В наушниках играет Ассаи:

Мне этот бар сразу не понравился. Слишком громкая музыка, слишком много посетителей, и слишком уж эти все эти посетители пьяные. Но на улице стало резко темнеть, а до самолета оставалось еще больше пяти часов. Мне нужно было где-то пересидеть это время. Потому что ночью бродить по неосвещенному и забитому криминалом району означало нарываться на неприятности, которые были мне совсем ни к чему. В рюкзаке у меня лежала дорогущая редакционная камера, а в карманах — документы, все наличные бабки и билет на самолет.

Райончик, в котором меня застали сумерки, выглядел неважно. Сплошь какие-то одноэтажные жестяные бараки. Между ними лежали кучи мусора в два человеческих роста. В мусоре рылись злые бездомные псы. Из развлекательных заведений имелся только крошечный спорт-бар, в котором черные-черные люди, прихлебывая алкоголь, болели за команды всех подряд футбольных дивизионов, потому что собственной команды в их стране никогда не было. Вот туда соваться было бы полным безумием. Еще не хватало попасть под раздачу, если у их любимцев выиграет какая-нибудь русская команда.

Дальше, за спорт-баром, начинался квартал красных фонарей. Квартал был совсем небольшой. Бордельчики были все одинаковые. Задняя стенка — стойка бара, заставленная пустыми бутылками из-под модных напитков. Боковые стены — зеркала. Перед стойкой сидят девушки. Если их услуги вас интересуют, то бармену (он же крыша) нужно дать пару долларов, и он оставит вас с избранницей наедине, а сам подождет снаружи. Не знаю только, к чему в помещениях столько зеркал. Как ни смешно звучит, но негров в темноте действительно не видно.

Бар, в который я все-таки зарулил, назывался «London». Название было написано такими дурацкими буквами, что сперва я прочел его как «Condom». Честно сказать, идея сесть в этом заведении была чересчур глупой даже для меня. Перед входом там тусовались типы, по которым было видно: когда эти мужчины идут купаться в Индийском океане, тамошние акулы предпочитают уплывать в Тихий. У одного через плечо висел автомат Калашникова. На мой рюкзак они и бросили-то лишь по коротенькому взгляду, но мне эти взгляды совсем не понравились.

На самом деле быть белым в Африке — так себе развлечение. Местные жители воспринимают вас как подарок свыше. Что-то вроде подберезовика в метр высотой. Выходите на улицу, и все мужское население бросается в вашу сторону с криками:

— А я его первый нашел!

За те три года, которые я провел в этих местах, грабить меня пытались столько раз, что я перестал обращать внимание. Запоминал только какие-то совсем уж выдающиеся эпизоды. Типа того раза, когда неподалеку от Ибадана разбойники начали без предупреждения палить из автомата прямо по окнам автобуса, в котором я ехал. Впрочем, места, где я ночевал сегодня, совсем уж опасными не считались. Так, на уровне моего родного Купчино. Я зашел внутрь и спросил бармена, есть ли у них кофе.

— Кофе? Конечно, есть! Сварить?

— Сварите, пожалуйста.

— Мы варим кофе из зерен, которые сами и выращиваем!

— Это просто замечательно.

— Вы хотите, чтобы я сварил вам кофе?

— Да. Один, пожалуйста.

— Я сварю его из зерен, которые еще утром росли на ветке.

— Это будет просто замечательно.

— Вы не продаете мобильный телефон?

— Мобильный телефон? Нет, не продаю. А почему вы спрашиваете?

— Да нет. Просто я подумал, что вдруг вы захотите продать свой мобильный телефон.

— Вряд ли.

— Хорошо. Тогда я сварю вам кофе. Что-нибудь еще?

— Еще бутылку воды.

— В бутылках воды нет. Но я принесу вам стакан, хорошо?

Представив, откуда он станет наливать воду в стакан, я отказался. Сказал, что, пожалуй, кофе будет достаточно. У бармена было несколько татуировок прямо на черных щеках. Он еще раз шесть повторил историю про то, что кофе у них свой. А то ведь бывают бары, где кофе варят из покупных зерен. Но их «London», он же «Condom», к таким не относится.

Я закурил и огляделся. Пол был заплеван жеваным сахарным тростником. Иногда посетители пукали, и если это получалось громко, то все в баре смеялись. За весь день я ничего не ел. Где-то после полудня купил на рынке перезрелое манго и весь перепачкался, пока его чистил. Впрочем, есть и не хотелось.

Насчет мобильного телефона сомалийцы подкатывали постоянно. Спрашивали прямо в лоб: подари, а? Или: продай. Денег, правда, нет, но иметь телефон очень хочется. Мобильный телефон был мечтой каждого сомалийца. В телефон можно закачать любимую музыку и потом громко ее слушать, а все вокруг станут тебе завидовать. О том, что по телефону можно еще и звонить, ребята даже не слыхивали. Прием сигнала в Африке — штука крайне редкая. Встречается не в каждой стране.

Кофе, который сварил мне бармен, был так себе. Все-таки вкус мой был безнадежно испорчен продукцией «Nescafe». Я закурил еще одну сигарету и, вытащив из нагрудного кармана телефон, посмотрел, сколько времени. До времени, когда нужно будет двигать в аэропорт, оставалось еще четыре с половиной часа.

Через два столика от меня сидела кудрявая девица. Она пробовала подмигивать мне, но я мастерски отводил взгляд и вообще делал вид, будто никогда не слышал о том, что между мужчинами и женщинами возможны какие-то отношения кроме товарищеских. Кроме всего прочего, СПИД здесь распространен так здорово, что на одну здоровую даму приходится две больные.

Еще через десять минут я опять посмотрел на часы. Из-за соседнего столика поднялся пьяный парень и двинулся в мою сторону. Он подошел ближе и стал, хватая меня за куртку, что-то говорить. Выглядел парень роскошно: майка, чудовищно грязные шорты, а на голову натянут толстый капюшон с меховой оторочкой.

Я отлепил его пальцы от своей куртки и негромко сказал, что лучше ему, наверное, будет вернуться туда, где сидел. А то я сейчас оторву ему ногу и стану лупить ею по пьяной голове, что тогда он станет делать? Вряд ли этот охламон понимал по-английски, но мне все же хотелось верить, что взаимопонимание между нами возможно. Растатуированный бармен подскочил поближе и перевел мне, что парень спрашивает, нельзя ли ему позвонить с моего телефона. Тот закивал своим капюшоном: да, да! Позвонить! Давай сюда мобильный телефон!

Заплетаясь языком, он продолжал быстро-быстро что-то говорить. Гортанные звуки не складывались ни во что членораздельное. Он заплевал мне весь рукав и тянул пьяные пальцы прямо к карману моей куртки. Посетители из-за соседних столиков отставили бокалы и придвинулись поближе. Рожи у них были, конечно, уголовные. Хотя, с другой стороны, кто знает, как с их, негритянской, точки зрения, выгляжу я. Вполне вероятно, что моя зеленая петербургская физиономия тоже до дрожи их пугает.

Капюшон понял, что разговор у нас не склеивается, и достал из кармана шортов нож. Тот был настолько огромный, что даже не понятно, как до этого он умещался в кармане. Теперь парень уже не говорил, а, выпучивая глаза, визжал. Судя по тону, он требовал, чтобы телефон я отдал ему немедленно.

В пальцах у меня все еще дымилась сигарета. Ну, допустим, с ним, таким пьяным и таким тощим, я бы еще справился. Да даже и с парой таких, как он, тоже. В конце концов, я, хоть и белый, но не совсем европеец. И нравы в районе, в котором я вырос, не сильно отличались от сомалийских. Ножом там было не напугать и школьниц младших классов, а грабитель, даже со своим тесаком в руках не выглядел таким уж мастером махать кулаками. Да только завладеть моим «Nokia-8800» в этом чертовом «Лондоне» желал не он один, а целая толпа таких же тощих. Включая того, что с Калашниковым на плече стоял возле входа.

Парень придвинулся ко мне еще ближе, а бармен с испуганным видом, наоборот, отошел в самый дальний угол. Лицо у него было мокрое от пота, а глаза бегали. И тут у меня в кармане запищал телефон: пришла эсэмэска.

Капюшон от восторга даже опустил свой нож. Надо же! Эта штука еще и умеет издавать такие замечательные звуки! Не отводя взгляда от его лица, я аккуратно, очень медленно вытащил телефон из кармана. И только после этого посмотрел: сообщение пришло из Петербурга. От жены. От жены, которая в далеком северном городе соскучилась и решила отправить мне SMS.

Кириллические буковки на экране складывались в вопрос. Вернее даже в три вопроса. Жена писала: «У тебя совесть есть? Почему не пишешь? Интересно, ты еще помнишь, что у тебя вообще-то есть я?»

Скажу сразу, чтобы было понятнее: я люблю свою жену. Мне бывает нелегко с ней. И еще труднее мне бывает высидеть дома, когда жене хочется, чтобы я там сидел. Но если сказать одним предложением, то я очень сильно ее люблю. Даже не знаю за что.

Жена сидела дома в Петербурге, а я торчал черт знает где. Но это всего лишь потому, что у меня такая работа. Три с половиной года тому назад я решил, что мне самое время все поменять. Жить так, как я до этого жил в Петербурге, было уже невыносимо, и я просто исчез.

Как раз три с половиной года тому назад редакторша иностранного агентства новостей предложила мне написать об Африке. Причем о таких краях, куда другие журналисты ехать отказывались. По крайней мере за те деньги, за которые согласился я. Вообще-то белые читатели редко интересуются Африкой. Но тут новости пошли косяком: захват заложников в Нигерии, пираты в Сомали, революция в Зимбабве, погромы в Танзании. Редакторша звонила и спрашивала, готов ли я еще раз для них написать. Я каждый раз отвечал, что готов. То, что я писал, редакторшу устраивало, а то, сколько она платила, устраивало меня. В Африку я стал ездить регулярно. В общем, все как-то наладилось.

Уезжать из дому — это ведь как пить алкоголь. Если тебе что-то не нравится в реальности, то в руках у тебя пульт. Хоп! — и ты уже переключил канал. Выпил алкоголя или купил билет на другой конец света — результат один и тот же: реальность вокруг стала другой. Теперь, когда пограничники открывали мой паспорт, то от удивления теряли фуражки. Насчет половины стоявших в паспорте печатей я и сам не был уверен, что точно знаю, на каких это языках.

Все бы хорошо, да только со временем ты забываешь, какой именно мир является настоящим. Три с половиной года. Больше десяти процентов моей жизни. Прежде я всерьез думал о карьере и нормальной семейной жизни. О том, чтобы завести детей… Проводить вечера перед телевизором… Ничего этого так и не случилось. Последние три с половиной года домой я заскакивал, только чтобы переодеться. Зато я научился за полчаса отыскивать в любом городе континента самый дешевый отель.

Три недели назад редакторша позвонила и произнесла слово «Сомалиленд». Она объяснила, где забирать билеты, а когда я положил трубку, жена тоже решила мне кое-что объяснить. Если мне так уж хочется, я могу сгонять в свою Африку еще разок, сказала она. Но дальше мне придется выбирать: если в моем заграничном паспорте появится еще хоть один штамп о пересечении границы, то сразу после него в общегражданский паспорт я получу отметку о разводе.

— Понимаешь?

— Да.

— Извини, если это звучит как ультиматум. Но иначе ты бы не услышал.

— Да. Я все понимаю. Это ты извини.

— И что ты решил?

Мы сидели на кухне. Кухня была куплена на гонорары, которые мне платило агентство. Найдется ли еще желающий платить мне столько же? Редакторша переводила мне неплохие деньги, хотя, если честно, дело было совсем не в деньгах. На самом деле я просто привык к этой жизни. Мне не хотелось ничего в ней менять. Но жена сказала, что хочет быть со мной. Все время, а не только три дня в месяц. И я сказал об этих ее словах иностранной редакторше. В общем, Сомалиленд был последним. Пришло время возвращаться домой, и я возвращался.

Доехав до аэропорта, я выкурил сигарету и подумал, что и хорошо. Дома меня ждет жена, и на первое время это вполне прокатит за смысл. А дальше будет видно.

Маршрут у меня был причудливым. С тремя пересадками, ночевкой в аэропорту и долгими-долгими муторными перелетами. Зато выходило почти в полтора раза дешевле, чем прямой рейс.

Совсем ночью, пролетев в полной темноте над священными городами Меккой и Мединой, самолет приземлился в Дубае. Документы у входа в аэропорт проверял чернокожий пограничник. Форма у него была очень красивая: темно-синий мундир с аксельбантами плюс ботинки ослепительного красного цвета.

Стыковка была не самая удачная: в аэропорту мне предстояло провести всю ночь — больше восьми часов. Я погулял по бесконечным залам. Сесть было негде. Рюкзак обрывал плечо. В самом дальнем уголке аэропорта я отыскал место потише, лег за креслами прямо на пол и тут же уснул.

Несколько раз я просыпался и переворачивался на другой бок. Лежать на жестком полу было неудобно. Во сне я инстинктивно трогал нагрудный карман, в котором лежали телефон и паспорт. Уже под утро мне приснилась девочка-школьница, с которой когда-то я впервые в жизни попробовал поцеловаться. Я снова был тинейджером и, неудобно изогнувшись, лежал рядом с ней на чужом диване. Волосы девочки снова невыносимо пахли чем-то горьким.

Дело происходило дома у нашего общего приятеля. Ее и моего одноклассника. Утром парень позвонил и пригласил заглянуть в гости. У каких-то незнакомых мне меломанов он раздобыл магнитофонную кассету с модной музыкой и звал послушать. А зачем к нему зашла та девочка с подружкой, я не знаю. Звали ее Юля. Уже тогда она носила такую клетчатую юбочку, как пятнадцать лет спустя станут носить девушки из группы «Тату». В школе она сидела на три парты впереди меня. Во время уроков я иногда рассматривал ее затылок. У Юли были светлые волосы. Сзади на шее они закручивались в белые загогулинки. Разглядыванием белого затылка все и ограничивалось. До этого, за все время учебы в школе, я, по-моему, ни разу с ней даже не поговорил. Даже о чем-нибудь вроде домашних заданий. А теперь в квартире приятеля нас оказалось ровно четверо… Я, он, Юля с подружкой… И для начала мы сели послушать музыку.

На кассете было записано сразу несколько хитов той осени. Особенно всем понравилась песня группы «Динамик» про серый капюшон. Мы послушали ее несколько раз подряд, а потом приятель увел подружку куда-то в глубь квартиры и мы остались с Юлей одни. Я понятия не имел, что делают в таких ситуациях. Прежде я никогда не оказывался в таких ситуациях. Честно сказать, одноклассницы не обращали на меня внимания, а других девушек тогда еще у меня не было. Но приятель увел подружку, а лидер «Динамика», длинноволосый и некрасивый певец Кузьмин, пятый раз подряд спел про то, как зябко ему под осенним дождем, и в подоконник приятелевых окон и вправду бился мелкий дождичек… в Петербурге он шел уже тогда… и ни на секунду не прекратился с тех пор до сегодняшнего дня… В общем, Юля очень быстро оказалась лежащей на диване, а я лежал рядом и первый раз в жизни пытался целоваться.

Детство кончалось. Честно сказать, для меня оно кончилось уже давно. Внутри меня лопались нарывы, рубцы от которых не могут зажить там и до сих пор. Я разглядывал Юлино лицо, жизнь приоткрывала свою изнанку, а Кузьмин, сбиваясь, все повторял: подойди поближе, я слегка продрог… еще ближе, а? Девочкино тело я прижимал к себе, но совсем уж тесно прижимать немного боялся, потому что в этом случае Юля наверняка отпихнула бы мои руки, резко встала бы с дивана, ушла, и все бы кончилось. Поэтому я всего лишь тихонько, слегка-слегка касался губами ее лица. А она смотрела на меня, гладила мои волосы, зажмуривалась, что-то шептала… Вытягивала губы… касалась моих губ… сама. Будто я и вправду был ей нужен. Чем еще мы тогда занимались, я помню не очень. Зато песню — просто отлично. После второго куплета там есть такой проигрыш, от которого я и до сих пор покрываюсь мурашками и сразу же чувствую в воздухе запах дешевого советского шампуня, которым девочка-школьница по имени Юля в то утро вымыла свои светлые волосы.

Собственно, это мне и приснилось в дубайском аэропорту: проигрыш старой песни и горький запах. Не знаю, в чем здесь дело. По детству я совершенно не ностальгирую. И снова стать тинейджером совсем не хотел бы. Тем не менее когда сон ушел и я сообразил, что лицом зарываюсь не в волосы семиклассницы, а всего лишь в собственный пахнущий грязью и дымом рюкзак, то ощущение было — будто меня лишили чего-то хорошего. Того, что не должно было проходить мимо. Открывать глаза после этого мне совсем не хотелось.

Утром в запутанных коридорах аэропорта я отыскал кофейню «Starbucks». Бармен сказал, что сомалийские деньги не примет ни по какому курсу, зато если я стану платить в долларах, то сдачу он выдаст тоже в долларах. Эспрессо был обжигающим. За столиками вокруг сидели женщины в паранджах. В голове еще вертелся кусочек сна. Я подумал, что, может быть, так, в виде тощей недоцелованной девочки, мое подсознание показывает родину, на которую я возвращаюсь?

Потом объявили посадку. Лететь предстояло больше пяти часов. Рейс выполняла смешная арабская авиакомпания. Стюардессы носили платки-хиджабы, а когда пассажирам показывали ролик на тему, что делать в экстренных ситуациях, то главным героем там был небритый тип в длинной белой арабской рубахе и вязаной мусульманской шапочке.

Я сел ближе к иллюминатору. Облаков снизу почти не было. Мир выглядел как карта себя самого. Можно было разглядеть побережье Средиземного моря и Кавказ. Я бывал чуть ли не в каждом государстве, над которым мы пролетали. Но совсем этим не гордился. За последние три с половиной года я подробно осмотрел чертову прорву мест, о существовании которых нормальный человек даже и не подозревает. Зато все, что связано с жизнью дома, я пропустил. Не видел ни одной громкой киноновинки. Не послушал ни одного модного шлягера. Не участвовал в выборах президента, не следил ни за одним скандалом и был не в курсе того, о чем сегодня принято говорить в приличном обществе. Мимо прошла целая эпоха. Впрочем, теперь, когда вернусь, все, наверное, получится наверстать.

Какое-то время я дремал, а когда проснулся, самолет уже начал снижаться. Я выглянул в иллюминатор. Облаков там по-прежнему не было. Осень в этом году была ясной. Мир можно было рассмотреть во всех подробностях. Самолет развернулся, поверхность планеты непривычно изогнулась, а потом снизу мелькнуло первое облачко. А еще пару минут спустя облачков стало так много, что земля впервые за весь полет перестала быть видной. Мы подлетали к Петербургу, и, разумеется, над моим собственным городом стояли тучи.

Рядом сидел толстый русский мужчина. Навалившись мне на плечо, он тоже посмотрел в окно. По лицу соседа было видно: ему тучи тоже не нравятся. Чем ниже мы спускались, тем темнее было снаружи. А когда самолет подрулил к зданию аэропорта, то оказалось, что в городе идет довольно сильный дождь. Было слышно, как в обшивку самолета стучатся капли. Этот звук означал: предыдущая жизнь окончена. Я вернулся домой.

Потом был паспортный контроль, переполненная маршрутка, жесткие плечи пассажиров метро, самые длинные секунды в мире (они отделяли момент, когда я нажал на кнопку звонка, от момента, когда жена открыла дверь и обняла меня), кофе на кухне, который мы заварили, но заболтались и так и не стали пить. А потом я сказал, что иду в ванную. На пять минут залезу в воду, побреюсь, и мы заварим еще по чашке, ладно?

Ванная за время моего отсутствия почти не изменилась. Даже бутылочки с шампунями стояли, похоже, в том же порядке, что и когда я уезжал. Я разделся, залез в воду, закурил. Стал понемногу вспоминать, как выглядит мир, в котором теперь стану жить.

Жена приоткрыла дверь и спросила:

— Принести чего-нибудь?

— Нет. Я же на пять минут.

— Совсем ничего? Новую бритву?

— Здесь есть.

Я знал этот ее взгляд. Я женат почти семь лет и отлично знаю этот взгляд. Почему-то чаще всего это происходит в ванной. Каждый раз, возвращаясь из своей Африки, я хочу дождаться ночи, но все равно первый раз это происходит в ванне, куда я залезаю всего на пять минут.

В наушниках играет Ассаи:

Если я просыпаюсь дома, то первое, что вижу, открывая глаза по утрам, — это книжные полки. Пару лет назад жене надоело, что книжки валяются по всей квартире, грудами лежат на подоконниках, занимают все столы и внутренности диванов, и она заказала мне громадный, размером в стену, шкаф. Все книжки туда все равно не влезли, но жить стало немножко легче.

Если я просыпаюсь в собственной квартире, то, открывая глаза по утрам, сперва долго разглядываю полки. Вот книжки, изданные в советские времена. Они выглядят как бюрократы на пенсии. Солидные, неброские переплеты. Бумага с оттенком собственного достоинства. Впрочем, в стране, которая назвалась СССР, редко публиковали что-то такое, что захочется перечитать сегодня. Та, давняя империя была грозна внешним врагам, но еще грознее — собственным детям. От воспоминания о ней меня до сих пор немного тошнит. Так что советских книг у меня всего несколько. Хемингуэй. Античные историки. Какие-то ирландские легенды. Но в основном все-таки Хемингуэй.

Дальше идет хулиганистая шпана 1990-х. Чудовищные обложки. В качестве издателя может быть указан «Издательско-оптовый кооператив Василия Нижегородского». Зато авторы — лучшее из того, что можно представить. Хантер Томпсон, Дешиел Хеммет, итальянские марксисты, «Полная история панк-рока», Чарльз Буковски, «Очерки психоделической революции». Пятнадцать лет назад я читал только этих ребят. У некоторых страницы залиты липким алкоголем. И не только алкоголем — иногда вообще черт знает чем. На страницах записаны телефоны или странные иностранные слова. Обложки оторваны. Старая гвардия.

Ну и самая большая группа — те, что изданы уже в новом тысячелетии. Эти выглядят поприличнее. За последние годы в России происходило очень мало чего интересного. Хотя, может быть, Россия здесь ни при чем и мало чего интересного происходило лично со мной. Эти годы недаром называются «нулевыми». В смысле выкинутыми, проведенными в ожидании чего-то большего. Страна успокоилась, успокоился и я. Никакого экстрима: американская фантастика, история вымерших цивилизаций, немецкие богословы, рэп-поэты. Много книжек на английском. Мои друзья. Те, с кем мне предстоит провести начинающийся день.

Я перевернулся на другой бок. Диван подо мной скрипнул. Сколько всего книжек стоит в шкафу, сосчитать я никогда не пытался. Ясно, что много. Наверное, несколько тысяч. Этими переплетами можно мерить мою жизнь. Вот роман, который я читал, когда получил первую в жизни постоянную работу. Вон стоит книжка, которую я нес в кармане, когда хулиганы на улице ткнули меня ножом, и она до сих пор немного испачкана кровью. Истрепанный томик, который я брал с собой, когда летал писать о революции в Тибете, а рядом тот, который катался со мной по Французской Полинезии. Друзей-людей у меня давно не осталось. Новых в моем возрасте уже не заведешь, а у старых вечно нет времени. Зато эти ребята в переплетах всегда рады со мной пообщаться.

Нужно было вставать, но я не спешил. Все еще рассматривал полки. Вернее, ту полку, на которой стояли книжки с моей фамилией на обложке. Иногда мне хочется думать, будто на свете есть хоть один человек, который так же, как я, каждое утро открывает глаза и упирается взглядом в книжный шкаф. Но только на его полке стоят книжки, написанные мной. За последние десять лет был продан приблизительно миллион копий книг, подписанных моей фамилией, — вот бы увидеть хоть кого-то из этих читателей! Не нужно миллиона — всего одного! Человека, которого бы всерьез интересовало то же, что и меня. Но похоже, таких людей на свете нет. Вернее, где-то, наверное, есть, да вот только мне они никогда не встречаются. Поэтому каждое утро я открываю глаза и подолгу рассматриваю книжные переплеты. Своих единственных друзей. Похоже, сегодня общаться придется опять с ними.

Я прошел на кухню, щелкнул кнопкой включения радио и только после этого пошел умываться. В ванной выяснилось, что зубная паста кончилась. Не совсем, сколько-то пасты я еще выжал, но жене уже почти не осталось. На кухне на полу аккуратно лежали два моих носка.

Вы замечали, насколько непривычными выглядят наши собственные квартиры за полчаса до того, как все проснутся, включат музыку и телевизор и одновременно заговорят?

Непослушными пальцами я покрутил жалюзи. За окном показался мир. Он выглядел так, что захотелось закрутить жалюзи обратно.

Вместо «привет» жена сказала, что у нас кончается кофе. Зевнула. Длинными ногтями почесала кожу под волосами. Наклонив банку с кофе, поскребла ложкой по стенкам.

— Сколько градусов?

— Не знаю.

— Посмотри на градусник. Он у тебя над головой.

— Господи, какой же я тупой, пока не выпью кофе!

На столе лежал кусочек сыра. Выглядел он так, будто перед моим приходом его пытали. Кофе действительно кончался, но позавтракать хватило и мне, и жене. Как обычно с утра, мы оба были опухшие, сонные, неразговорчивые и раздражительные. По-настоящему день начнется немного погодя. Допьем кофе. Выкурим по первой сигарете. И вот тогда…

Я налил в чашку кофе и еще раз выглянул на улицу. Там капало.

— Слушай, а давно тут это?

— Что?

— Ну, дождь. Я имею в виду, давно у вас тут так льет?

— Совсем с ума сошел? Ровно триста шесть лет. Надеюсь, ты не забыл, в каком именно городе родился?

Я улыбнулся.

Знаете, наверное, единственное, чего бы мне по-настоящему хотелось от жизни, — это, надев наушники, слушать радио. Например, любимую станцию «Радио Эрмитаж». Там круглые сутки играет джаз. Надеваешь наушники, ловишь волну. И перестаешь существовать.

Какое-то время все так и было. «Эрмитаж» открылся почти десять лет тому назад. Как раз в том году, когда вышел мой самый известный роман. Как только он был опубликован, для меня началась другая жизнь. Я вдруг стал всем вокруг интересен. Со мной вдруг всем захотелось дружить. Ну и конечно, деньги. Впервые в жизни я мог не ходить на работу, а круглыми сутками слушать свой джаз. Казалось, будто так теперь будет всегда.

Когда-то у меня были приятели, молодая семья. На жизнь себе они зарабатывали тем, что привязывали к водочным бутылкам маленькие рекламные книжечки. Знаете, наверное: на некоторых сортах водки бывают такие книжечки, в которых написано, какая она классная, эта водка. Кто-то ведь должен привязывать эти книжечки к бутылкам, не так ли? Вот этим мои знакомые и занимались. Круглые сутки сидели дома, вполглаза смотрели по MTV мультики про Бивиса и Батхеда и привязывали к бутылкам свои книжечки. За каждую получали по копейке. Тридцать копеек в минуту. Двести рублей в сутки. Придешь к ним домой, а у них там повсюду валяются эти книжечки.

А потом все изменилось. Денег в России вдруг стало столько, что эти мои приятели бросили свой книжечный бизнес и уехали жить в Таиланд. Иногда, заскакивая на родину, они каждый раз приглашали меня в дорогущие клубы. Я в те годы тоже был полон оптимизма. Мне казалось, что теперь, после выхода своего замечательного романа, я буду жить так, как всегда хотел. Иногда стану описывать эту свою прекрасную жизнь в новых прекрасных романах и продавать описания издателям, а на полученные деньги буду жить дальше, а потом снова описывать и снова получать за это большие гонорары, и сбоев у этого вечного двигателя не случится до тех пор, пока, совсем дряхлый от старости, я наконец не умру, хотя, возможно, придумать что-нибудь получится даже и тогда.

Жена еще раз повторила, что у нас кончился кофе и нет зубной пасты. Я понимал, к чему она, но выходить на улицу мне совсем не хотелось. Вместо того чтобы натянуть брюки и отправиться в магазин, я попробовал рассказать ей о том, какой невкусный кофе пьют в Эфиопии.

Жена только скривилась.

— Отстань! Я сыта твоей Африкой по горло. Сколько можно? И вообще, иди в магазин.

— Не хочешь про Африку, я расскажу про что-нибудь другое. Я ведь был не только в Африке. Я много где был. Два месяца назад ездил в Гуджарат. Хочешь, расскажу?

— Отстань!

— Неужели не хочешь?

— Повторяю: иди в магазин.

Я сказал «хорошо». Но вместо того, чтобы встать и пойти в магазин, выковырял из пачки новую сигарету и закурил.

Первые несколько лет все было O’K. Администраторши московских телеканалов звонили и просили об интервью. Мои фотографии регулярно появлялись в модных журналах. Казалось, будто оснований для беспокойства нет, и момент, когда все пошло не так, как задумывалось, я пропустил.

Уже следующий роман был вовсе не таким удачным, как тот, первый. Это еще не было катастрофой. Ну написал не очень удачный роман — с кем не бывает? Да только сразу после первого неудачного романа я, запаниковав, тут же написал еще один — еще более неудачный. Администраторши не перестали звонить даже после этого, да только одновременно с выходом неудачных романов каким-то не очень удачным стал и я сам.

Думаю, окружающим было сложно со мной в тот период. Я много раз видел, как обрушившийся успех калечит людей, но, когда это случилось со мной самим, даже и не заметил. Помню, как мне звонил главный редактор какого-то очередного московского издания, а я на все, что он говорил, совершенно спокойным голосом отвечал:

— Иди на хер.

— А если…

— Иди на хер.

— Но мы же…

— Иди на хер.

Говорить с ним в такой тональности мне было приятно. Очень скоро только так с окружающими я и стал говорить. Да только если ты слишком часто плюешь в лицо идиотам-редакторам, то не удивляйся, если когда-нибудь и им тоже захочется плюнуть в твою сторону. Здорово отказываться от интервью и чувствовать себя непродавшимся. Но приходит момент, когда ты вдруг видишь, что не продался просто потому, что не осталось ни единого покупателя.

Мне все равно казалось, что мир будет скручен в бараний рог. Я вел себя так, как хотел, и мир должен был скрутиться-таки. Мне продолжали звонить интервьюеры, а один раз мой портрет, написанный каким-то немцем, даже вывесили в Эрмитаже. Но чем дальше, тем реже раздавались звонки. Постепенно они кончились совсем. Успех — это ведь такая штука, которую нужно поливать ежедневно. А тот, кто этого не делает, болен. Чем дальше, тем чаще я читал диагноз в глазах собеседников. Они знали, что пойдут дальше, выше, вперед. А я останусь там, где застрял. Собеседники боялись, что эта болезнь заразна, и старались не вставать ко мне слишком близко.

Я говорил им:

— Созвонимся.

Они отвечали:

— Да, конечно. Созвонимся. Потом.

Последний раз редактор московского издания звонил мне ровно три с половиной года назад. Это был невысокий, рано полысевший мужчина из хорошей семьи, который развел очередного простофилю с большой долей в металлургическом бизнесе на открытие журнала и теперь хотел узнать, на что я готов за фиксированную зарплату в три с половиной тысячи долларов. Я сказал, что сейчас занят, и попросил перезвонить завтра. Насчет занятости это было чистейшим враньем, и мы оба это знали. После того случая с выгодными предложениями никто меня больше не беспокоил.

Еще месяц спустя я первый раз уехал в свою Африку. А еще два месяца спустя уехал туда второй раз. Так, болтаясь туда-сюда и не снимая наушники с головы, я и прожил свои «нулевые». Меня такая жизнь вполне устраивала. Вот только джаз, который я не переставая слушал уже почти десятилетие, нынешней осенью стал звучать как-то особенно печально. Похоже, пришло время вернуться наконец домой и попробовать как-то устроить собственную жизнь тут.

Жена подошла сзади и положила руки на плечи. Я чувствовал, как пахнут ее волосы.

— Ты честно больше никуда не уедешь?

— Честно.

— Не смотри, что утром я такая… Ну, не в себе.

— Да ладно.

— Просто я нервничаю. Боюсь, что ты опять сорвешься. И я опять останусь одна. Как будто мы не женаты, понимаешь?

— Я же сказал: ладно.

— Не уезжай. Хотя бы какое-то время. Я знаю, что эта работа была для тебя важна. Но все равно: не уезжай.

Я поцеловал ее, натянул куртку, вышел на улицу, накинул поверх кепки капюшон и, наступая на лужи, пошагал в сторону магазина.

Трудно поверить, но каких-то десять лет назад в русском языке не существовало ни единого слова из тех, что сегодня считаются важнейшими. Ни слов «мисо-суп» или «дабл-эспрессо». Ни «реалити-шоу» или «ситком». Под фамилией Собчак подразумевали только первого петербургского мэра, но никак не его дочь. Трудно представить, но на весь Петербург тогда было всего три гипермаркета, да и те располагались черт знает где. Зато сегодня количество крупных торговых комплексов в городе исчисляется сотнями. Один, неплохой, даже построили ровно напротив моего дома.

До сегодняшнего утра в новом гипермаркете я не был ни разу. Но не сомневался, что легко сориентируюсь внутри. Такие торговые комплексы всюду одинаковы: на первом этаже универсам. На втором — магазины, суши-бар, ресторанный дворик. На третьем — кинотеатр с поп-корном и долби-звуком. Раздвигающиеся двери безо всякого удовольствия пропустили меня внутрь. Лифты с прозрачными стенками, хромированные эскалаторы. На строительство всей этой красоты ушло меньше полугода. Раньше с такой скоростью русские строили лишь космодромы да причалы для подводных лодок. Но теперь с темным прошлым покончено. Страна позакрывала военные базы, зато в ней открылась куча продовольственных. Перестала отправлять мужчин в космос, и мужчины отправились в кафе с космическими ценами на напитки.

Прежде чем купить свой кофе, я прогулялся по этажам. Посетителями магазинов были лишь гладко выбритые мужчины и аккуратно одетые женщины. Поход в гипермаркет давно стал тем же, чем прежде был поход в музей или театр. Люди приходили сюда, чтобы прикоснуться к подлинной красоте. В невидимых динамиках негромко играла музычка. На каждом магазине висело написанное большими буквами объявление: товары можно приобрести в кредит.

Лично я кредит пытался взять всего один раз в жизни. Дело было несколько лет назад. Женщина-банкир скучным голосом задавала вопросы, но с каждым новым моим ответом голос ее становился все менее скучным.

— У вас есть автомобиль?

— Нет.

— Собственная квартира?

— Нет.

— Дача?

— Нет.

— Хоть какая-нибудь недвижимость?

— Нет.

(— Смысл жизни?

— Нет.

— Понимание того, куда ты идешь?

— Нет.)

— А раньше хоть что-то из перечисленного было?

— Никогда не было.

В глазах у тетки читалось честное сочувствие. Я подумал, что еще пара таких ответов и она просто попробует меня покормить. Кредит в тот раз мне так и не дали. Ничего странного: если единственное, чем я обзавелся к нынешнему возрасту, — это наизусть выученный репертуар «Радио Эрмитаж», то вряд ли кредитные деньги хоть чем-то мне помогут.

В одном месте я случайно наступил на ногу молодому человеку. Виноват был я, но парень улыбнулся и первым сказал: «Извините». Если уехать из дому надолго, то потом ты начинаешь замечать штуки, на которые прежде совсем не обращал внимания. Например, то, что за последние годы в стране появилось множество людей, которые ни при каких обстоятельствах не желают драться. Раньше случайный толчок плечом или отдавленная нога вполне прокатывали как повод для драки. А теперь: «Извините».

Когда мне было чуть за двадцать, ночи я проводил исключительно в ночных клубах. В плане адреналина этот вид досуга шел сразу за парашютными прыжками. Заходишь в уборную и натыкаешься там на труп. Или идешь потанцевать, а сосед достает пистолет и палит тебе в лицо. Сегодня в клубах играет легенький лаунж и никто ни в кого не палит. Правда, и делать там совсем нечего.

Я еще помню, как в лучшем петербургском заведении «Грибоедов» проводились не только танцульки, но и поэтические вечера или показы видео-арта. Пятнадцать лет назад в ночной клуб ходили не только нарезаться и снять телку, но еще и поболтать о современной живописи. Там пахло краской и можно было зацепиться за гвоздь — зато там сидели лучшие люди города. А потом все стало незаметно меняться. Лучшие люди так и остались сидеть по подвалам, просто как-то незаметно они перестали считаться лучшими.

Вскоре после того, как президентом стал Путин, клубы предыдущего поколения либо закрылись совсем, либо перестали быть актуальными. Исчезли бандиты, сквоты и подпольные техно-party. Зато появились кинотеатры с долби-звуком, суши-бары и пластиковые карты. Героями десятилетия стали не съехавшие рейверы, которые просыпаются с закатом и способны на глаз отличить качественные амфетамины от некачественных, а просто улыбчивые и дорого одетые люди. Модные мужчины и девушки с чисто вымытыми уложенными волосами. Культурой в клубах больше не пахло, но новый запах нравился посетителям куда больше. Всем хотелось забыть о том, что мечта 1990-х оказалась такой же подставой, как и все прочие мечты. Так что жизнь нужно прожить просто приятно.

В супермаркете на первом этаже я отыскал свой кофе, взял банку с полки, дошел до кассы и уперся в очередь. Небольшую, но очень медленную. Стоять было скучно.

У касс лежали горы шоколадок и жевательной резинки. Выглядели они соблазнительно. Их специально здесь положили, чтобы дети, стоя с родителями в очереди, дергали их за рукав и хныкали: «Ну ма-ам! Ну купи шоколадку!» В супермаркетах вообще все устроено так, чтобы дети плакали как можно громче, а родители в результате покупали как можно больше.

Сразу за шоколадками начинался прилавок с яйцами и молоком. На коробках был нарисован грустный старичок и читалась надпись: «Дедушкины яйца». Вокруг девушки в дурацких нарядах предлагали чего-нибудь попробовать, а внуки тех, кто строил космодромы, с радостью пробовали. Йогурты, пиво, кофе, сыр, хлебцы, еще пиво. Торговый комплекс был огромен и прекрасен. Не выходя на улицу, в нем можно было провести день, а если говорить совсем честно, то в таком гипермаркете, как этот, было не жалко провести и всю жизнь.

От нечего делать я взял еще две пачки сигарет. Полистал здесь же лежащие журналы. Мужчина с полной корзинкой консервов наконец рассчитался с кассиршей. Та протянула ему сдачу с таким видом, будто собственной рукой топила любимого кота. В очереди передо мной осталось всего два человека. Журнальчик был сделан с претензией на культурность: материалы рассказывали о режиссерах, актрисах, всего об одном богаче и паре теледив. В одном месте что-то говорилось о моей последней книжке. Я не стал читать.

Положив одну руку на свою банку с кофе, второй я пытался одновременно держать журнал на весу и перелистывать страницы. На каждой странице журнала была фотография нового персонажа. Подписи под фото гласили, что каждый из персонажей по-своему изменил мир. Один изобрел новый музыкальный стиль, другой совершил революцию в современной драме, третий взорвал мир моды… Я рассматривал лица людей, которые изменили мир, и удивлялся: выглядели люди невесело.

Фотограф явно требовал от героев:

— Улыбаемся! Еще шире! Чи-и-из!

Но герои не могли улыбаться. Давно разучились это делать. Когда-то давным-давно каждый из них был молод и (зуб даю!) улыбчив. В те далекие годы он играл на своем инструменте (рисовал свои картины, ставил спектакли, сочинял стихи…) и мир казался бесконечным праздником. Потом пришло признание и улыбка вроде бы должна была стать шире. А она вдруг взяла и исчезла.

В очереди передо мной остался всего один человек. Когда тебе двадцать, ты можешь мечтать о славе и звездном статусе. А когда тебе скоро сорок, ты понимаешь: дело, которое ты затеял, не нужно вообще никому на свете. Только тебе. Эту музыку ты будешь играть для себя. И картины писать тоже. Иногда какой-нибудь недоумок узнает тебя в троллейбусе, покажет пальцем и громко загогочет. Вот и вся слава, другой не будет. Но ты все равно станешь писать свои книги (играть музыку, шить платья, ставить спектакли…). До тех пор, пока сможешь. И может быть, какое-то время после этого.

В кармане куртки задергался, заорал телефон. Посмотрев на номер, я улыбнулся. Звонил Кирилл: наверное, единственный человек в городе, звонку которого я был по-настоящему рад.

— Привет. Ты, говорят, вернулся?

— Ага.

— Какие планы на вечер?

— Пока не знаю.

— Пойдем на прием в британское консульство? Я уже внес тебя в список приглашенных.

— А что за повод?

— Привезли большую делегацию писателей. В том числе модного прозаика Ирвина Уэлша. В его честь господин консул устраивает прием для деятелей петербургской культуры.

— А при чем здесь ты?

— Чем я не деятель культуры?

— Ничем. Ты вообще москвич.

— Будешь хамить, я вычеркну тебя из списка приглашенных.

Когда-то мы вместе с Кириллом работали. А потом я стал ездить в свою Африку, а Кирилл перебрался в Москву. Уже несколько лет домой он приезжал разве что на выходные, но сам уже давно не называл Петербург домом.

— Пойдем?

— Посмотрим.

— Я еще позвоню.

— Давай.

Мы помолчали. Потом Кирилл сказал:

— Знаешь чего?

— Чего?

— Ребята говорят: хорошо, что ты приехал.

Я улыбнулся и положил трубку. Подошла моя очередь, я расплатился за кофе и, забрав банку, вышел на улицу. Недочитанный журнал так и остался лежать возле кассы.

В наушниках играет Ассаи:

Возможно, сегодняшний день был юбилейным. Скажем, стомиллиардным от сотворения мира. Он неплохо начинался, много чего обещал. Утром над миром поднялось солнце, и дождь был вроде бы не таким беспросветным, как обычно. Но теперь этот день заканчивался — так же бездарно, как закончились и все предыдущие. И оказалось, что смысла в нем даже меньше, чем в предыдущих.

В британское консульство я подъехал к семи. Поднявшись из метро, дальше я не поехал на троллейбусе, а решил пройтись. Времени все равно оставалась еще целая куча, а люди спешили домой поужинать, и пробки стали настолько непроходимыми, что было ясно: успеть домой получится разве что к завтраку. Зажатые, как буйволы в ущелье, машины совсем не двигались. Над стадами легковых автомобилей возвышались смертельно усталые маршрутки. С небес продолжало капать.

Британское консульство расположено в безлюдном районе. Я шел мимо кафе, в которых готовили блюда, от которых сдохли бы даже бездомные псы, мимо насквозь промокших зданий, мимо превратившихся в трясины пустырей, мимо витрин магазинов, торгующих всем тем, что совсем мне не нужно. За то время, пока меня не было, город обветшал еще больше. Говоря откровенно, Петербург умирал. Он остался самым красивым городом планеты, просто теперь его красота была еще и очень грустной. Я подумал, что, может быть, я и такие, как я, — это последнее петербургское поколение. Дальше все будет уже по-другому.

У входа дюжий охранник попросил меня пройти через арку-металлоискатель. Потом поискал мою фамилию в списке. Я поднялся по лестнице, и там еще один охранник тщательно меня обыскал. Трогать мокрую куртку ему было противно, но всю процедуру он проделал тщательно: плечи, карманы, брючный ремень, лодыжки.

Официальные церемонии я не люблю. Стараюсь бывать на них как можно реже. Помню, лет восемь назад меня пригласили пообщаться с экс-президентом Горбачевым. Даже приставили ко мне молодого фотографа. Встреча должна была проходить в Доме журналистов. Мы с фотографом пришли немного пораньше и обнаружили внутри накрытые столы. Осмотрев ассортимент, я сказал фотографу, что встречаться с Горбачевым не больно-то и хочу. Тот сказал, что и у него особых планов на вечер тоже нет. В общем, пока я отвлекал официантов, фотограф сгрузил со стола к себе в кофр сразу три бутылки водки, и после этого мы не стали дожидаться экс-президента, а ушли и славно провели время безо всякого Горбачева.

Британский консул встречал гостей лично. Он стоял у входа в зал и улыбался, а рядом с ним стояла супруга и тоже улыбалась. Вдвоем они напоминали большой и указательный пальцы ноги. Гостей в зале было немного. Играла музычка.

Писатель Уэлш тоже был здесь. Он стоял возле окна и с унылым видом щипал что-то с тарелки. На щеках у него было что-то вроде щетины. Пятнадцать лет назад я весил на пятнадцать килограмм меньше, чем сегодня, и волосы мои волнами ниспадали ниже плеч, но главное отличие меня тогдашнего от нынешнего состояло не в этом. Главное, что интересовало меня в начале девяностых, — это танцы. Музыка рейв появилась буквально вчера. Все, что было с ней связано, вызывало во мне дикий восторг. И когда приятели стали рассказывать мне о первом писателе рейв-поколения, которого звали Ирвин Уэлш и который описывал исключительно вечеринки под экстази, фамилию писателя я, разумеется, запомнил. Правда, книги Уэлша оказались вовсе не такими замечательными, как я ожидал. Но посмотреть на писателя живьем все равно было приятно.

Я давно не хожу на танцы. Вернее, хожу, но очень редко. Как и все остальное в этом мире, рейв давно уж стал просто бизнесом. Большие технофестивали превратились в такой же петербургский бренд, как Эрмитаж, Путин, Шнур или пиво «Балтика». Кто-то неплохо на всем этом зарабатывает, но при чем здесь я? Когда мне было двадцать, всех до единого русских диджеев я знал лично. И относился к ним приблизительно так же, как древние египтяне относились к своим Осирисам. А сегодня количество диджеев исчисляется даже не тысячами, а десятками тысяч. Вот только танцевать под их музыку мне совсем неохота.

Впрочем, не обращайте внимания, что я брюзжу. Просто за пятнадцать лет все в стране изменилось к лучшему — кроме меня. Танцев стало наконец много и разных, да только лишний вес и поредевшие волосы не позволяют мне чувствовать себя там уютно. Это зависть, просто зависть, и ничего больше.

Как еще я могу обо всем этом говорить, если каждому понятно: мое поколение давно уже не живет, а лишь доживает оставшуюся жизнь. Ничего нового от нас уже не дождешься, а умирать вроде бы рано. И совсем не хочется.

Вот и живем. Чему научились пятнадцать лет назад, тем и занимаемся. Промоутеры устраивают свои танцы. Ирвин Уэлш пишет книжки. Честно говоря, и то и другое — полная лажа.

Русский официант в белой рубашке подошел ко мне с подносом и спросил, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Я сказал, что пока нет.

Зал постепенно наполнялся. Я смотрел на гостей и думал, что для своей вечеринки консул подобрал очень странную компанию. Здесь были чиновники, журналисты, несколько петербургских звезд и целая куча деятелей культуры. То есть ингредиенты у коктейля были вроде бы правильные: кого еще приглашать на светский прием, как не таких вот людей? Однако, собранная вместе, смотрелась вся эта компания ужас до чего нелепо.

Гости разбились на кружки и вполголоса болтали. Чиновники были пузатые, коротко стриженные. Понять, что перед тобой именно чиновники, было несложно по их чудовищным пиджакам с двумя разрезиками сзади. В отличие от задохлика-консула эти мужчины выглядели как реальная власть. Они отвечали за строительство в стране капитализма. За то время, пока меня не было в стране, его вроде бы даже успели достроить, правда, иностранного тезку русский капитализм совсем не напоминал. Система, которую представляли мужчины, мало отличалась от той, что существовала при царях, а потом при большевиках: население помалкивает, а власть его за это кормит. Система всем казалась идеальной: в последнее время кормить стали вкусно и до отвала.

Отдельно стояли журналисты и светские львы. Из тех, кого я знал в лицо, была пришедшая в полном составе редакция журнала «Афиша». Тощие юноши в шарфиках, девушки со стрижеными челками. Находиться в таком месте, как это, всем им нравилось. Бросая вокруг ироничные и скептические взгляды, ребята чувствовали себя маркизами де Кюстинами. Думаю, если бы сам маркиз повстречал где-нибудь редакцию «Афиши», то его могло бы вырвать прямо на челки и шарфики.

Самую большую группу составляли деятели культуры. Я подошел поближе, поздоровался, положил себе на тарелку немного винограда. Компания тоже была не ахти, но все-таки это было лучше, чем общаться с чиновниками.

Один из прозаиков громко рассказывал, как недавно его, пьяного, забрали в милицию.

— Меня привели в отделение, но я показал ментам удостоверение Союза писателей, и те растерялись. Нельзя же посадить в обезьянник человека, который является членом Союза писателей! Но и отпускать меня пьяного этим уебанам тоже не хотелось. Тем более что с собой у меня бутылка водки. Они думали и так и этак, а потом начальник отделения сказал, что до утра просто запрет меня у себя в кабинете. А утром, когда я протрезвею, отпустит. Водку мою он при мне спрятал в сейф, велел укладываться на диванчик, запер кабинет и ушел.

Деятели культуры слушали коллегу внимательно. Судя по их внешнему виду, приличных гонораров никто из ребят не видывал уже несколько лет.

— Сейф был небольшой, но крепкий. Я сразу понял, что открыть его не получится. Но и ложиться спать мне тоже совсем не хотелось. Я нашел в кабинете тазик, поставил его на пол, а потом с метровой высоты уронил сейф прямо туда. Вы понимаете, да? Бутылка внутри разбилась, водка вытекла. Сейф я взгромоздил на место, а сам до утра лежал на диване и прихлебывал водку прямо из тазика.

Деятели культуры громко смеялись. У них были честные лица и грязные руки. Когда они раскрывали рты, было заметно: коренных зубов у ребят осталось совсем чуть-чуть. Выглядели деятели так, будто уже родились лысыми, бородатыми и пьяными. Историю про тазик я слышал не меньше четырех раз, а уж остальные, думаю, могли выучить ее наизусть.

Серые свитера, всклокоченные бороды. Пятеро прозаиков. Один философ. Поэт, фамилию которого я вечно забываю. Серьезный критик с гигантским животом, бóльшую часть которого занимает печень. Весь цвет современной литературы. Голубые фишки. Авторы, давно заслужившие место во всех учебниках. Никто из присутствующих в зале никогда прежде не слышал о существовании этой компании. А суммарный тираж классиков составлял приблизительно полпроцента от тиража даже самой неинтересной телепрограммки.

Литература вовсе не мертва, как уверяют ТВ и газеты. Книжки пишутся, стихи читаются, печатный станок работает по полной. Только все это уже давно никому не интересно.

Никому-никому-никому на свете.

Прозаики прихлебывали из бокалов такого размера, что в них можно было окунуть раскрытый зонтик, и вели концептуальные разговоры:

— Сегодня в прозе нет героя. Вот скажи, кто сегодня может считаться героем?

— Никогда не думал об этом. Может быть, я?

— Раньше и проблемы такой не было. Героев была целая куча. А теперь? Кто выражает эпоху? Менеджеры? Герои сериала «Про Сашу и Машу»? Или, наоборот, нацболы? Затянутые в кожу террористы? Если нет героя, то нет и прозы. О чем писать?

— Не о чем писать — не пиши.

— А никто и не пишет. Пелевин уехал жить в Германию, Акунин не вылезает со своей виллы во Франции.

— Ты всерьез считаешь Акунина прозаиком?

С джентльменами стояла дама: пожилая поэтесса, прославившаяся еще лет двадцать назад строкой: «Я член сосала, он был длинный». Она была бы не очень симпатичной даже в том случае, если бы родилась мужчиной. Толстые ноги, пара вплетенных в жиденькую прическу африканских косичек. Напитки ей подливал застенчивый малый, известный тем, что как-то в разгар полемики о творчестве Розанова с размаху въехал ногой в мошонку оппоненту, да так лихо, что тот отъехал на «скорой».

Культура, которую создавали деятели, больше всего напоминала похмельный мираж, когда в мозгу лопаются тухлые пузыри и ты не понимаешь, в каком мире находишься. Благодаря этим ребятам так чувствует себя и вся остальная страна. Когда-то давно я общался с ними довольно тесно. Потом перестал. Для деятелей то, чем я занимаюсь, было непонятно и неинтересно. Мне немного скучным казался их образ жизни. Я без конца мотался по свету и пытался разобраться с пожирающими меня истериками. А у ребят был уютный, раз и навсегда распланированный ритм жизни. Утром, сполоснув похмельные рожицы, деятели расползались по редакциям. Вечером они встречались в подвальной галерее «Борей», пить в которой запрещено, но деятели все равно пили. Раз в год — премия «Национальный бестселлер». Остальное время — разговоры о Платонове и вонючие папиросы. Никуда дальше Петроградской стороны деятели не выезжали, а когда я пытался рассказать, что в мире, помимо галереи «Борей», есть что-то еще, они смеялись и не верили мне.

Помню, несколько лет назад меня пригласили на писательский фестиваль, который проходил в тихом австро-венгерском городке, стоящем на берегу Адриатики. Участвовали в основном местные авторы, а из приглашенных знаменитостей были всего двое — я и нобелевский лауреат Орхан Памук. Утром первого дня в кафе при гостинице я выпил, наверное, семь чашек крепчайшего эспрессо, а когда потом пошел в туалет, то обнаружил, что нобелевский лауреат стоит у писсуара справа от меня.

Я вытянул шею и попробовал посмотреть, обрезан турецкий прозаик или нет. Однако с той позиции, где я стоял, разглядеть хоть что-то не получалось. Памук узнал меня и поздоровался. В кафе из туалета мы с ним вернулись вместе. А год спустя он заехал в Петербург, чтобы представить новый роман. Издатель просил познакомить турка с какими-нибудь русскими авторами, и я сдуру взялся организовать встречу.

Выглядело то мероприятие еще нелепее, чем сегодняшний прием. Нобелевский лауреат Памук пытался что-то объяснять деятелям отечественной культуры, но у тех были лица парнокопытных. В своей новой книге, как и во всех предыдущих, Памук говорил о Турции — странной стране, которая считала себя вполне европейской, да только сами европейцы не спешили видеть в ней родственницу. О цивилизации, застывшей между двух миров, и о том, возможна ли вообще встреча Востока и Запада. Ему казалось, что русским все это должно быть интересно. В самом конце он сказал, что был бы рад ответить на вопросы. В зале повисла долгая-долгая тишина. Потом один из прозаиков наконец поднялся и спросил: а не является ли уважаемый г-н Памук родственником абхазского поэта по фамилии Джопиа? А то уж больно похожа у них форма носа. Других вопросов так и не появилось.

Музыку выключили, и консул произнес небольшую речь, в которой поблагодарил присутствующих за то, что они пришли, и выразил надежду на что-то, чего я не расслышал. На этом официальная часть была закончена. Разогретые деятели культуры перешли к напиткам покрепче. А я наконец разглядел в толпе Кирилла.

— Наконец-то! Я думал, ты уже не придешь.

— А я думал, что ты научишься хотя бы здороваться.

Кирилл пожал мне руку и улыбнулся. Одеколон у него был хороший. Куда дороже, чем мой. Я действительно был рад видеть этого парня. А он, наверное, был рад видеть меня.

— Хорошо выглядишь. Загорел.

— Люблю похвалу. Даже если это и вранье.

— Ты пьешь алкоголь?

— Ну, раз уж ты об этом напомнил…

Мы взяли еще по бокалу, встали у окна (там было не так шумно), я спросил, как жизнь, и Кирилл рассказал, как жизнь. Московский журнал, для которого он теперь пишет, несмотря на общемировой финансовый кризис, продолжал неплохо платить. Начислялись не только гонорары, но и возмещение за накладные расходы. Кириллу оплатили поездку в Ростов (брал интервью у группы «Каста»), а как только станет совсем холодно, он со своей новой девушкой собирается съездить к морю. Других новостей нет, а как живу я?

Я поискал глазами, куда бы поставить бокал.

— Не знаю. Пока еще не понял.

— Надолго домой?

— Пока не знаю. После той жизни, которую я вел последние годы, думаю, мне потребуется некоторый курс реабилитации.

— Чтобы опять вспомнить, как жить впроголодь и делать деньги из ничего?

— А чем плохие умения?

— Что-то подсказывает мне, что скоро ты захочешь переехать в Москву.

— С какой стати?

— Нет? Не поедешь? Тогда на какие деньги ты будешь жить? А в Москве ты бы стал другим человеком.

— Честно говоря, я бы предпочел остаться тем же самым человеком. Ну может быть, только немного поменять форму носа.

— Все равно уедешь.

— Слушай, я только приехал. Какая Москва? Жена еще даже не успела выучить, как меня зовут.

— Жена — это хорошо. А в этом городе работы ты все равно не найдешь.

— По крайней мере попытаюсь.

— Ну-ну. Если передумаешь, я еду только в понедельник.

— Не передумаю.

Прозаики орали все громче. Возможно, у них эта стадия вечеринки подразумевала драку. Большинство деятелей были, ясное дело, евреями. Из тех евреев, которые ведут себя противнее любого русского. Дедушки писателей приезжали в столицы из своих нищих местечек, брались за любые халтуры, терпели любую дискриминацию, помогали землякам и упорно лезли наверх. Так они покорили Нью-Йорк, а чуть позже и Москву. Дедушкам приходилось несладко, зато их внуки теперь отлично себя чувствовали.

Я поставил допитый бокал на подоконник и внимательно оглядел присутствующих. Похоже, среди них не было ни единого узбека. Хотя можно было не сомневаться: скоро они появятся.

Потом Кирилл спросил:

— Что ты теперь слушаешь? Опять своего Ассаи?

— Да.

— Не надоело?

— Нет.

— Ты ведь, наверное, и в Африке не снимал эти наушники, да?

— А зачем? Я люблю петербургский хип-хоп.

— Ты вроде раньше любил джаз.

— Это в общем-то одно и то же.

Справа от нас, всеми забытый, стоял Уэлш. Отечественные литераторы не замечали его принципиально. Видеть в британце коллегу им и в голову не приходило. Поскольку он ни разу в жизни не был замечен в подвальной галерее «Борей», то и нормальным литератором считаться не мог. Уэлш пальцами тер дурацкую татуировку у себя на левом предплечье. Я подумал, что, может быть, чтобы хоть как-то утешить писателя, стоит подойти и взять у него автограф?

Курить в зале не разрешалось, но поскольку деятели культуры все равно курили, то и я потянулся за сигаретами. Что делают альпинисты, после того как покорят Эверест? Всего лишь спускаются вниз. Уэлш выглядел как человек, который только что спустился со своего личного Эвереста и теперь не понимает, чем здесь внизу дышат.

Готов заключить пари: за свою жизнь вы прочли полторы полки книжек, в которых рассказывается о юном бунтаре, который, стиснув зубы, карабкается наверх. Как заклинание он повторяет: я опубликую свой великий роман… выпущу великий диск… сыграю великую роль… я все равно согну мир в бараний рог. Об этом говорят «Мартин Иден» и «Это я, Эдичка»: мир суров и победить в нем непросто, да только парень сделан из стали и все равно своего добьется. На эту тему написаны тысячи романов, хотя если честно, то писать надо не об этом, а о том, что происходит со стальным главным героем на следующее утро после того, как свой успех он все-таки получит. Потому что на вершине ничего нет. Но об этом говорить никому не хочется.

С этим «ничего нет» ты можешь делать что захочешь. Отныне оно принадлежит тебе — заслужил. Можешь объявить, что это и есть самое ценное на свете. Так делают многие. Включите ТВ — экран не вмещает тех, кто утверждает, будто заслуженная ими пустая бутылка на самом деле полна.

А можешь как я: плюнуть на все на свете и на несколько лет просто исчезнуть. Тем более что сделать это сегодня проще простого. Вытаскиваешь из телефона SIM-карту, вставляешь новую и можешь быть уверен: старые друзья больше никогда тебе не позвонят. Заведи себе нового мобильного оператора, и у тебя начнется новая жизнь.

В оконные стекла бились капли. Они выстукивали странный ритм. Некоторое время я прислушивался, но опознать мелодию так и не смог. Спросил у Кирилла, знает ли он, что на Гаити культ вуду является официальной религией? Он ответил, что нет, не знает. Мы еще помолчали.

Мне казалось, что успех (а тем более прошедший успех) — это довольно грустная история. Но когда я попытался сказать обо всем этом Кириллу, он только рассмеялся и спросил, буду ли я в ближайшее время писать еще книжки. Я ответил, что не вижу в этом смысла. В последнее время я иногда думаю, что зря написал и тот, свой самый первый роман, которым когда-то ты так дорожил.

Не переставая смеяться, Кирилл спросил:

— А чем ты тогда все-таки станешь заниматься?

— Я же говорю: не знаю. Мне хочется обычной человеческой работы. Пусть мне сделают запись в трудовую книжку. И платят зарплату. Пусть мне оплатят больничный и выдадут справку о доходах. А я получу по ней кредит и куплю жене что-нибудь важное. Это простое желание. Почему оно не может осуществиться? Почему у всех вокруг это прокатывает, а у меня нормальной работы не было никогда в жизни?

— Ты в зеркало себя видел? Какая на фиг работа?

— Почему?

— Вот скажи: ты мог бы своими руками сжечь квартиру, в которой живешь? Только честно, мог бы?

— Ну мог бы. Ну и что?

Про себя я подумал, что именно этим всю жизнь и занимаюсь. Строю какое-то время маленький домик. А потом, к едрене фене, его сжигаю. Уничтожаю то, что принято копить и беречь.

— Об этом и речь! Как такого взять на службу? Ты сможешь улыбаться начальнику? Тихо сидеть на совещаниях? Отчитываться о проделанной работе?

— Я все могу!

— Вообще все? Тогда удали из компьютера папку «Корзина».

— В смысле?

— В смысле, что у тебя на лице написано: с такими, как ты, лучше не связываться. Смирись: для такого, как ты, в этом городе работы не будет.

— А где будет?

— Скорее всего нигде.

Приблизительно через полчаса все стали расходиться, и мы с Кириллом тоже пошли. Перед уходом еще раз поблагодарили консула за приглашение. Внизу, у самых дверей, двое официантов за плечи держали бородатого прозаика. Тот с довольным лицом блевал на дорогой консульский ковер. Снаружи все еще капал дождь.

В наушниках играет Ассаи:

Пока я болтался по свету, секретарша моего издательства успела принять ислам. Для книжного мира это стало главной новостью года. А может быть, даже и двух.

Утром в пятницу я натянул чистую футболку и поехал в издательство. Я не произносил эту фразу даже про себя, но цель визита состояла в том, чтобы попробовать продаться. Хотя бы за недорого. Гастарбайтеры из этих же соображений сутками стоят на так называемых рынках рабов, куда приходят граждане, которым нужно перетащить что-нибудь тяжелое или поклеить в квартире обои. Ну а всем остальным (например, мне) приходится ездить к покупателям самостоятельно.

Я приехал, и первое, что мне сказали:

— Ты в курсе? Наша секретарша стала мусульманкой!

Девушки в наше время меняют религиозную принадлежность чаще, чем автомобили. Это давно уже никого не удивляет. Только за последние несколько лет в ислам перешли три участницы «Фабрики звезд», две олимпийские чемпионки и одна телеведущая. Но вот отдавать мусульманам секретаршу было по-настоящему жаль.

Она была сногсшибательной: высоченная натуральная блондинка с четвертым размером груди и неприличной татуировкой на торчащих из-под брюк ягодицах. Приходившие в издательство прозаики, как собаки Павлова, пускали слюни и говорили девушке, что она лучшее, что есть в современной литературе. А теперь я ее даже не сразу узнал: бесформенный балахон, глаза уперты в пол.

Новый мусульманский муж даже заставил ее поменять имя, но это ничего, на самом деле она полностью счастлива.

— Мужчины-мусульмане, — объясняла секретарша, — не пьют, уважают женщин, много молятся и работают. О таком муже, как у меня сейчас, прежде я не могла и мечтать.

Если вам интересно, я могу рассказать, откуда в нашей стране появилась такая штука, как книгоиздательский бизнес.

Дело было так. В самом конце 1980-х в голодном и замерзающем Ленинграде трое приятелей сидели и думали: на чем бы им подзаработать? Бизнесом тогда занимались все вокруг: кто-то шил поддельные американские джинсы, кто-то воровал со складов гуманитарной помощи сахарный песок или сигареты, а те, кто посмышленее, даже пробовали продать на металлолом какой-нибудь не очень приметный отечественный флот. В стране бушевала революция: во власть пришли совсем новые люди, которые установили совсем новые правила. Проблема была в том, что ленинградская троица в бизнесмены ну никак не годилась. Компания состояла из отборных, стопроцентных лузеров.

Иногородний студент, выгнанный с последнего курса университета. Частный охранник с филологическим образованием. Спекулянт, торговавший возле метро прибалтийскими порно-газетками. Ну какой такой бизнес могли затеять парни вроде них? Пораскинув мозгами, ребята решили основать издательство. Более безумную затею в те годы трудно было себе представить.

В советские времена издавать книжки было почти таким же криминальным занятием, как на дому изготавливать автоматы Калашникова. Частных лиц к печатному станку не подпускали и близко. Даже за рукописный самиздат могли посадить в тюрьму — что говорить про книгоиздание? Впрочем, в Ленинграде нравы всегда были куда либеральнее московских. Не стоит забывать: именно в моем городе был открыт первый в стране джаз-клуб, а потом и первый рок-клуб, а в конце концов и самый первый найт-клаб. В общем, когда дело дошло до регистрации первого в стране частного издательства, вопрос тоже как-то решили.

С чего бы начать? — мучились приятели. Начать решили с выпуска сборника стихов Иосифа Бродского. А чего? Поэт только-только получил Нобелевскую премию. Плюс он считался антисоветским, а все антисоветское продавалось в СССР очень здорово. В общем, идея могла сработать. Бродскому позвонили в Америку и в лоб задали вопрос: а можно мы напечатаем в России ваши стихи? Причем платить гонорар либо вообще не станем, либо заплатим потом и мало? Поэт расхохотался и сказал, что желает жуликам удачи.

Услуги типографии стоили в те годы копейки. Приятели скинулись: один выпросил немного денег у тещи, двое других чего-то продали… Погрузив на тележку пятидесятитысячный тираж своего Бродского, они доперли пачки с книжками до здания университета и там разложили товар на ящиках. Первые полчаса никто не подходил даже глянуть, чем ребята торгуют. Компаньоны хмурились и понемногу понимали: затея, похоже, провалилась. Потом кто-то один все-таки купил их книжку. Кто-то еще остановился полистать. Еще через час очередь вытянулась через весь Васильевский остров. Люди, никогда прежде о Бродском даже не слышавшие, брали по четыре-пять книжек сразу. К вечеру тираж был продан.

Цену бизнесмены назначили по рублю за экземпляр. То есть выручка всего одного дня составила пятьдесят тысяч полновесных позднесоветских рублей. Сумма была фантастической. На эти деньги тогда можно было купить целый таксопарк. Приятели боялись верить своему счастью. Обмыть удачу они решили у общего знакомого. Которого звали Борис Гребенщиков.

На тот момент монстр рок-н-ролла уже записывал какие-то альбомы в Великобритании, но официально все еще числился ночным уборщиком в бане. То есть от компании книгоиздателей по своему статусу отличался не очень сильно.

Открыв дверь, он поинтересовался:

— Как дела?

— Ничего. Мы решили заняться бизнесом.

— Вот это да! А каким?

— Мы решили издавать книжки.

— Серьезно? Тогда вы должны обязательно издать книжку, которую я как-то листал в Лондоне. Имени автора не помню. И как она называется — тоже. Но книжка очень интересная. Думаю, она принесет вам кучу бабла. Хотя, может быть, и не принесет. Но издавать ее нужно непременно. Речь там идет о маленьких человечках с мохнатыми ногами. Что-то связанное с кольцом. Обещаете издать такую книжку?

Бизнесмены скривились. После нобелевского лауреата Бродского им совсем не хотелось издавать неизвестно кем написанную хряпу про человечков с мохнатыми ногами. Но, выпив вина, слово звезде рок-н-ролла они все-таки дали. И все заработанные деньги действительно вложили в публикацию «Властелина колец».

Это принесло им золотые горы. Позже один из парней рассказывал мне:

— Всего через два месяца мы раскрутились настолько, что книжки в Москву отправляли уже железнодорожными составами. А деньги оттуда получали железнодорожными вагонами.

Самое приятное, что по тогдашним законам на Толкиена не распространялось авторское право. То есть можно было печатать его сколько влезет, а все деньги оставлять себе. Основное правило книжного бизнеса не сильно отличалось от того, как добывали нефть. Оно звучало так: все, что нашел, — твое. Делиться ни с кем не нужно. Собственно, по этому принципу издательский бизнес до сих пор и работает. Книжки публикуются. Деньги переходят из кармана в карман. Но автор не получает ничего.

Вскоре компания лузеров превратилась в самую блестящую компанию города. Ребята купили себе роскошные пиджаки и привыкли проводить вечера в только что открывшихся замечательных петербургских найт-клабах. Каждый вечер — в новом заведении.

Как-то один из компаньонов спросил у подсевшей к нему за столик красотки:

— Скажи, подруга, а где сегодня самое крутое место в городе?

Та ответила совершенно честно:

— Сегодня самое крутое место в городе здесь. Там, где сидишь ты.

С тех пор прошло полтора десятилетия. Именно к этим ребятам, насквозь промокший и замерзший, я шел в пятницу с утра, чтобы попросить хоть какую-нибудь работу.

Секретарша-мусульманка улыбнулась и сказала, что рада меня видеть. Я тоже поздоровался.

Еще она спросила, хочу ли я кофе.

— Нет, спасибо. Твой директор уже на месте?

— На месте. Но, разумеется, занят. Подождешь?

— Ага.

— Посиди, хорошо? Как только директор освободится, я пропущу тебя первым, хорошо?

— Хорошо.

Приемная в издательстве была что надо. Заплатить авторам гонорар — на подобные глупости денег у издательств не бывает. Но вот на ремонт в приемной и хорошую мебель какие-то средства отыскать, похоже, удалось. Вдоль стены в ряд стояли кресла. Каждое из них стоило как небольшой сборник рассказов. На столике для удобства посетителей лежало несколько свежих журнальчиков.

Еще в приемной сидели незнакомые мне тетки. Возможно, писательницы. Вид у теток был скучающий. Ни за что не догадаешься, что сидят они тут уже больше часа и идти теткам (как и мне) больше некуда.

Я стащил куртку, сел в кресло и для начала хорошенько рассмотрел секретаршу. Новый наряд ей даже шел. У нее были белые волосы (я точно знаю, что белые), но теперь она прятала их под платок-хиджаб, а ногти красила под цвет своего мусульманского балахона.

— Давно ты вышла замуж?

— Два месяца назад.

— А ислам приняла?

— Тогда же. Перед свадьбой.

— И…

— Очень довольна! Просто очень!

— Да я не об этом.

Когда-то с секретаршей у меня были более теплые отношения, чем сегодня. Про себя я до сих пор иногда называл ее Линда… в честь Линды Лавлейс. Дело в том, что годы моей молодости пришлись на революцию. Если быть точным, то закончившиеся 1990-е были временем сразу нескольких революций, причем одна из них была сексуальной. Сегодня вспоминать о ее залпах немного неудобно, но что было, то было.

Говорят, кто в молодости не был радикалом, у того нет сердца. Моя юность была такой, что, может быть, теперь у меня плохо работают какие-нибудь другие органы (скажем, печень), но вот с сердцем дела обстоят неплохо. Двадцатилетним пареньком я понятия не имел, что делать с доставшейся мне жизнью. Ее метало в диапазоне от хардкора до драм-н-бейса, а я не возражал.

Несколько десятилетий подряд страной правили скучные старики. А потом во власть пришли деятели помоложе. Представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, у них были довольно причудливые. Мое собственное детство к тому времени уже закончилось, а куда идти дальше, никто больше не указывал. Так что, кроме как революцией, заниматься-то было и нечем. Тем более что революция все-таки оказалась очень сексуальной.

Свою биографию я нарезал ломтиками и каждый вечер оставлял по небольшому кусочку в очередном заведении. В начале десятилетия это был самый первый русский найт-клаб «Там-Там». В середине — рейв-заведение «Тоннель». Еще позже — сквот «Fish-Fabrique». Потом — клуб «Манхэттен». Именно в «Манхэттене» я впервые встретил будущую секретаршу, которая тогда еще не была мусульманкой, но сногсшибательной была уже тогда, и почти сразу после знакомства мы с ней оказались в тесной «манхэттенской» туалетной кабинке, причем от секретов, которые знала секретарша, кабинка становилась совсем уж крошечной, а она смеялась, запрокидывая назад свою красивую голову, и вытворяла такое, что, вспоминая о том вечере, я краснею до сих пор.

Впрочем, краснею не очень сильно. Все это давно не имеет ко мне никакого отношения. Того парня, который когда-то смотрел в ее смеющееся, перепачканное спермой лицо, давно нет. Сегодня я беден, мокр и терпеливо жду, пока меня примет ее директор. Но главное даже не это, а то, что революция давно закончена. Я женат, она замужем за мусульманином. И оба мы по-своему счастливы.

Сидеть было скучно. Тишина в редакции висела такая, что если прислушаться, то, наверное, можно было услышать, как за окном тяжело стучит сердце моего смертельно больного города. Вчера весь вечер Кирилл уговаривал меня уехать в Москву. Мол, дома, в Петербурге, ловить все равно нечего. А я отвечал, чтобы он шел в задницу. Петербург единственный город в стране, где переезд в Москву считается не ступенью в карьере, а безнадежным грехопадением.

Я полистал лежащие на столе журналы. Как и положено, они были дорогими и бессмысленными. На треть они состояли из фото голых звезд. Самым лучшим считалось то издание, где таких фотографий было больше.

Несколько раз я присутствовал при подобных съемках. Помню усыпанную здоровенными родинками спину самой эффектной отечественной теледикторши и то, как гримерша помадой подкрашивала соски известной певице. Фотограф требовал от девушек складывать губы трубочкой и руками сильно стискивать себе грудь. Те даже не пытались спорить: губы складывали, сисечки стискивали, ноги разводили как можно шире. Объектив у фотографа был здоровенный, черный и выдвигался очень далеко вперед. Все понимали, что в каком-то смысле фотограф все-таки поимел девушек этим своим объективом. Причем специально в самой неудобной для них позе. Но никому и в голову не приходило возражать. При съемках присутствовали бойфренды героинь, которые даже советовали подружкам, как встать, чтобы фотографу было удобнее.

Курить в приемной было нельзя. Я сказал секретарше, что, если директор вдруг освободится, пусть она никого не пускает, а срочно зовет меня, и спустился на улицу. Там было холодно. Курить и слушать, как в козырек над входом бьется дождь, было замечательно. На асфальте лежали трупы листьев.

Потом, замерзший и запыхавшийся, я вернулся в приемную. За то время, пока меня не было, там ничего не изменилось. Я взял журнальчик и стал дальше листать его с того места, на котором остановился.

После фотографий с голыми девушками в журналах шел еще более омерзительный блок авторских колонок. Суть та же: авторы за бабки показывали свои интимные стрижки. Только смотреть на дур-телеведущих было интересно, а на пожилую отечественную интеллигенцию не очень.

По идее, все эти колумнисты должны были озвучивать настроения в обществе. Выражать словами то, что все остальные только чувствуют. Да только где это вы видели в русских журналах таких специалистов? Те, кто в моей стране берется говорить от лица общества, — это очень специальные люди. Не знаю, замечали ли вы, что прогнозы отечественных политологов и экономистов не сбываются вообще никогда, а прочитав рецензию даже самого толкового кинокритика, невозможно понять, стоит идти на этот фильм или не стоит?

Умники-колумнисты живут в одном мире, а те, от лица кого они говорят, совсем в другом. Впрочем, бывают и исключения. Перевернув еще страничку, я обнаружил маленькое фото Эдуарда Лимонова. Как и у всех остальных колумнистов, у Лимонова тоже была всего одна песня на все времена. Но слушать, как он ее тянет, было хотя бы занятно.

Помню, сколько-то лет тому назад я собрался в клуб «Манхэттен», чтобы послушать Олега Гитаркина. Сегодня Олег пишет музыку для рекламы МТС, а в те годы считался вполне себе независимым артистом, самым продвинутым из русских электронщиков. Вместе со мной на тот концерт пошел приятель по имени Ян. Сцену ни мне, ни Яну видно не было, потому что столик ровно перед нами заняла певица Наталья Медведева, а на голове у нее был надет высоченный плюшевый цилиндр.

Певица в тот момент была женой писателя Лимонова. Но Лимонов сидел в Москве, а певица сидела в «Манхэттене», и за руку ее держал парень, вместе с которым когда-то я делил кабинет в городской газете «Смена». Звали его Макс. Иногда он наклонялся к плюшевому цилиндру и что-то шептал певице на ухо. Она улыбалась. Вряд ли кто-нибудь усомнился бы насчет того, что за отношения связывают Макса с чужой женой. И пусть на дворе стояли времена русской секс-революции, но смотреть на все это мне совсем не нравилось. После третьей песни Гитаркина я сказал Яну, что, пожалуй, пойду. Тем более что и концерт оказался так себе.

Не знаю, почему я так запомнил этот вечер. В моей жизни были тысячи таких вечеров. Но тот я почему-то запомнил.

«Манхэттен» через несколько лет после этого закрылся. Клубы вообще не живут долго, но биография «Манхэттена» оказалась и вовсе молниеносной. Сегодня на месте, где был клуб, открыт пивной бар. Довольно уебищный.

К тому времени, когда закрылся «Манхэттен» певица Медведева, некогда носившая высокий плюшевый цилиндр, уже несколько лет как умерла. Говорили, что причина в тяжелых наркотиках. Перед этим она успела страшно похудеть, постареть, развестись с писателем Лимоновым и уйти к парню из нелепой московской группы «Коррозия металла».

К тому времени, как она умерла, Макс, когда-то державший певицу за пальцы, уже несколько лет как числился без вести пропавшим. Подробности неизвестны и до сих пор, но вроде бы дело там было в том, что сдуру он вписался в какое-то журналистское расследование. И даже поперся за кем-то следить. Макса тут же заметили, скрутили, привезли в баню и спросили, что это он делает. Зачем следит? Толком объяснить он ничего не мог, и это показалось подозрительным. Парня на всякий случай убили, а тело спрятали. Да так надежно, что отыскать его не могут и до сих пор.

К тому времени, когда все это стало более или менее известно, моего приятеля Яна, с которым в тот вечер я ходил в «Манхэттен», уже несколько лет как застрелили. Он был неплохим журналистом, но постоянно повторял, что нормальных денег в газетах не заработаешь. И вместо того, чтобы писать о политике, попробовал этой политикой заниматься. Как-то зашел в парадную, имея в портфеле несколько десятков тысяч долларов чужих денег. Кто именно захотел забрать деньги себе, следствие выясняет до сих пор. Яна нашли с простреленной головой, а портфель не нашли совсем. Вместе с ним погибла какая-то случайная девушка.

Время от времени Ян мне снится. Просыпаясь, я каждый раз думаю, что тоже когда-нибудь умру. Пока не знаю когда, но после этого не останется ни единого человека, кто помнил бы тот давний вечер в когда-то модном клубе «Манхэттен». Подумав об этом, я закрываю глаза и опять засыпаю.

Я сходил на улицу и выкурил еще одну сигарету. Представить, что за дела уже полтора часа не позволяют директору издательства принять меня, не получалось. Сигарет осталось совсем мало.

В том году, когда ходить в «Fish-Fabrique» считалось уже категорически немодным, а «Манхэттен» еще не успел превратиться в пивной бар, все вдруг стали чего-то открывать. Зять певца Аркадия Северного открыл радиостанцию «Шансон». Бывший школьный учитель Игорь Шулинский открыл журнал «Птюч». А писатель Эдуард Вениаминович Лимонов основал собственную политическую партию. Круче его проект был только у серфера и бизнесмена по фамилии Маршунок, который открыл в Крыму целую собственную рейв-республику КаZантип, но политическая партия — это тоже было очень неплохо.

На первых порах ячейка партии в Петербурге выглядела как цирк-шапито. Пара волосатых троцкистов. Футбольный фанат. Слепой художник Тимур Новиков. Три подружки, которые вместе употребляли героин и за это по очереди спали с пушером, который вскоре тоже вступил в партию. Подпольный философ. Несколько гопников. Авангардный музыкант Сергей Курехин. Не знаю, может быть, кого-то из отцов-основателей я и забыл.

Ребята торговали партийной прессой и устраивали рок-концерты. Журналы в те годы еще не публиковали фотографии голых телеведущих, да и телеведущие выглядели тогда так, что вряд ли кто-нибудь попросил бы их раздеться. И независимая русская пресса, и первые политические партии, и тогдашний шоу-бизнес — все это напоминало детские игры. Андеграунд смог ненадолго стать мейнстримом. Ничего хорошего из этого не вышло, но смотреть было интересно. Правда, долго так продолжаться, ясен пень, не могло. Мелкие игроки со сцены сошли. Оставшиеся превратились в серьезную силу. Жизнь вошла в рамки: даже сексуальная революция и та выдохлась. От голых женских тел в последнее время уже тошнит. Иногда мне кажется, что не за горами какая-нибудь антисексуальная революция.

Те, кто начал бизнес в прошлом десятилетии, сегодня преуспевают. Радио «Шансон» и республика КаZантип — серьезные игроки на поле шоу-бизнеса. Писатель Лимонов — главный оппозиционер страны и вообще русский Че. Начав с самого низа, все эти люди успели забраться довольно высоко. Да и те, кто когда-то отплясывал на первых рейвах или лепил пилотные выпуски газеты «Лимонка», давно уже превратились в серьезных людей. Они пересели в кресла журнальных и телевизионных редакторов. Пресс-секретарей госкорпораций и политических партий. Стали телевизионными звездами и оккупировали обложки таблоидов.

Революция, которую так ждал Лимонов, не случилась. Тем не менее в каком-то смысле он все-таки победил. Это ведь только в кино революции показывают похожими на карнавал, со стрельбой и яркими флагами. А в реальности все происходит тише и незаметнее. Просто во власть приходят новые люди, которые приносят с собой новые правила игры. И на следующее утро все мы просыпаемся совсем в другой стране.

Сегодняшняя Россия давно уже живет по правилам, которые в 1990-х сформулировала газета «Лимонка». В стране успело вырасти целое поколение, для которого никаких других ценностей, кроме тех, что исповедует Эдуард Вениаминович, просто не существует.

Помню, несколько лет тому назад мне нужно было по делам заскочить в издательство. Дело было накануне Восьмого марта. К Международному женскому дню мужчины издательства готовили женщинам праздник: резали салаты и открывали бутылки. А дамы бродили по чумазым издательским коридорам в дурацких расфуфыренных платьях и постоянно брызгались лаком для волос.

В темпе доделав, что собирался, я хотел было до начала вечеринки свалить. Но в приемной директора встретил одетых в черное нацболов и заболтался. Если честно, эти парни совсем мне не нравились. Драчуны с рабочих окраин. Грязные ногти, взгляд исподлобья. На революционеров никто из них похож не был. Случись ребятам жить в 1917-м, думаю, столь неприятного типа, как Ленина, они без раздумий бы линчевали.

В издательство ребята пришли, чтобы забрать бабки вождя. Сам Эдуард Вениаминович на тот момент сидел в тюрьме, так что за гонорарами приходили его соратники. Издатель, как водится, предпочитал публиковать автора, ничего ему не платя. Пусть (думал он) скажут спасибо, что у них книжки выходят. Однако с Лимоновым такие фокусы не прокатывали. Раз в месяц в офис заявлялось несколько бритоголовых бойцов, которые щурились при разговоре таким образом, что издатель чувствовал, как потеет, и предпочитал не задерживать выплаты.

Телесериалы и ток-шоу вбили в каждую голову, будто денег у писателей куры не клюют. На самом деле это не так. Считайте сами: средний тираж книжки сегодня составляет пять тысяч экземпляров. А отпускная цена одного экземпляра — три-четыре доллара. То есть в лучшем случае целиком проданный тираж приносит издателю двадцать тысяч долларов. Из которых автор получает процентов пятнадцать. То есть ты трясся на неседланном Пегасе, год за годом мучился, переписывал свою книжку. А в итоге получил сорок — пятьдесят тысяч рублей.

Рядовые партийцы давно попрощались и ушли. А я, заболтавшись с их лидером, все стоял в издательской приемной. Сотрудники издательства начали отмечать праздник. Чисто из вежливости к столу пригласили и меня, и старшего из нацболов.

— Пойдем?

— А чего там?

— Думаю, что оливье и вино. Какое-нибудь красное сухое.

— Чего не зайти? Давайте зайдем. А много сухого?

То, что было дальше, описать сложно. Буквально с бокала вина лидер полностью потерял человеческий облик. Такой стремительной метаморфозы видывать мне еще не доводилось. Алкоголь полностью стер следы прежней личности и на ее руинах тут же создал новую, которая оказалась ужасно неприятной.

Не давая никому и рта открыть, прервав все тосты и поздравления, парень пытался ногами влезть на стол, ронял бутылки и орал, что единственное, что спасет страну, — это трансляция по ТВ публичных казней.

— Страна на грани пропасти! Русские вырождаются! Мужчины гибнут от алкоголя, нация спивается! Мы выжжем это каленым железом! Ка-ле-ным! Же-ле-зом! Выпил — розги! Пьешь постоянно — клеймо на лоб! Не помогло — расстрел! Придя к власти, уж мы отучим русских пить! Не умеешь — нечего и начинать! Потреблять алкоголь может лишь тот, кто умеет это делать!

Закончил он совершенно неожиданно:

— Так, как умею я!

При этом изо рта у него свисали длиннющие слюни, а сам он пытался обеими руками влезть в лифчик пожилой корректорше. Еще через десять минут он заснул прямо стоя. Ошалевшие работники издательства вызвали такси и попросили меня увезти партийного лидера. Кое-как мне удалось-таки вывести его на улицу, но стоять парень уже не мог, и мне пришлось положить его на тротуар. Выпил он то ли два, то ли три бокала вина. Глядя на него, я тогда впервые задумался о том, что в моей стране выбор всегда стоит не между хорошим и плохим, а между плохим и омерзительным. Между плохим и очень плохим.

Вот по телевизору идет концерт каких-нибудь очередных грудастых дур. Хорошо это или плохо? Разумеется, плохо: попса — это неискреннее, насквозь лживое искусство, а если говорить точнее, то и вообще не искусство. Но станет ли лучше, если заменить попсу на чудовищный русский рок? Который тоже насквозь лживый, тоже не искусство, но там исполнители еще вдобавок и не грудастые?

Или вот телевизионный концерт кончился и начались новости, которые давно уже никакие не новости, а сплошная пропаганда. Хорошо это или плохо? Разумеется, плохо. Но станет ли лучше, если с первой кнопки я переключу на несколько кнопок дальше, отыщу там оппозиционный канал и взгляну на ситуацию с противоположной стороны? Вряд ли. Потому что там я увижу никакую не правду, а точно такую же пропаганду, только со знаком «минус».

И так во всем. Партия власти не вызывает лично у меня никакой симпатии. Но оппозиция этой партии вызывает только омерзение. Бессмысленный коммерческий кинематограф давно осточертел, но противостоящий ему андеграундный смотреть и вообще невозможно.

Потом такси наконец подъехало. Я облегченно вздохнул, но, как оказалось, рано. За рулем машины сидела женщина. Везти партийного лидера без сопровождения она отказалась наотрез. Мне пришлось запихать парня внутрь и самому поехать вместе с ним. Всю дорогу лидер спал. А потом, уже возле своего дома, проснулся, пальцем показал на таксистку и строго спросил у меня:

— Этот объебос вообще знает, кого везет? Скажи ему, что, когда мы придем к власти, я прикажу его расстрелять.

В кабинет директора издательства я смог попасть только после обеда. В приемной я провел больше трех с половиной часов. Зато сам разговор уложился в семь минут, из которых четыре я стаскивал с себя куртку, а две надевал обратно. Кабинет у издателя был огромный и благоустроенный. В нем не было разве что плавательного бассейна, зато остальное было все. Договориться о том, зачем я пришел, не удалось. Ни покупать мои старые книжки, ни платить аванс за новые издатель не желал. Правда, на прощание сказал, что был рад меня видеть. Директору было приятно, что наконец-то такой классный парень, как я, бросил маяться дурью в своей Африке и все-таки решил вернуться на родину.

Попрощавшись с секретаршей, я вышел из издательства и огляделся. Что теперь делать, было совсем непонятно. Я поднял воротник и зашагал по направлению к метро. Похоже, найти работу мне так и не удастся. Между тем деньги, полученные за последний африканский репортаж, кончились почти совсем и решать, откуда я стану добывать новые, нужно было срочно.

В наушниках играет «Ляпис Трубецкой»:

В зал я зашел в тот момент, когда сцену покидала молодая группа, разогревавшая публику перед выходом монстров. Коллектив был так себе. Выступить на больших площадках таких обычно приглашают за бабки. В смысле платишь немного организаторам концерта и можешь сыграть пару песен.

Ребята отыграли и отпрыгали, но аплодисментов так и не дождались. Озябшие от разогрева зрители кутались в толстые куртки. Уходя, лидер коллектива наклонился к микрофону и мстительно проговорил:

— А кому не понравилось наше выступление, тому ни одна баба этой зимой не даст.

Зрители грустно опустили глаза. Эротические планы на ближайшие три месяца, похоже, накрылись.

После издательства я решил вместе с Кириллом сходить на концерт. Афишами сегодняшнего мероприятия был заклеен весь город. Они уверяли, что концерт станет главным культурным событием года. Большой рок-н-ролльный фестиваль, три площадки, полторы дюжины выступающих. И, сто первый раз уперевшись в афишу взглядом, я подумал: почему нет? Уже несколько лет я если и ходил на концерты, то разве что в клубы. Так что пусть теперь будет стадион. Это, между прочим, шанс увидеть все достижения отечественной музыки за один вечер.

Накануне я позвонил в офис «Нашего радио» и спросил, не снабдят ли они меня проходкой. Покупать билет нет денег, да я и не хочу покупать билет, я хочу тусоваться за кулисами вместе со знакомыми рок-монстрами, болтаться из гримерки в гримерку и чувствовать себя крутым, а толкаться в зале среди удолбанных тинейджеров и чувствовать себя мудаком я не хочу. Девушка Лена, рулившая делами радиостанции в Петербурге, сказала, что нет проблем. Так что из издательства я поехал на радиостанцию.

Секретарь радиостанции сказала, что Лена сейчас освободится, я могу подождать. Я отряхнул куртку и сел на диванчик в приемной. Напротив висела фотография какого-то пожилого музыканта, и от нечего делать я стал ее рассматривать.

Идентификации герой рок-н-ролла не поддавался. Он был похож на весь ленинградский рок-клуб одновременно. Пропитая физиономия. Дряблая, сморщенная кожа. Говорят, на свете есть страны, где рок-н-ролл считается делом молодых. Там подростки ходят на концерты, чтобы слушать подростков. Но к отечественной сцене это отношения не имеет. У нас рок-концерт — это когда родители выходят на сцену, чтобы спеть для детей, и средний русский рок-музыкант втрое старше своей аудитории.

У секретарши на столе брякнул селектор, и девушка улыбнулась мне:

— Проходите, пожалуйста.

Я прошел. Лена спросила, как дела, и отдала проходки для меня и Кирилла, а я поблагодарил ее и не стал уходить сразу, а, стоя в дверях, рассказал, как у меня дела. Снаружи все еще шел дождь, а кабинет у Лены был теплый и уютный. Располагающий к тому, чтобы задержаться здесь и немного поболтать с хозяйкой.

Ни единого компакт-диска или чего-нибудь в этом роде на столе у Лены видно не было. От офиса главной рок-н-ролльной радиостанции страны стоило ожидать чего-нибудь вроде валяющегося под столом использованного шприца, да только под столом у Лены лежал никакой не шприц, а здоровенный плюшевый медвежонок, которого, по слухам, ей когда-то подарил Рома Зверь из группы «Звери». Глядя на ее кабинет, вы вообще вряд ли догадались бы, что милая хозяйка имеет хоть какое-то отношение к рок-музыке.

Возможно, когда-то, совсем девчонкой, Лена и сама ходила на большие концерты и даже визжала от восторга, стиснутая в потной толпе у самой сцены. Но все это кончилось много-много лет назад. Сегодня Лена предпочитает смотреть на организуемые ее радиостанцией концерты из буфета за кулисами. Как и я. Как даже и сами музыканты.

Русский рок-н-ролл не очень прибыльный бизнес. И не очень яркий. Те, кому хотелось больших денег или большой славы, давно перебрались в смежные сегменты. Туда, где папарацци щелкают камерами, а стервозные брюнетки готовы запустить когти в прическу конкуренткам. В рок-н-ролле никакой конкуренции нет уже пару десятилетий, да и папарацци тут совсем нечего снимать. Больше всего этот мир похож на кружок пожилых радиолюбителей. Много проводов, много седоволосых фанатов, непонятные термины, но по сути — никого, кроме самих участников, это не волнует.

Я еще раз поблагодарил Лену за билеты. Она улыбнулась и сказала:

— Не за что.

Выйдя из офиса, я дошагал до кришнаитского кафе «Троицкий мост» и выпил там чашку эспрессо. В огромные витрины кафе бился дождь. Ехать на концерт было еще рано. Я просто сидел над пустой чашкой и смотрел, как по огромному стеклу стекают капли.

За те недели, что прошли после моего возвращения в город, смотреть на бесконечную воду уже надоело. Я подумал, что скорей бы зима, Новый год и пусть все это замерзнет, а по телику покажут «Голубой огонек». На стойке бара в кафе стоял телевизор. Я скосил на него глаза, подумал еще немного и решил, что нет, пожалуй, «Голубого огонька» не нужно.

До Нового года оставалось еще два с половиной месяца. Но кого именно покажут по ТВ в новогоднюю ночь, можно было сказать уже сегодня. Или даже пять лет назад. Новых лиц в этом клубе все равно не бывает. Пара несмешных комиков. Несколько немолодых певиц. Уютные, знакомые еще со школы лица. Черт бы их всех побрал.

Девяностые травмировали непривычную русскую публику. Что за дела: каждый месяц по новому музыкальному стилю или еще один герой поколения?! Всем хотелось картинки попроще, и на протяжении путинского десятилетия пеструю вольницу привели-таки к единому знаменателю. Мелкие и непредсказуемые игроки (типа русского рока) с этого поля были убраны. Те, что остались, работают засучив рукава. Для уставшего на работе главы семейства есть «ВИА Гра» и группа «Шпильки». Для его супруги — Гоша Куценко и братья Чадовы. Для их отбившихся от рук деток — глумливый «Comedy Club».

Дело в этом бизнесе найдется для каждого. Хочешь быть звездой экрана? Путь тебе в телесериал. Их в России снимают больше, чем во всей остальной Европе. Хочешь играть музыку? Отправляйся к толковому продюсеру. Даже если не попадешь с ходу на «Евровидение», тебе найдется место в телепроекте, конкурсе, молодежной группе… В общем, не пропадешь. Хочешь писать книжки — шанс есть и здесь. Гигантские издательские дома обеспечат работой любого человека с высшим гуманитарным образованием. В конце концов, кто-то ведь должен писать книжки за наших телезвезд, ведь правда?

Жалко только, что у потребителя никто так и не спросил, хочется ли ему все это потреблять. Я выковырял из пачки еще одну сигарету. Если успеха хочет добиться иностранная группа, то первое, о чем она подумает, — это как понравиться публике. А у нас — о том, как развести продюсера. Потому что там твой успех зависит от того, сколько дисков ты продашь или сколько зрителей придет на твое шоу. А у нас — только от того, сколько раз тебя покажет Первый канал. Понравишься продюсеру — и дальше можешь не париться до самой пенсии. На сцене ты будешь появляться до тех пор, пока тебя держат ноги. И может быть, какое-то время после этого.

В моей стране мнение потребителя никакой роли не играет. Слушать он станет то, что скажет продюсер. И не только слушать: он купит билеты на тот фильм, который рекламируют, закажет в ресторане еду, которую посоветуют, проголосует за того президента, за которого попросят, и заплачет под песню, которую ему поставят по радио. Просто у нас так принято: публика и продюсеры подходят друг дружке, как меч и ножны. Именно поэтому до Нового года осталось еще два с половиной месяца, но я уже сегодня отлично знал, кого покажут по телику в «Голубом огоньке». А до президентских выборов еще два года, но и тут несложно догадаться, кто именно возглавит хит-парад.

Я по-прежнему сидел над своей пустой чашкой и смотрел в окно. Сигарета начинала обжигать мне пальцы. Продюсеры производят. Публика покупает. Никакой альтернативы нет. Да она в общем-то никому и не нужна.

С Кириллом мы договорились встретиться на выходе из станции метро «Парк Победы». Он опаздывал. Я смотрел на людей в промокших куртках и думал… На самом деле я не думал ни о чем. За две последние недели я побывал везде, где мог. Поговорил со всеми, с кем мог. Работы для меня в этом городе не было. Как нынче на родине зарабатываются хоть какие-то деньги, понять я так и не смог. И что делать дальше, совсем не понимал. Но думать тут было и не о чем. С небес капало, а я шел послушать музыку. Только и всего.

Потом Кирилл наконец появился, и, пока мы через парк шли к спортивно-концертному комплексу, он все рассказывал, почему задержался, а я не слушал. Капли бились в козырек моей кепки. Дорожки в парке расползались от грязи. Параллельно нам в ту же сторону брели группки подростков.

Один раз Кирилл поскользнулся и чуть не упал.

— Черт тебя подери! Зачем вообще мы тащимся на этот концерт?!

— Потому что это главное музыкальное событие года. Хватит капризничать.

— Я промочил обе ноги. Тебе не стыдно?

— Стыдно. Только я гордый и стараюсь этого не показывать.

Заходить внутрь нам предстояло через служебный вход, а там, как обычно, была очередь. Та же публика, что и всегда: полтора десятка фотографов, десяток просто тусовщиков, несколько девушек-группиз, мечтающих встретить завтрашнее утро в постели сегодняшнего гастролера. Ну и пара дюжин журналистов. Неприятных людей, называющих себя журналистами.

Я отдал Кириллу его проходку и стал протискиваться поближе к дверям. Кирилл недовольно косился по сторонам. Всю эту публику он тоже терпеть не мог. Стать журналистом сегодня в России не просто, а очень просто. Платят в русских медиа копейки. Работать некому. А полосы заполнять чем-то нужно. Поэтому и пишет для газет черт знает кто. Вчерашние школьники. Профессиональные безработные. Хмурые типчики, освоившие навыки журналистской работы по телевизионным сериалам. Разорившиеся бизнесмены. Военные в отставке. Но в основном все-таки вчерашние школьники. Именно они толпились перед служебным входом спортивно-концертного комплекса.

Обыскивал меня неправдоподобно здоровенный охранник. Подбородок у него был размером с полуостров Камчатка, а кулаки такие набитые, что спорить с мужчиной совсем не хотелось. Рядом с ним стояла грудастая женщина-милиционер в звании майора. Она попросила меня показать проходку, а потом долго водила по строчкам глазами и делала вид, будто умеет читать.

Концерт уже начался. В зале орали восемь тысяч подростков и гулко стучал большой барабан. От стука в карманах слегка позвякивали мелочь и ключи.

— Пойдем в буфет?

— Ну пошли.

— Или сперва посмотрим, кто выступает?

— Нет, наверное, лучше сперва в буфет.

— Да? А что мы там станем делать?

— У тебя, как обычно, нет денег?

— Почему «как обычно»? Иногда у меня бывали деньги. Помнишь, в позапрошлом году я как-то покупал тебе кофе?

Служебный буфет в спортивно-концертном комплексе был чистенький и в целом ничего. Почти все столики были заняты, но мы отыскали-таки местечко. Я огляделся. Вокруг сидели все те, кто обычно сидит в служебном буфете во время больших рок-н-ролльных концертов.

Два главных петербургских промоутера. Один известен тем, что как-то (очень давно) встретил в клубе несовершеннолетнюю Ксению Собчак и попытался ее напоить, чтобы потом увезти к себе домой. Второй не примечателен вообще ничем. Ребята молча пили коньяк и делали вид, будто дела у них идут лучше, чем они шли на самом деле. Барабанщик группы «SpitFire» в своей вечной шляпе-котелок. Олег Гаркуша с какими-то бабами. Несколько девиц, выискивающих, к кому бы подсесть. Одна очень небезопасного вида. Несколько рабочих сцены в комбинезонах и телевизионный оператор. Эти кушали гречневую кашу.

Кирилл купил себе выпить, а я сказал, что пока не хочу, и закурил сигарету. Самый первый раз в этом буфете я побывал почти двадцать пять лет тому назад. Не помню уж, какими такими хитростями я тогда пробрался за кулисы. В буфете я нагло подсел за столик к самым страшным панкам, которых смог разглядеть. Те и бровью не повели: раз парень сел, значит, так нужно. Самыми страшными панками в том году была группа «Алиса». Выступали они еще в классическом составе, без Кинчева.

От восторга не зная, что сказать, панкам я тогда задал самый дурацкий вопрос из всех возможных:

— А почему ваша группа называется «Алиса»?

Парни наклонились ко мне поближе и открыли страшную тайну:

— Потому что, друг, мы живем в Стране чудес.

Все, кто сидел тогда в этом славном буфете, были по одну сторону баррикад, а остальные — по другую. Двадцать пять лет назад подобные штуки что-то еще значили. А сегодня буфет — это просто место, где можно выпить. И восторга тех давних концертов никто уже не помнит. Когда я только-только начал ходить на такие концерты, казалось, что жизнь будет бесконечной, будто гитарное соло. Она будет состоять из музыки, смеющихся людей, стиснутых в единую толпу, и прочих прекрасных штук. А теперь это был просто концерт. Не первый, не последний, не самый важный. Просто один из многих-многих тысяч концертов.

Сквозь дым я смотрел по сторонам, а вокруг курили и точно так же щурились на дым все остальные. После дождя оказаться наконец в буфете было приятно. Здесь было тепло и уютно. Все здесь друг друга знали. Причем давно. Все были рады друг друга видеть. Что-то вроде встречи одноклассников: позади куда больше, чем впереди, но пока мы вместе и есть еще порох в пороховницах.

Стулья в служебном буфете давно истрепались. Поистрепались и те, кто, сидя на этих стульях, провел жизнь. Девушки-группиз успели родить детей, по профилям которых можно изучать историю отечественного шоу-бизнеса. Щелкавшие девушек фотографы стали совсем седыми, а ведь какими орлами все они выглядели в те годы, когда главными панками страны считалась группа «Алиса»! Кто-то из прыгавших на том, давнем концерте уже умер. Думаю, когда спустя еще четверть века я снова соберусь сюда прийти, таких будет куда больше.

Прежде чем выйти в зал и послушать, кто же там сегодня выступает, полагалось заскочить в гримерки к знакомым рок-монстрам, перепожимать руки куче малознакомых персонажей и доказать самому себе, что ты не лыком шит и тоже чуточку монстр. Кирилл допил свой алкоголь, и мы пошли доказывать.

В гримерке группы «Агата Кристи» я выкурил сигарету. В гримерке группы «Ночные снайперы» еще две. Потом я выкурил еще где-то с четверть пачки сигарет и убедился, что за те несколько лет, что я отсутствовал в городе, тут совсем ничего не изменилось.

Гримироваться в гримерках никто не собирался. Внутри помещения было не протолкнуться. На столах стояли фрукты: виноград с косточками и порезанные на дольки апельсины. Все одновременно разговаривали, и висел дым. Русский рок-н-ролл — это ведь не музыкальный стиль, а приятельская компания. Не важно, есть ли у тебя слух и умеешь ли ты играть на инструментах. Если ты с нами — значит, ты внутри рок-н-ролла. А уж место для тебя найдется. Какое-то время я раздумывал, не попросить ли какую-нибудь работу у этих ребят. Впрочем, к тому времени, когда я докурил сигарету, думать над этим надоело.

Гости общались с хозяевами помещения. У барабанщика главного русского панк-коллектива спрашивали:

— Леха, хочешь пива?

— Не. Я для этого уже старенький. Сейчас отстучу свое и спать.

Барабанщик был седой, но мускулистый. Зубы у него были прекрасные, только слишком уж белые для петербургского климата, чтобы быть настоящими. Он стянул дорогой спортивный костюм, аккуратно расправил его на плечиках и теперь напяливал кретинскую кожаную жилеточку. Выглядело это будто пожилой клоун наряжается для детского утренника.

Несколько раз я терял Кирилла, а потом снова находил. В толчее не очень знакомый длинноволосый человек успел пожаловаться мне на жизнь:

— Ты помнишь, несколько лет назад в Петербург приезжали «Depeche Mode»?

— Ну?

— Их солист тогда был на пике героиновой зависимости. И после концерта группу я повел по барам, а его мы заперли в гостиничном номере. Причем, чтобы парень не искал приключений, вместе с ним я запер девушку.

— Ну?

— Недавно я встретил эту подругу и зачем-то увез к себе. Если честно, то просто был пьяный. Ну и «Depeche Mode», то-се. В общем, расчувствовался.

— И чего?

— Да в общем-то ничего. Только раньше эти «Depeche Mode» были для меня вроде как кумиры. А теперь у меня с их солистом один на двоих генитальный герпес. Который, как сказал врач, лечению вообще не поддается.

За десять минут до выхода на сцену директора групп каждый раз выгоняли посетителей в коридор. Когда всех выгнали и от «Агаты Кристи» тоже, я не пошел вместе со всеми в соседнюю гримерку, а остался стоять в коридоре.

Мимо прошагала группа «ЧайФ». Мужчины только что закончили выступление и выглядели смертельно усталыми. Более яркой иллюстрации к тезису «Рок-н-ролл мертв» невозможно было и представить.

Следующими после них выступал хэви-металлический коллектив «Ария». Если смотреть из зала, они казались жуткими: волосатые и растатуированные дикари. А вблизи это были просто пожилые, увешанные копеечными цепочками дядьки с бритыми подмышками. Насколько я помнил, карьера их фронтмена началась в вокально-инструментальном ансамбле «Лейся песня». Причем вместе с будущим хэви-металлистом там пел Николай Расторгуев, который чуть позже ушел в группу «Любэ».

Смотреть на все это было невыносимо. На этот концерт я пришел, чтобы хоть как-то развлечься. Мне казалось, что после долгого перерыва все эти рок-н-роллистые штуки должны меня подбодрить. А вместо этого пыльные гримерки вогнали меня в депрессию. Я давно плюнул бы и ушел, но снаружи все еще шел дождь. Да и ехать мне было некуда. То есть можно было бы, конечно, уехать назад, в Африку. Там не бывает дождей, и богатый иностранный журнал готов был и дальше оплачивать все, что я для него напишу. Да только что бы я сказал жене?

От сигарет уже тошнило, но я все равно выковырял из пачки еще одну. На стенах в коридоре были вывешены старые раритетные плакаты. От нечего делать я почитал, что на них написано.

Сперва шли афиши аж сорокалетней давности — анонсы спортивных матчей. Странные названия команд, давно забытые страсти, чемпионаты, итог которых сегодня никто не способен вспомнить. Потом начались постеры советских поп-идолов: шестнадцать подряд выступлений певца Яака Йолы… Долгожданная новая программа Льва Лещенко… Концерт культовой гэдээровской группы «Апельсин». Насчет каждого второго концерта сообщалось, что это — «главное событие года».

Где-то со второй половины коридора начинались афиши концертов, которые я уже помнил. Впервые на большой рок-концерт я сходил еще за пару лет до того, как окончил школу. Он поразил меня, хотя подозреваю, что дело, может быть, и не в концерте, а в том, что я был совсем ребенком и мучительно пытался разобраться в наступающей взрослой жизни, которая уже началась, но была совершенно непонятной, а запястья мои еще не украшали шрамы от двух попыток суицида, и как мне было не сойти с ума от всего этого рок-н-ролла, если со сцены тогда говорили самые важные на свете слова?

Под конец шли афиши начала 1990-х. «При спонсорской поддержке лично г-на Тарасова представляем иностранную группу „Pet Shop Boys“, стоимость билета всего 200 тыс. руб.». «Фестиваль рок-н-ролла, юмора, песен и автомобилей на приз казино „Continent“». «Рейв-танцы до упаду — главное событие года». Тело г-на Тарасова вскоре после того концерта выловили в море у побережья Греции. Вернее, не все тело, а какую-то часть. Куда г-н дел свою голову, выяснить так и не удалось. Казино «Continent» два раза пытались взорвать, а потом просто закрыли за несоблюдение правил пожарной безопасности.

Рок-н-ролл умер в 1991-м. Не только в России — по всему миру. В США его сменил хип-хоп, а у нас в том году компания приятелей, жившая на набережной Фонтанки, изобрела совершенно новую музыку рейв. Правда сам рок-н-ролл своей гибели не заметил. За прошедшие двадцать лет в этом мире ничего не изменилось. Даже кожаные брюки у ребят, похоже, остались те же. Будто режиссер щелкнул пальцами и картинка замерла. Мальчишкам идет шестой десяток, и во рту у них давно не осталось ни единого собственного зуба. Но меняться никто из них даже не собирается. На их календаре по-прежнему развеселый 1991-й.

Несколько лет назад, еще до того, как я первый раз уехал в Африку, мне позвонил Лева Би-2 из группы «Би-2». Он спросил, не мог бы я подъехать в Москву, чтобы принять участие в записи нового альбома группы. В тот момент, когда зазвонил телефон, я стоял на улице и ждал трамвая. Как обычно, на улице шел дождь. Честно сказать, о группе прежде я почти не слышал. Но поучаствовать в их записи, разумеется, согласился. Вы бы, наверное, тоже не стали отказываться, ведь правда?

Тем более что в Москву в том году я катался постоянно. Тогда мне еще нравилось представлять себя профессиональным писателем. Я верил, будто успех — это надолго, и даже завел себе московского издателя. Мир ведь устроен так, что в некоторых местах успех живет, а в некоторых нет, не водится. В Москве успеха столько, что его можно добывать в промышленных масштабах. А в моем собственном городе если когда-то он и был, то давно утопился в бесконечных лужах.

Московский издатель платил мне большие гонорары. И следил за тем, чтобы ни одна моя книжка не осталась без внимания критики. Но долго всего этого я не вынес. Плюнул на карьеру профи, по-хамски разорвал почти подписанные контракты, вернулся в свой дождливый город. И через четыре месяца уехал в Африку. Правда, в записи альбома «Би-2» поучаствовать еще успел.

Заняло это минуты три. От меня требовалось сказать пару предложений во время длинного проигрыша. Сами ребята называли это «spoken words». Я произнес что-то многозначительное, они засмеялись, сказали «Есть!», и мы все вместе пошли курить сигареты.

Парни были действительно милыми. Рассказали мне анекдот. Похвалили последнюю книжку. Сказали, что скоро, наверное, заедут в Петербург, потому что кто-то из них купил там себе машину и ее даже уже успели растаможить, так что теперь машину пора забирать. Они заедут в Петербург, сыграют там концерт, а потом погрузятся в автомобиль и уже своим ходом двинут назад, в Москву.

Вечером после записи с Ленинградского вокзала я уехал домой. Чтобы сэкономить, купил не купе, а плацкарту. Соседи по вагону заснули, как только проводник выключил свет. А я все ворочался, ходил курить, кашлял от дыма и вагонной пыли, ворочал на языке слово «растаможить». Оно казалось мне жутким.

Я ведь и до «Би-2» был знаком с кучей музыкантов. Был в курсе, кто из них совсем не умеет пить и рубится с пары рюмок. А кто зануда и лучше не давать ему затянуть свою вечно одну и ту же историю. Но я никогда не соприкасался с этими ребятами по работе. Они занимались своим делом, а я своим. И наверное, поэтому мне казалось, что некая важная тайна в том, чем они занимаются, все-таки есть. Некий большой секрет рок-н-ролла. А теперь до меня дошло: нет секрета. Есть автомобиль, который нужно перегнать из одного города в другой. Вот и все.

Я понимал, что проблема не в музыкантах, а во мне. Как, черт возьми, они должны были доказать свою рок-н-ролльность? Прямо при мне сдохнуть от передоза? Нататуировать себе на лбу портрет Курта Кобейна? Играть музыку — это ведь просто такая профессия. Точно такая же, как любая другая. А если ты зарабатываешь на ней столько, что можешь еще и оплачивать растаможку автомобиля, то это ведь и совсем здорово, не так ли? Тем не менее после той ночи в вагоне я перестал ходить на концерты. Больше мне было нечего там делать. Да и сегодня я зря сюда пришел.

Потом мы с Кириллом все-таки вышли в зал. Слева от сцены была выгорожена небольшая VIP-зона. Слышно там было куда хуже, чем в зале, а разглядеть хоть что-то из происходящего на сцене и вовсе не получалось. Для развлечения в зал иногда пускали струи белого дыма. Дым был горячий. Стоять и так было утомительно, а в духоте это становилось и вовсе невыносимо. Но я все равно стоял. Надо всем витал дух отчаяния.

В темноте я разглядел Шнура из группы «Ленинград». Позавчера в журнале «TimeOut» я прочел, как он говорил про меня какие-то совершенно не мотивированные гадости. По идее, можно было бы подойти, спросить, что случилось. Хотя, с другой стороны, ну говорил и говорил. Наверное, у него была какая-то причина все это сказать.

Публика в зале на две трети состояла из некрасивых, толстых девушек, а на треть вообще черт знает из кого. В VIP-зоне у самого ограждения курили две совершенно голые стриптизерки. Танцевать они так и не вышли, и вообще непонятно — зачем стояли? Ведущим концерта был создатель «Нашего радио» Михаил Козырев. Его очки блестели неподалеку от стриптизерок. После того как отыграет очередная группа, он должен был выйти на сцену, громко спросить: «Питер! Как ты себя чувствуешь?», убедиться, что Питер чувствует себя неплохо, а потом объявить следующую группу.

Несколько лет назад что-то случилось, и Козырева из созданной им радиостанции выгнали. Что именно произошло, я не в курсе. Но точно знаю: если бы не он, то никакого рок-н-ролла в России бы не было. Именно Козырев вытащил весь этот паноптикум из зазеркалья, в котором тот провел последние несколько десятилетий. Так что кому, как не Козыреву, теперь выходить на сцену и громко спрашивать у Питера, как он себя чувствует?

Отыгравшая группа слезла со сцены и побрела в гримерку. Последним шагал барабанщик в кожаной жилеточке. Отстучав свое, он, наверное, уже представлял, как доедет до дому и завалится спать. Козырев выскочил на сцену, воздел руки и воззвал:

— Питер! Как ты себя чувствуешь?

Я наклонился к Кириллу и спросил, нравится ли ему слово «Питер».

— С чего это оно должно мне нравиться?

— Ну, это же московское слово. А ты почти москвич.

— За «москвича» получишь по зубам. А как называют Питер в Питере?

— Ну, например, «наш город». Или просто «Петербург». В крайнем случае Питер можно назвать «Ленинград». Но никогда «Питером».

— Какие глубокие у тебя мысли. Надо нам как-нибудь сесть, не торопясь пофилософствовать.

Козырев все еще стоял на сцене и что-то говорил. Звук в зале был такой, будто доносился из ведра.

В самом начале девяностых Михаил проходил долгую стажировку в Штатах. А потом вернулся и попробовал сделать с русским роком то же самое, что американцы сделали с американским. Нашел денег, чтобы вдохнуть в этот труп хоть немного жизни. Создал радиостанцию, запустил большой фестиваль. Потом создал еще одну радиостанцию и запустил еще один фестиваль. На щеках покойного понемногу стал играть румянец.

Заняться чем-то вроде этого продюсеры пытались и раньше. Первый муж певицы Валерии, продюсер Шульгин подарил миру группу «Мумий Тролль». Второй муж той же певицы, продюсер Иосиф Пригожин раскрутил коллектив «Король и Шут». Однако до того, как за дело взялся Козырев, все это было как-то не всерьез.

Считается, что модная музыка делится на попсу и честный рок-н-ролл. Попса — дело рук продюсера, а рок-н-ролл — искусство. Хотя на самом деле все обстоит совсем не так. Просто попса — это серьезный жанр, в котором крутятся большие бабки. Продюсеров там много, и бюджеты у них серьезные. А рок-н-ролл — это «Фабрика звезд» для тех, кого не взяли на «Фабрику звезд». На этом покойнике серьезных денег сегодня не заработаешь. Поэтому и бюджеты здесь хиленькие, а толковый продюсер всего один (Козырев).

Я смотрел на сцену и морщился. То, что я там видел, совсем мне не нравилось. Есть продюсер — будут и успехи. Нет — можешь потихонечку ползти на кладбище. Черт побери! Я столько лет пытался держаться от всего этого как можно дальше, что дошел уже до самого дна. Хуже, чем сегодня, быть, похоже, уже не может. Хочу я этого или нет, но мне лично тоже пора искать продюсера. Специалиста по продажам. Не строить из себя неизвестно что, а, как и все остальные, продаваться в рабство. Потому что другого выхода, похоже, нет.

Может быть, рабство окажется не таким уж и противным. Продамся, и жена хотя бы перестанет плакать по ночам. И потом, собственные продюсеры сегодня стоят за плечами даже самых бескомпромиссных. Кто-то должен вести себя как герой, а кто-то — считать заработанные героем бабки.

Козырев ушел со сцены. Вместо него там появились странные типы с гитарами. Даже самый молодой из них годился мне в отцы. Наклонившись поближе, Кирилл прокричал:

— Я больше не могу! Тут слишком шумно!

— И что?

— Пойдем отсюда?

— Куда?

— Куда угодно! Главное — отсюда.

— Везде одно и то же!

— Поехали в Москву. Там не одно и то же!

Я вытащил из кармана пачку сигарет. Внутри оставалась всего одна, последняя. Я попробовал ее прикурить, но сигарета оказалась сломанной.

— Ну поехали, — просто сказал я.

В наушниках играет Ассаи:

Я проснулся от ощущения, будто осень кончилась и если выгляну в окно, то там будет лежать снег. Ощущение было очень отчетливым. Я даже чувствовал запах этой начавшейся зимы.

Выбравшись из-под одеяла, я дошлепал до окна. Разумеется, никакого снега не было. Снаружи была Москва, над домами торчали строительные краны, а еще выше было ясное осеннее небо. Дождь остался семьюстами километрами северо-западнее. В городе, из которого я уехал. Может быть, насовсем.

Как был в трусах, я дошел до кухни и выкурил сигарету. Потом умылся и выкурил еще одну. Кирилл так и не проснулся. Ночевать я приходил в его московскую квартиру. Парень жил один и не возражал выделить мне кресло-кровать. В Москву я переехал еще на прошлой неделе, и пока все шло неплохо. Скажем, сегодня с самого утра мне предстояло рулить в Останкино, чтобы принять участие в съемках телепередачи.

Знаете, все мы, петербуржцы, конечно, патриоты собственного города. Любовь к архитектуре в стиле модерн для нас что-то вроде языческой религии. Но иногда так хочется все поменять. Петербург — крошечный город, и год за годом видеть одни и те же лица надоедает. В Петербурге нет ни единого нормального средства массовой информации, и это достает, ведь я как-никак журналист. Петербуржцы надменны и неулыбчивы, а единственной возможной погодой у нас является дождь. Короче, я уехал. Долго объяснялся с женой, а потом все-таки купил билет на поезд и уехал. В том же вагоне, что я, ехали комик Гальцев, группа «Король и Шут» и актриса Лиза Боярская. Петербуржцам нравятся сладкие московские денежки.

Чувствовал я себя от всего этого скверно. Зато, едва сойдя с поезда, сразу получил несколько предложений по работе. Причем зарплату мне обещали такую, что неудобно даже говорить. За первые три дня я раздал столичным телевизионщикам четыре интервью, и все они искренне считали меня звездой. А в Петербурге я уже лет сто не был никому интересен.

Люди вокруг были приятными, погода теплой, с неба светило солнце, и жизнь понемногу разворачивалась улыбчивой стороной. По крайней мере я хотел на это надеяться.

Когда Кирилл все-таки проснулся, мы вместе выпили кофе. А потом я поехал в Останкино. Кирилл спросил, уверен ли я, что не заблужусь? Я сказал, что если что — позвоню. В Останкине я бывал много раз. Дорогу вроде бы помнил. А если бы вдруг забыл, то можно было бы просто прислушаться и идти на звук. В стране, в которой давно уже ничего не работает, грохот на полных оборотах функционирующей фабрики должен как минимум обращать на себя внимание.

По дороге я думал о том, что из всего советского наследства к сегодняшнему дню выжили только нефтепроводы и ТВ. Позавчера я на такси проезжал мимо Кремля. Он смотрелся как съежившийся пенсионер. Даже я еще помню времена, когда решения, которые здесь принимали, повергали мир в трепет. А сегодня это просто такой Диснейленд, и большая часть того, что строили при большевиках, проржавела и выкинута. Заводы закрыты, сельское хозяйство сдохло. Космодромы выглядят как декорация треш-боевиков. Военных баз в теплых краях давно не осталось, и даже срок хранения последних ядерных боеголовок истекает всего через три года. Зато наши нефтепроводы — самые нефтепроводистые в мире. А уж бюджеты русского телевидения превосходят даже бюджет отечественного военного флота.

В ватной спросонья голове вертелись сценарии романов, которые я никогда в жизни не напишу. Я думал о том, что фиг с ними, с боеголовками. Победы в войне давно уже одерживаются не на поле боя, а на экране ТВ. Осознав это, руководство страны рано или поздно махнет рукой на закупку вооружений и бросит-таки все силы на куда более важный информационный фронт. Я вылез из метро, закурил сигарету и представил, как это могло бы выглядеть. Премьер вызывает на секретное совещание финансовых воротил. Щуря стального оттенка глаза, он объясняет задачу: отныне никаких яхт и бриллиантов. Футбольную команду «Челси» продать и вложить вырученные средства в новый проект. Олигархи кивают лобастыми головами и засучивают рукава.

Через полгода в руки подставных фирм переходят основные американские газеты и информагентства. Еще через девять месяцев выкуплены телеканалы, а потом наконец и Голливуд. На следующее утро американский президент открывает газету, а там, прямо на первой полосе, все аналитики мира советуют НАТО самораспуститься. Он решает, что сошел с ума, и включает телик, да только там по всем программам белозубые русские десантники стоят на страже стабильности и переводят через дорогу старушек. Чтобы хоть как-то успокоиться, президент отправляется с женой в кино и попадает на картину, в которой туповатые янки поголовно мечтают эмигрировать в РФ, но не могут достояться в очереди на получение эмигрантской карты: их постоянно опережают смекалистые узбеки. Президент возвращается в Белый дом и пускает себе пулю в лоб. Русские олигархи получают по медали и личное рукопожатие от премьера. По всем американским кабельным каналам отныне и навсегда транслируется «Голубой огонек».

У входа в «Останкино» стоял постовой милиционер. Пропускной режим он контролировал так же строго, как его дедушка где-нибудь в воротах норильских лагерей. Такого количества постовых милиционеров, охранников и вообще людей, перекрывающих входы-выходы, я не видел ни в одном государстве Африки. Спорить с милиционером было бесполезно. Он велел мне ждать, и я стал ждать. Через некоторое время из глубин телецентра выплыла молодая администраторша с моим пропуском в руке. Она что-то дожевывала.

— Пойдемте. Спасибо, что пришли.

Было видно, что ей абсолютно по херу, пришел я или нет. Поскольку до начала записи оставалось еще какое-то время, девушка отвела меня в телевизионный буфет на втором этаже и сказала, что пока я могу посидеть здесь.

Я сказал:

— Спасибо.

Денег на кофе не было. Вернее, какие-то деньги из взятых из Петербурга еще оставались. Но их хватало только на одну чашку, а я вечером собирался сходить в кино, а перед этим рассчитывал еще посидеть в «Coffee House», так что за бешеные бабки покупать телецентровскую бурду мне совсем не хотелось. Я сел за столик и подумал, что как все-таки обидно: популярность отнюдь не всегда конвертируется в бабки. Ну кто поверит, что, выйдя со съемок на телевидении, главный герой шоу станет потом долго искать деньги на билет в метро?

За пару столиков от себя я разглядел знакомого литературного критика и пересел к нему. Парня звали Слава, и, как обычно, он был уже немного пьян с самого утра, но виду не подавал. Слава славился эксцентричностью. Я сказал ему «Привет!», а он в ответ спросил, мог бы я, это самое, с писательницей Устиновой?

Я вытащил из кармана сигареты и подумал над его вопросом. Потом сказал:

— Купи мне кофе.

— Куплю. Садись вот сюда. Сейчас куплю. Но ты скажи: мог бы?

— Не знаю. Думаю, что нет. Ты же знаешь, я женат.

— Ну и что? Вопрос не подразумевает морального аспекта. Я чисто о физиологии.

— Ты покупаешь кофе или нет?

— Я вот думаю, что смог бы. Что-то с личной жизнью у меня в последнее время вообще не фонтан.

Девушка-официантка наконец поставила передо мной чашку эспрессо. Он был горячий. Писательница Устинова была неглупой и даже, в общем, симпатичной женщиной… Как-то она подарила моей жене свой новый роман. Написала на нем: «Замечательной жене замечательного парня». Ну или что-то вроде этого… Нет, точно не смог бы.

Я рассматривал пустую чашку из-под эспрессо. Той было нечего мне сказать. Слава вытянул длинные ноги в проход. Остальным посетителям кафе приходилось через них перешагивать, но Слава не обращал внимания. Носил он дурацкие серые джинсы. У меня когда-то тоже были такие. В те годы, когда я жил еще беднее, чем сегодня.

Слава спросил, в какую именно передачу я пришел. Если честно, я не знал в какую. Вчера вечером на мой мобильный позвонила телевизионная администраторша. Она спросила, мог бы я подъехать, я просто согласился. По-телевизионному бодро произнес: «Запросто!» Спросить, как называется ее передача, в голову мне не пришло. Сам я телевизор не смотрю вообще никогда. И чем ее ТВ-шоу отличается от остальных, все равно бы не понял.

— Совсем не помнишь названия?

— Говорю же, нет.

— Зря ты так безответственно. Это, между прочим, вопрос твоей личной карьеры.

Не рассмеяться Славе прямо в лицо стоило мне больших усилий. Применительно к себе слово «карьера» я не употреблял за последние десять лет вообще ни разу. Мы помолчали, а потом Слава рассказал про то, как недавно нюхал кокс. Об этом слушать мне было и вообще неинтересно. Весь мой опыт общения с кокаином ограничивался заблеванной урной у входа в петербургский клуб «Underground».

Лет десять тому назад вышел роман Пелевина «Поколение „Пи“». Литературным критикам он очень понравился. Особенно они отмечали там одного очень второстепенного персонажа — мерзкого и продажного литературного критика. Каждый более или менее заметный критик примеривал этого героя на себя. Несколько лет подряд любая моя беседа с этими ребятами начиналась с их вопроса:

— Читал, чего про меня Пелевин написал?

Когда тот же вопрос задал мне пятнадцатый знакомый подряд, я сходил-таки в книжный магазин, купил пелевинскую книжку и внимательно ее прочитал. Персонаж был действительно мерзкий. Даже более мерзкий, чем реальные московские критики. Почему сходством с ним нужно было гордиться, понять я так и не смог.

Может, дело в том, что критика у нас в стране вовсе не подразумевает влияния на процесс? Скажем, в Германии если твою книжку похвалит известный критик Райх Ранницкий, то дальше о хлебе насущном можешь не париться. Гонорарами ты обеспечен до пенсии. Потому что слово Ранницкого — это действительно приговор. А у нас критики думают так: интересно, если я дам пендель какой-нибудь знаменитости, то, может быть, хоть кто-то заметит и меня? Ну хоть кто-нибудь, а?

Русская пресса не делает звезд, а живет за их счет. Редактора журналов месяц за месяцем ставят на обложки одних и тех же Шнура с Ксенией Собчак, потому что надеются: позарившись на обложки, их журналы хоть кто-то купит, а их все равно никто не покупает. Единственное медиа, которое хоть на что-то влияет, — это ТВ. Если ты собираешься хоть что-то собой представлять, тебе сюда. Пусть ты станешь вести какое-нибудь кулинарное шоу или хотя бы читать прогноз погоды… Пусть ты даже не будешь ничего вести или читать, а просто мелькнешь в массовке… Это не важно… Популярность твоя все равно будет выше, чем у всех, вместе взятых, критиков страны. Тот, кто появляется на экране, становится звездой. Только тот, кто появляется на экране, и становится звездой.

Именно поэтому литературный критик Слава не читал романов и не морщил лоб о судьбах литературы, а с утра пораньше торчал в останкинской кофейне. Да и сам я приехал сюда из этих же соображений.

В кафе зашла девушка-администраторша. Она поискала меня глазами, нашла и кивнула головой: нам пора. Я поблагодарил Славу за то, что он угостил меня кофе. Он не ответил. Судя по глазам, парень все еще думал о теле писательницы Устиновой.

Администраторша отвела меня к гримеру. Прежде чем идти в студию, нужно было припудрить лицо. Эта стадия мне особенно не нравилась. После записи смыть грим я каждый раз забывал. В метро пассажиров прижимало ко мне вплотную, и когда они видели, что у меня, взрослого мужчины, на лице косметика, то реагировали, бывало, бурно.

В соседнем кресле пудрили боксера Валуева. Вблизи тот был просто нереально огромен. Вокруг него суетился администратор, который казался представителем другого биологического вида. Выглядел он, скажем, как собака рядом с лошадью.

В самой студии было очень жарко. Пудра моментально стекла с моего лица. Все вокруг суетились и бегали, голос режиссера в динамиках отдавал непонятные команды, операторы двигали туда-сюда осветительные приборы. Впрочем, насколько я мог понять, дело понемногу двигалось. Все-таки это было «Останкино» — нервный центр и главная фабрика страны. Не чета какому-нибудь петербургскому телевидению. Вот там нравы царили либеральнее некуда. Помню, когда я был на петербургском телевидении последний раз, мне сказали, чтобы я садился вон на тот диванчик: сейчас они отыщут режиссера и можно будет начинать. Я дошел до дивана и обнаружил, что там спит здоровенная бабища. Она была вдрабадан пьяна, лежала, запрокинув лицо, и похрапывала. Как оказалось, это и была та самая режиссер, которую все искали.

Ведущим сегодняшнего шоу был Андрей Малахов. Даже не смотрящему телевизор, мне было известно, что он главный телеведущий страны. Гости уже сидели в ряд на диванчике. Вежливый молодой человек посадил меня к ним и прикрепил к моей футболке микрофончик. Попросил сказать пару слов.

— И уберите, пожалуйста, наушники от плейера.

— Зачем?

— Они могут дать помехи на наш микрофон.

— Мой плейер выключен.

— Да? Но вы все равно уберите их, ладно? Это немного странно выглядит. Вы сидите в студии, а на шее у вас висят наушники… Смотрится глуповато…

Я промолчал. Мне было абсолютно наплевать на то, как это смотрится. Наушники, в которых круглые сутки бубнил грустный петербургский хип-хопер Ассаи, были последней ниточкой, которая связывала меня с промокшим домом.

Сидящая рядом девушка спросила, не в курсе ли я, о чем будет идти речь. Девушка была смутно знакомой. Возможно, она была звездой кино или светской львицей. Девушке было хорошо известно, сколько разных прекрасных вещей можно купить, если у тебя есть деньги, и большую часть этих вещей она уже успела купить. Губы у девушки были накрашены ослепительно яркой помадой. Я улыбнулся ей и сказал, что без понятия. Она повернулась к соседу с другой стороны и задала тот же вопрос. Девушка не поленилась приехать в студию и три часа просидела в кресле стилиста. При этом она понятия не имела, о чем станет говорить. Какая разница, ведь суть не в этом, а в том, что твои яркие губы покажут по телику.

Собираясь утром идти в студию к лучшему телеведущему страны, каждый из нас, сидящих на диванчике, думал, будто вытянул счастливый билет. Это было правдой: билет оказался действительно счастливый. Да только никто, кроме нас самих, об этом никогда не узнает.

Говорят, в России очень мало звезд. Из передачи в передачу, с обложки на обложку кочуют одни и те же рожи. Это тоже правда: звезд действительно немного, но это бы еще полбеды. Настоящая же проблема в том, что немного и зрителей. Всех на свете интересуют лишь они сами. И то, чем занимаешься ты, интересно лишь тебе самому. Можешь хоть вывернуться наизнанку — зрителей не будет.

Единственное, что интересует русского телезрителя, — это чтобы кто-нибудь стоял на сцене и громко ругался матом. Вот за такое шоу телезритель отдаст многое. А уж если вдобавок к основному зрелищу подадут и еще хоть что-нибудь, то шоу сразу станет культовым. На этом построена вся современная отечественная культура. На сцене стоит и громко ругается матом певец Шнур и плюс под его музычку можно поплясать — это культовая группа «Ленинград». На сцене стоят и громко ругаются матом комики со странными кличками и плюс под их остротки можно поржать — это культовое ТВ-шоу «Comedy Club».

Черт побери! Ну почему за свою длинную жизнь я так и не выучил ни одного оригинального матерного ругательства?

Голос режиссера в динамиках велел всем приготовиться. Малахов вышел на середину студии и замер с микрофоном в руке. Глаза у него были серые, как Петербург. Впрочем, возможно, это были контактные линзы. Заиграла музыка, и Малахов громко сказал телезрителям: «Здравствуйте!»

Как оказалось, темой передачи были сложные межнациональные отношения. Энергичным голосом Малахов читал со стоящего перед ним телесуфлера:

— Некоторое время тому назад в теленовостях показывали репортаж про пожилого немца. По молодости тот служил в гитлеровской авиации, а в начале нынешнего года, уже совсем старым, купил билет в те края, которые когда-то бомбил. Он приехал к людям, которым когда-то принес страдания, и извинился. Сказал, что виноват. Его никто не заставлял так поступать: прощение было необходимо лично ему. Об этом мы и станем сегодня говорить.

Свет приглушили, и музыка сменилась с пафосной на лирическую. Сперва я подумал, что за то время, пока я отсутствовал в стране, все изменилось. И даже непроизвольно заулыбался. Неужели главный телеведущий страны собирается сказать по главному телеканалу страны о том, что и нашей стране есть за что извиняться перед соседями?

Недавно я возвращался в Россию транзитом через Украину. В ожидании самолета три часа просидел в киевском аэропорту Борисполь. В зале ожидания там ловилось сразу два русскоязычных канала. По первому показывали фильм «Брат-2» (в котором актер Сухоруков убивает мерзкого украинца со словами: «Вы мне еще за Севастополь, суки, ответите»). А по второму — кино «72 метра» (это тот фильм, где честные русские моряки отказываются служить в украинском флоте, потому что Родина за сало не продается). Я курил свои сигареты, таращился в экран и думал: почему именно эти два фильма? Почему из тысяч отечественных фильмов своим ближайшим соседям наше ТВ показывает именно эти картины?

Впрочем, как оказалось, я просто неправильно понял мысль ведущего. Имелось в виду, что извиняться все вокруг должны как раз перед нашей страной.

— Этот немецкий летчик посетил несколько стран. Но вот к нам приехать так и не собрался. Почему-то он решил, что перед нашей страной он может не извиняться. Итак, тема нашей сегодняшней передачи: откуда берется такая нелюбовь к России? И я адресую этот вопрос сегодняшним гостям студии.

Малахов подошел поближе и стал подносить микрофон к лицам гостей. Он был как фея-крестная: взмах палочкой и терпеливые золушки на диване превращались в медиа-принцесс. Увидев прямо перед лицом микрофон, сидевшая слева от меня красотка привычно прикрыла глаза и вытянула губы навстречу. Мне показалось, что вот сейчас она лизнет шишечку малаховского микрофона.

Девушке очень хотелось стать звездой. Ради этого она была готова на многое. А я уже нет. Когда-то мне казалось, что это не сложно. Сделай хоть что-нибудь выдающееся, и твое лицо тут же окажется на обложках. И в телеэкране. Тогда я еще не знал, что звезду с неба тебе дают подержать ровно на тридцать секунд. А потом ее надо передать дальше по шеренге. Девушка с усталыми губами будет звездой, только пока Малахов будет стоять перед ней со своим задорно задранным микрофоном. Сам Малахов задержится на экране подольше, но рано или поздно оттуда исчезнет и он. Ведь когда-нибудь все равно придет парень, микрофон которого окажется подлиннее и позадорнее.

Именно из этих соображений три с половиной года назад я и уехал в свою Африку. Доставшуюся мне звезду удерживать я не стал. И она погасла. А у тех, кто все-таки стал ее удерживать, она тоже погаснет, но перед этим они еще и потратят кучу сил на то, чтобы она продолжала гореть. Прежде мне казалось, будто популярность должна приходить как-то сама. А оказалось, что это работа. Браться за которую мне совсем не хотелось. Мне хотелось, чтобы людям было интересно то, чем я занимаюсь, а сидеть в экране просто потому, что больше мне негде сидеть… Уж лучше я еще раз съезжу в дельту Нигера.

Следующим после яркогубой девушки сидел я. Малахов улыбнулся мне и спросил:

— А вы гордитесь?

— Чем?

— Например, победой нашей страны во Второй мировой.

— А при чем здесь я?

— Ну мы же выиграли эту войну!

Я вздохнул и не нашелся что ответить. То есть я, конечно, мог бы попробовать объяснить лучшему телеведущему страны, что, с моей точки зрения, никакого «мы» на свете не бывает. Есть «я», и этот «я» вовсе не выигрывал войну. Все на свете говорят про «мы»: наш народ… наша страна… наше поколение… наш взгляд на мир. А мне вот кажется, что это абстракция и мир состоит не из больших «мы», а из множества отдельных, маленьких «я». Каждое из них не очень приятное. У каждого куча личных проблем. Но именно эти «я» ты принимаешь или не принимаешь, терпишь или терпеть не можешь, любишь, окатываешь презрением, внимательно к ним прислушиваешься или считаешь полными мудаками. А кто и когда видел «Родину»? Или беседовал с «русским народом»?

— Ну так что вы скажете?

— Насчет?

— Вы гордитесь Родиной?

— Нет.

— Не гордитесь? Почему?

Малахов даже заулыбался. Я молчал и по-прежнему не знал, что ему ответить. На телевидении нужно говорить короткими и хлесткими фразами. Потому что любое предложение длиннее чем в десять секунд будет вырезано при монтаже. Но за всю свою жизнь мне в голову не пришла ни одна мысль, которую можно было бы рассказать за десять секунд. Все, во что я верил, было длинным и очень путаным.

— Тем, что любишь, гордиться не принято, — наконец выдавил из себя я.

— Что вы имеете в виду?

— Ну я же не горжусь своими родителями. Моя мама не доярка-ударница, а отец за свою жизнь не получил ни одной медали. Однако это не мешает мне любить их обоих.

— Понимаю, — кивнул Малахов и тут же повернулся к парню, который сидел дальше меня на диване.

Тот отвечал правильно. Его фразы были короткими и хлесткими. Наверное, в отличие от меня парень был коренным москвичом. Лично мне эти ребята всегда казались чуточку простоватыми. В любой картине для меня важнее всего нюансы… полутона. Но вот в Москве на всю эту ерунду ни у кого нет времени. Москвичи отлично знают, что такое хорошо и что такое плохо. Именно поэтому они идеально подходят для ТВ.

Сидеть было жарко. Нагримированные гости обливались потом, но терпели. Моим главным ощущением от происходящего, как обычно, была растерянность. И зачем я опять согласился во всем этом участвовать?

Каждый раз после съемок я обещаю себе: «Больше никогда!» И каждый раз, когда у меня звонит мобильный телефон и в трубке раздается голос новой администраторши, я забываю об этом своем обещании. Просто я очень мягкий человек и не люблю отказывать людям. Недавно в Петербурге до меня дозвонилась девушка, устраивающая модные показы, и спросила, не соглашусь ли я поучаствовать в дефиле, причем в костюме Жабы, сшитом по мотивам сказки «Алиса в Стране чудес». Мне трудно объяснить это даже самому себе, но я согласился и на это чудовищное предложение.

Малахов энергичными телевизионными шагами бегал от гостя к гостю. Насколько я понимал, речь шла о том, что все прибалты — фашистские гады. А украинцы и грузины — тоже. Футболка у меня на спине промокла уже насквозь. Я хотел спросить у яркогубой, сколько времени, но та слушала насчет прибалтийского гадства с таким заинтересованным лицом, что мне стало неловко ее отвлекать.

Нынешней весной, вернувшись из особенно долгой командировки, я, помню, попробовал хоть как-то наладить отношения с женой и купил нам обоим путевку на теплоходный круиз по Ладоге. Мне казалось, что провести пару ночей в каюте… поговорить обо всем, о чем давно хотелось… все это как-то заново нас сблизит. Плюс в нашем распоряжении будет здоровенная кровать, и мы наверняка найдем чем на ней заняться. Но поговорить я так и не решился, кровать была скрипучей, а когда мы вернулись в Петербург, мне почти сразу понадобилось улетать обратно в Мали. И все равно круиз оказался очень приятным. Монастыри, утесы, свинцовая вода, деревянные церкви. Кораблик был старый, но бодрый, обслуживающий персонал заботлив, а кормили вполне ничего. Надышавшись свежим воздухом, налюбовавшись на роскошную северную природу, мы с женой поднимались в кают-компанию и здоровались с соседями по столику. Соседей (соседок) было двое: толстая учительница и женщина, постоянно проживающая где-то в Прибалтике, которая приехала в Россию из ностальгических соображений. Круиз длился три дня, и все это время женщины говорили об одном и том же.

Начинала обычно училка. Ее темой были дети гастарбайтеров и приезжих из Средней Азии. «Ужас! — говорила она. — Скоро эти люди вытеснят нас из собственного города! Они приехали сюда, не зная нашего языка и не собираясь уважать наши традиции. В городе работают специальные курсы для учителей, у которых в классе больше половины таких детей. Но с проблемой невозможно справиться никакими курсами. Брюнетистые азиатские россияне не желают учить язык и не ощущают себя русскими. Ну что ты будешь делать, а?»

Я доедал салат, говорил учительнице сочувственные слова, и, как правило, после этого слово брала вторая соседка. Эта говорила в основном о своих, прибалтийских проблемах. «Ужас! — говорила она. — Прибалты постоянно кричат, что мы, русские, вытесняем их из собственных стран. Упрекают нас, что мы приехали к ним, не зная их языка и не собираясь уважать их традиции. Выносить это больше невозможно. В своей нелюбви к нам они даже создают специальные учебные программы, рассчитанные на учителей, у которых в классе есть русскоязычные дети, представляете? Да только нас не побороть никакими программами! Русские жители Прибалтики все равно не собираются учить их язык и никогда не смирятся с тем, что из них пытаются сделать прибалтов!»

Дамы спрашивали, что я по этому поводу думаю. Мне было неловко признаваться, что, если честно, я вообще не думал над тем, что они говорили. Доев, мы с женой каждый раз извинялись и уходили курить свои сигареты. А дамы оставались поболтать еще. Даже с палубы мне были слышны их возмущенные голоса. Но я старался особенно не прислушиваться. Окружающая северная природа была так прекрасна, что отвлекаться от нее совсем не хотелось.

Я все еще сидел в студии и обливался потом. Мне хотелось, чтобы запись поскорее кончилась и я смог наконец выйти на улицу. Здесь, в закрытом помещении, мне опять начинало казаться, будто снаружи должен идти снег, хотя я отлично помнил, что никакого снега там нет и на самом деле, выйдя из телецентра, я увижу всего лишь противную солнечную московскую осень.

— Охо-хо, — вздохнул я про себя.

В наушниках играет Федор Чистяков:

Далеко-далеко на юге лежат теплые острова. Там, на песчаных пляжах, негры практикуют культ вуду и в году триста шестьдесят четыре солнечных дня, так что солнце успевает до дна прогреть неглубокие лагунки. Тепла в тех краях так много, что не жалко поделиться с соседями, и именно там начинается теплое течение Гольфстрим. Горячая вода и влажный воздух потихоньку стекают к северу. Океанское течение пересекает Атлантику… И вот там начинается совсем другая жизнь. В этих краях совсем нет солнца, а вода — не голубая, а серая. Чем дальше во фьорды забирается течение, тем меньше в нем остается тепла. Добравшись до самого конца Балтики, Гольфстрим совсем остывает, отдает серому миру последние карибские градусы, и стужа выжимает из воздуха остатки влаги, поэтому в тех краях всегда идет дождь. Будто Гольфстрим плачет, что так и не смог сделать север хотя бы капельку более теплым, хотя бы немного менее хмурым.

Ровно в этом месте и лежит мой город. Дождь в Петербурге идет всегда, а работы для такого парня, как я, в Петербурге просто нет. Поэтому, прежде чем уехать оттуда, я все сидел у себя на кухне, курил сигареты и смотрел в окно. Любоваться там было нечем. Круглый год осень, и хотя в этом году осень довольно теплая, но даже самая рекордная жара у нас — все равно холоднее, чем зима где-нибудь в Бразилии, а наша собственная зима длится восемь месяцев в году, и пусть летом у нас девушки на улице ходят с загорелыми голыми ногами — не успеют они и глазом моргнуть, как на ноги придется натянуть чулочки, а сверху еще и джинсы, а если зима выдастся совсем уж серьезной, то, может быть, даже и валенки.

Последние недели я поздно просыпался, долго сидел на кухне и курил свои сигареты, а потом все равно закрывал за собой дверь и шел прогуляться. Хоть куда-нибудь. Потому что сидеть дома становилось просто невыносимо. Вечером я приходил обратно, снова садился к окну и думал о том, почему я родился в своей странной стране. Почему, скажем, не в Бразилии? Она похожа на Россию: тоже огромна, тоже была империей и сегодня тоже живет за счет торговли природными ресурсами. Но там хоть тепло и людям интересен мир, в котором они живут. А в России зима восемь месяцев в году. И людям не интересно вообще ничего.

Сидя на петербургской кухне, трудно было даже поверить в существование Бразилии, где всегда тепло и на улицах звучит самба. Хотя, с другой стороны, почему не поверить? Ведь именно оттуда Гольфстрим приносит в мой город свои дождевые облака.

Очередной бездарно прожитый в Москве день заканчивался, и я шел на премьерный показ фильма, название которого не помнил… вернее, не знал… может быть, у него вообще не было названия. В любом случае премьера обещала быть громкой. А кроме того, других планов на вечер и не было.

С Кириллом мы встретились в небольшом клубе, выпили там по бокалу, а потом вышли из клуба, свернули за угол, немного прошли, а потом свернули еще раз. Ах, каким замечательным этот маршрут был бы в Петербурге, где каждое здание — глава романа и каждый перекресток — будто приятный собеседник. А здесь эти сто метров были просто сотней бессмысленных метров.

По дороге Кирилл говорил, что большие джипы, как правило, покупают себе парни с маленькими членами. Ага (говорил я), с совсем маленькими: в последнее время большие джипы водят в основном женщины. Еще мы пробовали обсудить распад СССР.

Я говорил:

— Мне бы не хотелось, чтобы СССР вернулся. Если бы Советский Союз не развалился, то свою жизнь я провел бы в тюрьме. То есть, сам понимаешь, никакой симпатии… Но, послушай, Кирилл, то, что вместо него, — полная чушь. Так-то ведь совсем жить нельзя…

Кирилл усмехался:

— А чего ты хотел? Добро пожаловать в пустыню реальности!

Перед входом в кинотеатр мы потолкались в небольшой очереди, состоявшей из московского бомонда. То есть таких людей, с которыми, когда встречаешься глазами, сразу хочется поздороваться, потому что явно где-то их видел, но потом трешь лоб и долго не можешь вспомнить, где именно. У самого входа громко разговаривала по телефону телеведущая… Никогда не знал ее фамилии, но девушка была очень известной… Вы бы точно ее узнали: у нее еще такие смешные передние зубы. Тон у звезды был раздраженный, а к собеседнику на том конце она обращалась: «Слышь, ты, мозгоклюв!» Кирилл сказал, что, судя по всему, мы попали на очень правильное мероприятие.

А вот мне здесь как-то сразу не понравилось. Слишком громкая музыка, слишком много народу. Но на улице стало резко темнеть, а больше идти мне было некуда. Мне нужно было где-то пересидеть вечер, и кинопремьера была не худшим вариантом.

В фойе кинотеатра были полукругом расставлены столики, на которых стояли тарелки с фруктами, а напитки нужно было получать в баре. Подходите, говорите, чего бы вам хотелось, и бармен тут же нальет. Кирилл пристроился в очередь, а я встал рядом.

Весь сегодняшний день я чувствовал себя как-то не очень. Будто бегун, который бодро рванул со старта, а потом вдруг узнал, что одна из ног у него протез. Люди вокруг улыбались и предвкушали хорошее вино, а потом еще и хорошее кино. А мне хотелось нахамить окружающим, хлопнуть дверью и уйти.

Прямо передо мной стоял толстый писатель Быков. Мы поздоровались и немного поговорили о Горьком. Уже лет сто Горький отлично прокатывал за тему для светской беседы. В очереди за мной встал модный писатель Глуховский. С ним я тоже поздоровался, а говорить стал о cross-PR. Уже несколько лет эта тема тоже отлично годилась, чтобы перекинуться парой фраз с культурным собеседником.

Фойе кинотеатра понемногу заполнялось. Напитки молоденький бармен разливал смертельно медленно. Очередь в бар успела вытянуться почти до женского туалета. Кирилл задумчиво смотрел по сторонам, а потом сказал, что справедлива поговорка: красавиц ноги кормят. В смысле что если ноги не очень, то особенно и не поешь.

Стоять было скучно, и я что-то спросил у писателя Глуховского, а он ответил, что это его не волнует, потому что сейчас его волнует только желание хлопнуть джина.

— Ты уже пьешь алкоголь?

— Пью. Хотя и не часто.

— Но сегодня выпьешь?

— Если достоюсь в этот чертов бар.

Писатель Глуховский был славным малым, но у него была больная печень. Насколько я знаю, раньше писатель работал в кремлевском пуле журналистов. Вместе с президентом Путиным как-то он улетел в Гватемалу и что-то такое там съел. После Гватемалы Глуховский на атомном ледоколе поплыл к Северному полюсу, но по дороге весь пожелтел, и корабельный врач поставил ему диагноз: гепатит в каких-то страшных формах. Писателя Глуховского на вертолете сняли с судна и надолго уложили в больницу. Из кремлевского пула ему пришлось уйти, но парень не расстроился: завел себе радиошоу на главной станции страны, телевизионную передачу на не очень большом канале плюс колонку в журнале, который платил самые большие в Москве гонорары.

Писатель Быков в кремлевский пул не входил. И вообще к Кремлю относился не очень. Зато ТВ-проектов у него было аж несколько, а уж издания, в которых он вел колонки, считать можно было и вовсе дюжинами. В игре, которая называется «жизнь», мои ровесники давно получили по значку кандидатов в мастера спорта. А я так и не удосужился хотя бы прочесть ее правила. Стоя рядом с этими энергичными джентльменами, я чувствовал себя будто питекантроп, наткнувшийся на статую какого-нибудь древнегреческого бога. В смысле очень четко понимал собственную ущербность.

Северный полюс, кремлевский пул, блеск софитов… Даже бабушки-уборщицы из кинотеатра показывали на Быкова скрюченными пальцами и уважительно шептали: «Во! Писатель!» На меня окружающие показывали пальцем, только чтобы сказать, что я испачкал лицо. Все вокруг давным-давно чего-то добились. Ну или в крайнем случае определились с тем, чего они станут добиваться. Или (если случай совсем уж крайний) решили, что добиваться не станут ничего, и обозвали тех, кто все-таки добился, козлами и карьеристами.

А я?

По залу бродили интеллектуалы и светские львицы. Мужчины общались: насколько мне было слышно, пороли откровенную чушь. Это было в порядке вещей, потому что, как известно даже детям, никакого отношения к интеллекту русские интеллектуалы не имеют. Светские львицы были очень блестящие… особенно у них блестели глаза. Дамы пытались вызывать у окружающих мужчин эрекцию, но те давно привыкли к их ужимкам и не обращали внимания. По степени сексуальной привлекательности львицы не сильно отличались от дрессированных мартышек.

Я достал сигареты и закурил. Очередь к бару продвинулась еще на одного человека. В голову лезли странные мысли. О своем детстве я почти никогда не вспоминаю. Оно не имеет ко мне, нынешнему, никакого отношения. Та жизнь давно кончилась, маленького мальчика, носившего то же имя, что и я, давно нет. От первых десяти лет жизни осталось всего несколько картинок: сирень на Марсовом поле… чайки, отдыхающие на оградах императорских парков.

Квартира моих родителей располагалась на самой набережной Невы. В ней были неимоверной высоты потолки, и на этих потолках резвились сохранившиеся с дореволюционных времен пузатые ангелы. У отца была огромная библиотека. Не такая огромная, как сейчас у меня, зато куда лучшего качества. Книжки рядами стояли на полках, а полки уходили под самый потолок. Это были добрые и умные книжки. Они пахли пылью и не спеша рассказывали мне, маленькому, о мире, в котором предстоит жить. Тогда я еще не знал, что книжки всегда врут. Снаружи родительской комнаты лежал еще незнакомый мне мир, но в детстве я совсем не сомневался, что он будет мне таким же домом, как и эта комната.

Еще в комнате стояло огромное отцовское кресло. Я долго рылся на тех полках, до которых мог дотянуться, долго выбирал, какую именно книжку стану сегодня листать, а потом садился в кресло, и начиналось самое главное. У кресла были удобные широкие подлокотники. Именно на них я и предпочитал сидеть со своими пахнущими пылью друзьями. Потом подлокотник наконец треснул. Произошло это в том году, когда жизнь первый раз треснула мне по носу. А еще некоторое время спустя я навострился бить ей в ответ. С тех пор так и пошло: жизнь лупит меня, я не упускаю случая дать сдачи. А вспоминать о детстве теперь мне вроде и ни к чему.

Да и о том, что было после детства, тоже. Недавно в Петербурге сдуру я стал набирать в «Контакте» фамилии знакомых девушек. Всех, кого смог вспомнить. Черт возьми, вспомнить удалось слишком многих. Даже тех, кого я постарался забыть насовсем. Прошлое — это ведь такая штука, которая, даже закончившись, никогда не кончается насовсем.

Я набирал в поисковом окошечке фамилии, имена, даты рождений. И компьютер послушно показывал мне лица из прошлого. Найти удалось не всех, кого хотелось. Но и того, что все-таки нашлось, хватило выше крыши. Я знал, что напрасно лезу в ту сторону. Потом я стану жалеть об этом, и вообще, то, что я делаю, непорядочно по отношению к жене. Но остановиться я не мог… набирал и смотрел фотографии. Старые шеи, потолстевшие лица вчерашних красавиц. Губы, которые десятилетие назад годились ох как на многое, а теперь только на то, чтобы маскировать отсутствие коренных зубов. Дети, часть из которых вполне могла быть моими. Незнакомые мужья моих знакомых. Неужели со стороны моя собственная жизнь смотрится так же бессмысленно?

Из здоровенного папиного кресла начинающаяся жизнь казалась длинной и насыщенной. Маленький, я листал книжку про космонавтов и думал, что когда-нибудь обязательно тоже слетаю в космос. Потом брал другую, про древние цивилизации, и мечтал, как со временем отправлюсь в археологическую экспедицию. Вариантов было огромное количество, и все равно жизнь я прожил точно так же, как те, кто жил до меня… и станет жить после… Все вообще получилось так, как только и могло получиться. Подрос… впервые расстегнул зиппер на джинсах у девочки… потом расстегнул его в тысячный раз… потом считать надоело. Стал совсем взрослым… получил первую зарплату… потом понял, что называть это зарплатой смешно, и постарался зарабатывать больше… потом забыл, на что собирался тратить заработанные деньги… потом умер от старости. В космос так и не слетал, в экспедицию так и не отправился.

Всех наконец позвали в зал. Тетечки-дежурные открыли двери, и бомонд, махнув рукой на так и не полученные напитки, бросился занимать места.

Кирилл скосил на меня глаза:

— Пойдем?

— Не люблю толкаться. Ты иди, а я чуть попозже.

— O’K. Если что, после фильма встретимся на улице.

— Договорились.

Он все еще не уходил.

— С тобой все в порядке? Ты странно выглядишь.

— Это я просто так выгляжу.

Я заскочил в туалет, а потом долго мыл руки в теплой воде и разглядывал свое отражение в зеркале. Оно не очень мне нравилось. Красные от переутомления глаза, многократно свернутый набок нос. Я еще раз намылил руки и еще раз смыл пену. Пальцы, которые я держал под струей теплой воды, касались ста миллионов предметов. Глаза, которые смотрели на меня из зеркала, видели сто миллионов вещей. Бóльшую часть из них ни трогать, ни видеть еще раз я бы не хотел.

У выхода из туалета стояли двое тощих парней — московские рок-музыканты. Один хвастался, что, наверное, скоро будет вести кулинарное шоу на не очень большом канале, а второй (с панковской прической) только презрительно морщился:

— Какое, на хер, шоу? Ты рокер или конь чихнул? Вот лично мне дешевая популярность не нужна. Торчать на голубом экране, а потом ждать, пока тебя позовут на корпоратив, — лично мне это не интересно. Я бы хотел написать всего одну песню. Но зато настоящую. Такую, чтобы она действительно нравилась людям. Причем желательно китайцам.

— А почему китайцам?

— Китайцев миллиард. Если хотя бы один китаец из ста качнет твою песню себе в мобилу как рингтон, то знаешь, какой получится сумма? На корпоративы после такого можешь класть.

Плечом вперед я протиснулся мимо музыкантов и вернулся в фойе. Бомонд утек в зал. Оттуда слышалось что-то вроде стрельбы. Очереди в бар больше не было. Я подошел ближе и поразглядывал ассортимент.

Бармен подошел поближе и спросил, чего бы я хотел.

— Чего бы я хотел? Вас и вправду это интересует?

Бармен улыбнулся. Улыбка у него была усталая.

— Хотите кофе? Все остальное выпили. Остались кофе и водка. Еще есть шампанское.

— На самом деле я бы хотел знать, что я делаю в этом странном городе. И еще мне бы хотелось, чтобы жена не обижалась, что я вечно не держу данного слова. Но кофе — это тоже неплохо. Сварите, пожалуйста.

— Мы варим кофе из зерен специальной обжарки. Вам понравится.

— Это просто замечательно.

— Значит, кофе, да? Сейчас я сварю вам кофе. Что-нибудь еще?

— Еще бутылку воды.

— В бутылках воды нет. Но я принесу вам стакан, хорошо?

Я сказал: «Хорошо», выпил кофе, а потом решил все-таки сходить в зрительный зал. Когда зашел внутрь, на экране крупным планом ампутировали чью-то чумазую ногу. Публика заливисто хохотала. Я подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и поискал, куда бы сесть. Места были заняты, и я даже думал пристроиться прямо на ступеньки, но все-таки разглядел свободное кресло прямо в первом ряду. Извинился, сел, сполз пониже, чтобы не мешать тем, кто сидит сзади. В кресле слева сидел длинноволосый и пьяненький режиссер сегодняшнего кино. Когда я сел, он вежливо убрал руку с подлокотника. Справа сидел молодой парень — как оказалось, исполнитель главной роли. На премьеру он привел с собой девушку и иногда начинал что-то активно ей объяснять, тыкая пальцем в экран. Особенно оживился во время эротической сцены. На экране целлюлитная тетка глубоко запихивала в рот серый член главного героя, а тот морщился, страдал, иногда наклонялся, и его рвало, но тетка не прекращала двигать головой даже после этого.

Я скосил глаза на сидевшего справа актера. И он, и его девушка смотрели на экран, не переставая мечтательно улыбаться. Растворение в образе было полным. Я чувствовал себя так, будто оказался в сумасшедшем доме.

Уходить сразу было бы невежливо. Я достал из кармана мобильный телефон и посмотрел, сколько времени. Часы утверждали, что фильм закончится где-то через час, а вместе с ним закончится и весь длинный сегодняшний день. Я убрал телефон обратно в карман. Вытерпеть всего один час было несложно. В конце концов, в своей предыдущей биографии мне случалось ждать и подольше.

Недавно в Петербурге я ходил на похороны. Как раз перед тем, как улететь в Африку последний раз. Позвонила зареванная жена приятеля, сказала, что парень мертв, послезавтра кремация. Я поблагодарил ее за приглашение и сказал, что обязательно буду. Прозвучало это — глупее не придумаешь.

Воздух крематория пах сажей и тоской. В ожидании церемонии прощания по дворику бродили родственники усопших. Мужчины много курили, женщины много болтали. Сталкиваясь со смертью, живые не очень понимают, как себя вести. Ты надеваешь что-нибудь траурное, покупаешь цветы и, отпросившись с работы, едешь в крематорий. Но за всем этим скрывается только одно: растерянность. В течение жизни мы так и не успеваем научиться нормально жить. Что уж говорить про то, что никто из нас не умеет нормально встречать смерть?

Время от времени из подсобных помещений выходили официальные женщины и предлагали родственникам пройти для оформления.

— Отпевание заказано? — спрашивали они.

— Вроде да, — отвечали родственники.

— С певчими или без?

— Без понятия. А как лучше-то?

Тот священник, что отпевал моего приятеля, старался как мог. Пел на два голоса, бровями показывал, куда ставить свечи, дымил кадилом и размашисто крестился. А приятель лежал в гробу и, казалось, просто ждал, когда же священник наконец закончит.

Потом все стали подходить и прощаться. Родственники клали в гроб цветы, неловко наклонялись поцеловать труп и отходили на деревянных ногах. Жена приятеля тихонечко плакала. Из тех, вместе с кем я собирался прожить жизнь, в живых остались совсем-совсем единицы. Каждым следующим умершим могу стать я. И даже странно, что до сих пор не стал.

Я думал, что перед новорожденным открыт целый веер роскошных возможностей. Можешь повзрослеть и все-таки стать космонавтом. Или археологом… или вором-карманником… или рок-звездой… кем угодно. Но чем старше ты становишься, тем меньше вариантов остается. Постепенно их остается совсем мало, и если уж ты стал вором-карманником, то вряд ли когда-нибудь слетаешь в космос. Теперь ты уже не думаешь, кем мог бы быть, а всего лишь повторяешь то, к чему давно привык. Каждый день, каждый год, раз за разом. Пытаешься получать удовольствие от когда-то сделанного выбора. А уж привык ли ты вечерами пить пиво перед телевизором или теми же вечерами появляться на телевизионном экране — большой разницы, в общем, нет. В обоих случаях ты просто пользуешься единственной оставшейся у тебя возможностью. В детстве их было много, потом стало поменьше, а в самом конце выбора и вовсе не остается. Кто-то другой покупает гвоздики и, отпросившись с работы, приезжает уже на твои похороны.

В кармане придушенно пискнул телефон. Я вытащил его и посмотрел на экран. SMS пришло от жены. Буковки на экране складывались в вопрос. Вернее, даже в три вопроса. Жена писала: «У тебя совесть есть? Почему не звонишь? Интересно, ты еще помнишь, что у тебя вообще-то есть я?»

В наушниках играет Ассаи:

До самого Валдая небо было абсолютно ясное. А потом на нем мелькнуло облачко. А потом еще одно. Еще через полчаса тучи уже висели над самой крышей вагона, а в десять вечера поезд въехал в зону вечного петербургского дождя. Снаружи мелькали вымокшие рощицы, чумазые станции, а в основном какое-то серое ничто. Так выглядела моя родина. За те дни, пока меня не было, она совсем не изменилось.

Плейер я выключил и просто сидел у окна, смотрел на дождь. Рассматривать там было нечего, но я все равно смотрел. Ехать оставалось еще часа полтора. И из пункта «М» я наконец приеду в пункт «П». Из пункта «Money» в пункт «Пустой карман». Из города «Много чего» в город «Полное отсутствие». Вместо того чтобы остаться там, где «Мегауспех», я наконец попаду в родное «Поражение». От этих мыслей я непроизвольно улыбался.

А ведь еще утром я и не собирался никуда из Москвы уезжать. Позавтракать мы с Кириллом отправились в круглосуточный клубик на станции метро «Китай-город». Когда-то клубы считались местом, где куется современная культура, но эти времена давно в прошлом. Сегодня клубы годятся только на то, чтобы недорого там позавтракать.

У входа в клуб висела выцветшая афишка группы «СтраХ УЙдет». Чуть ниже — еще одного коллектива, который назывался «Продул ВсуХУЮ». Я поискал глазами, нет ли где-нибудь рядом афиш, рифмующих слово «звезда», но, похоже, так далеко фантазия музыкантов не простиралась.

Внутри играло радио. Илья Лагутенко пел про девочку, которая проснулась ночью. Песня была неплохой, хотя пик ее популярности и пришелся на конец прошлого тысячелетия. Ждать официантку пришлось очень долго, а когда она все-таки пришла, Кирилл сразу же стал ей хамить. Строить официанток — чисто московский вид спорта. Мне участвовать в поединке не хотелось. Я сел возле окна и стал просто смотреть наружу. Там лежала Москва. Как обычно, она больше всего напоминала Шанхай. Прямо напротив кафе висел здоровенный биллборд с лицом улыбчивого политика.

Маленький, я жил прямо на набережной Невы. Из окна открывался вид, лучше которого нет ничего. Правда, время от времени тогдашняя власть его портила: прямо на фасад Финляндского вокзала по праздникам вывешивались постеры с лицами членов Политбюро. На фасад Большого дома на Литейном тоже. Куда ни взглянешь — везде уверенные в себе бюрократы. Небожители, взявшие на себя заботу о благе простых смертных. В те годы мне казалось, что даже конец света будет не очень дорогой ценой за то, чтобы эти портреты наконец исчезли с фасадов домов. И конец света все-таки случился, и портреты исчезли. Девяностые стали для страны трудным временем, но, как бы тяжело ни было, я всегда знал: дело того стоит. Боги-бюрократы больше никогда не станут смотреть на меня со своих гигантских портретов. И вот я сидел в клубе в самом центре Москвы, а ровно напротив клуба висел здоровенный портрет улыбчивого политика.

Записав все, что перечислял Кирилл, официантка посмотрела на меня.

— А что будете вы?

— Кофе.

— Кофе? Что-нибудь еще?

Я полистал меню и попросил принести мне еще бутылку воды. Стоила она столько, будто девушка планировала доставить эту воду мне, умирающему, непосредственно в центр Сахары.

— Это все?

— Да.

Официантка записала и ушла. Кирилл довольно громко назвал ее дурой. Помолчал, поерзал на стуле, а потом спросил:

— Ты будешь продавать квартиру?

— Какую квартиру?

— Свою. В Петербурге.

— Тебя интересует, буду ли я продавать свою петербургскую квартиру?

— Да. Ты будешь?

— С какой это стати мне ее продавать?

— Чтобы купить квартиру в Москве. Или ты так и планируешь ночевать в моем кресле?

— Тебе не нравится, что я сплю в твоем кресле?

— Relax. Нравится. Не в этом дело. Просто если ты собираешься покупать квартиру, то делать это лучше сейчас, пока цены опять не скаканули. Через полгода за такие бабки, как сегодня, ты уже ничего не купишь.

Кроме нас, народу в клубе в общем-то не было. Только небольшая стайка тимати: одинаковых ребят в солнцезащитных очечках и дурацких кроссовках. Крепкие, молодые, с хорошими зубами. Вместе они напоминали рекламную фотографию какого-нибудь фастфуда. Когда-то, очень давно, я бывал на самых первых r’n’b-вечеринках в Петербурге. Их проводил диджей с очень сложносочиненным псевдонимом, хотя все звали его просто по имени — Федор. Тогда под r’n’b имелась в виду все-таки музыка, а не бесконечные разговоры на тему, как много у всех нас денег и куда, черт возьми, их девать, а?

Кирилл объяснял, что мою петербургскую квартиру продать нужно как можно быстрее. Пусть даже я немного потеряю в бабках, но медлить тут нельзя. Лучше всего договориться с каким-нибудь агентством и вдуть недвижимость им, а самому хватать бабки и бегом в столицу.

— Пусть ты купишь чего-нибудь не очень качественное и далеко от центра. Это не важно. Сейчас тебе главное — закрепиться здесь, а развернешься попозже. Перевезешь сюда жену, и если у вас появятся дети, то они родятся уже москвичами. Не кем попало, а москвичами, понимаешь?

Я сказал «понимаю» и съежился от ужаса. Обжигающий эспрессо показался мне просто водой. То, что говорил Кирилл, было очень логично — и совершенно безнадежно. Продать мою квартиру в петербургском центре. Получить бабки за вид из окна, лучше которого нет во всей Европе. И купить недвижимость в районе, название которого я не способен даже толком произнести. Ради того, чтобы мои еще не родившиеся дети были москвичами… Были бы теми, кем я всю жизнь отказывался быть… Любили бы все то, что не люблю я.

— А через несколько лет подкопишь денег и переедешь поближе к центру. Вряд ли внутрь Садового кольца, но в пределах часа езды на машине от Кремля. А уж дальше — как пойдет.

Один из r’n’b-пареньков выбрался из-за стола, подошел к стойке бара и стал пересчитывать купюры. Он пересчитывал их, потом рылся по карманам и пересчитывал снова. Продолжалось это довольно долго. Денег пареньку не хватало даже на самую маленькую кружку пива. На футболке у него крупными буквами было написано: «I’M FUCKING RICH».

Я вытащил из пачки новую сигарету, покрутил ее в пальцах. Потом бросил на стол и все-таки сказал:

— Знаешь, Кирилл, я совсем не хочу продавать свою петербургскую квартиру.

— Не хочешь?

— Нет.

— Я сперва тоже не хотел. Петербургский патриотизм, белые ночи, все такое. Да только в твоем прекрасном Петербурге хорошо умирать. Приползти на Васильевский остров и двинуть коней. А жить все-таки лучше здесь.

— Чем лучше?

Он только пожал плечами:

— В любом случае выбора-то у тебя нет.

Это-то и было самым обидным. Выбора, похоже, действительно не было. Привезенный из Африки гонорар давно кончился, а найти хоть какой-то заработок в Петербурге я так и не сумел. Пора было звонить жене и говорить, что мы переезжаем в район Орехово-Кокосово, чтобы отныне считаться стопроцентными москвичами.

Я встал из-за стола и протянул Кириллу руку:

— Пока!

— Ты куда?

— Уезжаю. Домой.

— Уезжаешь?

— Да. Счастливо.

— Погоди, ты же не собирался никуда уезжать.

— Просто я еще не знал, что мне пора. А теперь вот знаю.

Прямо из кафе я поехал на Ленинградский вокзал. Покупать билет домой. Возвращаться в мой собственный город. Единственный на планете. Туда, где только и возможна нормальная жизнь.

Улыбчивый политик все еще подмигивал мне со своего биллборда. Я улыбнулся ему в ответ и бодро зашагал к метро. На плакате мужчина выглядел симпатичным, но как-то я видел его в реальности, и это было жалкое зрелище. Плохой цвет лица, мешки под глазами — наверное, больная печень. В том году в Петербурге проводилось какое-то важное политическое мероприятие… Не помню, в чем там была суть, но в город приехала целая толпа этих ребят с плакатов. И редактор газеты, для которой я тогда писал, попросил меня на мероприятие заскочить.

В том году моя жизнь развалилась окончательно. Мне будет нелегко объяснить вам, в чем именно состояла суть тогдашних проблем, но если вкратце, то я просто не понимал, зачем происходит все то, что со мной происходит. Зачем я просыпаюсь по утрам и почему мне было не умереть еще лет десять тому назад? Прежде всегда оставалась иллюзия, будто неприятности — штука временная и все наладится. Вот закончу школу, и тогда… Вот получу работу получше, и тогда… Вот доживу до зарплаты, сумею не напиться, и уж тогда… Иногда я пытался представить, как будет выглядеть мой некролог. По всему выходило, что написано там будет что-то вроде: «Непонятно, зачем родился, бестолково провел отпущенное время, а потом нелепо умер».

Чтобы не думать обо всем этом, я много пил, но от этого острые вопросы становились еще острее, и когда я резал о них свои пальцы, то пить приходилось еще больше, а тут еще этот вечный петербургский дождь… В общем, хуже, чем в том году, мне не было никогда.

Мне предложили пост главного редактора самого первого в стране глянцевого журнала. На этой должности я проработал всего два с половиной месяца, а потом задумался над тем, что делаю, и просто перестал выходить на работу. Даже не стал забирать из редакции свои вещи. Вскоре после этого я попробовал жить в Нью-Йорке. Долго оформлял визу, долго копил денег на билет. Уехал навсегда и через неделю вернулся обратно. Когда приятели спрашивали, в чем дело, я отвечал, что в Нью-Йорке совсем нет дождя и не понятно, что делать с жабрами, которые я успел отрастить себе в Петербурге. Главное, чем я занимался в то время, — это собственными руками ломал все то, что нормальные люди хранят и преумножают.

К концу девяностых я докатился до самой затрапезной ежедневной газеты в городе. Ниже падать было уже некуда. Редактор этого фигового листка как-то попросил меня зайти к нему в кабинет и спросил, какие планы у меня на вечер. Не мог бы я сходить на важное политическое мероприятие? Я сказал, что мне все равно. Это было правдой. Вечером я мог сходить на важное политическое мероприятие. Или на панк-рок-концерт. Или остаться дома. Или улететь на Луну. Мне было абсолютно все равно.

— Вот приглашение. Утром сдайте, пожалуйста, строк двести — триста.

— Хорошо.

Редактор посмотрел на меня внимательно. Наверное, ему хотелось добавить что-то вроде: «И смените эту рожу на что-нибудь поприличнее», но он промолчал. Мероприятие проводилось в тесном Таврическом дворце. Внутри бродили все, кого вы имеете в виду, произнося слово «власть». Кинь в помещение гранату, и государство придется строить с чистого листа.

Охранники долго не хотели верить, будто я действительно журналист. Но поверили-таки. Я прошел внутрь, подозвал официанта, выпил все, что стояло у него на подносе. И только после этого огляделся. Часть присутствующих я знал в лицо, а насчет тех, кого не знал, тоже ни капельки не сомневался: самая что ни на есть власть. Все они бродили по залам и без конца общались. Разговаривали. Спрашивали мнение собеседников, внимательно его выслушивали и что-то говорили в ответ.

Разговаривать этим ребятам нравилось. Половина из них начинала карьеру с того, что разводила на бабки тупых коммерсантов, а вторая половина — с того, что не давала развести на бабки себя. Искусством переговоров и те и другие овладели в совершенстве. Так что, когда теперь все эти ребята выезжали за рубеж, чтобы провести переговоры с иностранными правительствами, шансов у тех просто не было. Цену на российский газ переговорщики определяли так же ловко, как когда-то обыгрывали лохов в наперстки.

Я побродил по залу и выпил еще бокал алкоголя. В принципе, на двести — триста строк впечатлений мне уже хватало и можно было двигать домой. Вернее, не домой, а туда, где я стану пить дальше. Хотя, с другой стороны, снаружи, как обычно, шел дождь, а напитки в Таврическом дворце раздавали бесплатно. Так что зачем куда-то идти? Я все сильнее накачивался алкоголем, рассматривал людей в зале и думал о том, что глупо ждать, будто моя страна хоть когда-то изменится. Какой она родилась, такой и помрет.

В последнее время, когда при мне произносят слово «Россия», я не очень понимаю, о чем речь. Говорящие явно имеют в виду что-то прекрасное, но что, — не могу понять я. Может быть, дело в том, что у моей страны всегда было две стороны. В ней живет сто сорок миллионов населения и еще полторы тысячи людей, которые называются «власть». Первые живут не очень. Перебиваются с хлеба на квас, терпят все возможные унижения, штопают носки и без конца собирают справки. Вторые могут позволить себе все. Даже такое, что невозможно представить. Прорыть тоннель подо всей Сибирью. Запустить человека на Марс. Колонизировать Антарктиду. За удачный blow-job купить секретарше титул «Мисс планета Земля».

Если прищурить один глаз, то страной можно восторгаться. Почему нет? В конце концов, Россия выиграла все войны, которые вела, и добилась всех целей, которые перед собой ставила. Если прищурить второй, то ее можно жалеть. Потому что все эти победы построены на костях, и вообще в своей собственной стране каждый из нас почти гастарбайтер. Но вот я в тот вечер болтался, безнадежно пьяный, по Таврическому дворцу и чувствовал: впервые в жизни ситуация видна мне с обоих глаз. Я отлично видел, как затянутая в латекс госпожа стегает хлыстом своего раба, но тот и не думает вырываться. Ведь каждый удар — новый оргазм. Власть и население подходят друг к дружке, как меч и ножны, и полторы тысячи человек ведут себя столь надменно по одной-единственной причине: сто сорок миллионов остальных это вполне устраивает.

Курить в зале было нельзя. Я стал понемногу протискиваться к выходу. По дороге наступил на лакированный ботинок одному из самых богатых людей страны. Тот повернул ко мне круглое лицо, опустил глаза на ботинок и, наверное, собирался что-нибудь сказать, но, посмотрев в мое пьяное лицо, хамить передумал и отвернулся. Некоторое время я подумывал, что, может быть, сказать что-нибудь стоит мне, но тут на мое плечо сзади легла рука.

Я обернулся. Это была моя одноклассница Юля. Девушка, волосы которой пахли горько. Она смотрела в мое пьяное лицо и улыбалась.

— Вы помните меня? — спросила Юля, и пол вдруг ушел у меня из-под ног.

Посадку еще не объявляли, но поезд ЭР-200 уже стоял на платформе. Я прогулялся вдоль состава, поговорил с проводниками. Первый мне отказал, сказал, что у него все забито. Зато второй сразу согласился подбросить меня до Петербурга и назвал цену. Цена меня устроила.

— Садиться в вагон?

— Не сейчас. Поброди пока. Минут за пять до отправления подходи, хорошо?

— Хорошо.

Я вернулся в здание вокзала. Купил себе в дорогу пачку сигарет и коробку апельсинового сока. Потом распечатал пачку: внутри оказались и вправду сигареты. Порассматривал витрину с CD. Просто постоял. Поднялся в зал ожидания на втором этаже. Порылся в рюкзаке и там, в боковом кармане, отыскал путеводитель «Lonley Planet» по Восточной Африке: Сомали, Эритрея, Эфиопия. Я брал его с собой, когда ездил в те края последний раз, а потом просто забыл выложить.

До отправления оставалось больше получаса. Заняться было нечем. Я полистал путеводитель. Про Эфиопию даже что-то почитал. Путеводитель утверждал, что эфиопам есть чем гордиться. Во-первых, их страна — оплот православия в Африке. Средний эфиоп никогда не слышал о том, что где-то в мире есть другие христианские страны, а если вы ему об этом скажете, он ответит, что скорее всего там живут одни еретики. Во-вторых, Эфиопия первой из африканских государств стала строить социализм. Эфиопские комиссары расстреляли своего императора, правда, построить рай на земле все равно не смогли, и сегодня внуки тех, кто совершал революцию, носят значки с лицом расстрелянного самодержца и жалеют о том, что история их страны пошла именно так, как она пошла.

Читать тоже надоело. Я убрал путеводитель обратно в рюкзак. То, что там было написано, совсем не напоминало ту Эфиопию, в которой я был каких-то четыре месяца тому назад. Реальную Эфиопию населяли вечно пьяные мужчины и женщины, готовые прямо на улице за просто так отдаться любому белому туристу. Ни до православия, ни до социализма там давно уже никому нет дела. Это была неплохая страна. Просто ее жителям было абсолютно наплевать на все на свете. Им хотелось простых радостей. Чего-нибудь вроде выпить и посидеть перед теликом. Больше ничего.

Я спустился обратно на первый этаж, вышел на улицу и выкурил сигарету. Не знаю почему, но я здорово нервничал. Чувство было такое, будто я приеду домой и сразу же произойдет что-то хорошее. Так ждешь Нового года: знаешь, что ничего особенного не случится, и все равно не можешь сидеть спокойно.

Может быть, это я просто соскучился по жене? Мне не хотелось об этом думать, да только в голову все равно лезли мысли, что, когда приеду, наверное, сразу полезу в ванную… просто чтобы принять душ… и может быть, жена на минутку заглянет ко мне… спросит, не нужно ли принести чистое белье?.. или полотенце?.. сзади на шее у нее белые завитки волос… я отлично их помнил… трогательные белые завитки… а еще лучше я помнил их запах.

Волосы моей жены пахли горько.

В большом зале Таврического дворца она положила руку мне на плечо, первой заговорила со мной, и я растерялся. Она спросила: «Вы помните меня?», а я вместо того, чтобы ответить, стал думать, почему же она обратилась ко мне на вы. Ведь мы знаем друг друга с самого детства. И когда-то целовались на скрипучем диване у одноклассника. Почему на вы?

Она смотрела мне в лицо. Я чувствовал, что пауза затягивается, но не мог сообразить, что в таких случаях говорят, начал паниковать и сказал в результате совсем не то, что хотел. Пробубнил, что типа да-да. Припоминаю, когда-то виделись. Я был совсем не готов к этой встрече. Ответ был самым глупым из всех возможных. Хотя предыдущие несколько лет не проходило и дня, чтобы я о ней не думал.

Мы о чем-то заговорили. Юля смеялась. От смущения я сразу выпил еще сколько-то бюрократического алкоголя, и он оказался крепче, чем я думал. Так что подробности вечера я помню далеко не все. Это расстраивает меня. Мне хотелось бы помнить каждую секунду, перебирать их, как драгоценности, а я не могу и жалею об этом.

Из Таврического дворца мы ушли почти сразу, и дальше я помню танцы в полуподвальном клубе. Скорее всего именно там первый раз за вечер я потянулся ее поцеловать, но подробности утонули в водке, которую мы оба пили в кафе, рядом с клубом, чтобы не платить втридорога внутри. Я обеими ладонями прикасался к ее телу, а она опять смеялась, и хотя мы все еще были на вы, однако всего через несколько часов свет осеннего фонаря падал из окна на ее голый живот, а я лежал рядом, тоже голый, и не мог поверить, что все это происходит, а потом протянул руку к бутылкам, стоящим возле кровати, и чуть не свалился на пол, а она опять громко смеялась.

Кожей я прижимался к ее коже. Она без конца курила. Наверное, тоже нервничала. Мы были вместе всего несколько часов, но разговаривали почему-то о свадьбе. О том, что поженимся прямо в ближайшее время. Идея не казалась странной ни ей, ни мне. Принципиальная договоренность была достигнута, и теперь мы обсуждали детали. Я зажмуривался и не мог поверить, что снова чувствую запах ее волос, который до этого многие годы подряд разве что снился мне в эротических снах.

Шепотом я говорил ей:

— Я ведь одна сплошная проблема. И жизнь у вас будет нелегкой.

Она затягивалась сигаретой, и огонек освещал ее красивое лицо:

— Я знаю.

За пару лет перед этим я почти умирал. Зачем жить дальше — было совсем непонятно, и каждый день я думал только о смерти. На какой-то Новый год все за столом вдруг стали говорить: давайте вспомним уходящий год! Давайте вспомним, каким он был! И я по-честному попытался вспомнить вместе со всеми, но не смог. Потому что жизнь моя состояла из ничего. Если бы тогда мне сказали, что все только начинается, я бы не поверил. А оказалось, что так и есть: все действительно только начиналось.

Решение оказалось не простым, а очень простым. На пафосной вечеринке в Таврическом дворце я встретил одноклассницу Юлю. В тот же вечер мы решили пожениться, и дальше я был совсем-совсем счастлив.

— Я ведь сложный. Очень.

— Зато мы будем вместе.

— Я никогда не буду ни богатым, ни знаменитым.

— Ха! Конечно, не будете!

— Иногда нам будет нечего есть.

— Меня не очень это пугает.

— У меня никогда не будет ничего из того, чем принято хвастаться.

Она наклонилась к самому моему лицу и тихонечко сказала:

— Зато мне всегда будет с тобой интересно.

В комнате негромко играло радио. И я все ждал, что сейчас… вот сейчас в нем заиграет песня про осень в парке и капюшон. А она все не играла. Я был здорово пьян, а Юля лежала рядом. Вечер начинался как обычно, а закончился так, что лучше не придумаешь, и единственное, чего не хватало, — это чтобы певец Владимир Кузьмин все-таки спел эту свою песню.

Какое-то время я думал о том, когда же он все-таки ее споет, а потом спросил:

— Ты не шутишь? Всерьез выйдешь за меня?

Она ответила совершенно серьезно:

— Выйду. И даже рожу тебе детей.

Помолчала и добавила:

— Всегда хотела только этого.

Она оказалась права: наша дальнейшая жизнь оказалась ох какой интересной. Денег никогда не было, но мы из-за этого совсем не расстраивались. Даже через семь лет после свадьбы не реже чем семь раз в неделю мы занимались любовью, а если мне случалось надолго уезжать из дому, то потом я каждый раз старался все наверстать. По ночам я старался придвинуться к ней поближе, лицом зарыться в ее светлые волосы. Почувствовать их запах. Пока я мог вот так вот лежать, весь остальной мир совсем меня не волновал.

Прошлой весной я уехал в Йоханнесбург и там решил срезать угол, свернуть с большой авеню и пройти к отелю напрямик. Делать этого не стоило. Белых в тех краях не любят. В общем, в аэропорт меня доставили на «скорой», а девятичасовой перелет домой дался ох как нелегко. В приемном покое врач сказал, что чертовы свазилендские гопники раскололи мне лицевой свод черепа и полностью зрение в правом глазу скорее всего уже не восстановится, а кроме того, у меня, возможно, повреждены внутренние органы, так что он настаивает на полностью постельном режиме и, даже чтобы встать в туалет, я должен буду каждый раз в письменном виде спрашивать у него разрешения. Я кивал, и даже от этого движения внутри все дико болело, но в ту же ночь я свинтил из больницы, а когда вернулся под утро, то потом весь день подносил ладони к лицу и ощущал ее запах. Он чувствовался еще долго. Я вдыхал его и засыпал с улыбкой.

В больницу она присылала мне смешные эсэмэски. А когда меня выписали, я вернулся в ЮАР и написал все, о чем собирался. Уезжая, я каждый раз просил свою жену Юлю оставлять мне газеты с самыми интересными новостями. В русской прессе редко попадаются действительно интересные новости, но она как-то справлялась. Когда я приезжал, на подоконнике были каждый раз стопочками сложены газеты. Отоспавшись и отмывшись от африканской пыли, потом я подолгу сидел на нашей кухне. Пил кофе и читал, что случилось в стране, пока меня не было.

Газеты трубили об опасностях или, наоборот, звали не поддаваться панике. Они пытались призывать к чему-то, чего я не до конца понимал, а на соседних страницах опровергали сами себя и звали уже в противоположную сторону. Каждый раз кончалось тем, что, смяв их все в один огромный ком, я выкидывал газеты в мусоропровод. Для меня в газетах не было ничего полезного. Они верили, что если сделать то-то и то-то, то ситуация в стране изменится к лучшему. А я не верил. Этой ситуации тысяча лет, она не изменится никогда. Власть в моей стране и дальше станет вести себя дерзко и заносчиво, а население будет стонать от этого и жаловаться, но в глубине души каждый будет считать, что иного все равно не дано. Телевизор и дальше будет врать, и люди, конечно же, знают об этом, но так и не смогут заставить себя выключить его.

Двадцать лет назад моя предыдущая родина, издав предсмертный хрип, умерла. На ее месте возникла еще одна, поновее. Новая родина играла по старым правилам и к собственным детям, как обычно, была безжалостнее, чем к иностранным врагам, но, несмотря на это, дети ее любили. Именно на этой родине теперь мне предстояло жить. Изменить ее я не смогу. Ни ее, ни мир — ничего, кроме себя самого. Но и это, в общем, немало. Прожить биографию так, как хочется тебе самому… ну, или хотя бы попробовать прожить ее так… Думаю, это максимум, на что можно рассчитывать. И меня этот максимум вполне устраивает.

За окном наконец показался вокзал. Поезд подъехал к платформе и остановился. Проводник дождался, пока состав остановится полностью, шагнул на перрон и тряпочкой протер поручни. В его фуражку бились мелкие капли. Я вышел из вагона и поправил на плече лямку рюкзака. Достал из кармана сигареты и закурил.

В Петербурге, как обычно, шел дождь. Это было прекрасно.