

H₂ + O₂ = 2H₂O + тепло

— Это и есть основная реакция окисления, — говорит Фуллер. — Соединение водорода и кислорода образует две молекулы воды. Тепло измеряется в БТЕ — британских тепловых единицах. Одна БТЕ — это количество тепла, которое требуется для нагревания фунта воды на один градус по Фаренгейту. Таким образом, чем больше тепла расходуется, тем выше поднимается температура. Проще говоря, чем больше тепловых единиц мы фиксируем, тем горячее огонь.

И Фуллер продолжает:

— Видите ли, господа, чтобы огонь разгорелся, требуется сочетание трех факторов, действующих одновременно: кислорода, материала горения и тепла. Это цепная реакция, джентльмены, цепная химическая реакция. Не стоит вдаваться в подробности, потому что они многочисленны, а цепная химическая реакция — процесс продолжительный и увлекательнейший. Для практических целей все, что вам надо знать — это материал горения, его количество, точку его возгорания и его теплопроводность.

Итак, количество горючего, или — в правильных терминах — топливная загрузка или же топливная масса. Почему так важно установить топливную загрузку для строения, подвергшегося возгоранию? Например, если вы находите расплавленный металлический стол на пожарище, где до происшествия топливная масса не имела БТЕ, достаточных для плавления металла, значит, наблюдается достойная размышления аномалия.

Лучше запишите все это. Термины понадобятся вам на экзамене, если вы намереваетесь его сдать.

Джек делает записи.

Он не просто хочет сдать экзамен.

Он хочет сдать его с блеском.

Так что приходится зубрить термины.

Такие, как, например, топливная загрузка.

Топливная загрузка — это общее потенциальное число БТЕ на квадратный фут того или иного строения.

Джек узнает, что топливная загрузка — тоже штука непростая, она подразделяется на две части: мертвую и живую. Мертвая загрузка — это общий вес всех материалов самого здания плюс общий вес того постоянного, что в него встроено. Живая загрузка — это общий вес материалов всего, присовокупленного к зданию: мебели, инвентаря, бытовой техники, произведений искусства, игрушек, людей и домашних животных. Ирония такого наименования в том, что вся эта «живая загрузка», обнаруженная после пожара, почти наверняка оказывается мертвой.

Теплопроводность — это количество тепла, которое отдает горящий материал. Некоторые материалы почти все тепло впитывают, другие переносят его на прочие материалы строения. Джек узнает, что для того, чтобы огонь распространился, ему должен попасться материал, обладающий большой теплопроводностью, легко передающий огонь и увеличивающий тем самым общее количество БТЕ. Бумага, к примеру, очень теплопроводна. Вода же не теплопроводна, она поглощает больше тепла, чем передает. Воздух же теплопроводен в высшей степени — ведь он на двадцать один процент состоит из кислорода. Таким образом, большинство пожаров разгорается, так сказать, опосредованно — тепло передается главным образом через воздух. Огонь вздымается вверх, потому что именно там находится воздух.

— Топливная загрузка, — говорит Фуллер, — это основа основ. Если человек — это то, что он ест, то огонь в этом смысле не отличается от человека. Вы можете определить его силу, источник, его направление, скорость распространения и как долго он горел, зная топливную загрузку строения.

Джек с блеском сдает экзамен.

Фуллер оглашает результаты, что дает ему повод подняться к новым высотам ораторского искусства.

— Итак, — вопрошает он, — что же происходит на пожаре? Пожар, джентльмены, разгорается по законам классической трехактной драмы в ритме соития.

Реакция окисления. Акт первый. Стадия тления, или, если хотите, соблазнения, — химическая реакция между кислородом и молекулами твердого вещества, когда кислород пытается внедрить тепло в твердую материю. Стадия эта может длиться лишь долю секунды, если наличествует такое горючее, как бензин, или керосин, или еще какой-нибудь катализатор процесса, этакий сорви-голова мира горючих материалов. Говоря метафорически, такие жидкости можно уподобить афродизиакам огненного соблазна, шпанским мушкам, хорошему вину, терпкому одеколону или платиновой карточке «Америкен экспресс», как бы невзначай брошенной возле любовного ложа, — тому, что способно разжечь страсть в считаные секунды, превратив ее в ураган.

А бывает, джентльмены, что стадия тления длится часы и даже дни. Материал горения желает, чтобы его подпитывали вином и всячески ублажали, кормили в лучших ресторанах, водили в кино. Приходите к нам на воскресный обед, познакомьтесь с моими родителями, и все такое. Но соблазнителю-огню терпения не занимать. Если, продержавшись немного, ему удается затеплить хоть искру, если страсть его не вполне безнадежна и пожар может быть раздут легким дуновением ветерка, он проявляет упорство и не бросает начатого. Поцелуй в шейку, рука в вырезе блузки, душное тепло задних сидений машины в киношке для автомобилистов — вот что это такое, ребята. Упорство и еще раз упорство в попытке расплавить материал горения, довести его до жидкого состояния, а затем превратить в горящий газ. И вот уже рука рыщет под юбкой, разжигая жар до точки возгорания, огонек тлеет, тлеет, а затем…

Загорелось. Акт второй. Стадия открытого огня. Точка возгорания достигнута. Огненные языки, мальчики. Страсть. Нагретый газ легче воздуха и потому поднимается вверх. Новогодний фейерверк. Огненный шар все растет, надувается, пожирая воздух, и вот уже он ударяет в потолок. Если огонь разгорается так жарко, что может воспламенить и потолочные материалы, это усиливает горение. Огонь может даже проделать брешь в крыше и вырваться наружу, чтобы глотнуть вкусного свежего воздуха. Нагретые газы и сами по себе отдают тепло, жар распространяется вниз, от него загорается то, что находится внизу. Между прочим, вот вам объяснение, почему потолок часто сгорает раньше, чем занимается мебель.

Все зависит от материала горения, джентльмены. Баба может оказаться холодной девственницей с высокой точкой возгорания и слабой теплоотдачей. Тогда акт затухнет сам собой от недостатка страсти. Если баба фригидна, мальчики, то, как ни старайся, что ни вытворяй, она не ответит страстью. Ах, так она горячая штучка с низкой точкой возгорания и шикарной теплоотдачей? Тогда держись, наездник, скачка будет что надо! Если она горяча и есть за что подержаться, пожар достигнет критических градусов. Жар, идущий с потолка, будет таким сильным, что сокрушит точки возгорания всех материалов горения, находящихся внизу, и в воздух взовьются огненные валькирии.

Что я хотел сказать этой таинственной и несколько вычурной метафорой? Перед тем как все вспыхнет, мальчики, можно увидеть в воздухе маленькие огненные протуберанцы — это загорается газ, и в воздухе начинают плясать искры. Вот это и есть «полет валькирий». Значит, настало время давать задний ход, потому что полет валькирий — это прелюдия к…

Уф-ф! Третий акт. Стадия всеохватного пламени. Все открытые поверхности достигают точки возгорания, и огонь становится неукротимым. Теперь это явная, несокрушимая, не знающая преград страсть. Ничто не может устоять перед ней, все сущее раскрывает ей свое лоно и присоединяется к вакханалии. Жар, несомый воздухом, пышет вверх, нисходит вниз и распространяется во все стороны. Интенсивность горения удваивается с каждым новым возрастанием температуры на восемнадцать градусов. Огонь все горячее, скорость его распространения все больше и больше. Это огненный оргазм, джентльмены, завершение пламенного соития.

Огонь ревет, вопит, стонет и вздыхает. Он воет, как злой дух в ночи. Он горит, пока не выгорит весь материал горения или же не придет кто-нибудь, способный потушить пламя.

А теперь, говорит Фуллер, можно и закурить.

Он закуривает сигарету и откидывается на стол, имитируя усталость и полное половое удовлетворение. После минутной паузы он говорит:

— Три стадии пожара, о юные искатели знания, суть тление, стадия открытого огня и стадия всеохватного пламени. Первый акт нередко сходит на нет из-за недостатка энергии — его душит отсутствие воздуха. Вторую стадию можно еще загасить, действуя умело и быстро. Что же касается третьей стадии — тут уж знай запирай двери, Кейти!

Так что же такое огонь? Это сухая реакция взаимодействия молекул. Это трехактная драма, часто оканчивающаяся трагедией. Для живописания огня уместна сексуальная метафора, усвоенная нашим языком в выражении «жар страсти». Или когда говорят: «Я пылаю от любви, детка». Это суета соблазнения на расстеленной перед гудящим пламенем камина медвежьей шкуре. Пламя можно потушить, лишь залив его особыми жидкостями из огнетушителя.

Такова химия огня, говорит Фуллер, интуитивно понятая древним Прометеем. Он дал человеку огонь, который тот стал использовать, обогревая пещеры, готовя на нем еду и, так как ничто человеческое человеку не было чуждо, сжигая на нем своих собратьев разнообразными ужасными способами.

Что ж, пусть летят искры, пусть пируют орлы.

Он докуривает сигарету, швыряет окурок в урну и произносит:

— Теперь попляшем с этой стервой.

Попляшем со стервой?

Этот трехнутый маньяк поведет их в эпицентр пожара.

Джек в восторге.

Школа пожарных — это круто, ей-богу.

Щеголеватый коротышка ирландец подводит их к трехэтажному бетонному зданию на бетонной площадке. Здание похоже на радиолокационную вышку, воздвигнутую какими-нибудь советскими военными специалистами. В здании множество дверей, окон и запасных выходов, оно все опутано пожарными лестницами. Сюда же согнаны и пожарные, плотоядно поглядывающие на учащихся. Пожарные ухмыляются, как бы говоря: «Доброе утро, добро пожаловать в наш мир, к нашим гидронасосам!»

Стоят пожарные над грудой кислородных масок.

Что вызывает у учащихся как бы некоторую опаску, затем вперед выступает, видимо, кто-то из старших пожарных и коротко инструктирует учащихся, как надевать маски и как ими пользоваться.

Через пять минут Джек уже стоит в толпе соучеников на третьем этаже бетонного здания. Ему жарко, он обливается потом, а потом становится темно, хоть глаз выколи, потому что дверь с грохотом захлопывается. Кое-кто из парней торопится надеть маски, но чей-то голос кричит в рупор: «Рано!»

Вам еще кое-что предстоит пережить, джентльмены.

Удушье.

По-научному говоря, асфиксию.

Сначала Джека охватывает сильный жар, потом комната начинает наполняться дымом. «Это уж дикость какая-то», — думает Джек, дикость запирать кучу народа в кромешной тьме, где еще вдобавок что-то горит.

До Джека доходит наконец, в чем состоит игра.

А состоит она в том, что, если нацепить маску до того, как раздалась команда, ты выбываешь — тебя выгоняют из здания, вышибают из школы. Поэтому Джек корчится, приникая к самому полу, где еще сохраняется кое-какой воздух. Но уже через минуту-другую у всех начинают гореть и слезиться глаза, все кашляют, задыхаются, и Джека на секунду охватывает первобытный страх, вот что такое испытывать панику, друг. Он чувствует панический ужас, понимая, что именно этого они от него и хотят. Хотят, чтобы он сдался, поднял лапки кверху, не выдержал.

Что и происходит кое с кем из учащихся, после чего они моментально становятся историей, прошедшим временем. Но Джек, мать твою, знает, каково это — не мочь вздохнуть, ведь не раз в его молодой жизни его накрывало волной. Он умеет справляться с удушьем, так что вперед, сволочи, посмотрим, кто кого! Да я скорее сдохну, мать вашу, чем потянусь к маске!

И все же какое счастье услышать крик Фуллера: «Маски надеть, остолопы!» — хотя попробуй сделать это в темноте, когда все пихают друг друга локтями, глаз ни черта не различает, а мозг диктует рукам только одно: «Живее, мать твою», а пальцы отвечают: «Да пошел ты сам знаешь куда». Вот наконец маска натянута и «а-ах!» — вздох облегчения!

Тут только и оценишь кислород.

Потом дверь распахивается и в их маленький ад вторгается благодатный прямоугольник света, становятся видны фигуры — кто на карачках, кто вот-вот упадет. Джек видит, что один парень уже на полу — он все еще не может справиться с маской. Сейчас этот кретин потеряет сознание! И Джек пихает ему свою маску, прижимает ее к самому его лицу, затягивает ремни и слышит новый вопль Фуллера:

— А теперь вон отсюда, ослы несчастные!

Джек уже без маски и потому может крикнуть:

— Потихоньку, ребята!

Около двери стоит парень, исполняющий роль регулировщика. Он по очереди выталкивает каждого за дверь. Однако парень, которому помог Джек, по-прежнему плох, он не может держаться на ногах, и Джек подводит плечо ему под мышку и поднимает. Дождавшись своей очереди у двери, он выносит парня на пожарную лестницу.

Которая, разумеется, вся в огне.

С ума сойти как круто, думает Джек, глядя вверх на пылающую крышу здания. Огонь бежит по пожарной лестнице огненной змеей, языки пламени вырываются из каждого окна, мимо которого они спускаются.

Джек видит Фуллера и старшего пожарного — те наблюдают за ними с соседней вышки, и Джек снимает с плеча парня и, слегка пихнув его, дает ему направление вниз, по лестнице, с которой скатиться тот все равно не может, столько на ней народу, а если б и скатился и разбил себе башку, для него было бы лучше, чем когда тебя уносят. Для пущей потехи пожарные еще поливают их водой из шланга, и спускается Джек полуслепым, полузадушенным, с подпаленной кожей, весь в синяках и мокрый.

Учащиеся валятся прямо на бетонную площадку, не обращая внимания на лужи, — они рады уже тому, что могут дышать, что не сгорели, когда к распростертым на бетоне телам подходит Фуллер.

Закурив новую сигарету, он с ухмылкой осведомляется:

— Вопросы есть?

Джек поднимает руку.

— Мистер Уэйд?

— Ага, — говорит Джек. — А еще мне можно?

Школа пожарных.

Приключение что надо.

Покруче, чем в парке «Ягодная ферма».[6]

Школа пожарных.

Развлечений там предостаточно, куда уж больше.

Сначала занятия — грызешь науку как бешеный, а потом попиваешь пиво с парнями в общежитии.

Хорошая штука — школа пожарных!

Следующий предмет, который предстоит освоить, — это строительное дело. На этот раз преподает им не профессор-ирландец, но самый что ни на есть местный строительный подрядчик с подлинным дипломом инженера; он раскрывает им премудрости строительства и как строится дом.

Этот подрядчик всем подрядчикам подрядчик. Зачесанные назад набриолиненные волосы заставляют вспомнить Оклахому былых времен. Белая рубашка, кармашек которой прикрывает целлофановый клапан. Из кармашка торчат авторучка и транспортир. Этот парень свое дело знает.

Строительная часть курса для Джека легче легкого — ведь все это ему знакомо. Каждый термин, который пишет на доске преподаватель, для него как прошедший день. Не то что вся эта химия, рассуждения о драме, сексе и примеры из греческой мифологии. Теперь речь идет о слуховых окнах, балках и стропилах, крепежном материале и паркетной плитке. То и дело мелькают такие слова, как «шкворень», «ферма», «обшивка», — слова, которые отец Джека вбил-таки ему в голову. Столько этого добра Джеку пришлось перетаскать, приладить, чтобы потом отдирать и делать работу заново, так что уж кто-кто, а Джек понимает, о чем толкует преподаватель.

Потом их приводят к стоящему в огромном металлическом сарае недостроенному дому. Дом похож на выставленное в музее чучело динозавра. Два этажа и мансарда. Половина дома представляет из себя каркас, вторая половина уже имеет стены, кровлю, двери, окна и прочие строительные атрибуты.

Для начала каждый учащийся должен облазить каркас, называя в нем каждый кусочек дерева — «дверной проем», «косяк», «притолока», потом поименовать сорт древесины и параметры исходного материала: «брус сосновый три на шесть», «два на четыре» и так далее. Когда весь класс проделывает все это без запинки, учащиеся переходят в отделанную часть дома. Там уже в ход идут оконные переплеты, разновидности стекла, лестничные балясины и перила — все то, что Джек научился теперь называть «мертвой топливной загрузкой», «материалом горения».

Строительное дело Джек также сдает на отлично.

Далее следуют утварь, инструменты, бытовая техника. А значит, тащи огнетушители в большой сарай и поджигай там телевизоры, блендеры, радиоприемники, часы-будильники и прочее, что будешь перечислять. Учащимся предстоит усвоить, как будет реагировать каждое из этих наименований на ту или иную температуру горения. Задача не из легких, потому что эти сволочи отказываются гореть. Конечно, если ты чуть ли не час щелкаешь кнопками на пульте дистанционного управления и у тебя уже голова идет кругом и развивается туннельный синдром,[7] а ничего путного на экране ты так и не видишь, то может возникнуть желание поджечь старенький «Панасоник» с двадцатидюймовым экраном, но, как выясняется, сделать это ох как не просто. Если хочешь, чтоб горело, как гренок на сковороде, придется поддать жару.

И так целыми днями они поджигают то одно, то другое, а вечерами Джек корпит над учебниками. Теперь не до попоек — трудиться приходится всерьез, ведь все, что надо, чтобы освободить свой шкафчик в общежитии, — это завалить экзамен. Парни валятся с ног, подобно толстякам на марафонской дистанции, и Джек полночи зубрит закон Ома («Сила тока прямо пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению»), запоминает температуру возгорания магния (1200 градусов по Фаренгейту) и продолжительность горения куска древесины номер два в дюйм длины при температуре 4500 градусов по Фаренгейту (сорок пять минут).

Что ни день, на них насылают все новых учителей — электриков, пожарных инспекторов, теплотехников, даже вплоть до чудаков юристов, так что вечерами Джеку теперь приходится не только грызть взрывную силу металла, температуру возгорания магния и реакцию разложения целлюлозы на открытом огне (C₆H₁₀O₅ = 5H₂O + 6CO₂ + выделяемое тепло), но и оценивать значимость процесса «Штат Мичиган против Тайлера» и «Народ против Колхауна», а также одолевать Федеральное уложение о показаниях в суде и правила сбора и сохранения улик на местах возгорания в целях возможного следствия по делу о поджоге.

Подумать только, что тот самый Джек, который не мог заставить себя прочесть две главы «Моби Дика», пишет теперь рефераты по конституционному законодательству!

Парень, для которого камнем преткновения были простые алгебраические формулы, теперь без запинки вычисляет количество угарного газа, выделяемого той или иной массой полиуретана, горящего при той или иной заданной температуре.

Джек упорно грызет гранит науки.

Многие отсеиваются, в классе все больше пустых столов, а на редких теперь попойках и сборищах в баре всегда есть где сесть, — но Джек держится и отступать не думает.

К собственному своему удивлению.

Как губка впитывает он все, чему его учат.

А потом к ним присылают Капитана Искру.

Его настоящая фамилия Искер, но Искер ли, Искра, ясно одно: пожарным ему суждено стать от рождения, этому крутейшему из мужиков, которому наплевать на мнение окружающих.

Искрой назвал его Джек. Прозвище напрашивалось само собой. Шуток Капитан Искра не понимает и не приемлет. Он строг и серьезен, как компьютерная проверка знаний, и с самого начала дает понять, что спуску им не будет.

Капитан Искра стоит перед классом в форменной одежде и вещает:

— Единственная причина, по которой вы находитесь здесь, джентльмены, единственная цель вашего дорогостоящего образования — это научить вас, прибывающих к месту пожара, определять его причину и источник. По окончании обучения это станет вашим занятием и смыслом вашей профессиональной деятельности.

Он вперяет взгляд в учащихся — точь-в-точь Иисус Христос, повелевающий апостолу Петру создать Церковь. Глядит на них, словно хочет сказать: «Вот вам, балбесы, один-единственный шанс бросить дурить и как следует взяться за дело, а о том, что церковь, возможно, не будет основана, чтоб я даже не слышал!»

Но так или иначе, при всей их безнадежной тупости других учеников у него нет, и он продолжает:

— Жизнь людей, их будущее, их финансовое благополучие зависят от точности и четкости, с какими вы определите причину и источник. Ваши доводы лягут в основу решения привлечь к суду или не привлекать, оправдать или приговорить, признать ответственным ту или иную личность либо организацию или не признавать. Поэтому ваша компетентность или отсутствие таковой станут основополагающими для личных судеб отдельных граждан и судеб отдельных организаций. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы не выпустить на стезю профессиональной деятельности некомпетентных специалистов. В этом не сомневайтесь. Вы либо выдержите экзамен, либо провалитесь. А «выдержать» — это сдать на «отлично», прочие оценки значат «провалиться».

Все эти угрозы Джека не пугают — ведь в общем именно так он и воспитан: выполняй работу на совесть. Не выполнишь — будешь делать до тех пор, пока не сделаешь как надо, или пошел вон.

Так что Джек думает лишь: давай-давай, капитан Искра.

— Первая заповедь причины и источника, которую надо хорошенько усвоить, формулируется следующим образом: «При невозможности исключить все и каждую из известных причин случайных пожаров пожар следует признать случайным даже вопреки имеющимся доказательствам обратного».

Иными словами: не можешь исключить, что причина пожара случайна, не утверждай, что это поджог. Пиши, что причина пожара «неизвестна».

Теперь рассмотрим классификацию причин случайных пожаров.

Существуют три разряда причин возгорания: естественные, обусловленные электричеством и химические причины.

Причины естественные: в основном это божий промысел — молния, лесной пожар, апокалипсис.

Если в дом попала молния, тут уж ничего не попишешь.

Причины, связанные с электричеством, как объясняют Джеку, — наиболее распространенные причины пожаров. Распространенные настолько, что несколько дней Джек думает, уж не в электрики ли его готовят. Перед учащимися являются инженеры-электрики, электротехники и наладчики электрооборудования, а Джек допоздна зубрит схемы электропроводки для стандартных, с двумя спальнями и двумя ванными домов.

Класс изучает обугленные провода: «Поврежден ли провод в результате пожара или сам стал его источником? Вот что необходимо выяснить» — электрические розетки, электрические одеяла и электрические щитки.

Им рассказывают, как можно спровоцировать случайный пожар, перегружая удлинители, или оставляя их там, где их может грызть собака, или ковыряясь в проводах, или включая приборы более мощные, чем способна выдержать сеть.

Электричество — это тепло, учит Джек, и подчиняется оно тем же физическим законам с теми же последствиями. По существу, электричество и есть скрытое тление, только и ждущее легкого толчка, чтобы перейти в активную стадию.

Причины химические — это пропан, природный газ, взрывы метана. Тут уж надо искать нарушения существующих правил пользования, погрешности при установке, поломки. И опять-таки Джек чувствует себя так, словно должен овладеть еще одной профессией. К ним приводят специалистов-теплотехников, и они изучают с ними старые масляные радиаторы, топливные насосы, баллоны с пропаном, системы подключения, вентили и насадки. Узнают, как должно все это выглядеть в исправном состоянии и что бывает, когда тот или иной из указанных предметов выходит из строя.

А еще одна химическая причина — курение в постели. Это самая распространенная причина домашних пожаров.

СТ, степень теплоотдачи, двуспального полиуретанового матраса равна 2630 (что в три раза превышает СТ большой высохшей рождественской елки), так что, вспыхнув, он тут же перенесет пламя и на комнату, и на ее обитателей.

Таковы три основные причины случайных пожаров.

— Чтобы точно определить источник пожара, — внушает им капитан Искра, — надо выяснить местоположение источника.

Местоположение источника — в этом вся штука. Найдешь источник — и почти наверняка установишь причину. Обнаружив изношенный провод, неисправный нагреватель, матрас, выглядящий так, словно его жгли напалмом.

Причина и источник — самое главное.

Почему это и делают последним экзаменом.

Преподавательский состав отправляется к маленькому, на две спальни ранчо на окраине городка (дом этот предназначен на снос) и устраивает там пожар. Капитан Искра приводит туда учащихся и говорит:

— Это ваш последний экзамен, джентльмены. Проинспектируйте пожар, исследуйте все досконально и выявите причину и источник.

Не ошибетесь — сдадите экзамен.

Облажаетесь — пиши пропало.

Страха Джек не испытывает. Ему это по душе — ведь так и должно быть. Сделай все как надо, а иначе — выметайся.

Потом Искра говорит:

— Вы все в одной упряжке, джентльмены. Работайте сообща. Составьте коллективный рапорт относительно причины и источника. Не ошибетесь — весь класс сдал экзамен. Ошибка — значит, все вы провалились.

И пожалуйста, без спешки. Все время до семи утра в вашем распоряжении. Удачи.

Искра кидает им блокнот, где записаны фамилии и адреса соседей, каждому из которых заплачено по пятьдесят долларов за запоминание ряда фактов на случай, если учащиеся станут задавать им вопросы. Как и двум владельцам квартир. Кинув блокнот, Искра уходит.

Оставив учащихся перед выгоревшим скелетом здания в недоумении и с единственной мыслью: «Вот черт!» Но Джек говорит: «Давайте-ка за работу!»

Он организует класс, решив, что кто-то должен взять на себя эту функцию, пока пятнадцать человек, пройдя, как стадо слонов, по пожарищу, не затопчут все следы и улики. Джек распределяет работу, говоря:

— Первым делом мы обойдем здание кругом, и пусть каждый сделает записи. Ты, Ферри, отсними фотографии. Гарсиа, сможешь начертить график? Кранц и Стюарт пусть опросят соседей. А ты, Майерс, побеседуй с владельцами и запиши все на магнитофон.

Кое-кто из ребят косится на Джека. Дескать, чего это он раскомандовался?

Джек говорит:

— Не знаю, как вы, а я проваливать экзамен не собираюсь. Так что принимайтесь!

В четыре часа утра они возвращаются в общежитие, обсуждая увиденное.

Они обнаружили, что пожар начался в щитке.

Короткое замыкание из-за перегрузки сети.

Вокруг щитка все обуглилось, особенно над щитком. Там черное пятно в форме буквы «V».

Чтобы понять, что произошло, большого ума не надо.

Ребята, раскапывавшие обугленный слой, не нашли на бетонных плитах ни подтеков жидкости, ни каких-либо следов катализатора. В момент возгорания владельцы находились дома. Соседи говорят, что ничего необычного не заметили.

Характер обугливания тоже указывает на подозреваемый источник.

СТ материалов — сгоревших и несгоревших — штатная.

Все склоняются к тому, чтобы присвоить пожару класс «С» — случайный пожар, связанный с нарушением правил электропользования.

— Я так не считаю, — говорит Джек.

В ответ общий стон четырнадцати измученных ребят.

— Что ты, черт возьми, имеешь в виду? — спрашивает Ферри. Похоже, он раздражен.

— Я имею в виду, что так не считаю, — говорит Джек. — По-моему, это поджог.

Вот зараза этот Уэйд, думают все и каждый. Не дури, Уэйд… Брось занудствовать. Голоса сливаются в шквал протеста. Предводитель несогласных — Ферри.

— Послушай, мы работаем пятнадцать часов или даже больше. Мы без задних ног. И нечего морочить нам голову, вешать всем на уши какую-то детективную лапшу и мучить товарищей из-за обычного короткого замыкания!

— Кто-то повозился с тумблером, — говорит Джек, — соскреб изоляцию и замкнул контакты. Пластиковая изоляция повреждена.

— А по мне, Уэйд, — говорит Ферри, — если хочешь знать, изоляция была повреждена, аккурат когда твой батюшка трахнул твою матушку!

— Но на контактах должен быть слой пластиковой изоляции, — говорит Уэйд. — Где он?

— Расплавился.

— Ну а расплавленный где он? — упорствует Джек. — Здесь изоляции и следа нет! Кто-то устроил замыкание. Счистил изоляцию с контактов. По-моему, стоит переговорить с владельцами.

— Переговорили, — вступает Кранц. — Хорошие ребята.

— А закладной не поинтересовались? В компанию не позвонили?

— Нет, — говорит Кранц.

— Почему же?

— Мы пожаром занимались и коротким замыканием и…

— Владельцы по найму работают?

— Ага.

— С хозяевами говорили?

— Нет, мы…

— Очень плохо. — Он смотрит на Кранца так, что кажется: еще секунда — и он его растерзает.

— Извини, — говорит Кранц.

— Не извиняться надо, а дело делать!

— Эй, потише, знаешь… — говорит Ферри.

— Сам ты потише! — кричит Джек. — Им же велели, этим ослам…

— Слушай, ты, горячка, — говорит Ферри. — Ты больно распетушился что-то… Хочешь быть самым-самым?

— Ну объясни тогда, куда делась изоляция, — говорит Джек, обращаясь к Ферри. — Может, кто другой объяснит?

Желающих нет.

— Давайте проголосуем, — предлагает Ферри. Зная, что результат будет четырнадцать против одного.

— В жопу твое голосование! — кричит Джек.

— Да ты что, себя в фельдмаршалы записал?

— Просто я прав, вот и все.

Неловкая тишина. Наконец один из парней, исследовавший бетонную опору, говорит:

— Ладно, Джек, ты прав.

Они пишут рапорт: причина пожара — короткое замыкание, связанное с электропроводкой: кто-то умышленно повредил тумблер и замкнул контакты.

Джек входит в класс под грузом ответственности. Шесть недель учебы, восемнадцатичасовой рабочий день, четырнадцать человек — все это накаляет атмосферу.

Войдя, капитан Искра берет в руки лежащий на его столе рапорт. Читает стоя. Пятнадцать человек не сводят с него глаз. Искра отрывается от рапорта и говорит:

— Вы уверены, что это стоит представлять?

— Мы уверены, сэр, — отвечает Джек.

— Я дам вам последний шанс, — говорит Искра. — Выйдите на часок из класса. Подумайте еще, перепишите.

Вот черт, думает Джек. Я подвел этих уродов, кинул весь класс в пропасть, и надо же, сам Искра бросает нам веревку! Все, что надо теперь, это ухватиться за нее.

Ферри поднимает руку.

— Да? — осведомляется Искра.

Ферри храбро встает. Он настоящий мужик. Указывая на рапорт, он говорит:

— Здесь наше заключение, сэр. Мы от него не оступимся.

Искра пожимает плечами — дескать, ваше дело, лузеры несчастные.

И говорит:

— Что ж, я вам давал шанс.

Берет ручку с красной пастой и что-то чиркает в рапорте.

Джек чувствует себя хуже некуда. Словно тринадцать пар глаз жгут огнем его спину. Ферри отводит глаза и пожимает плечами, будто говоря: «Что ж, бывает».

Держится молодцом.

Завершив экзекуцию, Искра поднимает взгляд и говорит:

— Не надеялся, что вы сообразите насчет изоляции.

В этом весь капитан Искра, думает Джек: вы дали правильный ответ, а он пытается сбить вас с толку, заставить сделать ошибку. Чтоб всем классом вы очутились в заднице.

— Все свободны, — говорит Искра. — Хорошо потрудились, джентльмены.

А назавтра — праздник в честь выпуска. И ради такого случая все стараются принарядиться.

Школа пожарных.

Школа что надо.

Это к тому, что в пожарах-то Джек разбирается, и, если где-то что-то сгорело, он знает, что делает. Почему Мать-Твою Билли и сохраняет полное хладнокровие, видя, как Джек тащит в офис собаку.

Вернее, не в офис, а к офису, потому что Билли сидит возле гигантского кактуса-сагуаро, выписанного им из Аризоны.

Денек как раз во вкусе Билли, думает Джек: сухой, горячий и ветреный. Такие дни заставляют вспомнить, что Южная Калифорния — это, строго говоря, пустыня, поросшая неприхотливой растительностью, остальное же рождено усилиями ирригаторов и целой армии фанатичных садовников из Мексики и Японии, их талантом и бесконечным усердием.

— Ну что? — спрашивает Билли.

— Курение в постели, — говорит Джек. — Я сейчас просмотрю файл.

— Можешь не трудиться, — говорит Билли и передает Джеку папку.

Джек погружается в условия договора. Это всего лишь страничка, где детально прописаны суммы страховки за то или иное имущество.

Полтора миллиона за дом.

Удивляться не приходится. Дом большой, красиво расположенный над океаном. Полтора миллиона — это только за строение. Остальное влетит, должно быть, еще в миллион.

750 тысяч долларов — за личное имущество.

Срубил по максимуму, думает Джек. Личное имущество можно застраховать на суммы до половины страховой суммы за строение. Если имущество оценивается в сумму большую, страхователям гарантированы льготные выплаты, чем Вэйл наверняка и воспользовался.

— С ума сойти! — восклицает Джек. — Льготных выплат на пятьсот тысяч долларов!

Да что уж у него там за имущество такое, мысленно негодует Джек, чтобы назначать за него миллион двести пятьдесят тысяч? И какая часть его находилась в западном крыле?

— Видать, оценщики из Отдела андеррайтинга кокаину нанюхались, что ли, сдурели совсем! — возмущается Джек.

— Успокойся.

— Но льготные выплаты явно раздуты, — говорит Джек.

— Это Калифорния, — пожимает плечами Билли. — Конечно, раздуты. А что здесь не раздуто? Скажи лучше, какой части имущества нанесен урон?

— Не знаю, — говорит Джек. — Я еще не был внутри.

— Почему это?

— Нашел вот эту собачку возле дома, — говорит Джек, — и решил перво-наперво вернуть ее владельцам.

Собачка тявкает, и Билли со значением поднимает бровь.

Секунду он посасывает сигарету, потом осведомляется:

— Она что, выскочила, когда вломились пожарные?

Джек качает головой:

— Нет. Ни копоти на ней, ни сажи. И шерсть не подпалена.

Ведь собаки — народ героический. Случись пожар — они не удерут. Они останутся.

— Собака находилась снаружи еще до пожара, — говорит Джек.

— Ты не ополоумел ненароком? — с угрозой бросает Билли.

— Нет, я в полном рассудке, — отвечает Джек. — Я представляю все таким образом: миссис Вэйл выпустила собачку сделать свои дела, а обратно впустить забыла. Видать, под парами находилась. Так или иначе, я хочу вернуть собачку детям.

— Что ж, вернуть ее ты сможешь, — говорит Билли. — Вэйл звонил полчаса назад.

— Чего-чего? Да ты шутишь, наверное? — говорит Джек.

— Хочет, чтоб ты подъехал.

— Прямо сейчас? — переспрашивает Джек. — Жена часов шесть как скончалась, а он о страховке печется?

Билли давит окурок на камне. Возле его ног расположились кружком раздавленные собратья окурка.

— Они в разводе, — говорит Билли. — Так что, может, он не очень-то всем этим и перевернут.

Он дает Джеку адрес в Монарк-Бэй и чиркает спичкой.

Потом говорит:

— И… знаешь что? Приготовь-ка аварийный сертификат.

Как будто Джека надо об этом просить!

Ведь знает же, что Джек не чета другим аджастерам. Большинство их удовольствовались бы заключением шерифской службы, пришпилили бы его к своим рапортам и стали оформлять страховку.

Не таков Джек.

Билли считает, это потому, что у Джека нет ни жены, ни ребятишек, ни даже подружки. Ему не надо спешить домой к ужину, торопиться в школу, на балетное представление или мчаться на свидание. Даже бывшей жены у него нет, и он не проводит с детьми ни уик-энд раз в две недели, ни три недели летом. Никаких тебе: «Я кровь из носа должен быть на футбольном матче Джонни, не то опять все кончится скандалом».

В общем, дело Вэйлов Джеку как раз по ноге, как сшитая на заказ пара ботинок.

Джек идет назад в офис, и еще в вестибюле его ловит секретарша Кэрол: прибыла Оливия Хэтеуэй и хочет его видеть.

— Скажи, что меня нет.

— Она видела твою машину на служебной стоянке, — говорит секретарша.

Джек вздыхает:

— Где бы нам с ней уединиться?

— Первый этаж, комната семнадцать, — говорит секретарша. — Она потребовала именно ее. Любит эту комнату.

— Видимо, ей нравятся картины с парусниками, — говорит Джек. — За песиком присмотришь несколько минут?

— Как его зовут?

— Лео.

Через пять минут Джек уже сидит в маленькой комнате через стол от Оливии Хэтеуэй.

Оливия Хэтеуэй.

Это маленького росточка восьмидесятичетырехлетняя старушенция, белая как лунь, с красивым четким профилем; сидит и поблескивает голубыми глазками.

— Я по поводу моих ложек, — говорит она.

Джеку это известно. Вот уже три года с лишком, как он занимается этими ложками.

Вот история ложек Оливии Хэтеуэй.

Три года назад Джеку поручили дело о краже. В маленький коттедж в Анахайме, принадлежащий Оливии Хэтеуэй, вдове, возраст 81 год, влезли грабители. Джек отправляется расследовать обстоятельства дела, и она уже поджидает его в кухне с чаем и свежеиспеченным печеньем.

О понесенном ущербе она заводит речь лишь после того, как Джек выпивает две чашки чая, съедает три печенья и выслушивает генеалогию всех девяти внуков и трех правнуков Оливии, а также подробный отчет об их работе и увлечениях. Надо сказать, что в тот день Джеку предстоят еще пять дел, но старушка симпатичная и такая одинокая, что он решает уделить ей побольше времени.

Когда наконец она приступает к сути, то выясняется, что украдена только ее коллекция ложек.

Что странно, думает Джек, а впрочем, чего удивляться, если из окна — вид на гигантскую модель покрытого искусственным снегом Маттерхорна,[8] Хрустальный собор[9] и кусок рекламного щита с ушами гигантской мыши.

Оливии незадолго перед тем произвели оценку имущества («Ведь я не вечна, Джек, и так или иначе пора подумать о завещании»), и ложки были оценены в шесть тысяч долларов. В этом месте рассказа Оливия проливает слезу, потому что четыре ложки были из чистого серебра и достались Оливии от прабабки, жившей в Дингуолле, Шотландия. Извинившись, Оливия отправляется за бумажной салфеткой, а потом, вернувшись, спрашивает, не может ли он вернуть ей ложки.

Джек объясняет, что он не служит в полиции, но обязательно свяжется с ними, сам же он, как это ни прискорбно, может всего лишь возместить ей стоимость украденного.

Оливия понимает это.

Джек безумно сочувствует старушке и, возвратившись в офис, звонит в полицию Анахайма по поводу понесенного ущерба, но дежурный в ответ лишь разражается хохотом и вешает трубку.

Джек ищет Оливию Хэтеуэй в картотеке ПЗУ (предварительных заключений по ущербу) и обнаруживает, что ложки Оливии Хэтеуэй были «украдены» уже четырнадцать раз и что застрахованы они еще в тринадцати различных компаниях. Красть их стали примерно раз в год со времени кончины мистера Хэтеуэя.

То есть ложки Оливии — то, что у страховщиков называется ДСП — дополнительное социальное пособие.

Самое удивительное, что по всем тринадцати предварительным заявлениям страховка была выплачена.

Джек садится за телефон и звонит по номеру 11 в Отдел проверки. Выясняется, что претензией занимался его старый приятель Мэл Борнстайн.

— Это ты делал заключение по ущербу?

— Угу.

— И видел предварительные?

— Угу.

— Зачем же было платить?

Мэл хохочет как бешеный и вешает трубку.

Джек находит аджастеров под номерами 9, 10 и 13. У всех у них его вопрос, похоже, вызывает какие-то истерические колики, в результате чего они вешают трубку.

Теперь, по прошествии трех долгих лет, Джек понимает, почему они платили по явно ложному заявлению.

Но тогда он до этого еще не допер. Он озадачен. Он знает, как ему следует поступить, — по закону он должен сообщить о мошенничестве в НБСП (Национальное бюро страховых подлогов), ликвидировать ее полис и отвергнуть претензию. Но он просто не может заставить себя на нее настучать и оставить ее без страховки. (А если случится пожар? Кто-нибудь поскользнется и собьет ее с ног? Что, если ее и вправду ограбят?) И он решает проигнорировать заявление и попросту забыть о нем.

Через два дня после того, как он отправляет ей отрицательный ответ, она является в офис, и следующие три года раза два в месяц между ними происходит один и тот же разговор.

— Джек, вы невнимательно отнеслись к моему заявлению и не заплатили мне за ложки.

— Невнимание тут ни при чем, миссис Хэтеуэй, — говорит Джек. — Ваши ложки не были украдены.

— Несомненно были, Джек.

— Значит, их крали у вас четырнадцать раз.

Она вздыхает:

— Теперь соседи у нас не то что раньше, Джек…

— Но вы же все-таки не в самом Диснейленде живете, а около!

Мысленно представляешь себе такое объявление:

Опустив голову, Джек барабанит пальцами по столу, пока Оливия во всех подробностях живописует ему жизнь и успехи каждого из ее детей, внуков, правнуков и их благоверных.

— …Кимми во грехе с парнем живет. Он мотоциклы чинит…

Тук… тук… тук.

— Вы слышите, Джек?

— Нет.

— Послушайте, Джек, вы невнимательно отнеслись к моему заявлению и не заплатили за ложки.

— Это не было невниманием. Ложек у вас не крали.

— Нет, дорогой мой, крали! Разумеется, крали!

— Правильно. Их крали у вас четырнадцать… А я считал, что Кимми живет с электриком.

— Так то в прошлом месяце было.

— Ах ну да…

— Печенья?

— Нет, спасибо.

— А что касается моих ложек…

Еще сорок пять томительных минут с Оливией Хэтеуэй (пытка капающей водой: кап… что касается моих ложек… кап… моих ложек., кап…), и он, отделавшись от нее, отправляется в Монарк-Бэй, в дом матери Вэйла.

Монарк-Бэй.

Название — в самую точку.[10]

Очаровательный элитный поселок, жемчужина Южного побережья.

Расположенный на стыке двух городков — Лагуна-Нигель и Дана-Пойнта, он стал причиной ожесточенной, почище балканской, баталии между этими городками за право считать его своей территорией. К удивлению многих, обитатели Монарк-Бэй склонились в пользу Дана-Пойнта, предпочтя его более элегантному Лагуна-Нигель, хотя Дана-Пойнт тогда был всего лишь гаванью с горсткой фастфудов, магазинчиков пляжных товаров и дешевых мотелей, выстроившихся на отрезке Тихоокеанской автострады.

Но Джек-то любил Дана-Пойнт!

Выбор, сделанный обитателями Монарк-Бэй, крайне раздосадовал многих, в особенности хозяев расположенного дальше по берегу отеля «Ритц-Карлтон/Лагуна-Нигель»; название отеля они менять не захотели, несмотря на то что географически он больше относится к Дана-Пойнту, чем к Лагуна-Нигель.

Джека выбор этот вполне устраивает — не очень-то ему по душе тереться с шикарной курортной публикой. По мнению Джека, курорт — это скорее для юных лоботрясов, околачивающихся на пляже, подрабатывающих официантами, а по вечерам еще и трахающих богатых бабенок, которым днем прислуживают. Из тех, что и в элитном Монарк-Бэй встретить можно.

Когда подъезжаешь к шлагбауму Монарк-Бэй в «форде-таурусе», неплохо запастись нашатырем и парой-другой тряпок — навести на машину кое-какой глянец.

Иначе могут и завернуть, раз ты не в «мерседесе», не в «роллсе» или «ягуаре».

В «таурусе» Джек тоже чувствует себя не слишком-то уютно, но все же это лучше, чем являться в дом, где только что потеряли близкого человека, в «мустанге-66» да еще и с доской для сёрфинга на крыше.

Неприлично как-то.

Взять служебную машину всегда проблема.

Надо обращаться к Эдне.

Эдна носит очки на цепочке, болтающейся на шее.

— Мне нужна машина, Эдна, — говорит Джек.

— Это просьба или констатация?

— Просьба.

— Машин с креплением для сёрфинговых досок у нас не водится.

Джек улыбается:

— В тот день это был мой последний вызов, Арч-Бэй, три, так что сама понимаешь…

— Понимаю, — говорит Эдна. — И видела, как обслуга пылесосила машину, вычищала из нее песок.

Джек не рассказывает Эдне, что выставил парням два ящика пива — плату за труды. Он это всегда делает. За что и любит его обслуга. Они для Джека в лепешку расшибутся.

— Прости, — только и говорит он.

— Служебные машины не для удовольствия придуманы, — говорит Эдна, подвигая к нему ключи.

— Обещаю, что удовольствия в машине получать не буду.

Эдне сразу же представляются картины порочных плотских утех на заднем сиденье одной из ее машин, и ее рука с ключами на секунду замирает.

— Хочешь сказать, что вы, парни, никогда не…

— Нет, нет, нет! — Джек забирает ключи. — По крайней мере, на заднем сиденье.

— Семнадцатое место на стоянке.

— Спасибо.

И Джек едет в Монарк-Бэй на «таурусе».

Охранник у шлагбаума меряет машину долгим взглядом — знай, куда едешь.

— Мистер Вэйл вас ждет?

— Да, ждет, — отвечает Джек.

Охранник глядит мимо Джека на сидящего на переднем сиденье пса.

— А вы кто? Собачий парикмахер?

— Точно. Я собаку стригу.

Дом в псевдотюдоровском стиле. Лужайка ухоженна, как руки аристократки. Крокетная площадка в лучшем виде. С северной стороны розарий и каменная ограда.

Три месяца, как не было дождя, думает Джек, а розы влажные и дышат свежестью.

Вэйл встречает его на подъездной аллее.

Что и говорить, красивый мужик. Рост навскидку — шесть футов три дюйма. Поджарый, черные волосы не по моде длинноваты, но на нем такая прическа выглядит сверхэлегантной. Одет в бежевый пуловер, линялые джинсы, на ногах спортивные туфли. На босу ногу. Очки в тонкой оправе а-ля Джон Леннон.

Круче не бывает.

И выглядит моложе своих сорока трех.

Лицо по-киношному красивое, особенно глаза. Немного раскосые, серо-голубые, цвета зимнего моря.

И очень пристальный взгляд.

Как будто хочет своим взглядом заставить тебя что-то сделать. И наверное, на большинство это действует.

— Вы, верно, Джек Уэйд? — осведомляется Вэйл.

Чуть заметный акцент, но какой именно — не понять.

— Я русский, — поясняет Вэйл. — Настоящая моя фамилия Валешин, но кто захочет писать такое на чеках?

— Мне жаль, что знакомство наше вызвано столь печальными обстоятельствами, мистер Вэйл.

— Ники, — говорит Вэйл. — Зовите меня Ники.

— Ники, — повторяет Джек. — Вот ваш Лео.

— Леонид! — вскрикивает Ники.

Песик, словно обезумев, рвется из машины, и Джек открывает дверцу. Лео спрыгивает на землю и тут же оказывается в объятиях Ники.

— Разрешите еще раз выразить вам соболезнование, — говорит Джек.

— Памела была молода и очень красива, — говорит Ники.

Еще бы, думает Джек. Если хочешь выскочить за богатого и жить в доме с видом на океан, это самое главное. А если ты немолода и некрасива — нечего и соваться.

И все-таки странно он ответил — не ко времени сейчас так говорить.

— Я знаю, сколько она сделала для фонда «Спасите Стрэндс». Сколько оба вы для него сделали.

Ники кивает:

— Мы верили, что это благородное дело. Памела любила бывать в Стрэндс — она писала там этюды, гуляла с детьми. Жаль было бы испортить это место.

— Как дети? — спрашивает Джек.

— Думаю, подойдет выражение «как и следовало бы ожидать».

Вот пижон чертов, думает Джек.

Должно быть, что-то промелькнуло на его лице, потому что Ники говорит:

— Давайте отбросим притворство, Джек. Ведь вы, наверно, знаете, что мы с Памелой расстались. Я любил ее, дети тоже ее любили, но Памела никак не могла решить, что ей дороже — семья или бутылка. И все-таки я очень надеялся на примирение. И к этому шло. Она и вправду была молода и очень красива. И сейчас мне хочется помнить ее именно такой. Своеобразная защитная реакция, знаете ли.

— Мистер Вэйл… Ники…

— По правде говоря, я не совсем отдаю себе отчет в том, что мне сейчас положено чувствовать и что я чувствую на самом деле. Знаю только, что мне необходимо позаботиться о детях и как-то организовать их жизнь, которая уже сколько времени, а особенно с сегодняшнего утра окончательно обратилась в хаос.

— Я ничего такого…

— Вы ничего такого не сказали, Джек, — с улыбкой заканчивает его фразу Ники. — Вы же человек вежливый. Но в глубине души вы шокированы тем, как мало я опечален. Я вырос в еврейской семье, в стране, которую газеты именуют «бывшим Советским Союзом». Я приучен больше доверять глазам, чем речам. Могу побиться об заклад, что люди вам постоянно лгут.

— Мне приходилось сталкиваться с ложью.

— Не «сталкиваться», а постоянно ее слышать, — говорит Ники. — От вас можно получить деньги, и, чтобы получить их, люди вам лгут. Даже при других обстоятельствах вполне честные люди нередко завышают понесенный ими ущерб, чтобы как-то компенсировать убытки. Прав я или нет?

Джек кивает.

— Да и я, наверно, попытаюсь сделать то же самое, — смеется Ники. — Назову вам цифру, вы назовете другую, мы станем торговаться, а затем вступим в сделку.

— Я в сделки не вступаю, — говорит Джек. — Я лишь выполняю условия контракта.

— В сделки все вступают, Джек.

— Не все.

Ники обнимает Джека за плечи.

— Думаю, мы поймем друг друга, Джек Уэйд, — говорит он. — Думаю, мы договоримся.

Ники приглашает его в дом.

— Не хочется вторгаться… — мямлит Джек.

— Боюсь, что вторгнуться вам придется, — говорит Ники. — Мама приготовила чай.

Что ж, думает Джек, если уж приготовила чай…

Мама — настоящая красавица.

Маленький чистой воды бриллиант.

Темные, утянутые назад волосы, а кожа очень белая — Джеку не приходилось видеть кожи белее. Глаза, как у Ники, голубые, но более темного оттенка. Цвет у них — как глубь морская.

Голова высоко поднята, спина прямая, как у старшего сержанта — нет, при чем тут сержант? — немедленно поправляется Джек. Как у балетного репетитора.

Одета она в приличествующее августу белое платье — летнее платье средней длины с золотой каемкой. Не в Лагуне одевается, думает Джек, Лагуна — это для нее слишком просто, одежду небось из Ньюпорт-Бич привозит. Ко Дню труда, какая бы жара ни стояла, она сменит белые тряпки на бежевые и хаки. А к первому ноября облачится во все черное.

— Миссис Вэйл… — начинает было Джек.

— Валешин.

— Миссис Валешин, — поправляется Джек, — примите мои соболезнования.

— Я так понимаю, она курила в постели, — говорит матрона. Ее акцент заметнее, и в словах, думает Джек, чувствуется раздражение, словно поделом Памеле — задохнуться в темноте, словно сама напросилась.

— Так по предварительным данным, — говорит Джек.

— И к тому же пила?

— Согласно результатам предварительного осмотра получается, что пила, — говорит Джек.

— Вы не войдете? — спрашивает она.

Теперь, когда за вход заплачено, можно и войти, думает Джек.

Внутри дом — настоящий музей. Правда, табличек с надписью «Не прикасаться» тут не видно, но их и не требуется. И без них понятно, что прикасаться не надо. Дом сияет как стеклышко. Полы и мебель отполированы. Ни одна пылинка не посмеет опуститься на них.

И сумрачно тоже как в музее. Темный паркет и персидские ковры, дубовые двери, резные панели, оконные переплеты из дуба. Темный, огромный, старинный камин. И по контрасту — белая мебель гостиной. Белый диван, белые кресла с подголовниками.

Вызывающе белые… Словно здесь никогда ничего не проливали, не роняли, не рассыпали. Белые, как доказательство того, что жизнь может сохранять первозданную чистоту, если каждый станет строго соблюдать дисциплину, будет начеку и приложит старание.

Мебель, думает Джек, как урок морали.

Ники жестом приглашает Джека присесть на диван.

Джек старается сидеть так, чтоб не оставить вмятины.

— Какой красивый дом, — говорит Джек.

— Мне сын его купил, — говорит она.

— А у меня вы были? — спрашивает Ники.

— Осмотрел лишь предварительно.

— Совсем ничего не осталось? — спрашивает Ники.

— Само строение по большей части цело, — говорит Джек, — хотя дым и вода сильно его попортили. Но западное крыло, боюсь, придется снести.

— С самого звонка коронера, — говорит Ники, — я все силюсь превозмочь себя и съездить посмотреть… И дети, конечно, очень переживают.

— Конечно.

Ники делает приличествующую паузу, после чего спрашивает:

— Так писать претензию? — Словно хочет сказать, что, отдав дань чувствам, пора наконец заняться делом.

Джек пишет ему памятку.

Со страхованием жизни проблем не будет. Джеку требуется только свидетельство о смерти с печатью, и, как только оно будет, он — бац, подмахнет чек на 250 тысяч долларов.

Со страхованием от пожара дело несколько сложнее, потому что в контракте указаны три его составляющие.

Страховка «А» — это страховка за само строение. Джеку придется детально изучить дом и составить смету: сколько будет стоить его восстановление.

Страховка «Б» — это за личное имущество: мебель, утварь, одежда. Ники придется заполнить специальный бланк и точно указать компании, что именно сгорело.

— Я вижу, что этот пункт дополнен и особыми льготными выплатами, — говорит Джек.

«Дополнен» — это, конечно, мягко сказано, думает Джек. Если «дополнений» этих набирается на три четверти миллиона.

И лакомые премиальные кое-кому в компании «Жизнь и пожар в Калифорнии».

Вечная история, думает Джек, рука руку моет.

— Что касается моей мебели, — говорит Ники, — то я коллекционирую английский восемнадцатый век. По преимуществу времен Георгов — Второго и Третьего. Собираю, продаю. Боюсь, что большая часть коллекции находилась в этом крыле. Есть там?..

Джек качает головой.

Ники слегка передергивается.

— Мне нужен от вас подробный перечень личного имущества, чтобы мы могли разобраться, что уничтожено пожаром, а что нет. Конечно, спешить с этим не нужно.

— У меня имеется видео, — говорит Ники.

— Вот как?

— За пару месяцев до пожара, — поясняет Ники, — мы с Памелой решили наконец последовать совету нашего агента и заснять на видео дом и все наше имущество. Это пригодится?

Еще бы, думает Джек, конечно пригодится.

— Разумеется, — говорит Джек. — А где это видео?

— Здесь, у мамы, — отвечает Ники.

Потом он говорит:

— Там упоминалась третья составляющая.

— Это страховка «В», — поясняет Джек. — Дополнительные расходы на проживание. Имеются в виду все ваши траты на то время, что вы проживете вне дома. Наем жилья, ресторанные счета и все прочее. За период, пока вы вновь не обустроитесь и не заживете своим домом. Я могу также составить примерные сметы и дать вам аванс с тем, чтобы вы могли приобрести одежду… игрушки для детей.

— Какая предусмотрительность, — замечает Ники.

— Вы застрахованы на большую сумму, — говорит Джек.

— Ники с детьми будет жить у меня, пока идут восстановительные работы, — говорит матрона.

— Чудесно! — восклицает Джек.

— Я буду брать с них две тысячи в месяц. За проживание и полный пансион.

В синих озерах ее глаз читается вызов — вот, дескать, посмела сказать свое слово. И посмела, думает Джек. Все честь по чести. Но что это за мать, если она собирается драть деньги с вдовца-сына и оставшихся без крова детишек?

И он говорит:

— Строго говоря, две тысячи долларов — цена не слишком высокая. Ведь если б Ники пришлось арендовать равноценный дом, наша компания оплатила бы аренду.

— Дэзик остается здесь, — говорит она.

— Он, конечно, волен оставаться там, где желает, — говорит Джек. — Я только довожу до вашего сведения, что, где бы он ни решил жить, жилье мы оплачиваем.

— Но, в конце концов, какой смысл, чтобы на мне наживались страховщики? — говорит она.

— Абсолютно никакого, — поддерживает Джек. — И я могу выдать вам аванс в двадцать пять тысяч долларов в счет части «В» страхового полиса.

— Когда? — спрашивает Ники.

— Сейчас.

(Еще одна заповедь Билли: сунь им аванс. Pronto.[11] У людей дом сгорел, так пусть хоть одежды себе подкупят. Дети остались без крыши над головой, так пусть, по крайней мере, порадуются каким-нибудь идиотским новым игрушкам. Это их хоть как-то утешит.)

— Запись проводит Джек Уэйд из компании «Жизнь и пожар в Калифорнии», — говорит в микрофон Джек. — Дата записи 28 августа 1997 года. Время — час пятнадцать пополудни. Записываю показания мистера Ники Вэйла и его матери миссис Валешин. Запись производится с полного ведома и согласия мистера Вэйла и миссис Валешин. Так?

— Так, — соглашается Ники.

— И вы подтверждаете дату и время записи?

— Указано верно, — говорит Ники.

— Тогда можем приступать, — говорит Джек. — Если стану выключать магнитофон, время отключения и время возобновления записи я помечу. А теперь не будете ли вы любезны, вы оба, назвать четко и по буквам ваши имена и фамилии?

Снятие показаний — вещь деликатная. С одной стороны, приходится соблюдать все процедурные правила, чтобы запись могла быть принята судом. С другой же — это не показания под присягой, так что формально показаниями они не являются, поэтому в записи надо балансировать на тонкой грани между официальностью и непринужденностью. И после фиксации имен и фамилий Джек вновь переходит на неофициальный тон.

— Мистер Вэйл… — говорит он.

— Ники.

— Почему бы вам не начать с краткого рассказа о себе?

Джек твердо знает, что первым делом надо допрашиваемого разговорить. О чем тот станет говорить — не важно. Смысл — дать ему привыкнуть отвечать на твои вопросы, запросто беседуя с тобой. Попутно кое-что сразу становится ясным: если допрашиваемый мнется и темнит в рассказе о себе, значит, он станет так же мяться и темнить в рассказе обо всем прочем, и тогда впору будет спросить себя, что же именно он пытается скрыть.

Существует и иная причина, более циничная. Как и все аджастеры, Джек знает: чем больше говорит допрашиваемый, тем больше возможностей у него солгать. И все его вранье, фантазии, все нелепости и несообразности будут записаны на пленку. Дай ему увязнуть ногами в цементе.

Большинство попадается на эту удочку.

Джек знает одну важную вещь: если копы в четыре часа ночи выволокли тебя из постели и стали расспрашивать, что ты думаешь об убийстве Кеннеди, похищении сына Линдберга или там о каком-нибудь Понтии Пилате, самое правильное — молчать в тряпочку. Пусть они выведывают у тебя твой рост, спрашивают, какой твой любимый цвет и что ты ел утром на завтрак, — молчи, молчи в тряпочку. Они станут интересоваться, правда ли, что ночь темнее дня, а низ бывает ниже верха, — а ты все равно помалкивай.

Есть только четыре слова, которые ты можешь им сказать: «Требую присутствия моего адвоката».

И прибывший адвокат даст тебе один мудрый совет. Он посоветует тебе молчать в тряпочку.

И если ты послушаешься его, последуешь его мудрому совету, ты скорее всего покинешь полицейский участок свободным человеком.

Обычно людям развязывают язык три причины.

Первая — это страх.

Но Ники не из пугливых.

Вторая — они начинают болтать по глупости.

Но Ники Вэйл — не глуп.

Третья причина — это гордость.

Вот то-то и оно! Сработало!

Ники Вэйл начинает рассказывать о себе.

Родился он в Санкт-Петербурге, который тогда назывался Ленинградом, а сейчас снова стал Санкт-Петербургом. Но — так назови или иначе — Вэйлу это было все равно и дела не меняло, потому что быть евреем в Петербурге ничуть не лучше, чем в Ленинграде. Можно сколько угодно менять свое имя («Мне ли этого не знать!» — добавляет Ники), а шкуру все равно не перекрасишь.

— Мы служили неотъемлемым фактором, связующим воедино всю русскую общественную жизнь, — развивает свою мысль Ники. — Мы оказали неоценимую услугу России — в терзаемой вековыми конфликтами стране мы стали той точкой, куда была направлена общая и всех объединяющая ненависть.

Но вот что у нас было, — говорит Ники, — так это культура. С нами был Господь Бог, была литература, музыка, было искусство. С нами было и оставалось при нас наше незыблемое прошлое. Оно вечно и неизменно, его не поколебали волны политических репрессий, зыбучие пески идеологических доктрин. Еврея создает прошлое еврейского народа. Таким образом, нас никуда не допускали и отовсюду отстранили. От чего именно?

Во всяком случае, не от армии.

Ники призывают в армию. Поздравляю, жидовская морда, хоть бы тебя там пристрелили!

Если вы считаете, что быть евреем в Ленинграде — это еще куда ни шло, то попробовали бы вы, каково приходится русскому еврею в Афганистане. Ты становишься объектом двойной ненависти, и непонятно, за что тебя ненавидят больше — за то, что ты русский, или за то, что ты еврей? Ненависть в квадрате, или в кубе, или уж не знаю как!

Ну а Ники, в свой черед, подливает масла в огонь.

— Я вел себя как идиот, — рассказывает он. — Носил на шее на цепочке звезду Давида. Зачем, спрашивается? Чтобы, если попаду в плен, меня мучили в два раза больше? Молодость, знаете ли…

Пребывание в стране ислама Ники выдержал: он остается жив и возвращается на родину.

К чему же?

Он возвращается к прежней бодяге, все к тому же дерьму.

И он мечтает вырваться.

Приходит эпоха гласности. Едва ворота приоткрываются, он решает воспользоваться этим. Мать хочет ехать в Израиль, но Ники…

— Но я-то уже видел войну, — рассказывает Ники. — Видел, как людей разрывает на части. И Израиль, если честно…

У молодого Ники были другие идеи. Молодой Ники слыхал о земле воплощенной мечты, ее золотых песках и золотистых красотках. О земле, где юноша, неимущий, без роду без племени, малообразованный, но энергичный, смекалистый и полный решимости еще и в наши дни может дать шороху. Молодой Ники желает ехать в Калифорнию.

У них там имеется кое-какая родня. Двоюродным братьям удалось туда эмигрировать. Они живут в Лос-Анджелесе, и очень неплохо живут. Дают Ники халтуру — водить такси в аэропорт и обратно. Через год такой халтуры Ники покупает собственный автомобиль. Затем второй и третий. Затем рынок подержанных машин, затем — долю в оптовой торговле. Затем скидывается с несколькими партнерами и покупает многоквартирный дом. Ремонтирует его и продает. Покупает новый. Еще один. Теперь он владеет целым парком автомобилей, двумя рынками подержанных машин и долей в оптовой торговле.

На деньги от всего этого он покупает жилой массив в Ньюпорт-Бич. Преобразует его в кондоминиумы и срывает большой куш. Выложив, как говорится, кругленькую сумму, покупает еще один массив, и вскоре он уже с головой погружается в лихорадку купли-продажи 80-х годов. Иногда он покупает недвижимость, чтобы в тот же день перепродать ее. Занимается застройкой и благоустройством, скупая пустоши и строя там особняки, воздвигая кондоминиумы, сооружая загородные клубы.

Округ Оранж процветает, и вместе с ним процветает Ники.

— Знаете, в чем проблема американцев? — спрашивает Ники. — Они не ценят того, что у них есть. Каждый раз, как я слышу американца, поносящего собственную страну, меня разбирает смех.

Он богатеет и процветает, накопив столько, что может позволить себе стороннее увлечение, вскоре ставшее истинным смыслом его жизни и его единственной любовью.

Искусство, изобразительное искусство.

Живопись, скульптура, изысканная мебель.

В особенности последнее.

— Если воспользоваться избитой терминологией, то это всего лишь ремесленные поделки, — говорит Ники, — но в то время ценилось качество, качество дерева и качество работы. Уделялось внимание каждой мелочи. Заботились об эстетике целого. Мебель изготовляли удобную, красивую, прочную. Не просто сколачивали вместе детали, годные разве что на свалку или на самую дешевую распродажу.

И ведь в дереве есть поэзия, не правда ли? Вы понимаете, о чем я говорю? Если срублено прекрасное живое дерево, то жертву эту надо принести во имя чего-то стоящего, сделать из него прекрасное произведение искусства. Надо, чтобы такая красота, как ореховое или красное дерево, превратилась в нечто восхитительно-изящное и в то же время рассчитанное на века. И ведь наше повседневное общение с мебелью — столом, шкафом, кроватью, использование их — это еще и отношения с живым деревом, с мастером, с художником, создавшим эскиз. Мы становимся частью истории, вливаясь в ее поток. Вы понимаете это, Джек?

— Да.

Он и вправду понимает. Почему и не жалеет своего свободного времени на шлифовку досок для сёрфинга в своем гараже.

— Сколотив состояние, — говорит Ники, — я смог предаться моей страсти. Я накупил георгианской мебели. Кое-что из нее я продал, что-то обменял, но большинством предметов обставил свой дом. Создал жизненное пространство, где душа отдыхала. Вот вам и вся моя биография, Джек; история о том, как еврей из России стал сначала калифорнийским таксистом, а затем английским джентльменом. Как говорится, только в Америке. Только в Калифорнии.

— Почему «только в Калифорнии»?

— Ну, хватит прикидываться, — хохотнул Ники. — Ведь это и вправду край, где сбываются мечты. Почему сюда и тянутся люди. Считается, что из-за климата. На самом-то деле причина, если хотите, в здешней атмосфере. В Калифорнии освобождаешься от пут времени и места, ты не привязан к ним больше. История, национальность, культура — все это отпадает. Здесь можешь отбросить от себя, как шелуху, все, что составляет твою личность, чтобы стать тем, кем ты желаешь стать. Никто не будет ставить тебе палки в колеса, вышучивать тебя или осуждать — ведь все вокруг заняты тем же самым. Все здесь одним миром мазаны, дышат одним воздухом, пьют одну воду, правда, из индивидуальных облачков. Текучих, зыбких и вечно меняющих форму. Бывает, два каких-нибудь облачка начинают плыть рядом, сливаются, потом расходятся, потом опять сближаются. И живешь ты здесь такой жизнью, какую сам для себя выбрал. Как облачко, она такая, какой видится тебе в мечтах.

Помолчав немного, Ники усмехается.

— Вот и выходит, — говорит он, — что если еврей из России мечтает о солнце, свободе, океанских пляжах, а еще — жить, как английский помещик, то, перебравшись в Калифорнию, он просто набивает свой дом дорогущей мебелью и создает свой собственный мир… Который теперь в значительной степени рухнул. Сгорел ярким пламенем.

Не говоря уже о твоей жене, думает Джек, о которой ты и вправду даже словом не обмолвился.

— Но вернемся к пожару, — произносит Джек. — Не сочтите за оскорбление, но позвольте поинтересоваться, где вы были в тот вечер, когда разгорелся пожар?

Уж если мы так разговорились.

— Здесь, — говорит Ники, говорит невиннейшим тоном. — Я был здесь.

И он пожимает плечами, дескать, судьба есть судьба, и разве ее предугадаешь?

— И, благодарение Богу, — вмешивается мать, — дети тоже были здесь.

— Когда вы забрали детей? — спрашивает Джек.

— Около трех часов дня, — говорит Ники.

— То есть в установленный час?

— Никакого установленного часа у нас не было. Я забирал детей среди дня — когда раньше, когда позже.

— И начиная с трех часов дня вы находились дома?

— Нет, — говорит Ники. — Около шести или шести тридцати мы отправились поужинать.

— Куда именно?

— Разве это имеет значение?

Джек пожимает плечами:

— Пока мне трудно сказать, что имеет значение, а что нет.

— Мы поехали в «Гавань». Дети любят там перекусить. Они ели блины. — И он добавляет: — К сожалению, не помню, что ел я.

С легкой примесью сарказма.

— Когда же вы вернулись?

— В полдевятого.

— Скорее без четверти девять, — поправляет мать.

— Ну, пусть будет без четверти, — соглашается Ники.

— Основательные блины, однако, — замечает Джек.

— Признаться, да, — говорит Ники. — И неудивительно. Вам стоит их отведать.

— Я почти каждую субботу там завтракаю.

— Ну тогда вы в курсе.

— Мне-то больше нравится денверский омлет.

— А после ужина мы прошлись, — говорит Ники. — Побродили по гавани.

— Чем вы занимались дома, когда вернулись?

— Боюсь, что просто-напросто смотрели телевизор, — говорит Ники. — Дети в этом смысле настоящие американцы, ничего не попишешь.

— А вы не помните…

— Нет, — говорит Ники. — Мне все эти передачи — один хрен. Наверное, вам это лучше спросить у детей.

Нет уж, увольте, думает Джек. Допрашивать двух малолеток даже я не посмею: «А вы не вспомните, что вы смотрели по телевизору в тот вечер, когда умерла мамочка?» Хоть я и крепкий орешек, но не до такой степени крепкий.

— В котором часу вы уложили детей?

Ники косится на мать.

— В четверть одиннадцатого, — говорит она с легким неодобрением в голосе. Неодобрение проскальзывает лишь намеком, но Ники хватает намек на лету.

— Лето, знаете ли, — говорит он. — Детям не надо рано вставать в школу, и я позволяю им некоторую вольность.

— И тем не менее твердый распорядок дня для детей крайне важен, — говорит мать.

— А что вы делали после того, как уложили детей? — спрашивает Джек.

— Я ведь тоже теперь в достаточной мере обамериканился, — усмехается Ники. — Смотрел телевизор. Кино какое-то.

— А что за картина, не помните?

— Что-то с Джоном Траволтой, — говорит Ники. — О том, как уперли атомное оружие. Теперь, по окончании холодной войны, весьма современная тема.

— Вы досмотрели до конца?

— Интрига очень лихо закручена.

— Что означает «да»?

— Да.

Джек поворачивается к матери Ника:

— Вы тоже смотрели картину?

— Вы меня в чем-то подозреваете? — осведомляется она.

— Никто никого ни в чем не подозревает, — говорит Джек. — Я просто действую по инструкции. Нам надо выплатить два миллиона, так уж лучше лишний раз поинтересоваться.

— Я читала книгу, пока сын смотрел телевизор, — говорит мать, — но находилась в той же комнате.

— А когда окончилась картина, вы легли? — спрашивает Джек.

— Да.

— В котором часу это было?

— Примерно в полпервого, думаю.

— Нет, — говорит мать. — Ты еще пошел поплавать и посидел перед фонтаном.

Ники улыбается:

— Мама права. Я еще прихватил с собой бутылочку бренди.

— Таким образом, легли вы?..

— В половине второго, я думаю.

— А вы, миссис Валешин? — спрашивает Джек. — Вы легли, когда кончилась картина?

— Да, — отвечает она. — В час ночи я погасила свет.

Итак, с прелюдиями покончено, думает Джек. И спрашивает Ники:

— А когда вы встали?

— Когда зазвонил телефон.

— И это был…

— Официальный звонок. Мне сообщили… о гибели моей жены.

— Простите, что мне пришлось…

— Ничего. Вы же просто выполняете свою работу, — говорит Ники. — Я ведь за этим и просил вас приехать, не так ли? А следующим вопросом будет, помню ли я, в котором часу это было? Да, помню. Услышав звонок, я взглянул на часы. Подумал что-то вроде: какой дурак звонит в такое время? Было шесть тридцать пять утра. И это совершенно точно. Такое не забывается.

— Понимаю, — говорит Джек.

— Потом я разбудил маму, — говорит Ники. — Сообщил ей, и мы стали думать, как сказать детям. Решили дать им поспать еще немного. Когда мы их разбудили и сказали им, было, по-моему, половина восьмого.

— Стало быть, спали вы с половины второго до половины седьмого, — говорит Джек.

— Верно.

— Нет, — поправляет мать, — Ты же вставал взглянуть на детей. Майкл заплакал, и я уже хотела встать, но услышала твой голос. И было это…

Прикинем, думает Джек. Было это часов в пять.

— …без четверти пять.

Почти в точку.

— Мама, как всегда, права, — говорит Ники. — Теперь, когда она напомнила, и я припоминаю, что вставал к Майклу. Когда я вошел к ним, он уже, конечно, опять спал. На обратном пути я, кажется, завернул в туалет.

Джек задает еще пару-другую вопросов, а потом сообщает Ники, что ему требуются налоговые квитанции и банковские счета.

— Зачем? — удивляется Ники.

Потому что я хочу проверить, не могло ли ваше финансовое положение подтолкнуть вас к поджогу.

— Это тоже обязательная часть процедуры, — говорит Джек.

— Вы считаете, что я мог поджечь собственный дом? — спрашивает Ники. — Выступить в качестве этакого еврейского бога-громовержца?

— Я ничего не считаю, — говорит Джек.

Глядя в голубизну его глаз.

— Почему бы тебе не привести сюда детей? — спрашивает мать.

Сын идет за детьми.

Мать дарит Джеку самую ледяную из своих улыбок.

— Мне, наверно, стоит пересмотреть плату за жилье и питание.

— Это как вы с сыном решите, миссис Валешин.

Она думает, а он следит за ней.

Потом она произносит:

— Я думаю, это будут три тысячи…

Джеку мучительно хочется на пляж. Отдать тело на волю могучих океанских волн и тем очистить душу.

— У вас есть дети, мистер Уэйд? — спрашивает она.

— Нет, — отвечает Джек. — Я не женат, и детей у меня нет.

— Почему же так?

Джек пожимает плечами:

— Из эгоизма, наверно. Работаю, занимаюсь сёрфингом, строгаю доски в гараже. А воскресными вечерами стираю.

— Вот обзаведетесь детьми, — говорит она, — и поймете, что такое жизнь. А с рождением внуков поймете и что такое вечность.

Ах, миссис Валешин, думает Джек, мне и жизнь-то понимать не по зубам, что уж говорить о вечности.

Входит Ники с детьми.

Зрелище душераздирающее.

Едва взглянув на них, Джек чувствует, как защемило сердце.

Семилетняя Натали и четырехлетний Майкл.

Они стоят, и у обоих на плечах рука отца. Стоят смирно, как перед фотографом. У девочки отцовские голубые глаза, сейчас они покраснели, опухли от слез. Черные волосы заплетены в косу, клетчатая желтая юбочка. У мальчика глаза карие, огромные. Он тоже одет нарядно — голубая рубашка поло и белые теннисные шорты.

Словно музейные экспонаты, думает Джек.

— Поздоровайтесь с мистером Уэйдом, — велит им бабушка.

Они бормочут приветствие, и Джек конфузится, что их заставляют здороваться с незнакомым дядечкой, в то время как у них умерла мама. Единственное, что он может выговорить, это:

— Я привез Лео. С ним все в порядке.

Дети улыбаются короткой улыбкой.

— Он за дверью, — добавляет Джек.

Дети остаются на месте. Не порываются бежать, даже не меняются в лице.

И к полу их пригвождает не рука отца на плече, а взгляд бабушки, который перехватывает Джек.

Они делают то, чего от них и ждут, думает Джек.

Только я-то ждал от них совсем другого. Ждал, что они бросятся вон из комнаты, чтобы поскорее прижать к груди собаку, что маленький песик доставит им большую радость.

Но они стоят не шелохнувшись, недвижимо, как статуи.

— Мы выпьем чаю, — говорит миссис Валешин. — Чай — это для взрослых, а дети будут пить лимонад.

Она поднимается и через минуту возвращается с подносом.

На подносе графин чая со льдом, другой графин с лимонадом и пять стаканов. Женщина садится.

Натали и Майкл опускаются на диван рядом с Джеком. Он замечает, что садятся они, как и он, на самый краешек, так что попки их едва касаются обивки.

И смотрят они прямо перед собой.

Чай сладкий, как отмечает Джек. Крепкий и переслащенный.

И пьют они в молчании. Как бы выполняя священный ритуал. Какую-то церемонию Первого глотка, что ли, думает Джек.

Пока молчание не нарушает миссис Валешин.

— Я увеличиваю твою плату, сынок, — бросает она. Бросает, как удачную шутку.

— О, мама…

— Ну с какой стати, — продолжает она, — я должна облегчать жизнь страховщикам? Ведь правда же, мистер Уэйд?

— Мы заплатим все, что должны, миссис Валешин.

— А от какой вы компании?

— «Жизнь и пожар в Клифорнии».

— Может быть, мне стоит застраховаться теперь у вас, — говорит она. — Я застрахована у Чабба.

— Это надежная компания, — говорит Джек.

Он представляет себе, как выплачивает страховку за ее дом, и решает, что уж легче глотнуть отравы.

Потом Майкл проливает лимонад.

Подносит к губам стакан, одно неверное движение, и лимонад заливает его рубашку, шорты и диван.

— Майкл! — вскрикивает Ники, и мальчик роняет стакан на ковер.

Всеобщие шум и сумятица.

Невозмутимый Ники полностью выходит из себя.

— Тупица! — вопит он.

Майкл сидит неподвижно, точно парализованный, в лимонадной луже, а Натали разражается истерическим хохотом.

— Заткнись, ты! — бросает ей Ники. Он замахивается, и девочка замолкает.

Мать кричит: «Решись!» — и Джек не сразу понимает, что это всего лишь чистящее средство для ковров, а не призыв проявить твердость и крепость духа.

Она и Ники торопятся в кухню. Они кричат, переругиваются на ходу. Бегут так, словно дом охвачен пожаром, думает Джек. Ему неловко, потому что слова тут бессильны, да и что тут скажешь?

Майкл встает, подходит к одному из кресел с подголовником, согнувшись над ним пополам, разражается рыданиями.

Джек никак не может сообразить, что ему, черт возьми, делать, потом он откладывает бумаги и идет к мальчику.

Он берет его на руки и прижимает к себе.

Майкл рыдает у него на груди, цепляясь за него.

— В следующий раз знаешь что? — говорит ему Джек. — Попроси лучше виноградного сока.

Натали смотрит на Джека снизу вверх и произносит:

— Папа говорит, что мама сгорела вся целиком.

Нежным, певучим голоском.

Сгорела вся целиком.

Гектор Руис проделывал это не один десяток раз, так что ему не привыкать.

Обыкновенная рутинная работа.

Он ведет фургон «Аэростар» с шестью людьми на борту, следуя за Мартином, въезжающим на Сто десятую автостраду со стороны Гранд-авеню. Он поправляет зеркальце заднего вида. Октавио держится за ним, точно там, где ему и следует быть, — в грязно-коричневом «скайларк-89», и это хорошо, потому что Октавио в этом их дельце — основной, от него все зависит.

Облажайся он, и может выйти большой конфуз.

Но Октавио не облажается.

Он классный игрок, этот Октавио. Как и Джимми Дански, парень надежный, хоть и англосакс. Дански медленно движется или, лучше сказать, маячит на правой полосе Сто десятой в своем черном «камаро-95». Дански водит машину как бог, и это большое счастье, потому что подгадать все точно очень трудно.

Гектор проверяет спидометр и сбавляет скорость до тридцати.

Видит, как Мартин с ревом врывается на автостраду.

Как Дански резко бросает «камаро» вправо на встречную полосу.

Дански сигналит.

Мартин жмет на тормоза.

Гектор тоже тормозит, выворачивая руль вправо, и слегка касается правого заднего бампера Мартина.

Глядит в зеркальце заднего вида, и тут настает черед Октавио.

Визжат тормоза.

И — бабах!

Молодец, Октавио!

Октавио — единственный из всех дружков Гектора, кто идеально подходит для этой игры, потому что только он умеет делать «бабах» как при серьезном столкновении на скорости всего в десять миль в час. Угол заноса при этом огромный, а реальных повреждений — кот наплакал.

Удар на самом деле больше на поцелуй смахивает. Это потому, что Гектор с Октавио неплохо потрудились над бамперами еще в гараже, а потом заново их приладили. Краской покрыли, и шито-крыто — они ведь по этой части доки.

— Начинай представление, пора! — орет Гектор в кузов.

Сам он как пробка вылетает из машины и на чем свет стоит начинает честить Октавио по-испански. Тот не остается в долгу. Шесть недоносков из Синалоа, запихнутые в кузов «Аэростара», принимаются стонать и причитать:

— О, моя шея! Спина! О, моя шея!

Доктор установит повреждения мягких тканей и необходимость продолжительного лечения. Назначит им физиотерапию, выпишет чек на ультразвук, массаж, мануальную терапию и прочую дребедень, которая останется только на бумаге.

Гектор орет на Октавио:

— Плохо твое дело, если ты не застрахован, парень!

— Я застрахован! — вопит в ответ Октавио.

— В какой компании?

Октавио выхватывает свою страховую карточку.

Похожую на карточку «Америкен экспресс», только лучше, потому что за нее не платят.

— «Жизнь и пожар в Калифорнии»! — вскрикивает Октавио.

Как было и раньше не один десяток раз.

Обыкновенная рутинная работа.

Мама сгорела вся целиком.

Джек так перевернут, что не знает даже, садиться ли ему за руль или напиться вдрызг.

Грустная история Памелы Вэйл, ее жизнь и смерть не дают ему покоя: брак ни к черту, развод, дети в этом кошмарном бабушкином доме, одинокая женщина топит горе в вине и сигаретном дыму и находит забвение более длительное, чем рассчитывала.

Грустно, конечно, думает он. Однако что поделаешь? Не она первая, не она последняя.

Но что же его так зацепило?

Да все вместе, решает он. То, что пьяная Пам Вэйл сгорела у себя в спальне, то, что Бентли хватило десяти минут, чтобы объявить ее смерть несчастным случаем, то, что неутешный вдовец первым делом бросился к телефону, чтобы узнать насчет денег, то, что эта чертова бабушка, эта гарпия, дерет деньги, и немалые, со своего овдовевшего сына и со своих лишившихся матери внуков.

И эти бедные ребятишки — сначала алкоголичка мать, вечно отсутствующий отец, бабка, тепла в которой не больше, чем в стальной линейке, а потом: папа говорит, что мама сгорела вся целиком.

А в довершение всего — это — чувство, подозрение, параноидальное, навязчивое, не покидающее, точно болезнь, гнездящаяся, тлеющая где-то в глубинах его циничного сознания. Закопченное стекло, собака, оказавшаяся на дворе, пламя, красное как кровь, черный дым.

Папа сказал, что мама сгорела вся целиком.

Ну и дрянь ты, ей-богу, думает Джек.

Извращенец чертов.

Сказать такое собственным детям!

Не ври ты хоть себе самому, думает Джек. Ведь главная причина, по которой ты сразу же невзлюбил Ники, — это бизнес, которым он занимается, — освоение территории и застройка.

Ведь он — типичная дешевка, этот Ники, один из тех, кто еще с восьмидесятых годов заколачивает монеты, планомерно загаживая Южное побережье: ровняет горы, прокладывает дороги по неудобью, варганит один за другим кондоминиумы и многоквартирные дома — непрочные, из дешевых материалов.

Вот она, ваша поганая Калифорния, ей-богу. Выдумываете свою собственную Калифорнию, мою же рушите. Выдумывайте на здоровье, только меня оставьте в покое. А теперь вот Ники занялся фондом «Спасите Стрэндс». Чертов застройщик борется с себе подобными. Еще бы — ведь дом Вэйлов в аккурат над взморьем. Так сказать, не лезьте ко мне во двор, вот и все. Я заплатил миллион баксов за этот вид — так будьте любезны мне его не портить. У меня — своя Калифорния.

Чушь.

Можно подумать, что ты стал другим.

Да нет, ты все тот же парень с пустым карманом. И не Ники Вэйлу этим заниматься. По плечу это лишь мне, думает Джек.

Ведь весь смысл моей дерьмовой жизни, всего этого копания в золе и чужих останках — это попытаться наладить все как было. Словно это можно сделать, словно можно все вернуть вспять.

Склепать что-то из золы и праха.

Глас Вопиющего в пустыне, говорит Он.

Жалобный голос, жалкие попытки на пепелище.

Остывший пепел.

Джек, отличник пожарной службы, сломленный, выгоревший, усталый.

Обхохочешься.

Звонит сотовый.

— Я не должна была бы тебе это говорить, — произносит голос.

Однако…

Голос уносит его далеко в прошлое.

К тем дням, когда он по окончании школы пожарных возвращается назад в шерифскую службу и получает назначение в команду пожарных инспекторов.

Джек перспективен и может стать настоящей звездой на их небосклоне.

Он работает как безумный, хватается за любую возможность научиться, ездит на пожары, на которые его даже не посылают. Бытует шутка, что пожарные теперь опасаются даже бургер в саду поджарить — не ровен час, явится Джек, тогда уж несдобровать.

В общем, он на страже.

Его трейлер стоит через Тихоокеанскую автостраду от Капо-Бич, он в десяти минутах езды от Треслс, в десяти — от Дана-Стрэндс и в двадцати минутах от залива Трех Арок, но, если не хватает времени, всегда можно поплавать в Капо. Он раздобыл отличный «мустанг-66», который надо только слегка подновить, и он красит его в желтый цвет, сам прикручивает провода для магнитолы, налаживает все и катит себе с комфортом.

И, прибыв в нем однажды на сильнейший пожар, видит то, чего ему в жизни не хватало, видит воплощение самых смелых своих мечтаний в стоящей возле входа в Еврейский центр и поджидающей его Летиции дель Рио.

Трудно выглядеть элегантной в форме полицейского шерифской службы их округа, но Летти это удается. Черные волосы немного длиннее, чем полагается по уставу, золотисто-смуглая кожа, черные глаза на изумительно прекрасном лице и тело, созданное для секса.

— Разобраться в этом тебе будет нетрудно, — говорит Летти. И указывает подбородком на подростка-скинхеда, которого грузят в карету «Скорой помощи». — Юный Адольф швырнул сюда бутылку с коктейлем Молотова и обгорел сам.

— Считают, что самое страшное тут жидкость, — говорит Джек, — а не пары.

— Это потому, что школу они проспали.

— Нет, — качает головой Джек. — Просто они кретины.

— Ну и это тоже.

Уже через две минуты он слышит, как назначает ей свидание.

— Что ты сказал? — переспрашивает она.

— Мне кажется, я пригласил тебя на ужин, — говорит Джек.

— Кажется? — удивляется она. — На «кажется» я обычно не соглашаюсь.

— Согласишься поужинать со мной? — говорит Джек.

— Ладно.

Джек грохает все свои сбережения в «Ритц-Карлтоне».

— Ты хочешь пустить мне пыль в глаза? — спрашивает она.

— Угу.

— Это хорошо, — говорит Летти. — Я рада, что ты этого хочешь.

На следующем свидании она желает слушать Микки Ди и смотреть кино. А еще через одно она готовит для него мексиканский ужин, вкуснее которого он в жизни не ел. О чем он ей и сообщает.

— Это у меня в крови, — говорит Летти.

— Твои родители из Мексики приехали?

Она смеется:

— Мои предки жили в Сан-Хуан-Капистрано, еще когда это было частью Испании. Ты говоришь по-испански, белый мальчишка?

— Чуть-чуть.

— Я подучу тебя.

И она подучила.

Она ведет Джека к себе в спальню, и ему кажется, что он начинает обретать не только испанский, но и смысл жизни, когда она, сделав шаг, выходит из джинсов и расстегивает свою белую блузку. Она остается в черном лифчике и черных трусиках, и ее улыбка говорит о том, что она знает, насколько сексуально это выглядит, и, бросив взгляд на вздувшийся в его трусах бугор, говорит:

— Это на меня у тебя так, да?

— Угу.

— Вот хорошо, — говорит она. И потом с улыбкой: — А для тебя у меня вот что есть, детка…

И это уже не шутка.

Можно усвоить все школьные определения пожара, думает Джек, но так и не понять, что такое настоящий огонь, пока Летти дель Рио не закружит тебя в его вихре. Он тянется к ее груди, но она, завладев его руками, берет инициативу на себя. Она подсказывает ему, чего именно ей хочется, и каждое мгновение кажется, что вот оно то, чего он жаждет, и, раз достигнув этого, ничего иного он не захочет. Вот он, твой дом, твое пристанище, детка. И когда он уже готов кончить, она касается его и начинает медленно поглаживать и теребить — позже она назовет это своей «мексиканской гитарой», и, пока он кончает, она шепчет ему непристойности по-испански.

Она не просто великолепна, она умна, решительна, трудолюбива и все понимает. Вот, например, они обжимаются, а тут поступает сигнал о пожаре на сухогрузе, и после минутного колебания Летти вздыхает: «Ну, поезжай!» — потому что она знает, что Джек никогда еще не видал пожара на сухогрузе. И, такая молодец, она ждет его, не уходит, а когда он возвращается, слушает его рассказ о пожаре.

Иногда, встретившись, они вместе отправляются в тир, где Летти неизменно обставляет его и потом за ужином потешается над ним и заявляет, что, поскольку он проиграл, а она выиграла, он должен, когда они придут домой, исполнять все, что она ни прикажет.

— Все, что ни прикажу, — говорит она и касается пальцами ноги его члена. И начинает en espagnol[12] тихонько говорить ему о своих желаниях, а в ответ на его недоумение лишь бросает: — Ты делай, делай, а понимать будешь, когда я скажу.

Пожар на Атласском складе — это поджог.

Джек прибывает туда для инспекции и видит лишь кучу тряпок, оставленных возле обогревателя, но бензином несет так сильно, что хоть двигатель заправляй.

Ночной сторож, бедолага полупенсионер из заштатного охранного бюро, не смог выбраться. Возможно, заснул, а детекторы дыма, как водится, не сработали, так что он задохнулся в дыму.

Таким образом, получается поджог и к тому же убийство, пускай непредумышленное, но все-таки убийство, и Джеку нужно во что бы то ни стало поймать поджигателя.

Когда Джек и Бентли в выгоревшем здании осматривают пожарище, к ним подходит старик мексиканец и заявляет, что слышал о гибели человека и хочет выполнить свой долг.

Его появление ошеломляет Джека.

Представьте себе: трудишься в этой преисподней на месте, бывшем некогда зданием, и вдруг видишь, как к тебе движется некое привидение — белый костюм, белая рубашка и аккуратно повязанный галстук, — Джек решает, что мужчина, должно быть, специально приоделся для разговора с полицейским, потому что уверен в важности своей миссии.

Подойдя, мужчина представляется.

— Меня зовут Порфирио Гусман, — говорит он. — Я наблюдал происшествие.

Мистер Гусман, живущий в многоквартирном доме напротив, около трех часов утра слышит шум; он смотрит в окно и видит, как со склада выходит человек, бросает в свой багажник бензиновые канистры и уезжает.

— Вы можете его описать? — спрашивает Джек.

Гусман хорошо разглядел его. Его машину. Ее номер.

— Я видел, как он бросил в багажник канистры, — повторяет он, — а через несколько минут я увидел пламя.

Джек узнает, что мистер Гусман, шестьдесят шесть лет, работает контролером в местном кинотеатре. Исправно платит за квартиру. Говорит негромко, вида весьма приличного, истинный джентльмен.

— Желаете показать это под присягой? — спрашивает Джек.

Гусман глядит на него как на сумасшедшего.

— Si,[13] — говорит он. — Конечно.

Свидетельство хоть куда.

Если не считать, что указывает джентльмен на Тедди Кула.

Джек и Бентли привозят мистера Гусмана в участок и показывают ему фотографии, из которых он выбирает фотографию Тедди Кула — главаря банды белых подонков байкеров, выполняющих разного рода сомнительные поручения для так называемых бизнесменов в кавычках, владельцев всякой мелочной дряни, такой как Атласский склад. Тедди и его дружки выбивают деньги у должников, занимаются вымогательством, промышляют разбоем, крышеванием, поджогами и убийствами.

В ту же секунду, как мистер Гусман тычет пальцем в фотографию Тедди и кивает головой, Джек понимает, что склад подожжен по приказу самого Кэззи Азмекяна. И понимает, что стоит перед трудным выбором, потому что, как только Гусман подпишет показания или выступит в суде, он, считай, покойник.

Не отвертишься.

— Мы не можем брать его в свидетели, — говорит он Бентли.

— Не можем, так дело развалится: поджог имеется, поджигателя нет.

— Если он выступит свидетелем, — говорит Джек, — его убьют.

Бентли пожимает плечами.

Джек не перестает вертеть это в мозгу все время, пока они едут на задержание Тедди. Задержать его — дело нехитрое. Если Тедди не занят какой-нибудь очередной пакостью, то он сидит на третьем от двери табурете у стойки «Уголка Кука» в Моджеска-Каньоне, где либо обмозговывает следующую пакость, либо отмечает удачное завершение предыдущей. Так или иначе, но Джек, не переставая обдумывать ситуацию, в которой они оказались, сдергивает Тедди с табурета, надевает на него наручники и тащит в участок. К тому времени как Тедди благополучно запихивают в комнату для допросов, Джек уже знает, что ему следует делать.

Добиться признания.

Джек глотает чашку кофе и идет обрабатывать Тедди.

Тедди — круглый дурак. Он и выглядит по-дурацки: длинные светлые патлы с залысинами надо лбом, лиловая майка без рукавов — видать, кичится своими мускулами. Пара-другая татуировок, одна из которых изображает медведя со всеми анатомическими подробностями и в весьма возбужденном состоянии. Пальцы тоже украшены татуировками. Если пальцы переплести, получается «Давай любиться».

Джек включает магнитофон и спрашивает:

— Как точно твоя фамилия — Кул или Куль?

— Я Тедди Кул.

— Прошлой ночью сгорел склад, Тедди Кул, — говорит Джек.

Тедди передергивает плечами:

— Это зопа, парень.

— Что ты сказал? — переспрашивает Джек.

— Это зопа, парень.

— Зопа? — удивляется Бентли. — Ты хочешь сказать «жопа»? Ты плохо выговариваешь слова, Тедди?

— Угу, — бормочет Тедди. — Может, и плохо выговариваю, ты, баран толстозопый.

— А где ты находился прошлой ночью? — спрашивает Джек.

— Когда это?

— Примерно в три часа утра.

— Мать твою трах-тарарах!

— В Атласском складе ты находился, вот где!

Джек наблюдает за призадумавшимся Тедди. Тот напряженно соображает, кто сообщил о нем полиции, откуда им известно, что он там был. Если на него донесли, это сделал кто-то из своих. Если же рядом оказался случайный свидетель…

— Мать твоя — блядь из блядей, — произносит Тедди. — Уродина, посмотришь — окочуришься. Давалка вонючая. Да что я, как будто сам не знаешь!

— Ты был на складе.

— И сестрица твоя — по той же дорожке топают ножки!

— Ты оставил там канистру из-под бензина, — говорит Джек. — На ней твои отпечатки.

Был случай, когда он таким точно образом взял на пушку одного неопытного любителя. Тот моментально себя выдал, закричал: «Чушь собачья! На мне же перчатки были!»

Тедди, однако, на эту удочку не ловится.

— Это не я был, — говорит он.

— Не дури, отпереться не удастся, — говорит Джек. — Ты пойман с поличным. Зачем тебе выгораживать Кэззи Азмекяна? Он бы тебя выгораживать и не подумал. Сдай нам Азмекяна, это тебе зачтется в суде.

— У тебя уже есть судимости, Тедди, — встревает Бентли. — Не поможешь себе сам, будешь отбывать по полной. И годков десять-двенадцать Рози будешь видеть только сквозь тюремную решетку.

— Не хочешь, так напиши нам признание, — говорит Джек. — Прямо сейчас и напиши.

Тедди сует в рот средний палец и, пососав, наставляет его на Джека.

Выйдя с Бентли в коридор, Джек говорит ему:

— Нам надо получить от него признание. Вызывать Гусмана в суд мы не можем.

— Старик знал, во что вляпывается, — возражает Бентли.

— Тедди его укокошит.

— Не желаю я спускать убийство с поджогом!

Джек качает головой:

— Либо мы выбьем из него признание, либо пиши пропало.

Бентли долго глядит в пол и наконец произносит:

— Делай как знаешь.

Это намеренное отмежевание не укрывается от Джека. Он спрашивает:

— Так мы тут заодно действуем?

Они глядят в упор друг на друга, пока Бентли размышляет. Потом он хмыкает утвердительно:

— Мгм…

Они возвращаются в комнату. Бентли подпирает собой угол, в то время как Джек занимает место через стол от допрашиваемого. Джек включает магнитофон и говорит:

— Если не знаешь, как писать, наговори.

Тедди наклоняется над столом и придвигается к самому лицу Джека.

— Нет у вас никакой канистры, и никаких отпечатков, будь они неладны, у вас нет, — говорит он. — Все, что у вас есть, — это ваш поганый свидетель, но, пока дело еще до суда дойдет, свидетель этот… Ну неужели ты хочешь, чтоб с хорошим человеком случилось плохое? Разве это будет не зопа?

Джек выключает магнитофон. Снимает мундир, вешает его на спинку стула.

Джек — парень рослый, шесть футов четыре дюйма, и крепкий. Он заходит за спину Тедди и со словами «Ах ты Куль паршивый» дает хорошую, с оттяжкой, затрещину Тедди, бьет его по уху.

Тедди вскрикивает и оседает на стуле. Держась за ухо, он трясет головой. Джек, приподняв, кидает его об стену. Тот как мячик отскакивает от стены, Джек ловит его, чтоб отшвырнуть к другой стене. Это он проделывает раза три-четыре.

— Это ты устроил поджог, Тедди?

— Нет.

Приподняв Тедди, Джек бьет его коленом в грудь. У того из легких вырывается хрип, от которого Джеку становится слегка не по себе. Но он помнит: выполняешь работу, выполняй ее как следует, на совесть, — и он бьет Тедди коленом еще два раза, после чего швыряет его об пол с такой силой, что голова того, ударившись о цемент, дергается как у марионетки.

Джек отступает, а Тедди корчится на полу.

— Ну а ты неужели хочешь, чтоб с хорошим человеком случилось плохое? — спрашивает Джек.

— Ты полоумный! — стонет Тедди.

— Именно. И заруби себе это на носу, Тедди, — говорит Джек. — А теперь напишешь признание или начнем по новой?

— Я требую адвоката.

Джек понимает, что этого допускать он никак не должен. Переговорив с адвокатом, Тедди узнает, что на него вешают убийство, и тогда ни о каком признании не может быть и речи.

— Ты что-то сказал? — спрашивает Джек. — Ты, похоже, бредишь, парень. Об стенку треснулся? Или накурился чем? А может, ты колесами разжился?

Джек пинает его ногой, крепко пинает. Тот корчится сильнее.

— Хватит, — говорит Джек. — Это поджог. Получишь восемь лет. А можешь скостить до трех. Три ты как-нибудь выдержишь.

Тедди лежит на полу, ловит ртом воздух.

Бентли отворачивается, становясь лицом в угол.

— Хочешь еще, Тедди? — спрашивает Джек. — Только учти, на этот раз я могу и не так тебя отделать. Я беру высоту два двадцать, так что, если я прыгну и приземлюсь на твою спину…

— А если это я поджег?

— Если?

— Поджег я, — говорит Тедди. — Но Азмекян нанял меня на это дело, и в суде я так и скажу.

У Джека — как гора с плеч. Ведь жизнь Гусмана в его руках, он несет ее как драгоценную вазу, которую не хочет ронять.

Не проходит и десяти секунд, как Тедди, сидя на стуле, строчит как сумасшедший. Пишет все как надо. Когда дело сделано, Бентли говорит ему:

— Ну и кретин же ты! Там парень сгорел на твоем пожаре. Ты сейчас в убийстве расписался!

И Бентли хохочет.

Джек даже из коридора слышит хохот Бентли и как кричит Тедди:

— Сволочи! Подонки! Обдурили! Подонки проклятые!

Потом затихает и начинает валить на Азмекяна. Валит по полной, рассказывает и про другие его поджоги и прочие делишки. Роет и роет, как крот, — лишь бы скрыться, убежать подальше от мертвого тела на складе.

А Джека тошнит.

Ему еще не доводилось подложить кому-то такую свинью.

Конец рабочего дня, он уходит, идет к отцу, и они вместе до темноты плавают на досках. Летти он говорит, что в этот вечер хочет побыть один.

История Джека Уэйда, часть третья.

Джек дает показания на разбирательстве уголовного дела Азмекяна.

В ответ на вопрос окружного прокурора он, обращаясь к присяжным, говорит:

— Способ поджога весьма схож с тем, что мы не раз наблюдали у известных поджигателей, в числе которых у нас значится и мистер Кул. Мы допросили мистера Кула, представили ему свидетельствующую против него улику, и он написал признательное показание о том, что совершил этот поджог, и указал на мистера Азмекяна как на сообщника.

— Какого рода улика была представлена?

Джек с готовностью отвечает:

— Мистер Кул забыл на месте преступления канистру из-под бензина, на которой мы обнаружили отпечатки его пальцев.

Присяжные пожирают его глазами и ловят каждое его слово.

— Не было ли оказано давление на мистера Кула, дабы заставить его дать это показание?

Джек ухмыляется:

— Ни малейшему давлению он не подвергался.

Прокурор вызывает Кула, который в своей оранжевой арестантской робе имеет в должной мере преступный вид. Содержится он в окружной тюрьме, где ожидает судебного разбирательства уже собственного его дела. От показаний его многое зависит. Но то, что он сделал для Азмекяна, вторично. Главное, за что он ответит, — это труп ночного сторожа. После рутинных предварительных вопросов окружной прокурор берет быка за рога.

— Это вы подожгли Атласский склад?

— Нет.

У сидящего в задних рядах Мать-Твою Билли отвисает челюсть, потому что страховая компания «Жизнь и пожар в Калифорнии» отказала в выплате страховки Азмекяну на основании признательного показания Тедди Кула. Азмекян, не будь дурак, вчинил им иск, и через три месяца должен состояться гражданский суд. И было бы весьма эффектно, если б Азмекяна доставили на суд в наручниках.

Окружной прокурор менее впечатлителен, но хмурится и он. Слегка сглотнув от неожиданности услышанного, он задает вопрос, немало потом веселивший местное юридическое сообщество.

Он спрашивает:

— Так вы не поджигали?

— Не-а.

Окружной прокурор возвращается на место и начинает рыться в бумагах. Вытаскивает письменное показание Кула и громко зачитывает его. Затем спрашивает:

— Разве не вы это написали и подтвердили правдивость ваших слов под присягой?

— Ага, — говорит Кул и, выждав паузу, как хорошую тюремную шутку роняет: — Но я соврал!

Джек чувствует, что тонет.

Его карьера, ухнув, проваливается в тартарары, летит ко всем чертям в выгребную яму.

— Больше вопросов не имею, — каркает окружной прокурор.

Однако у защитника Азмекяна вопросы имеются.

— Вы сказали, что ваше показание ложное, мистер Кул.

— Ага.

— Зачем же было лгать?

Кул лыбится в сторону Джека, потом говорит:

— Потому что помощник шерифа Уэйд выбил из меня эту ерунду.

И очень весело он живописует, как этот Уэйд грозил еще не так его отделать, если он не наговорит на Азмекяна. И что он готов был признаться в чем угодно, только бы прекратилось это избиение. И что знать не знает он Азмекяна. Да, сэр, чистая правда, сегодня в первый раз его видит.

Джек наблюдает эту сцену и думает: кто же обработал этого Кула, кто напугал его так сильно, что он послал к черту договоренность, наплевал на все и даже на возможность ответить за убийство по полной?

Затем до него долетает вопрос защитника:

— Вы узнаете помощника шерифа Уэйда, присутствующего в зале?

— Еще бы, — говорит Кул. — Вот эта мразь, тут сидит!

За чем следует вполне предсказуемый шум в зале.

Судья стучит молоточком. Защитник ходатайствует о прекращении заседания. Окружной прокурор требует немедленного ареста Кула за лжесвидетельство. Защитник требует немедленного ареста Джека за лжесвидетельство. Судебный пристав шепчет Тедди, чтобы не выражался в зале, а не то в перевозке он из него котлету сделает. Защитник ходатайствует о признании процесса незаконным и предлагает повторное разбирательство. Судья заявляет, что никакого повторного разбирательства не будет — для этого у него, черт возьми, нет времени, и приступает к заслушиванию свидетельских показаний, которые вертятся в основном вокруг Уэйда.

Его честь главный судья Деннис Мэллон очень зол.

Мэллона обуревает смутное подозрение, что им манипулируют, и он думает, что манипулятор не кто иной, как помощник шерифа Уэйд. Поэтому он ставит Джека перед собой, напоминает ему, что тот все еще находится под присягой, и весьма недружелюбно спрашивает:

— Принуждали ли вы, господин помощник шерифа, свидетеля Кула к даче ложных показаний?

Трудностью, а по существу одной из многих трудностей, для Джека в этом деле явилось то, что у него не было времени все обдумать. Если б Джек был опытнее, он воспользовался бы Пятой поправкой,[14] что завалило бы процесс, но, возможно, спасло бы собственную его шкуру.

Однако Джеку это в голову не пришло. Он думал только о том, чтобы защитить свидетеля. А к тому же он помнил, что на кон против их с Бентли честного слова поставлено слово преступника-рецидивиста и всем известного подонка Тедди Кула — да что говорить, если на руке у этого Кула вытатуирован медведь с вздыбившимся членом! Так что Джек решил держаться до последнего.

— Нет, ваша честь.

— Есть ли доля истины в том, что сообщил нам этот Кул?

— Ни малейшей, ваша честь. — Я и Кул, мы оба лжем как последние подонки!

Судья Мэллон злобно хмурится, и тогда защитник просит разрешения подойти к нему. Он, окружной прокурор и судья шепчутся друг с другом, слов Джек разобрать не может, а когда порядок восстанавливается, Джека начинает допрашивать защитник.

— Помощник шерифа Уэйд, на основании чего вы стали подозревать моего клиента в поджоге?

— Способ действия изобличает его руку.

— Но доказательством это служить не может, не так ли?

— Нет, может.

— Вы сказали, что располагаете канистрой с отпечатками пальцев моего клиента и что в этом и состоит улика?

— Да.

— Вы утверждаете это?

— Да.

Что, строго говоря, является правдой, так как они с Бентли, выйдя, достали канистру и, притиснув к ней ладонь Тедди, «обнаружили» отпечатки.

— Вы сфабриковали эту улику, не так ли?

— Нет, сэр.

— Избивали вы моего клиента?

— Нет, сэр.

— Вы выбили из него так называемые показания, не правда ли?

— Нет.

Джек крепится.

Билли Хейес, наблюдая эту сцену, решает, что помощник шерифа Уэйд — крепкий орешек.

Судья Мэллон отпускает Уэйда, но велит ему оставаться в зале. Джек, весь взмыленный, усаживается в задних рядах, после чего происходит еще одно нескончаемое и сумбурное совещание судейской коллегии, секретарь суда звонит по телефону, и двадцать минут спустя в зал входит Брайен Бентли.

Не глядя, он проходит мимо Джека, и спина у него мокрая от пота.

Его приводят к присяге, он встает за трибуну для дачи показаний, судья спрашивает его, каким образом было добыто признание, и Бентли говорит, что Джек Уэйд выбил это признание из Тедди Кула.

Бентли, потея как в парилке, разыгрывает за трибуной роль Болтушки Кэти.[15] Рассказывает, что Джек велел ему выйти, после чего бил Теодора Кула ногами, угрожая «еще не так его отделать». Рассказывал, что оттащил Уэйда от подозреваемого, объяснив последнему, что у них имеется свидетель всего происшедшего.

Нет, нет, нет, мысленно вопит Джек.

— …который может все ему напомнить, так что лучше ему попробовать сделать это самому и тем облегчить свою участь, и как в результате Кул написал свое признание. Как Джек силой заставил его приложить ладонь к бензиновой канистре и тем сфабриковал улику, в чем и необходимости-то не было, потому что у них имеется свидетель.

— Он должен предстать перед судом, — говорит судья Мэллон, обращаясь к прокурору.

Нет, нет, нет.

— Да, ваша честь.

— Как его имя, помощник шерифа Бентли?

— Мистер Порфирио…

Джек вскакивает с криком: «Нет!»

— …Гусман.

Джеку хочется выскочить из зала суда и броситься прямиком к Гусману, но на нем наручники, потому что судья приказал взять его под стражу за лжесвидетельство. Тедди глядит на него с ухмылкой, Азмекян улыбается Билли Хейесу, который уже прикидывает, во сколько миллионов обойдется ему процесс. Стоящий за трибуной Бентли лезет за своим блокнотом на пружинке, чтобы сообщить суду адрес Гусмана.

Что он и делает, честно и обстоятельно, перед лицом Всевышнего, а также лицами судьи и защитника, но когда полиция отправляется за мистером Гусманом, чтобы препроводить его в суд, ко всеобщему удивлению, она его не находит. Он исчез.

Сгинул, и след простыл.

Джеку иногда видится в мечтах, что Гусман сейчас где-нибудь в Мексике — живет себе тихо-мирно в приморской деревушке и попивает холодное пивко под звуки canciones. Но он знает: куда вероятнее, что до него добрались дружки Тедди.

И это моя вина, думает Джек.

Я не выполнил работы.

Не выполнил ее как следует.

И добрый человек получил пулю.

В то время как Тедди Кула носит земля, а Кэззи Азмекян получает два миллиона баксов от компании «Жизнь и пожар в Калифорнии», а Джек признается в лжесвидетельстве в обмен на условный срок и увольнение без права обжалования.

И все это время Джек помалкивает. Не собачится с Брайеном Бентли, не говорит ни слова в свою защиту, не пытается ничего объяснить или оправдаться. Получает под зад коленкой и тихо убирается прочь.

Хуже всего, что он не может найти работу.

Любую.

Он же преступник и лжец. Аморальный и бесчеловечно жестокий коп. С такой характеристикой даже работенку типа «Не желаете ли с картошечкой, сэр?» тебе не поручат. А отец ушел на пенсию, так что на него надежды мало, а спустя несколько месяцев он и вообще гибнет, рыбача возле Каталины, и Джек запирается в своем трейлере неподалеку от Капо-Бич и пьет пиво по утрам и плавает на доске; так проходят месяцы, а потом уж он оставляет и доску.

Летти не собирается его бросать. Она рядом, парень, и не отходит от него. Она на сто процентов надежная подруга, чистое золото, и она говорит всякие слова. Она даже готова идти с ним под венец, родить от него детей, разделить с ним судьбу. Она говорит ему это, а он глядит на нее как на полоумную, округляет глаза.

— Жениться? Ты что, пьяная?

Ей хочется сказать: «Нет, кретин ты этакий, это ты, наверно, пьян», но она сдерживает гнев и говорит:

— Я думала, ты хочешь, чтобы мы поженились.

Он разражается хохотом:

— Да у меня даже работы нет.

— У меня есть работа, — говорит она.

— И что, мы будем жить на твои деньги?

— Конечно, — говорит Летти. — Пока ты что-нибудь себе не подыщешь.

— Искать негде и нечего.

— Ну, ты не очень-то и пытаешься найти работу.

Разве только на дне бутылки ее ищешь.

— Чего ты хочешь от меня? — взрывается Джек.

— Хочу, чтоб мы поженились, — говорит Летти. — Зажили, как полагается, своим домом. Хочу детей.

— Зачем бросать их в эту грязь? — говорит Джек.

— Ты сложил лапки, Джек, — говорит Летти. — Ты проиграл дело в суде и…

— Я вообще проигрался в пух и прах! Я потерял все! Все пропало!

— Не все!

— Из-за меня убили человека!

— Это еще не значит «все»! — вопит Летти.

— Ну да, — соглашается Джек. — А строго говоря, что ты тут делаешь?

— Что я делаю?

— Уходи, Летти!

— Не хочу!

— Зато я хочу.

— Нет, не хочешь, — говорит Летти. — Не отшвыривай меня, Джек. Я слишком хороша, чтоб мною швыряться.

— Ты слишком хороша, чтоб цепляться за меня, Летти.

— Не морочь мне голову этой слюнтяйской чушью, не унижайся! Если б я не хотела оставаться здесь, я бы…

— Да ты что, совсем оглохла, что ли? Я же говорю тебе, чтоб убиралась. Уходи! Убирайся прочь! Живо! Pintale!

— Я ухожу.

Первое слово по-испански, которое он ей говорит, — это «уходи»!

— Я ухожу, — повторяет она.

— Вот и прекрасно.

— Да, прекрасно!

Она хлопает дверью и уходит.

Два месяца спустя период безработицы для Джека подходит к концу, потому что ковбойские сапожки Билли Хейеса ступают на лесенку Джекова трейлера. Билли возникает, когда Джек, лежа на кушетке, пьет пиво, одновременно следя по ящику за игрой «доджеров». Джек узнает мужика из страховой компании, которого он так подвел, и спрашивает:

— Пришли, чтоб дать мне в рожу?

— Нет, мать твою, чтоб дать тебе работу!

Джек молча глядит на него, потом говорит:

— Я ведь и вправду сделал все то, о чем говорилось.

— Ты имеешь навыки строителя, — говорит Мать-Твою Билли. — И ты учился в школе пожарных, таким образом, кое-какие деньги мы на тебе уже экономим. Думаю, из тебя выйдет очень неплохой аджастер. Это ведь как строить в воображении. Так ты согласен на эту работу или нет?

— Я согласен на эту работу.

— Тогда приходи завтра в семь, — говорит Мать-Твою Билли. — А пиво оставь дома.

— Хорошо.

— …если не захватишь баночку для меня.

Так Джек поступает на работу в «Жизнь и пожар в Калифорнии».

А через двенадцать лет он, сидя в машине на подъездной аллее дома, принадлежащего мамаше Ники Вэйла, слышит в телефонной трубке голос из прошлого.

В легких Памелы Вэйл дыма не обнаружено.

Вот что шепчет ему в трубку женский голос.

Я не должна была тебе этого говорить, но подумала, что кому-то сообщить об этом надо. Вскрытие показало, что в легких ее дыма не содержится.

Доктора Уинстона Эн-Джи приход Джека не радует.

— Уходи, — слышит Джек еще в дверях.

Эн-Джи выкроил минутку, чтобы присесть и выпить чашку несвежего кофе, и не хочет никаких помех. А Джек Уэйд — именно помеха.

— Ты вскрывал утром труп сгоревшей на пожаре? — говорит Джек. — Миссис Памелы Вэйл?

— Точно.

— У нее в легких не обнаружено дыма, — говорит Джек.

— Тебе-то кто об этом наболтал?

Вот уж не знаю, думает Джек. Но спрашивает:

— На оксид углерода анализ проводил?

Эн-Джи кивает.

— Сделал анализ крови на количество карбоксигемоглобина.

Окись углерода — большая любительница кровяных шариков. Проникая в тело, СО выискивает красные кровяные шарики и соединяется с ними. В трупе человека, задохнувшегося в угарном газе, в красных кровяных шариках СО обычно раз в двести больше, чем кислорода. Процент оксида углерода в крови бывает очень высоким.

— И каков был процент впитываемости? — спрашивает Джек.

— Меньше девяти процентов, — отвечает Эн-Джи.

Ну, этим, как известно Джеку, можно и пренебречь. Такое незначительное количество СО обугленное тело могло впитать через кожу.

— Синюшность? — интересуется Джек.

— Черно-синий цвет.

— А должен бы быть красный, — замечает Джек. Окись углерода окрашивает кровь в ярко-красный цвет. — Волдыри?

— Несколько штук, — отвечает Эн-Джи. — Маленькие и наполненные воздухом.

Джек кивает. Он так и думал. Это нормально для трупа, если смерть наступила до пожара. В противном случае волдыри были бы больше и наполнены жидкостью.

— Круги?

— Отсутствуют.

Тоже понятно. На теле живого человека, попавшего в огонь, вокруг волдырей образуются воспаленные круги. Мертвое же тело не воспаляется.

— Она была мертва еще до пожара, — говорит Джек.

Эн-Джи наливает еще кофе — для Джека. Передавая ему пластиковую чашечку, говорит:

— Ты это знал заранее, иначе не прискакал бы сюда и не морочил мне голову.

— Я тебе голову не морочу.

— Морочишь. — Эн-Джи плюхается на старый деревянный стул, придвинутый к письменному столу. Выдвигает ящик металлического стола, вынимает оттуда папку. Шваркает ее на стол и предупреждает:

— Ты этого не видел.

Фотографии Памелы Вэйл.

Половины ее, во всяком случае. Ноги почти полностью сгорели. Торчат обнаженные кости щиколоток. Руки согнуты, сжаты, пальцы скрючены, словно она пыталась обороняться. Лицо — не тронуто, лиловые, цвета фиалки, глаза открыты и глядят.

Джек борется с тошнотой.

— Эй, — говорит Эн-Джи, — пришел морочить мне голову — значит, сам напросился.

— Черт, — произносит Джек.

— Твоя правда, — говорит Эн-Джи. — Что думаешь насчет того, почему полтела не тронуто огнем?

— Ножные кости обнажены, — говорит Джек. — При обычной для домашнего пожара температуре в тысячу двести градусов по Фаренгейту, чтобы добраться до костей нижних конечностей, пламени требуется минут двадцать пять-тридцать. Но здесь горело не столь долго. Возможно, пламя пошло вниз, и это спасло ее торс и лицо.

— Повезло девушке, — говорит Эн-Джи.

Джек заставляет себя еще раз взглянуть на фотографии и произносит:

— Оборонительная поза.

Имеется в виду, конечно, не бокс и не поза боксера как таковая, а обычное для человеческого тела, подвергшегося воздействию высоких температур, сведение мышц на руках и ногах. Руки поджимаются и скрючиваются, как у боксера. Единственное, что может вклиниться в этот процесс и помешать ему, — это трупное окоченение.

— Ну а окоченение?

— Отсутствует.

— И дым в легких отсутствует, и углеродных пятен вокруг рта нет, и процент углекислоты в крови низкий. И в то же время поза боксера, — говорит Джек.

— Она погибла до пожара, но незадолго перед ним, — говорит Эн-Джи.

— Лежала вверх лицом или вниз?

— Вверх.

В большинстве случаев найденные на пожарище трупы лежат лицом вниз. Трудно вообразить себе ситуацию, когда застигнутый пожаром ляжет на спину и станет ожидать, что будет.

— И это случайная смерть? — спрашивает Джек.

— Так утверждают копы, — замечает Эн-Джи. — А ведь копы не лгут.

— У нее в крови алкоголь?

— Да уж.

— А много?

— Она, что называется, выпила достаточно.

— Достаточно, чтоб отключиться?

— Трудно сказать, — задумчиво говорит Эн-Джи. — К тому же я обнаружил следы барбитуратов.

— Таким образом, дело могло обстоять так: выпила, наглоталась таблеток, накурилась, была в отключке, от сигареты загорается спиртное.

— А она ничего не чувствует, — подхватывает Эн-Джи, — но еще жива, дышит. И вдыхает дым… Нет, эта женщина погибла до пожара.

— Но каким образом?

После секундной паузы Эн-Джи говорит:

— Синяков на шее нет, следов от удавки — также, видимого повреждения трахеи — тоже нет. Следов борьбы, как говорят тележурналисты, не обнаружено. Я хотел побеседовать с ее мужем на эту тему, но его адвокат быстренько заставил меня заткнуться. Копы заявили, что пожар — это несчастный случай и смерть тоже несчастный случай. Теперь ты знаешь все, что знаю я.

— Тебя не настораживает, что муж, едва узнав по телефону о гибели жены, спешит пригласить адвоката?

— Я патологоанатом. Психологией живых организмов не занимаюсь, — говорит Эн-Джи. — Впрочем, конечно, меня это настораживает.

— Следы полового акта? — спрашивает Джек.

— Эти части тела сгорели, — говорит Эн-Джи. — А почему ты спрашиваешь?.

— Какой-нибудь маньяк мог ее изнасиловать и поджечь дом.

Эн-Джи пожимает плечами. И роняет:

— Я сохранил образцы крови и тканей. Если это интересно, отошлю их специалисту-эксперту, спрошу, что он думает насчет насильственной смерти путем удушения.

— Я могу осмотреть тело? — спрашивает Джек.

— Тело отправлено, — говорит Эн-Джи.

— Уже?

— Я дал разрешение, — говорит Эн-Джи и, увидев выражение лица Джека, краснеет. — Ну а что мне было делать? Имеется заключение пожарного инспектора, где это квалифицируется как несчастный случай, результат курения в постели. Имеется анализ крови, перенасыщенной алкоголем и барбитуратами…

— Она умерла до пожара.

Эн-Джи кивает.

— Роняет сигарету, теряет сознание и умирает от передозировки еще до того, как разгорается пожар. Все сходится. Если ты выискиваешь причины, чтобы не платить по страховке…

— Твою мать, Уинстон!

— Прости, — спохватывается Эн-Джи. — Я нехорошо сказал. День был такой утомительный. Но если подытожить, то я считаю, что это передозировка. Случайный пожар, смерть в результате несчастного случая.

— Вот и отлично, Уинстон. Я просто хотел выяснить.

— Не стоит извиняться.

— Как детишки?

— Превосходно, — говорит Эн-Джи. — По-моему, они ждут не дождутся начала занятий в школе. Но вот что я жду не дождусь начала их занятий в школе, это я знаю точно.

— Элейн?

— Ужасно занята, — говорит Эн-Джи. — Мы почти не видимся. Живет под девизом: «Все, кроме» — кроме диссертации.

— Передавай ей привет от меня.

— Ладно, — говорит Эн-Джи. — Да, кстати, не хочешь под конец утомительного дня немножко черного юмора?

— Давай.

— Это по поводу миссис Вэйл, — говорит Эн-Джи. — Ее собираются кремировать.

Боже правый, думает Джек.

Опять?

Джек глядит, как Памела Вэйл расхаживает по дому.

Жутковатое зрелище. Он сидит в просмотровой «Жизни и пожара» и смотрит видео, которое дал ему Ники.

Ее с пружин чуть ли не скребком счищать пришлось.

А сейчас она, Памела Вэйл, расхаживает по комнате, ныне полной холодного черного пепла. По той самой комнате, где на расплавленных пружинах кровати запеклась ее кровь, — Джек сам это видел. Но сейчас Памела смотрит в камеру и говорит с ним.

Что-то в этом странное, призрачное, прямо вуайеризм какой-то. Ведь он видел ее на снимках голой и обугленной, видел даже кости ее ног, а сейчас она расхаживает и говорит, обращаясь к нему.

Молодая и очень красивая — так, кажется, отозвался о ней Ники?

Справедливые слова, потому что Пам Вэйл очень красивая.

Была очень красивая, спохватывается Джек, молодая женщина.

Наваждение какое-то, думает Джек, потому что, если не напоминать себе ежесекундно, что эта женщина мертва, то можно в нее влюбиться. На ней цветастое открытое платье. Черные шелковистые волосы обрамляют нежный овал лица, но вот глаза — глянешь в них и падаешь.

Лиловые.

Как фиалки.

Цвета совершенно неожиданного, какого Джек в жизни не видывал.

Они заглядывают в камеру, заглядывают тебе в глаза, берут в полон и не отпускают.

И ее голос.

Зов секса.

Даже когда она просто комментирует предметы меблировки и убранство дома, которые показывает камера Ники. Он держит в руках камеру и отдает Памеле шепотом распоряжения. Но не этот голос, подсказывающий ей, что говорить, пленяет Джека. В душу ему проникает ее голос, и голос этот перечисляет и описывает — телевизор, видеомагнитофон, картины, скульптуры, мебель. Он ожидал услышать пронзительный и резкий голос королевы пляжа, красотки, ставшей еще одним удачным приобретением удачливого дельца. Но это совершенно другой голос — голос женщины, матери двоих детей, владелицы дорогого дома, распорядительницы непростого хозяйства, голос, в котором чувствуется жизненный опыт. Голос этот глубже и полнозвучнее, чем можно было бы подумать. Это голос зрелой женщины, и это зов секса.

Даже и без слов ясен смысл всего происходящего. Казалось, Ники говорит: «Вот чем я владею, и этой сексуальнейшей в мире женщиной в том числе».

И она это понимает. По глазам видно, что понимает. Но она выше этого. Как же это получается? — недоумевает Джек.

Может, это из-за детей. У нее есть определенный статус — матери его детей, и с нее достаточно. А может быть, она под градусом, и алкоголь притупляет ее чувства, принося желанное забытье и возможность жить каждым днем. Джек решает, что ответа на этот вопрос нет, да это и не важно, и сосредоточивается на ее комментариях.

И на самой комнате.

Видеозапись эта для Джека бесценна, так как на ней запечатлен вид помещения до пожара.

Помещение, разумеется, очень просторное. Потолки высокие, сводчатые. От матицы отходят стропила. Натертый до блеска сосновый паркет. Обои белые, богато украшенные позолотой. Стираться такие обои уж наверное не будут. Прикрытые тяжелыми красными гардинами раздвижные двери спальни ведут на веранду. И в довершение эффекта позолоченные овалы зеркал, а в ореховых рамах старые английские гравюры со сценами охоты.

Джек прокручивает назад кассету, вытаскивает и вновь ставит ее с самого начала. Он делает записи того, что говорит Памела, и, держа на коленях представленную Ники опись, сопоставляет сказанное с наименованиями описи и проставленными ценами.

Драгоценных предметов меблировки этого дома.

Она останавливается возле письменного стола, обеими руками обводит стол («Покажи, какое богатство мы им поручаем»). И, внимая подсказкам Ники, она начинает:

— Цокольный стол красного дерева эпохи Георга Третьего. Примерные годы создания 1775-1778-й. Рифленые колонки по углам. Обратите внимание на необычной формы резные ножки.

Камера ползет вниз к необычной формы ножкам.

Джек пробегает глазами опись и находит там этот стол.

Оцененный в 34 тысячи долларов.

Пам продолжает:

— Над ним зеркало герцога Кентского.

Резьба с позолотой, завершение в форме перламутровой раковины неоклассического стиля. Добавлено позднее — 1830 год.

Джек думает: прямо что тебе Джеки Кеннеди, проводящая экскурсию по Белому дому.

Зеркало оценено в 2869.

И далее, далее — без конца:

— Приставной столик, тридцатые годы восемнадцатого столетия, явное подражание стилю итальянского Ренессанса с его любовью к позолоченному дереву, резьбе и гипсовой лепнине. Но обратите также внимание, что акантовые листья в изогнутых ножках имеют своим истоком стиль неоклассический.

30 500.

Пара позолоченных стульев эпохи Георга I.

25 000.

Ломберный столик. Георг I.

28 000.

— А вот одно из наших сокровищ, — говорит Памела. — Бамбуковое бюро в японском стиле. Красный лак. Датируется примерно 1730 годом. Ножки в форме мохнатых лап с когтями. По углам — орнамент с изображением змеи, обвивающей акантовую ветвь. Очень ценный экземпляр.

Куда уж ценнее, думает Джек.

В пятьдесят три штуки обойдется!

Камера любовно и неспешно оглаживает бюро, и Джек вынужден признать, что вещь действительно вызывает его восторг. Все вещи здесь очень красивы, любовно и добротно сделаны.

Сделаны на века.

А экскурсия все продолжается.

Парные кресла эпохи Георга II.

Красное дерево, без подлокотников.

10 000.

Кресло в стиле хепплуайт[16] с гербом принца Уэльского.

14 000.

Позолоченная консоль работы Маттиаса Локка, стиль рококо, 1745 год.

18 000.

Джек строчит и строчит, помечая цены и особо выделяя то, что должен будет обнаруживать, просеивая оставшееся.

Есть вещи, которые не должны были сгореть, думает он, например, ручки от ящиков, может быть, наиболее плотные деревянные части мебели, такие как изогнутые ножки в форме когтистых лап, цоколи. Какие-то фрагменты должны были уцелеть, и их следует найти на пепелище.

И снова видео.

Даже в ванной георгианская мебель.

Туалетный столик, Георг II. Договорная цена — 20 000.

Стоячая вешалка эпохи Георга III.

1500 долларов.

Двойная раковина вделана в ореховое дерево, ящички тоже из ореха и выдержаны в том же георгианском стиле. Дорогое керамическое покрытие столиков имитирует мрамор. Потрясающие держатели для полотенец — из резного ореха.

И опять в спальню — оценить поле сражения.

Кровать.

Вот это да!

Называть это просто кроватью, думает Джек, то же самое, как если бы Великую Китайскую стену назвали забором. Колонок у нее, как и полагается, четыре, но основание каждой — позолочено и инкрустировано синей эмалью, выше — красное дерево с позолотой, увенчанное резными ангелами орехового дерева. Верхняя часть колонок задрапирована белым шелком, расшитым гербами, на взгляд Джека, герцогскими или какого-нибудь лорда. Колонки держат раму, с которой свисают тяжелые парчовые покрывала, старинные, тонкой работы. Судя по видео, наверху должен был находиться и поперечный крепеж, поддерживающий верхний свод с четырьмя позолоченными орлами по бокам и резной башней до потолка в середине. К колонкам привязан полог.

Вот и объяснение того, думает Джек, почему верхнюю половину тела Пам Вэйл огонь пощадил. Вне всякого сомнения, полог упал на нее, загасив пламя и защитив ее торс.

В изголовье кровати — панель с вырезанными на ней гербами.

Серьезная вещь.

Памела Вэйл так комментирует кровать:

— Это гордость нашей коллекции, кровать неоклассического стиля, выполненная по эскизу Роберта Адама в 1776 году. Сохранена в подлинном виде, за исключением матраса и пружин, потому что мы хотели, как вы понимаете, сделать ее поудобнее, а также некоторых частей ткани, которые пришлось заменить. Вещь эта…

Джек перелистывает опись, чтобы отыскать цену.

325 500!

За кровать, которая теперь почти полностью превратилась в головешку!

Все это старинное дерево, вся эта позолота, ткани…

… вспыхнули как факел.

Возможно, проделав дыру в крыше.

Но это же должно было наполнить дымом и легкие Памелы Вэйл.

Так же, как и вся эта прекрасная мебель Ники Вэйла.

Даже и та, что находилась в других частях дома, наверняка окажется попорченной дымом и водой, но в данный момент Джека интересуют прямые потери.

Он складывает суммы за утраченное имущество на калькуляторе.

587 500.

И новая мебель.

Джек проверяет дату, написанную на наклейке: 21 июня 1997 года.

21 июня, думает Джек, Ники Вэйл запечатлевает на видео полную опись всего своего драгоценного имущества. И меньше чем через два месяца все это сгорает в огне.

Включая его жену.

Которая в денежном исчислении тянет еще на 250 тысяч.

Таким образом, еще до начала всякого обсуждения цены самого строения и личного имущества мы уже имеем сумму — 837 500 долларов.

Неудивительно, что Ники так поспешил с претензией о выплате страховки.

Речь идет о больших деньгах.

Гектор Руис делает свой ловкий финт.

Вернее, завершает этот финт, потому что его новый старый фургон уже на въезде с Кателла на Пятьдесят седьмую в Анахайме. С ним новая фальшивая лицензия, новые пассажиры из числа мексиканцев-нелегалов, позади него Октавио, впереди — Мартин, и Дански маячит на свободной правой полосе.

Финт его ловок на удивление, так как провернуть всю подготовку и обеспечить наличие двух первых вещей за один день — не так-то легко, уж не говоря о том, что утомительно.

Но Гектор с женой переезжают в новую квартиру, а жена присмотрела новый спальный гарнитур, так что…

Ведь Гектор никогда не боялся работы.

Он смотрит на спидометр и сбавляет скорость до тридцати.

Видит, что Мартин шпорит свой «додж-кольт», въезжая на автостраду.

В момент, когда Дански бросает свою «камаро» на встречную полосу, Дански сигналит, Мартин жмет на тормоза, Гектор тоже тормозит, выворачивает руль вправо и слегка касается правого заднего бампера Мартина.

Хорошо-о, думает Гектор.

Глядит в зеркальце заднего вида, и тут настает черед Октавио.

Гектор моргает и вглядывается опять, потому что это не Октавио, а бензовоз, мчащийся на шестидесяти пяти в час, и водитель чуть ли не стоя жмет на тормоза, и слышно, как с шипением сжимаются эти тормоза тяжелого грузовика, но нет, ничего не выйдет у тебя, парень!

Представление начина… — думает Гектор за полсекунды до того, как бензовоз врезается в фургон и обе машины, вспыхнув, образуют огненный шар, взмывающий в небесную высь теплой калифорнийской ночи.

Программе «Свидетель новостей» пятого канала посчастливилось заснять кадры ужасной автокатастрофы с патрульного вертолета, что и было показано в одиннадцатичасовых новостях.

Зрелище захватывающее.

Синий костюм перегибается через спинку своего кресла и спрашивает:

— Из наших, что ли?

— Может быть, и из наших.

Но услышав, как Джимми Дански объясняет блондинке-репортерше: «Это было как удар молнии, и я просто чудом спасся», они уже не сомневаются, что «из наших».

Стоящая возле обломков репортерша лопочет что-то о «восьми погибших, по-моему мексиканцах».

Цветастая рубаха глядит на пылающий фургон и говорит:

— Фу-ты ну-ты, бобы пережаренные.

— Язык-то свой вонючий попридержи, — говорит ему Ники Вэйл.

Похороны выливаются в скандал.

Поначалу все пристойно.

Джек сидит в епископальной церкви Иисуса-на-Волнах, которая официально, конечно, зовется иначе, но местные привыкли называть ее так, потому что белокаменный и слегка изогнутый ее абрис смахивает на вздымающийся гребень волны, вот и выходит Иисус продвинутый, Иисус — чемпион, которому нипочем любой вал прибоя.

Доброго тебе сёрфинга.

И молись на волнах Иисусу.

Джек немного удивлен, что заупокойная служба происходит в христианской церкви, но потом он вспоминает: еврей один Ники, Памела же шикса,[17] что, возможно, тоже не слишком-то порадовало свекровь, когда сын сообщил ей о своем выборе.

ТЫ УБИЛ МОЮ СЕСТРУ, СУКИН ТЫ СЫН!

Челюсть Ники буквально падает туда, где должен был бы находиться воротник, а Джек думает: «Сам напросился».

Священник судорожно озирается, не видно ли репортеров, в особенности с телекамерами, а женщина выкрикивает опять: «ТЫ УБИЛ МОЮ СЕСТРУ, СУКИН ТЫ СЫН!»

Перед всеми собравшимися и ликом самого Иисуса-на-Волнах она тычет пальцем в Ники!

Люди буквально застывают, вжавшись в кресла. Никто не пытается остановить ее либо как-то успокоить, потому что видно, что женщина эта на все способна, и никому неохота рисковать лицом, которое обошлось в десятки тысяч долларов.

Но два охранника все-таки решаются рискнуть.

До этого момента Джек их не замечал, этих двух в черных костюмах, шагнувших из задних рядов, чтобы разрядить обстановку. Они подходят к женщине на секунду раньше, чем туда поспевает Джек.

— Пусти, убери свои лапищи! — вопит женщина, когда рука одного из охранников тяжело опускается ей на плечо. Она стряхивает с себя его руку, и тогда оба мужчины хватают ее и волокут в проход.

Женщина окидывает взглядом собравшихся и, опять указывая пальцем на Ники, произносит:

— Вот он убил мою сестру! Он убил Пам!

Коренастый охранник, обхватив ее за шею, затыкает ей ладонью рот.

— Отпусти ее, — говорит ему Джек.

— Даме следует покинуть помещение.

У парня русский акцент.

— Уже покидает, — говорит Джек.

Второй охранник, высокий, худой как жердь, но мускулистый, поворачивается к Джеку:

— Нарываешься, парень?

С тем же акцентом.

— Плевать, — говорит Джек.

Парень хочет хорошенько ему вмазать, это читается в его глазах, но в них же читается и нечто другое: «Веду себя как положено», и он отступает. Хотя Джек видит, что тот берет его на заметку, запоминая его лицо на будущее.

Джек глядит на коренастого и повторяет:

— Отпусти ее.

Первый охранник кивает, и его напарник ослабляет хватку.

— Пошли, — говорит Джек женщине.

— Он убил Пам.

— Тебя все слышали.

Он тянется к ее руке, берет за локоть.

— Пошли.

И она идет с ним.

До Джека доносятся крики у него за спиной — дети зовут тетку. Он оглядывается и видит зареванного Майкла. У матушки Валешин каменное лицо, а Ники, кажется, готов всех разорвать.

Как и старший охранник. Он злобно косится на Джека.

— Ничего, все в порядке, — говорит ему Джек.

— Это мы еще посмотрим.

Джек выводит женщину из церкви.

Сажает на переднее сиденье машины.

— Бог мой, Летти, — говорит Джек, — почему ты не сказала мне, что это твоя сестра?

Я не должна была тебе это говорить, но подумала, что кому-то сообщить об этом надо.

Она все еще потрясающе выглядит, думает Джек.

Блестящие черные волосы до плеч, темные мексиканские глаза, безукоризненная фигура, умело накрашена, побрякушек — в меру, хорошо одета. На улице пекло, но она в джинсах и белом пиджаке. Джек понимает, что пиджак ей нужен, чтобы скрыть прицепленную к поясу пушку 38-го калибра.

Странно, что она просто-напросто не пристрелила Ники.

— Она моя единоутробная сестра, — поясняет Летти. — Мать у нас общая, а отцы разные.

— Я и понятия не имел, что у тебя, оказывается, была сестра.

— Мы редко виделись, — говорит Летти. — В то время она старалась забыть, что наполовину «латина». Господи, я там, кажется, бог знает что устроила.

— Ничего страшного.

— Нет, это ужасно. Где была моя профессиональная выдержка?

— Ты это не придумала, Летти, нет?

Она качает головой:

— Эн-Джи не обнаруживает в ее легких дыма, звонит нам и попадает на меня. Повезло. Я еду в морг и, представляешь, вижу, что это Пам! Но я никому ни слова о том, что это моя сестра, потому что хочу оставаться в курсе и держать все под контролем.

— Господи, Летти…

— А Эн-Джи ты знаешь, он, как всегда, берет быка за рога — хочет немедленно побеседовать с Вэйлом. Но сначала надо связаться с пожарными инспекторами, чтобы те не ставили нам палки в колеса. И мы звоним Бентли и получаем: не лезьте не в свое дело.

— Могу сказать заранее результат заключения.

— Правильно, — говорит Летти. — Случайный пожар, смерть в результате несчастного случая. Я спрашиваю его, как же могло случиться, что в легких не обнаружено дыма, а он отвечает, что это из-за перегрева воздуха.

— Перегрева воздуха? — удивляется Джек. — Он что, считает, что она уронила сигарету на водородную бомбу?

— Наверно, — говорит Летти. — Так или иначе, Эн-Джи вроде как далеко посылает Бентли. Он звонит Вэйлу — предупредить, что подъедет, но ему отвечает адвокат, заявляющий, что представляет Вэйла.

Проще простого, думает Джек.

Летти звонит Бентли, тот звонит Вэйлу, Вэйл вызывает адвоката.

— Так или иначе, — продолжает Летти, — шансы допросить Вэйла теперь сводятся к нулю. Но я полна решимости добиться этого во что бы то ни стало. И тут меня вызывает к себе мой босс. Его уже успел накрутить босс Бентли, и мой босс говорит мне: «Прости, но я еще пока не сошел с ума. У нас кишка тонка тягаться с людьми шерифа». Я лопочу что-то типа: «Пожарный инспектор тут схалтурил», а он мне: «Знаю, что схалтурил, но Бентли уже подшил заключение, где это все квалифицируется как несчастный случай, а шериф не расположен призывать к ответу своего помощника и предлагает ему сунуть заключение себе в задницу».

— Ну а дальше?

— А дальше — ничего, Джек, — говорит Летти. — Это все. Точка. В отдел особо тяжких это не переправляют, а меня командируют в службу розыска — искать двух каких-то вьетнамских подонков, чуть не с сорока приводами каждый: «Ступай и разыщи Трана и До». Будет мне уроком.

Урок этот Джо знает и сам. Он гласит: не выставляй дураками начальство.

— И ты позвонила мне, — говорит Джек.

— Бентли сказал, что ты там уже околачиваешься.

— И ты знала, что я этого дела так не оставлю.

Летти пожимает плечами:

— Он убил ее, Джек. Я знаю, что убил.

Джек берет ее руку в свои, говорит:

— Твоя сестра умерла от передозировки лекарства вкупе с алкоголем. Я видел заключение медицинского эксперта.

Летти качает головой:

— Она не пила.

Что это ты говоришь такое? — думает Джек.

Что это ты такое говоришь?

— Я имею в виду, что пить она бросила, — говорит Летти. — И давно. Примерно год назад.

Они сидят за столиком на открытой веранде «Гарпунера Генри», что возле гавани Дана-Пойнта. С их столика открывается вид на канал и бороздящие его воды парусники и рыбацкие лодки.

Джек слыхал, что желтохвостки в эту пору прут как бешеные — сами из воды прыгают, а значит, они свежие, почему он и привел ее сюда.

Летти объясняет:

— Она, видишь ли, прошла курс лечения. В хорошем месте, где они всю подноготную из тебя умеют выудить. Как будто это невесть как трудно. Так или иначе, выйдя оттуда, она завязала вчистую. И на банкетах, и вообще.

— Но, может быть, в тот вечер она дала себе волю, — говорит Джек.

— Исключено, — говорит Летти. — Она держалась, и держалась абсолютно.

Они прекращают разговор, потому что к столику подходит официантка с их заказом — тунец-желтохвостка на гриле с жареным картофелем и красными и желтыми перцами. Через минуту возле их столика вырастает Боб, хозяин заведения. Он здоровается с Джеком.

— Как сёрфинг? — спрашивает он.

— Превосходно, — говорит Джек. — Вода — трусы.

— Вот почему, думаю, нас и завалили желтохвостками.

— Вода прямо кипит от них, — говорит Джек.

— Прямо кипит, — поддакивает Боб.

— Боб, познакомься, это Летти…

— Все еще дель Рио, — говорит Летти.

— А я Боб. Как вам еда?

— Потрясающе вкусно, — говорит она.

— Ну, если что понадобится, кликните меня. — Одарив их улыбкой, он ретируется.

— Боб твой приятель? — спрашивает Летти.

— Он хороший парень.

— А он всегда подходит поглазеть, кого это ты там выбрал, чтобы трахнуть?

— Ну… Летти…

— Прости, — говорит она. — А что такое «вода — трусы»?

— Это значит, что вода такая теплая, что и специального костюма для сёрфинга не надо. Можно плавать просто в трусах.

— Значит, ты все еще плаваешь на доске? — говорит она.

— Работаю, чтобы жить, а живу, чтобы плавать на доске, — отвечает Джек и добавляет: — Океан — он чистый. Первозданный. Он первооснова.

— Ух ты! — произносит она, посмеиваясь, но без издевки. — Мы уже и до первооснов добрались!

— Океан, — объясняет Джек, — таков, какой он есть, и делает то, что делает вот уже миллионы лет, и будет это делать с тобой и после тебя. И поэтому, когда ты погружаешься в океан, ты приобщаешься к этой первозданной мощи, приобщаешься к первоосновам. И этим смываешь с себя грязь.

— Тогда повезло тебе, что океан такой большой, — говорит она.

И, посмеявшись над этой шуткой, они замолкают и некоторое время едят молча, глядя на парусники в океане, а потом, собравшись с духом, он говорит:

— Ну скажи, Летти, разве не может быть, что у нее было так скверно на душе, что она опять вспомнила о бутылке и пилюлях?

— Нет.

— Но, Летти…

Она качает головой:

— Надо ее знать!

— Так расскажи мне о ней, — говорит Джек.

Расскажи о Пам.

Она мечтала стать принцессой.

Вот что говорит ему Летти.

— Моя сестренка Пам всегда мечтала стать принцессой. Она вырезала короны из фольги и мастерила роскошные одеяния из тряпок, найденных на чердаке, и уговаривала меня возить ее в тачке, как в карете, как будто она Золушка и нам надо вернуться, пока не пробило полночь, а карета не превратилась в тыкву. Одну из тех немногих, что росли на нашем скудном огороде.

Детство наше проходило на захудалой ферме близ Перриса, где мой отчим выращивал разве что чахлый салат, жухлую кукурузу и сморщенные томаты. Росло там все очень плохо, потому что денег, чтобы подвести воду, у отчима не было. Мы держали несколько коров, овец, а одно время «папа» пытался разводить коз и перерабатывать их молоко, но оборудование для такого молочного хозяйства стоило дорого, и из этой затеи, как и из многих других его затей, ничего не вышло.

Я расту сорванцом, Пам же растет принцессой. Я хочу быть первой в учении и спорте, она же мечтает о хрустальных туфельках. Я желаю плавать и нырять, она — танцевать на балу.

Отчим пьет, а mi madré[18] трудится как каторжная, и в соответствии с законами наследственности я наследую ее трудолюбие, становясь, как и она, трудоголиком, отцовское же пристрастие к алкоголю наследует Пам.

— Мать его выбора не одобрила, — говорит Летти.

— Нет, серьезно? — удивляется Джек.

Они прикончили обед и прогуливаются по набережной. Сотни парусников и моторок подпрыгивают на отползающих волнах отлива.

— Какая-то там двадцатидвухлетняя недоучка, — говорит Летти, — да еще с фермы? У этой России-матушки она вызывала ненависть. Если уж жениться на шиксе, так почему бы не поискать богатую? Из состоятельной семьи?

Хорошо еще, она не знала, что Пам наполовину мексиканка, — говорит Летти. — С ней бы родимчик сделался. Впрочем, такого счастья не случилось.

Во всяком случае, ненавидеть она ее ненавидела.

Но Ник знал, что козырная карта за ним.

— Внуки! — догадывается Джек.

— В точку попал.

Время шло, и чем дальше, тем больше мамашу беспокоило, что их род прервется на холостяке-сыне. К тому же, как это водится, поползли слухи: тридцать пять лет и не женат?

Так или иначе, Россия-матушка зазывает Ника и Пам в свою стариковскую гостиную и говорит:

— Мой сын увлекся вами, но только потому, что никак не может залезть к вам под юбку.

— Миссис Валешин, — говорит Пам, — если б ему удалось туда залезть, то, уверяю вас, он увлекся бы мной еще больше.

От таких слов мамаша давится чаем, после чего не разговаривает с сыном чуть ли не до самого медового месяца.

Пышная свадебная церемония проводится дома. Приглашены и раввин, и священник. Они рассуждают об общем культурном наследии, о том, что ведь и Иисус, в конце концов, был евреем. Понятно, что Ник хорошенько им заплатил, чтоб они не слишком-то напирали на религию, поэтому они, не очень вдаваясь в детали религиозного свойства, больше толкуют об общечеловеческом. Однако Ник и Памела обмениваются кольцами, наступают на битое стекло, и вот они уже муж и жена.

— Подожди-ка, — говорит Джек. — Тебя-то пригласили?

— Как ее подругу, — признается Летти.

Стыдно сказать, но я такое приглашение приняла. Mi madré к тому времени загнала себя работой до смерти, вечно пьяному отчиму было наплевать — и на Пам, и на ее свадьбу. А я не хотела портить ей праздник. Как же она была счастлива, господи ты боже! Россия-матушка была и так шокирована, что невеста не еврейка, а если б еще стало известно, что она полумексиканка, брак бы вообще признали недействительным, а Пам отправили бы на кухню мыть посуду — если не всю, то, по крайней мере, половину посуды.

И конечно, роскошный прием там же, в Монарк-Бэй.

Я надеялась, что будут балалайки и эти парни, которые, танцуя, приседают и выкидывают ноги туда-сюда, ну, ты знаешь, но ничего подобного. Все так по-местному чинно и благопристойно, что впору уснуть от скуки.

Но Пам выглядит принцессой.

Будто и родилась во дворце, а может, брала уроки хорошего тона, или как там они называются.

И когда я встала, чтобы размять затекшие ноги, прогуляться и послушать разговоры гостей, я только и слышу: «И где только он мог с ней познакомиться?»

И говорится это с восхищением.

И завистью.

Пам — звезда.

И если б фильм окончился так, то получился бы, черт возьми, перепев «Сабрины».

Но он так не оканчивается, думает Джек.

А оканчивается он так, как всё.

Прахом и пеплом.

Который ветер сыплет им в глаза.

Они стоят на подъездной аллее, глядя на дом. Джек считает это неразумным, но Летти хочется увидеть, и он решает, что лучше, если ему быть рядом.

— А что они делают теперь? — говорит Летти. — Выводят яхту в океан, чтобы развеять ее пепел. Он не хочет, чтобы даже что-то от нее осталось рядом с ним.

— Так оно сделалось уже давно, — бросает Летти. — Сразу после рождения Майкла.

Сына.

Нового Валешина.

Я думала, я принцесса, говорила ей Пам. А оказывается, я просто племенная кобыла.

Она еще не выписалась из больницы после родов, а он уже трахает официантку из «Солт-Крик-Инн». Пам узнает об этом от подруги, которая приходит к ней с цветами и так и пышет злорадством.

Не хочется расстраивать тебя, дорогая, но…

И это еще не всё.

Ник запутывается в кредитных махинациях с недвижимостью. Дутые платежи нарастают как снежный ком, а затем — крах. Округ банкротится, и получить кредит на строительство невозможно ни за какие деньги. Даже за деньги нельзя купить деньги.

Вначале недвижимость, затем мебель. Люди не в состоянии платить по закладным и не покупают приставные столики времен Георга II. Таким образом, то, что было вложением, становится коллекцией. Этой коллекцией Ник тешит свое самолюбие. Эта чертова мебель становится его имуществом, его манией и наваждением. Даже в тех редких случаях, когда к нему поступают предложения, он не желает расставаться с вещами.

А они требуют денег, тянут за собой новые траты.

Он закладывает дом под какой-то бешеный процент.

Но и дело, и безделье — он все готов кинуть коту под хвост ради кокаина и девок.

Деньги уходят через его нос и его шишку, говорит Летти.

Пам становится типичной брошенной женой с побережья и начинает выпивать. Вначале за общим обедом, потом садится за обеденный стол уже навеселе. К вечеру трезвеет ради детей — кормит их, купает, укладывает, а уложив, снова напивается, чтобы заснуть.

— Летти… — произносит Джек.

— Понятно, — говорит Летти, — но уверяю тебя, что она была трезвая.

— Но, может быть, именно в этот вечер, — говорит Джек. — Ведь, понимаешь, дети-то были у отца, а он собирался с ней разводиться…

Летти качает головой:

— Это она собиралась разводиться с ним.

— Вот как!

— В конце концов, — рассказывает Летти, — Пам от всего этого устала. Устала от его блядства, от его кокаина, его вранья, от скандалов, которые он ей закатывал, когда не клеилось с недвижимостью или когда она протестовала против покупки какой-нибудь скульптуры за пять тысяч долларов, которых у них не было.

Она устала и от себя самой, от своих чувств и вида. Ей стало страшно, что и на детей она глядит как бы сквозь наркотическую дымку пилюль и алкоголя.

И она решает лечиться.

Не знаю, что там они с ней делали, в клинике, — говорит Летти, — только знаю, что вернулась она от них совсем другой — не псевдопринцессой, а реальной женщиной. Она покончила со всем этим и словно преобразилась — стала больше самой собой, настоящей, стала добрее.

И стала мне звонить, приглашать. И даже представила меня как свою сводную сестру. Мы болтали с ней по-испански, чем бесили Ники. Итак, я провожу время с детьми, вожу их на пляж, в деревню.

— Разве ты любишь деревню? — удивляется Джек.

— Теперь я живу там, — говорит Летти. — Купила домик возле автострады Ортега, в Кливлендском национальном парке. Так мы обо мне говорим или о Пам?

— О Пам.

Пам возвращается из реабилитационной клиники подобревшей.

И сильной.

Ставит Ники ультиматум: либо он начинает вести себя по-другому, либо брак их расторгается.

Она тащит его к юристу. Последнее оказывается действенным. А через три недели, возвратившись раз домой, она застает его в постели с какой-то накокаиненной портовой шлюхой. Она велит Нику собирать вещички и выматываться.

Ник хлопает дверью, а через час возвращается дико злобный и бросается на нее с кулаками. Принцесса Пам это бы стерпела, но новая Пам на следующий же день обращается в суд и, заполучив ордер на ограничение его в правах, дает ему под зад коленкой.

Он бросается к мамочке. Та призывает к себе Пам и заявляет ей, что детей ей никогда в жизни не оставят. Что она никуда не годная мать. И что адвокаты Вэйлов ее по стенке размажут.

Вы отберете у меня детей, говорит ей Пам, — вникни в это, Джек, — только через мой труп.

Вот ее и сожгли, думает Джек, впечатали в пружины их брачного ложа, потом сожгли вторично и развеяли прах над океаном.

— Развода он боялся до ужаса, — говорит Летти. — Ведь он уже и так по уши в долгах, а она отобрала бы половину. И дом, и детей…

Папа говорит, что мама сгорела вся целиком.

— Мотив, конечно, просматривается, — говорит Джек, — но все же…

— Он прямым текстом заявлял ей, что убьет ее, — говорит Летти. — Врывался в дом в ее отсутствие и брал вещи. Оставлял записки с угрозами. Звонил по телефону среди ночи, чтобы сказать, что убьет ее…

— Господи…

— Утром в тот самый день, когда случился пожар, — говорит Летти, — она мне позвонила. И со слезами сказала: Он приехал, забрал детей, так она сказала, а мне шепнул на ухо: «Вечером вернусь, вернусь и убью тебя».

— Я умоляла ее не ночевать дома, приехать ко мне, но она не хотела, — продолжает Летти. Теперь по ее лицу текут слезы. — Надо было мне ее заставить! Надо было мне самой приехать и остаться с ней. Надо было…

— Летти…

— И теперь дети остались с ним! — плачет она. — И этот подонок вместе со своей сукой матерью будут растить ее детей!

— Похоже, что так.

— Через мой труп! — восклицает Летти.

И разражается рыданиями. Теряет остатки самообладания и, наверно, упала бы, не обнимай он ее за плечи. Он спрашивает:

— Хочешь поехать ко мне домой?

Она кивает.

У подъездной аллеи Джек замечает припаркованную к тротуару машину.

Возле нее стоят двое.

Те самые парни, что были в церкви.

Нанятая Ники охрана.

Живет Джек в столь типичном для Южной Калифорнии неофашистском «закрытом квартале». В огороженной кучке многоквартирных домов и особняков с черепичными крышами, вознесенной, подобно замку на голом холме, на пересечении Голден-Лантерн и Камино-дель-Авион.

— Когда же это ты оставил свой трейлер? — говорит Летти, вылезая из машины и ставя ее на гостевую стоянку.

— Когда наш парк сровняли с землей, чтобы построить эти кондоминиумы, от которых меня с души воротит. Новое место я не осилил. Тогда я и купил эту берлогу.

«Берлога» представляет собой квартирку в одну спальню, и расположена она на верхнем этаже трехэтажного комплекса. Другие два этажа в этом комплексе располагаются ниже по холму, выдаваясь немного вперед. Строго говоря, с каждым годом этажи оказываются все ниже, а вперед они выдаются все больше, так как дома здесь находятся в буквальном смысле на спаде, медленно и неуклонно сползая вниз по холму.

— Строилось все это во время строительного бума восьмидесятых, — поясняет Джек, — когда округ был такой, что и любое дерьмо нарасхват. Тогда кто только не строил — все строителями заделались, спешили делать деньги, так что не очень-то смотрели, что строят и где — лишь бы побыстрее. Вот и получилось, что вырыли котлованы на зыбком грунте, и весь этот комплекс ползет вниз. Домовладельцы попытались подать в суд на подрядчиков, а тех уже и след простыл, так что судятся они теперь с их страховой компанией. Конца тяжбе не видно, а комплекс между тем сползает в океан.

— Я думала, что такое может быть, только если Крупное грянет.

«Крупным» здесь зовется разрушительное землетрясение, апокалипсис, о котором здесь слагают анекдоты, но которого все страшатся.

— Да Крупного и не понадобится, — говорит Джек. — Видишь эти холмы за нами? Их склоны — чуть ли не последний девственный участок на всем Южном побережье. Есть еще один холм — над Лагуной, и другой — над Сан-Клементе.

В сезон пожаров — горячую, сухую и ветреную погоду, при том что эти холмы покрыты растительностью, достаточно одной искры в ветреный день — и вызывай пожарных с побережья. Пожаром охватит ущелья, огонь зажмет в кольцо все эти дома, из которых некоторые сгорят, другие же — выстоят.

А после сезона пожаров обычно наступает сезон дождей. Больших дождей мы уже несколько лет не видели, но все впереди. Таким образом, сначала горит лес на склонах, а после льют дожди.

Что порождает оползни. И все те склоны, которые они оголили, застроив всяким дерьмом, сползают вниз. А что же кондоминиумы и особняки, возведенные на зыбком грунте? Рушатся и летят в тартарары, потому что земля под ними не выдерживает. И мы полетим вниз вперемешку с грудой дерьма, строительного мусора и глины.

Вначале мать-природа сжигает нас, потом смывает.

— А ты был бы не против, правда, Джек?

Они стоят на улице возле гаража.

Над ними высятся громады домов, неотличимых друг от друга.

— Может, и так, — говорит Джек.

Может, это предотвратило бы гибель Стрэндс.

На двери гаража объявление:

— Сёрфинг-склад?

— Да, я там пару досок держу, — говорит Джек.

Дом многоквартирный, а кухня Джека приходится как раз над гаражами. Он щелкает кнопкой дистанционного пульта, и дверь гаража распахивается с металлическим скрежетом.

Сёрфинг-склад, думает Летти, неплохо сказано.

На козлах громоздятся большие доски, и еще несколько висят по стенам на полках. В гараже пахнет лаком и политурой. На стенах старые плакаты с изображениями спортсменов-сёрфингистов.

— Ты все такой же, Джек, — говорит Летти.

— Вот самая лучшая, — говорит Джек и проводит рукой по старой доске, подпертой двумя козлами. Доска трехсоставная, темное дерево поблескивает на свету — безукоризненно выделанное, без заметных швов. Превосходная работа. На ней надпись: «делал Дейл Велзи, 1957».

— Отцовская?

— Угу.

— Помню я все это.

— Вижу, что помнишь.

— Ты никак от прошлого не отделаешься, — говорит она.

— Тогда было лучше.

— Пусть так.

Одолев шестнадцать бетонных ступеней, они оказываются перед дверью Джека.

Его комплекс зовется «корпус С — Адмиралтейский». Справа, как входишь в квартиру, — кухня, небольшая, но из окна виден тупик высоких зданий, а в ясную погоду на востоке вырисовывается Седловина. Слева обеденная ниша и гостиная с камином, спальня слева от гостиной.

Раздвижные стеклянные двери ведут на веранду.

— Mira![19] — воскликнула Летти. — Ну и вид отсюда! Восторг да и только!

Она выходит на веранду.

— Ага, — говорит Джек, кивком указывая на ряды торговых точек справа, протянувшихся по Голден-Лантерн. — И рынок Хьюза просматривается, и «Королевский бургер», и химчистка. Когда ветер западный, можно горелым жирком из «Бургера» наслаждаться. А при восточном ветре несет чесноком из итальянского ресторанчика.

— Да брось ты, — говорит Летти, потому что вид с веранды действительно восхитительный.

Если не глядеть на торговые точки и кондоминиумы на склоне, а устремлять взгляд прямо перед собой, видишь просторы океана, справа различаешь остров Каталину, а впереди — остров Сан-Клементе. За взгорком слева — гавань Дана-Пойнта, а дальше, до самой Мексики, — безлюдный пустынный берег.

— Наверно, здесь на закате особенно красиво, — говорит Летти.

— Здесь хорошо, — говорит Джек. — Зимой океан пучится, вздымается синим шлагбаумом. Он в двух милях отсюда, но различить можно.

— Неужели? Такой вид на миллион долларов тянет.

«Берлога» обошлась ему в 260 тысяч — по здешним меркам, дешево.

— По-моему, я сейчас опять зареву, — говорит Летти.

— Хочешь, чтоб я с тобой побыл или одной остаться?

— Одной.

У него на языке вертится: «Mi casa es su casa»,[20] но он решает промолчать.

Огонь способен говорить.

И потому неудивительно, думает Джек, что существует выражение «языки пламени» — ведь огонь и вправду ведет с тобой разговор. Горя, он говорит с тобой цветом пламени и дыма, скоростью распространения, звуками, которые он издает, поглощая тот или иной материал, а сгорая, он оставляет после себя письменный рассказ.

Огонь сам себе летописец.

Он так чертовски доволен собой, что просто не способен удержаться и не бахвалиться тем, что он сделал и как ловко у него это получилось.

Почему на следующее же утро Джек первым долгом проникает в спальню Вэйлов.

Он стоит в этом темном месте трагедии и слушает то, что нашептывает ему огонь. Огонь дразнит его, побуждает к действию. Шепчет что-то вроде: «Прочти мое послание, ведь ты же умница. Здесь все сказано, но надо знать мой язык. Ты должен уметь беседовать со мной на моем языке».

Я сгожусь для этого, думает Джек.

Ведь я бегло говорю на языке огня.

Начнем с кровати.

Потому что Бентли обозначил ее как точку возгорания, и похоже, так оно и есть.

Ее с пружин чуть ли не скребком счищать пришлось.

И правда — на металле остались следы запекшейся крови. И чувствуется характерный запах горелого мяса, который ни с чем не спутаешь.

А сами пружины искорежены и слегка расплавлены. Такое происходит, только если пламя очень жаркое, — Джек знает.

Плавиться этот металл начинает лишь при температуре две тысячи градусов по Фаренгейту.

И огонь вот что говорит Джеку.

Я очень сильный, дитя мое, я чертовски сильный, и я прикончил ее в постели.

А в кровле — дыра. В точке возгорания образуется пламя, и перегретые газы поднимаются вверх как огненный шар. Шар достигает потолка и — бах! Это означает, что огонь говорит: «Я так страшен, Джек, что в комнате меня не удержать. Я так огромен и злобен, что мне хочется взлететь. Вырваться, дитя мое. Показать мою удаль небесам».

Джек смотрит вниз и видит слева от кровати то место, где в золе копался Бентли; он видит: где была пролита водка — там подпалина, место это выгорело, и на полу остался след. Остались и осколки — закопченные, замусоленные, и в том числе горлышко бутылки.

Джек видит, откуда Бентли почерпнул свою теорию.

Но этот ленивый гад остановился на полдороге. Схватился за первый попавшийся ответ, смотал удочки и был таков — как будто за ним погоня.

А вот Джек продолжает глядеть.

И не только потому, что считает Бентли кретином, и не только из-за рассказа Летти, просто плестись в хвосте у кого бы то ни было, повторяя чужие выводы, — так только лентяи делают, это худший вид разгильдяйства, порождающий ошибки, если здесь и вправду произошла ошибка. Один лентяй, как попка, повторяет ошибку другого.

И ошибки множатся, образуя порочный круг.

Так что надо начать сначала.

Снова-здорово, избегая предвзятостей и заранее заготовленных суждений, а лишь слушая, что говорит огонь.

Первое, что он говорит: в этой комнате горело немало вещей, потому что золы и головешек здесь по самую щиколотку. Джек прилаживает диктофон и начинает наговаривать свои наблюдения.

— Обратите внимание на толстый, по щиколотку, слой углей, — говорит Джек, — что доказывает обилие горючего материала, топливной загрузки. Живой главным образом или мертвой, я пока сказать не могу.

Толстый угольный слой говорит Джеку и еще кое-что, что записывать он не собирается. Обычно такой слой образуется, если пламя горело жарко и быстро — только так пламя может успеть спалить столько всего до прибытия пожарных.

Следующее, на что он обращает внимание, — это рельеф угольного слоя.

Если у огня есть язык, то рельеф этот — его грамматика, структура его фраз, их состав, соотношение подлежащего, сказуемого и дополнения. И фразы эти вопиют, гремят, громыхают, как поезд на бешеной скорости, как перестук колес: глагол-глагол-глагол, ведь речь он ведет, друг мой, о пламени, которое движется, движется безостановочно, не делая пауз в конце абзацев или перед разными там запятыми.

Джек думает, что на этот раз пламя катилось как волна, потому что наблюдаемый им рельеф на языке профессионалов зовется «аллигатор», ибо выглядит как кожа крокодила. А остается такой рельеф, когда жаркое пламя распространяется очень быстро. Оно сжигает и движется дальше, вычерчивая четкую границу между сожженным и тем, что оно пощадило. Отсюда и получается крокодиловая кожа.

Чем жарче пламя, чем быстрее горит, тем больше неровности этой кожи, тем крупнее крокодил.

Здесь Джек наблюдает крокодила очень крупного.

Он рассматривает обугленные клочки того, что раньше было дорогими, белыми с золотом обоями, чтобы их заменить, надо будет потратить кучу денег; и он задается вопросом: могли ли эти обои при всей их бешеной дороговизне стать единственным топливом, чтобы произвести на свет такого «аллигатора».

В диктофон, однако, он этого не говорит — оставляет свои соображения при себе. Все, что он произносит, это: «Двигаясь вдоль западной стены спальни, я наблюдаю толстый обгорелый слой типа „аллигатор“».

Наблюдать — это одно, запечатлеть же — дело другое, потому что в комнате кромешная тьма, а во тьме ничего не снимешь. Поэтому Джек выискивает свое портативное световое устройство и начинает обводить контуры светом. Стоя в углу и глядя в видоискатель камеры, он передвигает свет от стены к центру комнаты. Смотрит, где свет начинает меркнуть — значит, пора переходить к следующему кадру. Он щелкает снимки один за другим — цветные и черно-белые, вместе со светом двигаясь в центр комнаты. Потом он переходит в другой угол и повторяет то же самое с другой стороны, и так далее, пока не отснята вся комната. Он подписывает каждый кадр и наговаривает свои комментарии. Затем он чертит план комнаты и помечает места, с которых был снят тот или иной кадр, и какая часть комнаты снята. Чтобы, когда дотошный умник адвокат скажет: «Но вы ведь не знаете точно, что снимали этот кадр из юго-западного угла комнаты, правда?» — Джек, помахав в воздухе блокнотом, мог возразить: «Нет, знаю, господин адвокат, потому что привык помечать свое местонахождение во время…»

Потому что вся соль в том, думает Джек, чтобы делать это неукоснительно, каждый раз. Не спешить и, сделав все как следует, переходить к следующей задаче.

Следующее — это обмер.

Он вытаскивает стальную рулетку и обмеряет комнату, помечая опорные точки или ориентиры. Таких набирается немало, потому что массивная мебель, сгорая, оставила следы — бледные тени на стене, или, если хотите, негативы, там, где она защитила стену от мгновенного воспламенения. Таким образом, выбрав в качестве ориентиров две такие тени, он вновь вслушивается в речь огня.

Что еще сообщит ему огонь?

Обугленные потолочные стропила.

И тот же самый рельеф горелого дерева, тот же «аллигатор», резкая граница между нижним краем стропил, сильно обугленным, и верхней их частью.

Ничего удивительного, думает Джек. Огонь стремится вверх, и потому низ стропил обгорает сильнее, чем верх. И понятно, что более всего обгорело место непосредственно над кроватью, где горело дольше. Но вот что труднее было ожидать и что он видит сейчас воочию — это наличие нескольких мест на стропилах, где обугленность интенсивнее. Одно из этих мест — у противоположной стены, там, где встроенный шкаф, другое — у двери в ванную.

— Обратите внимание на сильную обугленность стропил над кроватью, а также возле встроенного шкафа и двери в ванную.

Джек вынимает стальную линейку и втыкает ее в самый центр обугленного участка над кроватью.

— Толщина обугленного слоя один и три восьмых дюйма над кроватью, — произносит он.

Потом таким же образом он измеряет толщину обугленного слоя двух других сильно обгоревших участков. Результат: один и три восьмых дюйма возле шкафа. Один и три восьмых дюйма у входа в ванную. Он измеряет и толщину обугленного слоя двух других, не столь пострадавших участков стропил. Там получается один дюйм.

Это интересно, думает Джек, потому что трех мест, где пламя бушевало дольше всего, быть не может. И случайностью это быть не может. Конечно, приходят на ум и другие объяснения. В зависимости от того, что располагалось под этими сильно обгоревшими участками. Может быть, там находилось что-то особо лакомое для «аллигатора», что-то горящее особо ярко, сильно и долго. Этим тоже может объясняться такая аномалия.

И опять же собака, которая оказалась во дворе, где не должна была находиться. И пламя не того цвета, как и дым.

Все это в сочетании с тремя сильно обгоревшими участками стропил начинает злить Джека.

Джек знает, как действовал Бентли. Поглядел на дыру в крыше над кроватью, поглядел на сильно обгоревшие стропила над кроватью, покопался в золе вокруг кровати и выяснил, что пол прожжен. Увидел разбитую водочную бутылку, обгорелый матрас, искореженные пружины и решил, что нашел точку возгорания.

Потому что при случайном пожаре вследствие курения в постели причиной номер один всех подобных трагических происшествий может быть только одна точка возгорания.

Что, конечно, справедливо, думает Джек, но не до конца.

И Джек начинает искать следы в форме буквы «V».

Огонь распространяется вверх и вовне.

Как буква «V».

Он загорается у основания и идет вверх, потому что пламя стремится туда, где есть кислород, — вверх и вовне, поскольку атмосфера в помещении пытается выравнять давление и температуру.

Огонь распространяется вверх и вширь от точки возгорания, нередко оставляя отметку в форме буквы «V». В подобных случаях огонь сам указывает точку возгорания.

Но, загоревшись на середине комнаты, огонь не оставляет такой V-образной отметины, потому что ему не на чем ее оставить. Занявшись вдалеке от стены, огонь неизбежно оставляет лишь круглое пятно на потолке над точкой возгорания.

И здесь оно, конечно, наличествует. Над кроватью видно не только круглое обгоревшее пятно, наблюдается даже и отверстие, дыра, через которую огонь вырывается наружу. И при этом имеется глубокий, по щиколотку и выше, слой пепла и углей, и несколько сильно обгоревших участков на стропилах, и собака, лающая во дворе.

Джек начинает с того места, где был встроенный шкаф.

Вернее сказать, не шкаф, а целый сарай размером чуть ли не со штат Делавер.

И золы там, конечно, немерено, что Джека вовсе не удивляет, потому что чего только не хранят люди в шкафах. Ведь для этого они и существуют, шкафы, верно? Запихать туда побольше всяких вещей. А если этот чудовищных размеров шкаф принадлежит состоятельным людям, неудивительно, что аллигатор тут пирует всласть. Особенно если на вешалках висит одежда, потому что материю огонь пожирает с особым удовольствием, а под висящим платьем полно кислорода. И золы тогда будет много, потому что будет много «осадков», именно «осадков», так как многое, горя, упадет на пол.

И опять же, основное свойство огня — это стремление гореть во что бы то ни стало. А для горения требуется кислород и пища, то есть топливо. Мало кислорода — огонь гаснет, мало пищи — огонь задыхается. И норовит подняться вверх и поискать себе пищи там. Такой, например, как одежда. Как коробки на полках, а потом и сами полки.

Огонь, взметнувшись вверх, пожирает все это, и обугленная топливная масса «осадками» падает на пол. Нередко таких «осадков» на полу скапливается так много, что они тушат пламя. Вот почему в помещениях, где выгорел потолок, часто пол, то есть место, где начался пожар, оказывается целым.

А бывает, что пожар, распространившись вверх, начинает потом расползаться горизонтально. Горизонтально распространяется даже не пламя, оно вздымается к потолку, где ему много пищи. Сжигая то, что наверху, пламя становится жарче и жаднее, и тогда происходит так называемый эффект конвекции. Пламя, горящее наверху, выделяет столько тепла, что именно оно — не пламя, а тепло поджигает то, что на полу, а потом занимается и сам пол.

Но где-то это все должно начаться.

И это «где-то» должно находиться в основании буквы «V», а причина, по которой Джек сейчас рыщет в шкафу, состоит в том, что он закоренелый циник.

А любой закоренелый циник считает, что если хочешь устроить пожар, то самое подходящее для этого место — шкаф, потому что огонь там не сразу виден, а эффект «осадков» скроет улики.

И Джек, стоя на коленях, роется в золе у задней стенки шкафа и очень скоро находит то, что искал, — отметину на стене в форме высокой и узкой буквы «V». Знаменательно, что буква эта узкая, а не широкая. Широкой «V» огонь говорит, что распространялся нормально, с нормальной скоростью, поглощая нормальную пищу. Узкой же «V» огонь сообщает вам нечто иное.

Он говорит: «Я был очень горяч.

И очень скор».

И еще одна странность в этом «V». Кончик его не заканчивается острием, точкой. Он как будто срезан.

И Джек усматривает в этом некий намек: «Знаешь, приятель, возможно, мне кто и подсобил». Подлил маслица. Добавил кое-что для начала, чтобы помочь мне взбодриться.

При случайном пожаре буква «V» будет заострена. Но если огню помогли разгореться, то есть если кто-то плеснул на пол катализатор, основание — оно же кончик буквы «V» — будет широким, оно расплывается, как лужица самого катализатора. Потому что тогда получается не точка возгорания, а именно его лужа, вспыхивающая сразу и вдруг.

Так что теперь Джек уверен, что точек возгорания было по крайней мере две.

Что на единицу больше положенного.

А если что-то Джеку и известно о случайном пожаре, так это то, что точку возгорания он имеет, как ни крути, одну и только одну.

Случайно огонь не вспыхивает сразу в двух местах.

Такого не бывает.

Джек отодвигает в сторону обугленные остатки чего-то, напоминающего пальто, валяющиеся у стенки под буквой «V».

Он мог бы поклясться, что слышит хохот, — это хохочет огонь.

Потому что в полу обнаруживается дыра. Шириной в срезанное основание буквы «V».

Что заставляет Джека подумать: а может, Летти и права.

Может, Пам действительно была убита.

Летти дель Рио стоит в расположенной в Гарден-Гроув мастерской, полной порезанных на части машин, и, приперев к стенке пятерых вьетнамских парнишек, чьи кисти стянуты пластиковыми жгутами, допрашивает их. Но ни один из этих хитрюг не желает сообщить ей того, что она хочет выведать.

Того, чем занимались Тран и До, когда так внезапно продемонстрировали гудиниевский фокус с исчезновением.

Она вовсе не хочет тягать этих парнишек за машины — одна морока, а толку чуть, но ей все-таки придется это сделать, если в их поведении не наметится перелом.

И она говорит толмачу:

— Скажите им, что за машины они получат от пяти до восьми лет.

Развернув жвачку, она сует в рот пластинку «Джуси фрут» и жует, пока толмач переводит ее угрозу и получает ответ.

— Они говорят, что им дадут условное, — сообщает толмач.

— Нет, — говорит она. — Скажите им, что я лично потащу их за шкирку к судье и уж добьюсь того, чтоб он вдул им по полной. Переведите.

Он переводит.

Потом выслушивает ответ и произносит:

— Они говорят, что вы продажная женщина.

— Смышленые ребята, — замечает Летти. — Очень смышленые. Передайте этим смышленым ребятам, что не советую им теперь стелить постелей, потому что я буду трясти надзирающего за ними полицейского, пока он не ворвется к ним и не покажет где раки зимуют. И полетят они в колонию для несовершеннолетних, где станут их чехвостить в хвост и в гриву так, что мало не покажется. Нет, переводить не надо, я знаю, что они говорят по-английски!

Какого черта, думает Летти, эти парнишки местные, родились здесь, в Маленьком Сайгоне, который хоть официально и относится к Калифорнии, но, по существу, является все тем же Вьетнамом (Южным). И все они здесь говорят по-английски — до тех пор, пока их не прищучат, а тогда начинают прикидываться, что не понимают ни слова, и требуют переводчика, потому что знают, как утомительно вести допрос через переводчика и сколько времени уходит на перевод.

Все это злит Летти.

— Ты ведь говоришь по-английски, верно? — обращается она к тому, кто постарше и кто поглядывает на остальных, всем своим видом показывая, что лучше помалкивать. Она проверяет его документ, в котором он значится как Тони Кы. — Я разыскиваю Трана и До и знаю, что дела у вас с ними общие. Поэтому я и лезу к вам в печенки и буду продолжать это делать, пока вы мне не поможете. Нет, через переводчика не надо, у меня ваши пошлости уже вот где сидят! Просто учтите то, что я вам сказала.

Как будто это поможет, думает Летти.

Ведь Маленький Сайгон — это замкнутый мир, и ей в него не проникнуть. Вот она и злится на этих ребят и на босса, направившего ее, латину, в этот замкнутый мир азиатских мужчин.

Как будто они захотят со мной разговаривать, думает она.

А еще ее злит необходимость обратиться к Дяде Нгуену, единственному, кто может заставить здешних открыть рот и помочь ей, но иметь дело с Дядей Нгуеном тоже радость небольшая. Некогда он был полицейским в Большом Сайгоне и вполне заразился духом этакой полицейской панибратской снисходительности — дескать, все мы, полицейские, в одной лодке, но сама подумай, кто здесь ты и кто я. Он либо ничего ей не расскажет, либо, еще того хуже, велит молчать остальным.

Да, черт возьми, если этих двух поганцев, Трана и До, шлепнули, это могли сделать и с ведома и согласия Дяди Нгуена, так что ничего у нее не выйдет — полный тупик. И все-таки придется продолжать, чтобы не злить босса.

Хотя это радость и небольшая.

Она велит полицейским взять парнишек под стражу и начинает обыск помещения.

Что хорошо во вьетнамцах, думает Летти, это то, что они всё записывают. Вот смошенничают, например, уведут друг у друга машины, обчистят их, продадут на запчасти, получат страховку и всё запишут — чьи машины были украдены и сколько денег выручено.

Думают, наверно, как думали и раньше всякие там финансовые махинаторы, что успеют уничтожить улики до того, как полиция постучится в дверь.

Но, как это для вас ни прискорбно, вы просчитались. Помощник шерифа дель Рио — не чета обычному полицейскому. Она проворнее.

И к тому же умнее.

И уж гораздо проворнее и умнее тех сукиных детей, которым не хватило соображалки даже попытаться поступить в какой-нибудь захудалый колледж, а вот корежить машины — с нашим удовольствием.

Летти им не сочувствует.

И она рыщет по мастерской в поисках бухгалтерских книг и просматривает каждый клочок бумаги в сортире. Ведет им счет как возможным уликам, раскладывает по кучкам, переводит.

Говорит переводчику:

— Мне требуются — и немедленно — все бумаги, где упоминаются Тран и До.

Что то же самое, думает Летти, как если б, прохаживаясь по Хула-Виста, искать вывески с фамилией Гонсалес. Ну а что другое тут придумаешь?

Огонь стремится вверх.

Туда, где кислород.

За исключением

…случаев, когда у него имеется причина стремиться вниз.

Джеку известно, что круг таких причин весьма ограничен. Что-либо пролитое на пол и усиливающее пламя, на профессиональном языке катализатор, просачивается вниз, как это свойственно всякой жидкости. Вниз, в настил пола, и пламя следует за ним. Потому что катализатор — пища еще более лакомая, нежели кислород. Огонь пожирает эту вкуснейшую пищу — катализатор — керосин, стеарин, бензин, после чего идет уже вверх. Стремительный, жаркий, беспощадный.

И Джек разглядывает дыру длиной примерно в два фута и шириной в один фут — в месте, где огонь прожег пол, и гадает, почему так произошло. Он светит фонариком в дыру и в лаги пола. Верхушка лаги непосредственно под дырой — обуглена. Нижняя часть, кажется, не пострадала. Джек становится на колени и тянется с фонариком к лаге.

Картина вполне ожидаемая: на верхушке поперечины длинные, как пальцы, пятна.

— Обратите внимание на похожие на протечку пятна в верхней части лаги под половым настилом, — произносит он в микрофон.

И этим ограничивается. Не упоминает, что это картина, обычная для горения с катализатором: лужица пролитого катализатора просачивается под половой настил к лагам.

Сволочь Бентли, думает Джек, лентяй проклятый! Видит точку возгорания, слегка ворошит золу и объявляет причину пожара и его источник. После чего сматывает удочки — и был таков.

Не дает себе труда поглядеть хорошенько и докопаться до сути.

А копать нужно, хорошенько разгрести угли, чтобы доискаться до истинной причины. Так, по крайней мере, учили Джека. Надо производить раскопки, и не только в предполагаемой точке возгорания, но и по всему помещению.

Ведь поджечь дом довольно трудно.

Большинство людей считает это плевым делом, но большинство ошибается. Пламени нужен кислород и большое количество горючего материала, чтобы разогреться по-настоящему — сильно и жарко, и в большинстве домашних пожаров количества кислорода и топлива для поддержания устойчивого пламени недостаточно. Во всех случаях поджога, которые Джек расследовал, он, войдя, обнаруживал дырки в стенах, проделанные, чтобы дать выход пламени, или открытые окна. Однажды даже огонь был разожжен под строением и вынута перегородка из сухой штукатурки, чтобы пламя, получив приток воздуха, могло охватить весь дом.

И дело даже не в кислороде и не в количестве горючего материала, главную роль тут играет время.

Время до прибытия пожарных.

В былые дни все происходило иначе — жизнь была более сельской, дома строились вдалеке от пожарных депо, ни у кого не было автоматических противопожарных сирен, систем огнетушения и прочей противопожарной дребедени.

Однако теперь — особенно в Южно-Калифорнийском мегаполисе — связь работает четко. Все подключены к системе. Стоит загореться огню, включаются огнетушители, завывает сирена и пожарная часть, которая находится минутах в десяти езды от места происшествия, шлет своих бойцов в полной экипировке.

Если хочешь сжечь дом или какую-то его часть, ты начинаешь игру «Обгони время». И потому, поджигая в одном только месте, — ты проиграл. Против тебя ополчается непреложная точность физики и ее законов.

Ты должен эти законы переиначить, и делать это можно двояко.

Во-первых, подхлестывая огонь. Подкидывая в него какое-нибудь ископаемое горючее и превращая тем самым пламя из черепахи в зайца. Во-вторых, устраивая поджог не в одном, но в нескольких местах. Обычно инспирированный пожар — это, строго говоря, пожары, потому что имеется несколько точек возгорания. Точек должно быть несколько, так как единичное пламя, даже и подхлестнутое дополнительными средствами, может не нанести планируемого ущерба за время, ему отпущенное.

Требуется несколько очагов пламени, чтобы, во-первых, подвергнуть разрушению те места, которые вам желательно разрушить, и, во-вторых, увеличить общее количество выделенного тепла, используя эффект конвекции. При условии, что тепла достаточно, пламени нет нужды распространяться, перебегая с предмета на предмет, — само тепло, наращиваясь, достигает температуры воспламенения того или иного материала, и тогда уже вспыхивает все вокруг.

Стадия всеохватного пламени.

Которое становится неуправляемым.

Аллигатор в приступе бешеного голода.

Оргазм, как назвал бы это Фуллер.

Разумеется, Джеку известно, что эффект конвекции не всегда действует подобным образом. Поджигатель зажигает два-три костерка, из которых один или два гаснут, не успев разгореться и выделить столько тепла, сколько требуется. Поэтому многие поджигатели стараются объединить костерки — огонь как бы движется по строению. Катализатор льют, перенося его с места на место, или делают то, что профессионалы обозначают словом «подстилка», — скручивают простыни и кладут их между лужицами катализатора.

Тогда создается как бы рельсовый путь, на котором огонь может наращивать скорость, а улики сгорать, не оставляя следов.

Кроме тех, что читаются в речи огня, приоткрывающей эти следы, — такие как дыра в половом покрытии или протечки на лагах.

Следы, указывающие на то, что пламя распространялось вниз, а не вверх.

Но против физики не попрешь, думает Джек.

Законы природы таковы, что никакие адвокаты и судьи не в силах их оспорить — ты кидаешь мяч вверх, а он падает вниз. Ты ныряешь под волну, она прокатывается, придавливая тебя ко дну. Пламя, горя, стремится вверх, если нет у него причины стремиться вниз.

Джек становится на колени; он обливается потом в своем комбинезоне, запах пепла и гари, проникая вовнутрь, давит мозг, и какой-то частью сознания он желает одного — вырваться отсюда, погрузиться в толщу морской воды под холодной синевой небес, вместо того чтобы копаться здесь в золе в этой душной и смрадной темноте, где веет пожаром и гибелью.

Он еще раз проделывает всю процедуру съемок, ставя освещение, снимает след в форме буквы «V», дыру, лагу, общий вид шкафа. Снимает в цвете и на черно-белую пленку. Делает записи и наговаривает то же самое в диктофон.

Покончив со всем этим, он вытаскивает из комбинезона пластиковый мешок для вещдоков. Некоторые используют для этого банки из-под краски, но Джек боится, что металл может испортить его образцы. Как могут их испортить и обычные магазинные пакеты. Джек покупает специальные мешки для вещдоков — подвергшиеся специальной обработке и простерилизованные. Стоят они дороже, но Джек считает, что в конечном счете игра стоит свеч и обойдется это дешевле улик, забракованных судом. Он выгребает немного золы из отверстия и ссыпает ее в мешок. Запечатывает мешок, подписывает с указанием даты, времени и места, откуда был взят образец. Ставит подпись.

Все эти данные заносит в свою записную книжку и наговаривает на пленку.

Ведь Джек — из тех парней, что носят и ремень, и подтяжки одновременно.

Он не один раз повторяет эту процедуру, кладя в мешок кусочек лаги, полового настила, а также головешку с другого угла шкафа, где не было ни дыры, ни следа в форме буквы «V», то есть из места, которое он считает чистым. Делает он это для сравнения, полагая, что следов катализатора в чистом месте не будет. Если б оба вида образцов содержали катализатор, результат можно оспорить на том основании, что подобное катализатору вещество может содержаться в самом дереве. Так, сосновое покрытие, например, может содержать изрядное количество скипидара. Поэтому и пытаешься добыть «чистые» образцы — чтобы было с чем сравнивать.

Он отбирает образцы из разных мест комнаты.

А сейчас надо заняться раскопками, думает Джек.

По всей комнате.

Раскопать слой угля и золы и обнажить половицы, чтобы посмотреть, нет ли дыр в полу, следов протечки катализатора, повреждений бетонных плит под половым настилом, каких-либо, как это называют в его профессии, «значимых признаков», что огонь был спровоцирован.

Он берет лопатку и начинает копать.

Идет от шкафа, с того места, где обнаружилась проблема, и проходит по спальне. Он сгребает головешки и кидает в один из больших пластиковых мешков для мусора, которые он принес с собой. Головешки понадобятся позже, когда он станет их просеивать.

Копая, он изредка наталкивается на кусочки побольше — не до конца сгоревшей ткани, домашней утвари, мебели. Такие вещи он откладывает — бронзовые ручки от ящиков, медные скобы, ножка от бюро в виде лапы с когтями, но все их аккуратно заносит в блокнот. Он помечает местоположение каждой на своей схеме, фотографирует и бросает в свой мешок для вещдоков.

Все это требует времени.

Закончив раскопки, он раскладывает на полу все, что нарыл.

Отступив на несколько шагов, оглядывает находки и слушает, что говорит огонь; речь эта красноречива. Предположим, след пролитой жидкости ведет от шкафа к постели, произносит Джек.

Если б Бентли выполнял свою работу как следует, он мог бы проследить этот путь в обратном направлении, начиная с пролитой водки и до шкафа. Но он этого не сделал, за него работу выполнил Джек, и теперь Джек читает все как по писаному.

Кто-то пролил большое количество катализатора в шкафу. Джека в этом убеждает прогоревший до бетонной плиты внизу пол. Затем этот «кто-то» провел этим катализатором по полу до кровати. Джек различает след — бледное пятно на древесине и кое-где дыры в полу, там, где пламя горело жарче.

Но возле самой постели, там, где валялась разбитая бутылка, такой дыры нет.

Тот, кто лил жидкость, позаботился о том, чтобы возле постели ее пролито не было.

Джек приподнимает обугленный матрас и пружины, сдвигает их. Под ними следовало бы находиться относительно неповрежденному участку. Ведь, опять же, должен был сработать эффект «осадков». Если бы точка возгорания находилась на полу возле кровати, загорелась бы ее деревянная рама. И когда рама обрушилась, матрас и пружины осели бы и упали, тем самым загородив собой половицы.

Однако видит он совсем иное.

И слышит иное, потому что огонь опять заводит свою речь.

Он тараторит без умолку, он верещит: «Я прикончил ее прямо здесь, детка. Порешил ее в постели и умчался прочь сквозь дыру в потолке».

Потому что толстый слой золы покрывает то место, где золы быть не должно.

Джек роется в золе.

Под слоем золы большая дыра. Она неправильной формы, но в целом повторяет очертания кровати. Она немного шире — на стороне, противоположной той, где находились осколки бутылки.

Джек продолжает копать.

И доходит до бетонных плит под половицами.

Сгребает угли с цемента и видит беловатое пятно — подпалину на бетоне.

Повреждения на бетонных плитах под половым настилом.

Еще один признак поджога, потому что, повторим еще раз, пламя всегда стремится вверх, если только не имеет причины стремиться вниз. Повреждения подобного типа вызываются просочившимся жидким катализатором, который и манит аллигатора перекусить.

Джек стоит, разглядывая дыру внизу и дыру наверху, в кровле.

— Господи Иисусе, — говорит Джек.

Огонь буквально криком кричит.

Этот крик является словно из глубин его собственной души.

Тот, кто совершил поджог, плеснул катализатор под кровать и облил им Памелу Вэйл — полил ее тело от бедер и вниз. И потом поднес спичку.

Это не почерк профессионального поджигателя, думает Джек.

И тот, кто выполняет заказ, так действовать не будет. Облить лежащую в постели женщину горючим — это чисто личное. С примесью сексуального. Так выражает себя неконтролируемая ярость.

И Джек еще раз повторяет все положенные действия. Фотографирует пол на черно-белую пленку и на цветную, регистрирует кадры, снимает на видео комнату, потом помечает узор протечки на схеме. Он из тех, кто носит ремень вместе с подтяжками, и хочет выступить в суде во всеоружии улик и доказательств.

Самое лучшее было бы пригласить присяжных на место катастрофы, но он знает, что это нереально. Во-первых, шансы добиться судебного запрета на снос и восстановление этого помещения практически равны нулю, а во-вторых, суд редко решается посетить место катастрофы, особенно если она сопряжена с жертвами. Это будто бы способно слишком впечатлить и породить необъективность.

Зато, думает Джек, это способно доказать суду, что Ники Вэйл сжег свою жену на их супружеском ложе. Доказать, если б удалось продемонстрировать все это присяжным и растолковать им увиденное.

Но единственное, что он может, — это самым тщательным образом все задокументировать, представить фотоснимки, видео и схемы, а также образцы, взятые с места протечки и под кроватью.

На каждый, по видимости, «грязный» экземпляр приходится один «чистый», чтоб было с чем сравнивать. И он рассовывает все это по пластиковым мешкам, подписывает и регистрирует.

Образцы для него теперь всё.

Если пробы покажут наличие в них катализатора, версия курения в постели отпадет сама собой.

Станет очевидно, что пожар этот — не случайный и смерть — не случайна тоже.

Что это поджог.

И убийство.

Джек отправляется к Несчастному Случаю Бентли.

Сказать, что вновь взялся за дело Вэйлов.

И опять ты напортачил, глупая твоя башка, лентяй несчастный!

Вот что так и просится на язык Джеку, когда он входит к Бентли. Но заявить так, наверно, было бы недипломатично, и он просто говорит:

— Думаю, тебе стоит пересмотреть твое заключение по поводу пожара у Вэйлов.

— Иди ты, — говорит Бентли.

Он сидит за своим столом в шерифской службе, занятый разборкой бумаг, и эти слова надо понимать в прямом смысле, как «пошел вон», а вовсе не как «да ну? неужели?».

Бентли тычет пальцем в направлении двери.

И Джек это ясно видит, но его цель — заставить Бентли возобновить следствие, поэтому он лишь переводит дух и говорит:

— Брайен, в том доме налицо все признаки.

— Например?

— Толстый слой углей.

— Там было чему гореть.

— На стропилах «аллигатор».

— Им только старых бабок пугать, — отмахивается Бентли. На Джека он даже не поднимает глаз, поглощенный засовыванием кипы бумаг в картонную коробку. — Может, что-то значит, а может, и нет.

— Подпалина на бетонных плитах под кроватью.

— То же самое.

— А кровать-то вся обуглена!

Бентли ставит в коробку кофейную кружку.

— Слушай, Джек, если ты мне доказываешь, что пожар был сильный, то ты прав: он был сильный. Скажу даже, что пищи огню там было столько, что могло и Чикаго подпалить. А теперь уходи-ка ты подобру-поздорову.

Двое полицейских у соседнего стола при этих словах поднимают взгляд.

— Но я нашел след от пролитого катализатора, — говорит Джек.

— Ничего подобного там не было.

— Ты просто не копал глубоко.

— Не копал, потому что незачем было.

— Как это — незачем?

Полицейские теперь — само внимание. Изготовились вмешаться, если возникнет необходимость выдворить нахала.

Бентли тоже переходит на крик:

— Покойница курила в постели! Это ж самая банальная причина несчастных случаев!

— В ее легких не было дыма! — орет Джек. — А в ее крови СО меньше десяти процентов!

— Она была алкоголичка! — орет Бентли. — Напилась как свинья, нажралась пилюль и отключилась!

— А перед этим прошлась по комнате, поливая ее горючим, да? — ехидничает Джек. — Чтобы сжечь себя на погребальном костре, как викинги делали, что ли?

— Какие еще к черту катализаторы?

— Я взял образцы, и результат наверняка будет положительный!

— Чепуха!

— …Я просто предупредить тебя хотел, чтобы ты успел переделать заключение!

— Очень любезно с твоей стороны, Джек. Но я не такой слюнтяй, чтоб так просто отступать от своего мнения. Дури своих вдов и сирот!

— Лучше бы тебе пересмотреть твое…

— Надоело в аджастерах ходить, да? — произносит Бентли. — По полицейской работе соскучился? Все еще в полиции себя мнишь? Так вот, для тебя с этим покончено, Джек! Из полиции тебя вытурили, помнишь?

Помню, помню, думает Джек.

— Ага, — говорит Джек. — И тебя на свидетельском месте тоже помню.

Бентли сгребает его рубашку на груди. То же самое делает Джек с рубашкой Бентли. Двое полицейских наперегонки спешат их разнять. Следует легкая заминка, но тут на сцене возникает Летти:

— Ради бога, Джек…

— Знаешь, Джек, — говорит Бентли, — может быть, тебе и тут попробовать выбить признание из потерпевшего?

— Ты просто схалтурил…

— Говорю, не маячь, не лезь ко мне со всякой…

— Джек!

— …хреновиной, в которой ты ни бельмеса…

— …ты кретин, лентяй паршивый, ты…

— Джек…

Летти берет его за локоть и припирает к стене:

— Что это ты вздумал?

Джек переводит дух:

— Я хотел, чтобы он переписал заключение.

Она выглядит озадаченной.

— Это был поджог, — говорит Джек.

— А, так вы тут оба заодно! — смеется Бентли. — Что, Джек, ты опять ее трахать принялся?

Джек порывается схватить его, но путь ему преграждает Летти.

— А ведь не велели тебе, дель Рио, в это дело соваться, — замечает Бентли.

— Она моя сестра.

— Она была пьяная да еще наркотиков наглоталась, вот и сожгла себя сама, — говорит Бентли.

— Если б ты раз в жизни сделал свою работу как следует… — говорит Джек.

— Убирайся! — обрывает его Бентли.

Он оправляет на себе рубашку, приглаживает волосы.

— Он уже уходит, — говорит Лети, отстраняя двух полицейских, нацелившихся спустить Джека с лестницы. Потом, взяв Джека за руку, она ведет его по коридору.

Вслед им несется крик Бентли:

— Ты просто осел, Джек!

— Возможно, он и прав, — говорит Летти.

— Может быть.

— Может быть, — смеется Летти. Потом спрашивает: — Так, значит, поджог?

— До результатов анализа точно утверждать не берусь, — говорит Джек, — однако… — И спрашивает: — А не могла Пам сама это сделать, Летти, а? Была так подавлена и в такой депрессии, что решила и с собой покончить, и со всем этим домом.

— Пам никогда бы не покончила с собой.

— Но как…

— Из-за детей, — говорит Летти. — Детей она бы не оставила.

— Она была очень пьяна.

Летти качает головой:

— Ее он убил, Джек.

— Летти.

— Он ее убил, — повторяет она. — А тебе лучше убираться отсюда.

Он садится в машину и уезжает. Когда она возвращается в офис, Бентли спрашивает ее:

— Ну и как он, твой старый дружок, а?

— Заткнись, ты, ленивая задница, — бросает Летти.

Динеш Аджати очень похож на Бэмби.

Не на взрослого Бэмби, думает Джек, того, что побеждает соперника-оленя в конце фильма, а молоденького, еще олененка.

У Динеша глаза Бэмби — огромные, карие, с длинными ресницами, и он строен и темнокож. Но при этом он имеет докторскую степень по химии, так что если он и похож на Бэмби, то это все-таки доктор Бэмби.

Динеш работает в компании, носящей название «Катастрофа, инкорпорейтид».

В эту компанию обращаются в случае каких-либо чрезвычайных происшествий.

Когда надо знать, почему потерпел крушение поезд, обрушился мост, почему свалился в реку автобус или случился пожар, следует звонить в «Катастрофу, инкорпорейтид». Они объяснят вам все.

Каждый год компания «Катастрофа, инк.» рассылает своим клиентам календари, где запечатлены крупнейшие катастрофы сезона. Но Джеку не попадались еще извращенцы, рискнувшие украсить стену таким календарем. В этом календаре помещают снимки последних катастроф — красочные, изумительно выполненные, напечатанные на глянцевой бумаге, и ведут хронику трагедий прошлых лет — публикуют заметки вроде «Гинденбург взрывается», «Пожар в чикагской школе» или «Везувий разбушевался». По поводу последней Бентли сострил: «Везувий разбушевался, а „Катастрофы, инк.“ рядом не было — некому было куш содрать и с этой катастрофы!»

Компания процветала в девяностые годы, потому что катастроф тогда было шокирующе много. В 1993 году в одной лишь Калифорнии горело три раза — в Малибу, Лагуне и Шерман-Оукс, и добропорядочные жители этих городков желали знать, что послужило причиной этого огненного безумия и почему огонь распространялся так быстро и сжег дотла столько домов.

А затем как бы в довершение всех бед разразилось страшное нортриджское землетрясение от 17 января 1994 года, высосавшее из «Жизни и пожара в Калифорнии» треть ее ресурсов и обогатившее владельцев компании «Катастрофы, инк.».

Динеш тогда выручил немало денег, потому что в компании он занимается пожарами, а пожаров вследствие землетрясения было тогда видимо-невидимо, и Динеш выяснял их причины, высылая счета направо и налево. У многих страховок от землетрясения не было, зато от пожара они были застрахованы, поэтому в день землетрясения дома воспламенялись с легкостью необыкновенной.

Джек узнал тогда от ребят-страховщиков и верный способ получить по страховке от землетрясения, потратив всего лишь доллар и шестьдесят пять центов, — поместить над печкой галлон бензина, и когда разразится землетрясение — бабах! — денежки в кармане!

Но рядовые граждане этого способа не знали и суетились, поливая горючим всякий хлам, почему Динеш Аджати в свои двадцать восемь и имеет теперь «порше», дом в Лагуне и квартиру в Биг-Бэр.

Тем не менее Джек Динеша любит.

Он любит Динеша за то, что тот работает как вол, делает как надо свое дело, да и свидетель он отличный. Только глянет своими светло-карими глазищами в лицо присяжным и растолкует им результаты самых сложных химических исследований, переведя эти результаты на добрый старый американский английский, — и присяжные хавают это большими ложками.

Так или иначе, но прямо от дома Вэйлов Джек мчится в лабораторию «Катастрофа, инк.», не обращая внимания на сигналы светофоров.

Получив временный пропуск, он проходит прямо к доктору Бэмби, который, облачившись в огнеупорный комбинезон и шлем с маской, похоже, мучит паяльником телевизионный фургончик.

Отключив паяльник, Динеш убирает с лица маску и пожимает руку Джеку.

— Тут телевизионщиков в клевете обвиняют, — говорит он. — Меня нанял истец.

Джек говорит ему, что привез в багажнике образцы для исследования.

— Можешь сделать это для меня? — спрашивает он. — Более чем срочно, а?

— Кому-то что-то захотелось поджечь?

— Поджечь кого-то.

— Серьезно? — поднимает бровь Джек.

— Серьезно.

— Дрянь дело.

— Мне надо это очень быстро, Динеш.

— Сегодня.

— Заметано, — говорит Джек. — И может понадобиться, чтобы ты выступил в суде.

— Знаешь, — говорит Динеш, — на этот счет могу сообщить тебе новость хорошую и новость дурную.

— Ну, сообщи.

— Новость хорошая — это то, что за один день я управлюсь, — говорит Динеш. — Привлеку команду помощников и выставлю тебе счет соответственно, но результат ты получишь сегодня же, и результат верный.

— Ну а дурная новость?

— Дурная новость состоит в том, — говорит Динеш, — что я не вполне уверен, что имею право свидетельствовать в суде.

Что-что?

— Почему это вдруг?

— Я не вполне уверен, — повторяет Динеш, — что газовый хроматограф или даже хроматомасспектрометр может точно определить следы катализатора.

Джек чувствует, как пол начинает уходить у него из-под ног.

— Но ведь мы всегда пользовались хроматомасспектрометром, — говорит он. — Что же с ним не так?

— Мы живем в изменчивом, пластичном мире, — говорит Динеш. — Пластичном, а также — пластиковом. Современный дом наполняют предметы из пластика, и каждый из них, сгорая, образует тысячи химических соединений, которые легко спутать с углеводородами катализаторов. Например, в керосине типичный хроматомасспектрометр определяет лишь две сотни компонентов.

— Ну и?..

— Я же в последнее время работаю с прибором, определяющим две тысячи таких компонентов.

— Две тысячи? — переспрашивает Джек.

— Ага, — говорит Динеш. — Можно утверждать, что в отделении химических овец от химических же козлищ он несколько более эффективен, правда?

— Но это и дороже? — спрашивает Джек.

Динеш улыбается.

— Дороже хорошего исследования только одна вещь, — говорит он, — это исследование плохое. А тебе скажу я только одно: в данном случае я не берусь выступать перед присяжными и клясться на Библии, основываясь на результатах, полученных даже с помощью хроматомасспектрометра.

— А с новым твоим прибором берешься?

— Он не новый, — говорит Динеш. — Я уже несколько месяцев его испытываю и называю его «ГХ в квадрате», или двухмерный газовый хроматограф, хроматограф в квадрате, если тебе так больше нравится. Может быть, настало время его обнародовать.

— Так сделай это.

— Но это влетит тебе в круглую сумму.

— Какую именно?

— Примерно на лишние десять тыщонок потянет.

Все равно сделай, думает Джек. Ведь я могу потерять миллион по иску в ненадежности. Тогда утешусь хоть тем, что десять тысяч ушло на науку.

— Делай, — говорит Джек.

— Вот за что я всегда любил тебя, Джек.

— Сделай по-старому, — говорит Джек. — А потом сделай по-новому. Делай, пока не будешь доволен результатом. Делай.

Что бы там ни вышло из всего этого.

Летти присутствует на очередном четверговом сборище общества анонимных алкоголиков Южного побережья; сборища эти известны среди трезвенников как «Леди (ранее алкоголички) обедают».

К такого рода сборищам Летти не привыкла. Это не то что собираться вечером в подвале какой-нибудь церквушки и за несвежим кофе и поломанным печеньем вспоминать, как просадили квартирную ренту на пиво или бурбон.

Здесь все проводится прилюдно, в открытую, при ярком свете дня на набережной, куда и стекаются дамы, чтобы поделиться опытом, набраться выдержки и укрепиться в надеждах, что проделывала в числе прочих и Пам, почему Летти сейчас и находится здесь.

И думает, как же роскошно они выглядят, эти дамы, вовсе не похожие на кучкующихся пропойц. Если и были их лица когда-то, в грешные их денечки, опухшими и одутловатыми, а тела — расплывшимися, то все это в прошлом благодаря специальным упражнениям на беговых дорожках и велотренажерах. Сейчас кожа их светится здоровьем, глаза сияют, как звезды, волосы сверкают чистотой, и все в них — приглашение к сексу. Если б общество анонимных алкоголиков нуждалось в рекламе, ее следовало бы снимать здесь, на этих четверговых сборищах на Южном побережье.

Даже женщины, не питающие пристрастия к алкоголю, потянулись бы к бутылке, только чтобы потом иметь возможность собираться здесь и выглядеть так, как эти дамы.

Вот что может сделать программа «двенадцать шагов к трезвости» вкупе с парой-другой сотен тысяч долларов, думает Летти.

Но так или иначе, она здесь, где дамы пьют не какой-нибудь там несвежий кофе, а потягивают из чистейших пластиковых стаканчиков «фрапуччино» (декофеинизированный, с обезжиренным молоком). Затесались тут и несколько мужчин, по виду не работяг от девяти до пяти, а торговцев недвижимостью, либо страховщиков, либо других бизнесменов — словом, людей с положением, таких, которые могут позволить себе потратить рабочий день на то, чтобы поделиться опытом, набраться выдержки и укрепиться в надеждах, а если повезет, если улыбнется фортуна и сработает тщательный план, завернуть с кем-нибудь из присутствующих дам в находящийся всего в пяти минутах ходьбы по солнцепеку «Воскресный отель». Ведь на собраниях общества случается столько приятных встреч, что собрания эти впору переименовать в «Леди (ранее алкоголички) обедают, а джентльмены пожирают их глазами», думает Летти.

Ну, хватит сучиться, говорит она себе. Они же не виноваты, что денег у них прорва, не в пример тебе.

Что они так великолепно выглядят, опять же, не в пример тебе.

Переступи через это.

И переступи через Джека Уэйда. Двенадцать лет — чересчур долгий срок для того, чтобы высоко вздымать факел любви. Рука устанет. За двенадцать лет этот сукин сын даже не позвонил ни разу. Ни разу не позвонить! И ты бы в жизни с ним не встретилась, если б тебе не потребовалась его помощь и ты как последняя сука не решила его использовать.

Но, если по правде, факел любви она все-таки вздымала все эти двенадцать лет. Дружки у нее были, но ничего серьезного так и не случилось, потому что в тайниках ее сознания — нет, скорее души — все еще маячил образ того, с кем она рассталась.

Джек.

Беспутный Джек, который пропал, унеся с собой ее душу.

И вот теперь дело идет к сорока, а у тебя нет ни мужа, ни детей, ни иной жизни, чем разбираться с преступниками.

И не дамы в том виноваты.

Виновата ты сама.

Так что хватит, детка, переступи.

И она сидит и слушает — сначала вступительное слово, потом чью-то речь — обычная пустопорожняя болтовня: выпиваешь — значит, ты пьяница, что там ни говори, а если ты пьяница, то рано или поздно все кончится для тебя очень плохо. В перерыве она перекидывается словечком с какими-то двумя дамами, а когда собрание возобновляется и председатель спрашивает, кто хочет выступить, Летти, переждав несколько рассказов и сообщений о том, как у них идут дела, поднимает руку.

Меня зовут Летти. Привет, Летти, и всякое такое…

— Я пришла сюда, — говорит она, — чтобы спросить, не знал ли кто из вас мою сестру Пам. Три ночи назад она погибла, и есть мнение, что в пьяном виде. Ростом она была примерно пять футов восемь дюймов, черноволосая, глаза голубые с лиловым оттенком. Мне известно, что она посещала ваши собрания, а где еще она бывала — не знаю. Надеюсь, вы сможете мне помочь.

Посреди возгласов «О господи!», «Пам… подумать только!» и нескольких всхлипов поднимаются пять-шесть рук.

Кажется, ей смогут помочь.

— Пам в тот вечер была трезвой, — говорит Летти.

Она и Джек сидят за выносным столиком «У Пирета» возле главного входа в отель «Саут-Кост-Плаза».

— Она была на собрании в тот вечер, — продолжает Летти между глотками чая со льдом. Она поднимает стакан, и горячий сухой ветер с Санта-Аны подхватывает и уносит бумажную салфетку. — Там она была трезвая. Разошлись в девять тридцать, она пошла выпить кофе. В компании восьми женщин. И тогда она была трезвая.

— Это еще не значит, — возражает Джек, — что она была трезвой в четыре часа ночи.

Джек пьет кока-колу. Услужливому персоналу кафе Пирета пришлось долго и упорно искать бутылку прохладительного без надписи «Диетическая» на этикетке. Но все-таки такую бутылку они нашли.

— Она призналась своим приятельницам из «Анонимных алкоголиков», — говорит Летти, — что боится. Боится, что Ники убьет ее. Они советовали ей обратиться в полицию. Уговаривали пожить у них. Она сказала, что это только оттянет событие.

— Получается, что она вернулась домой, — говорит Джек, — а страх и беспокойство заставили ее вспомнить о бутылке.

— После того как ушел Ники, она больше не держала в доме спиртного.

— Она купила бутылку водки по дороге.

— Я посетила все винные лавочки на ее пути домой, — говорит Летти. — И говорила там со всеми, кто стоял за прилавком в тот вечер. Никто ее не вспомнил.

— Ты хорошо потрудилась.

— Было ради чего.

— Об этом забудь, — говорит Джек.

— О чем это забыть? — спрашивает она.

Но она понимает, что он имеет в виду.

— О том, чтобы получить опеку над детьми, — говорит Джек.

— Но если мне удастся сделать так, что он будет осужден за убийство…

Джек качает головой:

— Этим еще и не пахнет. Ну, предположим, докажем поджог. Но от чего умерла Пам? Эн-Джи написал в заключении, что от передозировки. Предположим, ты делаешь следующий ход и будет признано, что это убийство. Но как обвинить в этом Ники? Доказательства отсутствуют. Предположим, ты преодолеваешь и это препятствие, не знаю, правда, каким образом, но преодолеваешь, и Ники осужден за убийство Пам… Все равно законным опекуном объявят Россию-матушку. Детей заберет она.

— Но она причастна!

— И представила алиби, — говорит Джек.

— Детей у нее отберут.

— Нет, не отберут, — говорит Джек. — А потом, убийство признано не будет. Если ты даже соберешь достаточно доказательств, чтобы подвигнуть Бентли изменить свое мнение, или заставить шерифа продолжить разбирательство, или чтобы заинтересовать окружного прокурора.

Это все такая долгая история — провести уголовное расследование, заставить их предъявить обвинение, рассмотреть его в суде и вынести приговор, а доказательства между тем с каждым днем тают и теряют убедительность.

И Летти все это знает, хотя и отказывается это знать.

Нет, Ники с Россией-матушкой детей не видать.

Нет, Ники от обвинения в убийстве не отвертеться.

— И что же ты собираешься делать? — спрашивает Летти. — Умыть руки?

— Нет, — говорит Джек. — Я собираюсь выполнять свою работу. Я собираюсь рассмотреть его исковую претензию. Собираюсь решить, были ли у Ники Вэйла мотив и возможность совершить поджог и убить свою жену. И если я соберу достаточно доказательств, я откажу ему в выплате.

— И это все?

— Все.

— Значит, самое худшее, что может случиться с Ники, — то, что ему не заплатят за убийство жены?

— Боюсь, что так.

— И это тебя устраивает, да, Джек? Тебе наплевать, что станет с детьми. Тебе надо только, чтобы можно было не платить по страховке?

— Моя работа такая, — говорит Джек. — Это не все, что мне надо, но все, что я в состоянии сделать.

Летти поднимается со словами:

— Все тот же прежний Джек.

— Все тот же прежний Джек.

— Что ж, прежний Джек, — говорит она, — послала бы я тебя куда подальше, но ты мой единственный шанс. Если ты откажешь в выплате, возможно, Ники обратится в суд с иском о ненадежности компании. И тогда, может быть, присяжные все-таки признают, что Ники убил Пам, и вынесут соответствующий вердикт. А судья по гражданским делам вынужден будет «принять во внимание» данный вердикт при рассмотрении дела об опеке.

— Ну, это уж совсем долгая история.

— А ты знай выполняй свою работу, — говорит она.

Как будто он собирается поступать иначе.

Она швыряет на стол салфетку.

— И живи как знаешь, — говорит она.

Правильно, Летти, думает Джек, так мне и надо. Живи как знаешь. Что еще мне остается, раз ты ушла?

Динеш Аджати берет один из образцов Джека, маленький кусочек обугленного дерева, и соскребает с него частицу в стеклянную колбу. Добавляет 50 миллилитров пентана, потом процеживает содержимое колбы через промокательную бумагу в чистую колбу.

Результат — прозрачная жидкость.

Он проделывает то же самое с каждым из образцов, подписывает их и ставит колбы на металлическую рейку. Затем робот-автомат накрывает крышечкой каждую колбу, протыкает в нее шприц, берет из каждой по кубическому миллиметру жидкости, после чего выстраивает полученные образцы в очередь на хроматограф.

Первым идет один из предположительно «грязных» образцов.

Через специальное герметически закрываемое отверстие образец впрыскивают в резервуар, где под давлением порядка 60 фунтов на квадратный дюйм находится гелий, нагретый до 275 градусов по Цельсию, то есть до температуры, при которой исследуемое вещество будет испаряться. Гелий гонит пар исследуемого вещества в центр газового хроматографа. Этот центр представляет собой тонкую, как капилляр, трубку длиной в 60 метров и диаметром в четверть миллиметра. Внутри трубка покрыта слоем метилового силикона — густой и вязкой массы.

Динеш так объясняет присяжным свойства метилового силикона: «Если поместить его в кувшин, а кувшин перевернуть вверх дном и подвесить, то, подойдя к кувшину через день, вы увидите на дне кувшина примерно половину массы. А еще через день вниз стечет почти все. Вот какой густоты эта масса».

Капиллярная трубка (она же колонка газового хроматографа) поначалу имеет комнатную температуру, почему исследуемое вещество вновь конденсируется в жидкость. Но помещенная внутрь особого нагревающего устройства колонка постепенно нагревается до 200 градусов по Цельсию, в результате чего наш «образец» вновь превращается в пар и начинает движение вниз по капиллярной трубке.

Различные химические субстанции совершают это движение с различной скоростью, отчего наше вещество разлагается на компоненты. Часть составляющих его субстанций растворяется в силиконе и спускается вниз чрезвычайно медленно. Другие мчатся как вихрь.

Но один за другим все компоненты субстанции оказываются внизу, что фиксируется на компьютерном мониторе выбросами сигналов, как бы вздутий. Величина такого вздутия указывает на количество того или иного компонента, пока перед исследователем не вырастает целый лес подобных вздутий, пиков различной высоты, которые все вместе и образуют узор, называемый хроматограммой.

Динеш объясняет это коллегии присяжных, прибегая к аналогии с кулинарией и рецептами сладкой выпечки. «Вспомните, — говорит он, — как обычно пишется в рецепте: возьмите столовую ложку сахара, чайную ложку корицы и так далее; перечисляются ингредиенты того или иного сладкого теста, в определенной пропорции входящие в его состав. Бензин, керосин, напалм — словом, любые катализаторы, которые мы исследуем, в этом отношении ничем не отличаются от теста — они многосоставны, и в них входит определенное количество определенных веществ».

Все компоненты, входящие в состав той или иной химической смеси, образуют неповторимую и предсказуемую газовую хроматограмму этой смеси, ее характерный автограф.

Динеш следит, как на мониторе возникают автографы образцов.

Минут через пять возникает как бы рябь на гладкой поверхности, через десять минут — средних размеров вздутие. Пик линии падает вниз, а через двенадцать минут образует холмик. Проходит пятнадцать минут — и это уже горный пик наподобие гималайских. Устремляется вверх как ракета, а еще через десять секунд падает вниз. Семнадцать минут — вверх, восемнадцать — вершина горы, затем снижение, в двадцать минут — умеренные вздутия и снижения. Примерно в двадцать восемь минут все успокаивается — ровно.

Динеш разглядывает график.

Образец расписался.

Подпись — керосин.

Следующим фокусом будет анализ исследуемого образца на газовом хроматографе, снабженном специальным приспособлением — масспектрометром, который крепится к задней стенке хроматографа.

Газы, вылетающие из колонки хроматографа, попадают в вакуумное пространство и всасываются спектрометром. Последний представляет собой стальной цилиндр четырех дюймов в диаметре и в два фута длиной. Он имеет стеклянное оконце, через которое можно разглядеть внутренность цилиндра, состоящую из вакуумных устройств, стальных пластин, цилиндриков поменьше, проволочек, керамических трубочек и турбонасосов, делающих около ста тысяч оборотов в минуту.

В центре всего этого сооружения находится раскаленная нить, бомбардирующая газы потоком электронов и расщепляющая их на заряженные электричеством ионы. В мельчайшие доли секунды эти ионы взвешиваются и считаются. Размер и число ионов определяют характерный структурный автограф вещества.

Динеш так объясняет это присяжным: «Предположим, вы роняете на тротуар цветочные горшки. Каждый горшок разобьется на куски, число и размер которых будут произвольными. Но молекулы в этом смысле — совсем иная разновидность горшков или, если угодно, это горшки с уже заранее намеченными трещинками. Когда и как вы бы ни разбили такой горшок, он разобьется на определенное число кусков определенной формы. Каждая химическая субстанция имеет индивидуальный и предсказуемый структурный автограф».

Компьютер сравнивает полученные данные с данными, что значатся в базах спектральной библиотеки НИСТ (Национальный институт стандартов) и определяет соответствие.

Керосин.

Почти каждый ученый-экспериментатор США признал бы такое соответствие исчерпывающим доказательством и тем завершил бы эксперимент.

Только не Динеш. Помнящий об обилии пластиковых материалов, путающих картину.

Поэтому он берет исследуемые образцы и прогоняет их еще через «ГХ в квадрате». Полная двухмерная газовая хроматография — таково точное техническое наименование этого процесса. Для Динеша это как разглядывать соединения через космический телескоп Хаббла.

Поначалу все просто. Динеш прогоняет образец сквозь газовый хроматограф. Все как описано выше: жидкость, испаряясь, переходит в газообразное состояние, а затем, соединяясь в капиллярной трубке с метиловым силиконом, распадается примерно на две сотни химических компонентов.

Но вместо того чтобы на этом закончить анализ или же подкрепить его анализом на масспектрометре, Динеш через контактное устройство шлет химические компоненты во вторую колонку хроматографа.

Выбросы сигнала следуют друг за другом примерно через каждые десять секунд. Каждые три секунды автоматически поворачивается нагревательный элемент внутри устройства, вращающегося вокруг колонки вместе с оконцем, из которого вылетают химические компоненты, попеременно попадающие то в «зону нагрева», то в «зону холода», чтобы вновь всосаться метиловым силиконом. Что формирует отчетливую химическую пульсацию. Пульсация передается короткой — около пятидесяти миллиметров — трубке, по которой нагретые частицы вещества устремляются во вторую колонку ГХ.

То есть все компоненты в конце концов оказываются разделенными: в трубке и во второй колонке.

Весь фокус — в метиловом силиконе второй колонки.

Он допирован.

Насыщен реактивами, приводящими в действие совершенно иной механизм распада, чем тот, который включался метиловым силиконом в первой колонке.

(«Существуют три механизма химического распада, — объясняет Динеш вконец ошалевшим присяжным, — опирающиеся на три присущие веществу характеристики: летучесть, полярность и структурную определенность. Летучесть — это испаряемость вещества при той или иной температуре, говоря проще — его точка кипения. Полярность соотносится с электрическим зарядом его молекул. Структурная же определенность — это просто форма молекул, представляет ли молекула из себя, скажем, цепочку или замкнутую петлю».

В первой колонке вещество распадается на компоненты исключительно благодаря и по принципу летучести. Потому две молекулы, обладающие равной летучестью, покинут первую колонку одновременно и нераздельно, хотя и имеют разную полярность и/или различную форму. Но, попав в слой допированного метилового силикона второй колонки, они приходят в соприкосновение с химическим механизмом совершенно нового для них рода и разъединяются.

Действие одного ГХ умножает действие другого. Не дополняет, а именно умножает. Таким образом, если первый прибор способен расщепить вещество в сотне пиков-выбросов, а второй — в тридцати, значит, вместе они способны расщепить вещество не в ста тридцати выбросах, а в трех тысячах).

Конечный результат — это хроматограммы, похожие скорее на выросшие на дне пещеры сталагмиты, чем на острые акульи плавники, производимые первым прибором.

Разница примерно та же, что у схемы и калейдоскопа, книжек-раскрасок и картины Матисса. То же самое, как сравнивать польку, исполняемую на пивной бочке, и соло Чарли Паркера.

«ГХ в квадрате» выдает прекрасный многоцветный узор-изображение, всегда в точности повторяющийся для данной смеси.

Настраивая калейдоскоп на отметку «керосин», вы получаете все тот же прекрасный сложный узор.

Как увеличенный автограф.

Как цветной отпечаток пальца.

Даже четче.

И именно это видит Динеш, прогнав первый из образцов через прибор «ГХ в квадрате». Пазл-головоломка, составленный из двух тысяч кусочков, складывается в единую картину, изображающую одно и только одно.

Керосин.

Шесть часов спустя он и его команда заканчивают работу, прогнав через прибор все образчики.

Узор на калейдоскопе остается неизменным.

Керосин.

И он звонит Джеку, сообщая результат.

Наверно, самый живописный вид Южного побережья — это если смотреть с открытой веранды бара «Лас Бризас» на лагуну и городок Лагуна, раскинувшийся внизу — такой старозаветно-средиземноморский, с белыми домиками под терракотовой черепицей крыш. Особенно хорош этот вид на закате, когда небо из голубого становится лавандово-лиловым, а алое летнее солнце начинает клониться вниз, к горизонту, чтобы поцеловать гладь океана.

— Спасибо, что пришли, — говорит Ники и слегка наклоняет свою водочную стопку в обращенном к Джеку приветственном жесте.

— Спасибо за угощение, — говорит Джек, приподнимая свою бутылочку пива.

— Я просто хотел поблагодарить вас за то, что помогли разрядить ситуацию во время той недавней безобразной сцены в церкви, — говорит Ники.

— Нет, — говорит Джек. — Вам просто хотелось узнать, что рассказала мне Летиция дель Рио.

Ники улыбается:

— Ну, и это тоже.

— Она рассказала мне нехорошие вещи.

— Не сомневаюсь, — говорит Ники. — Уверен, что она наговорила вам бог знает что, состряпала компот из невесть каких бредней. Я даже думаю, что иногда она и сама верит в свои измышления. Летти — больная женщина.

— Да?

— Ну ведь обе они из одной и той же неблагополучной семьи, не правда ли?

— Летти говорит, что Пам лечилась.

— Да, — смеется Ники. — Видели бы вы эти счета!

— А результат?

— Не пила после этого, по-моему, недели две. Игра не стоила свеч.

Они сидят за столиком, пьют и наблюдают, как разгорается закат, как этот прекрасный южнокалифорнийский фейерверк меняет цвет с лавандового на фиолетовый с багрово-красным оттенком.

— Райский вид, — вздыхает Ники. Потом говорит: — Подумайте сами, Джек. Ведь после меня преимущество в получении денег по страховке за жизнь — у Летти. И опекунство над детьми, конечно. Так разве не в ее интересах придумывать про меня всякие страшилки?

Джек глядит, как красное солнце плавится в океане.

— Знаете, что я думаю? — спрашивает Джек. И делает большой глоток пива.

— Не берусь даже гадать, Джек.

— А думаю я, — говорит Джек, — что вы убили жену, а затем подожгли дом. Вот так.

И он улыбается, видя, как белеет лицо Ники.

Долгую минуту Ники лишь молча смотрит на небо, а потом заставляет свое лицо расплыться в снисходительной ухмылке. И, глядя на Джека, бросает:

— Докажите.

— Докажу, — говорит Джек.

За спиной Ники полыхает небо, солнце и океан горят огнем.

Как адское пламя, думает Джек.

Этот убийственно прекрасный ад.

Вот жизнеописание Ники Вэйла.

Дэзик Валешин растет в Ленинграде в семье мелкого аппаратчика и учительницы средней школы. Мать считает себя неудачницей — ведь она из профессорской семьи и так блестяще училась в университете.

Если б не глупая неосторожность в один прекрасный вечер, она, несомненно, и сама бы стала профессором. Но ей пришлось воспитывать ребенка — одной, потому что отец Дэзика слинял, оставив сына в ползунковом возрасте.

Мать же сын видит постоянно.

Гнетуще постоянно.

Она растит в нем желание выдвинуться, кем-то стать, и, уж конечно, не мелким аппаратчиком. Они обходятся без мяса, чтобы пойти на балет. Суп жидковат, зато куплена пластинка с музыкой Чайковского. В очень раннем возрасте он уже читает Толстого и, конечно, Пушкина и Тургенева, а перед сном мать читает ему Флобера по-французски. Французского он не знает, но мать твердо убеждена, что он каким-то образом постигнет смысл через интонацию и ритм фразы.

Мать воспитывает в нем вкус к изящным искусствам — живописи, музыке, скульптуре, архитектуре и дизайну. Она обучает его правилам хорошего тона — умению правильно есть, поддерживать беседу, общаться с женщинами. Иногда они играют в дорогой ресторан: садятся в своей тесной каморке возле складного стола, и мать учит его правильно есть разные воображаемые деликатесы и представлять себя кавалером юной дамы.

Что касается его отметок, то и тут она так же взыскательна: все, что ниже «отлично», ее не устраивает. Едва он входит в дом, как она усаживает его за уроки, а потом проверяет то, что он сделал.

Все должно быть выполнено самым безукоризненным образом.

Иначе, внушает она ему, потом ты сможешь рассчитывать разве что на место рабочего или стать таким же, как твой отец, — тянуть лямку на скучной, тупой работе, не надеясь достигнуть чего-то иного в жизни.

Когда его начинают интересовать девушки, выбирает их для него она. Или чаще — не выбирает, забраковывая: эта слишком глупа, та слишком толста, другая чересчур умничает, а эта — шлюшка.

Дэзик понимает, что требования ее так высоки, потому что сама она прекрасна. Изумительно великолепные черты фарфорового личика, черные шелковистые волосы уложены в скульптурной красоты прическу, элегантный изгиб длинной белой шеи, изысканные манеры, сверкание ума… Как мог отец ее оставить, Дэзик просто не понимает.

И он подчиняется ей во всем. Почти каждый свой школьный год он оканчивает первым учеником. Получает награды по английскому, истории, литературе, по математике. Мало того — ловкий, пронырливый, злой паренек, этакая продувная и пугающе коварная бестия привлекает внимание ловца из ведомства госбезопасности, рыщущего в поисках молодых талантов.

Его афганское прошлое — это правда, за исключением того, что послан он был в Афганистан не в качестве пушечного мяса, рядового бойца-пехотинца, насильно загнанного на чужую войну. Дэзика посылают в Афганистан как офицера КГБ, в разведывательный батальон, с заданием допрашивать мирных крестьян и выявлять прячущихся моджахедов.

В первые недели Дэзик старается действовать цивилизованно, пусть и неэффективно. Однако после того, как он в третий раз видит голый труп русского солдата с содранной кожей и засунутыми в рот гениталиями, подход его меняется. Самое милое дело для него теперь — это спутать веревками, как свиней, троих крестьян, двум из которых перерезать горло, а запачканному их кровью третьему, которого он пощадил, предложить выпить чайку и за чаем ответить на кое-какие вопросы. Если гостеприимство его не находит отклика, предложение его с негодованием отвергают, Дэзик приказывает какому-нибудь рядовому полить дон-кихота бензинчиком. Сам же, покончив с чаем, закуривает, бросает спичку и потом греет руки над костром. После чего его разведчики поджигают деревню.

Выждав день-два, пока новость о том, что произошло, не просочится в следующую деревню, он идет туда, чтобы задавать вопросы уже тамошним жителям. Обычно тут уже на его вопросы отвечают.

Все это время мать безумно волнуется, что ее сын погибнет на этой жуткой и бессмысленной войне. Каждый день она шлет ему письма, а он шлет ответные. Но случаются ужасные периоды, когда писем от сына нет и мать уверена, что он погиб. На следующий день вдруг приносят письмо, а с ним приходит поток радостных слез и невероятное облегчение.

Эскапада Дэзика оканчивается.

Отпуск он проводит с мамой в доме отдыха на Черном море — это награда за его военные заслуги. Здесь они вечерами ходят в дорогой приморский ресторан. Садятся на открытом воздухе, и луна освещает морскую гладь, а вода искрится. Они заказывают ужин из восьми блюд, и их беседа искрится, как море под луной.

А еще он слушает поучения матери о том, как надо обращаться с женщиной.

Ему требуется новое задание, и у КГБ оно уже есть для него.

Когда он приезжает в Москву, его куратор, полковник КГБ Карпотцев, приглашает его погулять в парке Горького. Карпотцев вполне благообразен: широкое славянское лицо, напомаженные седые волосы зачесаны назад, не дурак выпить, а уж про женщин и говорить нечего. Умеет охмурять этот Карпотцев — живописует словом и пробует свою кисть на Дэзике.

Карпотцев обладает нюхом на таланты, а в молодом Валешине он усматривает талант. Валешин жесток, замкнут и ненавидит людей, он умен и хитер, мать родную подожжет, если понадобится. Именно замкнутый человеконенавистник Карпотцеву и требуется. Поэтому они некоторое время бродят по парку, разглядывая женщин и болтая, а затем Карпотцев покупает два мороженых и усаживается с Дэзиком на скамейку.

И говорит:

— Как вы относитесь к тому, чтобы перебраться в Америку?

Высовывая толстый язык, он лижет мороженое, и в этом есть что-то неприличное. Улыбается мефистофельской улыбкой.

— Очень хорошо отношусь.

Ему же только что предложили рай!

— Соединенные Штаты, — говорит Карпотцев (продолжая эту лекцию, он время от времени слизывает мороженое), — ведут экономическую войну с Советским Союзом. Рейган знает — как знаем и мы, — что соответствовать им мы не можем. Не можем продолжать строить ракеты и подводные лодки в том темпе, в каком мы их строили, и одновременно поддерживать уровень экономики, необходимый для создания рая для рабочих. Жестокая правда, Дэзик, состоит в том, что они могут выиграть холодную войну просто потому, что потратят на нее больше нашего.

Он делает паузу и глядит в даль парка с таким видом, словно парк этот вот-вот может исчезнуть с лица земли, как и весь советский образ жизни.

Стряхнув с себя задумчивость, он продолжает:

— Нам нужны деньги, нужна твердая валюта, а советская экономика дать это не способна. У нее этого просто нет.

— Так где же взять эти деньги?

— В Америке, — говорит Карпотцев. — Наши уголовники, эмигрировавшие в эту страну, теперь сосут доллары из американской экономики как из дойной коровы. Но они, заметьте себе, гангстеры, бандиты, и мы считаем, что если такое по плечу обычным преступникам, то…

…То на что же способен кадровый и отлично вымуштрованный офицер КГБ?

— Идея в самом деле блестящая, — говорит Карпотцев. — И надо ее… — Он осекся. — Мы в двойной выгоде — отнимем у них и получим сами. Каждый доллар, который мы заработаем, — потерян для них. И где же лучше всего бороться с капиталистической системой, как не в ее средоточии и главном ее городе?

— Значит, мое задание сродни экономическому саботажу?

— Можно и так сказать, — говорит Карпотцев. — А если по-другому, то заданием будет — красть. И красть как можно больше.

Дэзик не верит своим ушам. Ведь он морозил свою задницу в этом чертовом Афганистане и готовится морозить ее вновь грядущей зимой — уже в Советском Союзе, катящемся, по-видимому, в тартарары, все, на что он смеет надеяться, — это делить убогую квартиру с матерью до скончания века и, может быть, выкраивать недельку в черноморском доме отдыха, и часть его души вопиет: Я должен вырваться от нее, и это мой шанс. Но другая часть души кричит: это мой шанс устроить ей достойную жизнь, и ведь ему предлагают перебраться в Америку не просто так, а с ясно сформулированной целью — разбогатеть.

Так в чем же уловка?

— Вам, разумеется, придется стать евреем, — говорит Карпотцев.

— Евреем? — удивляется Дэзик. — Почему?

— А как иначе мы сможем вас туда внедрить? — говорит Карпотцев. — Господи, американцы ведь нам все уши прожужжали: «Выпустите побольше евреев!», «Выпустите евреев!». Вот и отлично. Мы выпустим некоторое количество евреев, а с ними и нескольких наших агентов, натасканных, как вы выразились, на экономический саботаж.

— Но стать евреем…

— Это жертва, конечно. Понимаю, — говорит Карпотцев. — Быть может, такая жертва слишком велика и не стоит…

— Нет, нет, нет, — быстро идет на попятную Дэзик. Перед ним мелькнула страшная картина: его шанс ускользает от него. — Нет, конечно же я соглашаюсь выполнить это задание!

Карпотцев долизывает мороженое и скалится в улыбке.

— Мазелтоф,[21] — произносит он.

Не прошло и десяти минут новой, тюремной жизни Дэзика, как его зажимает в угол громадный детина по имени Старик Телянин и, тыча ему в ребра острым осколком стекла, для начала требует с него его одеяло и следующий хавчик.

Но уже через десять минут и четверть секунды Дэз резким нажатием пальца выдавливает Телянину левое глазное яблоко. Которое падает на пол секундой раньше самого Телянина.

Телянин с воем катается по полу и шарит вокруг, пытаясь найти глаз, пока кто-нибудь не наступил на него и не раздавил. Можно подумать, что сейчас к нему кинутся полчища хирургов и вставят этот несчастный глаз обратно.

Все происходит в дальнем углу камеры, но еще до прибытия надзирателей, поспешивших выяснить обстоятельства этой странной глазоктомии, большинство зэков уже знает из перешептываний, что сделал это новенький, Дэзик.

Однако двое зэков собственными глазами видели происшествие. Один, пузатый как бочка налетчик — москвич по имени Лев, другой же, Даня, долговязый и тощий бандит из Одессы, и оба они поражены таким поступком новичка, который либо храбрец из храбрецов, либо глуп как пробка, если связался со Стариком Теляниным, главарем всей местной кодлы.

Про Льва рассказывают, что он мастер управляться с циркулярной пилой, а каким именно образом, лучше не видеть. Ходят слухи, что ею он отлично «рубит фарш» — метод наказания, весьма ценимый «организацией» и в целом названный весьма точно — циркулярной пилой тебя распиливают на части. Это конек Льва. Он любит эту работу.

А чтобы понять, что такое Даня, надо обратиться к его одесскому прошлому, к тому времени, когда его родной брат выдал ментам кое-кого из их банды, за что местный авторитет — пахан — пожелал самолично расправиться с ним, а Даня возразил: «Зачем тебе руки марать, лучше я его порешу».

И застрелил родного брата.

И в тюрьме этот злодей Даня продолжает лютовать. Входят утром надзиратели в камеру, а кто-нибудь из зэков прижмурился — валяется с перерезанным горлом или выпущенными кишками, а Даня стоит себе рядом с миской в руках и ждет утренней баланды.

Спокоен и невозмутим.

Увидев, как Дэзик уделал Старика Телянина, Лев и Даня решают взять новичка на заметку.

Так или иначе, но один из надзирателей осведомляется, чьих рук это дело. Ответа он ожидает не больше, чем явления великой княжны Анастасии, спускающейся через тюремную крышу на канате. И он прав, черт возьми, потому что даже сам Старик Телянин молчит как убитый.

Поэтому надзиратель берет за грудки Даню, твердо зная, что всякое безобразие в камере происходит не без участия этой злобной твари. Он тащит Даню в коридор, чтобы хорошенько отделать дубинкой, но новый зэк — мелкий воришка из Ленинграда по фамилии Валешин, вдруг орет:

— Это я сделал!

— Что? — переспрашивает надзиратель.

— Это сделал я.

Большего идиотства надзиратель представить не может — это слишком даже для зэка, а ведь зэки в интеллектуальном плане народ не самый продвинутый, да и особой осмотрительностью не отличаются. Надзирателя так возмущает кретинское благородство этой белой вороны преступного мира, что, привязав Валешина ремнем к дверной притолоке, он бьет его куском резинового шланга до тех пор, пока этот кретин несчастный, эта тупая мразь, не теряет сознания. Даже после того, как тот вырубается, надзиратель еще парочку раз для ровного счета проезжается по его ребрам, после чего, отвязав, запихивает его обратно в камеру — какой смысл тащить его в тюремную больничку, если: а) докторов там все равно нет, б) дружки Старика Телянина, так или иначе, в живых этого Валешина не оставят.

Что правда, то правда. Дэзик лежит без сознания в камере, а трое дружков Телянина ждут лишь ночи, чтобы успеть добить Валешина, прежде чем он очухается и повторит свой приемчик с пальцем уже на ком-нибудь из них.

Да только куда ему! Даже если б Дэзик был в сознании, он не смог бы оторвать руки от помятых боков, а если б и смог, они б болтались, как макароны в кастрюле. В общем, недолго ему тут горе мыкать. Если не умрет от побоев — что очень вероятно, — его прикончат дружки Телянина. А если не они его завалят, то это сделает за них тюремная жизнь, потому что он будет слишком слаб для уготованного ему будущего — бороться за кусок хлеба, или за одеяло, которое уже у него отняли, или за собственное неприкрытое тело.

Он замерзнет, умрет с голоду, его замучают насильники, и это если он переживет первую ночь.

В себя Дэзик приходит закутанный в два одеяла и с головой, лежащей на коленях у Дани. Раненые ребра его стянуты бинтами, а Даня, ласковый, как сама Матерь Божья, нежно уговаривает его глотнуть чаю. Где раздобыты бинты, чай и горячая вода, Дэзик так никогда и не узнает. Единственное, что ему предстоит узнать, — это то, что Лев и Даня будут выхаживать его, пока у него не появится шанс выжить.

Что также сопряжено с необходимостью денно и нощно охранять его.

Потому что дружки Телянина делают три попытки его замочить, так сказать, предпринимают три атаки. Первую — когда Даня и Лев волокут его в свой угол и закутывают в одеяло Дани.

— Если вам так нужен этот жиденок, — остерегает их один из дружков Телянина, — то берите его, но только с приданым.

Имеется в виду с причитающимся Дэзику за нанесенное Телянину увечье.

— Не вопрос, — говорит Лев.

Он бьет парня головой, разбивая ему в кровь лицо, и валит на пол, придавив коленом. Первая атака на этом завершается.

Вторая происходит поздно ночью, когда Даня и Лев, судя по всему, спят. Но впечатление оказывается обманчивым, потому что главный атакующий мгновенно получает от Дани удар ножом в живот и глубокую рану, которая потом, нагноившись, окажется смертельной и недель эдак через шесть сведет дружка Телянина в могилу, потому что тот не сможет оплатить простой антибиотик, который в больничке дают только за деньги.

Третья атака начинается в глухой предрассветный час (сказать «перед восходом» было бы неправильно, так как солнце в этот темный застенок никогда не заглядывает), и на этот раз атакует уже вся телянинская кодла. Лев и Даня запихивают Дэзика поглубже в угол и загораживают его собой, используя стены для сужения линии обороны, которую им предстоит держать.

Первый кидается на них — с ножом, но он недостаточно проворен, и Даня успевает перехватить его руку и вывернуть ее в локте с хрустом, напоминающим треск замерзшей ветки в лесу. Лев берет на себя второго нападающего, устремившегося прямо на него, он впечатывает его ударом в стенку, а потом своей тяжелой лапой колотит его головой об эту стенку, в то время как другая рука колет осколком стекла третьего нападающего.

Даня кидается на пол и бьет четвертого ножом в пах, но еще секунда — и третий, кажется, порешит Льва, бандит уже тянется за заточкой, чтобы пырнуть Льва между ребер, однако каким-то невероятным образом маневр его видит Дэзик, который хватает его за руку, не отпускает и тем самым спасает положение или же спасает Льва, но, так или иначе, Дэзик пролезает между ног Льва и удерживает заточку, прижимая ее к лодыжке нападающего. Потом он вонзается зубами ему в руку и не разжимает челюстей, хотя чувствует нестерпимую боль в ребрах, а внутри у него все кровоточит.

В конце концов Лев оставляет в покое второго и, взмахнув ручищами, со всей дури бьет третьего по шее с такой силой, что Дэзик сразу чувствует — это конец.

Так оно на самом деле и есть, потому что пришедшая утром охрана находит в камере труп с переломанной шеей.

Словом, парень этот готов, и его одеяло переходит к Дэзику, а когда Старик Телянин возвращается из больнички, ситуация уже изменилась. Он осознает это в первую же ночь по возвращении, когда грудь его внезапно пронзает острая боль. Он сперва принимает ее за неполадки с сердцем, и это не так уж далеко от истины, потому что грудь ему протыкает заостренный черенок столовой ложки.

Которой вооружился его же приспешник, ибо Старик Телянин уже не блатной авторитет.

Звание пахана переходит к Дэзику Валешину, но по ступеням трона он взойдет не сию секунду, потому что надзиратели, обнаружив труп Телянина, резонно заключают, что Валешин таким образом лишь завершил однажды начатое, и выволакивают Дэзика из камеры. В конце концов, от Телянина им перепадали и деньги, и вещи, поэтому им волей-неволей приходится провести хотя бы подобие расследования на случай, если главарем теперь станет кто-то из людей Телянина.

Поэтому они раздевают Дэзика и, еще больного, с незажившими следами побоев, голого бросают в холодный карцер, и следующие две недели он мерзнет и голодает, сидя в собственных моче и дерьме, но языка ему все это не развязывает. Скорее он замерзнет вконец, скорее умрет с голоду, чем проболтается.

Можно сказать, что поддерживает его и помогает выжить только одно — мечта.

Об Америке.

А точнее — о Калифорнии…

Работая в КГБ, ты имеешь особые привилегии — доступ к некоторым кинокартинам, журналам, телефильмам, и Дэзик видел на них Калифорнию. Видел ее пляжи, ее солнце, пальмы. Видел яхты, серфингистов, красивых девушек чуть ли не в чем мать родила, раскинувшихся на пляже так самозабвенно, словно они ждут, чтобы их поимели прямо здесь и сейчас. Он видел спортивные машины, автотрассы, дома, и все эти образы поддерживали его и помогали выжить.

Спустя две недели надзиратели решают, что расследование окончено, и выволакивают Дэзика наружу. Слепой как крот, голый, дрожащий от холода, он с грехом пополам водворяется обратно в камеру.

И это уже хорошо, если не считать слов одного из надзирателей, мерзейшего субъекта откуда-то из-под Горького, сказавшего ему, что наказание не окончено, он самолично станет теперь избивать Дэзика каждый день и подолгу.

— Есть только один способ его остановить, — говорит Дэзику Даня. — Показать ему, что можешь вытерпеть боль страшнее, чем от его побоев.

Даня знакомит его с историей организации, ведущей свое начало еще с царских времен. Тогда это называлось Воровской мир. Вот тогда, говорит Даня, по тюрьмам сидели ребята не чета нынешним: зная, что против охраны не попрешь, они наводили на нее страх не насилием, а терпением.

— Они показывали тюремщикам, что могут причинить себе боль куда хуже той, что причиняла им охрана.

Дэзику такой взгляд на вещи кажется разумным: в стране, где жизнь издавна полна страданий, умение терпеть становится великой силой.

Даня рассказывает ему о заключенных, исполосовывавших себе лицо ножом, о других, зашивавших себе накрепко веки или губы, чтобы напугать охрану и тем прекратить избиения. Среди прочих даже история об одном на удивление крепком пареньке, прибившем свою мошонку гвоздями к верстаку и ждавшем так, пока подойдет охрана.

Та, конечно, впечатлилась.

Даня рассказывает Дэзику все это, после чего он и Лев начинают ждать.

Дэзик тоже ждет смены, когда заступит его надзиратель. Он раздобывает гвоздь и самодельный «молоток» и садится на нары возле двери. Когда надзиратель входит в камеру с намерением устроить ему гонку, Дэзик, глядя на него в упор и набрав в легкие побольше воздуха, вгоняет гвоздь себе в ладонь между большим и указательным пальцами. Вгоняет насквозь через ладонь в нары.

И, обливаясь потом, стиснув зубы, глядит на надзирателя.

В тот же вечер Лев и Даня признают его вором в законе, то есть принимают в воровское братство.

Это не единственная воровская организация. Объединений таких тысячи, крупных из них — сотни три, но все они (и та, к которой принадлежат Лев и Даня) подчиняются своду правил, известному как Воровской закон. Правила Воровского закона определяют жизнь и поведение вора в его мире и представляют собой русский вариант омерты: при всех обстоятельствах молчать, не вступать в сговор с властями, не выдавать ближнего своего — вора, и, как и в мафии, Закон избирает Сход — совет воров, собирающийся для улаживания споров и вынесения приговора, если требуется, нарушителю Закона.

Но имеется тут и ряд отличий. Одно из них — это своеобразный целибат, подобный тому, что существует у католических священников, — запрет жениться. Ты можешь завести сколько угодно любовниц, но, если тебя угораздит влюбиться, жениться нельзя.

Вторая отличительная черта — это поистине иезуитское требование полной отдачи своему делу: Воровской закон запрещает «честным ворам», то есть блатным, жить и зарабатывать на жизнь честным трудом.

Таковы правила, которые втолковывают Дэзику Лев и Даня, ухаживая за ним, леча его раны и нанося две новые. Одна из них — это тюремная татуировка сзади под левым коленом. С помощью булавки, чернил и раздобытого тайком спирта Лев выкалывает ему на теле два аккуратных, соединенных вместе креста с висящими на них звездами Давида.

Смысл татуировки восходит к евангельскому преданию, гласящему, что вместе с Иисусом в Страстную пятницу в Иерусалиме были распяты и два разбойника, то бишь зэка.

Потом они режут ему кисть руки, одновременно вскрывая старые порезы на своих кистях, и прижимают рану к ране, кровь к крови, веля Дэзику произнести клятву: «Клянусь соблюдать Воровской закон. Клянусь всеми силами помогать другим ворам. Всегда приходить на выручку братьям. Не предавать своих братьев. Подчиняться власти поставленных надо мною старших товарищей. Все споры и раздоры я стану выносить на суд Схода и подчинюсь всякому принятому решению. Я накажу преступившего Закон, если братья мои доверят мне это сделать. Я никогда не стану сотрудничать с властями…»

Мелодрамой попахивает, думает Дэзик, ну да ладно…

«…Я покину семью и домашних, — с чувством декламирует Даня. — Да не будет у меня другой семьи, кроме Двух Крестов…»

Тут Дэзик запинается и замолкает.

«Я покину семью и домашних, — повторяет Даня. — Да не будет у меня иной семьи, кроме Двух Крестов…»

«Я покину семью и домашних. Да не будет у меня иной семьи, кроме Двух Крестов».

Прости меня, мама, мысленно просит Дэзик, когда-нибудь я возмещу тебе это!

«…И да буду я проклят, а душа моя пусть горит в аду, если я когда-нибудь преступлю Воровской закон».

После, до самого конца срока, его никто и пальцем не трогает. Скинув Старика Телянина с его трона, Дэзик прочно утверждается на этом месте, подпертый Даней и Львом в качестве телохранителей. Никто из зэков не смеет перечить этой троице или как-то противостоять ей, потому что твердо знает, что: а) не так легко убить, как быть убитым, б) если даже по какому-то невероятному стечению обстоятельств тебе посчастливится убрать всех троих, все и каждый в организации «Два Креста» либо найдут способ прикончить тебя еще в тюрьме, либо сделают это в следующую же секунду по выходе на благословенный и такой мимолетный солнечный свет свободы.

И, стало быть, любой зэк, на чьих плечах голова, а не кочан капусты, не захочет с ними связываться и предпочтет держаться в стороне, сохраняя нейтралитет.

Таким образом, Дэзик получает возможность дышать.

Отвоевывает себе маленькое жизненное пространство.

И право жить, по русским тюремным меркам, на широкую ногу.

Получать побольше баланды, иметь второе одеяло, дополнительные сигареты и пить самогон. Ему предлагают в полное и безраздельное пользование одного из местных «петухов» — слегка подмазанный и при неярком свете он даже немного похож на женщину.

Дэзик благодарит, но отказывается.

Решает, что полтора года он как-нибудь перетопчется, но сохранит свое достоинство. Он бережет себя для девушек своей мечты, которые все сплошь видятся ему калифорнийскими красотками. Он отклоняет предложение, не соглашаясь на суррогат, а досаду свою заглушает сигаретами, водкой и прочими маленькими радостями, которые доставляет ему членство в организации и звание вора в законе.

Дэзик видит, как падают в изнеможении зэки, падают и уже не встают. Их оставляют в покое — пусть лежат, пока не околеют. Видит он и как падают люди, а надзиратели бьют их до полусмерти и оставляют подыхать от холода.

Он видит все это и дает себе клятву, что с ним подобное никогда не случится. Ни с ним, ни с Даней или Львом. Потому что они самые что ни на есть братья, и, если один споткнется, другие его подхватят. А если охранникам это не по вкусу — к черту охранников: ведь захотят связаться с одним из них — придется иметь дело со всей троицей.

Он думает о жизни и хочет, чтоб Даня со Львом тоже думали о жизни. Дэзик знает, что сохранить живым надо не только тело, живыми надо сохранить также голову и душу. И по ночам он рассказывает Дане и Льву истории; истории из журналов и фильмов, которые он видел, истории о немеркнущем солнце и спортивных автомобилях, о красивых домах и еще более красивых женщинах.

Обещаю вам, братва.

Мы будем вместе в Раю.

Объяснение с матерью выливается в чистый кошмар.

По окончании срока Дэзик обращается за разрешением на выезд из страны, которое Карпотцев устраивает ему мгновенно. На этот раз дело обходится без прогулок в парке — они даже не встречаются. Это в прошлом — теперь Дэзику западло находиться в компании полковника КГБ — вдруг увидят. И свернут, как цыплятам, шеи всем членам Двух Крестов. Поэтому инструкции теперь Дэз получает через оставленные в тайниках послания, и инструкции весьма четкие: отправляйся и богатей, отправляйся и кради. Деньги будешь пересылать таким-то и таким-то образом.

За дело.

Мать глядит, как Дэзик пакует нехитрые свои пожитки.

Она плачет, она криком кричит, воет, стонет и скулит, прижимаясь к нему.

— Ты же говорил, что возьмешь меня с собой!

— Сейчас не могу. Потом.

— Почему не сейчас?

Он не может ей сказать, что он, дав клятву, вступил в Два Креста. Что его убьют, если он преступит закон. Или если раскроется его обман. Что он, так или иначе, погибнет и с ним погибнет его американская мечта.

И он только твердит:

— Не сейчас.

— Просто ты не любишь меня!

— Я тебя люблю.

Она приникает к нему, прижимается всем телом.

— Как ты можешь меня бросить!

— Я пришлю тебе вызов.

— Врешь!

— Пришлю обязательно.

— Врешь! Тварь неблагодарная!

Она кидается на диван и рыдает. Не хочет взглянуть на него даже на прощание. Последнее воспоминание о ней — белая шея на маленькой черной подушечке.

А потом — сразу же — пальмы.

Дэзик видит их еще из самолета, идущего на снижение в международном аэропорту Лос-Анджелеса, и думает: «Вот и все!»

Калифорния.

Выйдя из терминала, он ступает на раскаленный бетон тротуара и спешит к телефонной будке. У него номер телефона Тива Лернера, их американского бригадира Западного побережья — вот она, выгода членства в Двух Крестах. Имеются и рекомендательные письма, так что уже через двадцать пять минут он вылезает из такси возле дома Лернера в Ферфаксе, Лос-Анджелес.

Лернер усаживает Дэзика в дешевой безвкусной гостиной своего дешевого безвкусного дома и за стопкой водки объясняет, что организация здесь строится так же, как и на родине: пахану подчиняются четыре бригады, руководимые бригадирами. Бригады делятся на звенья, специализирующиеся на разного рода мошенничестве — махинациях с кредитами, вымогательстве, подлогах, аферах и простом воровстве. Кроме бригад в подчинении у пахана находятся воры в законе, помогающие ему править, и особое ударное подразделение самых крепких парней — бойцов.

— Ты начнешь с самого низа, — объявляет Лернер, — и пробьешься наверх. Как это делают в Америке.

— Разумеется, — говорит Дэзик.

— Я твой бригадир, — говорит Лернер. — И посылаю тебя в звено Трачева.

— А чем там занимаются?

— Воровством, — говорит Лернер. — Ты будешь воровать. Половину вырученных денег станешь отдавать Трачеву. Десять процентов идет в общак.

Русские в этом смысле похожи на мормонов: как и они, взимают десятину. Десять процентов от всех барышей идет в общак, из которого пахан черпает на разного рода взятки и платежи. Строго говоря, общак — не собственность пахана, он принадлежит банде и служит ее безопасности и благополучию. Общак существует для того, чтобы подкупать полицейских, адвокатов, судей и политиков — всех, кого бывает необходимо умасливать. Общак — это неприкосновенный запас, святая святых, потому что без него невозможны ни безопасность, ни материальное благополучие банды. Без него банду можно уподобить утлому суденышку без спасательных плотов, брошенному в штормовое море.

Поэтому отстегивать положенное в общак Дэзик не против, но вот что касается пятидесяти процентов Трачеву — это мы еще посмотрим. Дэзик знает, что порядочный кусок пирога идет Лернеру, а через него — пахану и что там-то и крутятся настоящие деньги. Вопреки Рональду Рейгану,[22] деньги текут не вниз, а вверх, куда Дэзик всей душой и стремится.

— Кто же наш пахан? — спрашивает он. Лернер улыбается.

— Тебе этого знать не надо.

Дэзик кивает, а сам при этом думает: Я и без тебя это знаю, надутый обсос. Полковник Карпотцев — другой надутый обсос — провел соответствующие розыски: здешний пахан — Натан Шакалин, эмигрант первой волны.

Дэзик знакомился с его уголовным делом, где были и фото Шакалина, и полный его послужной список — перечень всех его преступлений.

Лернер со смехом говорит:

— Может быть, ты станешь бригадиром и тогда познакомишься с нашим паханом.

И будет это так скоро, как тебе и не снилось, думает Дэзик.

Итак, ему предоставляется шанс.

На следующий же день он должен приступить к работе в качестве водителя одного из многочисленных лернеровских лимузинов и начать курсировать между аэропортом и городом.

Дэзик удивляется:

— Постой-ка, разве я не давал клятвы никогда не зарабатывать денег честным трудом?

На что Лернер лишь отвечает:

— Вставай с горшка, младенец.

Работа, оказывается, состоит в том, чтобы стараться по дороге в аэропорт разговорить нанявших лимузин бизнесменов и выведывать у каждого, женат он или холост, а может, в разводе, и если есть у него семья, какой у его домашних распорядок дня. Затем водителю следует застолбить за собой обратный рейс: «Когда вы возвращаетесь, мистер? Могу отвезти вас домой. Буду как штык. Не успеете сойти с трапа, а я уж тут как тут. С гарантией!» Так он узнаёт и адрес бизнесмена, и время, когда дом его бывает пуст, и передает эту информацию одному из «шестерок» Лернера, после чего, как пить дать, дом бизнесмена будет ограблен.

А Дэзику перепадет некий куш — часть добычи.

Дэзик занимается этим месяц-другой, понимая, что жалкий его куш от какой-нибудь мелкой кражи со взломом не только никак не подрывает американскую экономику, но и не делает богатым его самого, и он уламывает Лернера разрешить ему заняться угоном машин. День он проводит за баранкой, курсируя в аэропорт и обратно, ночами же угоняет «мерсы» и «бумеры». После нескольких лет такой работы он вступает в долю с Лернером и приобретает свое собственное дело — разбирает на части «мерсы» и «бумеры» и переправляет в Россию, где КГБ обеспечивает их сбыт и крышует его.

Занятие это начинает приносить Дэзику неплохие деньги, но по-настоящему его талант проявляется, когда ему приходит в голову, что одну и ту же машину можно продать дважды: один раз на запасные части, а второй — в страховую компанию. Надо только обговорить условия угона с владельцем, задолжавшим по кредитным взносам. Тогда владелец оставляет машину возле какого-нибудь увеселительного заведения, стадиона или концертного зала, и, когда он выходит оттуда — здрасте пожалуйста! — машины как не бывало. Через несколько часов она уже разобрана на винтики. Через несколько дней переправлена за границу. С владельца теперь взятки гладки: он свободен, как птичка, от всяких взносов. А Дэзик получает свою долю от страхового возмещения плюс деньги от продажи запасных частей.

Он отстегивает Трачеву, тот — Лернеру, последний же — уже Шакалину.

Дэзик вносит кругленькую сумму и как вознаграждение получает под свое командование звено лернеровской бригады, что для Трачева — нож острый. Но это только начало.

Потому что от угона машин прямой путь к их инсценированным авариям.

Страховое дело как таковое Дэзик теперь именует Дойной коровой, которую остается только доить, доить и доить.

И сколько же сосцов на ее вымени!

Дэзик становится главным режиссером инсценированных аварий.

Жизнь учит его, что на ушибах и травмах мягких тканей можно заработать твердую валюту, если использовать поддельные медицинские счета и страховки от несчастных случаев. Учит, с какой легкостью можно подкупить доктора, костоправа, адвоката, судью. Он сосет Дойную корову через сосцы рабочих союзов, компенсаций за травму и инвалидность («У тебя страховка-то есть, приятель?»), по счетам от докторов, физиотерапевтов, медицинских консультантов и мозольных операторов.

Медики выставляют счета страховым компаниям, а затем отстегивают Дэзику.

И вскоре Дэзик делает следующий логический ход.

Он открывает для себя более выгодную возможность делать деньги: без лечения, консультаций и прочих медицинских заморочек. Надо только, чтобы доктор подписал соответствующие документы. Медики выставляют счета страховой компании и отстегивают Дэзику наличными даже больше.

Дэзик, в свою очередь, отстегивает Лернеру, который отстегивает Шакалину. Дэзик увеличивает выплаты Карпотцеву, так что в результате и КГБ перепадают кое-какие сливки. За все это отстегивание Дэзик получает звание и довольствие майора КГБ (присужденные ему заочно), и временно это его вполне устраивает.

В перспективе же у него другие планы. Ведь теперь, когда он верховодит в двух звеньях — угонщиков и страховых мошенников, — он приносит неплохой доход. Но сколько бы он ни отсылал на родину, им все мало. Оставаясь в стране, экономика которой катится вниз как снежный ком, Карпотцев не устает бомбардировать его посланиями, требуя все больше, больше, больше. Похоже, им там, в КГБ, даже на скрепки не хватает, поэтому их обоих, Дэза, равно как и Карпотцева, тяготит необходимость делиться с Лернером, не говоря уж о Шакалине.

Карпотцев буквально берет его за жабры, и у Дэзика зреет новый план.

Но Лернеру он о нем не говорит.

Дэз серьезно рискует, потому что план этот — выйти за пределы Двух Крестов и наладить связь с армянами. Армянская мафия очень сильна в Калифорнии. Она прибрала к рукам Голливуд и Глендейл, она трясет армянских торговцев и жадных до кредитов армянских иммигрантов, она заставляет законопослушных армян обворовывать собственные лавки и требовать страховых выплат.

Дэзик держит руку на пульсе и потому слышит истории об армянских коврах, продаваемых раз по пять-шесть, а то и семь, что случается повсеместно во всех западных штатах.

Чутье подсказывает ему, что армяне — талантливые страховые мошенники.

И он организует встречу, на которой произносит речь, смысл которой сводится к следующему: зачем нам горбатиться со всякой мелочовкой — кусочек здесь, кусочек там, здесь машина, там ковер, здесь шажок, там шажок? Если мы станем работать сообща, мы сможем грести деньги лопатами. И поймать за хвост Удачу.

Они с Кэззи Азмекяном сидят на открытой террасе ресторана на бульваре Сансет и беседуют по-русски. Дэзик приходит на встречу один. Если Азмекян, вместо того чтобы завести с ним дела, предпочтет его замочить, Дэзик ничего не сможет поделать, и оба они это понимают, но Азмекян понимает также и то, что этот молодой еврей — парень перспективный и хочет играть по-крупному. Кэз попивает свой кофе и, глядя на этого новичка, прикидывает, схватить ли его за шкирку и передать Лернеру, либо просто убить, либо все же выслушать за соответствующую мзду.

— Так что же у тебя на уме? — спрашивает Азмекян.

Поджог.

Вот что на уме у Дэзика.

Купить склад, набить его излишками-неликвидами, поджечь и забрать страховку.

В ответ он слышит унылое, без всякого воодушевления: «Старо! Известно!» — и Азмекян всерьез подумывает его убрать, только вот не стоило бы сейчас начинать с евреями войну. В плане этого недоросля есть один существенный недостаток: выгода будет чисто символической, так как по товарам, не включенным в опись, страховая компания не заплатит, а заплатит лишь за строение, да и с этим-то придется попотеть.

И Азмекян подзывает официанта:

— Счет, пожалуйста.

А в это время Дэзик начинает объяснять, в чем соль его плана и почему он остановился на этом старом и всем известном мошенничестве со страховкой.

— Мы организуем сеть инвестиционных компаний, — говорит Дэзик. — Зарегистрируем их на других людей, чтоб запутать след. Моя компания покупает дешевый склад. Ты перекупаешь его подороже. Еще одна из моих компаний покупает ее уже у тебя. И так далее, пока цена строения не возрастет. Тогда ты набиваешь склад излишками, устраиваешь пожар, и мы делим барыши, полученные за излишки и за строение.

— Еще кофе, — бросает Азмекян официанту и затем говорит Дэзику: — А почему ты ко мне пришел? Почему не к своим?

— Очень уж там тесно все связаны, — говорит Дэзик. — Легко попасться. А к тому же я не хочу обращаться к своим. Я хочу это сделать и поставить их перед фактом. И сделать не в Лос-Анджелесе, а еще где-нибудь, — объясняет Дэзик. — Мы застолбим новый участок и посеем пожар вне поля влияния наших контор. Там, где у нас нет ни знакомств, ни связей, где нас не выследят. И все будет шито-крыто.

Азмекян принимает план.

Они с Дэзиком основывают подставные компании и готовятся начать дело.

Для начала они покупают склад в Атласе, Вашингтон.

Но на их скоростной магистрали тут же обнаруживаются выбоины и ухабы: на пожаре погибает сторож, а после выясняется, что есть и свидетель, суд объявляет это поджогом, и страховая компания отказывается платить.

Но потом выбоины заделывают, дорогу сглаживают, Кэззи Азмекян нежданно-негаданно получает дополнительную выплату по иску о ненадежности компании, и теперь, зная о возможных подводных камнях, они уже не повторят прежних ошибок.

И Дэзик получает кругленькие двести тысяч долларов.

Из которых ничего не дает Лернеру.

Лернер узнает об этом — Дэзик сам делает так, чтобы он узнал, — и поднимает вой: «Где моя доля, черт тебя дери?»

А Дэзик сует ему в нос уложения Воровского закона.

— Если тебя обидели, — напоминает он Лернеру, — то собери сход. Вынеси все на суд пахана.

Лернер выпустил бы из него кишки тут же, не сходя с места. Но это дерьмо собачье Валешин как-никак зовется его братом, так что заслуживает снисхождения. И Лернер предстает перед паханом и другими бригадирами.

Подымает перед Натаном Шакалиным поросячий визг: Валешин предал Организацию! Валешин переметнулся к армянам. Валешин действует втихаря и в одиночку. И самое главное — Валешин сорвал куш, а мне — кукиш с маслом.

Шакалин слушает с глубокомысленной миной на морщинистой физиономии, кивает седой головой, а затем изрекает: конечно, Лернер — заслуженный и всеми уважаемый член Организации, бла, бла, бла… но этот сопляк Валешин явно талантлив — вот ведь сколько денег огреб, так что оставьте мальца в покое, пусть работает и процветает.

И вообще он намерен сделать Валешина бригадиром.

Лернер чуть не лопается с досады. Он просто уничтожен. Совершенно ясно, что Валешин его обскакал и в обход его передал кучу денег непосредственно Шакалину, тем самым обеспечив себе скачок в карьере. Что не годится. Действовать надо постепенно и никого не обделяя. Нельзя вынимать камни из пирамиды.

Лернер так взбешен, что даже подумывает о том, не пришить ли самого Шакалина. Но этот старый хрен сидит с двумя бойцами, только-только из России, а про этих новых говорят, что они парни жесткие.

И горазды «рубить фарш».

Вот Лернер и не спешит, выжидает, и к нему приводят Дэзика, и Лернер дает ему свое отеческое благословение, и они целуются и заключают друг друга в объятия и распивают бутылочку за вечную дружбу и процветание обоих.

Ну, что касается дружбы, это, конечно, ерунда, но вот процветание…

Дэзик получает в свое распоряжение бригаду, и деньги отныне текут рекой.

Они катятся к нему, как волны на побережье.

А ему все мало.

Дэзик хочет большего.

И чего-то другого.

Он живет в Ферфаксе, в самом средоточии эмиграции; похоже на Ленинград, только с пальмами. Дэзик здесь говорит по-русски, работает сообща с русскими, ест среди русских, спит среди русских.

Он делает деньги и почти все отдает русским — Шакалину и Карпотцеву, так что они вполне довольны, но сам Дэзик все думает, когда же он увидит райские кущи?

Он парень начитанный и знает историю.

Ирландцы, итальянцы, евреи…

Деды — гангстеры. А внуки — адвокаты.

А также банкиры, политики, судьи.

И бизнесмены.

Метаморфоза эта совершается в трех поколениях, но Дэзика не устраивает длительность процесса.

Может быть, хватит и одного поколения?

Почему нет?

Если из секретного агента он мог превратиться в зэка, а потом водить лимузин, угонять машины, быть хозяином мастерской, где эти машины разбирают на запчасти, мухлевать со страховками, а после стать бригадиром, и все это за какие-нибудь четыре неполных года, то почему не по плечу ему за столь же короткий срок стать законопослушным бизнесменом?

Ведь он же в стране больших возможностей.

В подвижном и зыбком, как облако, краю, где человек может создавать и пересоздавать себя сам. Может сжечь страницы своей биографии, оставив пепел позади, и тогда его прошлое исчезнет, испарится, уйдет в синеву калифорнийского неба как струйка дыма.

Дэзик знает, как это сделать.

Решение тут рядом. Решение простое и прекрасное в своей простоте. На нем зиждется все в Калифорнии, и это именно то, что ему требуется. А требуется ему свобода, требуется элегантность, стиль, он не хочет больше знаться с мрачным скопищем своих товарищей эмигрантов, тупых и ограниченных, его удручает их унылая одинаковость, бескрылость их жизни.

Он желает стать Ники.

И ищет такую возможность. Найти ее не составляет труда. Возможность эта бросается в глаза, она так явственна, что даже идиот ее заметит.

Сладкий тяжелый плод, спелая груша, которая сама так и падает тебе в руки.

Недвижимость.

Каждый дурак понимает, что недвижимость в Калифорнии 80-х — это поистине золотая жила. Вкладывай деньги в недвижимость и следи за их оборотом, а оборачиваются они иной раз буквально за одну ночь. Варьируй долгосрочные вложения: вкладывай их в строительство многоквартирных домов, корпусов кондоминиумов. Для увеличения доходности используй некоторые навыки своей прошлой жизни — иногда можно и словчить, взять материал подешевле, построить что-то на скорую руку, схалтурить. Вряд ли тебя схватят за руку или даже обратят внимание: в наши дни все спешат, не оглянутся. Возводи дома, продавай, получай денежки, вкладывай их в новое предприятие.

Его дела с недвижимостью идут так хорошо, что это развязывает ему руки и дает еще большую свободу действий. Он покидает тесное эмигрантское сообщество в Лос-Анджелесе и переезжает южнее, на Золотой Берег. Где он может воссоздать себя заново, уже как Ники Вэйл.

Дэзик меняет имя и фамилию. Дэзик Валешин — и не выговоришь. Нелепо выглядит на финансовых документах. И клиентам трудно запоминать, когда имеется хороший проект и надо обзвонить по телефону возможных инвесторов.

Звоните мне, говорит Дэзик.

И зовите меня просто Ники.

Это еще одно нарушение их кодекса, но Ники говорит, что не выходит из организации, что он просто обживается здесь, натурализуется, переносит дела на золотоносное побережье. Поближе к деньгам. Туда, где есть нетронутая территория, целина, и можно развернуться. Где, подумать только, люди разыгрывают в лотерею право построить дом в новом комплексе.

Спешить не вредно, вспоминает Ники.

И он скупает участки и возводит дома.

Без удержу берет кредиты, но какая разница?

Все равно рынок растет куда быстрее, чем долг.

И Ники процветает.

Новый дом, новая одежда, новый стиль, новая личность.

Ники Вэйл — делец на рынке недвижимости.

Еще одно нарушение законов организации — ведь черным по белому сказано, что делать деньги законным путем недопустимо, разве не так? Ясное и определенное «нет». Исключено. И некоторые из подручных Дэзика ворчат по поводу этого нарушения. Он велит им заткнуться: делаешь деньги и молчи, будь счастлив уже этим. Лернер видит, чем он занимается, и спешит к Шакалину донести на Дэзика, сообщить Старику, что Дэзик заделался американцем и плевать хотел на Воровской закон.

Шакалин соглашается с ним.

Слишком уж он ослабил вожжи.

Два Креста могут развалиться на части, рухнуть, подобно Советскому Союзу.

Пора устроить показательный суд над Ники Вэйлом.

Он сидит, привязанный ремнями к деревянному стулу.

Перед ним полукругом расселась вся правящая верхушка: бригадиры, воровские авторитеты, сам Натан Шакалин и его бойцы, один из которых держит в руке пистолет-автомат с глушителем, другой же поигрывает циркулярной пилой.

При одном взгляде на пилу Ники чувствует, как низ живота сводит судорога.

Лернер, поднявшись, перечисляет все прегрешения Ники против Закона: Ники занимается запрещенной деятельностью, он утаивает доходы от организации. Короче, Ники Вэйл нарушил клятву, данную братьям.

Он преступил Воровской закон.

Но Ники держится молодцом. Он ссылается на продажность рынка недвижимости — негодные материалы, из-за чего приходится подмасливать инспекторов, грабительские налоги, поджоги, жертвой которых он становился. В общем, адские условия бизнеса. Что же касается невыплаты доли, Ники готов возместить ущерб. Вышла заминка с бухгалтерией, как только счета приведут в порядок, он выплатит положенное.

— Может, — говорит Лернер, — ты не в силах платить, потому что слишком много посылаешь своей крыше в КГБ?

— Что?

— То самое, майор Валешин!

Вот это да!

Ники несколько меняется в лице.

Как будто уже слышит повизгивание пилы.

«Рубка фарша» — штука малоприятная. Сначала жертве обрезают кисти рук, потом руки, стопы, потом ноги, потом гениталии, хотя к тому времени человек, скорее всего, уже мертв, а затем отрезают и голову, так сказать, для эстетической завершенности.

— Ведь ты теперь у нас майор, верно? — продолжает Лернер. — Наши поздравления! Мазелтоф! Наши братья в КГБ сообщили нам о твоем новом чине.

Лернер требует смертной казни.

И тут с места встает Шакалин.

Встав против Ники, он говорит:

— Несколько лет назад ты поклялся в верности Двум Крестам. Два Креста защищали тебя, они вскормили тебя, превратив из ничтожного зэка в богача, одарив тебя деньгами, о которых ты и мечтать не смел. Ты приехал сюда в полном дерьме, а теперь ты состоятельный человек.

И как же ты нас отблагодарил?

Ты нас обманываешь. Отворачиваешься от нас. Плюешь на наши традиции и законы. Ты поставил себя выше Двух Крестов. Как же — ведь теперь ты Ники Вэйл!

А вдобавок мы узнаем, что ты еще и предатель. Стукач.

И он плюет в лицо Ники.

Не оборачиваясь к сходу, он просит вынести приговор.

Виновен.

Чему удивляться, думает Ники, если уж пилу притащили?

Господи, как же он взмок, пот рекой струится по спине. Шакалин спрашивает у схода, какую меру наказания следует назначит виновному.

Казнь, казнь, казнь — другого мнения нет.

Казнь через расчленение.

— Я утверждаю приговор и меру наказания, — говорит Шакалин, не сводя глаз с лица Ники. — Гореть тебе в аду, Дэзик Валешин.

И бросает через плечо своему бойцу:

— Приведи приговор в исполнение.

Лев возносит инструмент из магазина «Домашний мастер» («Всего 95 долларов, только на этой неделе!») и проводит им по шакалинской шее. Голова пахана катится на пол как раз в тот момент, когда Даня выпускает три очереди в лицо Тива Лернера. Он же держит под прицелом остальных, снимая ремни с Ники.

Лев подносит пилу к одному из бригадиров, а Ники говорит:

— Кто за то, чтобы паханом стал я, прошу поднять руки.

Единогласно.

— Мы теперь в Америке, — втолковывает Дэзик, когда собравшиеся перестают с перепугу писать в штаны. — И не где-нибудь, а в Калифорнии, а здесь жизнь совсем другая. Не такая, как в России или на Брайтон-Бич. Поглядите вокруг, и вы увидите солнце. Ощутите его тепло. Потом посмотрите на голову Натана Шакалина на полу. Осознайте, люди добрые, что недвижимость — это ваш великий шанс. Нарушаем Закон? Верно. Но ведь смысл Закона в том, чтобы делать деньги, да?

Да.

А про связь с КГБ — это ерунда, да и так ли это важно? К дьяволу КГБ. На случай, если вы еще не знаете: Советского Союза больше не существует. Холодная война окончена. Они нам больше не враги, потому что вышли из игры.

И, кажется, это действительно так. Ники проверил это самолично. Перестал слать деньги Карпотцеву. Отвечать на его послания. Писать ему сам. Полностью исчез с экранов радаров.

И что произошло?

Да ничего. Ровным счетом ничего.

Хваленый КГБ теперь бессилен.

В мире теперь установлен новый порядок.

— Со мной и во мне вы все рождаетесь заново, — говорит Ники под жужжание пилы, которой Лев режет тело Лернера на удобные для мусорного бака куски. Ники ораторствует. И упивается собой. Этот пижон изображает Аль Пачино в «Крестном отце». — Я остаюсь паханом на срок в семь лет, по истечении которого каждый бригадир сможет отделиться и основать независимую организацию. Отпущенное мне время я потрачу на то, чтобы полностью легализовать мой бизнес. Вам я рекомендую сделать то же самое, но дело ваше.

Некоторые положения старого Закона не утратили своего значения для нас, и мы их сохраним. Другие же когда-то в прошлом были хороши, теперь же — устарели. Я желаю иметь семью. Иметь жену. Иметь детей, которые унаследуют то, что я заработал. Что за династия без наследников? Работать как вол, создавать империю ради того, чтобы утянуть ее с собой в гроб? Это же верх глупости. Кто не согласен, прошу высказаться.

Молчание, и только пила жужжит.

— Значит, решено, — говорит Ники. — Я приступаю к обновлению организации. Поскольку, сами видите, Лернер больше не сможет исполнять свои обязанности, ты, Трачев, становишься бригадиром, тебе поручается возглавить его бригаду. Заниматься вы станете исключительно инсценировкой автокатастроф. Теперь Рубински. Твоя бригада специализируется на угоне машин. Бригада Шаллера — поджоги и вымогательство. И еще, братва, расширяйте этнический круг, проникайте в другие национальные сообщества — мексиканцев, вьетнамцев. Не желаю я больше читать в газетах о «русской мафии» и видеть ваши рожи в телевизоре.

Своих бойцов я сохраняю. Я одолжил своих людей покойному Натану Шакалину на время для всем понятных целей, ну а сейчас они опять переходят ко мне. Дело иметь вы станете не со мной, а с ними. Мне вы будете платить не пятьдесят процентов, а двадцать, и еще десять в общак, который будет мне подконтролен и которым распоряжаться буду я. Делайте деньги и вкладывайте их в экономику. А ваши сыновья станут сенаторами.

Последняя фраза особенно нравилась Ники. Она родилась, когда он репетировал свое выступление. Он повторял текст речи вновь и вновь, стараясь приободриться и внушить себе, что все сойдет благополучно и план его того стоит. Что интуиция, заставившая его убедить Карпотцева снабдить приглашениями Даню и Льва, не подведет его, а Даня и Лев не нарушат клятвенных обещаний, которые они дали друг другу в тюрьме.

Мы будем вместе в Раю.

Но существует еще одно обещание, которое необходимо выполнить.

Он шлет вызов матери.

В порушенной, разоренной России устроить ей визу легче, чем заказать столик у Вольфганга Пака.

Воссоединение их поначалу протекает холодно.

Она обижена, сердита и не может простить ему шестилетней разлуки. В лимузине по пути с аэродрома в Дана-Пойнт мать почти не разговаривает с ним, но при въезде в Монарк-Бэй, когда охранник едва не сбивается с ног, спеша приветствовать Ники, мать заметно веселеет. А при виде дома она уж и вовсе смягчается.

— Но он же почти пустой, Дэзик!

— Я решил, что ты захочешь сама заняться меблировкой, — говорит он. — А я доверюсь твоему вкусу. Так или иначе, дом этот твой.

— Мой?

— Хотя одну комнату в нем я и оставил себе. Если ты не против.

Она целует его в обе щеки, потом легким касанием — в губы.

— Я не против.

Ники отдаляется от Двух Крестов. Кроме своих охранников, никого из подчиненных он теперь не видит. Он предоставил им свободу действий: пусть делают что хотят, лишь бы отстегивали проценты.

А он займется контролем над общаком и операциями с недвижимостью.

И станет коллекционировать мебель. На первый свой аукцион он отправляется в компании новых приятелей лишь затем, чтобы скоротать пасмурную январскую субботу. А кончается все тем, что он влюбляется. Не в одну из увиденных там богатых и элегантных женщин, а в туалетный столик эпохи Георга II, шепнувший ему: «Я твой».

Больше того.

Шепнувший ему:

Я — это и есть ты.

И Ники машинально тянет вверх руку и грохает пятнадцать кусков за этот ящик орехового дерева.

Который он любит всем сердцем.

Есть любовь мимолетная и любовь на долгий срок. Одна, пока она длится, питает тело и сердце, другая питает душу, и эта любовь так быстро не проходит.

Мебель оказывается тем единственным, что способно питать душу Ники.

Поначалу она лишь воплощает для него высший шик. Он покупает ее, потому что может себе это позволить, потому что возможность заплатить такие деньги означает, что он вырвался из гетто и вознесся над ним. Потому что покупка произведений искусства, в отличие от покупки автомобилей или, например, лошадей, обеспечивает допуск в светское общество. Делает его не просто дельцом, ворочающим недвижимостью, а человеком культурным, рафинированным, словом, повышает его класс.

Ники слишком умен, чтобы не отдавать себе в этом отчета.

Но со временем — и временем не столь уж долгим — коллекционирование становится для него не просто статусным символом.

А превращается в искреннюю любовь.

Так что же, думает Ники, привлекает его, неужели просто искусство как таковое? И возникают дальнейшие вопросы. Возможно, его манит, притягивает к себе то высокое усилие, которого потребовал от мастера самый акт творчества? Искреннее желание создать нечто истинно прекрасное? Высокое усилие, столь непохожее на все, чем полнится наш насквозь прогнивший мир?

А может, это сама красота?

Может быть, думает он, мне свойственна неодолимая тяга обладать красотой? Используя простую логику психоанализа (ага, я все-таки стал американцем!), нетрудно догадаться, что выросший в нищете паренек потянется к красоте и овладеет ею, если сможет.

Ведь первые тридцать или около того лет жизнь его, давайте уж скажем прямо, была безобразна: унылая квартирка, чудовищный Афганистан, ужас тюремных застенков. Грязные лед и снег, грязь, кровь, дерьмо и мерзость.

Время от времени его будят кошмарные сны о войне — опостылевшее однообразие их даже пугает, — когда сны эти возвращаются, надо включить свет и посидеть немного, разглядывая какое-нибудь прекрасное произведение искусства. Полюбоваться его красотой, изучить его форму, рисунок, уносясь подальше от распухших трупов, изувеченных товарищей или настойчиво повторяющегося видения попавшего под огнемет моджахеда: человек делает несколько шагов, а потом вдруг начинает кружиться на месте, как охваченный безумием дервиш, и языки пламени, свиваясь, охватывают его со всех сторон.

Вот в такие минуты Ники помогает созерцание искусств.

А бывают ночи, когда сон переносит его назад, в тюремную камеру, на ее заплеванный, холодный, с въевшейся грязью бетонный пол. Воняет потом, мочой и дерьмом. А еще — страхом. Вопящие психи, яростные насильники и внезапная смерть от удара заточкой, от удавки или же просто от побоев. Раскроенный череп, когда тебя бьют головой об стенку или об пол. Окровавленные лица, по которым гуляют дубинки надзирателей. Ни единой минуты в одиночестве. Ни грана красоты — ее здесь не купишь ни за какие деньги.

Ад.

И поэтому находиться в собственном доме, в его чистой и уютной безмятежности, и наслаждаться красотой, принявшей облик произведений искусства, наслаждаться сколь угодно долго — это греет и питает изголодавшуюся, иззябшую душу.

И красота эта покорна тебе, думает Ники. Она создана тебе на потребу. Раз купленная, она больше не требует от тебя ничего, единственное, что ей от тебя нужно, — это чтоб ты любовался ею и радовался.

И она говорит тебе, что ты возвысился, вознесся над всем, что было. Над тесной и душной квартиркой, где ты ютился с матерью. Над грязью, холодом, кровью и огнем Афганистана. Оставил далеко внизу мерзость, вонь и холодный ужас тюрьмы, унылое безвкусие Двух Крестов.

Его кабинет убеждает его в том, что цель достигнута. Что он теперь даже не удачливый выскочка, не акула рынка недвижимости, а джентльмен.

Он начинает покупать книги, посещать букинистов и антикваров, все чаще и чаще его можно видеть на аукционах, и вскоре он уже входит в число крупнейших коллекционеров старой английской мебели. Он покупает, продает, перепродает, и в результате у него образуется новый круг общения.

Он преобразуется в новую личность.

Ники Вэйл — магнат рынка недвижимости и коллекционер.

Ловкий фокус, метаморфоза протяженностью всего лишь в одно поколение.

Он заводит себе новых друзей, что нетрудно, имея деньги, и перенимает у них южнокалифорнийский стиль. Открывает для себя бутики Саут-Кост-Плазы и становится постоянным покупателем у Армани, «Брукс Бразерс», «Гвидуччи» и тому подобное. Становится завсегдатаем вечеров в Ньюпорт-Бич, Корона-дель-Мар и Лагуне. Приобретает яхту и начинает устраивать собственные пикники с выходом в океан.

Дэзик теперь Ники, и Ники все любят.

Да почему бы и не любить? Ведь он такой красивый, такой богатый и неординарный, и не проходит и года, как он уже входит в список самых почетных гостей на лучших приемах и раутах Южного побережья.

И на одном из таких приемов он знакомится с Памелой.

Поджоговый характер возгорания, возможность поджога и его мотив.

Вот составляющие так называемого тройного доказательства.

Как их ни называй, но, чтобы доказать поджог в суде, требуются все три этих компонента. И если ты отказываешься платить, ссылаясь на поджог, лучше будет, если ты докажешь суду все честь по чести.

И то же самое относительно убийства, их думает Джек. Чтобы отказаться платить за застрахованную жизнь, мне придется доказать, что убийство действительно имело место и что у Ники были как мотив, так и возможность это убийство совершить.

Поджоговый характер возгорания — это всего лишь округло-неуклюжий способ сказать, что пожар устроен намеренно. Доказать это помогают как следы катализатора, найденные на месте преступления, так и орудие поджога или, возможно, — таймер. Весьма показательны также приметы жаркого и быстро распространявшегося пламени: след в виде буквы «V», подобный коже аллигатора обгорелый слой, большое количество золы и головешек на полу, трещины на стене, следы пролитой жидкости.

Особенно важны следы катализаторов, и теперь они добыты. Доктор Бэмби явится в суд и покажет под присягой, что обнаружены явные следы керосина на полу и лагах пола. Он продемонстрирует присяжным свои схемы и графики, и те удалятся в комнату для совещаний в полной уверенности, что в спальне кто-то лил керосин.

Таким образом, с поджоговым характером возгорания все ясно, и Джек временно отставляет эту проблему, выкидывая ее из головы. Теперь — возможность; иными словами — мог ли застрахованный устроить пожар сам или нанять кого-то, кто это сделал? Вопрос даже глубже. По правилам, речь должна идти об исключительной возможности — был ли страхователь единственным, кто имел доступ в дом в критический момент, когда пожар разгорался.

Возможность — штука хитрая и коварная. Поэтому приходится осматривать двери и окна — были ли они заперты. Поэтому вы беседуете с соседями, расспрашиваете, не видели ли они случайно кого-нибудь или чего-нибудь в момент пожара. Поэтому все их показания вы записываете на магнитофон, чтобы, когда понадобится, предъявить их страхователю: вот, оказывается, где он был, когда загорелось.

Возможность — вещь трудноуловимая.

Во-первых, потому что поджигатели — конечно, если они не совсем уж идиоты, — имеют обыкновение использовать разного рода часовые устройства. Ведь надо успеть ускользнуть с места пожара и не сгореть самому. Ведь когда вы льете вокруг керосин, вы сильно рискуете и сами вспыхнуть как факел. Лишь неопытным поджигателям, поджигателям-любителям неведомо, что воспламеняется не жидкость, а испарения. Они льют горючее, потом отходят на несколько шагов, кидают спичку и, вспыхнув как факел, бросаются прочь, в темноту.

К тому же с хорошим часовым устройством поджигатель выигрывает время, чтобы обеспечить себе алиби. В момент возгорания вы находились в каком-нибудь другом месте и, следовательно, исключительной возможности поджечь не имели.

Часовое устройство может быть очень простым, а может — и очень хитрым и изощренным. Простым — наподобие нескольких скрученных простынь. Скрученные и связанные вместе, они образуют как бы гигантский фитиль, что дает вам шанс поджечь и убраться восвояси еще до того, как скопившиеся испарения сделают пф-ф.

Так же легко прикрепить проволокой простенький таймер, чтобы в определенный момент бросить искру в пролитый катализатор — это дает поджигателю временной разгон.

Самое удачное, по мнению Джека, из хитроумных часовых устройств было задействовано в доме одной супружеской четы, документально находившейся в Лас-Вегасе в тот уик-энд, когда дом их сгорел. У них были соответствующие счета и квитанции, были и свидетели на пятьдесят с чем-то часов их пребывания в Лас-Вегасе, а в сгоревшем доме не было найдено и следов каких бы то ни было таймеров.

Однако характер возгорания был, несомненно, поджоговый — все признаки были налицо: кто-то не пожалел труда, тщательно подготовив дом к пожару: так, в стенах были просверлены дыры, чтобы увеличить приток воздуха (огню требуется кислород), окна были оставлены открытыми (с той же целью), а пробы, взятые с пола, показали наличие катализаторов.

Система сигнализации не была повреждена, и признаков проникновения в дом постороннего также не нашлось. Так каким же образом был совершен поджог?

Джек ломал над этим голову неделями, вновь и вновь приезжая на пожарище. В конце концов на полу комнаты верхнего этажа он обнаружил горелое пятно, а непосредственно над ним — обугленные останки видеомагнитофона.

Столь высоко оцененное Джеком часовое устройство и заключалось в том, что выбрасываемая в определенный момент кассета задевала и приводила в действие зажигалку и попадала в лужицу катализатора.

Парочка, разумеется, вышла сухой из воды, но наградой Джеку было удовольствие, что он-таки решил трудную задачу.

В общем, на возможность поджога влияет количество времени, а оно часто обуславливается тем или иным часовым устройством.

Что справедливо даже и для случаев, когда непосредственных исполнителей страхователи нанимают на стороне. По своему опыту Джек знает, что нанимают исполнителей чаще, если речь идет о поджоге нежилых помещений — торговых точек и прочее. Ведь, чтобы сжечь склад, нужна сноровка профессионала. Но случалось, что поджигателей нанимали и домовладельцы, нанимали, а сами уезжали куда-нибудь, обеспечивая себе алиби. Тем не менее Джек не думает, что Ники нанял исполнителя на стороне.

Сжечь жену в собственной своей супружеской постели — дело сугубо личное.

Вот Джек и задается вопросом: была ли у Ники возможность войти в дом, убить жену и устроить пожар? Не было, если мать Ники говорила правду, однако Джек считает, что она врала. Пойдем далее: если признать за ним такую возможность, надо задать себе следующий вопрос: имел ли Ники исключительную возможность поджечь дом? Что ж, двери были заперты, окна прикрыты. Признаки взлома отсутствуют. А значит, кто, кроме хозяина, мог иметь доступ в дом?

Но все это очень шатко, аргументы слабы, и, если ему не удастся уличить Ники во лжи, доказать возможность будет нелегко.

Что подводит Джека к проблеме мотива.

Существуют три основных мотива поджога: безумие, месть и деньги.

Самый распространенный — это деньги.

Однако рассмотрим вначале безумие. Обычно поджигателем тут выступает классический пироман, своеобразный извращенец, которого просто неодолимо тянет к огню. В литературе отмечено, что пироманами нередко вырастают дети, перенесшие сексуальное насилие. Во всепожирающем и сокрушительном пламени есть что-то сексуальное и в то же время очищающее. Как пожар, так и сексуальный акт вызывают жар, постепенно сходящий на нет.

Но эта разновидность поджогов обычно не имеет отношения к страховому мошенничеству — пироманы чаще посягают на чужую собственность, к тому же им нравится быть застигнутыми на месте преступления. Таким образом, тут ты платишь по страховке, и дело с концом.

Далее следует месть. В качестве мотива она выступает несколько чаще, но не намного, потому что в наши дни люди озлобленные скорее прикончат того, кто их разозлил. Однако были случаи — и с оголтелым националистом, бросавшим гранаты в синагоги, и с уволенной служанкой, горевшей (просим прощения за невольный каламбур) ненавистью и потому вымывшей полы в доме горючей жидкостью, был случай и с мужем, вынужденным при разводе оставить свой дом жене и сжегшим этот дом дотла со словами: «Вот и поживи теперь здесь, сука».

Таким образом, месть как мотив поджога существует, а разгоревшееся пламя, несомненно, позволяет поджигателю пережить катарсис, хотя подобный способ мести выбирается и относительно редко.

Но и безумие, и месть — все меркнет по сравнению с номером один всех мотивов поджога — посчитайте и заверните, пожалуйста.

С деньгами.

Деньги, радость моя, в них все дело.

Деньги на сумму восемь миллиардов в год в общенациональном масштабе.

Джеку известна цифра: в год совершается примерно восемьдесят шесть тысяч поджогов. Иными словами, почти каждый час происходит поджог, и в большинстве случаев — из-за денег.

Вернее — из-за отсутствия таковых.

Огонь обновляет все вокруг.

Естественный пожар в природе сжигает старое, чтоб дать дорогу новому. И то же самое в бизнесе: огонь пожирает старые инвестиции, чтобы можно было сделать новые. Этот круговорот происходит с незапамятных времен, и установлено совершенно точно, что частота поджогов напрямую зависит от фаз экономического цикла. Во времена экономического бума люди много покупают в кредит в надежде, что, делая деньги, они погасят долг. Затем следует экономический спад, кризис, доходы уменьшаются, долг же остается прежним.

И с домами точно так же. Большинство людей покупает дома, которые им не по средствам. Они совершают покупку, когда дела у них идут хорошо, и думают, что так будет всегда. Но наступают плохие времена, а ипотечные выплаты остаются прежними. Ипотека не желает садиться на диету.

В большинстве таких случаев люди бросают дом, теряя уже выплаченное, и начинают все заново.

Другие, послав все к черту, проявляют известную прыть, предоставляя страховой компании оплатить их долг по ипотеке.

И Джека занимает вопрос: не случай ли это Ники Вэйла.

Строго говоря, далеко не всегда требуется представлять мотив для доказательства поджога.

Хрестоматийный пример, вынесенный Джеком еще из школы пожарных: предположим, что кто-то запалил свой дом на главной улице в полдень на глазах у сотни свидетелей, пяток которых засняли происшествие на видео. В этом случае устанавливать мотив излишне, так как имеется прямое и убедительное свидетельство, что поджег именно этот человек и никто другой.

Джек считает этот пример весьма поучительным, хотя в его собственной практике ничего подобного не случалось и, видимо, никогда не случится.

Так или иначе, за исключением подобных редчайших случаев, требуется мотив.

Сегодня — время мотивов.

Что же касается убийства, то оно по-своему подкрепляет версию поджога. Мотив и возможность сливаются воедино. Поджоговый характер возгорания выясняется сразу же, как только коронер установит, что смерть жертвы наступила еще до пожара. А если пожар будет признан намеренным… ну, тогда признать случайной гибель жертвы просто невозможно.

Докажите.

Ставь на кон свою задницу, Ники.

Итак, сперва деньги.

Шерше баксы.

Для чего просто-напросто возьми в руки телефон.

Круглосуточно и без выходных. Фамилия и номер социальной карточки в твоем распоряжении, значит, можно выяснить, не были ли выданы деньги в долг, а если были, сколько именно.

Джек набирает номер, ждет, стараясь не слышать назойливой мелодии проигрыша, льющейся из трубки.

Спустя три томительных минуты ему наконец отвечают.

Ники живет в кредит.

Кредитку он готов выдернуть перед кем угодно. Первый встречный, первая же «Привет, меня зовут Дайана, теперь я буду вас обслуживать» становится его кредитором. Пластиковые карточки в его бумажнике словно жгут ему грудь. Похоже, злой дух нашептывает ему: «Бери, бери, бери, залезай в долги все глубже. Ни единой карточки не должно у тебя оставаться!»

Так называемый Ники задолжал кредитным компаниям семнадцать тысяч долларов.

Но это еще не все.

У Ники имеется и другой кредитор — дядюшка Сэм.

Дом на Блафсайд-драйв заложен за пятьдесят семь тысяч.

Джек заходит в интернет.

Находит сайт «АмерикИнформ», вводит номер социальной карточки Ники, дату его рождения, и не проходит и нескольких секунд, как перед ним возникает список всего имущества Ники.

Во-первых, там значится, конечно, дом на Блафсайд — он заложен компании «Залоги и ссуды Тихоокеанского побережья».

Дом России-матушки куплен также на его имя и также отдан под залог этой компании.

Он — владелец пяти автомобилей. Три куплены за наличные деньги, два — в рассрочку.

Самолетов — не имеется.

Яхт — также не имеется.

Но ведь была же у него яхта, недоумевает Джек. Что же с ней сталось? Что и когда?

Он делает пометку — выяснить это.

Покидает Сеть, чтобы заняться банковскими счетами Ники.

Ники выдоил их все до последнего.

Оставил всего несколько тысяч — на каждодневные расходы, но счета побольше ими не покроешь.

Джек бросается обратно к компьютеру, набирает еще несколько цифр и заходит на информационный портал секретаря штата Калифорния. Проверяет там все заново и получает список корпораций, которые возглавляет Ники.

Чего и следовало ожидать.

Ники — президент и управляющий «Вэйл-инвестиций». Видимо, здесь он и ворочает своими делами с недвижимостью, думает Джек. Имеется еще и «Вэйл-арт».

Ага, это которая скупает антикварную мебель.

Вот оно.

Джек просматривает базу данных штата, затем переключается на общенациональную.

Вводит фамилию Ники Вэйла и получает ответ: три партнерства и два партнерства с ограниченной ответственностью в «Правлении Южного побережья», в «Правлении Côte D'Or»,[23] в «Сансет-инвестициях», холдингах «Транс Пак» и «Транс Нат».

Джек вводит в компьютер названия и проверяет заодно еще и кредитоспособность компании «Дан, Брэдстрит и Моуди».

Все сводится к одному и тому же. Все деловые предприятия Ники Вэйла глубоко и без возврата на дне.

Как бизнесмен Ники тоже вот-вот последует за ними, он терпит бедствие, а спасательного плота в непосредственной близости что-то не видно. Его многоквартирные дома пустуют, начатые стройки не закончены, и у него нет средств их закончить. Кредиторы воют под дверьми. Мотив.

Джек собирается переключиться на «Залоги и ссуды Тихоокеанского побережья», когда звонит Кэрол и вызывает его в офис к Билли.

— Мать твою, Джек! — ревет Билли.

— В чем дело? — спрашивает Джек.

Словно он не знает.

Они стоят в кактусовом садике Билли возле его офиса. Билли затягивается сигаретой так, словно это кислородная маска.

— В Вэйле, в чем же еще! — отвечает Билли. Швыряет на землю окурок и закуривает следующую сигарету. Ему приходится сложить руки домиком, чтобы это сделать, потому что ветер дует как бешеный. Это усилие повергает Билли в еще больший мрак. — Ты беседовал с застрахованным вчера вечером, так?

Ну, если это можно назвать беседой, думает Джек.

И говорит:

— Я хотел видеть его реакцию.

— Ну и как реакция?

— Спокоен.

— Так разреши, я тебе расскажу о его реакции, — говорит Билли. — Вэйл позвонил своему агенту…

— Роджеру Хэзлитту?

— Да. И метал громы и молнии в твой адрес. Хэзлитт оторвался от своих важных дел, чтобы поручить секретарю перезвонить управляющему Агентства, который перезвонил вице-президенту Агентства, тот перезвонил мне и уже метал громы и молнии в мой адрес!

— Но имущественное покрытие у Вэйла — на нуле, Билли. Векселя недействительны.

— Ты это о чем?

— Я говорю, что имущественное покрытие у Вэйла — на нуле, а векселя недействительны.

— Не шути с Агентством, Джек, и не пытайся мне тут ставить палки в колеса!

Как и во многих других страховых компаниях, в компании «Жизнь и пожар в Калифорнии» существуют три главных отдела: Агентство, Отдел андеррайтинга и Отдел претензий. Теоретически все три отдела равноправны, каждый возглавляет вице-президент, подотчетный президенту, но на практике главным является Агентство. Каждый, кто в служебной столовой плюхает свой зад в кресло красного дерева в особом ряду, выдвинулся из служащих Агентства. Каждый пиджак в совете директоров родом оттуда же.

Потому что именно из Агентства текут деньги, думает Джек.

Отдел претензий денег не приносит, это Джек знает доподлинно. Тут деньги только выплачивают. И из Отдела андеррайтинга деньги не идут тоже. Самое большее, на что способны тамошние работники, — это установить такие ставки, чтобы выйти на премию.

Но Агентство — это поистине золотое дно. Неиссякаемый источник. Здесь работает мощная когорта агентов, продающих страховки на жизнь, на машины, страхующих от пожара. Берущих комиссионные — десять процентов от пожара и машины, пятнадцать — за жизнь.

Это серьезные деньги.

И деньги эти не иссякают.

Агент продает полис единожды, и все, что ему после этого надо, хранить этот полис и каждый год получать комиссионные от его возобновления. Естественно, он заинтересован в удержании клиента и ему наплевать, какие суммы выплачивает Отдел претензий. Если клиент терпит убыток, агенту хочется, чтобы Отдел претензий выплатил положенное возмещение.

Возмещения исходят из Отдела претензий.

Деньги этот отдел получает, конечно, из корпоративного фонда, но даже креслам красного дерева наплевать на то, в какие суммы это выльется, коль скоро их перекрывает доход от новых поступлений. Соси деньги с клиентов — и дело с концом.

Конечно, затруднительно выплатить возмещение клиенту, если какой-то питающийся бутербродами муравей из Отдела претензий обзывает его поджигателем и убийцей. Но в случае затруднений клиент грозит аннулировать все свои полисы. Рассказывает друзьям, как его провела страховая компания, и вот уже целая толпа осаждает компанию с требованием ликвидации их полисов, и все для вас кончено.

Остается лишь сидеть на родительской кухне и уговаривать маму с папой застраховаться, что, возможно, даст вам сотню в год, но не больше.

Пока этого не случилось и несчастье еще не обрушилось на вашу голову, вы хватаетесь за телефон и призываете громы небесные на чью-нибудь голову.

В данном случае на голову Мать-Твою Билли Хейеса.

Который говорит вице-президенту Южно-Калифорнийского Агентства:

— За убийство жен и поджог собственных домов мы обычно не платим.

Цену Агентству он знает сам, и не Джеку его подзуживать и накручивать на этот счет.

Как и насчет Отдела андеррайтинга.

— Андеррайтинга? — переспрашивает Джек.

— Ага, они тоже звонили, — говорит Билли. — Хотят «проконтролировать» нашу выплату по этой претензии.

— При чем тут Отдел андеррайтинга? — возмущается Джек. — С каких это пор мы им подотчетны?

— Я им так и сказал, — говорит Билли. — Но подсчитай-ка: Агентство, Отдел андеррайтинга, ах да, еще и шерифская служба морочит мне голову этим делом Вэйла. Все уши прожужжали.

— Прости.

— Ты был в шерифской?

— Я посоветовал помощнику шерифа Бентли переписать свое заключение по этому делу.

— Мать твою, ты, кажется, всерьез хочешь, чтоб нас потащили в суд? — орет Билли. — Ты заворачиваешь требование о возмещении ущерба, основываясь на том, что имел место поджог, после того как шерифская служба объявила это несчастным случаем. Нас потащат в суд по иску о ненадежности. Нас можно обвинить в ненадежности за одно то, что мы продолжаем расследовать причину пожара, официально признанного случайным!

— Анализы, проведенные «Катастрофой», дали положительные результаты, — возражает Джек. — И Ники Вэйл по уши в долгах.

И он рассказывает Билли о похоронах.

И историю, которую поведала ему Летти.

Выслушав все это, Билли заключает:

— Сплетни!

— Чего ты хочешь? — возражает Джек. — Показаний самой Памелы Вэйл?

— Не помешало бы.

Потом Билли говорит:

— Может быть, у тебя в загашнике и имеется поджоговый характер возгорания, а также и мотив, но вот, мать ее, возможности ты не имеешь. Вэйл был дома и стерег сон своих детишек.

— Его мать врет, — говорит Джек. — А может быть, он кого-то нанял.

— Докажи, — говорит Билли.

— Для этого мне нужно некоторое время, — говорит Джек.

— Не знаю, есть ли оно у тебя, — говорит Билли.

— В каком смысле? — спрашивает Джек.

— Они хотят, чтобы я снял тебя с этого дела, Джек.

— Кто это «они»?

— «Они» — значит «все», — говорит Билли. — Агентство, Отдел андеррайтинга, шерифская служба — не знаю, кто там еще, мать их… Может быть, есть еще кто-то, кого ты успел разозлить, а, Джек?

— Больше некого, но все впереди. День еще долгий.

— Хорошо бы продержаться, Джек.

— Неужели ты хочешь мне сказать, Билли, что они желают заставить нас платить по этому чертову требованию? — вопит Джек.

— Конечно, желают! — вопит в ответ Билли. — Чего ж еще им желать, как ты думаешь? Заполучили в клиенты миллионера с грудой лакомых страховок — такую груду и верблюду на своем горбу не унести. Да этот парень может и в администрации президента задать шороху, если ему в голову взбредет! Не удивлюсь, что следующий звонок мне будет уже оттуда. Агентство узнает, что они в заднице! Отдел андеррайтинга узнает, что они в заднице! Как ты думаешь, очень им захочется тащиться в суд? Думаешь, нужна им эта заваруха? Когда все можно тихо-мирно свести к зеленой припарке?

Зеленая припарка — еще одно «словечко» Билли. Так он окрестил выплату по сомнительной претензии.

— Что, разве зеленая припарка может воскресить Памелу Вэйл?

— Мать твою, Джек, — говорит Билли, — это не твоя забота. Пускай за это копы отвечают.

— Они не желают вновь открывать дело.

Билли постукивает Джека по лбу:

— Приве-ет! Утро доброе! Тебе это ничего не говорит, а?

— Говорит, что они не делают свою работу как следует.

— А ты делаешь, да? — возмущается Билли. — Джек Уэйд всегда прав. Все кругом — дерьмо. Только он один делает все как надо. А что из этого выйдет для других — ему наплевать! Да повзрослей ты, наконец! Нельзя же вечно разыгрывать из себя одинокого ковбоя, скачущего на закат по волнам на этой своей доске!

— Ну что я должен сказать тебе на это, Билли?

Потому что это правда.

Джек стоит, и ветер дует ему в лицо, забивая нос и глаза серо-зеленой пылью, летящей с автострады 405.

— Ты о претензии думай, — говорит Билли. — Твое дело — это претензия.

— Но она необоснованна.

— Докажи.

— Для этого мне нужно время.

— Нет у тебя времени!

Два старых друга стоят на искусственно созданном пятачке, имитирующем пустынный ландшафт, и кричат друг на друга. Потом одумываются. Билли садится.

Говорит:

— Черт.

— Прости, Билли, — говорит Джек, — можешь оказать мне здесь поддержку?

Билли отдувается и говорит:

— Ага. На некоторое время. Но только на некоторое, Джек. Потому что, говорю тебе, с меня три шкуры сдирают.

— Спасибо, Билли.

— Больше никогда не разговаривай с клиентами в таком тоне, — говорит Билли. — И продолжай работать над претензией.

Еще одна страшилка — это быть обвиненным в недобросовестности. Согласно правилам, над претензией следует продолжать работать в течение всего времени, пока расследуется ее обоснованность. Смысл этого правила в том, что, если работа над претензией будет прекращена, а по рассмотрении она все же будет удовлетворена, выплата застрахованному поступит с необоснованной задержкой.

— Ты прав, — говорит Джек. — Я начинаю оценку ущерба.

То есть он займется сначала «общим охватом» — решит, чему именно был нанесен ущерб, а что утрачено полностью, а затем произведет «итоговый подсчет» — приплюсовывая сумму к сумме, определит, на сколько потянет возмещение и ремонт.

Точно так же он бы вел себя, если бы признал претензию обоснованной.

— Да, делай, что, мать твою, положено, — говорит Билли.

— Если я соберу достаточно доказательств, — говорит Джек, — я все-таки откажу в выплате.

— Твое дело, — говорит Билли. — Но чтоб все было как положено.

Билли крепко надеется, что так все и выйдет.

Джек терпеть не может гольф. Но старые поля для гольфа — это как раз то место, где следует искать страхового агента. С учетом времени суток, конечно. Между семью и одиннадцатью утра надо рыскать по полям для гольфа. Во время ланча заглянуть в загородный клуб. В послеобеденное время — вновь наведаться на поля для гольфа, а ближе к вечеру — вообще прекратить поиски, если не собираешься выступать свидетелем в бракоразводном процессе.

Джеку надо выиграть время.

Роджера Хэзлитта он находит на семнадцатой лунке.

В компании двух юристов и застройщика.

Да, продавая мелкие страховые полисы маме с папой, миллионером ты не станешь. Чтобы зарабатывать миллионы на страховках, надо страховать кондоминиумы, закрытые поселки и внезапно разбогатевших выскочек типа Ники Вэйла.

О котором Джеку и не терпится завести беседу.

Роджер Хэзлитт, однако, не проявляет тут особого энтузиазма.

Продав кучу страховок на дом и имущество, которые потом сгорают вместе с женой домовладельца, ты перекрываешь положенный тебе процент убытков на год вперед. Но платишь ты потом не из своего кармана, то есть в карман непосредственно Роджера никто не лезет, а, войдя по итогам года в число сорока агентов с лучшим коэффициентом убыточности, удостаиваешься от директоров компании поездки вместе с женой в Рим, или на Гавайи, или в Париж, или еще куда-нибудь, и Роджеру вовсе не хочется терять такую поездку.

И он вовсе не рад встрече с Джеком Уэйдом, шагающим к нему сейчас по лужайке в своем дешевом синем блейзере, брюках хаки, белой рубашке и галстуке, потому что два юриста и застройщик возводят сейчас в Лагуна-Нигель комплекс кондоминиумов, и, по расчетам Роджера, все, что ему сейчас требуется для продажи полиса и получения десяти процентов комиссионных, — это одолеть восемнадцать лунок и загнать мяч в последнюю.

Но он широко улыбается, тискает руку Джека и говорит:

— Познакомьтесь, ребята, это Джек Уэйд, лучший аджастер во всем подлунном мире. И это, ей-богу, не пустые слова.

Джек думает, что это как раз пустые слова и есть, но тем не менее улыбается и пожимает руки, в то время как этот мерзавец Роджер Хэзлитт продолжает:

— Если, не приведи бог, что-нибудь стрясется с вашими домами, тьфу-тьфу, не сглазить, но если все-таки стрясется, знайте, что имеет смысл вызвать персонально Джека, и все будет тип-топ. Правда, Джек?

Джек чувствует себя полным дерьмом, но подтверждает:

— Уж будьте уверены.

— Ты не захватил клюшек, Джек?

«Я вкалываю как черт, мне не до баловства», — хочется сказать Джеку, но говорит он только:

— Можно тебя на пару слов, Роджер?

— Мы вот как сделаем, — говорит Роджер. — Сейчас я пульну, и пока они будут искать свои мячи, мы поболтаем, ладно?

— Идет.

— Вот и хорошо.

Роджер делает отличный замах, что неудивительно, так как тренируется он семь дней в неделю, а вдобавок берет еще уроки у профессионального игрока, так что он бьет, после чего отводит Джека в сторону.

— Мне еще надо проиграть пять сотен этим недоумкам, — говорит он, — что впоследствии выльется в пару тысяч комиссионных от их страховой премии, так что давай покороче, Джек. Как это тебя сюда занесло? На работе не мог ко мне зайти?

— Там тебя не застанешь.

— Ну а что, к девкам со своей проблемой ты обратиться не мог?

«Девками» он называл подчиненных ему сотрудниц.

— Ты агент Ники Вэйла, — говорит Джек.

— Виноват — не скрою.

— Ты втюрил ему бог весть сколько страховок, — говорит Джек. — Картины, антикварная мебель, драгоценности…

— Ну и?..

— Необеспеченных страховок, Роджер.

— Отдел андеррайтинга все это одобрил, — говорит Роджер, занимая оборонительную позицию. Разговор начинает принимать неприятный оборот.

— Кто именно в отделе это одобрил?

— Не знаю, — говорит Роджер. — У них спроси.

— Брось, Роджер, — говорит Джек. — Такую сделку в Отделе андеррайтинга тебе не иначе как любовница провернула.

— Пошел ты…

Джек обнимает за плечи Роджера.

И шепчет ему на ухо:

— Я же понимаю, Роджер, тебе жить надо. Мне не жалко — грабастай столько, сколько можешь ухватить. У тебя жена, трое детей, две любовницы — всех их содержать надо. Да и бизнес денег требует.

Роджер блещет в местном обществе. На ежегодном празднике в Дана-Пойнте, которым отмечается прибытие китов, Роджер восседает на взятом напрокат слоне. В ежегодной Большой регате на мачте одной из самых шикарных яхт развевается флаг в надписью «Страховое агентство Хэзлитта». Все это требует денег. Как и драгоценные теннисные браслеты. Как и косметические операции.

— Поэтому, как я понимаю, ты и стараешься заработать побольше, — продолжает Джек.

— В этом ты прав, черт возьми.

— Все это прекрасно, — говорит Джек. — И мне глубочайшим образом начхать, что тебе сплошь и рядом приходится делиться с кем-то в Отделе андеррайтинга, чтобы получить одобрение на ту или иную незаконную сделку. Мне на это начхать, равно как и всему Отделу претензий. Только ведь, знаешь, если я начну копать, что там такое творится в Андеррайтинге, тогда даже Красные кресла могут вдруг опомниться и навострить уши.

— Ты, мерзавец!..

— А может, стоит мне и к этим твоим «ребятам» подкатиться, — Джек указал подбородком в сторону гольфистов — партнеров Роджера, — и посоветовать им поторапливаться со страховкой, оформить ее у тебя не откладывая — прямо сейчас, пока у тебя еще не отняли лицензию…

— Да ты просто сволочь и больше ничего!

— Ты только назови фамилию, — говорит Джек. — Назови мне того, с кем мне говорить. А на деньги мне наплевать, уверяю тебя, Роджер!

— Да нет, не наплевать, — говорит Роджер. — Все вы такие, кусочники из Отдела претензий. Вы просто завидуете. Сколько у тебя выходит на круг, Джек? Тридцать пять? Сорок пять? А чего доброго, и пятьдесят? Я с такой мелочовкой и чикаться не стану — подотрусь ею, в унитаз спущу и — баста!

— Рад за тебя, Роджер.

Но он прав, — думает Джек. — Все мы, кусочники из Отдела претензий, завидуем его деньгам.

— Билл Рейнолдс, — шепчет Роджер.

— Это который, черный, что ли?

— А разве черным не нужны деньги? — говорит Роджер. — Я ему тысячу отстегнул.

— Как тебе удается?..

— Не в векселях же дело, — поясняет Роджер. — Существует дом, страхование жизни, машин…

— Теперь понятно, почему у тебя денег куры не клюют, Роджер.

— Мне пришлось принять эти векселя, — говорит Роджер, — иначе Вэйл не заключил бы со мной всех других сделок. А знаешь, какие комиссионные я со всего этого имею, год за годом, во что это выливается? Да еще три многоквартирных дома у него во владении. У меня полисы на них плюс страхование арендной платы жильцов и их машин. Знаешь, какие это деньги?

— И знать не хочу, — говорит Джек. — Не то совсем иззавидуюсь.

— Это порядочные деньги.

Джек оглядывается на лужайку. Партнеры Роджера стоят возле последней метки. Наверно, нашли свои мячи, думает Джек, и говорит:

— Ты что, в приятелях с этим Ники?

— К черту приятелей, — говорит Роджер. — Нет у меня времени ни на каких приятелей. Впрочем, выпивали с ним разок-другой. Обедали… Да, один или два раза он катал меня на своей яхте, мы там девчонок трахали. Не гляди на меня так, Джек.

— По-моему, твой приятель убил свою жену, Родж, — говорит Джек. — Ради получения страховых льгот. И поджег свой дом. Тоже ради этих льгот. Так что пропади пропадом его яхта и девочки, которых вы трахали. И не смей больше звонить моему боссу или куда-нибудь еще, черт тебя дери, с требованием выплаты по этой претензии.

— Только не впутывай меня в это дело, Джек.

Ясно: как деньги делать, ты тут как тут, а теперь — не впутывай! Когда началась вся эта заваруха с убийством и уймой денег, которую требуют к выплате.

— Сам не впутывайся, Родж, — говорит Джек. — Сунешь нос в Отдел претензий — откушу.

Так, с этим покончено.

Джек наведывается в «Залоги и ссуды Тихоокеанского побережья».

Небольшой, всего в две комнаты офис делит помещение на Дель-Прадо в Дана-Пойнте с магазином купальных принадлежностей и секс-шопом. Стены увешаны глянцевыми фотографиями океанских пляжей. Красавцы сёрфингисты и красотки сёрфингистки на досках, океанская пена омывает их гибкие тела, солнце золотит их кожу. Гигантские суда прорезают восьмифунтовые океанские валы. Группа щеголеватых молодчиков и их подружки тащат доски на фоне пламенеющего заката.

Словом, жизнь прекрасна.

Но коротка.

Берите деньги в долг и наслаждайтесь, пока вас кондрашка не хватит.

Сидящий за столом парень молод, пижонист и уверен в себе. Прилизанные волосы зачесаны назад, как у великого баскетболиста Пэта Райли, розовая рубашка поло и синий блейзер. Он словно сошел с рекламной картинки: дескать, подпиши все бумаги, парень, и ступай на сёрфинг. На столе табличка с именем: Гэри Миллер.

Джек представляется ему и протягивает подписанную Ники доверенность.

— У вас хранятся бумаги на дом Вэйла? — спрашивает он.

Спрашивает для проформы — название залоговой компании значится на первой странице страхового полиса и уведомления об ущербе, но Джек задает этот вопрос, чтобы увидеть огонек интереса в глазах Гэри.

Огонек загорелся.

В ребячески наивной синеве этих глаз читается все: что бумаг на дом Вэйла скопилось немало и что платежи перестали поступать. Парень цепко хватает доверенность и — мгновенная вспышка: страховая компания может прийти на помощь и спасти его шкуру.

Иными словами: да благословит Господь «Жизнь и пожар в Калифорнии»!

— Что-то случилось? — спрашивает парень, старательно изгоняя из голоса нотки надежды.

— Дом сгорел, — отвечает Джек.

— Серьезно?

— А миссис Вэйл погибла, — добавляет Джек.

— Какая жалость, — говорит Гэри.

Он же не злодей, этот парень. Ему действительно жаль Памелу Вэйл, такую хорошенькую, такую во всех отношениях правильную цыпочку. Но, с другой стороны, похоже, Ники Вэйл разорен, а у «Жизни и пожара в Калифорнии» карман большой.

— Да, — соглашается Джек, — жаль.

— Как же это произошло? — спрашивает Гэри, не желая сразу брать быка за рога и задать вопрос действительно жгучий и самый что ни на есть важный: полностью ли сгорел дом?

Господи, пусть только бы это было так, думает Гэри.

Полностью сгоревший дом окупит выданный залог.

— По официальному заключению экспертов, миссис Вэйл курила в постели, — говорит Джек.

Гэри качает головой:

— Ужасная привычка.

— Да, очень дурная, — соглашается Джек. — Не будете ли вы так любезны показать мне документ?

— О да, конечно!

Документ, что и говорить, веский. Такой груз не понесешь с собой, скажем, через Долину Смерти.

А вот Ники понес. Купил в свое время дом за два миллиона наличными. Какого черта, думает Джек, у кого в наши дни найдутся два миллиона наличными? Вот и у Ники впоследствии их не оказалось, потому что шесть лет спустя он закладывает дом в компании «Залоги и ссуды Тихоокеанского побережья» за полтора миллиона долларов. С выплатой компании шести тысяч долларов ежемесячно.

— Он задолжал нам за… э-э… три месяца, — по собственной инициативе подает голос Гэри.

Он просто не может удержаться. Где-то внутри у него тлеет огонек надежды: вдруг Джек сейчас широким жестом выхватит из кармана чековую книжку и скажет: «О да, вот, пожалуйста!»

Если ссуда Вэйла полетит в тартарары, то вслед за ней полетит туда и сам Гэри.

— За три месяца? — переспрашивает Джек. — Так где же документ о расторжении договора?

— Мы рассматриваем такую возможность, — говорит Гэри. — То есть, понимаете ли, мы очень хотим этого избежать.

— Ну конечно! Но что вы собираетесь делать?

Вы собираетесь тянуть время, думает Джек. Не расторгать договор в ожидании оживления на рынке недвижимости. Иначе вы утретесь с вашей ссудой и что получите взамен? Дом, который вы не сможете продать? А если и сможете, то себе в убыток?

И он спрашивает:

— По шесть тысяч в месяц — не так много для подобной балансовой стоимости, не правда ли?

— Читайте дальше.

И Джек читает дальше.

И очень скоро находит то, что ищет.

Вот он, мотив поджога!

Единовременная ссуда в 600 тысяч долларов. Срок возврата — через шесть недель.

Неудивительно, что Ники так торопится с претензией.

— Это вы выдали ему ссуду, Гэри? — спрашивает Джек.

— В то время мне это казалось неплохой идеей, — говорит Гэри.

— Времена меняются, — говорит Джек.

Он представляет себе этого самоуверенного Гэри на яхте Ники: как они нюхают кокаин, развлекаются с девушками и между делом обговаривают кое-какие операции. Что такое полтора миллиона по сравнению с дружескими отношениями?

И праздник продолжается.

— Так что же вы думаете? — осведомляется Джек. — Вернет вам он эти деньги? Рискну побиться об заклад, если вы человек азартный.

— Я очень азартный человек, — смеется Гэри.

— Не подлежит сомнению.

— Знаете, а может, я и покрою эти деньги! — говорит Гэри, и в глазах его загорается нехороший огонек: дескать, пошел ты туда-то и туда-то, ведь оплатишь как миленький.

— Да, но не надо проявлять излишней прыти, — говорит Джек, — учитывая вот это: Ники должен пятьдесят семь тысяч в Службу внутренних доходов и Калифорнийский отдел доходов.

Гэри меняется в лице и бледнеет.

— Двойной залог? — спрашивает он.

— Увы, — произносит Джек.

— Но деньги вы выплачиваете нам, — говорит Гэри.

— Вам вместе с Вэйлом, — говорит Джек.

Потому что так полагается по закону: страховые выплаты получает домовладелец и залогодержатель. Пусть разбираются. Конечно, в данном случае они перегрызутся друг с другом, поцапаются со Службой внутренних доходов и Сакраменто. То-то будет потеха.

— Вы шутите, — скулит Гэри.

Джек пожимает плечами:

— Таков закон.

— Сволочь Ники!

— Вы с ним имеете дела?

— Да, дела, — говорит Гэри, — обводит меня вокруг пальца!

Праздник окончен.

— Имеются у вас еще какие-нибудь неправомочные договоры с Ники, а, Гэри? — спрашивает Джек.

Гэри хочется все-все ему выложить. Это видно по его глазам. Но в последнюю секунду он отступает.

— Ничего, что заинтересовало бы вас, — говорит он.

То есть ничего, что он мог бы мне открыть, думает Джек. Договоры, конечно, имеются, но указанная в них собственность в их компании не застрахована, так что показывать мне их не надо.

— Но у меня на руках доверенность, — говорит Джек.

— Однако касающаяся исключительно Ники Вэйла, — говорит Гэри. И смотрит на Джека, как бы говоря: «Ну вот, приехали! Теперь дошло или нет еще?»

До Джека дошло.

У Гэри есть документ на владение компанией, часть акций которой принадлежит Ники.

— Сделаете мне парочку копий? — просит Джек, возвращая Гэри документ о ссуде.

Гэри возвращается с копиями и спрашивает:

— Ну и сколько же времени вам потребуется, чтобы оформить выплату?

— Если чек будет выписан, — говорит Джек.

— Что вы имеете в виду?

Вот он, решительный момент!

— Рассмотрение претензии еще не закончено, — с улыбкой говорит Джек.

Он собирает документы, встает.

— Хорошей вам погоды для сёрфинга, — говорит он.

Джек прибывает в Агентство «Покупки и продажи плавательных средств» в Дана-Харбор.

Поднимается по ступеням деревянного домика, который он так хорошо знает. Знает в нем каждую дощечку, потому что строил этот дом вместе со своим стариком сам.

В общем, он поднимается в офис, где за столом сидит Джефф Уинанд и, как всегда, разговаривает по телефону. С его места, как всегда, открывается вид на взморье, где воду бороздят бессчетные суда, половина из которых была за эти годы куплена при его непосредственном участии.

Увидев Джека, он улыбается и жестом приглашает его сесть. Джек ждет, когда Джефф покончит с перечислением достоинств тридцативосьмифутовой гоночной яхты. Джефф выглядит в точности так, как должен выглядеть торговец яхтами. Одет он так же небрежно и каждодневно, как Гэри Миллер, но ему его костюм больше к лицу. Ничего показного, просто одежда, но она сразу же приводит на память мысль о яхтах и гонках моторных катеров в гавани. Одежда Джеффа осталась еще с тех пор, когда Джек доставлял ему газеты.

Когда он вешает трубку, Джек спрашивает:

— Могу я пригласить тебя пообедать?

— «У Марши»?

— Хорошая мысль.

«У Марши» — это кабачок возле Детского пляжа Западной гавани. В детстве Джека кабачок находился в конце пирса у самой воды. Джек тогда участвовал в рыбацких состязаниях, которые устраивала Марша для местных ребятишек. А потом построили док для брига «Пилигрим» и Морской институт округа Оранж, чем отрезали старый пирс от моря, и теперь кабачок расположен на пешеходной дорожке, проложенной у основания старого пирса.

От воды он теперь в стороне, так что рыбацких состязаний здесь больше не проводят, но вкусные хот-доги с горячими булочками и жареным луком здесь по-прежнему водятся, и Джек с Джеффом усаживаются за один из железных выносных столиков возле кабачка.

Джек подходит к окошку.

— Мисс Марша!

— В чем дело, Джек? — спрашивает Марша. — Это что, Джефф Уинанд с тобой?

— Угу.

Марша содержит этот кабачок вот уже тридцать или даже больше лет, поэтому знает в гавани всех, кого здесь стоит знать. Когда она не слишком занята, то подсаживается за столик к Джеку и они обсуждают последние идиотские шаги прогресса.

Гавань перестраивается. Старые постройки сносят, чтобы на их месте воздвигнуть новые. Планируется строительство двухэтажной бетонной парковки; старые лавочки и рестораны подлежат сносу, чтобы освободить место для новых рядов однотипных сооружений. С тем, чтобы гавань утратила своеобразие и выглядела как все прочие.

— Два хот-дога, пожалуйста, — говорит Джек. — Один с горчицей, луком и гарниром. Другой — только с горчицей и луком. А еще два пакетика чипсов без добавок и две пол-литровые банки колы, пожалуйста.

— Сию минуту. — Она сует в пароварку сосиски и спрашивает: — Так как жизнь?

— Протекает. А у тебя?

— В заботах, — говорит она. — Слишком уж их много. Не по мне это — столько забот. Бросила бы все к чертям, да только не знаю, чем тогда на жизнь зарабатывать. Это у вас что, деловая встреча?

— Можно и так сказать.

— В таком случае присаживаться к вам не стану, — говорит она. — С тебя семь долларов пятьдесят центов, Джек.

— Тебе известно, мисс Марша, что у тебя на крыше большущая пластмассовая сова сидит?

Марша возводит глаза к потолку:

— Это все окружная власть изгаляется — чтобы голубей отпугивать. Так теперь голуби к сове на голову садятся.

Джек глядит вверх, и точно: на голове у совы примостился голубь.

Джек возвращается к столику и ставит перед Джеффом его хот-дог с горчицей и луком. Говорит:

— Тебя угостить недорого стоит.

— Обеда лучше этого все равно не придумаешь.

Джек склонен согласиться с ним. Посидеть на солнышке возле старого кабачка, который стоит здесь вот уже бог знает сколько лет и где бог знает сколько заправляет всем эта пожилая тетушка, — действительно лучше не придумаешь. Любоваться яхтами, водой.

Посиди здесь подольше за столиком и узнаешь все, что происходит в Дана-Пойнте. Все новости бизнеса, политики, рынка недвижимости, включая такие существенные детали, как какая рыба клюет, где и на какую приманку.

— Так в чем дело? — спрашивает Джефф.

— В Ники Вэйле.

— Капитане яхты «Любовь»?

— Капитане?

Джефф смеется.

— Конечно! Ведь не один же он там кувыркался!

— Ты имел отношение к яхте?

— Я продал ее ему, — говорит Джефф, — а потом продал для него по его просьбе.

— Я не знал, что он ее продал.

— Можно проверить точно, — сказал Джефф, — но на вскидку скажу, что продал он ее месяцев шесть назад.

— А зачем ее продает, он тебе говорил? — спрашивает Джек.

— Знаешь, по пословице, — говорит Джефф. — Два самых счастливых дня в жизни — это когда покупаешь первую яхту и когда ее продаешь.

— Что, она надоела ему?

— Я тебе вот что скажу, Джек. Есть у тебя шестидесятифутовая гоночная яхта?

— Нет.

— А почему нет?

— Во-первых, — говорит Джек, — у меня нет таких денег.

— То-то и оно.

А во-вторых, думает Джек, если б у меня и были деньги на нее, такую яхту я бы не купил. Я купил бы рыболовецкое судно, с которым можно на жизнь зарабатывать.

Рабочее судно.

— Тебе не показалось, что он нуждался в деньгах? — спрашивает Джек.

— При чем тут «показалось» или «не показалось», когда он продал ее, считай, задаром. Сейчас на судовом рынке затишье, дела идут неважно, а полгода назад они шли еще того хуже. Ники продал яхту на пятьдесят кусков дешевле, чем она того стоила. Я советовал ему подождать, но он торопился и настоял, чтобы я ее продал.

Джек замечает, как хмурится Джефф. Джефф в этом бизнесе уже давно и заработал кучу денег, продавая яхты за их действительную стоимость. Не больше и не меньше. Не так важна прибыль, как чистота сделки.

— Яхты — дорогая штука, — говорит Джефф. — Ведь стоит не только само судно. Ники купил свою яхту за наличные, черт возьми. А еще страхование, горючее, содержание, ремонт… Одна оплата водной дорожки для яхты такого размера потянет на полторы тысячи в месяц. А Ники еще и гостей принимал на борту, так что прибавляется выпивка, закуска…

— Кокаин?

— Ну, слухи разные ходят.

— А слыхал ты когда-нибудь, что он жену поколачивает?

Джефф медленно вздыхает:

— Умеешь-таки испортить вкусный обед.

— Прости.

— Так вот, малыш, — говорит Джефф. — Бывало, с яхты доносились крики. Ты ведь знаешь, как хорошо по воде разносится звук. Она выпивала, и характерец у нее был дай боже. Раз-другой, кажется, и полицию из гавани вызывали. А бил ли он ее? Не знаю. Знаю только, что многие порадовались, когда он свою яхту продал. Не рады были разве что винные торговцы. Тебе-то, Джек, что за дело до всего этого?

— У Вэйла дом сгорел.

— И жена погибла во время пожара, — говорит Джефф. — Кто же этого не знает!

— Я еще мальцом полюбил эту гавань, — говорит Джек. — Зачем было лезть сюда и все портить?

— Прогресс, Джек, ничего не попишешь.

— Ты так думаешь?

— Да нет.

— А теперь они за Дана-Стрэндс принялись, — говорит Джек. — «Морские зори» эти чертовы…

— Ну, на время мы их приостановили, — говорит Джефф. — Воевать, правда, пришлось не на шутку. «Спасите Стрэндс» мобилизовала местных жителей, заручилась поддержкой кое-кого в Совете, у экологов. Собирали деньги на плакаты, листовки, воззвания распространяли, даже в суд подали на «Морские зори» за то, что портят, дескать, окружающую среду, и выиграли в суде. Но дело не окончено. Те от своего не отступятся. Наймут адвокатов подороже. Подкупят кого-нибудь в Совете. За деньги все можно, Джек.

Они сидят и некоторое время молча глядят на яхты. Потом Джефф скатывает в шарик свою бумажную салфетку, кладет ее в урну и говорит:

— Вот и хорошо, что я продал яхту Ники, верно? Не хватало нам еще пожара здесь, в гавани.

— Я ничего такого не говорю, Джефф.

— А я слышал только то, что слышал. Ну а теперь мне пора — надо еще несколько посудин продать.

— Спасибо, что потратил на меня время.

— Спасибо за обед.

Уже уходя, они задержались, чтобы немного поболтать с Маршей.

О надвигающемся на них прогрессе.

Доктор Бентон Говард.

Доктор Говард опускается на красную бархатную банкетку «Уголка гамбургеров» в Вествуде. Там уже сидит тощий парень, пострижен он очень плохо, под стать его синему, плохо сшитому костюму.

— Я же просил помещение для некурящих, — говорит Говард.

Даня пожимает плечами, потягивая чай со льдом.

— Я все-таки доктор, в конце концов, — говорит Говард.

Тот еще доктор, думает Даня. Он опять затягивается сигаретой и выпускает дым прямо в лицо доктору. Говард отчаянно кашляет и отгоняет от себя дым рукой.

— Воняет же, — говорит Говард.

И ты воняешь, думает он, но вслух этого не говорит. Ему хочется дать Дане адрес своей химчистки, но он побаивается. Однако как же нуждается в чистке этот его костюм — господи ты боже! Он пахнет, вернее, воняет застарелым потом, табачным дымом и еще чем-то, чем этот Даня помадит свои сальные волосы.

Должно быть, это жир русского медведя, решает Говард.

И делает знак официантке принести и ему чай со льдом.

— Я ожидал увидеть здесь другого человека, — говорит Говард.

Виктор Трачев, хотя тоже не эталон изысканности, по крайней мере, соблюдает элементарную гигиену.

— Теперь вы будете встречаться со мной, — говорит Даня.

— С Виктором все в порядке? — спрашивает Говард.

— Конечно, — говорит Даня.

По крайней мере, будет в порядке, когда он все узнает. А если и не будет, черт с ним, с Трачевым.

— Деньги мне принесли? — спрашивает Даня.

— Пятнадцать тысяч, — шепчет Говард. — В портфеле.

Доктору Бентону сорок семь лет, и за плечами у него карьера медика, если можно так выразиться, самого мелкого пошиба. Окончив курс в Гренаде вторым от конца, он служил в окружной больнице в Луизиане, а затем занялся частной практикой в качестве спортивного врача. Практика доктора Говарда отнимала у него очень много времени, значительная часть которого уходила на защитительные речи в суде, где он выступал ответчиком в предъявляемых ему исках по поводу его частых врачебных ошибок.

Несчастья одно за другим подстерегали доктора Говарда, не говоря уже о его пациентах. Рентгеновские снимки оказывались перепутанными, что приводило, например, к удалению хряща из здорового колена или восстановлению костной ткани неповрежденной лодыжки. Было и еще несколько неприятных случаев с позвоночными дисками (прооперированными не совсем там, где надо), отчего доктору Говарду грозило лишение лицензии и банкротство, когда его внезапно отыскали русские.

В один прекрасный день, когда Говард, сидя у себя в кабинете, изобретает способ уклонения от очередной явки в суд, к нему заявляется русский парень с предложением отныне специализироваться в особой, узкой отрасли медицины.

Травмах мягких тканей.

Самое замечательное, как выясняет Говард, в этой специализации — это то, что ему не придется осматривать пациентов, не говоря уже о том, чтобы их лечить, в чем в конечном счете и заключались ранее его проблемы. Теперь же от него требуется лишь встречаться с Виктором в ресторанах и за стаканчиком чая со льдом подписывать медицинские карты и заключения, а также направления на мануальную терапию, массаж и восстановительную терапию.

Что не означает, будто пациенты совсем не заглядывают в его кабинет. Нет, они туда заглядывают, приходят к нему непосредственно после посещения адвоката и сидят в приемной, читают журналы и ждут, пока сестра вызовет их. После чего они читают журналы уже в самом кабинете, ожидая, когда вошедший Говард велит им идти домой. Либо к мануальному, либо к специалисту по восстановительной терапии.

А денежки все прибывают. В то время как проблемы улетучиваются. Судебные иски по его врачебным ошибкам решаются полюбовно или вообще не рассматриваются, кредиторы больше не осаждают его дверей, его жена, не нуждаясь больше в услугах адвоката, вползает обратно к нему под бочок в его постель.

И все это благодаря травмам мягких тканей.

Пока Говард подписывает медицинские заключения и справки, заверяя, что пациент икс испытывает сильные боли и нуждается в продолжении курса восстановительной терапии как временно нетрудоспособный от удара на скорости пять миль в час о задний бампер автомобиля, груженный баксами поезд будет регулярно останавливаться на его полустанке.

А делать это проще простого, потому что сами справки и заключения пишет кто-то другой, а Говард должен только и всего, что опуститься на красную бархатную банкетку в полутемном ресторане и подписывать, подписывать, пока не устанет рука. Сам доктор Бентон Говард сеансы физиотерапии действительно получает, потому что подписыванием бесчисленного количества медицинских документов перетрудил себе руку.

И сегодня все происходит точно так же. Даня вытаскивает стопку медицинских заключений и назначений, и доктор Бентон начинает их подписывать. Производство карточек у них налажено — настоящий конвейер. Эти парни шлепают карточки что тебе ксерокс, так навострились, что любо-дорого.

Карточек так много (а Бентон к тому же спешит разделаться с ними побыстрее, чтобы побыстрее избавиться от омерзительного запаха, который исходит от Дани), что он, сам того не зная, подписывает назначения семерым погибшим в катастрофе, когда при въезде на автостраду бензовоз врезался в грузовой фургон.

Говард этого знать не знает, как не знает и Даня, но подделка эта может оказаться чревата очень дурными последствиями.

Даже Бентону Говарду нелегко объяснить, почему он предписал трехмесячный курс массажа шеи покойнику, к тому же еще и кремированному.

Джек направляется в Лагуна-Бич.

Пятнадцать минут по Тихоокеанской автостраде — одна из любимейших поездок Джека. Дорога идет по краю прибрежного плато, по пологим береговым холмам к Дана-Стрэндс, Солт-Крик-Бич, Ритц-Карлтону, а затем за Монарк-Бэй круто забирает вверх, чтоб потом пойти под гору возле пирса Элайсо, и, если выйти на бетонную смотровую площадку на закате, можно полюбоваться живописным видом на устье реки Элайсо. Дорога вновь карабкается вверх по склону следующего холма, и ты попадаешь в Саут-Лагуну, где один за другим уже тянутся отели, рестораны и лавки, торгующие предметами искусства, и видны крыши дорогих особняков на улочках, сбегающих к океану.

Еще несколько минут пути — и вот он, Лагуна-Бич.

Городок этот начинался как поселок художников.

Еще в двадцатые годы группа живописцев и скульпторов, бежав из Лос-Анджелеса, облюбовала эту тогда совершенно девственную бухту, построила себе домики и начала писать морские пейзажи и тесать деревянные скульптуры рыбаков, все еще обитавших здесь.

Место это для поселка художников подходит как нельзя лучше, потому что виды здесь просто потрясающие. Строившийся поначалу по полукругу береговой линии с ее скалами и утесами поселок поднимается вверх к узкому плато, где, собственно, и располагается теперь центр Лагуна-Бич, а выше начинаются крутые зеленые холмы. Местность утопает в зелени пальм, ярких цветах и зарослях алоэ, а если смотреть на городок сверху, он похож на палитру художника.

Вот художникам он и полюбился.

Сюда наведываются и туристы, желающие купить здесь картину или скульптуру, и художники устроили здесь несколько рыночков на открытом воздухе с павильонами, где можно и выставить свои произведения, и работать в ожидании покупателя.

От павильончиков — естественный шаг к галереям, от галерей — к ресторанам, от ресторанов — к отелям, и лет через пять-десять городок превратился в туристскую Мекку. В восьмидесятые годы он вместе с прочими городками пережил расцвет, стал бурно разрастаться и застраиваться, приобретя, пожалуй, несколько деловой стиль, но не утратив полностью своих богемных корней.

При мысли о Лагуна-Бич местным тут же представляются орды художников и скульпторов, кафе и книжные лавки (и еще до возникновения повальной на них моды — кафе, совмещенные с книжной лавкой), писатели, поэты, кришнаиты и геи.

Лагуна-Бич — главнейшее обиталище геев на всем Южном побережье.

Посему — и это примета характерная — обслуживание в ресторанах здесь превосходное, а официанты крайне дружелюбны. Но размежевание четкое. А городок имеет неповторимый стиль, подобного которому в других местах побережья вы не встретите.

Лагуна — несомненно колоритнейшее место, и Джек, как и большинство местных старожилов, обожает этот городок.

Почему такой трагедией и стал для него пробушевавший здесь пожар.

Джек был тогда в отпуске, который он взял в октябре, когда уменьшается поток туристов, но еще жарко и сухо. Слишком жарко и сухо, как оказалось, потому что ветер, подхватив огонь, зажег сухую траву на голых склонах над Лагуна-Каньоном.

Джек был на своей доске для сёрфинга, когда увидел тоненькую струйку дыма, поднимавшуюся над холмами к востоку от города, увидел, как налетел ветер — так гигант дует на костер, раздувая угли, и, как ни странно, он мог расслышать даже за шумом волн потрескивание горящей сухой травы. Он различал оранжево-красное пламя, взметнувшееся над холмами и быстро устремившееся вниз, в каньон, увидел пожарные машины, спешащие навстречу огню, чтобы перекрыть ему путь к домам каньона, но со своего наблюдательного пункта в океане Джек отлично видел, что к этим домам огонь не подойдет, потому что, перепрыгнув каньон и охватив перпендикулярную береговой линии дорогу, направится в город и с легкостью необыкновенной одолеет противоположный склон.

И это при ветре, дующем как сумасшедший.

Ветре неистовом и неумолимом, как божья кара. Джек смотрел, как пламя движется вверх по холму параллельно берегу и дальше вниз, к центру городка, и думал: «Почему Лагуна? Из всего дерьма и безобразия, что понастроили на берегу, почему именно Лагуна?» Он гребет к берегу, кое-как накидывает на себя одежду и бежит помогать пожарным.

Когда стемнело, они тушили пожар уже у самой воды.

Потом все было кончено.

Ветер переменился и погнал пламя в обратную сторону, по пепелищу, где уже все выгорело.

Вот оно как, думает Джек. Тебя бьют, а потом бросают. Тебя сгибают, а потом дают распрямиться. Словно Господь вдруг передумал. Словно лишь предупредить хотел. Но о чем? Что это было? Намек на Апокалипсис? Призрак адского пламени? Что-то по ведомости «Жизни и пожара в Калифорнии»?

Стоя по колено в воде, Джек думал об этом и глядел на затихающее пламя. Обессиленный, он жадно глотал воздух рядом с незнакомыми людьми и пляжными знакомцами, с женщинами, с которыми учился в школе, с немецкими туристами, очутившимися в городке в этот вечер, с черными парнями, еще недавно игравшими в бейсбол на поле возле городского пляжа, рядом с царственными метрдотелями и ресторанной обслугой, рядом с миллионерами, чьи дома на холме превратились теперь в дымящуюся груду развалин — все они стояли в ряд, безмолвно, как солдаты, готовые к штурму и вдруг увидевшие, что противник отступает. Победных криков не было — для этого они слишком устали, но что запомнилось Джеку, так это то, что не было и разговоров о поражении, об ущербе, о том, что будет, если это опять случится. Говорили лишь об одном.

О том, как отстроиться.

Разговоры в целом можно было бы суммировать так: «Мы выбрались из огня, спаслись вместе с кошками, собаками, фотографиями, картинами и кое-какой мебелью — остальное все сгорело. Большая неприятность, конечно, заковыка, но уезжать мы не будем. Поживем в отеле, квартиру снимем, в трейлере, наконец, обоснуемся, пока не отстроим дом».

И Джек, помнится, тоже думал: никто, черт возьми, из тех, кто любит это место, отсюда не уедет. Будь то землетрясение, пожар или что бы там ни было.

А еще что запомнилось Джеку — это Мать-Твою Билли.

Мать-Твою Билли, ведущего в город целую вереницу грузовиков.

Замыкая ряд пожарных машин, карет «Скорой помощи» и всякое такое, едет Билли в кабине первого из грузовиков. Дорога перекрыта для частного транспорта, но Билли, высунувшись из окошка грузовика, орет копу:

— Никакой это, мать твою, не частный транспорт. Я везу брандспойты, противогазы и рукавицы. Здесь, на грузовиках — помпы и генераторы, одеяла, подушки и еда, а для ребятишек — плюшевые мишки и прочая ерунда для развлечения.

И Билли пропускают.

Билли триумфально въезжает в Лагуну, как генерал Патон.

А произошло так потому, что в часы, когда разразился пожар, Билли дежурил у радиопередатчика; заметив, что дует ветер, и с учетом погоды он решил, что сможет завариться серьезная каша, и привел в действие свой план на случай серьезных катастроф, над которым работал не один год, потому что «ведь надо быть готовым к тому, что рано или поздно должно случиться».

Каждая собака в Отделе претензий была мобилизована и оторвана от того, чем в то время занималась. Каждый аджастер, клерк, работник кухни, контролер — словом, все-все, кто еще не был задействован на тушении пожара. «Жизнь и пожар в Калифорнии» имела собственный грузовой транспорт, но Билли опорожнил еще и все грузовики Коста-Месы, и не прошло и нескольких часов, как все эти грузовики со всем необходимым уже направлялись к месту пожара. А затем, став у обочины, ждали, хищно и нетерпеливо, как участливое воронье, прибытия пожарных машин и отмашки Билли.

Так что Джек крепко помнит: не только Красный Крест и Национальная гвардия снабдили в тот день продовольствием и всем необходимым погорельцев и пожарных, но также и «Жизнь и пожар в Калифорнии».

И когда он стоял у берега, гадая, не загонит ли огонь их всех в океан и не отправит ли куда подальше, Мать-Твою Билли оставался все время рядом с ним: он работал насосом и ворчал, дескать, пора бы уж этому огню угомониться — сигарету и ту не выкурить, черт возьми.

Хороший мужик этот Билли, думает сейчас Джек, въезжая в Лагуну. А вечер тот он вспоминает потому, что нельзя не вспомнить тот вечер, въезжая в Лагуну.

Не иначе как это повторится, думает Джек. Не здесь, так в другом месте.

Он ставит машину на общественной стоянке позади книжного магазина «451 градус по Фаренгейту»[24] и идет пешком по автостраде к галерее Винса Марло.

«Галерея Марло».

Такое название Джеку больше по вкусу, чем какие-нибудь претенциозные «Былое», «Антиквар» или что-нибудь в этом роде.

Винс Марло продает мебель. Старинную дорогую мебель. Поставляет предметы меблировки в дома стоимостью в миллионы долларов с видом на океан. Джек не раз и не два прибегал к его помощи, когда надо было оценить размер ущерба от большого пожара.

Он входит в лавку, где пахнет политурой.

Лавка буквально набита старинными шкафами, письменными и обеденными столами, стульями, комодами и зеркалами.

Не кто иной, как самолично Винс — мужчина шестидесяти с небольшим, седоватый, в розовой рубашке поло и белых свободных брюках и шлепанцах на босу ногу — восседает за одним из столов и складывает суммы на калькуляторе.

— У-гу, — говорит он при виде Джека. — Что-то сгорело.

Голосом мягким и тягучим, как старое виски.

И жестом приглашает Джека присесть.

— Вы знаете Ника Вэйла? — спрашивает Джек.

— Знаю ли? — удивляется Винс. — Я в его честь свой бассейн назвал «Бассейн-мемориал Ники Вэйла». Господи, он не преставился, часом?

— Нет, только его жена, Памела.

Винс оседает на стуле:

— Памела?

— Вы что, и вправду не слышали?

Винс тесно связан с элитой Южного побережья и вертится среди этой публики.

— Меня же в городе не было, — говорит Винс как нечто само собой разумеющееся. Вроде: «Лагуна в августе? Нет уж, увольте!»

— Она погибла при пожаре, — говорит Джек.

— А дети?

— Детей дома не было, — говорит Джек. — Была одна Памела.

— Ну да, там были кое-какие проблемы, — говорит Винс, делая вид, что подносит к губам рюмку. — Как себя чувствует Ники?

— Очень переживает за свою мебель.

Джек передает Винсу экземпляр своего инвентарного списка и спрашивает:

— Могу я рассчитывать, что вы уделите мне немного времени, взглянете на этот список и скажете мне, все ли расценки правильные?

Винс просматривает страницы. Говорит:

— Я это все изучу досконально. А сейчас могу лишь сказать, что на первый взгляд здесь все верно. Это ведь я, черт возьми, продал Ники добрую половину этих вещей.

— Так что вещи ценные?

— О да, весьма ценные, — говорит Винс. — Ники в этом хорошо разбирается. Бывало, думаю, он проводил в моей лавке времени больше моего.

— Но не в последнее время, наверно.

— Сейчас всюду спад и затишье, — говорит Винс.

— Он пытался продать вам кое-что из своих вещей?

— Пытался, — подтверждает Винс. — Не лучшее, конечно, — для этого он слишком привязан к своей коллекции. Но… да, он хотел продать мне кое-что из наименее ценного.

— И вы пошли на это?

— Нет.

— А для перепродажи?

Винс качает головой:

— Место в помещении денег стоит. Я ведь бизнесмен. Когда дела идут не самым лучшим образом, люди склонны продавать. Так что покупать или продавать — зависит от времени.

— Ну а теперь какое время?

— Постепенно, слава богу, наращиваем обороты.

— Так что сейчас вы бы могли и продать их, да?

— Вероятно.

— По указанным здесь ценам? — спрашивает Джек, тыча пальцем в список.

— Я же не желаю зла клиенту и другу, — говорит Винс.

— Вы это обо мне или о Ники?

— О вас обоих.

— Расслабьтесь, — говорит Джек. — Если цены, указанные здесь, примерно совпадут с вашей оценкой, мы должны будем заплатить за все эти вещи столько, сколько они стоили при покупке, и заплатим столько, сколько требуется. Я вовсе не собираюсь жаться и выгадывать.

— Тогда, учитывая возможность будущей продажи, я несколько снижу расценки, — говорит Винс. — В соответствии с так называемой рыночной корректировкой.

— Пробовал он продать вам кровать?

— Не-ет, — тянет Винс. — Ее бы я сам купил для себя! Кровать эта…

— Сгорела дотла.

— Какая жалость!

— Значит, проверите цены, сделаете это для меня, а, Винс?

— Конечно, — говорит Винс. — Только дайте мне день-другой.

— Столько, сколько вам потребуется, только чтоб все было выверено.

— Могу я угостить вас капучино?

Неужели в наши дни люди разлюбили простой кофе? — думает Джек.

— Мне лучше поторопиться, — говорит он. — Того и гляди дождь пойдет.

— Можете взять с собой.

Джек встает и пожимает ему руку. Уже направляясь к двери, говорит:

— Послушайте, Винс, вы помните вечер пожара?

Винс заметно вздрагивает:

— Кто ж не помнит?

— Вам казалось тогда, что мир катится к черту?

— Не знаю, как насчет всего мира, — говорит Винс, — но что катится к черту наш мир, мне тогда точно казалось.

— Угу.

Наш мир катится к черту.

У Летти дель Рио болит голова.

А болит она по причине, по которой, как она знала, она и должна болеть — она сидит в каморке у Дяди Нгуена и разговаривает с ним.

— Из разговоров полицейских, — говорит Дядя Нгуен, — я знаю про эти дела.

Он красив, этот старый черт, думает Летти: копна серебристо-седых волос, глаза блестят, кожа лоснится. Фунтов на тридцать похудеть не мешает, но ему и это к лицу. И одет хорошо — сливочного цвета рубашка поло от Кельвина Кляйна поверх белых брюк.

— Тогда, может быть, вы мне поможете, — говорит она.

— Это можно, — говорит он. — Сложные это дела.

— Очень сложные.

Ее раздражает, что взгляд Нгуена устремлен поверх ее плеча. По телевизору играют «Энджелс». Эдмондс готовится бить, один игрок в ауте, другой на восьмой базе.

Лучше бы я тоже смотрела игру, думает она.

— Значит, Тран и До? — переспрашивает Нгуен.

— Тран и До.

И так уже восьмой раз.

— Пропали? — спрашивает он.

Ее голову словно иголками колют.

— Пропали, — говорит Летти.

— Кто заявил о пропаже? — спрашивает Нгуен.

— Мать Томми До.

Нгуен провожает взглядом мяч, потом переживает увиденное, потом повторяет:

— Мать Томми До.

Летти думает, уж не кровоизлияние ли у нее в мозгу. Резко обернувшись, она уменьшает громкость звука у телевизора и говорит:

— Дядя Нгуен, разве мы не сможем разобраться во всем этом дерьме?

Нгуен улыбается:

— Два копа? Два копа должны суметь разобраться в этом дерьме.

— Вот и хорошо, — говорит Летти. — Тогда перестаньте держать меня на коротком поводке. И пожалуйста, бросьте повторять за мной каждое мое слово. Я знаю, что вы контролируете здесь все. Знаю, что в Маленьком Сайгоне никто и поссать не смеет, не спросив сперва у вас, можно ли расстегнуть ширинку. Я это знаю доподлинно, так что доказывать обратное бессмысленно. Договорились?

Нгуен кивает, признавая правоту ее слов.

— И я знаю, что вы должны знать что-то об этих двух парнях.

— Знаю, что они живут по соседству.

— И были связаны с разборкой машин на запчасти.

— На запчасти?

— Ну хватит вам! — вспыхивает Летти. — Я сегодня задержала пятерых ребят, притворявшихся, что они и слыхом не слыхивали о Тране и До, а мне отлично известно, что Тран и До работали вместе с ними.

Для Нгуена это не новость, о рейде, предпринятом Летти, ему донесли еще раньше, чем она покинула мастерскую. Нгуена злит, что одно из его предприятий лопнуло, что он потерял часть дохода, а к тому же еще должен вносить залог, беря на поруки выводок глупых неоперившихся птенцов.

Летти дель Рио знает, что уже к тому времени, как она, сидя в машине, глотнет таблетку болеутоляющего, Дядя Нгуен начнет дергать за все веревочки и нажимать на все кнопки. У нее хватает ума понимать, что ответа на свой вопрос у Нгуена она не получит. Целью ее визита было слегка подпалить его толстую и так уютно примостившуюся на стуле задницу и посмотреть, во что это выльется.

Пусть на этот раз у него заболит голова для начала.

Джек подъезжает к торговому пятачку Монарк-Бэй и глядит по сторонам в поисках аптеки. Времени это занимает немного, так как аптека здесь всего одна, и через минуту он уже стоит возле прилавка аптекарши.

— Я за лекарством по рецепту, выписанному Памеле Вэйл? — говорит он. Говорит с вопросительной интонацией, потому что этого требует южнокалифорнийский этикет. Подразумевается: «если вы не имеете ничего против».

— Вы член семьи? — осведомляется аптекарша.

Она молода и хороша собой, и ее рыжие кудри хорошо смотрятся на фоне белого халата. На бэдже указано, что зовут ее Келли.

— Я нечто вроде ее личного секретаря, — говорит Джек.

— Подождите минутку, — говорит Келли и нажимает клавиши компьютера. Потом спрашивает: — О каком рецепте идет речь?

— Снотворное?

— Валиум, — подтверждает Келли. — Но по этому рецепту лекарство уже взято.

— Правда?

— Да. Три дня назад, — говорит она. — Нового рецепта нет.

— Вот-те на! — говорит Джек.

— Простите, — говорит Келли. — Она что, очень рассердится?

— Вернее будет сказать, расстроится.

Келли демонстративно хмурится, но потом спрашивает:

— Она пробовала мелатонин?

— А это что такое?

— Он в свободной продаже. А вырубает крепко. И совершенно натуральный.

— Здорово.

— Вам стоит это испробовать.

— Мне?

— Конечно.

Джек качает головой:

— Я сплю сном младенца.

— Как это, должно быть, приятно!

Потом Келли говорит:

— Не хочу вас огорчать, но, по-моему, вы не единственный ее личный секретарь.

— Не единственный?

Она наклоняется через прилавок:

— Тот парень покрупнее вас будет.

— Вот оно что!

— Правда, не такой красивый, как вы.

Значит, это не Ники Вэйл. Ники Вэйл гораздо красивее меня.

— Плечи у него широченные, — добавляет Келли, — а одет в пеструю гавайскую рубаху, из тех, что в Каталине на каждом шагу продают, знаете такие? Получается вроде как цветочная лавка с шевелюрой. А говорит с акцентом.

— Каким акцентом?

— Вы канал мультиков смотрите?

— Да их, по-моему, в рабочее время показывают.

— Нет, их все время крутят.

— Ладно, пусть так.

— В общем, — говорит Келли, — есть такой мультик: «Приключения Рокки и Буллвинкля». Не видали?

— Да его крутили, когда я еще под стол пешком ходил, — говорит Джек.

— Правда?

— Ей-богу.

— Так помните, там два подонка — Борис и Наташа? Оба в черном, а у него еще усики, колючие такие?

— Угу.

— И этот подонок так вот разговаривает: «Оу, мне нато поймат этот лос и этот бэлка!»

— Вы очень хорошо изобразили.

— Спасибо за комплимент.

— Ну я, пожалуй, пошел, — говорит Джек.

Келли пожимает плечами.

Дескать, как вам угодно.

Дескать, личных секретарей здесь и без вас навалом.

«Мустанг» — машина быстрая.

Конечно, это не «порше» Ники, но по Тихоокеанской автостраде со скоростью сто сорок миль в час все равно не поедешь. По крайней мере, на том ее отрезке, что тянется от Монарк-Бэй к Дана-Пойнту, поэтому добрая старая шестьдесят шестая модель тут вполне уместна и применима.

Посмотрим, как это будет, если он, Джек, домчит на ней до Монарк-Бэй, не обращая внимания на пост охраны, и, развернувшись у шлагбаума, встанет.

Джек засекает время.

И говорит себе: «Пошел!»

Жмет на педаль газа и срывается с места, не жалея шин. Выезжает на Тихоокеанскую, делает правый разворот и держит путь на юг, до самого Дана-Пойнта. Возле въезда на Ритц-Карлтон-драйв его останавливает красный сигнал светофора (будь проклята эта Ритц-Карлтон со своими светофорами), затем он еще раз тормозит у светофора. Далее без помех до того места, где Тихоокеанская, разветвляясь, превращается в Дель-Прадо, и сворачивает вправо на Блу-Лантерн. Едет по Блу-Лантерн до самой Харбор-драйв, потом еще один поворот направо, и вот оно: подъездная аллея и Блафсайд-драйв, 37.

Восемь минут пятнадцать секунд.

Джек откидывается в кресле и переводит дух.

— Пошел!

Обратный путь. Поворот налево, на Харбор. Еще налево на Блу-Лантерн. Ждет у светофора и выезжает на Тихоокеанскую. А там прямиком до поста охраны.

Девять минут ровно.

Охранник выходит из будки.

— Чем могу вам помочь, сэр? — Это он произносит. Подразумевается же: какого черта ты здесь разъездился?

— Может быть, поможете, — говорит Джек. — Привет. Зовут меня Джек Уэйд. Из «Жизнь и пожар в Калифорнии».

— Майк Дерошик.

— Вот что, Майк, — говорит Джек. — Вы дежурили вечером в среду?

— Я в полночь заступил, — говорит охранник.

— Выезжал мистер Вэйл отсюда той ночью?

— Мы не разглашаем время прибытия и убытия жильцов, — говорит охранник.

Джек вручает ему визитку.

— Если мистер Вэйл выезжал отсюда вечером или ночью того дня, — говорит Джек, — то, возможно, с целью убийства своей жены. Наверно, и ее вы знаете? Красивая милая женщина с двумя детьми. Подумайте об этом на досуге, припомните. И позвоните мне, хорошо?

Дерошик кладет его визитку в карман.

Джек уже собирается трогать, когда охранник вдруг говорит:

— Как он выезжал, я не видел.

— Понятно.

Нет, попытка все же стоила того.

— Но вот когда он возвращался обратно — видел.

Так-так!

— И в котором же часу это было? — спрашивает Джек.

— Примерно без четверти пять, — говорит охранник.

Вот тебе и раз!

Теперь держись, Ники!

Ты пойман с поличным.

Имелся и поджоговый характер, и мотив.

А теперь возникла и возможность.

Теперь мне бы только выиграть время.

Джек ждет на стоянке служебного транспорта компании «Жизнь и пожар в Калифорнии».

Он поджидает Билла Рейнолдса, служащего Отдела андеррайтинга, давшего добро на миллионную необеспеченную страховку личной собственности семейства Вэйл. Рейнолдс кончает работу и едет домой.

Джек поджидает Рейнолдса на стоянке, потому что не хочет разговаривать с ним в его кабинете, не хочет конфузить парня, не хочет, чтобы пошли слухи и сплетни. Он не хочет неприятностей Рейнолдсу, единственное, чего он хочет, — это выиграть время.

Рейнолдс выходит из подъезда. Высокий парень, примерно шести футов и шести дюймов ростом. Однако полноват, расплылся немного. На нем обычный для его должности серый костюм, под мышкой портфель. Служащие Отдела андеррайтинга часто берут работу домой.

Джек делает шаг вперед.

— Билл? Я Джек Уэйд из Отдела претензий.

— Билл Рейнолдс.

Рейнолдс глядит на Джека сквозь стекла очков, и в глазах его досада: дескать, какого черта тебе от меня надо!

— Вы одобрили контракт на страхование личного имущества Вэйла, заключенный Роджером Хэзлиттом?

— Мне надо посмотреть документы.

Джек кладет страховой полис Вэйла на капот синего «лексуса» Рейнолдса.

— Вам бы лучше ко мне в офис зайти, — говорит Рейнолдс. — Я не собираюсь здесь торчать бог знает сколько времени. Сто три градуса, знаете ли…

— Разговаривать нам в офисе не в ваших интересах.

— Есть и другие способы связи.

— Другие способы связи тоже не в ваших интересах, — говорит Джек.

Ты берешь взятки с агентов, так меньше всего тебе нужны «другие способы связи».

Рейнолдс смотрит на него сверху вниз — как в прямом, так и в переносном смысле.

— В каком вы весе? — спрашивает он. — В легком, наверно?

— В полулегком.

— Ну а я тяжеловес, — говорит Рейнолдс. — Так что тягаться со мной у вас кишка тонка.

Джек кивает:

— Роджер говорит, что передал вам тысячу баксов за одобрение этого контракта.

Такие слова, наверно, способны подбавить тебе весу.

— Отойдите от моей машины!

— Так это правда?

— Сказано вам: отойдите от моей машины!

— Послушайте, ведь как обычно вы делаете в таких случаях, чтобы уменьшить риск? — говорит Джек. — Вы работаете с клиентом, выискиваете одного-двух поручителей для лучшего обеспечения страховки, правда? Ведь так обычно происходит, когда риск велик, но хочется удержать клиента?

— Это все наши дела, мы все это решаем в Отделе андеррайтинга.

— Почему я и обращаюсь именно к вам.

— Вы не знаете тонкостей нашей работы.

— Ну так научите меня им, просветите меня.

Рейнолдс снимает очки и некоторое время сверху вниз смотрит на Джека, прежде чем сказать:

— У меня нет времени объяснять вам вещи, которые вы не в силах понять ввиду недостаточности образования. Поэтому давайте оставим это.

— Исключено.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Джек Уэйд. Подотдел крупных претензий.

— Это, кажется, Билли Хейеса?

— Вы отлично это знаете, — говорит Джек. — Ваш босс сегодня с самого утра ему трезвонил.

— Ну так вот, Джек Уэйд из подотдела крупных претензий, — говорит Рейнолдс. — Скажу вам раз, и точка: бросьте вы это дело! Поняли?

— Ну где мне понять? Я же недостаточно образован. А потом, вы не раз мне это сказали, а два раза.

— Но в третий раз повторять не буду.

— Вот и хорошо, а то мне уже скучно становится.

— Завтра утром вам скучно не будет. Обещаю.

— Значит, будут еще звонки?

— Отвянь от моей тачки!

— Полегче, полегче! Может, сбавишь обороты?

Рейнолдс втискивается на водительское место, нажимает стартер. Джек убирает бумаги с его капота.

Стекло машины медленно, с электрическим шорохом опускается.

— Заплатите по иску, — говорит Рейнолдс.

— Ни за что.

— Заплатите!

— Мне уши этим прожужжали. Все словно сговорились.

— Потому что они правы.

— Разрешите вам напомнить один из основных законов физики, — говорит Джек. — Прежде чем жаркое пламя опускается вниз, оно идет вверх. Так что не пытайтесь больше задавать жару Билли Хейесу, потому что прежде я задам жару вам самому, направлю его, так сказать, в вашу сторону, снизу вверх — от полулегкого к тяжеловесу!

Стекло поднимается.

Рейнолдс исчезает за синим тонированным стеклом.

Стекло-то запотело, мутновато малость, думает Джек.

На стоянке в тот день — настоящее пекло.

Джек идет в контору, где к нему тут же устремляется Сандра Хансен.

— Сандра, — говорит Джек.

— Джек.

Джек понимает, что разговор предстоит не иначе как очень неприятный, потому что Сандра исполняет обязанности главы так называемого ОСР — Отдела специальных расследований компании, то есть отдела, разбирающегося со всякого рода фальсификациями. Каждая крупная страховая компания имеет подобный отдел, специализирующийся на сомнительных, потенциально мошеннических претензиях. ОСР «Жизни и пожара в Калифорнии» — это своего рода разведывательная служба: с мелким мошенничеством она дела не имеет, ее область — это крупные, многоступенчатые аферы, преступные сети и сообщества, где с помощью фальшивых исков добываются миллионы баксов в год.

Как бывший коп, Джек идеально подходил бы для работы в ОСР, но, не желая больше оставаться копом, Джек исключил для себя и какую бы то ни было деятельность, напоминающую работу копа.

Другая причина, по которой Джек не желает работать в ОСР, — это то, что отдел этот расследует и всяческие злоупотребления служащих компании. Случаи, когда работник Отдела претензий получает деньги за то, что рекомендует того или иного строительного подрядчика, или оценщик автомобилей делит доход с той или иной автомастерской, или когда служащий Отдела андеррайтинга берет взятку с агента и одобряет заведомо неправомочный договор, — все это в прямом ведении ОСР.

А Джеку больше по душе лающие гончие, чем рыскающие в подполе крысы.

— Ты меня искала, Сандра? — спрашивает Джек.

— Вот именно, — говорит Хансен. — Ты ведешь дело, которое представляет для нас интерес.

— Оливии Хэтеуэй? — спрашивает Джек.

Но Хансен не оценивает шутки. Она меряет Джека холодным пристальным взглядом профессионального работника ОСР и говорит:

— Дело Вэйла.

Ах, какой сюрприз, думает Джек.

— А что в нем, собственно, такого особенного?

— Мы хотим, чтобы ты перестал его копать.

— Кто это «мы»?

— ОСР.

Сказала так, словно у него от этого должны все поджилки затрястись. Этот чертов ОСР воображает себя чем-то вроде ФБР, да еще и темнит со своими расследованиями.

Да пропади они пропадом!

— А почему? — спрашивает Джек. — Почему это ОСР понадобилось, чтобы я не копал это дело?

— Это важно?

— Для меня — да.

Хансен злится. Обычно, когда она говорит «не лезь в какое-то дело», ее слушаются.

— Ты сам не знаешь, куда лезешь, — говорит Хансен. — Бог знает куда ты лезешь!

Тут она права, думает Джек. Это-то и интересно.

— Так расскажи мне это, Сандра, — говорит Джек. — Твои парни там что-то нарыли, так скажи мне, что именно. Мне это будет в помощь.

— Ты наделаешь серьезных ошибок, запутаешься, ты…

— Так подсоби мне, — говорит Джек. — Правда, Сандра, посвети мне фонариком.

— Дело это такое дрянное, что тебе не осилить. Не по зубам тебе оно.

— Может быть, предоставишь мне решать, что мне по зубам, а что нет? — говорит Джек.

Тут Сандра ощетинивается:

— Не заставляй меня попросту отстранить тебя от дела.

Этот чертов ОСР способен и на такое. Встрять и забрать дело себе.

Но почему же тогда она уже этого не сделала? — думает Джек. Если ей кровь из носу нужно дело Вэйла, почему же не забрать его для расследования? Ясный и чистый случай поджога. Ничего, кроме всеобщего одобрения и рукоплесканий, ОСР это расследование не сулит.

— Но я пытаюсь решить это с тобой полюбовно, Джек, — говорит Сандра. — Говорю тебе, отступись.

— Иными словами, ты считаешь, что я должен заплатить по этому иску.

— Я этого не говорю.

— Ты уже принялась за это дело сама, да?

— Заткнись, Джек.

— И тебе не нужно ясности, нужна туманная картина, где тут и там всплывает фамилия Вэйла, и ты боишься, что мои доказательства попортят тебе всю коммерцию и лишат тебя лавров?

— ОСР не занимается этим делом.

— Брось!

— Я ничего такого тебе не говорила и вообще с тобой не разговаривала.

Голосом, каким зачитывают приговор.

— И по претензии заплатишь!

— Я устал от того, что чуть ли не каждая собака здесь требует от меня выплаты по этой претензии! — орет Джек. — Агентство, Отдел андеррайтинга, а теперь еще и ОСР! Что происходит? Да кто он такой, этот Вэйл? Король, вице-губернатор?

— Заплати, и точка!

— Была убита женщина!

— Здесь вещи посерьезнее замешаны.

Джек, оторопев, глядит на нее во все глаза.

— Ты с ума сошла! — говорит он.

— Если ты вынудишь нас…

— Совсем рехнулась!

— Если ты вынудишь нас отобрать у тебя это дело и самим разбираться с ним, — говорит Хансен, — то я тебе обещаю очень большие неприятности. Твоя и без того не слишком впечатляющая карьера резко покатится вниз и быстро придет к своему финалу.

Она и не на такое способна, думает Джек. Все, что ей для этого требуется, это признание какого-нибудь подрядчика, что он дал мне взятку; одно только слово — и я сижу в глубокой заднице. Она это может сделать и сделает, потому что она тот еще крепкий орешек, эта Сандра Хансен. Стоит перед ним в своем строгом белом костюме, и шапка светлых волос, как шалаш, на ее голове. Ей лет тридцать пять, а она уже исполняющая обязанности заведующей. Ее карьерный взлет стремителен, как выстрел, а я стою у нее на пути.

— Подумай об этом, Джек, — говорит она.

— А ты не лезь в мое дело, Сандра.

Хансен решает сделать еще один заход:

— Давай будем действовать сообща, в одной упряжке, Джек.

— Что еще за упряжка?

— Ты хочешь горбатиться в претензиях всю свою жизнь? — спрашивает Сандра. — С твоим послужным списком ты можешь работать в ОСР. В конце года Мэйхью выходит на пенсию, появится вакансия.

— Ты предлагаешь мне сделку, Сандра?

— Называй как хочешь.

— Но я в сделки не вступаю.

От этих слов Хансен впадает в ярость.

— Ты либо с нами, — бросает она, — либо против нас!

Джек кладет руки ей на плечи. Заглядывает в глаза.

— Если ты хочешь, чтобы я заплатил по этому иску, — говорит он, — значит, я против тебя.

И, выпустив ее плечи, уходит.

— Это плохо кончится для тебя, Джек! — бросает она ему вслед. — Очень плохо кончится!

Но Джек не замедляет шага и, отмахнувшись от нее, уходит.

Заставляя Сандру Хансен размышлять о том, какой безмозглый болван этот Джек Уэйд. Доской для сёрфинга его стукнуло, что ли, голову ушибло разок-другой, что он кретином сделался?

И теперь ей ничего не остается, как, нагадив ему, его уничтожить.

Три года.

Три года и бог знает сколько денег угрохала она на длительное и постепенное распутывание дела об организованной русской преступности, и она не допустит, чтоб какой-нибудь упрямец, мелкая сошка из Отдела исковых претензий, спустил в унитаз все, ею наработанное.

Есть ли там убитая женщина или нет.

Конечно, ей это неприятно.

Страшно подумать, что Вэйлу сойдет с рук убийство жены. Но ничего не поделаешь.

Памела.

Самое большое разногласие Ники с матерью, нарушение ее предписаний. И нарушение того, что предписывал старый Закон, но Ники провозгласил новый закон, согласно которому члены организации стали жениться.

Но не на калифорнийках — на русских женщинах.

Носительницах той же культуры и языка, обычно связанных родственными узами с членами мафии. Выходя замуж, эти женщины, понимая, что к чему, не препятствовали связям мужей с бандой, наоборот — связи эти становились еще теснее, так как, если мужчина внезапно обнаруживал желание в чем-то преступить Закон и выступить против собратьев, оставшиеся в России родные могли стать заложниками.

Но к женам-американкам, калифорнийским девушкам, все это не относится.

Такие женщины не знают требований Закона, они задают вопросы, предъявляют претензии, не умеют держать язык за зубами; они носят в себе недовольство и, когда оно достигает критической точки, подают на развод.

«Женись на русской», — говорит ему Даня, не раз и не два увидев его под ручку с Памелой.

— Я хочу детей, — спорит Ники.

— Так пусть это будут русские дети, — советует Даня. И раскрывает перед ним страницы сводного каталога русских девушек, желающих выйти замуж в Америке. — Выбирай! Выбирай любую — и дело в шляпе. Здесь есть такие, что просто загляденье.

Это правда, ничего не скажешь. Некоторые из них просто красавицы, настоящие русские красавицы. Но в этом-то и загвоздка — не желает Ники русскую жену. Он хочет американку, и не крепить связь с прошлым он желает, а разорвать эту связь.

А они этого не понимают.

Мать, та понимает.

Она смотрит в корень.

— Это пощечина мне, — говорит она.

— Ничего подобного.

— Ты же русский!

— Я американец.

Ники Вэйл.

Ловкий фокус, метаморфоза протяженностью всего лишь в одно поколение, но чтобы это стало реальностью, Ники должен родиться заново. И иметь детей.

Американских детей.

А кроме всего прочего, должен иметь ее. Она сводит его с ума. Нарочно надевает такие платья, чтобы дразнить его. С глубоким декольте, обнажающим часть белых грудей, платья короткие, в которых так хорошо обрисовываются бедра. Она душится такими духами, что у него возникает желание, едва она входит в комнату. Целует его своими полными теплыми губами, проникает ему в рот языком, и этот ее язык словно обжигает ему все внутри, а она вдруг отстраняется, и ее улыбка говорит ему, что она понимает все то, что он сейчас чувствует, и смеется над ним.

А как она жмется к нему! Прижимается грудью к его плечу, спине или, еще того хуже, а может, лучше — нет, хуже, прижимается бедрами к его промежности со словами: «Ой, детка, как бы мне хотелось…»

— Так давай! — говорит он.

— Нет. — Она хмурится, а затем — жалобно и чуть надув губки — произносит: — Это против моих правил.

Она опять жмется к нему всем телом, вздыхает, дует губки и отступает. Иногда даже щиплет себя через платье, глядя на него печальными глазами, и он понимает ее тактику. Понимает, что она мастерски провоцирует его, понимает, но устоять не может.

Может быть, потому, что она воплощает для него все, что так близко, но не ухватишь.

Америку.

Калифорнию.

Новую жизнь.

Метаморфозу протяженностью всего лишь в одно поколение.

Он может представить ее матерью его американских детей. Она красива, свободна и счастлива бесшабашным калифорнийским счастьем, неомраченным тем тяжким и трагическим грузом, который несут в себе русские. И если матерью его детей станет она, в его глазах они будут свободны от грязи прошлого.

И потом, он жаждет обладать ею.

— Ну, если так, сделай ее своей любовницей, — говорит ему мать. — Если ты жить не можешь без этой маленькой кокетки, сними ей квартиру, дай денег, дари подарки и трахай ее, сколько душе угодно, пока не надоест, а когда надоест, откупись и прости-прощай, но только не женись на ней!

Если ты на ней женишься, говорит мать, она заберет твою душу, заберет твои деньги и твоих детей, потому что это Америка, а в Америке отец не имеет никаких прав на детей. Она разорит тебя, эта золотодобытчица.

— Женись на этой мусорной бабенке, — говорит она, — и сам окажешься на мусорной свалке, куда она тебя вместо себя отправит.

Такие слова, конечно, задевают не на шутку.

В тот же вечер Ники дарит Пам обручальное кольцо.

А через два месяца они женятся.

В их медовый месяц на лужайке уединенной виллы на Мауи она сбрасывает с себя для него свое цветастое платье. И дарит ему себя.

И это как горячий сладкий мед.

Как расплавленное текучее золото.

Ники помнит ее шею, ванильный запах ее затылка, когда, стоя позади нее, он водил языком по сладковатой белой коже у нее за ухом, за черными волосами. Помнит, как она прижималась к нему все крепче и крепче, пока рука его, соскользнув за ее присобранный лиф, не нащупала ее грудь, не расстегнула тонкий бюстгальтер и не коснулась ее соска. Он мял ее сосок, зажав его между большим и указательным пальцами, а она не противилась ни этому, ни когда он спустил с плеч лиф ее платья и стал играть обеими грудями, тискать ей соски, и как она подняла руку, а он подумал сначала, что это она останавливает его, но нет — она лишь погладила его затылок, и тогда его рука поползла ниже, на ее живот, и еще ниже, и там было влажно.

Он помнит звук, который она издала: похожее на мурлыканье м-м-м, звук неприкрытого, бесстыдного наслаждения, и он трогал ее пальцем, и она открывалась ему навстречу.

Смешно, как запоминаются некоторые вещи, думает он теперь, как выборочна память, потому что особенно врезались ему в память запах ее затылка и ее цветастое платье, которое он спустил сначала с ее груди, а потом и бедер, и оно лежало, смятое, возле ее ног, а потом она сделала шаг, переступив через это платье, и легла поверх, и протянула к нему руки, предлагая ему себя.

Странно, думает он, но этот момент и стал для него Америкой, Калифорнией, это откровенное, распахнув руки и ноги, приглашение насладиться ею. Этот звук, это м-м-м есть и будет для него символом Калифорнии.

И он помнит лиловость ее широко распахнутых глаз, когда, обвив его ногами, она вбирала его в себя все глубже и глубже в момент оргазма, как потом настал оргазм и для него, а после он лежал, уткнувшись лицом в ее шею.

И как она сказала:

— Поцелуй меня в шею, и я не смогу тебя остановить.

— Ты могла бы сказать мне это раньше, гораздо раньше.

— Но тогда я не смогла бы тебя остановить!

И она царапнула его спину обручальным кольцом, которое он ей подарил.

М-м-м.

Какое-то время их калифорнийская жизнь протекает безоблачно счастливо.

Денег у них куры не клюют, потому что рынок недвижимости находится на пике оживления. Она становится калифорнийской домохозяйкой — утро проводит в спортзале, затем обед в компании состоятельных дам, после обеда — споры и ссоры с дизайнерами по интерьеру, которых приглашают, чтобы они превратили дом во дворец. Или она отправляется к парикмахеру, косметологу, сделать маникюр в салоне, где тоже встречается с дамами, с которыми обедает.

По вечерам — гости и приемы.

Хорошие друзья, светские знакомства.

Беременеет она быстро, как он и предвидел, зная ее тело — этот роскошный луг весенних полевых цветов. Когда она рожает Натали, папаша находится с нею в родильном отделении, по американскому обычаю, помогая жене дышать. Но помощь требуется минимальная.

Беременность протекает спокойно — Памела весела, довольна и счастлива. И роды тоже проходят очень легко.

— Я как русская крестьянка, — шутит она. — Следующего ребенка я рожу в поле.

— Вот уж меньше всего ты похожа на крестьянку, — говорит Ники.

Она напоминает ему, что выросла на ферме.

— Трахни меня покрепче еще разок, — говорит она ему.

И он с удовольствием делает это.

Майкла она рожает тоже очень легко.

Памела, думает Ники, рождена для материнства. Ее не оторвать от детей. Ему приходится уговаривать ее нанять бебиситтера, чтобы выходить в свет хоть раз в неделю. Он изображает досаду, но втайне это его радует. Радует, что его американская жена оказалась такой домовитой. Которой, кроме детей, ничего не надо. Кроме того, чтоб подолгу гулять с ними, играть в спортивном зале, который он соорудил позади дома. Когда они спят, она рисует. Работает в маленькой, примыкающей к спальне мастерской, которую он для нее оборудовал. Стоит за мольбертом и, глядя в окно, рисует акварелью морские пейзажи.

Получается не очень хорошо, но занятие это доставляет ей радость.

И позволяет ему ходить на сторону.

Имея жену, он начинает коллекционировать любовниц. Памела все еще не теряет для него привлекательности, но, став матерью, она словно утратила толику эротизма. И он ищет этот эротизм в других и находит его где ни попадя. У Пам роскошные формы — грудь, бедра, и его тянет к худым и угловатым женщинам — спортсменкам из теннисного клуба. Он возит их на шикарный курорт Лагуна-Хиллс, или они отправляются в Ритц, чтобы предаться там после матча потному сексу. Памела — мягкая и нежная, как лунный свет, а он выбирает себе грубых официанток из коктейль-бара, угощает их кокаином и трахается с ними всласть, иногда даже на капоте машины, припаркованой у береговой полосы Дана-Стрэндс. Он находит особое противоестественное удовольствие в том, чтобы соблазнять ее подруг, а соблазнять их, слава богу, для него не представляет труда, так что, пока Памела совершает свои робкие наскоки, штурмуя высоты изобразительного искусства, он запирается в спальне ее подруги, одной из многих, чтобы быть точным — с хозяйкой этой спальни, и слушает такие приятные для него вопросы: а это Пам с тобой делала? а так она тебе делала? И, испробовав и то и это, подруга Пам наконец решает дойти до конца, чтобы после рассказать Пам, как это было.

В тот вечер, возвратившись домой, он не находит в Пам никакой перемены, все идет хорошо до тех пор, пока дети не отправляются спать. Уложив детей, она подходит к нему, сидящему в кресле, и отвешивает ему пощечину.

— И за что же это? — спрашивает он.

— За Лесли, — говорит она. — Сделаешь это еще раз, и я разведусь с тобой и заберу детей.

Он хватает ее за запястье, швыряет на колени на пол и терпеливо объясняет, что таких Лесли у него было, есть и будет сколько угодно, будет и эта Лесли еще раз, если ему того захочется, а о разводе пусть не помышляет.

— Уговоримся так, — говорит он. — У тебя есть дом, дети и от пуза денег и всякой роскоши. Все это ты приобрела, выйдя за меня замуж. Радуйся этому. С тебя хватит. И слушай меня внимательно: развода тебе не видать. И детей у меня ты не отнимешь. Ты будешь матерью моих детей и моей женой. И будешь со мной. А у меня будут и другие женщины — столько, сколько пожелаю.

— Ну а я? — в сердцах спрашивает она. — Мне, может, тоже завести других мужчин?

И тут он впервые поднимает на нее руку. Для звонкой пощечины.

Потом он велит ей подняться в спальню, надеть что-нибудь посексуальнее и к его приходу уже быть в постели. Посидев еще немного с каталогом мебели, он поднимается в спальню. Она сидит в постели, как он ей и велел, в синем боди, как и было приказано, и вид ее вызывающе сексуален.

Ее красота просто потрясает. Блестящие черные локоны рассыпались по белым плечам. Соблазнительная длинная шея. Высокая белая грудь в приглушенном свете словно сияет. И черные волосы под животом обнажены и манят его к себе.

Так, будто она может отвоевать его мощным оружием секса.

Будто говорит: ты можешь иметь сколько угодно женщин, но с этим они не будут идти ни в какое сравнение.

И это прекрасное лицо с фиалковыми глазами пылает гневом, страхом и решимостью.

Он хватает ее, бросает ничком на постель и, стиснув руками изголовье кровати, берет ее, как это делали на его глазах заключенные с молоденькими перепуганными зэчками.

А это Пам тебе делает?

Пам делает то, что я ей велю делать.

Вскоре после этого Пам начинает тянуться к бутылке.

И все разлаживается.

А они-то считали, что бум продлится вечно.

Как это только и может быть в напоенном солнцем и омытом синими водами океана крае, где живут красивые светские люди, которым самой судьбой уготовано одно только счастье.

Но на рынке недвижимости наступает затишье, а потом он и просто замирает, и Ники увязает в кредитах. Ничто не продается и даже не сдается в наем. Никто не делает инвестиций, а кредиторы требуют наличности.

Которой у Ники нет.

Он просадил все, играя на повышение, а повышения все нет.

Комплексы кондоминиумов, многоквартирные дома, незастроенные участки.

Все неподвижно, как летний зной.

И другой его бизнес тоже в застое — ведь всякий бизнес требует непрестанных деятельных усилий, а Ники забросил дела организации. Два ее звена работают как бог на душу положит, выделяя часть доходов Ники и раз от разу уменьшая его долю. Шаллер, Рубински и Трачев сговариваются выйти из подчинения Ники и стать независимыми — он сам обещал подарить им независимость в период, когда кризис еще не затронул его финансов и не перекрыл трубу их поступлений. И доносится ропот недовольных: Ники не расширяет бизнес, он стал вялым и проявляет мягкотелость.

Заделался американцем.

Даня и Лев пытаются его предостеречь. Даня советует ему натянуть вожжи, пока еще не поздно. Дать своим охранникам работу, держать их наготове, так сказать, быть во всеоружии.

Ведь наступит перелом. Дела опять пойдут в гору. В какой-то степени они правы — он действительно стал вял и мягок. Возврат к пистолетам, ножам и «рубке фарша» его уже не прельщает.

С нечестно заработанными деньгами он, считай, покончил.

Он наскребает последнее, чтоб заплатить долги, но этого оказывается мало. Месяц за месяцем рынок падает все ниже.

Его кондоминиумы и многоквартирные дома пустуют. Он, черт возьми, даже не имеет средств завершить строительство двух многоквартирных домов, потому что средства для этого пущены на выплату кредитов по другим его объектам.

Он все больше злоупотребляет кокаином. Кокаин — с ним он чувствует себя лучше. Он скупает произведения искусства, которые не может ни продать, ни должным образом содержать, но, владея ими, он тоже чувствует себя лучше, они как бы поддерживают в нем ощущение благополучия. Он тратит деньги на женщин, которые еще полгода назад отдались бы ему бесплатно. Он потчует их кокаином, дарит им картины. Они возбуждают его и на несколько секунд возвращают прежнюю уверенность в собственном могуществе.

Между тем его жена уже пьет по-черному, глотает наркотики и прилюдно закатывает ему сцены («Ну, кого из вас трахал мой муж? Поднимите руки!»). Между ними происходят драки, он то и дело бьет ее. Дети боятся его, как если б он был каким-то чудовищем. Раз-другой попадает и им («Чтоб не смел никогда так со мной разговаривать, ясно?»). Все чаще и чаще он не ночует дома.

Все это не ускользает от внимательных глаз Трачева, Рубински и Шаллера.

Вслушавшись в ночную тишину, ты слышишь, как возле дома кружат волки.

Пам отправляется на лечение и возвращается злобной, как последняя сука.

Она теперь трезвая и после первой же попытки ее ударить подает на него жалобу.

Полощет его имя.

Я крал в этой стране миллионы долларов, думает Ники. Я грабил, убивал, грабастал миллионы, и сейчас впервые мое имя треплется в суде. И это устроила мне жена.

Моя собственная жена.

Но длится это недолго.

Пам подает на развод.

— Я уже сказал, что убью тебя, — говорит Ники. — Я не шучу.

— Плевать, — говорит Пам. — Все равно я так жить больше не могу.

— Если ты уйдешь от меня, ты уйдешь с тем же, с чем пришла. С парой драных платьиц, чтоб было чем задницу прикрыть.

— Не думаю, — говорит Пам. — Я отниму у тебя детей, дом и половину всего имущества. Даже мебель твою драгоценную я и то заберу у тебя, Ники.

Вполне реально, думает Ники. В этой ужасной стране мужчина не имеет никаких прав. Они присудят этой пьяной суке детей, отдадут ей дом, будут копаться в моих финансах, что не только мне дорого обойдется, но и может оказаться попросту опасным.

Поставит под удар весь его план.

Такой элегантный, такой тщательно выстроенный, такой отлично сбалансированный, что делает его в глазах Ники еще одним доказательством присущей ему, Ники, гениальности.

План, который, если сработает, поможет Ники достигнуть его цели — метаморфозы протяженностью всего лишь в одно поколение.

И Памела может единым махом разрушить все это.

Разрушить его мечту, а с ней — и его личность.

В пылу одной особенно ожесточенной ночной ссоры она бросает ему: «Мой сын не будет гангстером!»

Да, не будет, думает Ники.

В отчаянии он бежит к матери.

Вбегает к ней поздно ночью, уже под утро, садится к ней на кровать, говорит:

— Мама, я, то есть мы можем потерять сейчас все!

— Ты должен действовать, Дэзик.

— Как?

— Ты знаешь как, Дэзик, — говорит она, беря его за подбородок. — Ты знаешь, что ты должен сделать.

Да, знаю, думает Ники, откидываясь на спинку кровати.

Я знаю, что я должен сделать.

Вновь прибрать к рукам организацию.

Защитить мою семью.

И уже возле дома, на лужайке, его вдруг осеняет. Он глядит на Дана-Стрэндс, думает о «Морских зорях», и у него рождается идея.

Какая выверенная точность.

Какой отлично сбалансированный замысел.

Многое — да просто все — единым махом.

Он глядит, как солнце садится за Дана-Стрэндс.

Вероятнее ли да, чем нет.

Эта формулировка вертится в мозгу сидящего у себя в отсеке Джека.

Вероятнее ли да, чем нет. Эта формулировка применяется в гражданском судопроизводстве при оценке суммы доказательств. В уголовном суде более применима как суммарная оценка доказательств иная формулировка: «Вне всяких разумных сомнений». Обдумывая дело Вэйла, Джек постоянно учитывает это важное различие.

Если я откажу ему в выплате, размышляет Джек, нас, в высшей степени вероятнее да, чем нет, потянут в суд. В конце судебного заседания судья напомнит присяжным о необходимости дать оценку доказательствам и поставит перед ними основополагающий вопрос: вероятнее ли да, чем нет в отношении возможности поджога этого дома либо самим мистером Вэйлом, либо с помощью нанятых им людей?

Так полагается по закону.

Но в жизни все сложнее.

В гражданских делах должен применяться критерий «вероятнее ли да, чем нет», и формально даже 51 процентом голосов против 49 процентов может быть доказано, что поджог имел место и присяжным надлежит вынести решение в пользу страховой компании.

Так должно быть, если соблюдены все процессуальные нормы, однако Джеку известно, что обычно все происходит иначе.

Присяжные, которым отлично известно, что поджог есть уголовное преступление, вопреки напутствию судьи не соблюдают нормы гражданского законодательства, а доказательства оценивают с применением формулировки суда уголовного, а именно: «Вне всяких разумных сомнений».

И Джек понимает, что, захоти он отвергнуть претензию на основании предполагаемого поджога, ему придется убедить присяжных, что страхователь совершил этот поджог — сам ли, либо чужими руками — «вне всяких разумных сомнений».

И Джек задается вопросом: «Вероятнее ли да, чем нет в отношении возможности Вэйла совершить этот поджог?»

Да, это так.

Но «вне всяких ли разумных сомнений»?

Джек достает из стола лист бумаги и линейку и проводит на листе две прямые вертикальные линии, деля тем самым его на три колонки. В каждой из колонок он пишет соответственно: поджоговый характер возгорания, мотив, возможность.

Ники по уши в долгах. Он вот-вот лишится дома. Ему скоро выплачивать залоговой компании единовременный долг, а денег на это, видимо, нет. Он должен и федералам, и штату. Его собственные компании еле держатся на плаву. Он продает по дешевке любимую яхту, чтобы раздобыть хоть немного наличных. Он угрохал целое состояние на антикварную мебель, но, по словам Винса Марло, не может продать ту мебель, которую хочет продать. А продать вещи, к которым он привязан, он даже и не пытается. Его жена собирается с ним разводиться, что сократит его и без того скромные денежные средства минимум вполовину.

То есть мотив, думает Джек, просматривается железный.

Итак, мотив — это цель, возможность — побудительный толчок. Поджоговый характер возгорания — это результат.

Если не принимать во внимание «несчастный случай» Бентли с его теорией насчет сигарет и водки.

Джек делит каждую колонку на две части и проставляет плюсы и минусы, с тем чтобы ясны были плюсы и минусы каждого из доказательств.

После чего его схема приобретает следующий вид:

Несколько минут Джек изучает схему, а потом, проведя новую горизонтальную черту, отчеркивает следующий раздел, который озаглавливает «Убийство»:

Ладно, говорит себе Джек. Сначала займемся поджогом. Начнем с поджогового характера возгорания. В чем состоят три моих главных доказательства? («По правилу троичности», как внушал им всегда Билли, доказательства следует предоставлять тройками: присяжные это любят. Это как аббат, протестантский священник и раввин в одной лодке.)

Так где она, моя основная тройка? Вот: исследованные образцы золы и головешек камня на камне не оставляют от сигаретно-водочной версии Бентли. Это будет пункт первый. Ну а второй? Следы пролитой жидкости — их будет трудно совместить с версией случайного пожара. Третье доказательство? Множественность точек возгорания. Опять же со случайным пожаром не согласуется.

Ну а пункты против?

Контраргументом можно считать обилие горючего материала в комнате, материала, который при сгорании даст жаркое пламя, создавая ошибочное впечатление множественности точек возгорания. С позицией Бентли трудно не согласиться. В спальне действительно много такого, что провоцирует жаркое пламя, которое можно спутать с пламенем, подпитанным катализатором.

Почему разумно было бы и усомниться.

Но не с такими результатами исследования образцов.

С такими результатами исследования все становится на свои места.

Мотив.

Тут уж доказательства железные. Троица сильнейших аргументов? Пожалуйста: выплата единовременного долга, слабый приток денежных поступлений, невыплата залоговых взносов; налицо явное оскудение средств — почему и нетрудно будет доказать, что мотив для поджога собственного дома у Ники имелся. Контраргументы? Таковые отсутствуют.

Возможность.

Троица неопровержимых доказательств? Запертые двери и окна без малейших признаков взлома. Лео, находящийся вне дома, и заявление Дерошика о возвращении Ники в 4.45 утра.

А к тому же Ники солгал. Существует запись его показаний, где он утверждает, что не покидал дома и был разбужен телефонным звонком. И это, наверное, бесит больше всего.

Контраргументы? Никто не видел Ники на месте пожара или вблизи него. Нет никакой информации, никакой зацепки, чтобы связать Ники с пожаром непосредственно.

Второе — это предоставленое Россией-матушкой алиби, но показание Дерошика вступает с ним в противоречие. Так что же — значит, возможность имеется?

И еще более определенная, если подкрепить ее поджоговым характером и наличием мотива.

Теперь перейдем к убийству, потому что с ним переплетается поджог. Присяжные никогда не поверят простому совпадению убийства и случайного пожара. И напротив, они никогда не примут версию случайной смерти, если будет доказан преднамеренный поджог.

Все как на блюдечке, думает Джек.

Неопровержимые доказательства убийства Памелы Вэйл?

Первое: она умерла незадолго до поджога.

Второе: в ее крови обнаружены как алкоголь, так и барбитураты, но есть свидетельства, что перед смертью она не пила. И что кто-то, возможно сообщник ее мужа, забрал из аптеки выписанный ей валиум.

Контраргументы?

Во-первых, заключение медицинского эксперта о смерти, последовавшей в результате передозировки.

Во-вторых, утверждение Бентли насчет смерти от удушья, вызванного угарным газом в сочетании с алкоголем. Алкоголь сокращает количество кислорода в легких, что ускоряет и усиливает отравление угарным газом.

Такое возможно, думает Джек.

Но это если она была пьяна.

И если не был применен некий катализатор.

И если, думает Джек, он не глядел бы в глаза Ники и не видел бы в них, что это он, Ники, сам убил свою жену.

И если б эта горделивая сволочь не наврала в записанных на пленку показаниях.

И Джек идет на встречу с Мать-Твою Билли.

Гангстер Виктор Трачев зол как черт.

— Валешин хотел заниматься подрядами на строительство, — говорит Трачев своему главному законнику, громадному каменному человекоподобному изваянию по кличке Медведь, — он этим и занимается. Прекрасно! Что же, он себе возомнил, что может, когда ему взбредет в голову, вновь вернуться туда, откуда ушел, и опять все прибрать к рукам?

Медведь пожимает плечами. Возможно, словосочетание «риторический вопрос» ему и не известно, но различить такой вопрос в речи он умеет.

А Трачев заводится и кипятится все больше.

— Что он думает? — вопрошает он. — Что я стану сидеть сложа руки и глотать все это дерьмо? Что я перевернусь на брюхо и буду терпеть, пока он меня трахает?

Наверно, только это ему и остается делать — так, по крайней мере, решают Даня и Лев, в тот же день заглянувшие к Трачеву, чтобы за стаканом чайку поразмыслить над происходящим и все обсудить.

— Ты урезал долю пахана, — толкует ему Даня.

Чуть ли не на все сто процентов сократил, думает он при этом.

— Чепуха, — говорит Трачев.

— Нет, не чепуха, — настаивает Даня. — Ты что, вообразил, что с детьми несмышлеными имеешь дело?

— Я…

Даня останавливает его движением руки:

— Знаешь, не надо новых оскорблений. И лгать не надо — лучше помолчи в тряпочку. Послушай, Виктор, и это строго между нами. Я согласен, что в делах последнее время разброд и дисциплина слабая. Ты этим и пользуешься. Все мы люди — ничего не попишешь. Может быть, вина тут с обеих сторон.

Но должен тебе сказать без обиняков, Виктор Трачев, что вольница отныне окончена и халявы больше не жди. Пахан вновь стал паханом. Отныне, до тех пор пока ты не войдешь к нам в доверие, собирать дань будем мы и свою законную долю ты будешь получать из наших рук. Тебе придется подтянуться, придумать операции покруче, из тех, что не попадают сразу же в вечерние новости. А если ты, Виктор Трачев, будешь опять создавать нам проблемы, я лично оторву тебе башку и на… прямо в твою разинутую пасть! Спасибо за чай!

Они поднимаются и уходят, оставив Трачева вне себя от злости.

— Я убью его, — говорит Трачев.

— Даню? — осведомляется Медведь.

— И его тоже, — говорит Трачев.

Но имеет-то он в виду Ники.

И он начинает названивать по телефону.

У Билли сидит Том Кейси.

— Разъясни мне все-таки, Джек, — говорит Кейси. — Ты хочешь отказать в выплате, основываясь на том, что пудель вышел пописать?

— Йоркшир, — говорит Джек. — Основываясь на том, что пописать вышел йоркшир.

Кейси отступает от окна и улыбается широкой радостной улыбкой:

— Ты, похоже, издеваешься надо мной, Джек!

— Вот уж никогда не посмел бы, Том.

И это чистая правда — не только потому, что Джек Уэйд и Том Кейси приятели, но и потому, что Том Кейси самый большой вредина и циник во всей Калифорнии.

— Мать твою, Джек! — произносит Мать-Твою Билли. Он раздражен, так как Кейси настоял на встрече в кабинете, где не курят.

Джек пялится на великолепно сшитый костюм Кейси. На этот раз на нем костюм от «Халберт и Халберта» жемчужно-серого цвета, белая рубашка с люрексом и красный шелковый галстук. Кейси имеет репутацию франта и особенно славится своими галстуками; бытует шутка, что при осмотре его гардеробной стоит сделать перерыв на обед в секции рубашек, прежде чем отправляться в святая святых — галстучную секцию.

Кейси передергивает плечами — это его фирменный жест — и задает Джеку риторический вопрос, который часто обращает к присяжным:

— Наверное, я чего-то не улавливаю?

— Ты многого не улавливаешь, — говорит Джек.

— Так просвети меня, — говорит Кейси; он усаживается, кладет ногу на ногу и с притворно-наивным видом таращит глаза. — Поучи меня, неученого!

Дескать, говори, как бы говорил в суде.

Но Джек тоже не вчера родился. Он достает свою схему и кладет ее на стол Билли.

— Вся версия Бентли насчет передозировки строится на том, что Памела Вэйл курила в постели и была пьяна, — говорит Джек. — Но у меня есть восемь свидетелей, которые могут подтвердить под присягой, что, по крайней мере, в десять часов вечера она была совершенно трезвой.

— Но впереди у нее было еще полночи и…

— Она больше не держала в доме спиртного.

— Могла купить…

— Опрошены все точки в Дана-Пойнте.

— Продолжай, — говорит Кейси.

— Те же свидетели покажут, что вечером Пам казалась напуганной, — говорит Джек. — Что она сказала, будто Ники хочет ее убить.

— Это все треп.

— Можешь сам допросить их.

— Но если даже и так, — говорит Кейси, — что из этого следует? Памела Вэйл была напугана и находилась одна. Как ни прискорбно, но тут-то она и могла нарушить режим, вновь обратившись к единственному своему утешителю — бутылке. Она напивается до бесчувствия, роняет сигарету и умирает от отравления угарным газом или передозировки еще прежде, чем ее охватывает пламя. Трагическая случайность.

— А прежде чем отключиться, — говорит Джек, — она льет керосин во встроенном шкафу, по всему полу, на кровать и под кроватью?

И он передает Кейси заключение Динеша.

— Официальный документ поступит примерно через день, — говорит Джек, — но Динеш послал мне по факсу свои выводы.

— Ты обложил меня со всех сторон, Джек, — говорит Кейси.

— Керосин, — продолжает Джек.

— В количестве?

— От двух до пяти галлонов.

— Бентли уничтожен, — говорит Кейси. — Мотив?

Джек излагает ему и это.

— С меня достаточно, — говорит Билли.

— Не надо торопиться, торопыга, — говорит Кейси. — Итак, налицо поджоговый характер пожара. Имеется мотив. Ну а возможность? Чем ты докажешь нахождение вашего застрахованного на месте пожара?

— Никто иной туда не мог иметь доступа, — говорит Джек.

— Ну а какой-нибудь приятель? — говорит Кейси. — Любовник? Вэйл утверждает, что дело шло к примирению. Она говорит своему дружку: «Прости, Чарли, это было просто умопомрачительно, но теперь все, точка». Дружок пылает, прости мне это слово, яростью. Решает: «Так я тебе покажу, стерва ты эдакая!» Душит ее и поджигает. Великолепная месть и ей, и мужу!

— Иными словами, воображаемый любовник убивает ее, устраивает пожар, находит ключи и, уходя, запирает двери, да? — говорит Джек. — Зачем же? А потом, никаким любовником здесь даже и не пахнет! И есть еще Лео.

— Пудель.

— Йоркшир, — говорит Джек. — Ники ждет, пока уснут дети, пока все стихнет на улицах, после чего покидает дом России-матушки и едет в дом на Блафсайд-драйв. Входит. Собака не лает — ведь это папочка! Конечно, у папочки в руках канистра с керосином, но разве собака это поймет?

— И в котором же часу это все происходит? — спрашивает Кейси.

Джек пожимает плечами:

— В три часа. А может, в полчетвертого.

— Ладно. Давай дальше.

— Ники входит в спальню, — говорит Джек. — Возможно, он при оружии — с пистолетом или, может быть, с ножом, но, так или иначе, он заставляет ее выпить. Возможно, он насилует ее. А под конец душит в постели. Потом берет канистру и, оставив большую лужу во встроенном шкафу, льет керосин по всей комнате, а особенно под кроватью и на тело жены.

— Зачем? — спрашивает Кейси. — Если она уже мертва?

— Со злости, — говорит Джек. — Он обливает ее керосином от пояса и ниже.

— Продолжай.

— Но поджарить собачку он заставить себя не может. Зачем же станет он поджигать любимого своего Лео? И он выпускает Лео во двор и закрывает дверь. Происходит это уже в четыре тридцать. Потом он возвращается в дом и зажигает спичку.

— Часовое устройство? — спрашивает Билли.

— По-моему, сигарета, засунутая в спичечный коробок. Что дало ему от пяти до десяти минут, прежде чем воспламенился керосин. До Монарк-Бэй девять минут езды. И охранник засекает его возвращение в четыре сорок пять.

— А минутой позже Мейснер видит пламя, — говорит Кейси.

— И в то же самое время мать Вэйла видит, как он входит к спящим детям, — говорит Джек. — Удобно, ничего не скажешь.

— А охранник даст показания? — осведомляется Кейси.

— Если его вызовут в суд, — говорит Джек.

— Но одно дело доказать, что он мог это сделать, и совсем другое, что он это сделал, — говорит Кейси.

— Он соврал, давая показания, — говорит Джек. — Воспользовался тем, что Памела Вэйл не может рассказать, как было дело.

— …Наши позиции тут очень сильны, — говорит Кейси. — С этим я согласен. Вопрос только в том, достаточно ли они сильны?

Они стоят и втроем разглядывают схему Джека. После нескольких минут такого разглядывания Мать-Твою Билли произносит:

— Джек?

— Отвергнуть претензию.

— Том?

— По-моему, вы сильно рискуете.

И он цитирует докладную Бентли и заключение коронера.

— Если Вэйл подаст на вас в суд, — говорит Кейси, — вам придется вытащить туда двух представителей власти и заставить их утереться своими заключениями. Присяжные подобное не одобряют.

— Если мы представим Эн-Джи наши доказательства, — говорит Джек, — он с радостью изменит свое заключение. Что же до Бентли…

— К черту его? — спрашивает Кейси.

Джек пожимает плечами.

— Я все-таки не знаю, как быть, — говорит Кейси.

— Ну а ты, Билли? — спрашивает Джек. — Ты как считаешь?

Внезапно Билли, наплевав на табличку «Не курить», вытаскивает из пачки «Кэмела» сигарету и, сунув ее в рот, закуривает, глубоко затягивается, а затем выпускает дым.

Со словами:

— Решай как знаешь, Джек.

— Серьезно?

— Угу.

— Стало быть, мы отвергаем претензию как по страхованию жизни, так и по контракту от пожара, пренебрегаем заключениями полиции и подаем в суд на возвращение авансовой выплаты.

— И пишем письмо об отказе, — говорит Мать-Твою Билли, — в котором информируем страхователя о нашем решении.

Да, конечно, думает Джек.

Уж я его проинформирую!

Сандра Хансен стучит в дверь номера 813 отеля «Ритц-Карлтон». Она ждет, пока агент ФБР проверит ее документы, после чего дверь открывается, она входит, и дверь за нею быстро захлопывается.

Фамилия агента Янг, и она знает его вот уже три года. Оба они работают в одной команде по выявлению мошеннических сетей вместе с двумя другими мужчинами, сидящими сейчас в номере, — Дэнни Баннером, следователем Генеральной прокуратуры Калифорнии, отдела, специализирующегося на русской организованной преступности, и сержантом Ричардом Хименесом из Лос-Анджелесского управления полиции. Баннер и Хименес сидят на диване возле кофейного столика, крутят магнитофон и просматривают записи.

— Привет, ребята, — говорит Хансен.

— Привет, Сандра.

— Здравствуйте, доктор Говард, — говорит Хансен.

Говард.

Сидящий в мягком кресле Говард поднимает взгляд. Вид у него несчастный.

— Я Сандра Хансен, — говорит она. — Работаю в «Жизни и пожаре в Клифорнии». Вы выставили нас на большие деньги, Говард.

— По телефону вы сказали, что в полицию жаловаться не будете.

— Ну, похоже, я вас обманула, понимаете, доктор?

— Мне следует встать и уйти.

— Идите.

Но Говард не двигается с места. Хансен знает, что никуда он не уйдет. Она садится в кресло напротив него и кладет на стол папку. Открывает папку и говорит:

— Доктор Говард, вчера у вас на приеме была некая Лурдес Хидальго. Обращалась по поводу мышечной травмы. Вот запись о назначении. Это ваша подпись, не правда ли?

— Да.

— Но, доктор, — продолжает Хансен, — дело в том, что Лурдес Хидальго погибла в автокатастрофе за день до того, как вы оказали ей врачебную помощь.

— Как я и сказал вам по телефону, — говорит Говард, — должно быть, я спутал ее с кем-то еще. Это канцелярская ошибка.

— Но, в таком случае, когда же миссис Хидальго была у вас на приеме? — спрашивает Хансен. — И с кем именно вы ее спутали?

— Не знаю.

— Не знаете, потому что это обман, — говорит Хансен. — Вы в глаза не видели Лурдес Хидальго, а только подписали соответствующие бумаги. Вы подписывали счета за лечение, которого не было. Ведь это так, доктор? Вы же не могли посылать на ультразвук урну с прахом, правда? Ведь то, что это урна с прахом, смогли бы определить даже вы, доктор Говард, не так ли? Что ваш пациент — не что иное, как кучка обгорелых костей?

— Не стоит меня…

— А я думаю, что стоит, — говорит Хансен. — Лурдес была опознана по зубным пломбам. И я намереваюсь привлечь вас к суду за обман страховой компании «Жизнь и пожар в Калифорнии». А присутствующий здесь сержант Хименес зачитает вам сейчас ваши права и возьмет вас под стражу.

— Это мелкое преступление, — говорит Говард.

— Кто выдал вам ваш диплом врача? — вступает Баннер. — Вы же настоящий тупица, доктор! Подписанные вами бумаги доказывают вашу причастность к восьми убийствам, так как в фургоне сгорели заживо восемь человек.

— Я не имел к этому ни малейшего…

— Имели, и весьма существенное, — говорит Хансен. — Потому что ваша фабрика фальшивок делала возможными мошенничества с автомобильными авариями; вроде этой операции, которая не задалась. Так что вы причастны. Вы соучастник.

— Мои адвокаты…

— Займутся вашим завещанием, — говорит Хименес. — Потому что вы покойник. Я знаю, что сделает с вами в городской тюрьме троица полицейских, которым платят русские. Вас бросят в камеру, из которой вам уже не выбраться. Вы не дотянете даже до предъявления вам обвинения.

— Да мы можем устроить вам смертную казнь и без всякого суда, — говорит Баннер. — Только передав туда дело. Разбирательства не потребуется.

— Если я обнародую, что мы подали на вас в суд, — говорит Хансен, — то вас прикончат ваши же сообщники. Из страха, что вы их заложите. Возможно, будь это меньшим преступлением, они бы вас и пощадили, но обвинение в убийстве нескольких человек?

Говард не отличается выдержкой. Он начинает плакать. Спрашивает:

— Что вам от меня нужно?

— Многое, — говорит Хансен. — Вы станете регулярно встречаться с нами. Передадите нам всю свою медицинскую документацию и скажете, какая ее часть — фальшивки. И назовете имена тех, с кем сотрудничаете.

— И начнете делать это прямо сейчас, — говорит Баннер. — Кто приносит вам бумаги на подпись?

— Теперь это переменилось, — говорит Говард. — Два новых парня.

— Фамилии, — говорит Баннер.

Говард пожимает плечами.

— Не знаете? — поднимает брови Баннер.

— К сожалению.

Баннер переглядывается с Хименесом и говорит:

— Зачем мы теряем время? Зачитайте ему его права.

— Но я не знаю!

— Бросьте, — говорит Хансен. — Как они представлялись, звоня вам по телефону? «Это…»?

— Иван, — говорит Говард.

— Не делайте из меня дурака, — говорит Баннер.

— Иван и Борис, — говорит Говард. — Ну, как бы в шутку, что ли.

— Нам не до шуток, — бросает Хансен.

— Опишите их, — говорит Янг.

Говард описывает. Когда он замолкает, Баннер вынимает из папки несколько фото и кидает их на стол.

— Вот эти двое, — говорит Говард.

— На кого они работают?

— Понятия не имею. Я считал, сами на себя.

— Не втирайте нам очки, Говард, — говорит Баннер. — И не стройте из себя уж совсем законченного кретина. Вы отлично знаете, что связались с русской мафией, а не просто с двумя парнишками из Киева.

— Но с чего бы они стали мне это сообщать? — говорит Говард. — Эти двое просто явились ко мне и сказали: «Теперь будете иметь дело с нами».

— Возникала ли когда-нибудь в разговоре фамилия Трачев? — спрашивает Хансен.

— Нет.

— Рубински?

— Нет.

— Шаллер?

— Нет.

Хименес поворачивается к Хансен:

— Будете преследовать его по суду?

— Разумеется.

— Нет! — скулит Говард.

Хансен наклоняется вперед, так что ее лицо придвигается к его лицу почти вплотную.

— Значит, так, докторишка недоделанный. Слушай меня внимательно. Если тебя шлепнут, мне на это наплевать. Ты мразь и подонок, и поделом тебе. И я стану мараться с тобой лишь до тех пор, пока ты мне нужен. Но в ту же секунду, как ты начнешь запираться, артачиться или отказываться делать то, что тебе велят, я умываю руки. Приказываю тебя арестовать и, уж будь уверен, звоню мистеру Трачеву, чтобы рассказать, что ты стакнулся с нами и заложил двоих из их компании. Я пошлю ему отредактированный вариант видеозаписи. Кстати, улыбнитесь-ка в камеру, доктор Говард.

— Вы ужасная женщина.

— Это точно, — говорит Хансен.

— Я попрошу власти обеспечить мне защиту, — говорит Говард, обращаясь к Баннеру.

— Вы плохо информированы, — говорит Баннер. — Такая защита стоит огромных денег, у вас даже на аванс не хватит. Вы должны подняться хотя бы на ступеньку выше по социальной лестнице, чтобы получить такую защиту.

— Я сменю местожительство, — говорит Говард.

— А чем я тут занимаюсь, как вы думаете? — спрашивает Янг. — Я ведь федеральный агент, не так ли? Думаете, Федеральное бюро дремлет и у него под носом можно бог знает что творить? Да и что вы такое себе возомнили? Что вы сможете лечь на дно где-нибудь в Аризоне, а ваши бывшие дружки не посмеют пересечь ее границу, остановятся перед запертыми воротами? Да их сеть — по всей стране, болван вы эдакий! Они уже и в Аризоне, и в Техасе, Западной Вирджинии, Огайо, Нью-Йорке. Глядите на меня, когда я с вами разговариваю! Эти русские сукины дети еженедельно крадут у моей страны по пять-шесть миллионов долларов, а вы помогаете им в этом. Нет такого места, где вы могли бы скрыться от них и от меня!

— Что теперь ему делать? — спрашивает Хименес.

— На следующей встрече с ними, — говорит Баннер, — на вас будет «жучок».

Говард качает головой:

— Они убьют меня!

— Наплевать! — говорит Баннер. — Вы скажете им, что требуете встречи с их боссом.

— Нет, я не стану этого говорить.

— Вы имеете право хранить молчание, — говорит Хименес. — Все, что вы скажете…

— Хорошо, хорошо.

Говард закрывает лицо руками и разражается слезами. Это продолжается минуты две, пока Хансен не говорит:

— Не могу больше это выносить. Убирайтесь!

— Мы сообщим вам, когда и где состоится наше следующее свидание, — говорит Хименес. — Вы принесете вашу медицинскую документацию, а мы — «жучок».

— Вот радость-то будет, — говорит Хансен.

Она берет Говарда под локоть и помогает ему вылезти из кресла. Провожает к двери и говорит:

— Спасибо, что пришли.

Потом она опять садится за стол, и Янг говорит:

— Он все сделает.

— Мертвец этот доктор, — говорит Баннер.

— Непростая это штука, — говорит Сандра Хансен. — В операциях такого масштаба всякое случается.

Динь-динь.

Ники выходит к двери с бокалом шампанского в руке.

— Это в знак траура? — спрашивает его Джек.

— Каждый горюет как умеет.

— Я знаю, что вам не терпится узнать о судьбе вашей претензии, — говорит Джек. — Так как компания «Жизнь и пожар в Калифорнии» всячески старается улучшить обслуживание клиентов, я решил проинформировать вас лично.

— О чем именно?

Джек видит, что за спиной у Ники в нескольких шагах от него стоит Россия-матушка.

— Завтра вы получите официальное уведомление, — говорит Джек. — Вам сообщат, что в удовлетворении ваших претензий как в части страхования по пожару, так и в части страхования жизни вам отказано на том основании, что вы нарушили условия обоих договоров насильственными действиями. Мы посчитали, что имеем достаточно доказательств, чтобы утверждать, что вы причастны как к смерти вашей жены, так и к пожару в вашем доме.

Джек видит, как сужаются зрачки Ники и как тяжелеет его взгляд.

— Вы делаете серьезнейшую ошибку, — говорит Ники.

— Ладно. Вы уже говорили мне это.

— Но вас, кажется, это ничему не научило?

— Вроде того.

С великолепной выдержкой Ники лишь пожимает плечами и отпивает из своего бокала.

Глядя поверх его плеча, Джек спрашивает:

— Разве вы не собираетесь предложить мне чаю?

Дверь захлопывается прямо перед его носом.

— Думаю, что это означает «нет», — говорит Джек.

Он чувствует себя лучше, чем когда-либо за эти двенадцать лет.

Как будто кончилась наконец долгая темная ночь.

Солнце поднимается по небосклону так, словно только и ждало всю ночь, когда можно будет кого-нибудь сжечь дотла.

Джек болтается на волнах, наблюдая восход.

В бьющих ему в лицо солнечных лучах есть что-то глубоко личное. Словно ему говорят: доброе утро, проснись, пора пробудиться от спячки.

И следом за солнцем приветствие подхватывает ветер.

Он дует во всю мочь, что тебе Майкл Дэвис.

И Джек знает, что Южную Калифорнию ждет жаркий денек.

Что и подтверждается очень скоро.

Три часа спустя в конференц-зале офиса Тома Кейси Пол Гордон тычет пальцем в Джека и вопит, багровея лицом. Джеку приходит в голову даже, что сейчас он может впервые стать свидетелем прилюдного самосожжения.

Что было бы не так уж плохо.

Во всей Калифорнии нет такого сотрудника Отдела претензий, который не порадовался бы превращению Пола Гордона в огненный шар. Пол Гордон пылает, и кто-нибудь из отдела просит противопожарную службу незамедлительно прибыть на место происшествия.

Про Пола Гордона говорят, что он сидит по правую руку от самого Господа Бога. А теперь, когда он вчинил иск на сорок миллионов долларов «Файделити мьючуэл иншуеренс», обвинив компанию в ненадежности, про Господа Бога стали говорить, что он сидит по правую руку от Пола Гордона.

И выглядит Гордон соответственно — высокий, серебристая шевелюра, стальной взгляд синих глаз, суровые черты. Он стоит сейчас у окна в офисе Кейси на фоне открывающегося отсюда вида на Ньюпортскую гавань и кричит в лицо Джеку, Тому и Мать-Твою Билли, что уроет всю их компанию «Жизнь и пожар в Калифорнии», сдерет с них такие деньги, какие еще не взимались за всю историю судов над ненадежными компаниями.

Этот человек, кажется, вздумал перекрыть собственный рекорд.

— …приговор «Файделити мьючуэл» по сравнению с вашим покажется детской забавой, благотворительной лотереей в пользу бедных!

— Ведь что он… вот этот вот… этот сделал? — кричит, тыча пальцем в Джека, Гордон. — Он заявил клиенту — через день после похорон его жены, что, заметьте, по его мнению, клиент сам ее убил и поджег дом, чтобы замести следы! А потом еще явился в дом к моему клиенту, чтобы лично сообщить ему, что претензия его отклонена!

— Ты это сделал, Джек? — спрашивает Мать-Твою Билли.

— Угу.

— Зачем?

И Билли тут же сожалеет о том, что задал этот вопрос, так как Джек, повернувшись к Ники, который сидит здесь же с легкой улыбкой на лице, говорит:

— Потому что он убил свою жену и поджег дом, чтобы замести следы.

— Видите? Видите? — вопит Гордон. — Он опять повторяет это!

— Придержи язык, Джек, пожалуйста, — говорит Кейси. Он сидит в своем кресле, попивая кофе с таким видом, будто речь идет о перспективах «Доджерс» выиграть первенство в лиге.

И когда великий из великих и вреднейший из вреднейших Пол Гордон бушует в его офисе, грозя Армагеддоном, Кейси не очень-то и пугается. Потому что и сам Кейси великий из великих и вреднейший из вреднейших защитников во всем штате.

А значит, происходящее здесь для посвященных в хитрости судебных процессов по обвинению в ненадежности — это своего рода разминка чемпионов-тяжеловесов перед мировым первенством.

Гордон против Кейси.

Можно заработать кучу денег, продавая билеты на эту разминку адвокатам, которые станут следить за ходом поединка в надежде, что эти два зубра наконец прикончат друг друга.

И смешнее всего, что работают они оба в одном комплексе зданий.

Офисы как Кейси, так и Гордона расположены в так называемых «Черных коробках», этом шедевре современной архитектуры, корпуса которого, сплошь из стекла и бетона, высятся на бульваре Ньюпорт-Бич. Комплекс этот зовется «Черными коробками», потому что именно так корпуса эти и выглядят, с единственной, правда, особенностью, заключающейся в том, что нижний правый угол каждого корпуса как бы срезан, отчего кажется, будто коробки эти вот-вот рухнут. В чем и состоит шедевральность замысла.

Кейси называет эти здания «Не приведи бог землетрясение», потому что сооружениям, находящимся в столь шатком на первый взгляд равновесии, достаточно, конечно, одного хорошего толчка, чтобы сровняться с землей. Таким образом, Кейси занимает офис в одном из корпусов, а Гордон — в соседнем, и оба на двенадцатом этаже, один напротив другого, так что могут друг друга видеть. Если шторы их оставались бы незадернутыми, они могли бы обмениваться утренними приветствиями, делая друг другу ручкой — вещь столь же немыслимая, как совместно поедающие фондю О. Джей и Фред Голдман.[25]

— Так или иначе, — говорит Кейси, — поведение Джека, вне всякого сомнения, было предосудительным, Пол!

Гордон удовлетворенно кивает, но чувствует, что удар ожидает его впереди.

И Кейси не заставляет долго себя ждать.

— Но не кажется ли вам, Пол, что, если присяжные придут к заключению, что ваш клиент поджигатель и убийца, они не обратят особого внимания на какую-то там глупость, совершенную Джеком?

— Присяжные не придут к такому заключению, Том.

— Может быть, и нет, — говорит Том, пожав плечами, — но чтоб подперчить вам блюдо, предупреждаю прямо сейчас: если вы намерены довести это дело до суда, то я уж позабочусь о том, чтоб федеральная прокуратура взяла под контроль возможное уголовное преследование вашего клиента.

И, улыбнувшись Ники, Кейси поясняет:

— Поджог может быть сочтен преступлением федерального масштаба по решению генерального прокурора США.

Ники пожимает плечами, в точности повторяя фирменный жест Кейси.

Словно говоря: «Шли бы вы куда подальше с вашим генеральным прокурором!»

— У вас нет доказательств, — говорит Ники.

— Да будет вам известно, мистер Вэйл, — говорит Кейси, — что, говоря на профессиональном языке, доказательств у нас выше крыши.

И выкладывает ему все:

Поджоговый характер пожара.

Мотив.

И возможность.

Особенно налегая на возможность, потому что поймал его на лжи относительно местонахождения его в ту ночь.

— Охранник видел, как вы возвращались в четыре сорок пять утра, — говорит Кейси.

— Вот как?

Ох уж этот хладнокровный «зовите меня просто Ники».

— Так что вы на крючке, — говорит Джек.

Но он понимает, что для этого еще требуется послать куда подальше Пола Гордона.

Что он и делает.

Гордон отправляется далеко-далеко.

Кейси тратит целых десять минут, чтобы заставить Гордона сесть. Для этого он посылает практиканта в модную кофейню внизу за двойной чашкой капучино с обезжиренным молоком и мускатным орехом.

— И без кофеина! — предупреждает практиканта Кейси.

Среди юридических светил Южной Калифорнии отлично известно пристрастие Гордона к капучино, известно также, что он держит у себя даже специального помощника, единственное дело которого следить, чтобы у адвоката на столе перед каждой встречей и каждым совещанием появлялись два капучино.

И вот Гордон сидит у Кейси и пыхтит. Лицо его багрово, на лбу — капельки пота.

Чудесная картина.

И Кейси находит ключ к тому, как вести себя с Гордоном на суде, если до этого дойдет: надо взбесить его хорошенько, и пусть присяжные увидят, как он бесится.

Прибывает декофеинизированный кофе. Гордон делает большой успокоительный глоток, после чего обращается к Ники со словами:

— Приступайте!

К чему же это ему следует приступать, думает Джек. К тому, чтобы из окна выпрыгнуть?

Однако Ники на это вовсе не настроен.

Задержав на Джеке свой спокойный холодный взгляд, он говорит:

— Насчет того, что я подослал кого-то в аптеку забрать выписанное Памеле лекарство, так это просто смешно. Что же касается якобы имевшего место заявления охранника, то я не знаю, с кем вы говорили и говорили ли вообще. Могу только сказать, что весь вечер и всю ночь я находился дома с детьми и матерью, как указано в моих показаниях.

Гордон кладет на стол документы:

— Вот подписанное и нотариально заверенное заявление мистера Майка Дерошика, охранника, дежурившего в ночь, когда случился пожар. Здесь утверждается, что мистера Вэйла он после восьми тридцати не видел — ни въезжающим в Монарк-Бэй, ни выезжающим из него.

У Джека возникает подозрение, что Ники не стоит пока выбрасываться из окна.

Наоборот, из окна только что вылетела возможность.

Ники продолжает:

— Что же до состояния моих финансов, то я посоветовал бы мистеру Уэйду учитывать неравномерность их поступления в тех случаях, когда деловые операции, как в моем случае, охватывают и международный рынок, простираясь за рубеж. Приток их то ослабевает, то вновь набирает силу. Если мистер Уэйд возьмет себе за труд проверить мои счета в настоящий момент, то он увидит, что я имею теперь достаточно денег не только для удовлетворения моих личных нужд, но и для того, чтобы продолжать мой бизнес. И потеря дома мне не грозит, так как в средствах, чтобы своевременно погашать задолженность, я теперь нужды не испытываю.

Мотив висит на волоске.

Но поджоговый-то характер возгорания еще никто не опроверг, думает Джек. Коль скоро это поджог, остальное, считай, приложится. И ай-кью мой по-прежнему никто не оспаривает.

В течение пяти секунд, не больше.

— Вы утверждаете, что в ваших образцах обнаружены следы катализаторов, не так ли? — спрашивает Гордон. — Помощник шерифа Бентли также брал соответствующие пробы и посылал в государственную лабораторию судебной экспертизы. Результат — отрицательный. Вернее, там было, кажется, найдено ничтожное количество горючего вещества — возможно, скипидара, как это бывает в сосновых досках пола, но керосин? Ума не приложу, откуда могли быть взяты мистером Уэйдом эти его так называемые «образцы», во всяком случае, не из дома Вэйла. Можете быть уверены.

Вот тебе и раз, думает Уэйд. Теперь, если высунуться в окно, можно увидеть там внизу на тротуаре останки разбитых вдребезги поджогового характера возгорания, мотива и возможности поджога.

— Я сегодня же подаю заявление в суд, — добавляет Гордон. — Налицо нарушение контракта, плохое ведение следствия и ненадежность. Если желаете внесудебного соглашения, тащите пятьдесят миллионов долларов, а меньше можете мне и не предлагать.

— Ни черта себе — пятьдесят миллионов!

Гордон улыбается и кивает:

— И это сверх страховой выплаты!

— Но это же самый настоящий грабеж!

— Нет, благотворительная лотерея в пользу бедных, вот что это такое.

— У вас будут свои свидетели, мы же запасемся своими.

Уже на площадке перед лифтами Гордон роняет:

— Ну а чтобы подперчить общую картину, вспомнив историю о том, как доктор Эн-Джи якобы пытался связаться с моим клиентом, а адвокат решительно воспрепятствовал этому, то у нас есть заявление за подписью доктора Эн-Джи, в котором он утверждает, что ничего подобного в действительности не было. Таким образом, не знаю, откуда мистер Уэйд почерпнул эту информацию, но мы, уж конечно, выясним это, приведя его к присяге.

Однако, однажды уличив мистера Уэйда в лжесвидетельстве и подбрасывании ложных улик, мы вправе теперь задать ему вопрос, хотите ли вы такого развития событий, мистер Уэйд?

И, уже шагнув в лифт, Гордон вдруг резко оборачивается.

— Да, чуть не забыл! — говорит он. — Мистер Уэйд ведь спит с мисс дель Рио, которая получит страховые выплаты в случае, если в них будет отказано моему клиенту. В нашем распоряжении имеются фото их обоих, вместе выходящих из кондоминиума очень ранним утром. Что, на мой взгляд, попахивает сговором. А как довести до сведения прокурора в гражданском суде такое свидетельство, нам тоже хорошо известно.

Так что пятьдесят согласительных миллионов плюс, разумеется, удовлетворение претензии моего клиента, — говорит Гордон. — Все. Точка. Предложение действительно в течение сорока восьми часов, джентльмены. Даю вам время, чтобы собрать необходимую сумму.

И он входит в лифт. Но вынужден нажать на «стоп». Потому что Ники Вэйл вдруг останавливается и обнимает за плечи Джека.

И шепчет Джеку на ухо:

— Надо было вам все уразуметь еще в тот раз.

Именно тут Джек понимает, что пойман в ловушку.

Обставили как хотели.

Вот что думает Джек, гоня что есть мочи обратно к дому Вэйлов, мечтая только об одном — не опоздать.

Ловушка. Ники Вэйлу мало показалось одной лишь страховой выплаты. Ники захотел содрать большие деньги, выиграть по трамвайному билету в калифорнийской судебной лотерее, вот он и устроил ловушку — сначала заманил его отвергнуть претензию, а потом — хлоп!

На крючке.

Вот и крутись теперь.

Дурак ты, дурак, Джек Уэйд.

Он приезжает слишком поздно.

Успели снести бульдозером!

Джек подъезжает к дому и сразу видит, что западного крыла больше нет. И на его месте стоит теперь только Несчастный Случай Бентли.

А с ним еще один помощник шерифа в полицейской форме.

— Я так и подумал, что ты заявишься, — говорит Бентли.

— Когда это произошло?

— Сегодня утром, — говорит Бентли. — Я предупредил мистера Вэйла об опасности, которую представляет сгоревшее крыло, и посоветовал ему проявить осторожность. Кому охота брать потом на себя ответственность, ведь правда, Джек?

Итак, доказательство утеряно, думает Джек. Дыры в полу, следы пролития на лагах.

— У меня имеются два набора фотографий и видео, ты, кретин! — говорит Джек.

— Ага, и еще твои образцы, — говорит Бентли. — Шел бы ты отсюда, Джек. Ты вторгаешься в чужие владения.

— Где ты раздобыл свои образцы?

— В доме, — говорит Бентли. — До твоего прихода.

— И сколько платит тебе Ники?

— Убирайся отсюда, Джек. Пока я не взял тебя под стражу.

— Нет, все-таки сколько ты получил? Сколько заработал на убитой женщине?

— Убирайся сию же секунду!

— Ты подставил меня, Брайен!

— Ты сам себя подставил, — говорит Бентли. — И всегда так делаешь. Сам нарываешься. Говорил я тебе, чтоб не лез ты в это дело, говорил? Но тебе же неймется — удержаться не можешь!

— Но это еще не конец.

— Конец, Джек. Уж поверь мне!

Джек вновь садится в «мустанг» и едет в Монарк-Бэй.

Подъезжает к шлагбауму.

— Чем могу быть полезен вам, сэр?

— Где Дерошик?

— Вы про парня, который всегда дежурил в эту смену?

— Угу, — говорит Джек. — Не знаете, где он?

— Нет, а вы? — вопросом на вопрос отвечает охранник. — Он позвонил и сказал, что уволился. Кинул нас.

— Не знаете, где он живет? Где можно его отыскать?

— Если отыщете, дайте мне знать.

Джек, конечно, попытается отыскать Майка Дерошика, хотя и уверен, что поиски ни к чему не приведут. Может, он уже совсем в другом штате.

Джек едет в торговый центр Монарк-Бэй, в аптеку. Он уже знает, что будет искать там.

И чего не найдет.

Это Келли.

За прилавком другая аптекарша.

— А Келли здесь? — спрашивает Джек.

Женщина глядит на него с улыбкой.

— Еще одно разбитое сердце. Нет, Келли уволилась. Неожиданно.

— Вы знаете, куда она отправилась? Где можно ее отыскать?

— И да и нет, — говорит женщина. — Да — потому что я знаю, куда она отправилась, нет — потому что не знаю, где можно ее отыскать.

Но Джеку не до ребусов.

— Что вы имеете в виду?

— Простите, — говорит женщина. — Просто у меня все эти Келли вот уже где сидят. И вам бы я посоветовала не глупить и держаться от них подальше. Келли вчера вечером улетела в Европу. Встретила «потрясающего парня», который посулил ей золотые горы. Так что, если вы не можете наобещать ей бог весть чего, значит, вам не повезло: такие Келли на вас не клюют.

Не думаю, что дело тут в том, клюют или не клюют, думает Джек.

Просто заранее известен каждый шаг.

Каждый мой шаг. Он едет в «Тихоокеанские залоги и ссуды».

И не успевает еще вылезти из машины, как к нему подскакивает Гэри.

— Знаете, Ники-то расплатился, — говорит Гэри. — Досрочно отдал ссуду.

— Серьезно?

— Да, абсолютно! Напрасно мы волновались.

Напрасно. На голубом глазу.

Проплыли. Кто следующий?

Эн-Джи Джек застает дома.

Большой красивый дом в переулочке Лагуна-Нигель. Свежеокрашенный в голубой цвет. К гаражу в конце подъездной аллеи привинчена баскетбольная сетка.

Медицинский эксперт появляется в дверях в футболке и пижамных штанах.

— Я спал, Джек, — говорит он.

— Можно войти?

— Почему же нет?

Джек входит следом за ним. Эн-Джи приглашает его в маленькую комнатку, видимо кабинет. Старинный письменный стол. На стенах книжные полки, где книг больше, чем безделушек. Эн-Джи садится за письменный стол, а Джеку жестом указывает на большое кожаное кресло у окна.

— Еще кто-нибудь дома есть? — спрашивает Джек.

— Жена на работе, — говорит Эн-Джи. — Дети в школе. А что тебе надо?

— Ты знаешь что.

Эн-Джи кивает. Подымает зеленое пресс-папье, достает из-под него пачку полароидных снимков и передает их Джеку.

Двое азиатского типа ребятишек сняты на спортивной площадке. Мальчик и девочка. Оба в спортивной форме. Не надо больших усилий, чтобы понять, что это дети Эн-Джи.

Джек возвращает снимки.

— Он убил жену, — говорит он.

— Возможно.

— И ему это, кажется, сходит с рук.

— Возможно.

И вдобавок он еще получит за это пятьдесят миллионов.

Джек встает и говорит:

— Ну ладно.

Эн-Джи кивает.

Уже в машине Джек приходит к пониманию, что и тут дорога ему заказана. Что кровь и образцы ткани уже отправлены куда-нибудь на свалку.

И сделали это не просто денежные тузы, потому что, если денежным тузам требуется припугнуть коронера, они подают на него в суд, либо звонят его начальству, либо как-нибудь иначе давят на него. Денежные тузы не грозят убить его детей.

Нет, это уже почерк гангстеров.

Джек возвращается в «Жизнь и пожар в Калифорнии» и вновь садится там за компьютер и за телефон — та же самая картина.

Счета Ники в порядке.

Выплаты по кредитам — точно в срок.

Деньги вложены в инвестиции.

А я сижу дурак дураком, думает Джек.

Ники заманил меня в ловушку. Наследил, подождал, пока я отвергну претензию, а затем уничтожил следы.

И подготовил иск на гигантскую сумму компании «Жизнь и пожар в Калифорнии».

И знает заранее каждый мой шаг.

Джек толкает дверь с табличкой «Не входить». Проносится мимо знака «Вход только для сотрудников». Один из служащих отдела кладет руку ему на плечо, чтобы остановить, но Джек отодвигает его в сторону и рывком распахивает дверь в кабинет Сандры Хансен.

Она сидит за столом.

Джек нависает над ней:

— Ты мое дело читаешь, Сандра.

Большинство сотрудников Отдела спецрасследований — бывшие полицейские, как и этот парень — здоровенный детина по фамилии Купер, который спрашивает Сандру:

— Мне его выставить?

Джек не поворачивает головы, хотя парень продолжает:

— Нет, правда же, почему бы его не выставить?

— Все в порядке, — произносит Сандра и жестом велит Куперу ретироваться и закрыть за собой дверь.

Она говорит:

— Я же сказала тебе, что мы собираемся взять под контроль это дело.

— Но не сказала, что собираетесь сообщать Вэйлу о каждом моем следующем шаге.

— Ты параноик, Джек, у тебя мания преследования.

Ага, думает Джек, я параноик.

Параноик, черт тебя дери.

И он говорит:

— Но Вэйлу становился известен каждый мой шаг.

— Так сделай другие шаги.

— А сейчас он хочет получить пятьдесят миллионов долларов.

— Ты должен был уладить это раньше.

Она опять принялась перебирать бумаги.

— Он ведь связан с какой-то бандой, правда же?

— С чего ты это взял?

— Он запугал трех свидетелей и проделал удивительный фокус со своими деньгами. Он подстроил мне ловушку с твоей помощью, и я желаю знать, зачем тебе понадобилось ему помогать.

— У тебя был шанс играть с нами в одной команде, — говорит Хансен. — А теперь время упущено.

— Не желаю я никаких игр! — Джек хлопает рукой по столу.

— О чем я и говорю.

Джек вздыхает:

— Ладно. Чего ты хочешь?

— Теперь уже ничего, — говорит Хансен. — Теперь ты мне уже ничем помочь не можешь. В свое время я просила тебя отступиться. Ты не пожелал. Ну а теперь они собираются заставить тебя это сделать, так что торг неуместен, предложить тебе теперь нечего.

— Расскажи же мне, Сандра, что ты про него такое нарыла, — говорит Джек. — Мне это до смерти надо знать.

Хансен пожимает плечами.

Говорит:

— Вэйлу мы не давали никакой информации. И делиться с тобой информацией по поводу Вэйла не будем.

— Но он убил свою жену.

— Это ты так думаешь.

— И сжег свой дом.

— Это твоя версия, — говорит Хансен. — А по другой версии ты давно треплешься с ее сестрой. И она хорошо заплатила тебе, не считая того, что ты с ней треплешься. А теперь тебе придется отступиться, Джек, поднять лапки кверху и, как хороший послушный пес, выполнить команду «умри».

— Ты собираешься дать мне эту команду?

— Именно. — Она вынимает из ящика несколько бумаг, кладет их на стол. — Данное под присягой показание одного подрядчика восстановительных работ. Говорит, что дал тебе взятку за то, чтобы ты рекомендовал его своим клиентам. А вот другое показание — домовладельца, признавшегося, что дал тебе откат за то, чтобы ты посмотрел сквозь пальцы на завышенную плату, которую он сдирал с арендаторов. Окружной прокурор даст ход обеим бумагам. Теперь все зависит от тебя, Джек: я могу сунуть их обратно в стол, а могу передать наверх, Красным креслам.

— Сперва подотрись ими хорошенько, а затем уж передай Красным креслам!

— Узнаю прежнего Джека, — говорит она. — Знаешь, что напишут на твоем надгробном памятнике? «Он так ничему и не научился».

— Так сколько платит тебе Ники, Сандра?

— И, как всегда, ты в корне не прав.

— Надеюсь, денег этих тебе хватит до конца жизни, — говорит Джек, — потому что дела этого я так не оставлю.

— Оставишь или не оставишь — пусть это будет самой меньшей из твоих забот. А теперь, чем еще могу быть тебе полезна? И не стоит ли тебе лучше убраться отсюда подобру-поздорову?

Джек убирается подобру-поздорову. Останавливается на секунду, чтобы обменяться злобными взглядами с Купером, а потом идет к себе в отсек.

Удостоверившись в двух вещах.

Первое — это что Ники Вэйл связан с бандой.

Второе — это что Сандра Хансен продалась.

И еще одно, думает Джек.

Если я не совершу прорыва в деле Вэйла, с «Жизнью и пожаром в Калифорнии» я распрощаюсь навек.

И примерно это же толкует Кейси, говоря с Мать-Твою Билли по телефону.

Он говорит:

— Было бы весьма любезно, если бы кто-нибудь за эти двенадцать лет все-таки просветил всеобщего доброго друга Тома насчет дачи ложных показаний.

— Джек Уэйд хороший парень.

— Джек Уэйд хороший парень, — говорит Кейси. — И тем более жалко, что его так уделают.

Джек входит в кабинет, и Билли включает громкую связь, чтобы он слышал, что говорит Кейси. А тот говорит:

— Если Гордон выиграет дело Вэйла — а он его выиграет, — он навесит это на «Жизнь и пожар в Калифорнии», и шлейф этот будет вечно волочиться за компанией. На каждом судебном процессе это будет всплывать вновь и вновь. Он будет копаться во всех отвергнутых Джеком претензиях — в каждом случае поджога или мошенничества — и найдет судью, который примет все это к производству.

И не только заключение Джека он будет использовать, но и пример дела Вэйла. Он станет рассказывать следующей коллегии присяжных, что «Жизни и пожару» было предложено уплатить столько-то миллионов, но они на это не согласились. Так что уж вы лучше соглашайтесь. И так далее, без конца, шлейф с каждым разом будет становиться все длиннее, пока «Жизнь и пожар» не будет либо платить и платить без конца, либо вообще сойдет со сцены.

И не только благодаря одному Полу Гордону. Каждая акула в городе почует запах крови, и все они приплывут сюда за добычей. Каждый адвокат истца из тех, кого мы чехвостили в судах, явится в суд и будет требовать пересмотра дела, отыскав маленькую зацепку, чтобы уличить «Жизнь и пожар» во лжи и мошенничестве уже в своем деле. Я буду строчить и строчить ходатайства, чтобы положить этому конец, но какой-нибудь судья из Народной республики Санта-Моника[26] обязательно решит, что это его шанс пробраться в первачи, потому что все мы одним миром мазаны, и апелляция наша не будет удовлетворена.

И Джек станет для всех долгожданным и самым любимым свидетелем. Он станет каяться в грехах на каждом разбирательстве дела о ненадежности. Они заставят его в панике бежать. Держу пари, что он покинет Калифорнию — так надоест ему маячить в суде. Но они могут передать дело и в федеральный суд, а тогда его станут гноить уже в федеральном масштабе. А тебя — вместе с ним, потому что заставят давать показания и каяться в том, что принял на работу преступника, зная о его преступном прошлом.

Пятьдесят миллионов — это не такая уж большая цена за то, чтобы прекратить это кровопускание, а Джеку спасти свою шкуру.

— Я не хочу спасать свою шкуру, — говорит Джек.

— Но я хочу спасти тебе ее, Джек, — говорит Кейси. — Не стоит погибать в битве, выиграть которую ты все равно не можешь.

— Мы можем ее выиграть, — говорит Джек.

— Ты хочешь одержать над ним верх, переспорив его в суде? — говорит Кейси. — При отсутствии доказательств и после того, что ты наделал?

— Дай мне время, и доказательства появятся, — говорит Джек.

— Нет у нас времени, — говорит Кейси. — Красные кресла уже давят на меня, чтобы я соглашался. У них скоро тарифные слушания. Им меньше всего нужен сейчас скандал и обвинение в ненадежности. Особенно такое, опровергнуть которое в суде они не смогут. Они хотят внесудебного разрешения конфликта.

— Они не могут разрешить его без моего участия, черт возьми! — говорит Билли.

Правило такое. За местным заведующим — в данном случае за Билли Хейесом — последнее слово. Чтобы избавить высокое начальство от необходимости являться в суд и свидетельствовать по каждому иску, он же и ответит за ошибку. И этот заведующий так просто не уступит.

— Они могут обойтись и без тебя, если ты их к тому вынудишь.

— Пусть попробуют.

— Ну знаешь ли…

— Они знают о прошлом Джека?

— Я им не сказал, — говорит Кейси. — Надеялся, что получу от тебя разрешение умаслить их, а тогда кому какое дело.

Чего только не загладишь умасливанием, говаривает Билли.

— Не желаю выпускать это из рук, — говорит Джек.

— У тебя нет выбора, Джек, — говорит Кейси.

— Зато у меня есть, — говорит Мать-Твою Билли. — И мы этому мерзавцу ни цента не заплатим.

— Давай я предложу им десять миллионов, — говорит Кейси. — Им трудно будет отказаться от десяти миллионов.

— Ни цента!

— Но почему, Билли…

— Потому что он виновен, и мы знаем, что он виновен.

— Думаешь, ты сможешь убедить в этом присяжных? — спрашивает Кейси.

— Думаю, — отвечает Джек.

И вляпывается бог знает во что.

Потому что Кейси говорит:

— Ну что ж, сам напросился. Вечером мы сделаем фокусное слушание: наймем судью, присяжных, в общем, все честь по чести. Ты будешь давать показания, а я устрою тебе перекрестный допрос. Все зависит от того, кто выиграет. Выиграешь ты — мы не идем на соглашение, и продолжай следствие хоть до самого начала процесса. Проиграешь — и мы завтра утром начинаем переговоры об условиях соглашения. Это самое лучшее решение из того, что я могу предложить, ребята.

Ничего себе «лучшее решение», думает Джек.

Гибель.

Гибель посредством фокусного слушания.

«Мы погибли».

Вот что в переводе с русского означает фраза, которую Даня говорит Ники.

Они гуляют по лужайке перед домом мамаши.

Гуляют в отдалении от дома, держась как можно дальше от него, потому что происходящее в доме действует Ники на нервы и бесит его.

Все дело в ребятах, собаке и маме. Вернее, в этом ужасном сочетании, потому что дети собаку любят, а мама — нет. Дети хотят, чтобы собака была в доме, мать этого не хочет, собака же хочет прыгать на диван, отчего мать каждый раз чуть в обморок не падает, собака хочет спать с детьми, а дети — спать с собакой, мать же хочет, чтобы собака спала во дворе, что почти то же самое, как если б она пожелала ей сдохнуть, чего она, в общем, и желает. Предыдущей ночью Ники понял всю абсурдность попытки водворения Лео в конуру, когда в результате ему пришлось выставить возле конуры охрану, чтобы дети перестали реветь, а Майкл не отправился бы, как он грозился, спать в конуру с игрушечным кинжалом, которым он собирался защищать Лео от койотов.

Остается только, думает Ники, опоясать диван в гостиной колючей проволокой.

Но и тогда мама ни за что не оставит в покое Майкла. Натали она полностью игнорирует. Смотрит сквозь нее, словно это не девочка, а какой-то бесплотный дух, а вот Майкла она буквально душит своим вниманием. Выражающимся по большей части в постоянном одергивании. Бедный маленький Майкл никак не угодит — все он делает не так. Целыми днями только и слышно: «Майкл, пользуйся салфеткой, не вытирайся рукавом»; «Майкл, пора приниматься за гаммы»; «Майкл, маленький джентльмен должен ходить с высоко поднятой головой…».

Как пластинка, которую заело, думает Ники. Старая, но вечно юная мелодия, как сказали бы американские диджеи.

Она сводит с ума мальчишку.

И меня она сводит с ума.

Так что хочется бежать из дома, убраться куда подальше и гулять по лужайке, даже слушая, что скорее всего ты погиб.

— Трачев требует созвать сход, — говорит Даня. — Сегодня вечером.

— Вечером.

— Они не дают нам времени подготовиться, — говорит Даня.

— А сами будут готовы.

— Да.

— Скажи им «нет».

— Но это значит — война.

— Хорошо, пусть будет война.

Даня качает головой:

— Если сравнить нас теперешних с ними, то нам их не одолеть.

В тоне, каким это произнесено, Ники улавливает невысказанный упрек.

Упрек заслуженный.

В моем навязчивом стремлении превратиться в калифорнийского бизнесмена я запустил дела настолько, что навлек на нас смертельную опасность.

Крайне опрометчиво.

— Ну, пусть будет сход, — говорит Ники.

И опять Даня качает головой.

— На этом сходе они тебя убьют, — говорит он.

Трачев науськал остальных, сделать это было нетрудно: Ники Вэйл отнимает у меня бизнес, следующими будете вы. Если не остановите его и не сделаете этого прямо сейчас.

— Трачев обвинит тебя в том, что ты грабишь общак, — говорит Даня. — Это серьезное нарушение Воровского закона. Эта сходка пройдет не так, как та, прежняя. На этот раз они будут готовы.

Ники секунду медлит, вдыхая аромат бугенвиллеи. Наслаждаясь переливами цветов фуксии. Яркой синевой океана и неба.

Красота.

— Все, что я хотел в жизни, — вот оно, — говорит он.

— Знаю, — говорит Даня.

— Я пойду на сход, — говорит Ники. — Один пойду.

— Не вздумай.

— Зачем же погибать всем вместе?

— Но, пахан…

Ники предостерегающе поднимает руку. Довольно.

— Я сделаю то, что должен сделать. Встречусь с Трачевым и всеми ними.

— Есть и еще одно, — говорит Даня.

— Красота!

— Ее сестра.

— А что сестра?

— Она расспрашивала о двух вьетнамцах.

— Что? — вскидывается Ники. — А ты откуда знаешь?

— Об этом весь Маленький Сайгон шумит, — говорит Даня. — Она навела там шороху.

— Да как она связала одно с другим?

Считаешь, что ты в безопасности. Считаешь, что ловко провел свой корабль через все пучины и водовороты, и вдруг эта маленькая сучка…

— Мы сделаем то, что должны сделать.

— Но она коп.

— Мне это известно.

— И коп честный.

— Мне известно и это.

— Но для случайного совпадения это что-то многовато, — говорит Даня. — Две сестры…

— Делай, как я сказал, черт возьми!

Я знаю, что это риск. И риск большой. Но не для того я убил мою красавицу Памелу и сделал сиротами моих детей, чтобы в одночасье потерять все.

Как это ни печально, мы сделаем то, что следует сделать, — и сделаем это быстро. И послезавтра получим причитающиеся нам пятьдесят миллионов — более чем достаточно, чтобы начать все заново.

Из пепла прорастут новые ростки.

Из смерти родится жизнь.

Ритуальное жертвоприношение Джека Уэйда начинается с арахисовых драже «М&М».

Джек стоит в «наблюдательной комнате» за односторонним зеркальным стеклом и жадно поглощает драже, глядя, как входят и располагаются присяжные.

Не один десяток раз Джек присутствовал на подобных мероприятиях и заметил, что, вне зависимости от прочего, арахисовыми драже здесь запасаются всегда.

Чтоб нервно их жевать.

И, как всегда, накрывают ужин. Только Джек слишком взволнован, чтобы отдать должное горячему в судках. Кормежка, как правило, здесь бывает хорошая, сегодня же она просто отличная; вдобавок к лазанье предлагается курица под пряным соусом, феттучини «Альфредо», салат «Цезарь» и на десерт — профитроли. И сервировка отличная — фарфоровые тарелки, серебряные приборы и льняные салфетки.

Отличный ужин — это как шутливая компенсация дурных новостей. Дурные новости — это прибытие всей этой шушеры из разряда Красных кресел.

Ужин заказал Кейси.

Кейси знает, что к еде этот народ относится крайне почтительно, так что осмотрительность требует их по крайней мере хорошо накормить. Особенно когда на кону пятьдесят миллионов долларов.

И это не считая гонорара.

Добрая половина всех этих важных господ уже припала к корыту. Вот уже двенадцать лет, как Джек работает в компании, а вживую, не на экране телевизора, он их видит впервые. Да, в еде эти парни понимают толк.

Вот они какие, эти важные шишки, кураторы Отдела претензий, юристы и боссы Отдела андеррайтинга. Мать-Твою Билли спустил их с небес на землю ради него.

— Фил Херлихи, куратор Отдела претензий, — говорит Билли, указывая на шестидесятилетнего мужчину с пышной серебряной шевелюрой и брюшком. Родом, как и полагается, из Агентства. В претензиях не смыслит ни бельмеса. Но администратор хороший.

Билли жестом указывает на тощего долговязого мужчину лет пятидесяти:

— А это Дэн Райнхардт, юридическая шишка. В суде не мог выиграть ни одного процесса. Так что теперь нас учит.

Джерри Берн, шеф Отдела андеррайтинга. — Билл тычет пальцем в коротышку лет сорока, рыжего, кудрявого и красноносого. Основной род деятельности — снабжать проститутками приезжих клиентов, а счета прятать в собственные расходы. Он круглый дурак, как, впрочем, и Райнхардт. Но он хоть догадывается об этом, в отличие от Райнхардта. Тот только и знает, что улаживать спор полюбовно лучше, чем тащить дело в суд, а там проигрывать. Меньше всего этому кастрату от юриспруденции хочется опять очутиться в зале суда. Но Херлихи тут на страже и воспрепятствует ему. Надо будет, он и до президента дойдет.

Херлихи заглядывает к ним.

— Билли, — говорит он, — ты не собираешься поужинать?

И переводит взгляд на Джека.

— Так это вы тот Джек Уэйд, о котором сейчас столько разговоров?

— Каюсь, виноват.

— Ваш отдел — это настоящие ковбои Южной Калиф… — говорит Херлихи. Говорит так, словно отвращение мешает ему даже закончить фразу.

Джек решает, что ответа по существу от него не требуется, поэтому лишь издает ковбойский клич и отходит в сторону, что, конечно, еще до начала всякого разбирательства не прибавляет ему очков в глазах Фила Херлихи, шефа отдела.

Комната наблюдения имеет вид сегмента круга. Столы прикручены к скату пола, сбегающего к окну наблюдения. Слева, на пяти футах ровного участка, возле окна и двери — обеденный стол. Наверху помещена видеокамера, нацеленная снимать происходящее для тех сотрудников компании, которые не смогли наблюдать все это лично. А внизу, во всю ширину окна, тянется стол. За ним — два консультанта присяжных с ноутбуками и стопками анкет.

Кроме того, у них на столе есть монитор, соединенный с каждой из двенадцати машин «за и против», стоящих на столе у каждого из присяжных.

Эти машины «за и против» — весьма нехитрое устройство, оценивающее настрой присяжного: склоняется он к «за» или к «против» в тот или иной момент разбирательства. Собственно говоря, это как бы джойстик на подставке, и присяжные, по замыслу, должны постоянно держать его под рукой. Когда присяжный чувствует, что он «против», он тянет джойстик вниз. Чем больше он «против», тем ниже опускается джойстик. И то же самое с «за»: одобрение небольшое — джойстик слегка приподнимается. Сильное одобрение тут же меняет положение джойстика — он задирается вверх до упора.

Можно сказать, что это современная разновидность римского голосования: умереть гладиатору или остаться в живых — большой палец вверх или вниз. Это приспособление позволяет моментально отслеживать реакцию присяжных на каждое свидетельство, вопрос и ответ и оценивать ее по шкале от десяти отрицательной реакции к нейтральной и до десяти одобрительной. Присяжные проинструктированы не раздумывать, как им следует реагировать, а действовать импульсивно. Не нравится — жмите на джойстик. Нравится — поднимайте его до упора.

Джек понимает, что это касается всего лишь первой интуитивной реакции, что настоящий ответ «за» или «против» будет получен из анкет и решения, но он также понимает, что это решение возникнет на основе этих первых интуитивных реакций.

И не важно, что скажет адвокат или судья, присяжные решают вопрос, все-таки основываясь на интуитивном, «нутряном» чувстве.

И устройство «за» и «против» играет тут немаловажную роль.

И в комнате наблюдения взоры всех присутствующих будут прикованы к монитору, где станут фиксироваться колебания этих «за» и «против».

А в самом зале, где происходит собственно фокус-слушание, по другую сторону окна, в своей импровизированной ложе сидят «присяжные» — каждый за отдельным столом, с устройством «за» и «против». Есть там и трибуна для дачи показаний, и столы для истца и ответчика, и столик судьи, за которым сидит нанятый «судья».

Что же касается консультантов, то двое — ученый молодой юрист и такая же ученая юристка, как и третий судья, весьма ученый человек постарше, приглашены из Юридической корпорации. Такими фокусными слушаниями они зарабатывают себе на жизнь. Вид у них несколько заполошный, потому что заказ поступил неожиданно и день они потратили на то, чтобы набранная ими фокус-группа была репрезентативна и в точности отражала демографический состав возможной коллегии присяжных округа Оранж. Учитывались возраст, пол, расовая принадлежность, образование, и все это должно присутствовать в определенной пропорции, а кроме того, кандидаты должны получить одобрение обвинителя.

— Какая фокус-группа вам нужна? — спрашивал у Кейси молодой человек, тот, что постарше.

Так как обвинителя им следовало удовлетворить прежде всего, им надо было выведать, настоящую ли фокус-группу он желает получить или лишь набранную кое-как, из случайных людей. Во многих случаях обвинителю фокус-группа нужна лишь для того, чтобы заставить клиента прийти к соглашению или же, наоборот, передать дело в суд, а так как специалисты обычно знают, какой состав фокус-группы проголосует за, а какой против, они могут обеспечить тот или иной состав.

Также они могут влиять и на задаваемые вопросы, и на обсуждение, и хотя гарантировать тот или иной результат они не могут, склонять жюри к тому или иному решению — в их власти.

Отсюда и вопрос: «Какую фокус-группу вы хотите видеть?»

— Ну, отвечающую реальности, — ответил Кейси.

Во-первых, потому что он не собирается «ломать здесь комедию» для хороших друзей — Билли Хейеса и Джека Уэйда, а во-вторых, он и без того знает, что́ из всего этого выйдет.

Он им покажет.

Джек и сам так думает, когда видит якобы судью, входящего в зал и усаживающегося в кресло. На этом хлыще черная мантия — точь-в-точь как если бы все происходило на самом деле.

И в облике его что-то крайне знакомое.

— Мы пропали, — внезапно говорит Джек, обращаясь к Мать-Твою Билли.

Потому что якобы судья — не кто иной, как вышедший на пенсию Деннис Мэллон, разбиравший дело с поджогом Атласского склада.

Мэллон стучит молоточком, что вызывает вполне ожидаемый смешок в фокус-группе, просит присяжных отложить «свое предварительное ознакомление с анкетой» и информирует их о предстоящем ходе процесса, на котором будет рассматриваться случившийся пожар.

— Вы заслушаете краткое изложение дела истцом, затем ответчиком. Потом вам предстоит ответить на вопросы анкеты по заслушанному вами делу. Затем свои показания представит свидетель со стороны ответчика, который будет подвергнут допросу и перекрестному допросу. После этого вы заполните еще одну анкету и будете совещаться, как если бы вы были настоящими присяжными. Затем я попрошу вас вынести вердикт — в пользу истца либо ответчика, и, в случае если он будет в пользу истца, сколько вы назначаете ему к выплате. Предупреждаю, вы можете вести записи, но под конец заседания записи эти вы сдадите.

На протяжении всего заседания не забывайте о вашем устройстве «за и против», чтобы собравшиеся в комнате наблюдения знали вашу реакцию.

Последние слова его тоже встречают понимающим смешком.

— Можно ли поверить, что при всей нашей мощной судебной системе, юриспруденции, тщательном ведении дела и тэ дэ решение по многомиллионному иску примут двенадцать человек, польстившихся на пятьдесят баксов и даровое угощение? — шепчет Джек на ухо Мать-Твою Билли.

— Я чему угодно могу поверить, — говорит Билли.

— Прости, что втянул тебя в это дело, — говорит Джек.

— Да не ты меня втянул, — говорит Билли. — Я сам вляпался.

С места истца поднимается Кейси, несколько секунд молча оглядывает присяжных, потом говорит:

— Это будет история о том, как страховой гигант, компания, которую мы назовем «Великий Запад», обманула держателя полиса. Это будет история лжи, обмана и всяческих издевательств над человеком, потерявшим жену и свой дом.

Джек глядит на экран монитора.

«Против» в десять баллов.

— Это будет история о том, как страховая компания «Великий Запад» долгие годы копила у себя его взносы, заверяя его, что в случае нужды деньги эти он получит, но, когда пришло время выплаты, когда разразилась трагедия, она, вместо того чтобы оказать ему помощь, обвинила его в мошенничестве, поджоге и убийстве и отказала ему в законных миллионах долларов, которые ему причитались в качестве льготных выплат.

Это история о том, как крупная корпорация возомнила, что закон ей не писан, и хотя власти округа назвали этот пожар несчастным случаем, а коронер признал несчастным случаем и сопряженную с этим смерть, и несмотря на то, что полиция даже не расследовала этот случай, уж не говоря о том, что не выдвигала никаких обвинений, не приписывала моему клиенту ни поджога, ни убийства, компания «Великий Запад» обвинила его в умышленном поджоге собственного дома и убийстве жены.

На мониторе решительное десятибалльное осуждение.

— И это история о человеке, о настоящем мужчине, о личности моего клиента — назовем его мистер Уайт, — который эмигрировал в эту страну с одним лишь стареньким чемоданчиком и той одеждой, что была на нем. Который тяжким трудом, способностями, трудолюбием воплотил в жизнь Американскую Мечту. Стал миллионером, исполнил то, о чем мечтал. И вот мечта его оказалась разбитой несчастным случаем и намеренно злостными подлыми действиями, предпринятыми компанией, которой оказалось предпочтительнее оклеветать хорошего человека, нежели заплатить ему положенное.

Единственной надеждой как-то поправить, склеить жалкие остатки разбитого вдребезги являетесь вы. Его жена скончалась, дети понесли невосполнимую утрату, дом сожжен дотла. Вы не в силах вернуть ему жену, утешить бедных сирот, но вы можете помочь ему восстановить его дом и имущество и наказать жестокого монстра — эту страховую компанию, даже больше, чем огонь, виновную в том, что жизнь моего клиента пошла прахом. С вашей помощью может быть восстановлен дом, и дети смогут в нем жить. А страховой компании вам следует дать понять всю низость ее действий, чтобы впредь она не совершала ничего подобного.

Жизнь моего клиента теперь в ваших руках.

Я верю, что вы сумеете распознать истину и будете действовать соответственно ей. Благодарю вас.

Одобрение на девять и десять баллов.

На лицах присяжных полное удовлетворение.

Джек слышит бормотание Херлихи:

— Я рад, что этот сукин сын с нами заодно.

— Это обычное вступительное слово Пола Гордона, — говорит Райнхардт. — Давайте заполним бланки.

— Ерунда это все.

Эмили Питерс, сотрудница Кейси, встает для ответного слова.

— Давай, Эмили, — шепчет Джек.

— После такой речи выступать нелегко, — говорит она. — Это была прекрасная и в высшей степени трогательная речь, взывающая непосредственно к вашим сердцам. Но, леди и джентльмены, на судебном заседании не следует руководствоваться эмоциями, решение надо принимать в соответствии с законом и фактами. А закон гласит, что в случае поджога собственного дома и намеренного уничтожения имущества страховая компания не может удовлетворить претензию. И когда вы выслушаете двух свидетелей, которых я вам представлю, я уверена, леди и джентльмены, что вы сможете распознать печальную истину, факты как они есть.

Может быть, да, а может, и нет. Монитор колеблется где-то в районе нейтрального нуля — несколько единичек и двоек по обе стороны черты. Эмили не понравилась жюри так, как понравился Том.

Но она продолжает:

— Мистера Уайта, как мы его именуем, можно уподобить человеку, убившему отца и мать, а потом молящему пожалеть его, сироту…

Присяжные безмолвствуют — ни смешка, ни шепота. Ох, думает Джек, они уже разозлились не на шутку.

Точно: отрицательные четверки и пятерки.

— …Потому что такова печальная истина.

Мой высокочтимый коллега мистер Кейси сказал вам — и правильно сказал, — что власти посчитали пожар несчастным случаем, как и сопряженную с ним смерть. Верно. Но он не поставил вас в известность, что компания вовсе не обязана принимать во внимание это расследование и его результат. «Великий Запад» не считает, что закон ей не писан. Но по закону страховая компания имеет право, а вернее, даже обязана провести независимое расследование всего, что связано с заявленной претензией, после чего и принять решение. И по закону страховая компания вправе отвергнуть претензию в случае аргументированного заключения «вероятнее да, чем нет», что страхователь сам уничтожил свое имущество.

Таков закон — «вероятнее да, чем нет». И когда вы выслушаете обоих моих свидетелей, я не сомневаюсь — вы согласитесь с тем, что мистер Уайт поджигатель и убийца. А за это ему положены уж никак не миллионы долларов, которые он требует с компании. Вместо того чтобы присудить их ему, вы спросите: «Почему этот человек не арестован? Почему ему не предъявлено обвинение в суде?»

Теперь по поводу того, что вы должны дать понять страховой компании.

Как рекомендовал это сделать вам мистер Кейси.

Рекомендую и я.

Дайте ей понять, что вы не купитесь на дешевый мелодраматизм. Что вы твердо намерены придерживаться фактов. Дайте ей понять, что мистеру Уайту не только не будет выплачена искомая сумма, но что он будет изобличен судом и понесет наказание.

Спасибо.

Когда присяжные уже заполняют анкеты, Джек слышит слова Райнхардта:

— Это уж она загнула.

— А мне понравилось, — говорит Херлихи.

Да, загнула, думает Джек. Но что ей оставалось делать? Тебя пнули в ягодицу на процессе по поводу поджога, так получай пинок и во вторую ягодицу.

Джек видит, что консультанты-юристы бешено жмут на клавиши. Они жмут на клавиши и, как хищные птицы, ожидают ответов на эти выступления. Джек знает, что от этих ответов зависит все: если Кейси победит во вступительной речи, переубедить потом присяжных будет чертовски трудно. Опытные юристы утверждают, что 80 процентов присяжных все решают после первых же выступлений.

И чертовски трудно будет заставить Красные кресла не начать переговоры о соглашении.

Присяжные кончают писанину, и один из консультантов бросается к ним — собрать ответы.

— Вызываем для дачи показаний мистера Смита, — говорит Питерс.

Меня, значит, думает Джек.

Положение у него довольно затруднительное.

Если он выступит удачно и победит, на него обрушится месть Сандры Хансен.

Если он выступит плохо и завалит дело, он сохранит место в компании, но Ники Вэйл не понесет наказания за поджог и убийство.

Вот она — главная дилемма.

Появление его за свидетельской трибуной встречается негативной семеркой на мониторе.

Видеть этого он сейчас, конечно, не может, но, глядя в глаза присяжным, понимает, что они заранее настроены против него.

Одно дело разглядывать «коллегию присяжных» — пусть это даже будет фокус-группа — из-за односторонней зеркальной перегородки и совсем другое, думает Джек, глядеть им в глаза и видеть, что для них ты как какой-то зверь в зоопарке.

Хищный зверь.

Но он все же старается вести себя так, как советовала ему Питерс: не опускать глаза, говорить внятно, чуть медленнее обычного и чуть громче, прямо отвечать на поставленные вопросы. Спокойствие, выдержка, уверенность.

Так, думает Джек. Даже сев, он чувствует, как на лбу выступают капельки пота.

И Мэллон глядит на него.

Словно хочет сказать: где-то я тебя уже видел.

Давненько это было, судья, в какой-то другой жизни.

Питерс предваряет его выступление сведениями о нем: кто он и что, где учился, опыт работы.

Потом спрашивает:

— И сколько претензий по поводу пожара прошло через ваши руки за время работы в компании «Великий Запад»?

— Да, наверно, сотни.

— А может, и тысяча?

— Возможно.

— И из этой тысячи, — спрашивает она, — сколько претензий было отклонено?

— Очень мало.

— Можете назвать мне цифру?

— Можно пересчитать по пальцам. Девять-десять.

— Иными словами, такое случалось редко?

— Возражаю! Наводящий вопрос!

— Принято.

— Не могли бы вы сообщить суду, сколько было таких отказов в вашей практике? — переформулирует вопрос Питерс.

— Это были редкие случаи.

Тихий ропот присяжных.

— Трудно ли бывает доказать поджог, совершенный страхователем?

— Бывает и нелегко.

— Почему?

— Поджог — это такое преступление, когда улики уничтожаются, — говорит Джек. — А кроме того, совершивший это преступление старается скрыться с места события еще до того, как пожар разгорелся… По понятным причинам.

Джек чувствует, что краснеет из-за того, что дважды употребил слово «преступление». Чего не полагается делать в гражданском суде, если речь идет о поджоге. Но он тут же думает: Ну и к черту! Мне не до условностей.

— Ну а каким образом, — говорит Питерс, — поджог все-таки можно доказать?

— По закону, насколько мне известно, — говорит Джек, — для этого требуется определить три вещи: поджоговый характер возгорания, мотив и возможность.

Она просит его разъяснить смысл этих терминов, а затем спрашивает:

— И вы пришли к выводу, что пожар в доме мистера Уайта носит поджоговый характер?

— Да.

— Что привело вас к такому заключению?

— Ряд обстоятельств.

— Не могли бы вы рассказать о них присяжным?

Еще бы, думает Джек, конечно, мог бы.

Мог бы погрузиться туда с головой, утонуть в них. Путаться и барахтаться, разгребая всю эту грязь, выглядя полным идиотом.

А можно сделать старый добрый прыжок в два с половиной оборота и приземлиться в бассейн без воды.

Кр-рак!

И Джек говорит:

— Думаю, это легче будет объяснить, используя схему и несколько принесенных мной фотографий.

Он встает и идет к штативу. Снимает покрышку, открывая жюри свою увеличенную схему. И начинает ее растолковывать.

Без путаницы и барахтанья. Грязь собрана в кучку, она налицо. Джек объясняет присяжным свое тройственное доказательство, перечисляет все улики: пропитанные керосином образцы, дыры в полу, дыра в крыше над кроватью, следы пролитой жидкости. Каждый пункт он подкрепляет снятой крупным планом фотографией, говоря с присяжными так, словно они находятся в доме, когда он делает эти снимки.

Его очки сразу повышаются до восьми «за».

Джек приободряется.

И приступает к объяснению мотива.

Перечисляет все.

Рассказывает присяжным, что у Уайта мотивы были как финансового, так и личного плана. Рисует сложные семейные отношения супругов Уайт, их прилюдные ссоры, ее алкоголизм и излечение, судебное предупреждение Уайту, раздельное проживание и угрозу развода.

Затем он переходит к финансовым трудностям Уайта: 600 тысячам единовременного долга, невыплаченным налогам, пустому банковскому счету, неоплаченным кредитам, дорогой коллекции мебели, грозящим ему алиментам, нависшей над ним необходимости отдать половину имущества жене.

У присяжных голова идет кругом. Они как заведенные все выше и выше задирают джойстики. Очки на мониторе колеблются между девятью и десятью положительными — как будто Джек неуклюже качается на не совсем устойчивых брусьях.

— И к какому же выводу вас все это привело? — спрашивает Питерс.

— Что он вот-вот потеряет дом, свой бизнес и свою мебель.

— Вы такое значение придаете мебели. Почему?

— В нее вложены значительные средства, — говорит Джек. — А кроме того, это был один из первых вопросов мистера Уайта, когда он позвонил мне в день пожара.

— В день пожара?

— Да.

— Мистер Уайт позвонил вам по поводу страховых выплат в день гибели жены? — переспрашивает Питерс как бы с нотками недоверия в голосе и косится на присяжных.

— Да, — ровным голосом отвечает Джек. Пусть лучше негодуют присяжные.

— Значит, возможность потери всего этого, — говорит Питерс, неодобрительно покачав головой, — показалась вам существенной?

— Да, я посчитал это достаточным мотивом для совершения поджога.

— И убийства жены?

— Возражаю! — вскидывается Кейси.

А Джек говорит:

— Трудно предположить, что при намеренном осуществлении поджога гибель женщины была случайной. А кроме того, экспертиза показала, что она была мертва еще до пожара.

— Но это выходит за рамки нашего сегодняшнего слушания, — спешит пояснить Мэллон членам жюри. — Достаточно того, что коронер признал причиной смерти миссис Уайт передозировку лекарственных препаратов и алкогольное опьянение.

Спасибо, ваша честь, удружили! — думает Джек.

Мэллон бросает на Джека осуждающий взгляд, так как смерть Пам Вэйл не входит в предмет расследования. Джек смотрит на него как ни в чем не бывало, думая при этом: «Пошел ты куда подальше — Кейси первым сказал об этом в своей вступительной речи. А если он играет не по правилам, с какой стати играть по правилам мне? На самом-то деле!»

— Мистер Кейси уже сообщил присяжным, что мы обвинили клиента в убийстве, — говорит Джек. — Это не совсем так: мы же не полиция, но я подумал, что присяжным следует знать, почему мы отвергли также претензию по страхованию жизни.

— Вы нарушаете судебную процедуру, — говорит Мэллон.

— Простите.

Джек взглядывает на Кейси, который пытается, хотя и не слишком старательно, стереть с лица улыбку.

Присяжные во время этой перепалки продолжают посылать в комнату наблюдения положительные очки.

— Мисс Питерс, — говорит Мэллон, — может быть, перейдем к существу дела…

— Охотно, — говорит Питерс. — Обсудим теперь возможность.

Сказав это, она кидает взгляд на Джека, словно говоря: «К ноге, собака! Не тявкай!» Он повинуется, и она просит его рассказать о доказательствах возможности поджога.

Джек излагает присяжным такие пункты доказательств, как запертые двери и окна, несработавшую сигнализацию, время, которое заняли бы у Уайта путь от дома матери, поджог и обратный путь.

Затем Питерс спрашивает:

— Говорили вы с матерью Уайта насчет его местонахождения во время пожара?

— Да.

— И что же она вам сказала?

— Что ее сын находился дома в тот вечер и ту ночь, что он смотрел телевизор и что в то время, как разгорелся пожар, она видела его дома.

— Вы ей поверили?

— Нет.

— Почему же?

— Охранник, дежуривший у ворот, сказал мне, что видел, как мистер Уайт вернулся в четыре сорок пять утра, — говорит Джек.

В ответ раздается тихое «ах» присяжных.

— А к тому же алиби опровергается суммой всех прочих доказательств, — говорит Джек. — Его мать соблюдала и свою выгоду, защищая не только сына, но и свой дом, который мистер Уайт заложил, чтобы покрыть долги.

— Имеются ли другие доводы в пользу возможности?

— Собака.

— Собака?

Она глядит на него с притворной озадаченностью. Присяжные же не притворяются — они и вправду озадачены.

Джек объясняет им историю с собакой. Которую заканчивает словами:

— Я пришел к выводу, что мистер Уайт, прежде чем поджечь дом, выпустил собаку.

Питерс, не удержавшись, спрашивает:

— То есть он любил собаку больше, чем жену?

— Возражаю!

— Принимается.

— Рассматривали ли вы возможность поджога кем-нибудь другим? — спрашивает Питерс.

— Какие-либо факты, указывающие на то, что в дом проникал кто-то другой, отсутствуют, — отвечает Джек.

— Пришли ли вы к определенному выводу относительно возможности поджога?

— Да.

— Каков же ваш вывод?

— Что мистер Уайт имел полную возможность либо поджечь дом собственноручно, либо быть уверенным, что это будет сделано.

— Ранее вы рассказали о трех составляющих поджога, — говорит Питерс. — Вы помните эти ваши слова?

Он их конечно же помнит, и она в этом уверена. Но она хочет напомнить их присяжным, прежде чем задавать следующие вопросы.

— Помню, — говорит Джек.

— Пришли ли вы к выводу, что эти три составляющие в достаточной мере доказаны и вы можете отвергнуть претензию?

— Да.

— И как же вы сформулировали для себя этот вывод?

— Из всей суммы собранных нами доказательств я заключил, что имею достаточно оснований отвергнуть претензию.

— Вне всяких разумных сомнений?

— Не знаю, можно ли выразиться именно так, — говорит Джек. — Скажу лишь, что был чертовски уверен.

— И также вы были «чертовски уверены» в том, что мистер Уайт причастен к пожару?

Джек поглядывает на присяжных.

Говорит:

— Да. Чертовски уверен.

Мать-Твою Билли рукоплещет ему.

Потом поворачивается к коллегам и указывает на монитор.

Во весь экран жирная цифра десять. Джек Уэйд попал в яблочко.

Пол Гордон излагает дело судье Джону Бикфорду.

Вернее будет сказать не «излагает дело», а стряпает его. При помощи кейса с двадцатью тысячами наличных внутри.

Они сидят за столиком «Старого пеликана» в Ньюпорт-Бич, и Гордон держит кейс возле своих ног, обсуждая с Бикфордом одну юридическую мелочь.

— Я подаю в суд на компанию «Жизнь и пожар в Калифорнии», — говорит Гордон. — Дело будет передано вам.

— Если будет моя очередь, — говорит Бикфорд.

— Очередь будет ваша, — говорит Гордон.

Этот судья три раза удил рыбу у мексиканских берегов, гостя на яхте Гордона. Прогулки на яхте, билеты на «Доджерс», «юридический семинар» в Италии — подарок от фирмы Гордона… Дело будет поручено тому, кому надо.

— Том Кейси придет к вам со слезной просьбой не копаться в прошлом аджастера. Он станет ходатайствовать перед вами не трогать его прошлых дел, а сосредоточиться лишь на данном иске, — говорит Гордон.

— И что же?

— Так я попросил бы вас найти возможность отклонить это ходатайство.

Бикфорд мелкими глотками тянет шотландское виски. Ему шестьдесят пять лет, уход на пенсию не за горами, а ведь зарабатывают судьи гораздо меньше, чем, скажем, адвокаты. А у миссис Бикфорд рак кожи…

Бикфорд спрашивает:

— Вы принесли мне краткое изложение дела?

— Оно в кейсе.

— Сколько страниц?

— Двадцать.

Бикфорд опускает стакан:

— Не очень-то длинное.

— Обычное, — говорит Гордон.

— Но дело-то для вас выгодное, Пол, — говорит Бикфорд. — Я бы считал, что следует написать побольше. Охарактеризовать каждый пункт.

— Раньше двадцать вас вполне устраивало, — говорит Гордон. Дескать, поздно уже ломаться. Ведь я купил тебя с потрохами, старый ты пройдоха.

— То, что было раньше, прошло, — говорит Бикфорд. — Это было так, мелочь.

Выходит, двадцать тысяч моих кровных — это теперь для тебя мелочь? — мысленно вопрошает Гордон.

— Знаете, — говорит он, — наверно, вы правы. Возможно, стоит поручить дело другому судье.

Бикфорд вздыхает. Одно дело признавать, что ты блядь. Но признавать, что ты блядь дешевая — это уже унизительно вдвойне. А с другой стороны, так нужны деньги.

— Ну, думаю, двадцати страниц достаточно, чтоб выстроить аргументацию, — говорит Бикфорд.

— Спасибо за внимание, — говорит Гордон. Он допивает свой стакан и встает. Выходит он уже без кейса.

Судья Джон Бикфорд заказывает себе еще виски.

Долго сидит, глядя, как бьются о причал лодки в гавани.

Вспоминает время, когда еще верил в закон.

— Ведь вы хороший аджастер, не так ли, мистер Смит?

Вот как начинает перекрестный допрос Джека Том Кейси.

В юридической практике это зовется «вход», и, как входное отверстие от пули, вход этот может быть мелким и безболезненным.

И достаточно хитрым, думает Джек, что вполне в духе Кейси. Ведь это хитрость — не бросаться в атаку сразу, потому что присяжные в данный момент ко мне расположены и Кейси не хочет восстанавливать их против себя молниеносной атакой. Предпочитает отступить и подготовить мне ловушку.

— Надеюсь, что я хорошо выполняю свою работу, — говорит Джек.

При перекрестном допросе правило номер один: старайся отвечать развернутыми предложениями, не ограничиваясь простыми «да» и «нет». Второе правило: отвечай своими словами, а не словами обвинителя.

Кейси за все эти годы обучил его этим премудростям. Втолковал ему, что истинная цель перекрестного допроса — это доказать правоту обвинения, а для этого надо заставить допрашиваемого либо кивать, либо качать головой, уподобив его собачке на заднем стекле автомобиля.

Перекрестный допрос, учил его Кейси, это как игра «Пойми меня». Обвинитель желает представить присяжным свою точку зрения и выложить им все, что он думает. Желает показать, какой он умный и насколько он прав. В общем, пойми меня.

И Кейси спрашивает:

— А для оценки претензии требуется изучить страховой случай, не так ли?

— Да, — говорит Джек. — Мы должны выяснить, что произошло, какой ущерб нанесен, что повреждено, а что полностью утрачено и сколько будут стоить восстановительные работы или замена утерянного.

— А выяснить, что произошло, — продолжает Кейси, — требуется для того, чтобы решить, стоит ли вообще удовлетворять претензию, верно?

— В том числе и для этого.

— И вы полагаете, что являетесь хорошим аджастером, умеющим все выяснить и изучить?

Джек понимает, что ответом должно стать более или менее уклончивое «да». Если он ответит «нет», он пропал. Ну а ответ «да» станет для него еще одним шагом к ловушке.

Но другого выхода у него все равно нет.

— Да, я считаю, что делаю свою работу хорошо.

— И в вашу работу входит доскональное изучение страхового случая, не так ли?

Оба они понимают, в чем состоит игра. Кейси пытается заставить Джека поставить планку повыше, а прыгнув, грохнуться, не сумев взять высоту. Вот он и старается.

И Джек отвечает:

— Мы должны выяснить все факты, которые позволили бы нам принять верное решение.

— От вас требуется доскональное изучение всего, что связано с нанесенным ущербом, чтобы на основе вашего анализа вы могли принять верное и ответственное решение, так?

— Да.

— Потому совершенно естественно — как я полагаю, в этом вы со мной согласитесь, — что упустить из виду какие-то факты, относящиеся к данному страховому случаю, значит изучить этот случай плохо, не так ли?

— Я считал бы необходимым изучить все, что относится к данному случаю, — говорит Джек.

— А данный страховой случай вами изучен хорошо, не так ли, мистер Смит?

Вопрос задан в лоб, и тут увиливать нечего, думает Джек. Ведь это главный вопрос, от которого все зависит. Скажешь «нет» — и пора закрывать собрание.

— Да, хорошо.

— Вы учли все относящиеся к делу факты, прежде чем приняли решение отвергнуть претензию?

Джек понимает, что пуля пущена, но что он может поделать?

— Надеюсь, что так, — говорит он.

— Прекрасно, — говорит Кейси. — Было ли вам известно, когда вы принимали это решение, что пожарный инспектор шерифской службы взял на исследование образцы головешек и золы с места пожара?

— Нет.

— Значит, этот факт вы не учли, не так ли?

— Во время первого нашего посещения сгоревшего дома инспектор сообщил мне, что причину и источник пожара он уже установил. О том, что взяты на исследование образцы, он мне не сказал, из чего я заключил, что он этого не сделал.

Кейси молчит, изображая раздумье, а затем спрашивает:

— Другими словами, это означает: «Нет, этого факта я не учел»?

— В то время мне не было известно, что образцы эти взяты.

— И потому учесть это вы не могли, правда?

— Да.

— Считаете ли вы эти образцы относящимся к делу фактом? — спрашивает Кейси, понимая, что иного ответа, кроме «да», Джек дать не может, потому что их сторона сама представляла свидетельство эксперта насчет этих образцов и Джек называл это свидетельство существенным.

— Да.

— Итак, — говорит Кейси, и, повернувшись лицом к присяжным, спрашивает Джека: — В то время, как вы принимали решение отвергнуть претензию моего клиента, вам не было известно, что в образцах, взятых на исследование шерифской службой, следы катализаторов не обнаружены. Верно?

— С результатами экспертизы я не был ознакомлен.

— А вы этого просили?

— Нет.

— Но это было бы важно для вас, не так ли? — спрашивает Кейси. — Это было бы относящимся к делу фактом, ведь правда?

Сукин сын, подхватывает собственные мои слова, чтобы бить меня ими наотмашь!.. И зачем только я назвал это «относящимся к делу фактом»! Ну что еще мне оставалось?

— Конечно, я предпочел бы, чтобы инспектор поделился со мной этой информацией, — говорит Джек. — Но он этого не сделал. О результатах экспертизы мы узнали уже после того, как против нас был выдвинут иск.

— Таким образом, факт этот вы не учли, — говорит Кейси. — Таков ваш ответ?

— Это экспертное исследование я не учел.

— Или же не учли его результатов.

— Или же не учел его результатов.

Кейси достает из кармана маркер и вычеркивает положительные результаты исследования образцов на схеме.

Глядит на присяжных, переводит взгляд на Джека.

— Далее, — говорит он. — Я услышал от вас множество доказательств плачевного состояния дел мистера Уайта. Да, вот они, на вашей схеме. Залог, шестьсот тысяч единовременного долга, долги по кредитам. Ко времени принятия решения было ли вам известно, что единовременный кредит в шестьсот тысяч долларов мистером Уайтом полностью выплачен?

— В то время я этого не знал.

— Значит, вы это не учли, так?

— Так.

— А если бы знали, то сочли относящимся к делу фактом?

— Да, я учел бы это.

Кейси вычеркивает 600 тысяч единовременного долга на схеме.

— Знали ли вы, что им погашена задолженность по кредитам?

— Нет.

Вычеркивается и это.

Радостный энтузиазм присяжных заметно сникает. Джек видит, как они голосуют «против».

В комнате наблюдения Райнхардт злобно косится на Мать-Твою Билли и спрашивает:

— Что же эти твои молодцы в отделе ушами хлопают, чем они там занимаются?

— А что на счетах у моего доверителя свыше миллиона долларов в ликвидных бумагах, вам было известно? — спрашивает Кейси.

Давай, думает Джек, добивай.

— Опять же, — говорит он, — это, как и все вышеназванное, мы узнали, лишь когда зашла речь о судебном иске.

— Это опять-таки означает «нет»?

— Все это…

— Да или нет?

— …мы узнали…

— Пожалуйста, мистер Смит, ответьте «да» или «нет», — говорит Мэллон.

— Нет.

Кейси вычеркивает и этот пункт.

— А как насчет налогов? — спрашивает он. — Было ли вам известно, что он их заплатил?

— Нет.

— Теперь развод, — говорит Кейси. — Которого еще нет. Учтена ли вами возможность примирения?

— Нет.

— Относилась бы к делу попытка примирения, если б она имела место? Если бы супруги Уайт действительно пытались помириться?

— Но они не пытались помириться.

— Я не об этом вас спрашиваю, мистер Смит, — резко бросает Кейси. Теперь он может позволить себе говорить с Джеком жестче, потому что видит, как меняется настроение присяжных. — Я спрашиваю, была бы подобная информация сочтена вами относящейся к делу или нет.

— Я учел бы ее.

— Но вы не поинтересовались этим, не так ли?

— У меня имелась информация, что они…

— Но вопроса вы не задали, верно?

— Ответьте прямо, мистер Смит, — говорит Мэллон.

— Нет. Я не спросил.

Все пункты, касающиеся развода и алиментов, Кейси вычеркивает.

Вычеркнутой оказывается вся колонка мотива.

— Переходим к возможности, — говорит Кейси. — Вы показываете, что, по вашему мнению, единственно мистер Уайт имел исключительную возможность поджечь этот дом. Предпринимали ли вы поиски еще кого-нибудь?

— Сведениями, что это мог сделать кто-то другой, я не располагаю.

— Стало быть, ответ отрицательный?

— Да, отрицательный.

— Был ли у миссис Уайт любовник?

— У меня нет оснований предполагать, что был.

— Таким образом, такую возможность вы не учитывали, правда?

— Не учитывал.

— Ну а было бы важно для вас, если б вы это знали? — спрашивает Кейси. — Относился бы к делу такой факт, как возможность пребывания в доме, в спальне миссис Уайт, в ту ночь, ночь ее смерти, кого-то другого?

— Поскольку мистер Уайт ни разу не упомянул ни о чем подобном, я считал…

Кейси вздыхает.

— И опять, мистер Смит, вы не отвечаете на мой вопрос. Я спросил вас, имел бы подобный факт отношение к делу, имело бы значение знание этого факта, помогло бы оно вам в вашем тщательном расследовании?

— Я спрашивал у сестры миссис Уайт, не могла ли покойная иметь с кем-либо внебрачных отношений.

— Спрашивали у сестры, — повторяет Кейси. — И что же она вам сказала?

— Что любовника у миссис Уайт не было.

— Сестра миссис Уайт… — задумчиво повторяет Кейси. — А не она ли является следующим получателем суммы по страхованию жизни?

— Она.

— Если мистера Уайта признают виновным в гибели жены, то сестра покойной получит двести пятьдесят тысяч долларов, не так ли?

— Совершенно верно.

— А не поинтересовались ли вы у нее, где она сама находилась в ночь пожара?

— Поинтересовался.

— И что же она вам ответила?

— Что была у себя дома, в сорока милях от места пожара.

— Называла ли она кого-нибудь, кто мог бы подтвердить ее алиби?

— Нет. Она была одна.

— Но ей вы поверили, не так ли?

— У меня не было причины не поверить ей, — говорит Джек.

— Конечно, — соглашается Кейси. — Между прочим, когда вы спрашивали ее об этом? Не в ту ли ночь, которую она провела в вашем кондоминиуме?

Слышно изумленное «ах» присяжных.

А из комнаты наблюдения доносится стон.

Присяжные один за другим голосуют «против». Куратор — шеф Отдела претензий — глядит на Мать-Твою Билли так, словно хочет испепелить его взглядом.

Питерс вскакивает с места:

— Возражаю! Не имеет отношения…

— Я отвожу вопрос, — говорит Кейси. И затем спрашивает: — Правда ли, что сестра покойной провела с вами ночь?

— Что она провела ее на моем диване — правда.

— На вашем диване, — повторяет Кейси. — А еще кого-нибудь из подруг, соседей спрашивали вы, не имела ли миссис Уайт любовника?

— Нет.

— И мистеру Уайту вы не задавали этот вопрос, и сам он, по собственной инициативе, ничего такого вам не говорил, да?

— Да.

— Значит, такой возможности вы не рассматривали, не так ли, мистер Смит?

— Нет, рассматривал. И счел ее весьма маловероятной.

— Конечно, — говорит Кейси. — Ведь у мистера Уайта был такой убедительный мотив. — И он продолжает: — Теперь вот что. Вы сказали, что охранник, дежуривший у въезда в комплекс, где проживает мистер Уайт, видел, как он возвратился домой без четверти пять утра, правильно?

— Да, это так.

— Так он сказал вам.

— Да.

— Но вы также видели данное этим охранником под присягой показание, что он не видел мистера Уайта в ту ночь ни в четыре сорок пять, ни в какое другое время. Ведь так?

Присяжные дружно берутся за свои джойстики, голосуя «против».

Джек говорит:

— Но мистер Уайт представил это заявление охранника уже после того, как мы отвергли претензию.

— Ах вот оно что… — говорит Кейси. — Значит, все, что мы имеем, — это только ваш рассказ о том, что видел охранник, так?

— Да.

— А данное под присягой показание мистера Дерошика вы в расчет не приняли, правда?

— Я посчитал, что это неправда.

— Понятно.

И он вычеркивает все пункты под рубрикой «Возможность». После чего переходит к заключительному вопросу, вопросу «на выход». Как и при пулевом ранении, именно сквозная рана, рана с выходным отверстием, и разрывает в клочья плоть, и забрызгивает стены частицами жизненно важных органов.

— Таким образом, — говорит Кейси, — для вас остался неизвестным отрицательный результат анализа образцов на наличие катализаторов, вы не выяснили, что залог уплачен, что кредитные карточки восстановлены, что на банковские, счета поступило более миллиона долларов, вы не выяснили, не помирились ли супруги, не было ли у жены любовника, у вас не возникло подозрений относительно сестры. Упустив из виду все эти в высшей степени важные и несомненно относящиеся к делу факты, можете ли вы по-прежнему считать, что хорошо провели это расследование?

И, как и в самом начале допроса, Кейси не заботит ответ Джека. Будет это «да» или «нет», ему все равно. Что бы Джек ни ответил, выглядеть он будет теперь неважно.

— Да, могу, — говорит Джек.

Нет, выглядит он не так уж плохо. Кейси понимает это. Он может это утверждать и не глядя на монитор с его очками «за» и «против». Он видит это по лицам присяжных.

Они в растерянности. Не знают, что и думать. Они сомневаются.

Кейси понимает, что он подвел дело к патовой ситуации.

А это не годится.

И понимает, что должен сделать ход, который ему очень не хочется делать.

Телефонный звонок застал Летти дома.

Она ответила. Судя по голосу, звонит подросток.

— Мне надо с вами поговорить.

С легким азиатским акцентом.

Это Тони Кы, самый толковый из той мастерской, где разбирают машины.

— О чем? — спрашивает Летти.

Она знает, о чем будет разговор, но должна поддержать игру.

После легкой заминки паренек шепчет:

— О Тране и До.

Значит, думает Летти, Дядя Нгуен почувствовал, что пахнет жареным.

— Приходи в участок, — предлагает она, считая, что следует поторговаться.

Паренек едва сдерживает смешок:

— Нет, лучше где-нибудь еще…

— Чтобы нас никто не увидел? — спрашивает Летти с легким раздражением, тоном нервной учительницы.

— Ага, чтоб не увидели.

— На чем подъехать у тебя найдется?

— Ага, найдется.

Она назначает ему встречу у поворота на Ортега. Там, где за площадкой для пикников начинается пешеходная тропа в Кливлендский национальный парк. Оставишь машину под деревьями и поднимешься немного вверх по тропе.

— Будь там к семи, — говорит она.

— Утра?!

— Да. Учись просыпаться пораньше, — говорит она.

Дав отбой, она расчесывает щеткой волосы, чистит зубы, проделывает все необходимое с кремами и лосьонами и ложится в постель с книжкой и намерением вскоре погасить свет.

Но уснуть трудно.

Одолевают мысли.

О Пам.

Ее убийстве.

О Натали и Майкле.

И об этом сукине сыне Джеке Уэйде.

Двенадцать лет, думает Летти.

Считаешь, что можешь взять все, что было за эти годы, и зачеркнуть, забыть.

Ан нет, не можешь.

— Случалось ли вам лгать под присягой?

Кейси все-таки делает этот ход. Отпивает глоток воды и после этого произносит:

— Мистер Смит, случалось ли вам лгать под присягой?

Кейси не хотелось этого делать. Он рассчитывал, что Джек сдастся уже на первых вопросах и дело будет закрыто. Увидев свои очки, Джек должен был поднять лапки кверху, а вместо этого он стал размахивать ими, так что теперь Кейси вынужден нанести сокрушительный удар, отправив Джека в нокаут, хотя делать это ему и крайне неприятно.

Особенно после того, как он видит, что лицо Джека вспыхивает.

Джек и сам чувствует, что покраснел. Ну и стыдобушка, думает он, пропади она пропадом, даже лицо горит.

Присяжные тоже видят, как он изменился в лице. Они тянут шеи, чтобы обзор был лучше.

Джек чувствует на себе их взгляды. Они словно прожигают его насквозь.

Питерс вскакивает:

— Протестую! Ваша честь! Какая связь?

— Это вопрос о том, можно ли доверять подобному свидетелю.

— Предубежденность, ваша честь, — говорит Питерс, — не столько проливает свет, сколько подогревает страсти.

Мэллон глядит на юристов, потом переводит взгляд на Джека.

— Протест отклонен, — говорит он. — Можете продолжать.

И Кейси спрашивает вновь:

— Случалось ли вам, мистер Смит, лгать под присягой?

Ладно, хватит, думает Джек.

Принимай удар.

— Случалось, — говорит он.

И замолкает.

С минуту он и Кейси молча глядят друг на друга.

Своим взглядом Кейси словно хочет сказать: «Если б только ты мог удержаться на ковре, но…»

— Вы имеете в виду процесс по поводу поджога? — спрашивает Кейси.

— Именно.

— Вы солгали насчет того, каким образом было получено признание, не так ли? — спрашивает Кейси.

— Да.

— Вы клятвенно заверили суд, что признательное показание не было получено под давлением, верно? — продолжает Кейси.

— Да.

— На самом же деле вы выбили признание из подозреваемого, правда же?

— Да.

— А затем сказали суду, что этого не было.

— Да.

— В чем и заключалась ложь.

— Да. Ложь.

— И это не было единственной вашей ложью на том процессе, верно? — говорит Кейси, думая: Прости меня, Джек! Хочешь верь, хочешь нет, но я пытаюсь спасти твою шкуру. И твое место в компании. — Вы солгали тогда не единожды, верно?

— Да.

— Вы солгали насчет улики, правда же?

— Да.

— Вы сказали, что обнаружили улику на месте пожара, не так ли?

— Так.

— Но вы не там ее нашли, верно?

— Не там.

— Как попала эта улика на место пожара? — задает вопрос Кейси.

— Я сам подложил ее туда, — говорит Джек.

Присяжные качают головами.

И жмут на свои джойстики.

Теперь вопросы Кейси катятся словно под гору. Быстрые, как беглый огонь, открывая который он не спускает глаз с присяжных, стоя спиной к свидетелю.

— Вы подложили улику, — говорит Кейси.

— Верно.

— Вышли и раздобыли канистру с керосином.

— Да.

— И заставили подозреваемого оставить свои отпечатки пальцев на этой канистре.

— Да.

— И отнесли канистру на место пожара.

— Да.

— Сфотографировали ее там. А потом сказали под присягой, что канистра была вами найдена еще при первом осмотре пожарища. Прав я или нет?

— Все было именно так.

— Вы подложили фальшивую улику, потому что были уверены в виновности подозреваемого, вы были «чертовски уверены», но вам не хватало вещественного доказательства поджогового характера возгорания, не так ли?

— Да.

Не снижая темпа допроса, Кейси поворачивается к Джеку:

— Далее. Раньше вы сказали суду, что взяли ваши образчики из дома моего клиента, — говорит Кейси, — и что в этих образчиках были обнаружены катализаторы, правда?

— Да.

— Пожарным инспектором, помощником шерифа Бентли, там же были взяты образчики, признанные экспертизой чистыми. Верно? — спрашивает Кейси.

— Так он говорит.

— На место пожара он прибыл первым?

— Да.

— Перед вами?

— Я застал его там, — говорит Джек.

— Названные вами «грязные» образчики появились после вашего прибытия, не так ли?

— Я взял их из дома.

— Теперь о дырах в полу, — говорит Кейси. — Пожарный инспектор их не увидел, так?

— Он не копал так глубоко.

— В его заключении они не упоминаются, да?

— Не упоминаются.

— То есть появляются они только после того, как появились вы, не так ли? — спрашивает Кейси.

— «Появляются» они после того, как я их раскопал, — говорит Джек.

— Но их очень легко проделать и самому, не правда ли?

— Я не делал этого.

— И так же легко пролить катализатор на лаги и бросить туда спичку, да?

— Но это просто смешно, советник!

— Очень легко притащить собственные грязные образцы на место пожара и сфотографировать их.

— Но этого не было!

— Готовы присягнуть?

— Да.

— Так же, как присягнули тогда, верно? — говорит Кейси.

— Протестую!

— Принято.

— Присяга-то одна и та же, мистер Смит!

— Прекратите, мистер Кейси! — говорит Мэллон.

Кейси кивает и пьет воду. Делает вид, что пытается сдержать охватившее его негодование.

Затем он еще повышает ставку. Чтобы показать членам синклита, что они не смогут, просто выгнав Джека, поставить на том точку и выйти сухими из воды, он делает выпад также и в сторону руководства компании:

— Вас обвинили в лжесвидетельстве, не так ли? — спрашивает он.

— Я был признан виновным в даче нескольких ложных показаний.

— И вас выгнали из рядов полиции, — говорит Кейси, — за лжесвидетельство, за избиение подозреваемого и подложенную на место пожара улику. Прав я или нет, мистер Смит?

Кейси поглядывает в зеркало, чтобы удостовериться, что смысл его вопросов доходит до задних рядов.

— Все так.

— И вскоре после этого, — продолжает Кейси, — компания «Жизнь и пожар в Калифорнии» принимает вас на службу.

Смысл доходит. На мониторе единодушные десять очков «против».

— Да, — отвечает Джек.

— Знали ли они вашу биографию?

— Человек, взявший меня на службу, знал.

— Да уж конечно, — говорит Кейси. — Раз он присутствовал на том процессе, где вы дали ложные показания, верно?

— Похоже на то.

— Он знал, что вы лжец, — говорит Кейси.

— Да.

— Коп, давший волю рукам.

— Да.

— Знал, что вы подложили улику, желая изобличить подозреваемого в поджоге.

— Он находился в зале суда.

— И тем не менее он принял вас на работу.

— Да.

— И поручил вам не что иное, как расследование и оценку ущерба от крупных пожаров?

— Да, он принял меня в том числе и для этого.

— И этот джентльмен все еще служит в компании «Жизнь и пожар в Калифорнии»? — спрашивает Кейси, глядя на присяжных.

Некоторые из них качают головами.

— Да, служит.

— В каком качестве?

— Заведует Отделом претензий.

Присяжные, как безумные, жмут на свои джойстики. Они качают головой, а один из них громко восклицает:

— Невероятно!

— И он является вашим боссом сейчас? — спрашивает Кейси.

— Да.

— Курировал ли он вашу работу над претензией моего клиента?

— Да.

— Получили ли вы какие-либо взыскания за сделанные вами промахи?

— Нет.

— Были ли вы отстранены от этой работы?

— Нет.

— Ругал ли вас начальник?

— Нет.

И, глядя в зеркало, Кейси говорит:

— Значит, именно такая работа с претензиями и требуется в компании «Жизнь и пожар в Калифорнии», правда же? Вот над чем стоит призадуматься. Больше вопросов я не имею. Спасибо.

— Вы можете выйти из-за свидетельской трибуны, мистер Смит.

И опять Кейси:

— Простите, пожалуйста, еще один вопрос. Мистер Смит, если б у вас была возможность заново оценить претензию моего клиента, может быть, вы поступили бы как-нибудь иначе?

На перекрестных допросах это обычная каверза под завязку. Еще одна ловушка — вопрос, на который как ни ответь — все плохо. Если он ответит, что поступил бы точно так же, он распишется в высокомерии и лишний раз докажет свою злонамеренность. Скажет, что поступил бы иначе, — значит, злодей струсил и сломался.

Джек знает, что все кончено. Он читает это в глазах присяжных. Присяжные видят в нем преступника. Они шокированы, злы на него и готовы вознаградить бедного, убитого горем мистера Уайта выплатой ему хотя бы миллионов двадцати пяти.

И он знает, что происходит сейчас в задней комнате: там высокий синклит писает кипятком, чтоб поскорее замять, положить под сукно это дело и выдать этому Ники Вэйлу пятьдесят миллионов.

И он говорит:

— Да, я поступил бы иначе.

— И как именно — иначе? Что бы вы сделали?

— Я бы пришил этого сукина сына.

Он встает и уходит.

Кейси входит в комнату наблюдения и хватает себе тарелку лазаньи со словами:

— Ну а теперь за следующий мой фокус-покус!

Так, словно он заставил раствориться в воздухе и Джека Уэйда, и все это дело, и в следующую секунду растворятся в воздухе пятьдесят миллионов денег компании, а собравшиеся здесь, конечно, без тени сомнения расстреляли бы хитрожопого юриста прямо сейчас, не сходя с места, только вот беда, он ведь самый умный юрист здесь, в Южной Калифорнии, и он нужен им позарез, чтобы их самих попечители не заставили раствориться в воздухе.

Эти шишки глядят на него так, словно хотят послать его куда подальше, но Кейси на это наплевать. Пусть злятся. Что они ему сделают? Уволят? Будто они хором говорят ему: «Мы важные шишки местного значения, так что гляди в оба, ковбой, — хочешь остаться на ранчо, думай, что делаешь», а Кейси отвечает им словами своего любимого Джона Уэйна из старого фильма «Дилижанс».

— Сдается мне, я вам пригожусь, как и этот винчестер, — лениво бросает он. — Потому что ночью уже горело несколько ранчо.

Фил Херлихи срывает зло на Мать-Твою Билли, который сидит и как ни в чем не бывало покуривает, словно не видит десятка табличек с надписью «Спасибо, что не курите», развешанных в комнате. В таких случаях Билли обычно отделывается фразой: «Ну так, значит, и не за что меня благодарить». Так или иначе, Херлихи поворачивается к Билли и чуть ли не визжит ему в лицо:

— Как тебя угораздило принять на работу этого парня?! О чем ты только думал, черт возьми?!

— Я думал о том, — говорит Билли, — что из него, мать твою, выйдет отличный работник Отдела претензий. Таким он и стал.

— Одним из лучших, — говорит Кейси. — Да и просто лучшим.

Херлихи делает вид, что не слышит слов Кейси. Любой человек в здравом уме, ставший свидетелем только что закончившегося перекрестного допроса, не решился бы вступить в спор с Кейси.

— Уволь его, — говорит Херлихи, обращаясь к Билли. — Завтра же! Или сегодня, если отыщешь.

— Я не стану его увольнять, — говорит Билли.

— Но я только что приказал тебе это сделать!

— Я слышал.

Входит парень из Юридической корпорации. Он бледен, и руки у него дрожат. Листки решения трепещут в воздухе, как призраки в полумраке чердака.

— Ну что? — спрашивает Кейси. Он все еще улыбается, а томатный соус на его губах кажется кроваво-красным.

— Двести миллионов, — говорит парень.

— Что?! — ревет Херлихи.

— Назначили двести миллионов компенсации и штрафов, — говорит парень. — Нам еще стоило труда заставить их удовольствоваться деньгами. Они вообще хотели засадить за решетку руководство компании. А один из них требовал вас повесить.

— Прийти к соглашению, — говорит Херлихи.

— Я того же мнения, — говорит Райнхардт.

— Полностью поддерживаю, — говорит Берн.

— Закроем это дело прямо сейчас, — говорит Херлихи. — Сколько они просят?

— Пятьдесят миллионов, — говорит Кейси. — Если настоящий процесс повторил бы сегодняшний, то соглашением мы экономим сто пятьдесят миллионов. Не считая судебных издержек и, разумеется, моего непомерного гонорара. А в наши дни к тому же присяжные поумнели и научились больше прислушиваться к мнению адвоката истца, так что…

— Проиграем, так подадим на апелляцию, — говорит Мать-Твою Билли.

— А основание? — рявкает Райнхардт.

— Отклонение доказательств, — говорит Кейси. — Утверждать, что прошлое Уэйда к делу не относится и обращаться к этому прошлому — предвзятость и заведомая необъективность.

— Ходатайствовать in limine?

— Вот именно, — говорит Кейси. — Стоило бы попытаться снять прошлое Джека с обсуждения еще до начала процесса, но сомневаюсь, что это удалось бы. Мы могли бы также посоветовать ему в ходе предварительного слушания не отвечать на вопросы, касающиеся его прошлого, но тогда расследование не имело бы конца…

— Не дай бог, — говорит Райнхардт. — Такие расследования обычно выходят из-под контроля. Поиски документов все ширятся и ширятся, и если судье это надоест и захочется отправить Гордона на рыбалку… Нет, такого допустить нельзя.

— Это дело решенное, — говорит Херлихи и, обращаясь к Кейси: — Завтра же начинайте переговоры насчет соглашения. Постарайтесь снизить цену. Но разрешение на выплату пятидесяти миллионов санкционировано.

— Постойте-ка, — говорит Билли. — Это не ваша функция — давать такие распоряжения.

— На каждую выплату свыше миллиона тебе требуется санкция руководства, — возражает куратор Отдела претензий.

— Это если мне нужна эта санкция, — говорит Билли. — Пока что я даже на десятицентовик у вас санкции не просил!

— Мы намерены решить это мирным путем.

— Делом этим занимаюсь я, — говорит Билли.

— Ну так вот и приступайте к согласительным действиям, — говорит Райнхардт.

— Я не готов к ним приступать, — говорит Билли.

— Это сделаю я, — говорит Райнхардт. — Я вправе заключать соглашения по поводу предъявленных компании судебных претензий.

— Да, вы вправе, — говорит Билли. — Но до суда еще дело не дошло. Пока нам еще только грозят передать дело в суд. Значит, пока это еще только претензия, а заведую Отделом претензий я.

— Я могу сделать так, что ты перестанешь им заведовать, — говорит Херлихи.

— Ну так почему, мать твою, тебе этого не сделать прямо сейчас?

— Сделаю, не беспокойся!

— Давайте, давайте! Мне плевать!

— Ребята, вы что, и вправду отношения выяснять задумали? — спрашивает Кейси. — Мы тут для того, чтобы решать серьезные вопросы. Предлагаю компромисс. Мы заключаем соглашение, а Джек Уэйд сохраняет свое место.

— Джек Уэйд — это уже история, — говорит Херлихи.

— Погодите, — говорит Кейси. — Если дело в суд не идет, зачем увольнять Джека?

— Подождем следующего раза, — говорит Райнхардт.

— Ну, снимите его с пожаров, — говорит Кейси. — Поручите ему падения и травмы на улицах, собачьи укусы и протечки водопроводных труб.

— Не проще ли приговорить его к расстрелу? — говорит Билли.

— Ты ставишь мне палки в колеса, Билли!

— Мать вашу! — взрывается Билли. Он вскакивает с места. — Ведь все, что позволил себе Джек Уэйд, — это делать свое дело. Скажу вам больше того: в этом несчастном деле Тедди Кула и Кэззи Азмекяна, будь они трижды прокляты, он тоже не сделал ничего предосудительного — он лишь выполнял свою работу! Они были виновны, и каждая собака, мать твою, это знала. Лжесвидетельство, мать вашу, скажите пожалуйста! Правда это была, и больше ничего! Мерзавцы и вправду совершили поджог! И Ники Вэйл — тоже!

— Билли…

— Заткнись, Том, сейчас я говорю! Я в этой компании тридцать лет, и вот что я вам скажу: ходишь по-собачьи, машешь хвостом по-собачьи, поднимаешь заднюю лапку, чтобы пописать, — значит, ты собака и есть! И Джек Уэйд это знает, и Том Кейси — ты тоже это знаешь, что бы ни утверждали там эти дураки. И можно сколько угодно жать на эти чертовы джойстики, мать их так и растак, хоть всю ночь до утра, но пожар этот как был поджогом, так и остался, а устроил этот, мать его, поджог Ники Вэйл, и жену свою убил он, и я не стану платить ни цента этой сволочи, и Джека Уэйда я увольнять не стану, а если вам это не по вкусу, можете увольнять меня. Мне, мать вашу, на это начхать!

И при общем гробовом молчании он направляется к двери.

В дверях он оборачивается и смотрит на них долгим взглядом.

— У этой компании раньше были принципы, — говорит он. — А теперь здесь можно творить что угодно. Все прахом пошло, так вас и растак!

Он уходит.

— Да… ну… — говорит Кейси.

— Мы платим пятьдесят миллионов, — говорит Берн, — а через три месяца, так или иначе, нам обращаться в Страховую комиссию насчет повышения тарифов, так что дебет наш будет значительно восполнен, если нам удастся доказать, что нам это позарез необходимо.

Кейси больше не слушает.

Все решено.

Джек гонит «мустанг» в южном направлении.

Проносится мимо съезда в сторону «Жизнь и пожар в Калифорнии», мимо съезда, ведущего к его кондоминиуму, выезжает на автостраду на Ортегу и поворачивает на восток.

Направляясь к Ортеге на восток, надо быть готовым к целому ряду крутых спусков, отчего вашу собачку на заднем сиденье непременно стошнит. Дорога идет через перевал Кливлендского национального парка, кругом тянутся голые и каменистые холмы — это и есть «парк», и вдруг вы словно кидаетесь в пропасть к городку Лейк-Эльсинор внизу — впечатление такое, будто вы достигли края земли и дальше уже все — обрыв. Преодолевшие эту дорогу могут это подтвердить.

Здесь водителю не позавидуешь. На этом серпантине ты устремляешься вниз, то и дело балансируя и скользя на космической банановой кожуре. Ты затерян в пространстве, ты белка-летяга, ты воздухоплаватель. Да будь у тебя хоть первокласснейшая спортивная машина, оснащенная всем необходимым для трудной дороги, все твое оснащение не поможет тебе в воздухе, потому что нужнее всего здесь были бы крылья или парашют, тогда бы ты смог как-то снивелировать противоречие между центробежной и центростремительной силой на этих поворотах.

Случалось, байкеры сверзались здесь в пропасть, и дорожная спасательная служба даже не могла их найти в этих маленьких, как бомбовые воронки, прорытых ими самими кратерах внизу.

На этом серпантине теряешь силы и расходуешь злость.

Вот Джек этим и занимается.

Он вымещает злость на дороге — рулит, переключает скорости, крутит баранку, налегая на нее так, словно ведет свой «мустанг» не по дороге на Ортегу, а по равнинной дороге где-нибудь в Небраске, словно говорит самому себе: «Какие еще повороты? К черту их!» Как будто он у штурвала космического корабля «Энтерпрайз».

Нет, было бы неправдой утверждать, что он намеренно ищет погибели на этой дороге. Он не то чтобы старается погибнуть, он только не очень старается не погибнуть.

Потому что какая, в сущности, разница, думает Джек.

Работы теперь я лишился.

А другой жизни, кроме работы, у меня нет.

Если не считать ежедневного ритуала сёрфинга на Дана-Стрэндс. Которого тоже вскоре не будет.

Его поглотят «Морские зори».

Он чувствует легкое кипение адреналина в крови, когда притормаживает, чтобы оглядеться в поисках дома Летти.

Посреди всей этой глухомани.

Наконец он находит ее дом ярдах в ста пути по проселочной дороге, по обеим сторонам которой раскинулись луга. За рощицей проглядывают несколько строений, и, подъехав поближе, он видит надпись: «Дель Рио».

Сидя в машине, он удивляется, какого черта он приехал сюда, потом решает, что это было ни к чему, и уже готов развернуть «мустанг», чтобы ехать обратно, как вдруг замечает, что в окнах дома зажигается свет.

Он выключает мотор и вылезает из машины.

Она выходит в ночной рубашке поверх джинсов и босая.

Волосы растрепанные.

Стоя на подъездной дорожке, она глядит на него.

Словно хочет сказать: «Что это ты здесь делаешь?»

— Кончено, — наконец произносит он. — Я продул это дело. Мы проиграли.

Секунду-другую она как бы обдумывает услышанное, потом говорит:

— Ты приехал сюда, чтобы мне это сказать?

После паузы, длящейся не меньше минуты, он слышит собственный голос, который произносит:

— У меня ничего не осталось в жизни.

Ему кажется, что он где-то далеко и голос его несется издалека.

Она подходит к нему, берет его под руку и ведет в дом.

Позже, уже войдя с ним в спальню, она снимает через голову рубашку, спустив джинсы, переступает через них и кутается в простыню. Джек раздевается и ложится рядом. Она тянет к нему руки, обнимает, и кожа ее теплая, белая. Они целуются, она жмется к нему, и он скидывает простыню. Когда он касается ее, она оказывается влажной и теплой. Он гладит ее, и с каждым поглаживанием рука его становится все влажнее, а она разгорается все больше, а потом говорит: «Детка» и трогает его, и чувствует, какой он твердый под ее рукой, и она поглаживает его ладонью вверх и вниз.

Так глядят они друг на друга, пока она не начинает снова двигаться и прижиматься. Глаза ее расширены, словно в удивлении. Тело ее горит, она выгибает спину, свободной рукой тянется к его руке и, сжав, не отпускает; она закидывает голову и так кончает.

Он все гладит ее там, где она теперь такая влажная, но она отводит его руку и говорит: «Внутрь, я хочу тебя внутри», — и она помогает ему войти, и Джека поражает, как это прекрасно, как жарко и зыбко, как на волнах, когда она чуть покачивается вперед-назад, прижавшись к нему, и груди ее сплющиваются, прижатые к его груди, а глаз она не закрывает и смотрит на него все время, пока он движется вперед-назад. Черные волосы разметались на подушке, ему хочется схватить их и стиснуть в руке, уткнуться в них лицом, целовать ее шею, целовать ее солоноватую внутри. Она сжимает его затылок и тянет его к себе, желая его поцелуев.

Ее губы пылают, пылает язык, ее бедра, прижатые к его бедрам, горячи как огонь, и он начинает движение — все быстрее и быстрее, все сильнее, потому что жаждет испить весь ее жар. И он чувствует этот жар, когда вонзается уже в самую ее сердцевину. И она его чувствует тоже, потому что, приникнув к нему вся, побуждает вонзаться в нее все глубже. И эта жаркая страстная сокровенность ее недр трогает что-то глубоко затаенное в нем самом, и она обнимает его за шею, гладит его спину и движется вместе с ним, и он обнимает ее за шею, и гладит ее спину, и чувствует кончиками пальцев влажность ее кожи, а потом жар начинает как будто плавиться и течь, и все плывет, и она сжимает его все крепче, повторяя: «Да, детка, так, хорошо», когда он со стоном начинает двигаться все быстрее. Он горит и словно проваливается куда-то, это как пожар, и она, зыбясь и покачиваясь, принимает его в себя, он в ней и вокруг нее, а внутри нее, в ее недрах весь этот жар, и это так прекрасно, и лицо ее так прекрасно, и это падение, эта скачка, этот полет на огненной волне. «Да, детка, так, хорошо, иди, иди ко мне, можно, вот так», и потом словно мир рушится и огненная волна разбивается, накрывая его, крутя и крутя в вихре невыносимого, немыслимого наслаждения, не отпуская, не оставляя его, и он вскрикивает, а она ласково и негромко вторит ему, мурлыча: «Да, детка»; его поглотил океан наслаждения, и где-то высоко над ним, над пучиной, несется его долгий вскрик, он чувствует, как душа вырывается из тела и мчится куда-то, а он тонет, и она говорит: детка, и когда, наконец, он приходит в себя, это как вынырнуть из глубин на белый песок, в белую бухту ее тела — шеи, белых грудей, гладкого, как атлас, живота, и капельки их пота, как белый влажный песок, а лицо ее горит, и в глазах слезы. Черные волосы мокры от пота и липнут к ее шее, он видит эти глаза, ищущие его взгляд, и только тогда может перевести дыхание.

Хочется плакать. Его слезы капают ей на шею, грудь; она крепко обнимает его, прижимает к себе, а он рыдает, оплакивая все эти двенадцать никчемных лет.

Просыпается Джек в постели Летти.

Поначалу в мозгу рождается нечто вроде: «Куда это меня занесло, черт возьми?» — но, уловив аромат мексиканского кофе, он тут же вспоминает. Он вскакивает с постели и идет в кухню, а она уже там, стоит возле тостера, пьет очень крепкий кофе.

— Я не делаю этих яичниц с беконом, — говорит она, — но могу предложить тосты и кофе.

— Прекрасно.

Он плюхается на табуретку в выемке кухонной стойки и смотрит в окно. Поросший старыми дубами склон сбегает вниз к просторному лугу. За изгородью пасутся лошади.

— Это твои? — спрашивает Джек.

— Соседа, — говорит она. — Иногда я их беру у него, чтобы поездить верхом. Ты ездишь верхом?

— Только на сёрфинговых досках, — отвечает он.

— Каждый скачет, как может, — говорит она, передавая ему тарелку с намасленными тостами. Она сидит рядом с ним на такой же табуретке. — Что собираешься делать сейчас?

— Поеду в офис, — говорит он, — и разберу свой стол.

— Думаешь, они действительно тебя уволят?

— Если не уволят, я уволюсь сам, — говорит Джек.

— Не стоит этого делать, — говорит она.

— Стоит.

Они продолжают сидеть и смотреть в окно. Как здесь красиво, думает Джек. Деревья и луг. И горы вдали.

После нескольких минут молчания она говорит:

— Ты можешь вернуться сюда.

— Ты не должна считать…

— Дом пора ремонтировать, — говорит она. — Ты мог бы этим заняться. Знаешь, починить кое-что, наладить…

— И спать с тобой заодно.

— Ну уж это как дополнительное вознаграждение.

— Для меня.

— Ты сама галантность.

Опять кофе, опять молчание, опять взгляд в окно. Потом она говорит:

— Это серьезное предложение.

— Серьезное?

— Искреннее, — говорит она, потупившись и глядя в чашку. — Довольно неожиданное. Но посуди сам, разве часто выпадает шанс начать все заново? Я и себя имею в виду.

— Ага, — говорит он. — В равной мере.

А сам думает: ах ты, романтически настроенный болван! В равной мере. Но это же просто ход.

— Так как? — спрашивает она и на этот раз поднимает на него глаза.

— Ну да…

— И знай, — говорит она, — предложение мое серьезное и искреннее.

— Спасибо, — говорит он. — Я могу подумать?

Потому что он знает, что предлагают ему все разом — дом, женщину, что это возвращение к жизни. Но знает также, что она не оставила мысли о детях. А это плохо, потому что ей придется это сделать.

— Летти…

— Джек?

— Ты не получишь детей, — говорит он. — Все кончено.

— Для тебя, может, и так, — говорит она.

Она встает и начинает убирать посуду.

— Летти…

— Послушай, ты сделал все, что мог, и проиграл, — говорит Летти. — Я тебя ни в чем не виню, понятно? Не вспоминаю того, что ты там сделал двенадцать лет назад, хоть это и лишило меня детей. Все, что я говорю, — это что настал теперь мой черед сделать все, что можно, и я должна это сделать ради детей, хоть ты и думаешь, что из этого ничего не выйдет. Я найду адвоката, который представит дело в суд, а если я проиграю, то найду другого и другого судью, а если я и тогда проиграю…

— Ладно.

— Ладно, — говорит она. — Мне пора на работу. Так ты приедешь вечером?

— Ага.

— «Ага» — в смысле ты меня слышишь или в смысле приедешь?

— Я приеду.

— Тогда, наверно, это тот момент, когда следует поцеловаться, — говорит она.

— Ага.

Они целуются и с минуту стоят обнявшись. Потом он говорит:

— Что я сделал двенадцать лет назад? Я сделал неправильно. Надо было отступиться, бросить это дело!

— Возможно.

— Я имею в виду, что надо было думать о старике, а не об этом деле.

— Я понимаю, что ты имел в виду.

Она провожает его до «мустанга», и он трогает.

Возвращаясь в «Жизнь и пожар в Калифорнии».

Джек выходит из здания в «кабинетик» Билли.

В кактусовом саду — адова жарища.

— Ты не уволен, — говорит Билли. — Чтобы уволить тебя, им сперва придется уволить меня.

— Ну так встретимся в очереди за пособием.

— Да нет, я просто на пенсию выйду, — говорит Билли с этой своей хитроватой полуулыбочкой. — Растворюсь в зоревой дымке.

— Я увольняюсь, Билли.

— Ну вот еще! Не надо этого делать.

— Они собираются заплатить?

— Наверно, — говорит Билли.

— В таком случае я увольняюсь.

— Не дури, Джек, послушай…

Билли давит окурок и, пытаясь зажечь новую сигарету, отворачивается от ветра и складывает руки домиком. Он делает первую затяжку и говорит:

— Пусть все будет как будет.

— Не могу.

Внутри, в кабинете Билли, звонит телефон. Билли говорит:

— Похоже, это опять Херлихи. Отдел претензий, Агентство, Отдел андеррайтинга и Отдел специальных расследований уже плешь проели мне насчет этой претензии.

— Наверно, лучше поговорить с ними.

— Ты оставайся на месте.

— Я буду здесь оставаться, пока эти хищники не разнесут меня в куски.

Джек снимает со стула папки с делами и садится.

Летти сидит на переднем сиденье машины и допивает свой кофе.

Меньше всего ей хочется сейчас топать по тропинке в Кливленд-Форест на встречу с этим малолетним правонарушителем-вьетнамцем из мастерской, где разбирают автомобили, чтобы услышать, что он скажет насчет двух своих пропавших сородичей.

Хотя, наверно, я сама напросилась, думает Летти, ставя чашечку на пол возле места водителя. Я нагнала на них страху.

После своего набега в мастерскую она настропалила окружного прокурора, подразделение по борьбе с организованной преступностью округа Оранж и офицера полиции, надзирающего за этим условно осужденным кретином. Кроме того, она нагрянула еще в три аналогичные мастерские, посетила игорный зал и салон массажа, с тем чтобы немножко расшевелить Дядю Нгуена. Поэтому, когда раздался телефонный звонок, она не слишком удивилась.

Сейчас, выйдя из машины, она взбирается по тропе, а вдали уже маячит Тони Кы, отбивая нечто вроде чечетки.

Подобие танца, исполняемого им, напоминает также тустеп: легкое подпрыгивание на одной ноге, после чего вес переносится на другую ногу и следует подпрыгивание уже на ней, руки при этом остаются в карманах, плечи приподняты, а голова ритмически покачивается из стороны в сторону. Наблюдая этот танец, Летти с удовольствием отмечает про себя, что парнишка жутко нервничает.

Хорошо, думает Летти, поделом ему. Возможно, от волнения он и проговорится, сказав что-нибудь дельное. Так-так…

Тони нервничает. Ему определенно не так уж часто приходится встречаться с полицейскими, чтобы информировать их, даже если речь идет о дружках, неожиданно бесследно исчезнувших. И неделя ему выдалась — врагу не пожелаешь. Вначале этот налет на мастерскую, так огорчивший Дядю Нгуена. Но Тони решил тогда, что выплывет. Затем окружной прокурор, этот доставал его по поводу двух других мастерских, пытаясь установить здесь некую связь, потом еще этот парень из отдела по борьбе с организованной преступностью, бормочущий ему в лицо что-то о русской мафии, а после еще и надзирающий офицер полиции, толкующий, что вправе взять его под стражу без всяких там постановлений, а просто по совокупности…

И в довершение всего Дядя Нгуен, явившийся собственной персоной с предупреждением, что если ему известно что-то об этом недоумке Тране и кретине До, то он должен немедленно, а лучше сказать — в мгновение ока все это ему выложить. И когда Дядя Нгуен слышит, что Тран и До в последнее время работали на русских, старый пройдоха приходит в ярость. И велит ему сделать нечто уж совсем несуразное — позвонить этой сучке из полиции и сказать это. А Тони глядит на него, вытаращив глаза, дескать: «Чего-чего?» На что Дядя Нгуен говорит ему типа: «Делай, как я сказал, у меня и так уж голова идет кругом, пускай хоть эта баба из полиции с меня слезет». Вот паренек и звонит этой бабе.

И все бы это еще ничего, чудно, но мало ли, только этот русский красавчик наведывается опять и спрашивает типа: «Ты говорил с копами?» На что Тони ему отвечает: «Да нет, мужик, я с копами бесед не веду», а русский ему, дескать: «Значит, теперь будешь, раз встречу назначил». А Тони ему: «Чего-чего?»

На что русский красавчик говорит: «Твое дело, и голова твоя, тебе решать, сносить ее или, может, без нее остаться».

По всему по этому паренек и дергается так, стоя сейчас на проселочной дороге в ожидании этой бабы из полиции.

Билли возвращается со словами:

— Выплата состоится завтра утром, со мной или без меня.

— Так с тобой или нет? — спрашивает Джек.

— Надо подумать, — говорит Билли.

— Справедливо.

— А как ты?

— Ухожу.

— Джек, — говорит Билли, — другую работу в страховых компаниях ты не найдешь.

— Я и не хочу.

— Что же ты будешь делать?

— Не знаю, — говорит Джек. — Может, дом буду ремонтировать.

Билли хмурится. Наперекор ветру закуривает новую сигарету и говорит:

— Не спеши, мать твою. Возьми несколько дней по болезни.

— К черту, Билли, какие еще болезни! Все это сплошная болезнь!

И он уходит.

К полному неудовольствию шефа.

В приемной секретарша указывает подбородком на скамью ожидания и говорит:

— Оливия Хэтеуэй по твою душу.

— Не сейчас.

— Но она уже здесь, Джек.

— Я здесь больше не работаю, — говорит Джек. — Теперь пусть она морочит голову еще кому-нибудь.

— Джек?

Она уже за его спиной.

— Миссис Хэтеуэй…

— Уделите мне минуточку?

— Не сейчас, миссис Хэтеуэй.

— Всего одну минуточку!

В руках у нее возникает миска с печеньем.

— Ей-богу, у меня нет сейчас времени, миссис Хэтеуэй.

Не проходит и двух минут, как Джек сидит через стол от нее в комнате 117.

— Миссис Хэтеуэй, — начинает умолять Джек, — сегодня я просто не могу с вами разговаривать. Я очень расстроен. И говорю вам в последний раз: за ложки я платить не буду. Ни сейчас, ни потом.

— Я не по поводу ложек.

Что это она?

— Тогда зачем…

— Я пришла сказать, что меня навестил адвокат, — говорит Оливия. — Мистер Гордон, так его звали, кажется.

— Пол Гордон?

— Вы с ним знакомы?

— Похоже на то.

— Так или иначе, — говорит Оливия, — он пришел просить меня выступить с иском против вас. С коллективным иском.

— С коллективным иском?

— Именно так, — говорит Оливия. Она вытаскивает вязанье и принимается за работу. — Он сказал, что у него имеется двадцать, если не больше, обманутых вами клиентов, которые собираются сообща выступить против вас с иском и обвинить в уголовно наказуемых деяниях. Он утверждал, что мы можем выиграть и поделить потом миллионы долларов.

— Он называл вам кого-нибудь из этих двадцати?

— Всех я не помню, — говорит Оливия, — но там были мистер Вэйл, мистер Боланд, кажется, миссис Веч…

— Веччариос?

— Да, — говорит Оливия. — И мистер Азмекян.

— Мистер Азмекян? — переспрашивает Джек.

— Да.

— Кэззи Азмекян?

— Нет, — говорит она. — По-моему, он назывался Казимир.

Джек сидит и слушает, как она перечисляет ему претензии, которые он отверг за последние семь лет. Как будто она зачитывает список его грехов.

Изловить всех этих людей, думает Джек, Гордон мог, лишь получив доступ к моим бумагам.

Он слышит слова Оливии:

— Мистер Гордон очень хотел, чтобы я участвовала в групповом иске. Он даже предлагал мне акции «Вествью».

— Какие акции?

— Компании «Вествью», дорогой. Между нами, конечно.

— И что же вы ему сказали? — спрашивает Джек.

Оливия поднимает глаза от вязанья:

— Сказала, чтобы убирался к чертовой матери. Печеньица?

— Да, мэм. Я возьму штучку.

Голубые глаза глядят на него очень серьезно.

— Я умею распознавать подонков с первого взгляда, — говорит она. — Вот с сахаром, ваше любимое.

— Очень вкусно.

— Ну а теперь о ложках…

— Итак? — спрашивает Летти.

— Итак, что? — говорит Тони.

Не прерывая своей чечетки.

На пареньке обычный костюм вьетнамских гангстеров — черные «левайсы», черные сапожки с отворотами, черная кожаная куртка. Сколько у нас на градуснике? Семьдесят в тени? Черная кожаная куртка в августе…

Летти это не нравится.

— Ты же мне звонил!

— Насчет Трана и До.

— Серьезно?

— Они работали на русских, — шепчет Тони.

— Так, — говорит Летти. — Тоже мне открытие.

— Нет, — говорит Тони, — они работали на тех самых русских.

Тут уже Летти навостряет уши.

— Как это они вышли на эту банду?

— Ну, может быть, через машины, которые мы для них делаем… — говорит Тони.

— Вот как?

— Ну, короче, — говорит он, как бы уходя от разговора на более общие темы, — Тран и До выполняли одно поручение этих русских. Двое русских пришли и сказали, что им нужны люди и грузовой фургон.

— Для чего?

— Подогнать фургон, забрать груз в одном доме, отвезти по адресу, а фургон похерить.

— Что за груз? — спрашивает Летти. — В каком доме забрать? Куда отвезти?

— Они с парнями поговорили, потом позвонили и оставили адрес.

— Какой?

— Блафсайд-драйв, тридцать семь.

Летти чуть не падает. В ночь убийства Памелы двое пропавших потом вьетнамцев из криминогенных слоев забирают из ее дома какой-то «груз»!

— Так вот, они угнали грузовой фургон «Разборной мебели Паладина», в ту же ночь поехали по адресу и не вернулись. Теперь вы знаете столько же, сколько и я, и больше ни о чем не расспрашивайте.

— Что это были за люди?

— Не знаю, — скулит парень, — новые какие-то, не те, что всегда.

— А есть и «те, что всегда»?

— Были те, кто пригоняли к нам машины, — говорит Тони, — были те, кто за деньгами приходили. Но эти были другие.

— Узнаешь их на фотографиях?

Тони качает головой:

— Так не пойдет, леди. Нет уж, выдавать их я ни под каким видом не стану. Сколько бы вы на меня ни жали.

— Ну так опиши их.

— Один длинный, худой. Другой большой и жирный. Одет слишком ярко.

— Больше ты их не видел?

Тони качает головой.

Очень уж решительно качает и чересчур быстро, думает Летти.

— Может, слышал о них что?

— Нет.

— Не ври мне, гаденыш.

— Я не вру.

— И не скули, — говорит она. — Мне это на нервы действует. Что они тебе сказали? Чтоб молчал в тряпочку?

— Да что-то вроде этого, — бормочет Тони. — Не говорите Дяде Нгуену.

— А знают они, что я тут страху на вас нагнала?

— Знают, — хмуро бросает паренек. — Кто ж не знает!

— Попал ты в переплет.

— И все из-за вас.

— И тем не менее, — говорит Летти, — делать нечего. Добудешь мне этих двоих.

Секунду Тони словно обдумывает ее слова. Затем говорит:

— Посмотрим, что из этого выйдет.

— Ага, посмотрим, — говорит Летти.

Паренек уже знает, что́ из этого выйдет. Что эту слишком уж догадливую вот-вот замочат.

И он говорит:

— Дайте мне минуты две форы. Не хочу, чтоб меня с копом видели.

— Здесь? — смеется Летти.

Здесь нет ничего, кроме холмов, сухой травы и скал.

— Да где угодно, — говорит Тони и начинает спуск по тропе.

Мысли Летти мчатся, обгоняя друг друга. Она узнала, что исчезновение вьетнамцев как-то связано со смертью Памелы и пожаром. А Ники Вэйл как-то связан с русской мафией. А в ночь пожара от дома Вэйлов отъехал грузовик с каким-то грузом.

Эти мысли занимают ее на обратном пути.

Она погибла.

Потому что поджидающий ее стрелок уже изготовился.

Голова ее опущена, она целиком погружена в свои мысли, но ее заставляет поднять голову поблескивание какого-то металлического предмета, хотя ничего металлического поблизости быть не должно.

Она поднимает взгляд и видит дуло пистолета и очерк лица над силуэтом фигуры.

Она кидается на землю, больно ударяясь о сухую красную глину. Неловко падает, чувствуя, как немеет плечо от удара о землю. Но она успевает вытащить пистолет и видит, как нападающий опускает руку вниз, целясь в нее, уже лежащую. И она целится чуть правее этой руки и выпускает две пули: «бах, бах» и еще две, и двумя первыми пулями простреливает ему грудь, и двумя другими — голову, так что с одним покончено.

Но тут к ней бросается другой.

Летти кричит:

— Брось его, он мертв! — и крепче сжимает оружие, стараясь унять дрожь в руке на случай, если придется выпустить последние пули. Но тут горизонт начинает мельтешить, делая бестолковые круги и кувырки перед глазами, и взгляд ее устремляется в голубое небо, и, благодарение Madré Maria,[27] она жива, и потом все поглощает черная пустота.

Последнее, что она слышит, это крик парня:

— Мать твою растак, сука!

И он убегает.

Летти лежит на грязной глине, локоть как чужой и зверски болит.

Но она понимает, что боль — это хорошо по сравнению с альтернативой.

Джек смотрит телевизор.

Он сидит перед двумя экранами, на которых одновременно прокручивает две видеозаписи.

На первой Памела показывает мебель, на второй он заснял обугленные и почерневшие останки их спальни.

Очень странно смотреть две эти записи одновременно.

Как будто призрак Памелы — прекрасной, сексуальной и живой — бродит на пепелище и витает над ним. Вот она демонстрирует кресла, ломберный столик, письменный стол… кровать или место, где они были. И где была она.

Потому что он сжег это все и сжег ее.

Нет, это не так, думает Джек.

Ее он конечно же сжег.

Но мебель он бы не сжег никогда. Он дорожит ею не меньше, чем Оливия Хэтеуэй своими ложками. Никто не станет сжигать то, что любит, думает Джек.

Если есть хоть малейший шанс это спасти.

Никто, кроме меня…

Я сжег то, что любил, и разбросал по ветру пепел.

Какое слово сказал я тогда Летти?

Убирайся.

Как зовется эта птица? Сказочная птица, возрождающаяся из пепла. Феникс.

Как мы с Летти.

Как Памела на видео.

Как драгоценная мебель Ники.

Покажи мне это, Пам.

Покажи мне, как восстала из пепла драгоценная антикварная мебель Ники.

Покажи мне то, что я упускаю, призрак Памелы.

Пам силится что-то сказать тебе.

Огонь силится что-то тебе сказать.

В его потрескивании слышится:

Слушай мою речь, ты, глупец. Я же пытаюсь внушить это тебе, но ты слишком глуп, чтобы понять. Я же оставил тебе следы. Ты ведь понимаешь речь огня, правда же? Ты сыщик. Ты именно тот, кто мне нужен.

Прочти же мое послание.

Он несколько раз прокручивает видеозаписи и только тогда замечает это: оставленную огнем тень.

Вот Пам демонстрирует мебель в кабинете: «Бамбуковое бюро в японском стиле. Красный лак. Датируется примерно 1730 годом… очень ценный экземпляр».

Джек останавливает оба кадра.

Вот оно.

Он сравнивает то, что показывает Пам, с оставленной огнем тенью на стене.

Тень не такая, какой должна быть.

Он прокручивает запись еще раз.

Сомнений нет. Оставленная огнем тень меньше и ниже той, которой следовало быть, если бы бюро, стоя у стены, загораживало это место от огня.

Тень неверна.

Не тот призрак.

Это силуэт письменного стола.

Джек прокручивает еще раз то место, где Пам описывает письменный стол. Останавливает обе видеозаписи. Опять сравнивает описание, которое дает Пам, с тенью на стене.

Не та форма.

У бюро другая форма.

Ты промахнулся, Ники.

Спасибо тебе, Пам.

Спасибо тебе, огонь.

И тебе спасибо, Оливия Хэтеуэй.

Первое, что он видит, — это попугай.

Впечатление такое, что он движется по ограде, но Джек тут же понимает, что попугай сидит на плече одетого в белую рубашку мистера Мейснера.

— Элиот! — окликает птицу Джек.

— Элиот, Элиот, красивая птичка.

Мейснер останавливается, заглядывает за ограду.

— Астронавт, — говорит он. — Где же ваш астронавтский наряд?

— Я Джек Уэйд из «Жизни и пожара в Калифорнии».

— Я помню, помню, мистер Уэйд.

— Джек.

— Джек, — повторяет Мейснер. — Чем вам может помочь Элиот?

— Шахматные фигуры, — говорит Джек. — В прошлый раз вы что-то сказали о шахматных фигурах, об их движении туда-сюда. Я подумал, что вы имели в виду детей.

— И их тоже, — говорит Мейснер.

— Но подразумевали вы что-то другое.

Мейснер кивает:

— Грузовой фургон. А на нем шахматная фигура. Подручного. Груз. Его прибытие и отправление.

— Какой груз?

— Мебель, — говорит Мейснер.

— А видели вы, кто…

— Два азиатских паренька, двое крупных белых мужчин, Ники.

— Красивая птичка!

— Да, ты красивая птичка, Элиот, — говорит Мейснер. Ветер ерошит оперение попугая, и птица утыкается Мейснеру в плечо и замирает так. — А это важно?

— Может быть.

— Имеет отношение к смерти Памелы? — спрашивает Мейснер.

— Думаю, да.

Мейснер отводит взгляд, устремляет его на океан. Потом, опять взглянув на Джека, говорит:

— Она была прелестная девушка. И очень милая. Не без проблем, но очень милая.

— Угу.

— Если надо, чтобы я дал показания в суде…

— Нет, — быстро прерывает его Джек. — В суде вы мне не потребуетесь. Кто-нибудь еще расспрашивал вас об этом?

— Нет.

— Говорили вы с кем-нибудь еще об этом?

— С попугаем, — говорит Мейснер. — Но не думаю, что он вник, как вам кажется?

Джек пожимает плечами.

— Мистер Мейснер, — говорит он, — не рассказывайте никому того, что рассказали мне. Ни полиции, ни адвокатам, никому. Если кто-нибудь станет спрашивать вас о том, что вы видели той ночью, говорите только, что слышали собачий лай и видели пламя. Это очень важно.

— Но я хочу помочь!

— Вы уже помогли.

Потому что теперь я знаю, что произошло.

Ники подменил мебель. Подвел грузовик, привез какое-то дешевое дерьмо, а хорошие вещи увез.

Но кто-то из его подручных оплошал. Поставил письменный стол на место, где должно было находиться бюро, и наоборот.

Таким образом, ценную мебель Ники сохранил.

Полмиллиона долларов долой.

И два миллиона претензий.

Вместе с общей суммой претензия эта покрывает все необходимые расходы Ники по возвращению своего прежнего финансового статуса.

— Спасибо, мистер Мейснер.

— Не за что.

— Есть за что.

Джек возвращается к машине.

Итак, мебель у Ники осталась. Ну и что из того?

«Доказательство», оставленное огнем на видеопленке, судом принято не будет. Его сочтут поддельным. Либо Ники заявит, что «позабыл» о том, как перед пожаром переставил мебель.

Да, но у тебя имеется свидетель, способный показать в суде, что собственными глазами видел, как увозили и привозили мебель.

Однако воспользоваться этим свидетельством нельзя, потому что стоит тебе назвать фамилию свидетеля, и они убьют его.

Что же делать?

Он едет в Лагуну.

И через десять минут передает Марло бронзовую ручку от бюро. Марло разглядывает ее секунды полторы, после чего изрекает:

— Подделка.

— Откуда вы знаете?

— Я, конечно, не Хелен Келлер,[28] — говорит Марло, — но я и не Форрест Гамп.[29] А потом, я продаю антиквариат последние… м-м-м… уж не знаю сколько лет и могу заверить вас, что эта ручка от дверцы — не георгианская. Что-нибудь еще?

Ножка в форме когтистой лапы.

— Можно ее немного покорябать? — спрашивает Марло.

— Сделайте одолжение.

Марло берет деревянную пилку и, сделав два надреза, вынимает из ножки кусочек. Приближает его к свету и говорит:

— Это сделано примерно месяц или два назад. И что еще вы припасли для меня?

Медный крючок.

— Восемнадцатый век?

— Если только в прошлой жизни.

— И значит?

— Значит, не знаю, что вам и сказать, — говорит Марло. — Послушайте, мне известна каждая вещь из коллекции Ники. Я по его просьбе удостоверял подлинность большинства этих вещей. Кое-какие из них пытался купить сам. Но у Ники карманы были поглубже. Не знаю, где вы раздобыли эти цацки, но мебель, стоявшая в доме Ники, была подлинная. А это работа, как мне кажется, хорошего мастера-копииста.

— Какие-нибудь фамилии вам приходят в голову?

— Джордж Сколлинс, — говорит Марло. — Из всех мастеров мастер — первый класс. Имеет мастерскую на гари, что возле Лагуна-Каньона. Потрясающе реставрирует мебель и делает фантастические копии.

— Разве это не противозаконно?

— Может быть, и противозаконно, — говорит Марло. — Но между копией и подделкой существует разница. Все зависит от того, как вещь именуется. Очень многим нужна старинная мебель без следов времени. Они покупают Сколлинса. А некоторым нужна та или иная вещь, которая уже утрачена, и они просят Сколлинса воссоздать ее по ее изображению. Или же они хотят купить раритет, но на подлинную вещь им не хватает средств, и они покупают Сколлинса. Если они выдают это за подлинник, хвастаясь перед друзьями, — это достойно порицания, но законно. Но если они выставят ее на аукцион как подлинник, это уже будет мошенничеством. Или если они сожгут ее и попытаются слупить за нее как за подлинник со страховой компании…

— У вас есть адрес Сколлинса? — спрашивает Джек.

Добраться до «гари, что возле Лагуна-Каньона», это вам не баран чихал, думает Джек, скользя по извивам грунтовой дороги, идущей по склону одного из многочисленных ущелий, что ответвляются, подобно пальцам от ладони, от каньона Лагуна.

Затерянная среди небольшой рощицы усадьба Сколлинса — это даже не дом, а ряд домиков — одно- и двухэтажных, кучно стоящих на склоне.

Вернее — стоявших когда-то.

Потому что, подъехав ближе, он понимает, что возможности поговорить с Джорджем Сколлинсом у него не будет. Потому что усадьба стала теперь лишь кучкой уцепившихся за холм обгоревших остовов домишек.

Хотя по-своему и очень живописной кучкой.

Вылезая из машины, Джек чувствует себя так, словно он достиг крыши мира. Обзор потрясающий — кругом сухие бурые холмы и далеко внизу синим прямоугольником — океан. Под таким углом прямоугольник этот кажется почти вертикальным.

Чудесное место обитания.

Он идет в дом Сколлинса, чтобы порыться там немного.

Внутри все еще стоит запах скипидара, шеллака и множества других углесодержащих веществ, которые должны были послужить отличным горючим материалом.

Пламя вспыхнуло быстро и было очень горячим.

Жадный аллигатор.

Небольшой сарайчик полон деревянных предметов.

Когда загорелось, сарайчик превратился в печку.

И какой беспорядок. Впечатление такое, что вся жизнь Сколлинса состояла из работы. У стены металлический остов кровати, а по полу разбросаны детали мебели. На стенах тени, оставленные огнем.

Джек находит возможную точку возгорания.

Электрический обогреватель. Вспыхнул быстро, судя по обгорелому пятну и золе вокруг. Не говоря уже о клочьях чего-то, похожего на обгорелые тряпки. У основания обогревателя лужицы катализатора.

Зачем было включать обогреватель в летнюю жару?

Типичный Тедди Кул.

Джек достает телефон и набирает номер шерифской службы.

— Пожарную инспекцию, пожалуйста.

— Минуточку.

Хорошо бы хоть здесь повезло.

Повезло. Трубку берет не Бентли.

— Привет, — говорит Джек. — Это Джон Мориси из «Тихоокеанской страховой». Послушайте, ребята, у вас был недавно пожар в Лагуна-Каньоне, усадьба Сколлинса?

— Секундочку.

Опять взяв трубку, парень говорит:

— Здесь указано, что застраховано в «Страховой компании Фармера».

— У нас его жизнь застрахована. — Он делает вид, что мнется. — Я тут дела подзапустил, а босс с меня три шкуры сдирает. Не могли бы вы мне просто сказать формулировку заключения, чтобы я мог оформить выплату?

— Подождите.

Джек ждет.

— Вот, — говорит парень. — Признаки несчастного случая. Куча тряпок возле обогревателя.

— Стало быть, в результате несчастного случая?

— Так точно.

— А расследовал-то кто?

— М-м-м… должно быть, помощник шерифа Бентли.

Правильно. Все сходится.

И едва он нажимает отбой, как телефон опять верещит.

— Да? — откликается Джек.

Это Мать-Твою Билли.

— Джек…

— Да, я знаю. Я уволен.

— Я не потому звоню, — говорит Билли. — Я по поводу Летти дель Рио. Там стреляли.

Она сидит на смотровом столе.

Выглядит изможденной, слабой, но она жива, и Джек так чертовски благодарен за это Господу, что готов расцеловать его.

— Что случилось? — спрашивает он Летти.

— Я сглупила, — говорит она. — Пошла на свидание с осведомителем одна, была рассеянна, вот и попала в ловушку.

— Летти…

— Да нет, все в порядке, — говорит она.

— А твое плечо?

— Плечо ни к черту, но они его подправили, — говорит она. — Сегодня днем меня выпишут.

— Не спеши, — говорит Джек. — И не волнуйся.

Она глядит на него полными слез глазами.

— Один из них погиб, — говорит она.

— Тебе это как, ничего?

— Большого удовольствия не испытывала, — говорит Летти. — Но и угрызаться особо, наверно, не стоит.

— Они опознаны?

— Нет.

Но Джек замечает странное выражение ее лица.

— Что? — спрашивает он.

Она рассказывает ему то, что узнала от паренька-вьетнамца: о Тране и До и о доме Вэйлов.

— Они погибли, — говорит Джек.

— Откуда ты можешь знать?

— Я не знаю, но я так думаю, — говорит Джек. — Ники вывез подлинный антиквариат. Заменил вещи дешевыми подделками. Парень, который изготовил их, мертв. Парни, которые закинули в дом подделки, а подлинную мебель вывезли, тоже мертвы.

— И Пам.

— И Пам.

— Джек, я могу теперь возобновить…

Ее голос стал тусклым, казалось, еще немного — и она уплывет в какую-то неведомую даль.

— Ладно, — говорит Джек.

— Тебе лучше в это не встревать.

— Ладно.

— Обещаешь? — спрашивает она. — Ведь это очень опасные люди.

— Обещаю.

— Это хорошо. — Она закрывает глаза. Бормочет: — Знаешь, смешная вещь, Джек, я вот-вот сознание потеряю, а мне слышится тот, другой, парень. Водитель, что ли? В «кадиллаке»? Он назвал меня «сука». Ну не смешно ли? А ведь я и верно — сука. Самая распоследняя.

И она теряет сознание.

Джек жмет ей руку и исчезает.

Он так зол, что, кажется, каждый дюйм его тела пылает.

Пышет гневом.

Джек останавливается напротив обветшалой хижины в тупичке Моджеска-Каньона. Дом некогда был белым, сейчас же он цвета грязновато-серого с бурыми вкраплениями там, где краска облупилась.

Покрасить бы его, думает Джек. Но он понимает, что хозяевам, видно, не до этого: шаткое крыльцо замусорено, а среди мусора восседают еще и четыре парня мусорного вида, похожие на байкеров. Задрав ноги на перила, они пьют пиво.

Изнутри дома рвутся мерзкие звуки — стереопроигрыватель изрыгает из себя хеви-метал, или рок-н-ролл в представлении некоторых кретинов.

Джо поднимается по ступенькам и спрашивает:

— Тедди Кул здесь?

— Это его дом, — отвечает один из байкеров.

— Это я знаю, — говорит Джек. — Я спросил, здесь он или нет?

— Он дома.

— Скажи ему, что к нему пришли.

— Нет.

— Почему это?

— Он занят.

Слова эти вызывают взрыв веселья у трех других.

Джек не прочь разыграть простачка.

— Чем? Что он делает?

— Трахается.

Компания гогочет. Чистые жеребцы.

— Скажите ему, чтоб сделал перерыв. Скажите, что к нему пришли для разговора.

— Мать твою так.

— Понятно. Мать мою так.

Джек сходит с крыльца. На подъездной дорожке он замечает стоящий там черный «харлей». Выглянув опять на улицу, он видит там еще три «харлея». Значит, этот «харлей» принадлежит Тедди.

Злобный конь злобного Тедди.

Джек пинает его, и тот падает.

Он пинает ногой фару мотоцикла, бьет по ручному тормозу, пока тот не отваливается.

Что вызывает у парней на крыльце своего рода смятение. И не проходит и пяти секунд, как из двери выскакивает Тедди.

Двенадцать прошедших лет его не пощадили. Линия волос отступила от лба, подобно французской армии, отступающей от неприятеля; он лишился пары-другой зубов, зато приобрел брюшко, подпрыгивающее от усилий Тедди застегнуть ширинку и одновременно надеть башмаки.

Еще стоя в одном башмаке, он орет:

— Чего ты, сволочь полоумная, с байком моим делаешь, а?

— Так это ж я, — с улыбкой говорит Джек.

— А-а, ищейка шерифская! — скалится Тедди.

— Бывшая ищейка, — поправляет его Джек.

— Стало быть, ты в полном дерьме, бывшая ищейка, — говорит Тедди. Он надевает башмак, делает знак товарищам оставаться на месте и вразвалку спускается на подъездную дорожку. — За мной должок, ты, сволочь поганая.

Джек трясется всем телом наподобие отряхивающейся собаки.

— О-ох, напугал, напугал! Уж не тот ли это Тедди Кул, которого я валял однажды по полу, как последнюю девку, а он только корчился подо мной и постанывал?

От таких слов Тедди, конечно, теряет голову.

Одно из любимых изречений Джека — это что кретин, он и есть кретин и всегда им останется. И в данном случае Тедди его не разочаровывает, подтверждая правильность этого изречения; потому что самое глупое, что мог он сделать в данный момент, — это потянуться в задний карман джинсов за стволом.

В то время как левой рукой Тедди все еще шарит у себя за спиной, Джек левой же рукой берет его в кольцо, придавливая его руку и одновременно сильно смазывая его по крылу носа. Слышно, как хрустит хрящ. Звук этот заглушает даже рок-н-ролл.

Рука Тедди, извернувшись, все же поднимает ствол, но глаза его слезятся, и Джек, рванув его руку, сильно бьет его в нос рукояткой пистолета.

Отчего Тедди летит, как бильярдный шар от удара кием.

Он даже не чувствует, как Джек выхватывает у него пистолет, ему очень больно, но новый удар по носу, от которого кость ломается вторично, он все-таки ощущает.

Тедди стоит на подъездной дорожке на коленях, и его дружки собираются было прийти к нему на помощь, но застывают, когда Джек, наставив на них пистолет, с угрозой в голосе говорит:

— Да?

Они любят Тедди, но не настолько, чтобы принять за него пулю, а с этого полоумного станется расстрелять их всех. Поэтому, похоже, Тедди остается в одиночестве.

Довольно грустном одиночестве, потому что подъездная дорожка залита кровью, у него выбита парочка зубов, а кровь из носа все льется и льется.

Что взять с кретина, думает Джек, ведь только полный кретин, собираясь кого-то застрелить, подходит к нему на такое близкое расстояние. Чтобы застрелить кого-то, надо стрелять с того места, где он тебя не может достать. Иначе зачем носить оружие? Ну да ладно…

Он волочит Тедди по подъездной дорожке, время от времени пиная его ногой под ребра и в такт ударам говоря:

— Дам тебе на будущее совет, Тедди. Не стоит — удар — вредить — удар — дорогим мне людям! — Удар. — Усвоил — удар — это?

Он волочит его, пока голова Тедди не оказывается в гараже, тогда он нажимает кнопку, и дверца гаража опускается, придавливая шею Тедди так, что последующий разговор он ведет, обращаясь в основном непосредственно к голове Тедди.

Испытывающей сильную нехватку кислорода.

Джек думает, что в прошлый раз, когда он взял Тедди в оборот, он сожалел об этом целых двенадцать лет.

Что ж, думает он, может, и теперь мне предстоит двенадцать лет об этом сожалеть.

— Совсем как когда-то, помнишь, Тедди? — говорит Джек.

— Пошел ты!

— Ты был на задании сегодня утром, — говорит Джек.

— Нет.

Джек давит на дверь гаража. Сильно давит. Кажется, голова Тедди вот-вот отделится от туловища.

— Ладно, был! — выкрикивает Тедди. — Но это неофициальное признание. Меня подрядили.

Джек слегка отпускает дверь.

— Кто тебя послал?

Тедди плотно сжимает челюсти.

Джек надавливает. Повторяет вопрос:

— Кто тебя послал?

— Двое русских.

— Ты же прихвостень Кэззи. А он армянин, — говорит Джек. — При чем тут русские?

— Они его купили. Подмяли под себя.

— Ники Вэйл, — говорит Джек.

— Что «Ники Вэйл»?

— Ты знаешь его.

— Слыхом не слыхивал ни о каком Ники Вэйле.

Джек опять надавливает на дверь.

— Ники Вэйл?

— Имя я слышал, — говорит Тедди. — И разговоры о нем. Большой человек он вроде. Над всеми хозяин. Capo de tutti Capi.[30] Крестный отец, мать его. Кэззи говорил, что он был в отъезде, а теперь вернулся.

— Это ты его дом поджег?

— Нет.

Но Тедди усмехается. Насколько это возможно с шеей, придавленной двухсотфунтовой гаражной дверью.

— Что тебя так веселит, Тедди Кул?

Тедди теперь уже смеется в открытую:

— Мы уделали тебя, дубина, твоя «Жизнь и пожар в Калифорнии» нам теперь подметки лижет!

— Ты рылся в моих бумагах, — говорит Джек. — Кто провел тебя в компанию?

— Да откуда мне знать?

— Сандра Хансен? ОСР?

— ОСР… Микки Маус… Откуда мне знать-то?

— Том Кейси?

— Не знаю.

Джек давит на дверь.

— Не знаю я! — хрипит Тедди. — Хоть выдави мне все мозги, разбросай их по гаражу так, чтоб потом санитарной инспекции мыть гараж пришлось, — все равно не знаю! Кто-то да провел, потому что уе…ли мы тебя, ищейка шерифская. Армяне, русские, да кто угодно, уе…ли тебя, Джек!

— А Сколлинса ты поджег? — спрашивает Джек.

— Может, и я, — говорит Тедди. — Да тебе-то что до этого? Ты угодишь в тюрьму еще до меня.

— Узнаю старика Тедди Кула, — говорит Джек. — Подбросить намоченные в керосине тряпки и зажженную спичку. Ты все такой же, Тедди, никак не вырастешь, не повзрослеешь. И мы с тобой все в той же позиции — ты хнычешь, а я тебя колошмачу!

Джек чуть отпускает дверь.

— Кто отдал приказ убить того старика, Тедди?

— Какого еще старика?

— Порфирио Гусмана, двенадцать лет назад.

— А-а, тот старый хрен! — Он глядит на Джека и улыбается. — Кэззи сказал, что ему это его босс велел. Вот Кэззи и поручил это мне. И ничего ты тут поделать не можешь, ищейка шерифская.

Сложность в том, что Тедди Кул прав. Насрать, не имея говна, затруднительно.

У тебя имеется свидетель, что в ночь пожара Ники возил туда-сюда мебель. Тот же свидетель утверждает, что Ники, вопреки его записанному показанию, на месте пожара присутствовал.

Но если воспользоваться этим свидетелем, они его убьют.

Déjà vu.[31]

Имеются остатки подделок.

Ага, образцы тоже были. А что с ними стало?

Ты знаешь того, кто изготовил подделки.

Все это сгорело.

Хорошо. Имеются два пропавших вьетнамца, управлявшие фургоном с мебелью. Имеется попытка покушения на полицейского, расследовавшего дело о пропавших вьетнамцах.

И нет ничего, чтобы увязать это с Ники Вэйлом.

Джек оглядывает внутренность гаража и замечает канистру с бензином. Выливает на пол содержимое канистры под вопли Тедди. Последние капли Джек брызгает на голову Тедди. Несколько капель просачиваются вниз через дверь.

Джек садится на корточки возле Тедди:

— Что сделал Ники с мебелью?

— Какой еще мебелью?

— Черт, куда это я спички задевал?

— Ни о какой такой мебели, черт тебя дери, я ничего не знаю!

Тедди не врет. Он слишком напуган, чтобы врать.

— Дай мне что-нибудь, Тедди, — говорит Джек. — Что-нибудь, чем бы я смог воспользоваться.

Тедди думает. Джек видит, что он взвешивает, что страшнее. На одной чаше весов его страх перед Ники Вэйлом, на другой — страх сгореть заживо. Джек знает, что сумеет победить Тедди, потому что пламя грозит Тедди уже сейчас, а Ники — это пока что абстракция, а в абстракциях он не силен.

— «Вествью», — говорит Тедди.

— Что?

— Вот что я могу тебе дать, — говорит Тедди. — Я слышал, как Кэззи упоминал какое-то «Вествью». Что-то, чем они с Ники Вэйлом вместе заправляли.

Джек нажимает кнопку, и дверь гаража распахивается.

Там стоят приятели Тедди с оружием и целятся в него. Три автомата, два револьвера и «глок».

— Хорошая идея, — говорит Джек. — Давайте устроим стрельбы. И поджарим на огне Тедди Кула!

— Бросьте пушки! Бросьте пушки! — вопит Тедди.

И Джек проходит сквозь выстроившуюся цепочку к своей машине. Садится, опускает стекло и говорит:

— Он пищал, как целка, пел, как птицы поют. Что вам сказать, друзья? Эта «сука» все еще моя.

Он включает двигатель и трогает.

Гадая, что за штука такая это «Вествью».

Ники глядит через стол на Пола Гордона, нюхающего свой капучино, дабы удостовериться, что он с мускатным орехом, а не с корицей.

Покончив с этим важным исследованием, Гордон поднимает глаза на Ники, как бы говоря: «Вот теперь я могу и поговорить с тобой».

Ники, со своей стороны, хотелось бы поскорее покончить с этими демонстрациями горделивой самоуверенности.

— Готовы? — спрашивает он.

— Весь внимание.

— Завтра утром, — говорит Ники, — Том Кейси позвонит с предложением выплатить пятьдесят миллионов долларов и уладить дело.

Гордона охватывает волнение. Даже в самых смелых своих мечтах он не мог предположить, что «Жизнь и пожар в Калифорнии» согласятся на пятьдесят миллионов. Он рассчитывал, что они выторгуют цену пониже. Очень не к месту такая предусмотрительность со стороны компании.

— Не беспокойтесь, — говорит он. — Я отвергну это предложение. Найду предлог.

Ники качает головой:

— Нет, вы его примете.

Гордон бледнеет:

— Но план был другой!

— А сейчас он изменился.

— Какого черта! — возмущается Гордон. — Я сотни таких процессов выиграл. У меня свои люди в полиции, в суде. Вы не можете это все похерить!

Ники пожимает плечами.

Гордон переходит на визг:

— Да что это вам вдруг взбрело в голову, Ники?! На Джеке Уэйде мы сможем выехать на сотни миллионов прибыли! Не соглашайтесь на столь мизерную сумму!

— Джек Уэйд свое дело сделал, — говорит Ники. — Уэйда надо исключить из игры.

И Гордон понимает.

— Ах ты, сукин сын, — говорит он. — Так ты свою игру затеял!

— Примите предложение, — говорит Ники. — И получите ваш гонорар.

— Черта с два! — говорит Гордон. — Мы вынесем все это в суд. Мы их всех потащим в суд!

— В таком случае, — говорит Ники, — вы уволены.

Гордон смеется:

— Ты не можешь меня уволить, надутый ты осел, выскочка, дерьмо из сточной канавы! Без меня они слопают тебя как миленького! Ты что, решил, что сможешь тягаться с «Жизнью и пожаром в Калифорнии», с Томом Кейси без меня?!

В целом да, думает Ники, предполагаю, что смогу с ним тягаться. Даже уверен в этом.

Он встает. И произносит:

— Вы уволены.

Гордон вылетает за дверь.

Бежит по коридору вслед за Ники с криком:

— Думаете, у вас единственного в этом городе крепкий кулак?! Это я вам нужен, а не вы мне. Да захоти я, так через пять минут сюда Виктор Трачев явится! Может быть, хоть у него есть голова на плечах и он умеет загадывать на два хода вперед! Или я Кэззи Азмекяна привлеку. Уж он-то не постесняется с этим разобраться. Не позволит тебе все поломать, надутый осел, скользкая мразь с европейских задворок. Не можешь ты меня уволить!

Совершенно непристойная сцена, думает Ники, садясь в машину. Напрасно Гордон вытащил карту Трачева. И об Азмекяне упоминать тоже не стоило. Слишком самонадеян. Нехорошо. Две эти карты он должен был держать при себе.

А как вам «скользкая мразь с европейских задворок»? Впору обидеться всерьез.

Ну ладно!

Он откидывается на спинку сиденья.

Почти достиг, думает он.

В двух шагах до полной недосягаемости.

До завершения фокуса, метаморфозы протяженностью всего лишь в одно поколение.

Пятьдесят миллионов долларов ждут его завтра.

Пятьдесят миллионов чистеньких хрустящих долларов.

Но сперва предстоит одно дельце.

— В «Ритц-Карлтон»! — бросает он Дане.

Сделаем первый шаг.

Даня ждет в машине, когда пахан проводит деловую встречу.

У Дяди Нгуена раскалывается голова. Только что ему пришлось сообщить матери Томми До, что ее кретинчик сын скорее всего не придет домой к обеду.

И вообще не придет.

Были рыдания, причитания и другие неприятные шумы — пронзительные крики этой женщины до сих пор стоят у него в ушах. Они совершенно заглушали трансляцию матча «Энджелс», а угомонило ее лишь данное Нгуеном обещание отомстить.

Отделавшись от нее этим обещанием, он спускается в подвал, где висит подвешенный за руки Тони Кы, и там для поднятия настроения проезжается раз-другой по спине Тони бамбуковой палкой, чем исторгает из его груди удовлетворительный вскрик боли, после чего спрашивает:

— Скажи мне, кто были эти русские?

Тони говорит, что один русский был долговязый, а другой — жирный.

Имен он не знает, и Дядя Нгуен бьет его по спине ударом, достойным Джима Эдвардса, и спрашивает, на кого они работают.

— На Трачева, — говорит Тони.

Слышать это Дяде Нгуену не очень приятно.

С Виктором Трачевым он ведет дела не первый год, и отношения их были всегда хорошими и взаимовыгодными, поэтому он звонит Трачеву и спрашивает:

— Как объяснить это свинство?

— О каком свинстве речь?

— Двое ваших наняли двух моих пареньков обстряпать дельце, а с задания пареньки не вернулись.

— Кто из моих это был?

Дядя Нгуен дает описание, услышав которое Трачев ликует. Меньше всего ему сейчас нужна ссора с этим вьетнамцем. Сейчас первоочередная задача — получить союзника в борьбе с Ники Вэйлом, и он говорит:

— Вы говорите о Дане и Льве.

— Тогда вам лучше прислать их ко мне для беседы.

— Они мне не подчиняются.

— Кому же они подчиняются?

И Трачев ему это сообщает.

Дядя Нгуен спрашивает:

— Вы не против, если я сделаю то, что должен сделать?

Понятно, что Трачев не против.

Джек опять входит в офис, где все глядят на него так, словно увидели привидение.

Идя по узкому проходу между клетушек, Джек слышит за своей спиной шепотки: «Уволен… лжесвидетельство… взятки… коррупционер».

— А вот и я-а-а! — громко выкликает Джек.

Кое-кто из служащих компании вертит шеями в своих отсеках, чтобы потом опять уткнуться в мониторы. Кроме одной, которая хватается за телефон и начинает что-то тихонько шептать в него, прикрывая рукой.

Судя по сему, Хансен отдала распоряжение быть начеку, и эта крошка старается опередить других, зарабатывая себе очки. Но им еще придется потратить немало времени, придумывая способ, как себя вести в данной ситуации. Предстоят многочисленные звонки, выяснения у Билли, у Красных кресел…

Таким образом, он получает некоторое время, правда небольшое.

Сев, он сразу начинает стучать по клавиатуре компьютера.

Заходит на информационный сайт госсекретаря Калифорнии и набирает слово «Вествью».

Название, конечно, не из удачных, если приходится искать что-то, так именуемое на Западном побережье.

На экране появляется штук двести названий, где используется слово «Вествью»: «Перевозки Вествью», «Недвижимость Вествью», «Вествью пенсионный», «Экскурсионные автобусы Вествью», «Объединение Вествью кондиниум»…

«Вествью лимитед».

Джек выбирает «Вествью лимитед».

В партнерствах с ограниченной ответственностью указываются лишь держатели контрольного пакета, мелкие же акционеры не указываются. Они анонимны, если вам недоступен официальный договор о партнерстве. С ним же ознакомиться можно только по суду.

Таким образом, ему предстоит увлекательная «игра в скорлупки» с угадыванием владельцев компании.

Джек дважды щелкает мышью, выделяя «Вествью лимитед», и запрашивает сведения по основным партнерам.

Некие Джеймс Джонсон, Бенджамин Хафти и «Берег Оранж».

Еще одно ограниченное партнерство.

Джек запрашивает сведения по партнерству «Берег Оранж».

«Компания Кросс лимитед».

Теперь займемся «Компанией Кросс».

И так далее, и тому подобное.

Каждый раз — одна-две гипотетические личности и новое партнерство с ограниченной ответственностью.

Настоящая «игра в скорлупки».

Поймай владельцев под перемещающимися скорлупками.

Но Джек продолжает играть.

На двенадцатом уровне он выходит на «Джерисоко лимитед».

Вот оно!

Основные партнеры: Майкл Аллен, Казимир Азмекян и некий «Золотой Берег лимитед».

Опять игра в скорлупки. Он запрашивает сведения о партнерах и получает еще одну невыразительную фамилию и два новых партнерства с ограниченной ответственностью. Последние два приводят его к новым трем.

И так далее, и так далее, и так далее без конца, пока он вдруг не наталкивается на:

«Морские зори лимитед».

Голова идет кругом.

«Морские зори лимитед» — это компания, занимающаяся развитием и застройкой Дана-Стрэндс!

И она завязана на Кэззи Азмекяна и Ники Вэйла.

Господи боже…

Джек видит, что по проходу идут два охранника и Купер из ОСР, бывший коп.

Джек запрашивает сведения по партнерству «Морских зорь лимитед».

Компьютер гудит.

Давай же, давай, торопит его Джек.

Они уже в пятидесяти метрах.

Ну давай же! — думает Джек.

Потому что чувствует, как к нему со спины подползает паранойя, охватывает его горячей волной.

Она охватывает его, и ему кажется, что стены сейчас сомкнутся и поглотят его.

Так и есть.

Он едва успевает выключить компьютер, как рука Купера ложится ему на плечо.

— Ты отстранен от службы, Джек, — говорит Купер, — на время расследования.

— Черт с тобой, я ухожу.

— Так-то лучше, — говорит Купер.

Появляется Мать-Твою Билли.

— Что, мать вашу, здесь происходит?

— Мистер Уэйд отстранен от службы.

— Кто сказал, что мистер Уэйд отстранен от службы?

— ОСР имеет информацию о полученных им взятках и откатах.

— Чушь собачья!

— Вам придется это выяснить с мисс Хансен, — говорит Купер.

— Да уж конечно, черт возьми, я это с ней выясню! — ревет Билли. — Это еще не конец, Джек.

— Конец, Билли.

И ты не представляешь, до какой степени.

Они выводят его, и Джек замечает Сандру Хансен, следящую за ним из-за угла.

Он машет ей рукой.

Хансен удовольствия не испытывает. Она думает о том, какой безмозглый болван этот Джек Уэйд. Видно, крепко стукнуло его по башке сёрфинговой доской разок-другой — совсем мозги отшибло.

Но он отличный честнейший работник, и какая жалость, что он так упрям — до последнего не может оставить дело Вэйла.

Но не для того она угрохала три года и бог знает сколько денег, распутывая дело о русской мафии, чтобы какой-нибудь упрямец, мелкая сошка из Отдела претензий спустил в унитаз все, ею наработанное!

Только не сегодня.

Не в тот решающий момент, когда вечером должно все завертеться.

Значит, Джек Уэйд должен уйти.

Фил Херлихи, сидя в Красных креслах, наблюдает эту сцену в камере слежения.

Фил начеку.

И настроен серьезно.

Он просматривает на мониторе компьютер Уэйда и видит, чем тот занимался.

Джек Уэйд должен уйти.

У Джека голова идет кругом.

Ники заграбастал Стрэндс.

За его спиной ОСР, который его покрывает.

Мило, ничего не скажешь.

Посмотри правде в глаза — у тебя нет ни малейшего шанса. Они купили исполнительную власть, полицию, судей и адвокатов. И надо прямо признаться, что ты еще не знаешь всего, чем владеет этот Ники.

И потому пропади все пропадом.

Прости, Пам.

Прости, Летти.

Ники Вэйл наживется еще больше.

На трупе своей жены.

На горе своих детишек.

Пропади все пропадом.

Он ищет, где бы развернуться…

И не может, потому что на хвосте у него сидит большой черный «кадиллак».

Это большой высокий старый «кадиллак», и он сидит у Джека на хвосте.

«Мустанг» — хорошая машина, но оторваться от мощного «кади», который эта сволочь жмет к нему, он не в состоянии.

«Кади» остается у него на хвосте и на трудном двойном повороте в форме буквы «S» — поворот, маленькая прямая и новый изгиб поворота. Джек давит на тормоза, потому что, если ты не фокусник, одолеть такой поворот на большой скорости невозможно.

Так что он сбавляет скорость, но этот кретин по-прежнему идет к нему вплотную.

Затем он будто хочет его обойти.

Джек глазам своим не верит, но этот осел теперь идет вровень с ним по внутренней стороне поворота.

«Кади» не собирается уступать.

— Да что ты, мать твою, творишь-то! — кричит Джек, потому что с одного края у него теперь крутая каменистая стена, а с другой — обрыв, и хуже этого трудно придумать.

Положение усугубляется еще и тем, что сзади его догоняет другая машина — внедорожник, который теперь наступает ему на пятки.

Вот это уже совсем не годится, потому что деться Джеку некуда.

Даже притормозить он не может.

А потом он видит грузовой фургон.

Грузовик движется прямо ему навстречу.

Так что ему остается либо лобовое столкновение, либо сверзиться с обрыва.

Как и задумано.

Сидящий в кабине грузовика Джимми Дански видит едущие ему навстречу машины. Новый парень — хороший водитель, он делает все, что ему положено делать. Загоняет «мустанг» в капкан.

Играет с ним, как кошка с мышкой.

В игру, по мысли Джимми, беспроигрышную, потому что парень за рулем «мустанга» не выдержит и обязательно притормозит и свернет — такова уж человеческая натура. А свернув, он не впишется в поворот и сковырнется с обрыва.

— Пока-пока!

Он проскочит, задняя машина выедет на встречную полосу, и все благополучно покатят домой.

Кроме «мустанга».

Который окажется в яме на дне каньона.

Хитрый ход и трудновыполнимый, зато действенный.

Джимми бросает машину вперед на «мустанга» и ждет, что тот вильнет в сторону.

Но Джек не сворачивает, не жмет на тормоза. Наоборот — он газует!

Он кидает «мустанг» вперед, словно хочет уничтожить грузовик.

Камикадзе.

Банзай, мать его…

Джимми Дански округляет глаза.

Он слышал, что парень этот — крепкий орешек, но что он ненормальный, предположить было трудно.

Или что он самоубийца.

«Сворачивай, мерзавец», — думает Джимми Дански.

А Джек в это время:

«Сволочь, мать твою, сам сворачивай!»

Все это за считаные секунды, приближающие неминуемую аварию — столкновение четырех машин на Ортега. И Джек снимает одну руку с руля и, выхватив другой пистолет Тедди, выбивает им свое стекло и стреляет в «кади». Тут уж не выдерживает водитель «кади»: он резко сворачивает, бросая машину на скалу.

Джек рулит влево на освободившееся место на полосе. Внедорожник пытается теперь увильнуть, но поздно.

Грузовик Дански срезает верх внедорожника вместе с торсом водителя, и, проломив ограждение, этот верх вместе с водительским торсом устремляется вверх, в небо над каньоном.

Словом: э-э, у нас тут загвоздка вышла.

Грузовик Джимми с половиной водителя и искореженной нижней частью внедорожника на крыше кабины и на решетке радиатора тоже летит вперед и вверх. Какую-то секунду Джимми тешит себя надеждой, что сила инерции позволит ему перенестись через каньон и приземлиться на другой его стороне, но законы физики против него, и задранный нос грузовика опускается.

А парашюта у Джимми нет.

И через несколько секунд грузовик в самоубийственном прыжке с трамплина сначала зарывается носом в подножие скалы, на дне каньона, потом делает два кувырка и замирает.

К этому времени шея Джимми Дански уже получила множественные переломы.

Джеку тоже приходится несладко.

Машину бросает о стену. Стукнувшись об нее и отскочив, она чуть не падает с обрыва. Джек выравнивает руль, после чего его опять бросает об стену и крутит на месте. Машина вертится волчком, попеременно ударяясь то о каменную стену, то о скалу на краю обрыва, и все ближе и ближе его несет к краю пропасти, пока передняя часть машины не зависает над нею.

Взгляд в вечность, у самого края.

Он вылезает из машины — тихонько, на ватных ногах. Все вокруг кружится, а «кади» и внедорожника как не бывало.

Он проверяет свой «мустанг».

Повреждения очень значительные.

Вмятина на левом крыле впереди. Разбитая дверца со стороны пассажира. Все крыло со стороны пассажира искорежено.

Да, он был поистине в трех шагах от вечности.

И конца не предвидится, думает он. Ты знаешь слишком много. Летти знает слишком много, они не позволят тебе просто отойти в сторону.

И, откровенно говоря, ты сам не позволишь себе отойти в сторону.

Конца не будет, пока ты не выполнишь свою работу.

А она не в том, чтобы платить по фальшивым претензиям. Тем, кто сжигает свои дома и убивает своих жен. Ты не дашь им разорить твою компанию.

Ты довершишь начатое.

И на этот раз ты сделаешь свою работу на совесть.

Так что хватит скулить, а поищи-ка лучше эту чертову мебель.

Но как, черт возьми, ее найти?

Мебель эту Ники мог спрятать где угодно.

Ники принадлежат дома, кондоминиумы и чего только не…

Да.

Джек гладит «мустанг» по капоту.

— Прощай, старушка!

Он поддает плечом и сталкивает машину в пропасть.

Глядит, как она кувырком летит вниз и взрывается огненным шаром на дне каньона.

И он пускается пешком на запад, выставив палец, чтобы поймать попутку.

Янг ждет захода солнца.

Люди его собраны на парковочной площадке «Ритца», задания распределены. Он нервен, как утка, стерегущая своих утят, потому что если вечером дело выгорит, то это будет крупнейший захват группировки со времен аппалачской операции. В его распоряжении имена, клички, записи и явки. И этот рейд — только начало. Дальше все покатится по всей стране, захватит Аризону, Техас, Кентукки, Западную Виргинию, Нью-Йорк.

Он ждет лишь наступления темноты.

Хименес тоже наготове. Он также принимает участие в захвате, потому что в кои-то веки федералы согласились на командную игру — действовать сообща. Поэтому Хименес расставил посты по всей Южной Калифорнии — один отряд готов накрыть Лос-Анджелес, другой — в засаде в округе Оранж, ждут люди и в Сан-Диего. Все ждут захода солнца.

Сандра Хансен сидит в номере отеля «Ритц», глуша пепси-колу так, словно это может успокоить нервы. Ей не дано счастья непосредственного участия в захвате. Даже о том, что добрую половину расследования профинансировала «Жизнь и пожар в Калифорнии», она помалкивает. Все, что она может сейчас, — это не отходить от телефона и надеяться, что все пройдет как надо, что никакое внезапное препятствие не пошлет к черту весь замысел.

Потому что замысел этот весьма и весьма непрост.

Вечером захват.

Утром выплата пятидесяти миллионов.

А после ее парень начнет давать информацию в обмен на гарантию полного освобождения от каких бы то ни было карательных мер, кроме смертной казни. Сделка неформально санкционирована Отделом претензий, Красными креслами и целым сонмом юристов.

Поэтому от сегодняшнего вечера зависит многое.

Она глядит в окно, откуда открывается чудесный вид на океан, горящий заревом немыслимо алого калифорнийского заката, и хочет только одного — чтобы скорее наступило утро.

И Ники глядит на закат. На лужайке за его спиной маячат Лев и Даня.

— Как будто мы трое опять в одной камере, — говорит Ники, — и наш угол против всего остального мира. Мы бьемся за новую жизнь. Много лет назад в том аду я обещал вам другую, новую жизнь. Я обещал вам Рай. И завтра — если сегодня вечером мы сделаем то, что должны сделать, — эта новая жизнь наступит. Несколько шагов — и мы в безопасности. Сегодняшний вечер решит все. Осталось несколько шагов, но они просчитаны, все продумано.

Вечером прольется кровь.

Она уже пролилась: Джимми Дански и Джек Уэйд погибли в огненном па-де-де.

И еще сестра.

На этот раз осечки быть не должно, почему он и поручил дело Льву. У Льва осечек не бывает.

А все прочие трудности исчезнут.

Как гонимое ветром зыбкое, меняющее форму облачко, я плыву в вечереющем небе.

А Летти не до закатов — такой разбитой и сломленной она себя чувствует.

Что неудивительно, думает она, учитывая все обстоятельства.

Полицейский привозит ее домой. Другой пригоняет ее машину.

— Хотите, я останусь? — спрашивает он.

— Я в порядке.

— Но босс сказал…

— Я знаю, что сказал босс, — смеется Летти. — Но я в порядке.

При ней термос со льдом, склянка с викодином и надежда, что вечером приедет Джек и утешит ее, поухаживает за ней.

Даст ей выпить чего-нибудь, взобьет подушку, постарается, чтобы она получше выспалась. Потому что утром она первым долгом поволочется со своим подбитым крылом к России-матушке и там спросит у Ники, что делали два без вести пропавших вьетнамца в его берлоге, перед тем как им пропасть.

Босс велел оставить в покое дело Пам и сосредоточиться на пропавших вьетнамцах. Посмотреть, куда это нас ведет.

Но вот в чем загвоздка: ведет-то это к Ники.

И куда, черт возьми, запропастился этот Джек? В то время как должен был бы из кожи вон лезть, демонстрируя мужское внимание и заботу.

Она звонит ему в офис.

Уехал.

Звонит ему домой, откликается автоответчик, она оставляет сообщение. Она понимает, чем он занят. Уехал распутывать дело о поджоге.

Вечная ищейка идет по следу.

Увольняй его, не увольняй — он не сдастся. Это одно из качеств, которое она так в нем любит. Она любит его, волнуется о нем и молит Господа, чтобы все было хорошо.

Натали включает свет на тумбочке.

— Давай-ка спи, — говорит она Майклу.

— Не могу заснуть.

Он опять плачет.

— Почему не можешь?

— Призраки.

— Это не призраки, это тени.

Но тени действительно страшные, Натали готова это признать. Ветви большого эвкалипта под окном колышутся от ветра и образуют тени на стене, похожие на туманные призрачные руки, головы.

— Я боюсь, — говорит Майкл.

— Чего?

— Пожара, — говорит Майкл. — Такого, в каком сгорела мама.

— Этот дом не загорится.

— Откуда ты знаешь?

Я и не знаю вовсе, думает Натали. Ей самой страшно.

Ей снятся кошмары.

Как будто кругом огонь.

А мама спит и никак не проснется.

— Пожара не будет, — говорит она, — потому что я принцесса и я так повелела.

— А я кто буду? — спрашивает Майкл.

— Младшим братиком принцессы.

— А можно я еще кем-нибудь буду? — хнычет Майкл.

— Колдуном хочешь быть?

— А что это?

— Ну, вроде фокусника, — объясняет Натали. — Только лучше.

— А смогу я делать так, чтобы вещи пропадали?

— Да, сможешь.

— И призраки?

— Да, — говорит Натали. — А теперь спи.

— Не туши свет.

Она оставляет свет на тумбочке. И, лежа с открытыми глазами, смотрит, как движутся тени.

Джек прячется в темноте.

Почти сливаясь со скалой, он ждет, когда рассветет настолько, чтобы он, оставаясь невидимым, мог что-то видеть.

Поэтому он садится и глядит на океан.

Как привык делать с самого детства.

Сидит себе на Дана-Стрэнд и бьет баклуши.

Волны серебрятся под полной луной. Бьют о берег и отползают с тихим шипеньем: ш-ш-ш-ш.

Тихоокеанская колыбельная.

Джек ждет рассвета.

Летти просыпается как от толчка.

Снаружи какой-то звук.

Шаги на веранде.

Она хватает с тумбочки пистолет и, держа его здоровой рукой, медленно движется вдоль стены к двери.

Спокойно, девочка, внушает она себе. Сердце колотится как сумасшедшее, и рука дрожит.

Добравшись до двери, она вглядывается в стеклянную панель.

Ничего не видно.

Рукой на перевязи она поворачивает дверную ручку.

Затем ногой распахивает дверь и вылетает на веранду, готовая стрелять. Поворот вправо — ничего. Поворот влево…

По ступенькам вниз карабкается енот.

— Черт! — восклицает Летти.

Отдувается, еле переводя дух.

Потом, посмеявшись над собой, думает, что надо раздобыть карабины и надеть их на мусорные бачки. Захлопывает дверь и хочет лечь обратно в постель.

Но рука так болит, что она сворачивает в ванную, зажигает свет и глотает еще парочку викодинов.

Потом гасит свет и ложится.

Лев вжался в угол дома.

Он видит, как зажегся свет и как он погас.

Ники видит, как Пол Гордон выходит из «Старбакса» с чашечкой капучино в руке. Выходит гордо, чуждый самой мысли, что мир когда-нибудь может на него ополчиться.

Водитель подвозит его через почти пустую парковочную площадку к дверям банка, где Гордон подходит к банкомату; поставив свой капучино на полочку, он сует в прорезь банковскую карту и, нетерпеливо постукивая ногой, ждет, пока машина кончит гудеть.

Ники наблюдает за этим с заднего сиденья машины, а Даня спускает стекло со стороны пассажира и опирает на край окна автоматический пистолет.

Гордон получает наличные и с двумястами баксов в одной руке и капучино в другой попадает под град пуль, направленных ему в грудь. Капучино льется на залитую кровью рубашку, а Гордон падает на тротуар.

— Уволен, — говорит Ники.

Тедди Кул поступает умно.

Он ударяется в бега.

Едва эта проклятая полицейская ищейка бросила, уходя, что он, Тедди, «пел, как птицы поют», Тедди мигом смекнул, что донести на него русским для его дружков — лишь дело времени.

Тедди понимает, что влип.

И, несмотря на боль, собирается с силами, пакует кое-что из вещей, садится на свой мотоцикл и едет на восток, желая выждать, пока вся эта ерунда не утихнет и не рассосется. Он думает направиться в Аризону.

Он поступает очень умно.

Но потом совершает глупость.

Останавливается выпить пива.

И это еще не самая большая глупость, самая же большая глупость состоит в том, что выпить пива он решает в так называемом «Уголке Кука», что возле Моджеска-Каньона — излюбленном баре байкеров. Тедди решает, что пива выпить нужно, а это последнее подходящее место перед многими пустынными и засушливыми милями пути, когда нечем будет утолить жажду.

Пиво такое вкусное, что он заказывает еще кружечку.

Болтает и шутит кое с кем из приятелей, в результате чего выпивает целых пять кружек и даже не замечает, что один из приятелей беседует с кем-то по телефону.

После седьмой кружки он решает, что пора в дорогу, пора выбираться отсюда, но сначала надо отлить: мочевой пузырь переполнен и тянет вниз, как пятидесятифунтовая гиря.

И он сползает с табурета и, толкнув металлическую дверь мужской уборной, оказывается перед безукоризненно чистым стальным писсуаром.

В полном одиночестве.

Из бара доносится блеянье Джорджа Фарагуда, и Тедди, слегка покачиваясь под музыку, расстегивает ширинку и пускает струю.

— А-а-ах!

Из кабинки выходит человек; приставив пистолет к затылку Тедди, он нажимает на спуск.

Тедди умирает, уронив то, что осталось от лица, в писсуар.

Непосредственно рядом с белой губкой для мытья.

Судья Джон Бикфорд получает анонимный звонок по домашнему телефону. Неизвестный сообщает ему, что его многолетние усилия на ниве юриспруденции получили должную оценку. Что оценка эта передана генеральному прокурору и что в завтрашнем «Реджистере» появится статья о его связях с убитым Полом Гордоном, в свою очередь связанным с русской мафией.

Бикфорд прощается с женой и едет в мотель на взморье, где, заглушив тревогу выдержанным двенадцатилетним шотландским виски и валиумом, на рассвете режет себе вены.

Статья в утренней газете не появляется.

Вышедший на пенсию судья Деннис Мэллон тоже получает аналогичный телефонный звонок и летит в Мексику с посадкой на Большом Каймане. Там у него дом.

Доктора Бентона Говарда машина сбивает на тротуаре. Травмы его настолько серьезны, что оказываются смертельными.

К утру просачиваются слухи, что Говард был завербованным агентом Особого отдела по борьбе с русской организованной преступностью.

Который делает свое дело.

Получившее потом в полицейской хронике и специальной литературе наименование Петербургского побоища, потому что отряды Янга атакуют группу Трачева всей своей ударной мощью, как то сделала бы республиканская гвардия.

Людей Трачева хватают прямо и решительно. Их настигают дома, в постелях с любовницами.

Виктор Трачев в этот вечер сидит себе тихо-спокойно дома и смотрит по телевизору «Копов», когда в дверь вламывается Янг с автоматом в руках — что тебе Роберт Стэк. Трачев недоволен таким вторжением, ведь перед дверью он выставил охрану. Однако руки у его охранников уже скручены за спиной пластиковыми жгутами, так что практически охранниками они называться теперь не могут.

Ну что, братцы-бандиты, делать будем?

Трачев тянется к очкам.

И совершает ошибку, потому что, прежде чем Янг успевает крикнуть: «Ты что, мать твою, делаешь?!» — один из ребят всаживает две пули в грудь Трачева. Ведь он, мать твою, знает, что делает.

Он готовится получить причитающийся ему кусок пирога от Ники Вэйла. Вот что он делает.

Когда придут, что мы скажем людям?

А парни Хименеса вовсю шуруют в Лос-Анджелесе.

Они ломают двери по всему Ферфаксу, сталкивают в кювет машины, перекрывают магистрали и улицы. Они берут пачками автомобильных угонщиков, трюкачей-автомобилистов, вымогателей и наркодилеров, всех исполнителей второстепенных и главных ролей в звездной команде Рубински, всех «дойных коров» Шаллера.

Самих Рубински и Шаллера они тоже забирают.

Рубински застают в постели с женой — Хименес подымает его, приставив ему к затылку пистолет. Шаллер режется в покер с друзьями, когда игру неожиданно прерывают.

Но не хватает Кэззи Азмекяна.

Его нет дома.

Он на ночной морской прогулке в двадцати морских милях от Розариты, рыбачит с борта своей сорокафутовой яхты.

Выясняется, что плавать он не умеет, потому что, когда вернейший из его охранников вдруг кидает его за борт, Кэззи, издав короткое бульк-бульк-бульк, быстро исчезает в пучине.

Так или иначе, подобные трагические события, идущие вразрез с планом проводимой операции, можно сказать, довершают преображение Ники Вэйла в добропорядочного бизнесмена.

Довершают, но не совсем.

Шум на веранде будит Летти.

Гремят мусорные баки.

— Вот чертовы еноты! — восклицает она, вставая с постели.

Неверными шагами, спотыкаясь, она бредет к двери, даже не удосужившись на этот раз захватить оружие. Не станет же она стрелять в глупое животное.

Лев притаился в углу веранды.

«Пусть это выглядит как изнасилование, — сказал пахан. — А потом прирежь ее. Тогда это будет очередным убийством на сексуальной почве, совершенным еще одним местным маньяком. Смотрите по телику в одиннадцатичасовых новостях».

Левой рукой он сжимает нож.

Слышит ее шаги.

Слышит, как она открывает дверь.

Вот она выходит.

— Vamos![32] — кричит Летти, когда Лев делает шаг вперед.

Что-то держит его.

Тугая веревка вокруг шеи тянет его назад и сбрасывает вниз со ступенек.

Летти слышит, как убегает енот, и закрывает дверь.

Запирает ее и опять ложится в постель. Что бы ни означал этот шум, теперь он прекратился.

Наконец-то дети уложены в постель.

Признаться, Россия-матушка будет счастлива, когда Дэзик отстроит свой дом и переедет туда, потому что, хотя ей и нравится жить с маленьким Майклом, эта девчонка Натали никак не может забыть свою мать. Она любит ее, эта сучка. Гены, ничего не поделаешь.

А вот Майкл — из него вырастет настоящий принц.

Если приложить к этому руки.

Но Натали…

Россия-матушка идет в ванную, чистит зубы, умывает лицо, затем начинает расчесывать волосы щеткой.

Сто движений щеткой утром и сто вечером, и так каждый день, вот что делает ее волосы такими густыми и красивыми, — Дэзику это очень в ней нравится, он восхищается ее волосами.

Она кончает расчесывание и отступает на несколько шагов, чтобы полюбоваться собой в зеркале.

И тут она видит за спиной у себя мужика.

Должно быть, это кто-то из новых охранников.

Но однако, какая наглость — заявиться к ней в спальню!

— Что… — произносит она и осекается.

Рука мужчины зажимает ей рот. Ее нос затыкают тряпкой.

И дальше — чернота.

Ники закуривает сигарету с марихуаной. С удовольствием, не спеша, вдыхает сладковатый мускусный аромат, глубоко затягивается, отчего дым окутывает легкие, а затем улетучивается. Унося с собой все напряжение, все тревоги.

Трудности тают в вечернем воздухе.

Трачев мертв.

Его ребята за решеткой.

Вместе с ними арестованы Рубински и Шаллер.

Слух о том, что покойный Бентон Говард являлся полицейским осведомителем, пущен достаточно широко.

Пол Гордон застрелен.

Кэззи Азмекян смыт в океан, и труп его поглощен пучиной или выброшен на берег, это уже не важно.

Он делает еще одну затяжку, скидывает с себя одежду и ныряет в дымящееся паром джакузи.

Наутро его ждут пятьдесят миллионов. Ловкий фокус, метаморфоза протяженностью всего лишь в одно поколение.

Чудесный вечер и исключительно удачная сигарета.

Его не оставляет легкое беспокойство. Лев все еще не вернулся с докладом о том, что проблема сестрички решена.

Ники делает еще одну затяжку, чтобы изгнать из головы и это беспокойство. Когда Лев отправляется убивать, то он убивает. Так что он скоро вернется — можно не сомневаться.

И вечер становится еще чудеснее. Все складывается в его пользу. Трачев мертв, утром Ники выплатят огромные деньги, и жизнь прекрасна как никогда. Он закрывает глаза, потягивается в воде и чувствует, что пальцы ног упираются в какой-то предмет.

Он недоволен — ведь просил же он Майкла не играть в футбол возле бассейна и джакузи.

Ники хочет поднять мяч и вскрикивает.

Отпрянув, прижимается к борту джакузи, съеживается.

И не сводит глаз с отрубленной головы Льва, болтающейся в бурлящих водяных струях.

Вошедший Даня застает Ники в таком совершенно скрюченном положении.

Даня поднимает за волосы голову Льва и издает горестный вопль.

Шея Льва стянута лентой.

На ленте что-то написано, но даже и не в таком удрученном состоянии они бы эту надпись не прочли.

Потому что сделана она по-вьетнамски.

Ники бежит в дом.

В комнату матери.

Ее дверь приоткрыта, и он различает серебристое мерцание телевизора.

Он без стука распахивает дверь:

— Мама…

Сидя на ее кровати, какой-то человек смотрит телевизор. И лениво направляет свой пистолет с глушителем в сторону Ники.

— Привет, Дэз, — говорит Карпотцев. — Или, прости, теперь ты, кажется, Ники, да?

— Полковник.

— Теперь уж генерал, — говорит Карпотцев.

Ники чертовски взволнован, но самообладания не теряет.

— Поздравляю, — говорит он.

— Спасибо, — говорит Карпотцев, — и примите мои поздравления, Ники. Судя по всему, вы очень преуспели. Молодец, родина гордится вами. Вы ведь намеревались с нами поделиться, не так ли, Ники? Или вы надеялись, что я умер?

— На что-то в этом роде я и вправду надеялся. Где моя мать?

— Она останется с нами на время.

— На какое время?

— Скажем так, — говорит Карпотцев. — Пока не получим, черт тебя дери, наши деньги.

Так-то, старик.

Мы желаем получить нашу долю.

От компании «Жизнь и пожар в Калифорнии».

Рассветает настолько, что уже обозначились предметы.

Раннее утро, когда все выплывает из серой мглы.

Джек идет по ущелью, врезающемуся в скалистый мыс. Он карабкается вверх, пока не упирается в старую ограду. Поднырнув под нее, как делал еще мальчишкой, он оказывается в бывшем трейлерном парке.

Чудно и непривычно быть здесь, зная, что место это принадлежит Ники Вэйлу. Что он собирается превратить его в городок, состоящий из кондоминиумов и особняков. Что он убил жену, копя на это деньги.

Джек пробирается между эвкалиптами и соснами. Между раскиданных трейлерных номеров к помойному баку.

Он поднимает крышку бака, светит фонариком внутрь и отпрыгивает.

Два обугленных треснувших черепа.

Лопнувших от сильного пожара.

Томми До и Винс Тран.

Джек закрывает крышку.

Идет к старому обветшалому строению. Когда ему было лет восемь, это был парковый павильон с танцами, играми, аттракционами. Когда ему было десять, здесь отплясывали рок-н-ролл. Когда ему было пятнадцать, место это казалось ему земным раем.

Строение заброшено. Доски кое-где вывалились, кровельное покрытие снято, но широкие двухстворчатые двери сохранились.

И на них навешен новый замок.

Замок с секретом.

Джек находит камень и сбивает замок.

Дверь распахивается так, словно только этого и ждала.

И первое, что видит Джек, — это кровать.

Шедевр Роберта Адама с пологом и балдахином. Невероятной красоты шелковые ткани, затейливая резьба. Видео не давало полного впечатления.

Помещение набито мебелью. Накрытые чехлами предметы выглядят надгробиями. Джек ходит, приподнимая чехлы.

Письменный стол эпохи Георга III, кресло-хепплуайт, консоль работы Маттиаса Локка.

— Все это здесь, — говорит себе Джек.

Кресла красного дерева без подлокотников, вешалка, зеркало герцога Кентского, приставной столик, позолоченные стулья, ломберный столик… Джек глядит на все это, а перед глазами его — Памела Вэйл, показывающая ему эти предметы. Как будто она здесь, в этом старом сарае, проводит сейчас экскурсию, в то время как Ники направляет камеру.

А вот одно из наших сокровищ. Бамбуковое бюро в японском стиле. Красный лак. Датируется примерно 1730 годом. Ножки в форме мохнатых лап с когтями. По углам орнамент с изображением змеи, обвивающей акантовую ветвь. Очень ценный экземпляр.

Все, все здесь.

Драгоценная мебель Ники. Стоимостью свыше полумиллиона.

Помноженных на два. Потому что полмиллиона выплатит компания, а еще за полмиллиона он ее продаст.

Но дело не только в деньгах. А в личном честолюбии, в том, кем он хотел стать, этот неуловимый, как изменчивое облачко, человек.

В том, ради чего он убил свою жену.

Жену, двух вьетнамских парнишек, Джорджа Сколлинса. И бог весть скольких еще. За груду старого хлама. За вещи, пропади они пропадом. Даже несмотря на пятьдесят миллионов, которые он должен был получить, и несмотря на то, что безопаснее было бы их действительно сжечь, у Ники не поднялась на это рука.

И вот теперь пролетят для него пятьдесят миллионов.

И его претензия.

И все прочее, если будет так, как хочет Джек.

Утро наступает и в доме России-матушки.

Таком красивом и счастливом доме.

Ники наливает себе чашку кофе и, борясь с ознобом, опускается на табурет возле кухонного прилавка.

Два миллиона наличными.

И значительную долю всего имущества Ники.

Вот что желает получить Карпотцев, и только тогда он отпустит мать.

— Или же мы можем начать потихоньку ее поджаривать, — говорит Карпотцев. — И посылать вам обугленные кусочки. Сначала пальчик — это для затравки. Потом руку, потом ногу. Когда мы покончим с вашей матушкой, мы сцапаем ваших ребятишек, примемся за них. Вы пытались обмануть нас, Ники. За вами должок. И должок крупный — большие деньги, которые вы украли у вашего отечества.

— Мое отечество больше не существует.

— Ну, значит, у нас, — говорит Карпотцев.

— И КГБ больше не существует, — говорит Ники. — От моей страны осталась лишь шайка бандитов.

— Ники, — говорит Карпотцев и качает головой, — неужели ты не понял? Мы и есть шайка бандитов. Шайка бандитов и мы — это одно и то же. Организация. Она одна и есть. Мы пришли к взаимопониманию. И единственная причина, почему я не раскромсал на кусочки твою матушку и не сунул их тебе в глотку, прежде чем вышибить тебе мозги, — это то, что тебя еще можно хорошенько подоить. Грабь награбленное, ты будешь вновь работать на нас, Ники. Два миллиона аванса, либо мы начинаем ее поджаривать. Это ведь твоя метода, Ники, правда? Помнишь Афганистан? Тебе ведь нравилось поджаривать людей?

— Я вам отдам эти деньги.

— Уж будь любезен. — Карпотцев поднимается с кровати. — Хотелось бы мне досмотреть это кино, но, наверно, у тебя теперь дел по горло. Так что до скорого, парень!

Он встает и уходит.

Спокойная выдалась ночка, нечего сказать.

Стоит закрыть глаза, и перед ним возникает отрезанная голова Льва, как она прыгает в воде. Откроешь глаза и видишь, как они зажигают огонь и…

Почти всю ночь он ходит взад-вперед по дому.

Вот наступит утро, и все будет кончено.

«Они проникли в дом, в котором спали мои дети, и похитили мою мать!»

Он грохает кулаком по кухонному прилавку.

Не злись, не злись, твердит он себе. Злость до добра не доводит. Лучше обдумай все хорошенько. Карпотцев — это реальность, с которой надо считаться, и сделать это приходится максимально быстро, не то погибнет мама и наступит черед детей.

Он набирает оставленный Карпотцевым номер телефона.

— У меня есть предложение, — говорит Ники.

— Надеюсь, предложение хорошее.

— Это очень хорошее предложение.

Доля в крупнейшей страховой компании Западного побережья.

— Давай хороший аванс, — говорит Карпотцев. — Сегодня же.

— Вы его получите, — говорит Ники. — Утром я жду поступления денег.

Так что все в порядке, говорит он себе. Все идет как надо. Трачев мертв. Азмекян мертв. Гордон мертв. Два Креста ликвидированы. Встрял КГБ, вот и все. Но существует простой обмен. Он получает деньги. И выкупает мать. Все будет в порядке.

Звонит телефон.

Джек начинает зачитывать опись. Прочитав все наименования до последнего, говорит:

— Вот. И все это здесь.

— Где вы? — говорит Ники. — Если моя мебель у вас, то где вы находитесь?

— Я считал, что ваша мебель сгорела во время пожара, — говорит Джек. — Конечно, если вы захотите отозвать претензию…

— Вы не знаете…

— На случай, если вы станете утверждать, что ваша мебель украдена, я советую вам немедленно обратиться в полицию.

— …с кем вы…

— Или составить претензию в связи с кражей, — говорит Джек. — Сделать это будет нетрудно, поскольку опись у нас уже есть.

— Вы не знаете, с кем связываетесь.

— Порфирио Гусман, — говорит Джек.

— Что?

— Припоминаете фамилию?

— Нет.

— Так я и думал, — говорит Джек. — Ведь вы убили его двенадцать лет назад. Наверно, это слишком долгий срок, чтобы держать в памяти такую мелочь.

— Что вы собираетесь делать?

— Ну, в моем распоряжении теперь вещи стоимостью в миллион долларов, являющиеся также доказательством вашей причастности к поджогу и убийству вашей жены, — говорит Джек. — Как вы думаете, что я собираюсь с этим делать?

Секундная пауза, после которой Ники говорит:

— Я готов принять разумные условия.

— А я не готов.

— Сто тысяч долларов, — говорит Ники. — Наличными.

— Этого мало, Ники. Вы меня удивляете.

— Полторы сотни.

— Дешевка.

— Ну а что предлагаете вы?

— Остановить судебное преследование, — говорит Джек.

— И это вас полностью устроит?

— Нет, — говорит Джек. — Еще отозвать претензию.

— Если я получу назад мебель…

— Вы ее получите.

— Хорошо.

— После того как сознаетесь в поджоге и убийстве жены.

Долгий вздох Ники.

— Мы все еще можем заключить сделку, — говорит он.

— Я уже все вам сказал, — говорит Джек.

В сделки он не вступает.

— Я еду к вам, — говорит Ники.

— Вместе с завтраком, пожалуйста, — говорит Джек.

И вешает трубку.

Ники грохает кулаком по стойке.

Чувствует, что за спиной у него кто-то стоит.

Это маленький Майкл.

— Бабушку увезли? — спрашивает он.

— Да, — говорит Ники, — но…

— Она тоже сгорела вся целиком? — спрашивает Майкл. — Как мама?

Ники сотрясает дрожь.

Жаркое солнце прогоняет утреннюю туманную дымку. И мир вновь обретает ясность и четкость, когда Джек выходит из помещения старого паркового павильона.

Он проверяет патроны в пистолете Тедди.

Шесть штук осталось.

Должно хватить.

Когда они войдут, они войдут через старые ворота. Он услышит скрип и их шаги. Ники один не придет. С ним будут его бойцы.

Достаточно, чтоб меня обезвредить.

Но прежде я убью его.

Джек сует за пояс пистолет и ждет.

Летти дель Рио проверяет заряд своего пистолета и сует пистолет обратно в кобуру.

Делать это одной рукой довольно трудно. Еще труднее вести одной рукой машину, но тем не менее она собирается это сделать.

Вырасти на пороге Никиного дома как зловещее видение.

Дин-дон.

Она осторожно ставит на пол возле своих ног чашечку с кофе и заводит мотор. Недоумевая, куда, черт возьми, подевался Джек. Почему он так и не появился?

Ладно. Не важно.

Сейчас пора на встречу с Ники.

Дин-дон.

Скрипят ворота.

Джек слышит, как скребут по земле открываемые створки.

Идет кто-то один.

Пусть только это будет Ники, думает Джек.

Он вынимает из-за пояса пистолет, передергивает затвор, держит оружие на изготовку.

Порывом ветра до него доносится запах.

Запах зажженной сигареты.

Черт.

Он сует пистолет обратно под рубашку.

Мать его так, этого Мать-Твою Билли.

С минуту они стоят, пряча глаза.

Джек и позабыл, какой красивый вид отсюда открывается: пальмы, бугенвиллеи, джакарандовые деревья и широкая полоса пляжа, тянущаяся до самого мыса Дана-Хед.

Наверно, чудеснее этого вида на всем свете не сыщешь.

За него стоит бороться.

За него стоит убивать.

— Еще не поздно, — говорит Билли.

— Чтобы что?

— Чтобы тебе уйти, — говорит Билли. — И забыть о том, что тут видел.

Джек кивает.

— Слишком поздно, — говорит он. — И давно ты на них работаешь?

— Давно.

— Еще с Атласского склада?

Билли кивает.

— Никто не должен был погибнуть тогда. Дело сводилось к получению денег на восстановление и последующей продаже склада страховой компании.

— Зачем, Билли?

— Из-за денег, — говорит Билли. — Вкалываешь как черт на компанию за жалкие подачки, в то время как агенты жируют, ребята из Отдела андеррайтинга получают откаты, судьи берут взятки, адвокаты гребут под себя, а нам, старым работникам, что? Объедки с барского стола? Надоело!

— Ты подставил меня, — говорит Джек. — Ты передал им мои бумаги, на каждом этапе советовал им, что делать. Ты держал меня на поводке. Ты был в курсе всего и знал, как заставить меня действовать. Ты толкал меня все глубже и глубже в капкан, Билли, и ни словом мне не обмолвился.

— У меня не было выбора, Джек.

— Выбор есть у всех.

— Вот и сделай правильный выбор, — говорит Билли. — Я здесь, чтоб предложить тебе сделку, Джек. Ты все еще можешь оставаться на плаву.

— В одной лодке с тобой и Ники?

Билли смеется:

— Ты все еще ничего не понял, Джек. Дело вовсе не в Ники. Это все Красные кресла. Все начальство, вместе с президентом. Все они — в доле.

Джек чувствует, как земля уплывает из-под ног.

— В чем они в доле?

Билли обводит вокруг себя рукой:

— Да вот в этом, Джек. «Морские зори» — это наша собственность.

Кажется, что мир рушится.

— «Жизнь и пожар в Калифорнии»? — переспрашивает он. — Владеет «Морскими зорями»? И, значит, побережьем?

— Красные кресла владеют и еще кое-кто. Мы все в доле.

— И Ники Вэйл?

— Наш партнер.

Гениально.

Обалдеть, да и только, думает Джек.

— Компания терпела большие убытки, — говорит Билли. — Все эти пожары, землетрясения, мошеннические операции, суды, мы были близки к краху. Так что вместо того чтобы отдать все этим чертовым адвокатам и прочим мерзавцам, мы решили урвать себе кусочек. Мы провели ряд операций — оплатили кое-какие наезды, инсценированные кражи, поддельные медицинские заключения, поджоги и в результате оказались в выигрыше. Выплатив деньги, получили их назад в форме партнерств в фиктивных компаниях.

Отличный способ грабить собственную компанию, думает Джек. Платить по фальшивым претензиям себе самому. Проводить это через держателей страховых полисов, которые впоследствии инвестируют эти деньги обратно в ваши же фиктивные компании.

Ловко.

И все в выигрыше. Русская мафия получает возможность вкладывать грязные деньги в недвижимость, затем нести «ущерб» и получать через страховую компанию деньги уже чистые.

Все счастливы.

Кроме законных держателей полисов, платящих страховые взносы.

И честных до глупости сотрудников Отдела претензий.

И случайных жертв, вроде Памелы Вэйл.

Чудесная мошенническая схема!

А потом — переход на другой уровень.

В самом деле — зачем чикаться с грошовыми претензиями, когда можно сыграть по-крупному? Подвести своих же товарищей под судебный иск, а затем выторговать внесудебное соглашение. Чего проще на должности, которую занимает Билли. Незаконная бумага там, подложный документ здесь. Он же в курсе всех промахов и сомнительных дел, а нет соответствующих улик — он их сфабрикует.

Отлично.

— Рано или поздно, но дело шло к концу, — говорит Билли. — ОСР копал не на шутку, да и полиция включилась… вот мы и замыслили последнюю крупную выплату.

И я стал прекрасной кандидатурой на роль козла отпущения в скандальном процессе по делу о ненадежности. И вся эта шумиха, весь этот спектакль, чтоб придать видимость законности выплате пятидесяти миллионов.

— И тут-то вы вспомнили обо мне?

— Мы берегли тебя, Джек.

— Все двенадцать лет берегли?

— Хочешь верь, хочешь не верь.

Билли швыряет на землю окурок. Затаптывает его, закуривает по новой и говорит:

— Мы столько денег вбухали в «Морские зори» за эти годы. А вы, олухи, ставили нам палки в колеса. «Спасите Стрэндс» чуть не одержал верх. Крах близился, и мы понимали, что требуются деньги.

— И вы втянули Гордона во всю эту показуху, чтоб оправдать гигантскую выплату, — говорит Джек. — Выплату самим себе.

— Именно так, — говорит Билли. — Но Гордон мертв. И Ники сегодня утром получит пятьдесят миллионов.

И эти пятьдесят миллионов пойдут в «Морские зори», и этого будет более чем достаточно, чтобы подкупить членов Совета, и адвокатов, и судей. Большой суммы денег хватит и на все это, и на возведение их мерзких кондоминиумов, которые уничтожат еще не испорченный уголок взморья.

— Ну а Кейси? — спрашивает Джек. — Он тоже участвует?

— Не-а.

— Сандра Хансен?

Билли качает головой.

— Сандра Хансен искренне верит в свою миссию. Так или иначе, — продолжает Билли, — я желаю знать, ты с нами, Джек, или нет? Могу предложить тебе участие. Можешь заиметь здесь кондоминиум или особняк. И плавать на доске хоть круглые сутки.

— Что мне для этого надо делать?

— А ничего, — говорит Билли. — В том-то и вся прелесть. Ты ничего не должен делать. Просто отойти в сторону.

— Таковы условия?

— Таковы условия.

Джек глядит по сторонам. Глядит на побережье, на океан.

— Но погибла женщина, — говорит он.

— Этого не должно было случиться, — говорит Билли.

— Ники вспылил, потерял контроль?

— Должно быть, — говорит Билли. — Ну так как, Джек?

Джек вздыхает:

— Не могу, Билли.

Билли качает головой:

— Мать твою, Джек…

— Да, Билли…

Они стоят и глядят друг на друга. Потом Джек произносит:

— Я дам тебе уйти, Билли. Не стану звонить часок-другой. Ты можешь успеть добраться до Мексики.

— Очень любезно с твоей стороны, — говорит Билли. — Но ты все понял превратно. Я — это единственное, что держит тебя сейчас на этом свете. Я умолил их дать мне возможность поговорить с тобой, прежде чем…

— Прежде чем что?

Билли качает головой и издает легкий свист.

И через несколько секунд появляется Несчастный Случай Бентли. Он идет вразвалку, с пистолетом в руках.

А за ним — Ники Вэйл.

Билли заходит за спину Джеку и отбирает у него оружие.

— Ведь я говорил тебе перестать копать, говорил? — произносит Бентли.

Джек пожимает плечами, а Бентли заталкивает его внутрь здания.

Ники очень возбужден.

И бормочет что-то бессвязное об Афганистане.

Он пускается в воспоминания об Афганистане и моджахедах.

— Они тоже не желали сдаваться, — говорит он Джеку. — Но пришлось. Видел когда-нибудь дервиша, кружащегося в припадке безумия? Вот когда их поджигаешь, они так кружатся.

Он стоит перед Джеком, глядя ему прямо в глаза. И, глядя в глаза, говорит:

— Я бизнесмен, делец. И пытался наладить с тобой деловые отношения, но ты отказался. Предпочел вести себя жестко, вести себя неразумно. Но тебе не доводилось испытать на своей шкуре, что такое русская тюрьма, ты не жил в грязи и стуже. Ты уроженец Калифорнии, вокруг тебя всегда все было залито солнцем, и неужели ты не можешь понять, что и я хочу для себя всего лишь кусочек солнца?

Мне нужно получить назад мои вещи. Мне нужны страховые выплаты. Я задолжал людям, которые убьют меня и мою семью, если не получат своих денег. Говорю это тебе, чтобы ты понял, как серьезно я настроен.

И знаешь, Джек, в чем я убедился — даже думаю, что убедились в этом мы оба, — что избавиться от прошлого невозможно.

Но я обратил свое прошлое себе на пользу, и ты можешь сделать то же самое, Джек. Оно может принести тебе богатство. Еще не поздно сказать «прощай» прошлым ошибкам. В наших силах воссоздать себя заново, Джек. Начиная с этого момента. Прошлое изменить нельзя, но строить будущее — возможно. Мы можем помочь друг другу разбогатеть. Выберем Калифорнию, Джек, Калифорнию, а не пожар. Жизнь не должна обратиться в пепел.

— Она уже обратилась, — говорит Джек.

Ники качает головой:

— Все, что от тебя требуется, — это сказать, не делился ли ты с кем-нибудь всем, что знаешь, а если делился, с кем именно. Не говорил ли ты, например, ничего Тому Кейси? Летти дель Рио? Еще кому-нибудь в полиции? Газетчикам? Отвечай на мои вопросы, Джек, черт возьми!

— Не дури, Джек.

— Ответь ему, Уэйд.

Ники волнуется. Начинает опять говорить бессвязно, как в бреду.

— Ты не умрешь сразу, Джек. Мы начнем с ног — боль будет такой, что ты и представить себе не можешь, все нервы внизу так и взвоют. Вот тогда ты захочешь мне все рассказать. Тогда, если все еще будешь жив. Но что ты сможешь предложить мне? Доски для сёрфинга? Так я не любитель прыгать по волнам. Все это так необязательно, Джек, но я в отчаянном положении, я, как бы здесь выразились, дошел до точки. Лев погиб, ему отрезали голову и подбросили ее в дом моей матери, в дом, где находятся мои дети. Даня вернулся ко мне, он сторожит детей, потому что мою мать уже похитили и собираются сжечь, если дело не выгорит, так что видишь, мне надо это знать, Джек.

И я это сделаю, Джек, — побрызгаю на тебя хорошенько этим, как ты говоришь, катализатором, и ты умрешь не от дыма, не удушенный угарным газом, брошу спичку — ты погибнешь в огне, от пламени, которое охватит тебя со всех сторон.

— Как Памела? — спрашивает Джек.

— Нет, не как Памела, — говорит Ники. И, сделав знак Бентли, произносит:

— Открой крышку. Пускай вдохнет этот запах.

Джек и без того чувствует этот запах. Трудно не почувствовать его в закрытом помещении.

— Я любил ее, Джек, — говорит Ники, — любил быть с ней, в ней. Я упивался ею. Она была сама прелесть, как солнечный свет, — она произвела на свет моих детей. Но она собралась… эта сука собралась все у меня отнять. Выжать меня, оставить ни с чем. Она собралась подать на меня в суд, ославить меня: дескать, Ники похотливый козел, Ники — наркоман, Ники — мошенник, он гангстер. Он спит со своей матерью — что неправда, по крайней мере в том смысле, какой подразумевался. Да, она готовилась все это заявить, она сама мне это сказала. Я сказал ей, что развода не будет и ничего она у меня не отнимет — ни дома, ни денег, ни моих вещей, ни моих детей, а она сказала, что, если придется, она все это про меня выложит скорее, чем позволит моей матери дотронуться до детей, испоганить и их. Она так и сказала, дословно: испоганить. Но нет, живьем я ее не сжег. Не заставил корчиться в пламени, извиваться на нашей постели, как эта сука обычно делала, но на этот раз извиваться в огне. Я так не сделал, потому что любил ее. Я просто погрузил ее в сон, напоил ее, заставил принять пилюли, а когда она уснула в нашей постели, взгромоздился на нее. У нее была потрясающе белая изящнейшая шея. Я помню, как я впервые целовал эту шею. Ты помнишь, как это бывает, когда ты первый раз с женщиной? Помнишь эту невероятную нежность, невыразимый, бесконечный жар? Я хотел ее так неистово, я был весь в огне, горел тогда я, и эта сука знала это, знала, что делает. Она дразнила меня и заслужила гореть в огне, но я не хотел этого, я придавил ее подушкой — здесь даже есть какая-то ирония, ведь обычно она просила меня подложить подушку ей под зад, чтобы я мог проникнуть глубже, — а тут я зажал ей подушкой рот и взгромоздился на нее, она вырубилась, но ее бедра дергались и сжимались, она выгибалась дугой, а потом затихла в моих объятиях, а я все никак не мог кончить. Она дразнила меня до последнего, Джек, эта сука, и я не выдержал, я встал и только тогда плеснул керосина вокруг нашего брачного ложа и облил керосином ее. Но я не смог лить керосин на это прекрасное лицо, я облил лишь ту ее часть, которая так меня дразнила. Я хорошенько ее облил, чтоб никогда больше не рожала детей, не поганила их. Избавиться от прошлого невозможно, Джек. Огонь охватывает тебя, и раздаются крики, слышные за много-много миль. А теперь скажи мне то, что мне так нужно узнать. Мне некогда и невтерпеж, сейчас я подожгу тебя, Джек, потому что мне необходимо получить мои деньги и мои вещи, а в заложниках у них моя мать, господи ты, боже!

И он делает знак Бентли.

Бентли поднимает канистру с бензином.

— Я никому не сказал, — говорит Джек.

Ники улыбается.

— Но почему я должен тебе верить? — говорит он. И поворачивается к Бентли. — Приступай.

Вид у Бентли неважный, но он вновь поднимает канистру.

— Мать твою, — произносит Билли.

Выхватив свою старую сорокачетырехмиллиметровую пушку, он стреляет Бентли в живот.

От выстрела вспыхивают бензинные пары.

Огонь перекидывается на Бентли.

Бентли горит, он роняет канистру, бензин с журчанием льется на пол, а Бентли, забыв все, чему его учили в школе пожарных, бегом устремляется к двери.

Он вопит, превратившись в огненный крутящийся шар, а потом сникает и падает на сухую траву.

Вот как Несчастный Случай Бентли становится причиной огромного пожара на Калифорнийском побережье.

Случайно.

Но Джек этого не знает.

Он все еще в горящем здании. Бензин льется из канистры, разливается по полу, испаряется, и пары, вспыхнув, образуют столб пламени, поднимающийся все выше и выше.

В огне, в дыму и мраке Джек теряет из виду Ники Вэйла.

Единственный, кого он видит, — это Мать-Твою Билли, который движется не к двери, а в глубь здания, туда, где раньше находилась кухня, и Джек думает: «Надо выбираться отсюда», но еще он думает: «Надо помочь выбраться и Билли», — и он догоняет его.

Что, похоже, глупо, думает Джек. Это полный кретинизм, потому что горят уже и чехлы на мебели, и сама мебель, и старые деревянные перекрытия. Огонь разгорелся, повсюду языки пламени, кругом полно дыма, и этот сукин сын Билли, так или иначе, тебя подставил, что ж ты бежишь за ним?

Потому что ты верный пес, а верные псы иначе не умеют. Они остаются до конца.

Джек пригибается к полу — там больше воздуха — и низкими перебежками устремляется следом за Билли.

В кухню.

В бывшую кухню, где когда-то делались гамбургеры и сосиски и кипели кастрюли с соусом чили.

Мать-Твою Билли стоит возле чистой металлической кухонной стойки.

Он закуривает.

— Идем! — кричит Джек. — Мы сумеем выбраться отсюда!

Может быть, сумеем.

Потолок горит, и уже занялась крыша.

— Нет, — говорит Билли.

Он сует сигарету в рот и глубоко затягивается.

— Билли, я знаю, как нам выбраться! — кричит Джек. — Только идти надо сейчас.

Глаза его начинают болеть, глаза жжет, горло першит от дыма. Он оглядывается и видит пламя. Глядит вверх — огненные языки лижут кухонный потолок.

— Я не могу, Джек.

Джек начинает плакать. Мать твою, Билли!

Через секунду-другую все вспыхнет. Полетят огненные валькирии, и все охватит пламя.

Нельзя медлить, Билли.

— Я понесу тебя!

Он кричит, потому что треск от огня стоит страшный. Голодный аллигатор жадно гложет старое строение.

Билли качает головой:

— Я не переживу этого, Джек!

— Я солгу ради тебя, Билли! Скажу, что ты не имеешь к этому отношения! Только идем!

Крошечные огненные шарики пляшут в воздухе.

Вот они — огненные валькирии.

— Это не годится, Джек!

К черту споры, думает Джек. Да я силком потащу этого старого осла, если надо будет!

Он делает шаг к Билли.

Тот качает головой, вынимает из пиджака свой сорокачетырехмиллиметровый ствол.

Направляет его на Джека.

Потом говорит:

— Мать твою!

Приставляет ствол к виску и жмет на спуск.

Валькирии в воздухе.

Стадия всеохватного пламени.

Снаружи огонь распространяется быстро.

Ветер подхватывает пламя и несет, как любовник — долгожданную возлюбленную.

На деревья, на крыши.

На небе зарево.

Солнце садится в океан огненным шаром.

А над сушей небо уже оранжево-алое от огня, ползущего на север от скалистого мыса Дана к Ритцу и Монарк-Бэй.

Огонь идет по скалам, по траве и кустам, вспыхивают сочные эвкалипты, деревья трещат и лопаются, и кажется, что взрываются миллионы шутих. Огонь бежит, окутывает деревья возле Ритца, атакует, подобно вражеской армии, курорт, блокируя входы и выходы, в то время как другой его фланг, перекинувшись через Солт-Крик-Бич, достигает Монарк-Бэй.

Он не стучит в ворота. Не ждет, когда его впустят. Ветер бросает его на деревья, прямо на живописный и такой дорогостоящий ландшафт, деревья вспыхивают, и жар от них несется к крышам.

Натали и Майкл стоят возле окна своей комнаты и смотрят, как к ним приближается пожар. С того места, где они находятся, самого огня не видно, а видят они лишь оранжевое небо, краснеющее, как кровь, в том месте, где садится солнце. Они чувствуют дым, едкий дым жжет глаза и нос, и им страшно.

Мама сгорела вся целиком.

Папа опять уехал.

Даже бабушки не видно.

Никого, кроме тех дяденек, которых привез папа, но им некогда — они поливают водой крышу и не обращают внимания на детей, и кругом слышится лишь вой сирен, и крики, и голоса из невидимых рупоров, и строгие приказания «эвакуироваться», и общий вопль, когда загорается крыша, и Натали пытается вспомнить, что такое «эвакуироваться», а Лео прыгает, лает и путается под ногами. Дерево под окном потрескивает, как в дурном сне, и Натали думает: «Вот так и мама умерла».

На улице Летти пытается прорваться сквозь ограждение, но коп не пускает ее — говорит, что въезд гражданскому автотранспорту запрещен. Она кричит: «Но у меня там дети!» Нет, не пускают. Тогда она вылезает из машины и, бросив ее, идет пешком.

К дому.

Она мчится к дому, а деревья шипят и трещат над головой. Навстречу ей устремляется людской поток — в машинах и пешком. Там и сям вспыхивают теперь все новые и новые дома, и дым превращается в густую завесу, во мгле не видно ничего, и путь освещает только огонь. Вот и дом.

Он горит.

Пламя пляшет на крыше.

— Натали! Майкл!

Пожарный не пускает ее в дом. Она дерется, кричит:

— Там двое детей!

— Там нет никого!

— Есть! Там двое детей!

Наконец она вырывается и бежит к передней двери.

Внутри — сплошной дым, жар и темень.

Джек ползет в преисподней.

Он ползет на брюхе, потому что внизу, возле пола, еще есть немного воздуха, ползет под горящими кухонными столами и стойками. Ощупывает стены, пытаясь вспомнить, где дверь. Дым, гул, жар.

Вот он нащупывает дверной проем.

Эта дверь должна вести на улицу, должна, но если он ошибся, то, открыв ее, он попадет в самое пекло и пламя поглотит его. Но выбора нет, и он толкает дверь и оказывается на улице.

Горит трава.

Черт, похоже, вся Калифорния в огне.

Сквозь дым он различает человеческую фигуру.

Ники торопливо спускается по скалистой тропинке.

Джек бежит за ним.

Кашляя, задыхаясь, Джек преследует его до самого пляжа и дальше, вдоль берега. Он чувствует, как колотится сердце, почти в такт прибою. Ники замедляет бег, и Джек настигает его и хватает.

Ники выворачивается, целя пальцем в глаз Джеку. Тому удается отстраниться, удар приходится по уголку левого глаза, рассекает скулу и на секунду лишает Джека зрения, но Джек все-таки совершает бросок туда, где должна находиться шея Ники, и валит его в полосу прибоя. Сев на него верхом, он сжимает шею Ники, толкая его вниз, под воду.

Большая волна, набежав, разбивается о берег, обдавая Джека белой пеной, но он не разжимает рук. Он чувствует, как пальцы Ники дергаются, хватая его за кисти, как тот брыкается, пытаясь сбросить его с себя, но Джек держит его, не выпуская его шеи, даже когда на него накатывает новая волна.

Он держит Ники под водой, а тот вырывается, барахтается, сучит руками и ногами, а Джек думает о Порфирио Гусмане, двух погибших вьетнамских подростках, Джордже Сколлинсе и своей собственной испоганенной жизни. И он все настойчивее жмет, толкая Ники вниз, под воду, пока не чувствует, как спина Ники ударяется о камни на дне. Белая пена отступает, и Джеку открывается лицо Ники с вытаращенными глазами, и он слышит собственный голос, свой вопль:

— Хочешь сделки, Ники?! Вот тебе сделка!

Слышит сам, как он выкрикивает эти слова.

И отпускает Ники.

Волочит его за шиворот на берег.

Ники кашляет, отфыркивается и ловит ртом воздух.

А Джек готов поклясться, что слышит собачий лай.

Он глядит вверх, на скалистый уступ, где расположился Монарк-Бэй с его жителями.

Деревья горят.

Ущелье заполнил огонь.

И Джек бежит.

Натали крепко обнимает Майкла.

Согревает его в своих объятиях.

Укрывает от холода соленых брызг океана.

Голос велел эвакуироваться. Эвакуироваться, вспомнила она, это значит уходить из дома, и она схватила Майкла и выбежала с ним из дома как раз перед тем, как огонь с горящего дерева перекинулся на крышу.

Сначала на лужайку, оттуда на улицу, заполненную народом, спешащим в сторону Тихоокеанской автострады, но Натали сочла это ошибкой, решила, что огонь как раз там.

Остановившись на секунду, она выбрала то, что считала самым безопасным, — побережье, там, если огонь доберется до самого берега, можно хоть в воду спрыгнуть и плавать там, пока не потушат пожар.

Она подхватила под мышку Лео и, взяв за руку Майкла, стала спускаться вниз, на берег. По ступеням, ведшим к Солт-Крик-Бич, где обычно их забирала тетя Летти, перед тем как отправиться с ними на пикник на взморье или на ловлю крабов и улиток в морских заводях.

Потому что тетя Летти наверняка будет искать их, думает Натали, и придет именно на это место.

А на следующий день, когда солнце уже высоко и жарит вовсю, освещает черное пожарище, и легкий ветерок поднимает в воздух пепел, Джек сидит на переднем сиденье старенького пикапа на парковке возле побережья Дана-Стрэндс. Рядом с ним сидит Летти. Она грызет сломанный ноготь.

— Он приедет обязательно, — говорит Джек.

Она кивает и вновь вгрызается в ноготь.

Проходят пять долгих томительных минут, и Джек замечает, как черный «мерседес», кружа по дороге между зарослей, приближается к парковке.

— Вот они, — говорит Джек.

«Мерседес» подкатывает. Из него вылезает Даня, затем Ники. Джек тоже вылезает из пикапа. Встреча между машин.

— Ну так по рукам? — спрашивает Ники.

— Деньги получили?

— Да.

— Значит, часть сделки состоялась.

Ники кивает.

Он вручает Джеку подписанный документ, согласно которому отказывается от своих родительских прав на Натали и Майкла. Документ составлял Том Кейси, так что Джек уверен в его юридической законности. Он проверяет подпись Ники и говорит:

— Ну что ж, по-моему, все правильно.

Ники возвращается к «мерседесу». Дверца машины открывается, и оттуда, щурясь от яркого света, вылезают дети. Натали держит под мышкой Лео. Ники обнимает детей и говорит:

— Папа теперь некоторое время будет очень занят, так что вы поживете несколько месяцев у тети Летти, хорошо?

Дети кивают, обнимая отца, глаза у всех полны слез.

Подходит Летти, и Ники передает ей детей.

— Береги их, — говорит ей Ники.

— Подождите тетю Летти в машине, ладно? — обращается она к детям.

Когда они отходят, она говорит:

— Через шесть месяцев я их усыновлю.

— Как хочешь.

Летти глядит на него в упор.

— Что ты за человек, если продаешь своих детей? — спрашивает она.

— Этот же вопрос задала мне и мама, — говорит Ники. — Она совершенно раздавлена.

И после секундной паузы добавляет:

— Но жива.

Он подходит к Джеку.

И смеется.

— Ну что, сделка совершена? И это Джек Уэйд, который никогда не вступает в сделки?

Ники получает пятьдесят миллионов. Джек и Летти дают обещание не подавать в суд и не участвовать в следствии. Джек соглашается забыть все, что ему известно о Ники, компании «Жизнь и пожар в Калифорнии» и тому подобное. Пусть Сандра Хансен идет по следу.

Оливия Хэтеуэй получает компенсацию за свои ложки.

— Это был пожар по неосторожности, — говорит Джек. — Несчастный случай. И смерть в результате несчастного случая.

— Я хотел услышать это от вас, — говорит Ники.

Стало быть, всё — проплыли.

— Теперь все это в прошлом, — говорит Джек. — Если только вы не вздумаете приняться за старое.

— Даю слово.

И Ники протягивает ему руку.

— Подите к черту, — говорит Джек.

— А вам не кажется, что я уже там?

Джек и Летти глядят вслед удаляющемуся «мерседесу».

— И ему сойдет с рук убийство, — говорит Летти.

— Но зато дети будут в порядке, — говорит Джек. — Разве это не выгодная сделка?

— Угу.

Иногда, думает Джек, в сделки все-таки приходится вступать.

Жизнь учит умению договариваться, и надо знать, когда стоит пускать в ход это умение.

— Ты приедешь сегодня? — спрашивает Летти.

— Нет.

— А в конце недели?

Джек качает головой.

— Так ты вообще не приедешь? — спрашивает Летти.

— Таково одно из условий сделки, — говорит Джек. — Они хотят, чтобы я уехал. Уехал из штата.

И вообще из страны. На территорию, недоступную американской судебной власти. Такова маленькая страховая премия, выплаченная их стороной стороне Ники и компании «Жизнь и пожар в Калифорнии». Те получают деньги и мое молчание и как ни в чем не бывало продолжают вести дела.

А я должен уехать.

И, положа руку на сердце, это к лучшему, думает Джек.

Дети достаточно пострадали, достаточно сбиты с толку. Зачем им еще и новый «папа»? Им и так пришлось туго — не позавидуешь. Пусть о них заботится одна Летти, о чем она так мечтает. Не нужно морочить им голову новыми «мамами-папами».

— Но это чертовски высокая цена, Джек, — говорит Летти.

— Стоит того.

И он указывает подбородком в сторону машины Летти.

— Да, стоит, — говорит она.

И сжимает его руку.

— Я люблю тебя, Джек.

— Я тебя люблю, Летти.

И она оставляет его руку.

— Иди, по крайней мере, попрощайся с ними.

Джек подходит к машине. Дети сидят впереди. На коленях у них — собака.

— Ну что, ребята, в деревню едете, да? — говорит Джек. — На лошадях-то кататься будете?

Они кивают с мокрыми глазами. И храбро улыбаются сквозь слезы.

Он чмокает Летти в щеку, коротко обнимает, садится в пикап.

Трогает и выжимает скорость, чтоб не оглядываться.

Врубает Дика Дейла и его группу.

Проезжает мимо нового указателя въезда на побережье:

«Мемориальный парк Памелы Вэйл».

И сворачивает на юг.

Даня сворачивает на грунтовую дорогу над побережьем.

— Зачем… — произносит Ники.

Даня стреляет ему в пах. Пуля прошивает позвоночник Ники, но он в сознании и видит, как Даня вылезает из машины, вынимает из багажника канистру и обливает машину бензином.

Даня открывает заднюю дверцу.

Плача, закатывает штанину Ники и, вынув нож, перерезает сухожилие как раз над тем местом под коленом, где у Ники вырезаны Два Креста; и вырезает лоскут кожи.

Этого Ники уже не чувствует.

Слезы текут по щекам Дани, когда он говорит:

— И да буду я проклят, а душа моя пусть горит в аду, если я когда-нибудь преступлю Воровской закон.

Он захлопывает дверцу, отступает от машины и кидает спичку.

Потом сует в рот дуло пистолета и нажимает на спуск.

Мужчина сидит в машине, а машина охвачена пламенем.

Он не покидает машины.

Пламя лижет ему ноги, а он остается на месте.

Внизу Тихий океан бьет волнами о береговые камни.

Жизнь и пожар в Калифорнии.

Джек Уэйд сидит на доске, покачиваясь в зыби, не достигающей размера волн. Он глядит на крутящийся дымок на берегу.

Дымок означает, что Эрнандо уже наладил гриль и угли скоро накалятся, и тогда ему надо идти и помочь Эрнандо готовить ужин для туристов.

Если они заглянут в рыбацкую деревушку.

Но заглядывают они редко, и тогда он помогает Эрнандо строить хижину. Дело нехитрое — маленький домик из шлакоблоков, брусчатая крыша, но Джек умелый строитель, и Эрнандо посчастливилось с помощником.

А в остальное время Джек занимается сёрфингом, рыбачит или ездит в городок за покупками. Когда приезжают туристы, он готовит завтрак по-деревенски, жарит блинчики или еще какую-нибудь муть, которую они заказывают. Кормит их обедами — курица, фрукты и холодное-прехолодное пиво. А по вечерам он жарит рыбу, которую наловят туристы или наловит он, а когда все будет убрано, он берет себе бутылочку пива, садится и слушает, как Эрнандо поет свои canciones.

А если у Эрнандо нет настроения петь, Джек устраивается в задке старенького фургончика Эрнандо и слушает по радио трансляцию матча «Доджерс». Метеосводки предсказывают сильные шторма на севере.

А иной раз, откинувшись в кресле, разглядывает присылаемые ему, «дяде Джеку», карандашные рисунки. Сначала это были сплошь рисунки с горящими деревьями и домами. Теперь на них все чаще дети изображают себя верхом и рядом непременно даму с черными волосами.

Джек часто думает о Летти.

Думает о себе и Летти с детьми.

И редко вспоминает жизнь и пожар в Калифорнии.

Дейл Дик (р. 1937, настоящее имя Ричард Монсур) — американский гитарист, создатель так называемого сёрф-рока, особенно знаменит в Калифорнии.

Итак, следовательно (лат.).

Пинья колада — коктейль из рома, кокосового молока и процеженного ананасового сока.

Жаркое (исп.).

Песни (исп.).

«Ягодная ферма» — старейший из тематических парков Калифорнии, расположенный на территории бывшего ягодного ранчо, воссоздает атмосферу Дикого Запада.

Туннельный синдром — боль в руке от частого нажимания на кнопку.

Маттерхорн — гора в Альпах, одна из самых красивых и популярных вершин в Европе.

Хрустальный собор — архитектурная достопримечательность Южной Калифорнии, церковь, сооруженная более чем из тысяч стеклянных блоков.

Монарк-Бэй (англ.) — бухта Монарха.

Быстро, побыстрее (исп.).

По-испански (фр.).

Да (исп.).

Пятая поправка к Конституции США дает гражданам право не свидетельствовать против себя в суде.

Болтушка Кэти — говорящая кукла.

Стиль назван по имени английского мебельного мастера XVIII в. Джорджа Хепплуайта.

Нееврейка (идиш).

Моя мамочка (исп.).

Здорово, удивительно (исп.).

«Мой дом — твой дом» (исп.).

Поздравление с торжественным событием (идиш).

Президент Рональд Рейган придерживался доктрины «просачивающегося богатства»: богатство верхних слоев общества неизбежно «просачивается» в нижние слои.

Золотой берег (фр.).

«451 градус по Фаренгейту» — известная антиутопия Рея Брэдбери (1953).

Известного американского футболиста и актера О. Джея Симпсона обвиняли в убийстве его бывшей жены Николь Браун и ее любовника Рона Голдмана. Фред Голдман — отец убитого.

Санта-Моника — город в Калифорнии, который иногда называют «народной республикой» из-за либерализма местных властей в вопросах социальной политики.

Матерь Мария (исп.).

Келлер Хелен (1880–1968) — слепоглухонемая американская писательница, педагог и общественный деятель.

Форрест Гамп — герой одноименного фильма, простодушный до слабоумия человек.

Главарь из главарей (ит.).

Дежавю, то, что уже видели (фр.).

Пошел вон! (исп.).