— В мире есть люди и похуже твоей бабушки, пожелтевшей от нюхательного табака, — сказала принцесса Шарлотта, толкая локтем Джорджа Кеппела.

Джордж предпочел в ответ промолчать. От Шарлотты всего можно ожидать. Если согласиться с ней слишком быстро, то она, пожалуй, рассердится.

«У тебя нет своего мнения, — скажет Шарлотта. — Ты считаешь себя обязанным со мной с-соглашаться. — Когда Шарлотта начинала заикаться, это означало, что она здорово разозлилась. — А если со мной всегда все соглашаются, то как я узнаю, что у людей на уме? А, Джордж Кеппел?»

Когда Шарлотте не удавалось настоять на своем, она внезапно впадала в ярость и пинала ногами мебель; однако вспышки эти бывали кратковременными, и потом Шарлотта сама над ними потешалась и старалась сгладить впечатление, называя подобные выходки «прискорбными проявлениями дурного нрава».

— Почему ты не скажешь мне, что я злобное чудовище, Джордж Кеппел?

«С хорошенькой Минни Сеймур иметь дело гораздо приятнее», — думал Джордж Кеппел.

Шарлотта была старше их обоих: на три года старше Джорджа и на два — Минни. Ей уже исполнилось десять. Кроме того, она была дочерью самого принца Уэльского!

— Никогда не забывай, — наставляла Джорджа бабушка, леди Клиффорд — та самая «старуха, пожелтевшая от нюхательного табака», про которую говорила Шарлотта, — что Ее Высочество когда-нибудь станет твоей королевой.

Вообразить королевой Шарлотту было трудно, хотя держалась она очень даже надменно. В отличие от Минни, в Шарлотте не было изящества; двигалась она довольно неуклюже; глаза у нее были светло-голубые, брови и ресницы практически отсутствовали, а кожа отличалась удивительной белизной. Будь Шарлотта чуть порумяней, она, пожалуй, даже считалась бы миловидной, ведь лицо ее было очень живым и выразительным. Однако привычка кособочиться ее сильно портила. Нет, Джордж совсем по-другому представлял себе королеву.

Джордж и Шарлотта приехали в гости вместе с леди Клиффорд на Тилни-стрит. Леди Клиффорд дружила с миссис Фитцгерберт и жила с ней по соседству: от Саус-Адлистрит, где стоял дом леди Клиффорд, было рукой подать до Тилни-стрит, где обитала миссис Фитцгерберт. И Минни наслаждалась обществом детей своего возраста — или почти своего возраста, — а дамы беседовали tete-a-tete[1] в гостиной миссис Фитцгерберт.

Дети стояли у окна и глядели на улицу. И тут Шарлотта вдруг сказала нечто неожиданное. Ее собеседники сразу поняли, что это лишь прелюдия, за которой последует некое откровение. У Шарлотты было удивительное драматическое чутье.

Отвернувшись от окна, она легонько толкнула своих друзей. Это был знак: дескать, хватит глазеть на улицу, Шарлотта желает с вами поговорить!

— Что-то произойдет... очень скоро, — патетично воскликнула она и, заметив, что Минни встревожилась, нетерпеливо добавила: — Ты тут ни при чем. Про тебя я ничего не слышала.

— Но я смогу остаться с моей дорогой мамочкой? — испуганно спросила Минни.

— Как бы тебе ни хотелось считать ее матерью, она тебе не мать, — заявила Шарлотта. — Так что давай говорить правду, Минни, пожалуйста!

— Да, — покорно пробормотала Минни, — но я хочу и дальше жить вместе с мамой... ну, то есть с миссис Фитцгерберт. И так и будет, я знаю! Принни говорит, что так и будет, он не допустит нашего расставания.

Наступило молчание. Минни знала, что ей не следовало упоминать про Принни, ведь он отец Шарлотты, а ведет себя так, будто его дочь вовсе не Шарлотта, а она, Минни. Взрослых всегда так трудно понять, и от этого у малышей бывает столько неприятностей! Как обычно, при упоминании об отце, Шарлотте стало немного грустно... величие принца Уэльского ослепляло, окружающие только и знали, что перешептываться о нем, а Шарлотта страстно мечтала заслужить его одобрение. Она вспомнила, как раньше, несколько лет назад, ее приводили к отцу, когда он завтракал. Она стояла, взирая на него с неизменным восхищением. Девочку изумлял цвет его шарфа, окутывавшего шею элегантными волнами, и Шарлотте казалось, будто подбородок отца пытается вырваться из плена ткани, а ткань его не отпускает. Восхищалась она и тем, какой отец румяный — его щеки имели даже красноватый оттенок, — и тем, что светло-голубые глаза принца ласково улыбались ей... правда, отец смотрел на нее лишь мельком. Шарлотта жаждала привлечь его внимание, жаждала, чтобы он улыбнулся ей с любовью. Нос у отца был слегка курносый, и Шарлотту это забавляло и радовало, потому что не соответствовало его величественному облику и делало отца более земным, человечным. Узкие бриджи из оленьей кожи были такими гладкими и белоснежными, а ноги в дорогих чулках казались огромными... но больше всего Шарлотту завораживали густые кудри принца, от которых исходил слабый, но изысканный аромат духов. На белейших, изящнейших руках сверкало несколько бриллиантов. Таков был принц Уэльский — человек, которого Шарлотта называла папой, а Минни — Принни.

— Это решит суд, — поспешно сказала Шарлотта. — Так будет правильно. Иначе и не должно быть!

Минни обиделась, и Джордж Кеппел ободряюще произнес:

— Все будет хорошо, Минни. Никто не заберет тебя от мамы.

Шарлотта раздраженно передернула плечами.

— Я же хотела вам кое-что сказать, — напомнила она детям. — Мне, например, не позволяют встречаться с моей мамой. О, конечно, меня уверяют, что она плохо себя чувствует, но я знаю, что это не так. Почему мне нельзя поехать в Блэкхит? А она почему не навещает меня? Нет, причина в чем-то другом...

Минни и Джордж молча ждали, пока Шарлотта выскажет свое мнение.

— Что-то происходит — вот в чем дело! Ты не знаешь, что именно, Минни?

Минни заверила ее, что понятия не имеет. И на самом деле Минни пребывала в таком полнейшем неведении, что не поверить ей было просто невозможно.

— Ты должна держать ухо востро, — заявила Шарлотта. — Это наверняка будет обсуждаться с миссис Ф... Фитцгерберт.

Шарлотта не решилась назвать миссис Фитцгерберт по имени, ибо знала, что та имеет самое непосредственное отношение к неурядицам в их семье. Наверное, ей следует ненавидеть миссис Фитцгерберт? Но как можно ее ненавидеть — эту ласковую, приятную женщину, которая чуть ли не единственная из окружавших Шарлотту людей умеет сочетать ласку и властность в пропорции, приемлемой для молодого поколения. Подчас Шарлотта даже завидовала Минни Сеймур. Да, если ее оставят жить у мамы Фитцгерберт, тут будет чему позавидовать! Однако исход дела был совершенно неясен, и Шарлотта прекрасно это понимала. А если Минни придется покинуть свою заботливую опекуншу, она будет самой несчастной девочкой в мире. Бедная Минни! Шарлотта всегда принимала близко к сердцу горести других людей. Она не могла спокойно пройти мимо бедняков на улице — и мужчин, и женщин, и детей, — ей всегда хотелось их чем-нибудь одарить.

— Принцесса, дорогая, вы должны сдерживаться, — постоянно предупреждала ее леди Клиффорд.

Да, она должна сдерживаться. Ей еще столькому предстоит научиться, ведь когда-нибудь она станет королевой. У папы с мамой наверняка больше не будет детей. Как могут у них родиться дети, если они ненавидят друг друга и вообще не видятся? Десятилетняя Шарлотта прекрасно понимала, что отношения между родителями играют в ее жизни определяющую роль.

Вот почему Шарлотту так встревожило то, что ей удалось подслушать.

Уж она-то поистине держала ухо востро и смотрела в оба. Леди Клиффорд оторопела бы от ужаса, если б узнала, что удалось обнаружить ее подопечной. Источником новостей являлись газеты: из них можно было узнать много интересного. Приезжая к маме в Блэкхит, Шарлотта попадала в удивительную стихию. Но ведь и мама была удивительной женщиной! В Блэкхите Шарлотте позволяли читать газеты и памфлеты, а также рассматривать карикатуры. Их продавали в лавках, и нередко в центре внимания на страницах газет и памфлетов оказывались отношения принца и принцессы Уэльских. Достопочтенную миссис Фитцгерберт это тоже затрагивало. Шарлотта говорила себе, что не у каждой девочки отец имеет двух жен.

Она привыкла к такой жизни: часть ее проходила в Карлтон-хаусе, где она чувствовала себя наследной принцессой, окруженной роем наставниц и ни на мгновение не забывающей о своем великом предназначении, а часть — в Блэкхите, где все было так эксцентрично... Шарлотта встречалась там со странными людьми, и на несколько часов — а она ездила к матери каждую неделю — могла вкусить свободы. Пылкая мать обожала девочку («Шарлотта, ангел мой, любовь моя, малышка. Ну почему тебя отняли у твоей мамочки?»). Они вместе рыдали, а потом смеялись... да, смеялись они гораздо чаще, и мама учила ее неуважительно относиться к бабушке, которую Шарлотта и без того ненавидела (бабушка нюхала табак еще чаще, чем леди Клиффорд), и к теткам, старым девам, которые то сюсюкали с «милой Шарлотточкой», то критиковали ее манеры, запинки в речи и привычку кособочиться.

Шарлотта с нетерпением ждала каждой поездки в Блэкхит и в то же время жаждала одобрения ослепительного божества, доводившегося ей отцом — а в том, что принц действительно ее отец, сомнений у Шарлотты не было, ибо и окружающие постоянно указывали на их внешнее сходство, да и сама она, поглядевшись в зеркало, понимала, что это правда.

Теперь ей очень хотелось поговорить с приятелями о той перемене в ее жизни, которая — Шарлотта была в этом совершенно уверена! — объяснялась некими переменами во взаимоотношениях отца и матери. Может, Джорджу Кеппелу что-нибудь известно на сей счет? А еще скорее — Минни? Ну да, ведь Минни живет на Тилни-стрит, и принц Уэльский у них частый гость. Поэтому, если что-то затевается, он наверняка захочет обсудить это с миссис Фитцгерберт.

— На свете полно гадких людей, — заявила Шарлотта, — и они пытаются нам навредить.

Хорошенькое личико Минни посерьезнело; лицо Джорджа стало напряженным.

— Да, они пытаются наказать мою маму, — продолжала Шарлотта.

— Но почему? — изумился Джордж.

— Почему? Потому что она принцесса Уэльская, вот почему! А им это не нравится, ведь она немка и совсем не такая, как они... вдобавок она очень много смеется. Ах, жаль, что вы не были в Монтэгю-хаусе. Другого такого места больше нет. Но люди ненавидят маму и хотят ей навредить из-за того, что она на них не похожа.

— А как они ей навредят? — спросил Джордж.

— Вот это я и хочу выяснить, глупыш. Мне нужно это узнать и спасти маму.

Лицо Минни сморщилось: она терпеть не могла неприятностей.

Шарлотта внезапно ополчилась на Минни, ведь Минни являлась ее полной противоположностью: хорошенькая, миниатюрная, хрупкая, Минни была надежно защищена любовью своей дорогой мамочки, которая на самом деле вовсе и не мать ей, а миссис Фитцгерберт. Миссис Фитцгерберт удочерила Минни, но ей, вполне возможно, не разрешат больше быть опекуншей этой девчонки!

— Если б ты не была глухой, как пень, ты бы все давно разузнала. Наверняка они об этом говорили.

— Но Шарлотта, я ничего не слышала!

— Ну, еще бы, дуреха! Ты ничего не замечаешь. Ты слушаешь только свою дорогую мамочку, которая тебя успокаивает и уверяет, что никому не отдаст.

Шарлотта раскраснелась, длинные светло-каштановые волосы упали ей на лицо; она была не на шутку встревожена.

— Минни не дуреха, Шарлотта! — возмущенно воскликнул Джордж.

Ну вот! Даже Джордж, всегда плясавший под ее дудку — и тот на стороне Минни! Шарлотта так разозлилась на хорошенькую малышку, что схватила ее за ухо и сильно ущипнула. Минни закричала. Шарлотта тут же устыдилась своей вспышки.

— Но тебе ведь не больно! Или... б-больно? Бедняжка Минни, какая же я гадкая! Говорю о дурных людях, а сама такая же п-плохая. — Шарлотта поцеловала Минни. — Я чудовище. Милая, милая Минни! Дай-ка мне поглядеть на твое ушко! Ой, какое оно красное. Вот тебе мое ухо... Ну что, что тебе подарить, Минни? Чего ты хочешь больше всего на свете? Минни, дорогая, я вовсе не хотела щипать тебя, но ты должна попытаться выяснить, что затевается. Это очень важно.

— Не беспокойся, Шарлотта, — пробормотала Минни.

Раскаивающаяся Шарлотта была совершенно очаровательной, поэтому ради того, чтобы привести юную принцессу в покаянное расположение духа, можно было немного и помучиться.

— Мне уже не больно. А подслушать, о чем они говорят... что ж, я попытаюсь. Обязательно попытаюсь!

Джордж смотрел на них довольно возмущенно.

«Он любит Минни, — подумала Шарлотта, ощутив легкий укол ревности. — Все любят Минни. Наверное, потому что она такая добрая и хорошенькая».

— Я хочу выяснить, что происходит, почему мне теперь не позволяют ездить в Монтэгю-хаус, и что по этому поводу думает принц Уэльский.

— Он об этом Минни не скажет.

— Ну, разумеется, нет, болван! Но ведь они при ней разговаривают! Минни нужно лишь сделать вид, что она не слушает, а самой подслушать!

— Это нечестно.

— Ах, не корчи из себя святошу, Джордж Кеппел! Дверь открылась, и в комнату вошли две дамы — леди Клиффорд и миссис Фитцгерберт.

Взор ореховых глаз леди Клиффорд немедленно устремился на воспитанницу, на лбу залегла легкая морщинка.

«Должно быть, у меня опять неопрятный вид», — решила Шарлотта.

Леди Клиффорд была сущим драконом, но при этом побаивалась Шарлотту.

«Впрочем, так и должно быть, когда люди прислуживают будущей королеве, — сказала себе принцесса. — Она обязана приучить меня к дисциплине, однако не дай Бог нанести мне какое-нибудь оскорбление, я же потом, заполучив трон, это припомню — и ей, и ее семейству».

Бедная леди Клиффорд... Тюрбан на ее голове съехал набекрень. Ну почему она носит это безобразное старье? На дряблых щеках слишком много румян, они подчеркивают морщины. А в руке — табакерка, без которой леди Клиффорд просто не может жить. До чего ж эта старуха пристрастилась к табаку! Она его обожает почти так же, как бабушка-королева. Бабушку тоже зовут Шарлотта, а мама прозвала ее Старой Бегумой[2].

Правда, мама не очень хорошо говорит по-английски, и вместо «бегумы» у нее получается «бьегума».

«Старая Бегума», — бормотала себе под нос Шарлотта, оказавшись лицом к лицу с бабушкой, которую она ненавидела больше всех на свете.

А вот когда Шарлотта бывала в обществе миссис Фитцгерберт, у нее возникали смешанные чувства. Миссис Фитцгерберт держалась величественно, словно королева. Шарлотта считала ее красивой... может быть, самой красивой женщиной в мире. Ведь таково было мнение принца Уэльского, а он, как никто другой, разбирался в красоте и элегантности. Одевалась миссис Фитцгерберт неярко, зато наряды всегда ей шли. Она не пользовалась румянами, но ведь цвет лица у нее был идеальный — такой бело-розовой кожи ни у одной дамы, прибегавшей к сотне разных ухищрений, не было! А какие у миссис Фитцгерберт волосы! Роскошные золотистые волны, совершенно ненапудренные, естественные. Накладных волос она не признает. И вдобавок эта красавица еще и олицетворение материнства.

«Как, наверное, приятно плакать на ее великолепной, мягкой, пышной груди!» — думала Шарлотта.

Должно быть, отчасти поэтому принц Уэльский так любил миссис Фитцгерберт. Он ведь частенько плакал... разумеется, с присущей ему элегантностью. Иногда он плакал даже при Шарлотте, и она взирала на это в полном восхищении. Миссис Фитцгерберт была полной противоположностью принцессе Уэльской. Трудно себе представить более разных женщин. Как странно, что обе они папины жены! Но действительно ли они обе папины жены? Этого, похоже, никто не знает наверняка. Конечно, кроме миссис Фитцгерберт, которая, наверное, никогда бы так запросто не принимала принца в своем доме, если бы не считала его супругом.

«До чего ж у меня удивительная семья!» — подумала Шарлотта.

Миссис Фитцгерберт посмотрела на Минни, и в ее глазах засветилась материнская нежность. Шарлотте очень хотелось, чтобы кто-нибудь так смотрел и на нее. Да, у Шарлотты была мама, но хотя она осыпала ее поцелуями, закармливала самыми любимыми сластями и уверяла, что живет только предвкушением приезда дорогой дочки, принцесса Уэльская не проявляла по отношению к Шарлотте такой материнской заботы, как величавая миссис Фитцгерберт по отношению к Минни.

Минни сейчас тоже переменилась. Это была уже не кроткая девочка, которой в любой игре выпадала самая жалкая роль. Нет, это было уже не забитое существо, покорно сносящее издевательства Шарлотты и покровительство Джорджа Кеппела. Теперь перед ними стояла любимица семьи.

По-прежнему не отрывая глаз от Минни, миссис Фитцгерберт сказала:

— Его Королевское Высочество скоро будет здесь. Вы должны быть готовы предстать перед ним, если он пожелает вас увидеть.

Минни пришла в восторг, а Шарлотта и Джордж затрепетали, обуреваемые мрачными опасениями.

Леди Клиффорд тревожно оглядела свою подопечную.

— У вас очень растрепанные волосы, принцесса Шарлотта. Позвольте-ка мне взглянуть на ваши руки.

Шарлотта показала ей ладони, и леди Клиффорд раздосадованно воскликнула:

— Ай-ай-ай!

— Принцесса — такая резвушка, — с улыбкой молвила миссис Фитцгерберт. — Но руки надо помыть. Его Величество наверняка заметит, что они грязные. Он ведь ужасный чистюля.

И Шарлотта мигом позабыла о том, что собиралась заупрямиться — своим вызывающим поведением она хотела показать Джорджу и Минни, что ей никто не указ. Однако миссис Фитцгерберт все обязательно слушались... Шарлотта мельком подумала, что ее жизнь была бы совершенно иной, будь миссис Фитцгерберт единственной женой папы, а она, Шарлотта, ее дочерью. Хотя... подобные мысли — это предательство по отношению к милой маме, которая так горячо ее любит. И все же насколько счастливее — и... благообразнее! — была бы ее жизнь.

«Но, — подумала в следующую секунду Шарлотта, устыдившись своих предательских мыслей, — эта жизнь протекала бы гораздо скучнее, чем сейчас».

А Шарлотта обожала острые ощущения.

— Я бы на вашем месте, дорогая, немедленно пошла мыть руки. Тогда вы будете готовы к приходу Его Высочества.

И Шарлотта покорно поплелась за леди Клиффорд, а Минни и Джордж — пай-девочка и пай-мальчик, умудрившиеся не запачкаться — остались в обществе миссис Фитцгерберт.

Шарлотте принесли воды, и она принялась мыть руки, а леди Клиффорд разразилась длинной речью, которую Шарлотта слушала вполуха, однако все же уловила, что это были обычные призывы помнить то-то и то-то и не забываться в присутствии Его Высочества, дабы не опозориться самой и не опозорить свою гувернантку.

Шарлотте расчесали и аккуратно уложили ее длинные светло-каштановые волосы.

«Принцесса Шарлотта, стойте спокойно. Его Высочество недавно заметил, что...» «Принцесса Шарлотта, если вы начнете заикаться, говорите медленней. Это поможет справиться с заиканием».

Леди Клиффорд позволила себе лишнюю понюшку табака — в напряженный момент это ей всегда помогало. Шарлоттино платье немного запачкалось. Ах, Его Высочество непременно это заметит! Он ведь строгий судия во всем, что касается элегантности. Грязное платье девочки напомнит ему прискорбный факт: хотя принцесса Шарлотта похожа на него как две капли воды, привычки у нее материнские. Остается лишь уповать на воспитание, на то, что со временем все дурные свойства, унаследованные Шарлоттой от принцессы Уэльской, удастся искоренить.

Леди Клиффорд критически оглядела воспитанницу. Увы, принцесса была склонна забывать о том, что, приезжая в гости на Тилни-стрит, она может встретиться с отцом. В подобных случаях ей следовало бы воздерживаться от буйных проказ, которые она так любила. Но что тут поделаешь?! Ладно, хотя бы принцесса не перепачкалась с ног до головы — и то слава Богу!

— Теперь нам пора пройти в гостиную миссис Фитцгерберт, — сказала леди Клиффорд. — Пойдемте, Ваше Высочество.

«Когда папа появится в гостиной, — подумала Шарлотта, — я сделаю такой элегантный реверанс, что он изумится. Да, все будет не так, как в прошлый раз, когда я чуть не упала».

Она хихикнула, но это был нервный смешок: в тот раз принцесса страшно опозорилась. Шарлотта знала, почему в глазах отца, устремленных на нее, частенько появлялось особое выражение — словно он насильно заставлял себя смотреть на нее и говорить ласковые слова. Причина в том, что при взгляде на Шарлотту принц вспоминал о ее матери, а ему страстно хотелось забыть о существовании этой женщины.

Девочка степенно пошла вслед за леди Клиффорд в гостиную миссис Фитцгерберт, твердо пообещав себе на сей раз ублажить отца.

Леди Клиффорд распахнула дверь и отступила в сторону, пропуская принцессу. Шарлотта вошла в комнату и застыла как вкопанная. Она увидела совершенно неожиданную сцену. Звонкий смех Минни сопровождался басистым мужским хохотом. Люди, сидевшие в гостиной, были настолько поглощены друг другом, что даже не заметили, как дверь отворилась.

На кресле с резной спинкой, в которое, как было известно Шарлотте, не позволялось садиться никому, кроме одного-единственного гостя миссис Фитцгерберт, восседал рослый, ослепительный, элегантный красавец, надушенный изысканнейшими духами. Принц Уэльский приехал, когда леди Клиффорд приводила Шарлотту в порядок. На коленях у него сидела Минни: она обнимала принца одной рукой за шею, почти касалась носом его щеки и чувствовала себя куда свободней, нежели в обществе дочери этого принца.

Минни дергала принца за локоны парика и громко приговаривала:

— Ах, какой у нас сегодня Принни курчавенький!

Как смеет робкая Минни, которую она, Шарлотта, способна повергнуть в ужас одним резким словом или щипком за ухо, так... так фамильярно разговаривать с принцем Уэльским! А дерзкий Джордж Кеппел стоял, опершись о бедро принца, обтянутое элегантными белыми бриджами из оленьей кожи, и непринужденно смеялся — как будто величественное божество в кресле ничем особенно не отличалось от его старой бабки, пропахшей табаком!

Первым желанием Шарлотты было кинуться на них, оттолкнуть Джорджа Кеппела и скинуть Минни с колен отца. Уж если на то пошло, это Шарлоттино место! Но когда она сиживала у него на коленях? В памяти всплыли смутные воспоминания о давно прошедших временах, когда она была совсем маленькой и ее приносили к дедушке. Папа тоже приходил туда и старательно забавлял ее. Однако воспоминания были настолько смутными, что Шарлотте порой казалось, будто она все это выдумала.

Девочка не шелохнулась, прекрасно понимая, что не посмеет возмутиться. Вместо этого Шарлотту обуяла гордыня. Ну и ладно! Раз он предпочитает родной дочери глупую Минни Сеймур — пожалуйста!

Заметив Шарлотту, миссис Фитцгерберт подошла к ней и положила руку ей на плечо. Шарлотте страстно захотелось уткнуться лицом в пышную грудь этой надушенной, элегантной дамы.

— А вот и принцесса Шарлотта пожаловала, — провозгласила миссис Фитцгерберт.

«Как будто, — с горечью подумала девочка, — он явился сюда ради меня».

Увы, это было не так. Миссис Фитцгерберт просто делала вид, что принц приехал ради Шарлотты, на самом же деле она прекрасно понимала, что к чему.

Шарлотта вышла вперед и неуклюже присела в реверансе. Джордж Кеппел отпрянул от кресла принца, зато Минни все равно не отставала от своего Принни. В гостиной миссис Фитцгерберт сразу что-то изменилось. Принц протянул Шарлотте руку, она приблизилась к отцу. Минни соскользнула с его коленей и встала рядом с миссис Фитцгерберт.

— Надеюсь, ты здорова? — молвил принц. — Хотя об этом можно не спрашивать. Твой вид говорит сам за себя.

— Да, я здорова, В-ваше В-высочество.

«Ну, до чего неуклюжа! — подумал принц. — А это заикание...»

В его голос невольно закрались холодные интонации, стоило принцу заговорить с дочерью. Ее вид навевал такие неприятные воспоминания! Принц мысленно увидел женщину, на которой его заставили жениться. Вспомнил их первую встречу. Грубое лицо, ярко нарумяненные щеки, густо насурьмленные брови, уродливое белое платье... он тогда сразу же понял, что она неряха. При воспоминании об этом принц брезгливо наморщил нос. Как можно было так ужасно поступить с ним! Он, конечно, знал, что ему придется взять в жены немецкую принцессу, но почему его суженой оказалась именно Каролина Брауншвейгская? Никогда, никогда он не простит лорда Мальмсбери, отцовского посланника, за то, что тот не предупредил его. А свадьба, от которой он чуть было не отказался... А первая брачная ночь!

«Избави меня Господи от этих воспоминаний!» — мысленно содрогнулся принц.

Хотя на самом деле он почти ничего не помнил, поскольку смог вынести весь кошмар, только напившись в стельку. Она заявила, что большую часть ночи он провалялся возле камина. Наверное, так оно и было, ведь на полу он лежал с гораздо большим удовольствием, чем рядом с ней на кровати. Однако затем страшным усилием воли, подавив свою обостренную чувствительность, принц все же заставил себя исполнить супружеский долг и жил с уродиной, пока она не забеременела.

В результате родилась эта неуклюжая девчонка, больше напоминавшая мальчишку-сорванца. Она была очень похожа на принца, однако в ее обществе он постоянно вспоминал о той женщине.

Поэтому принц не мог полюбить Шарлотту. Вообще-то, он любил детей. Приезжая на Тилни-стрит, он всегда играл с крошкой Минни; подходя к дому, он искал ее глазами и радовался, видя, что она стоит, прижавшись носом к окну, и ждет его. Мария с Минни и были для него семьей, здесь принц чувствовал себя дома, здесь все было не так, как в мрачных отцовских дворцах или даже в Карлтон-хаусе, где принцу все равно приходилось соблюдать дворцовые церемонии.

И вот теперь Шарлотта разрушает иллюзию, мешает ему ощутить себя в кругу семьи, напоминает о женщине, которую он желал бы позабыть навсегда.

— Дети так мило играли вместе, — сказала миссис Фитцгерберт, почувствовав досаду принца и стараясь развеять его недовольство.

Она пыталась напомнить ему, что Шарлотта не виновата в поступках матери. И была права!

Пожалуй, следует поиграть с детьми. В ту игру, в которую он обычно играет с Минни. Но — нет, он не может играть с Шарлоттой. Она начнет вопить и визжать, он разозлится и не сможет скрыть своих чувств.

Поэтому принц лишь спросил у Шарлотты про ее успехи в учебе и верховой езде. Потом немного поговорил о лошадях, однако старался при этом не смотреть на дочь, и Шарлотта это заметила. Миссис Фитцгерберт — тоже.

Вскоре принц поднялся и заявил, что ему пора уходить.

Он холодно поцеловал Шарлотту в щеку, легонько дернул Джорджа Кеппела за волосы, когда мальчик ему поклонился — таким образом принц хотел дать Джорджу понять, что церемонии, за соблюдением которых зорко следила бабушка, совершенно излишни. Минни же принц подхватил на руки и поднял к потолку.

Она захихикала и завизжала:

— Поставьте меня на пол, Принни. Вы меня уроните!

После этого принц вышел из комнаты, ведя миссис Фитцгерберт под руку и называя ее «любовь моя».

Глядя на все это, Шарлотта почувствовала, как в ее груди вскипает бешеный гнев... гнев вперемешку с печалью, ибо здесь, в доме миссис Фитцгерберт, была семья принца, а она, Шарлотта, в этот семейный круг не допускалась.

В Виндзорском дворце Шарлотте предоставляли меньше свободы, чем в Карлтон-хаусе, где ей позволялось ездить в гости к миссис Фитцгерберт на Саус-Адли-стрит и в Монтэгю-хаус, находившийся в Блэкхите. Впрочем, последнее на некоторое время было исключено по какой-то таинственной причине, которую Шарлотта твердо решила выяснить. Должна же существовать причина, по которой ей не разрешают видеться с матерью!

Шарлотта знала, что эти встречи никогда не вызывали восторга у ее родных. Бабушка охотно пресекла бы их, но не смела, ибо дедушка, дорогой старенький дедушка, который любил что-то бормотать себе под нос, а порой говорил так быстро, что поспеть за ходом его рассуждений было невозможно, вмешался и заявил, что нельзя разлучать девочку с матерью. А ведь дедушка как-никак был королем! Хотя теперь, похоже, и он согласился с тем, что Шарлотту не следует допускать к маме.

Но почему?

Здесь, в Виндзоре, Шарлотта была в кругу семьи и ей приходилось каждую минуту помнить о том, что она принцесса Шарлотта, которой когда-нибудь суждено будет стать королевой. Поэтому она должна научиться подавать пример своим подданным.

— Значит, короли и королевы всегда подают пример? — спросила она епископа, доктора Фишера, которого за глаза звала Фишкой.

Шарлотта терпеть его не могла, поскольку он постоянно твердил, что не доволен ее успехами. Как будто, сказала она миссис Кэмпбелл, своей любимой фрейлине, служившей во дворце под началом леди Клиффорд, епископ собирается сделать из нее настоятельницу монастыря, а не королеву Англии.

— Моя дорогая принцесса Шарлотта, — произнес епископ тоном, который девочка называла «высокопреподобным», — правители действительно должны подавать ослепительно прекрасный пример своим вассалам.

— Но, вероятно, так было не всегда, ведь некоторые правители поступали ужасно дурно. — Шарлотта лукаво рассмеялась: она обожала спорить со своими напыщенными менторами, и если ей удавалось доказать их неправоту — а это случалось довольно часто, — она долго потом наслаждалась своим триумфом. — Например, Георг Первый заточил жену в темницу на тридцать лет, хотя она ничего уже такого не сделала, он сам себя вел не лучше.

О; какой восторг! Бедняга вот-вот зальется краской стыда. Шарлотта поспешила продолжить:

— А Георг Второй был под каблуком у своей жены и даже этого не замечал. А...

Ладно, так и быть, бедного дедушку она оставит в покое, он ведь добрый... хотя ведет себя очень странно, и такое поведение вряд ли может послужить кому-нибудь хорошим примером.

— У нас были великие монархи, — напомнил Шарлотте епископ, — и вы поступите правильно, если будете обращаться мыслями к ним.

— Да, у нас была королева Елизавета. О, я часто о ней думаю. И столько читала книг! Но признайте, дорогой епископ, что и она порой поступала довольно дурно. Может, иногда это просто необходимо? Да, я думаю, необходимо. Быть всегда хорошей это так скучно! Хотя приятно, побезобразничав, вернуться на путь истинный и исправиться.

Епископ нахмурился и перевел разговор на теологию.

«Я их повергаю в растерянность, — подумала Шарлотта. — Они не понимают, что из меня вырастет. Пожалуй, им даже хотелось бы меня сурово наказать, однако они помнят, что когда-нибудь я стану королевой».

Все дело в том, что никому неохота влезать в шкуру другого человека. Нужно быть самой собой.

«Но какая я? — спрашивала себя Шарлотта. — Да, конечно, я принцесса, которая в один прекрасный день станет королевой. Но если отвлечься от этого, то какая я?»

Однако отвлечься от этого было весьма непросто.

Шарлотта искренне предпочитала общаться не с доктором Фишером, а с доктором Ноттом, который вел себя гораздо более скромно, был не так самонадеян и действительно хотел, чтобы Шарлотта исправилась. Это он указал ей на то, что у нее есть привычка скрывать правду. Разумеется, она возникла не от хорошей жизни, ведь когда Шарлотта гостила у матери, ей приходилось делать вид, будто она совершенно безразлична к отцу; приходилось выслушивать пренебрежительные замечания в его адрес и притворяться, что они ее забавляют. Когда же Шарлотта бывала в обществе отца, она тщательно скрывала, что они с мамой видятся. Это ее нервировало, и, стараясь вообще не упоминать про маму, она порой от смущения ляпала что-то не то. В таких случаях Шарлотта пыталась выпутаться из затруднительного положения, прибегнув к откровенной лжи.

Например, заявляла:

— Я уже несколько недель не видела принцессу Уэльскую.

Хотя на самом деле встречалась с ней несколько дней назад.

Доктор Нотт стремился избавить ее от этой дурной привычки и не уставал повторять, что она должна преодолеть свой порок, ибо ложь — это грех..

— Да-да, дорогой Нотти! — обычно восклицала Шарлотта. — Но принц же не хочет слышать о том, что я вижусь с мамой. Я пекусь о его благе, а разве дети не должны печься о благе родителей? Конечно, человек должен почитать отца и мать, но признайте, Нотти, что когда сами родители не почитают друг друга, они ставят своих отпрысков в щекотливое положение.

Однако дражайшего Нотти в эти дрязги втягивать не следовало, ведь он сама кротость. Ну, куда ему учить принцессу Шарлотту? Девочка его обожала, хотя в последнее время ей нравилось повергать Нотти в смятение. Поэтому она всегда торопилась прийти к нему на помощь и добавляла:

— Но я постараюсь быть правдивой. Я понимаю, что человек должен быть правдив.

«Проклятие! — думала принцесса. — Ну какого черта меня заточили в Виндзоре? И что сейчас творится в Монтэгю-хаусе?»

Шарлотта улыбнулась, вспомнив о мамином доме. Когда она приезжала, принцесса Уэльская всегда заключала ее в объятия.

«Мой ангел, моя любимица, дай-ка мне взглянуть на тебя! Боже, какая ты очаровательная... очаровательная, хотя как две капли воды похожа на отца! Ха-ха-ха, ему ни за что не удалось бы от тебя отречься, если бы он попытался. А он, наверное, рад это сделать — просто чтобы досадить мне. Но ничего у него не выйдет, у тебя ведь его глаза. Ты из той породы, дорогая».

Мать душила Шарлотту в объятиях, которые далеко не всегда можно было назвать благоуханными. Мама не любила мыться, и прислуге с трудом удавалось уговорить ее переодеться.

— Пойдем, радость моя.

Рука об руку они направлялись в гостиную, которая не очень-то напоминала гостиную Ее Королевского Высочества.

— Мы тут приготовили для тебя особую забаву, дорогая. О нет, это не глупый детский праздник. Ты же их не любишь. Как и дворцовых церемоний, да? Этого тебе хватит у Старой Бегумы, среди быков и коров.

И мать заливалась диким хохотом. «Быками и коровами» Шарлотта окрестила своих бесчисленных дядьев и теток. И как-то имела неосторожность проболтаться об этом матери. Принцесса Уэльская обожала потешаться над родственниками своего мужа. И не мудрено, ведь они все ненавидели ее и поступали с ней очень дурно. Разумеется, за исключением короля. Дорогой дедушка ко всем был очень добр. Что касается дедушки, то тут был еще один секрет. Шарлотта давно заметила, что все внимательно наблюдают за ним, словно ждут какой-нибудь странной выходки. Она частенько гадала, какой именно. Может, они ждут, когда он умрет? Но чего же в этом странного? Ах, она так хотела, чтобы милый дедушка жил еще долго-долго. И порой порывалась ему это сказать. Но потом передумывала, ведь он может решить, что в ее присутствии говорят о его смерти.

«Какую же осмотрительность нужно проявлять, когда имеешь дело с семьей, подобной нашей!» — вздыхала Шарлотта.

Она жила под неусыпным надзором, ибо была наследницей трона. Лишиться прав на престол Шарлотта могла только, если у нее вдруг родится братик. А это совершенно невероятно.

Некоторых людей из своего окружения девочка любила. Например, доктора Нотта. Хотя... вряд ли это можно было назвать любовью. Однако относилась она к нему очень хорошо. Пожалуй, больше всего Шарлотта была привязана к своим камеристкам, миссис Гагариной и мисс Луизе Льюис. В них было много материнского. Укоряли они ее ласково, и Шарлотте это нравилось, так что она частенько проказничала с единственной целью — вызвать их упреки.

Однако о том, что происходит в доме матери, Шарлотта им не рассказывала. Когда они сопровождали ее туда, она чувствовала, что камеристки взирают на все с молчаливым неодобрением. Мама же не обращала на них ровно никакого внимания. Она не трудилась что-нибудь менять в связи с их приездом. Когда все во дворце веселились, мама смеялась как сумасшедшая и часто играла в жмурки: ходила с завязанными глазами, вытянув руки. Обычно ей удавалось поймать какого-нибудь джентльмена, и фантом в игре служил поцелуй. На балах, которые устраивала мама, вообще часто целовались, а в доме обитало множество грубовато-добродушных мужчин. Правда, с Шарлоттой они вели себя очень вежливо, хотя и не целовали ее — за исключением тех случаев, когда она тоже играла в те игры, где фантом служил поцелуй.

Такого дома, как у мамы, ни у кого не было. Во всяком случае, Шарлотте так казалось.

Там жил моряк, которого все называли сэром Сидни, и стоило ему появиться, начиналось бурное веселье. Он постоянно гонялся за дамами и целовал их. Но при этом мог рассказать интересную историю про приключения и про свои подвиги. Особенно Шарлотте нравилась история о том, как сэр Сидни защищал святую Жанну д'Арк.

Когда мама его слушала, ее глаза светились от удовольствия.

— В один прекрасный день, — говаривала мать, — я отправлюсь в кругосветное путешествие на корабле. Ты поплывешь со мной, моя прелесть?

Шарлотта отвечала согласием, но добавляла, что в один прекрасный день ей предстоит стать королевой Англии, и ее место будет здесь, на родине.

Услышав это, мать взвизгивала от смеха.

— Ты слышишь, Сидни! Из нее уже делают королеву. Да, Монтэгю-хаус был престранным местом, жизнь здесь резко отличалась от жизни в Виндзорском дворце или Карлтон-хаусе. Но, может быть, дело было в маме? Может быть, мама все преображала своим присутствием, и даже Кью стал бы выглядеть странно, если бы мама там поселилась?

Шарлотта не подозревала, насколько ей интересна жизнь в Монтэгю-хаусе, до тех пор, пока не лишилась возможности туда ездить.

Ей постоянно запрещают это под разными отговорками!

«Ничего, я все равно выясню, в чем дело», — пообещала она себе.

Но кто скажет ей правду? Шарлотта надеялась на миссис Гагарину и Луизу Льюис, однако, сколько она ни пыталась выведать у них правду, они не поддавались. У этих дам было очень развито чувство долга.

Шарлотта подумала о миссис Адней: она и миссис Кэмпбелл были младшими гувернантками. К миссис Кэмпбелл Шарлотта относилась хорошо, хотя та только и знала, что говорить о своих родственных связях с Клиффордами — в связи с чем она, несомненно, и получила столь высокую должность при дворе. Миссис Адней была совершенно другой особой. Шарлотте в ней что-то не нравилось. Хотя наружность миссис Адней имела приятную, да и манеры у нее были обворожительные. С первого взгляда и не поймешь, в чем дело. Через некоторое время Шарлотта стала замечать, что у миссис Адней бывают внезапные приступы гнева. Впрочем, это Шарлотта считала вполне извинительным, она сама была такой, однако она-то не притворялась спокойной и ласковой! Шарлотта не раз слышала, как миссис Адней хихикает, шушукаясь о чем-то с миссис Кэмпбелл, но, заметив принцессу, тут же подавляла смешок. Шарлотта никак не могла понять, чем это вызвано, а потом выяснилось, что дамы обсуждают амурные дела принцессы Уэльской.

Конечно, имя принцессы было окружено множеством слухов; Шарлотта узнавала о них, гостя у матери, где ей предоставлялась возможность читать газеты и рассматривать карикатуры. Однако Шарлотта подозревала, что даже мать утаивает от нее кое-какие статейки — и скорее всего именно те, которые Шарлотте больше всего хотелось бы прочитать. В тот день миссис Адней наводила порядок в спальне Шарлотты: убирала вещи девочки и решала, что ей следует надеть на встречу с бабушкой и тетушками. Шарлотта тоже зашла в спальню. Ее надежды оправдались — она застала миссис Адней одну.

— Я так и думала, что вы здесь, миссис Адней, — без проволочек заявила Шарлотта.

Она уселась на постель и начала подпрыгивать, а миссис Адней с улыбкой смотрела на нее, склонив голову набок.

— Я хочу знать, почему мне нельзя ездить в Монтэгю-хаус, — выпалила Шарлотта.

— Потому что вы, Ваше Высочество, живете в Виндзоре.

— Я не ребенок, миссис Адней, и мне не нравится, когда со мной так обращаются.

Миссис Адней виновато кивнула.

«О да, — подумала Шарлотта, — мне в ней что-то положительно не нравится!»

— Я приказываю вам ответить на мой вопрос, — властно сказала Шарлотта.  — Вы знаете, почему мне не разрешают ездить в Монтэгю-хаус? Да или нет?

— М-м... да, Ваше Высочество.

— Тогда, пожалуйста, скажите.

— Ваше Высочество, мне придется нарушить мой долг.

— Долг перед кем?

— Перед теми, кто назначил меня на столь ответственную должность.

— Ах, будет вам... Ну, скажите... пожалуйста! — принялась упрашивать даму Шарлотта. — Я хочу знать. Почему я лишена такого права? Ведь это меня касается, правда?

— О да, Ваше Высочество. — Миссис Адней облизала маленьким розовым язычком губы; вид у нее сейчас был такой, словно ей все это очень даже по вкусу. — Но вы, Ваше Высочество, не должны меня выдавать.

— Выдавать? Но в чем дело?

— Если станет известно, что я с вами об этом говорила, то я попаду в немилость.

— А если вы не поговорите об этом со мной, то попадете в немилость у меня!

Миссис Адней приблизилась к кровати и сказала:

— Вы же знаете, что принц с принцессой не очень ладят. Они... не живут вместе.

— Ну, конечно, я это знаю! Принц живет в Карлтон-хаусе и в Брайтоне, а мама — в Монтэгю-хаусе. А приезжая в Лондон, она останавливается в Кенсингтонском дворце.

— Нет... я имею в виду другое. Они не живут... как муж и жена. Вы меня понимаете, Ваше Высочество?

— П-прекрасно понимаю. — Шарлотта начала слегка заикаться, потому что это была ложь — одна из тех, за которые ее так порицал доктор Нотт.

— Но это не мешает им иметь... м-м... друзей. — В улыбке миссис Адней было какое-то лукавство, и Шарлотте почему-то это не понравилось, хотя она и не понимала почему.

— Друзей? Ну, конечно, у них есть друзья! У всех есть друзья... я надеюсь.

— Это особые друзья, Ваше Высочество. А когда имеешь особых друзей, то иногда приходится сталкиваться с... последствиями.

— С последствиями? С какими последствиями?

— Вашему Высочеству этот мальчик никогда не нравился. Вы не раз говорили, что он вульгарный мальчишка.

— Вы про кого? Про мальчика, которого усыновила моя мама?

— Я говорю про Уильяма Остина, Ваше Высочество.

— И какое он имеет к этому отношение?

— Самое прямое.

Шарлотта была озадачена.

Миссис Адней приблизила к ней свое лицо, и все ее изящные манеры вмиг куда-то улетучились.

— Люди говорят, что принцесса Уэльская вовсе не усыновила этого мальчика. Говорят, он ее собственный.

— То есть сын моего отца? Какая чушь! Если бы он был... Грандиозность такого предположения совершенно потрясла девочку.

А миссис Адней продолжала:

— Что вы, он вовсе не сын принца Уэльского! Вокруг много других джентльменов, готовых стать... друзьями Ее Высочества.

Шарлотта не совсем поняла, на что она намекает, однако ей было ясно одно: на ее мать возводят чудовищный поклеп. Как смеет эта... эта... тварь смотреть на нее с таким лукавым, многозначительным и... да-да! довольным видом!

И Шарлотта в который раз проявила свой неукротимый нрав, приводивший в такое отчаяние доктора Нотта и леди Клиффорд.

Резко взмахнув правой рукой, она влепила миссис Адней хлесткую пощечину.

А потом, придя в ужас от содеянного и услышанного, выбежала из комнаты.

Миссис Адней не снесла такого обращения и немедленно пожаловалась леди Клиффорд.

— Но почему, миссис Адней? — вскричала Ее Светлость. — Что случилось, скажите на милость?

Глаза миссис Адней разъяренно сверкали, а на щеке алела полоса.

— С Ее Королевским Высочеством случился припадок бешенства, и она меня ударила.

Леди Клиффорд закрыла руками глаза.

— О нет, нет! Как это могло произойти?

— Принцесса явилась в мою спальню в дурном расположении духа. Она накинулась на меня с расспросами, а когда мои ответы ее не удовлетворили, ударила меня по лицу, словно вульгарная торговка рыбой.

— Боже, где она научилась таким манерам?

— Как где? В Монтэгю-хаусе!

— Я очень боюсь, что она станет с возрастом похожа на мать. О Господи, как было бы чудесно, если б она больше походила на принца!

— Уверяю вас, она пойдет дальше своей матери. — Ярость миссис Адней немного поутихла, уступая место торжеству при виде столь ужасной перспективы. — Если б ее мать себя так вела, то в Карлтон-хаусе и Виндзорском дворце были бы постоянные драки.

— Ах, миссис Адней, об этом и подумать страшно!

— Я полагаю, до принцессы дошли какие-то слухи о происходящем.

— Вы думаете?

— Сейчас все только и говорят, что о дознании. И сходятся на мысли, что Уильям Остин — незаконнорожденный сын принцессы то ли от сэра Сидни Смита, то ли от капитана Мэнли, то ли от художника Лоуренса. Нельзя сказать, что малыш испытывает нехватку отцов, хотя личность реального отца не установлена.

— Миссис Адней, умоляю вас... Однако мне следует рассказать о выходке принцессы епископу. Нельзя допускать, чтобы она так третировала тех, кто ей прислуживает.

— Я искренне надеюсь, что принцесса толком ничего не знает, — с состраданием произнесла миссис Адней. — Ибо она может окружить эту историю Бог весть какими романтическими домыслами. Ей не следует рассказывать всю правду. Как вы думаете, может быть, лучше вообще не напоминать принцессе о матери и о той жизни, которую она ведет в Монтэгю-хаусе?

— Пожалуй, да, — вздохнула леди Клиффорд.

«По крайней мере, — подумала миссис Адней, — эта тема не будет затрагиваться, а Шарлотта, когда ее будут ругать за то, что она ударила фрейлину, не признается, в чем было дело, ведь это порочит ее мать».

Миссис Адней была уверена, что ей удастся дать внятное объяснение случившемуся и нисколько себе при этом не навредить.

Она пошла к миссис Кэмпбелл и заявила, что принцесса становится неуправляемой. В ней проявляются задатки матери.

Доктор Фишер, епископ Селисберийский, расхаживал взад и вперед по комнате в ожидании ученицы.

Когда она пришла, он сразу же обратил внимание на ее вызывающий вид. Поэтому принцесса догадалась, что до него уже дошли слухи о ее проступке.

Самодовольный, напыщенный, уверенный в своей правоте, епископ предложил Шарлотте помолиться с ним вместе о том, чтобы Бог даровал им смирение.

— Смирение? — воскликнула Шарлотта. — Разве это достоинство, когда речь идет о принцессе?

— Любой человек должен считать смирение хорошей чертой, Ваше Высочество. И особенно принцессы.

— А епископы?

— Любой человек, — повторил епископ. — Мы же, люди, облеченные властью — или готовящиеся получить власть, — тем более не должны забывать про смирение. Гордыня — величайший грех. Один из семи смертных грехов.

— Следовательно, смирение — это добродетель, да? Или эти свойства не противопоставляются друг другу? А что если можно быть и смиренным, и гордым? Человек ведь изменчив, епископ. Я, например, иногда бываю очень, очень смиренной. А иногда — гордой.

Епископ сложил ладони вместе и поднял глаза к потолку.

«Прямо-таки олицетворение набожности! — хмыкнула Шарлотта. — Эта поза означает, что он страшно шокирован. И понятно чем — тем, что я влепила пощечину Адней. Ничего, так ей и надо!»

— Вы обуреваемы гордыней, властны, несдержанны и ведете себя неподобающим образом. Леди Клиффорд обеспокоена тем, что вы не способны с собой совладать.

— Да, это правда, епископ. Ярость вскипает у меня в груди и вырывается наружу... а потом все моментально схлынет — и гнева как не бывало. Стоит мне сделать что-нибудь ужасное, и я тут же начинаю раскаиваться. Вероятно, на меня находит смирение. Я же вам сказала, бывает так, что в одном и том же человеке смертный грех соседствует с самой прекрасной добродетелью.

— Запоздалого раскаяния недостаточно.

— О, я знаю, человек должен пострадать за свои грехи. Но мне эта мысль никогда не нравилась. Если кто-то меня обидит, а потом начинает раскаиваться, я говорю: «Ладно, забудем об этом». И делаю вид, будто между нами ничего не произошло.

— Господь призывает нас вести себя иначе.

— А я и не говорю, что поступаю по-божески. Я поступаю по-своему. И мне кажется, поступаю хорошо.

Епископ вздохнул.

— Я в отчаянии, — пробормотал он.

— А вот отчаиваться не следует, епископ. Это дурно. Почти так же дурно, как и выходить из себя. Человек не должен терять надежды. Берите пример с королевы Елизаветы. Вы только подумайте, она столько времени провела в темнице, зная, что в любой момент ее голова может слететь с плеч. Но она продолжала надеяться и в конце концов заполучила-таки корону! Я хотела бы походить на нее... конечно, когда она поступала хорошо. Потому что подчас королева Елизавета вела себя очень плохо. — Шарлотта рассмеялась. — Наверное, мне именно это в ней и нравится. Епископ, как вы думаете, она была причастна к убийству Эми Робсарт?

— Мы сейчас обсуждаем не королеву Елизавету, а поведение принцессы Шарлотты.

— О, так мы, оказывается, обсуждаем мое поведение? А я думала, мы беседуем о пороке и добродетели. И считала, что все мы не без греха.

— Мне сообщили, что вы поступили жестоко с одной из фрейлин.

— Да ничего жестокого! Просто она сказала то, что мне не понравилось, и я ударила ее по лицу.

— И вы считаете, что принцессе подобает так себя вести?

— Нет, не подобает. И не только принцессе, но и всем остальным. Даже епископу.

— Мы сейчас говорим о вашем поступке, а не высказываем предположений в адрес других людей.

— Что ж, признаюсь вам, епископ, я действительно вышла из себя. Вы же знаете мой нрав. Она меня рассердила... очень сильно, поэтому я ее ударила. Но ударила гораздо слабее, чем она меня рассердила, уверяю вас.

— Вы не дали себе время подумать. Я уже выговаривал вам за несдержанность.

— Да, епископ.

— Разве я не говорил, что вам следует делать, когда вами внезапно завладевает ярость? Сколько можно повторять! Вашему Высочеству нужно в такие моменты молиться и читать молитву «Отче наш». «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должников наших».

— Я так и делала, епископ. Во всяком случае, в первый раз, когда рассвирепела.

— Неужели вы хотите сказать, что даже молитва не смогла отвратить вас от гнева?

— Нет, почему же, мой дорогой епископ. Молитва мне очень помогла. Если бы я не произнесла этих слов, то, наверное, убила бы миссис Адней.

И Шарлотта рассмеялась, увидев замешательство епископа.

Ну разве можно воздействовать на принцессу Шарлотту? Епископ пожаловался леди Клиффорд, что ему впору обратиться к отцу принцессы: пусть избавит его от непосильного бремени — он, епископ, не в состоянии совладать с Ее Высочеством.

Миссис Фитцгерберт сидела на балконе, выходившем на улицу Стейн, и смотрела вниз. Брайтон... это место она любила больше всего на свете, ибо здесь познала истинное счастье. Теперь, когда принц совершенно перестроил «Павильон», Мария покинула маленький домик, находившийся по соседству. И чувствовала себя на новом месте превосходно. Здесь был ее семейный очаг, где она жила вместе с мужем и горячо любимой дочерью.

По странной иронии судьбы многие отказывались верить, что это ее муж, а дочь была приемной.

Майское солнце светило ярко, однако Марию слегка знобило — от мыслей о том, как непрочна ее жизнь. Пока все, правда, чудесно, но в считанные недели это может измениться.

Принц всегда любил приволокнуться за женщинами, и хотя при каждой встрече не уставал повторять, что Мария — его возлюбленная, его душа, его горячо любимая супруга, это не мешало ему то и дело заводить любовные интрижки. Потом он, разумеется, приходил к ней с повинной, но Мария по своей вспыльчивости не всегда могла удержаться от комментариев. Тогда они с принцем ссорились. Потом, правда, к обоюдному удовольствию, наступало примирение, но в минуты размолвок Марии хотелось удержать все счастливые мгновения, удержать навечно, а то вдруг в будущем все переменится?

И потом Минни... обожаемая Минни, радость и утешение Марии, ее любимое дитя, могла быть отнята родственниками, которые время от времени предпринимали такие попытки. Да, жизнь была полна тревожных неожиданностей.

Мисс Пайгот, верная подруга и компаньонка Марии, бывшая при ней, когда Мария, выйдя замуж за принца, начала вить семейное гнездышко, выглянула на балкон и засуетилась. Солнце, конечно, светит ярко, но ветер сильный. Может быть, Марии лучше накинуть на плечи шелковый платок?

— О, Пиг! Ты обращаешься со мной, как со старухой, — усмехнулась Мария. — Или, наоборот, как с неразумным ребенком.

— Люди, сидящие на сквозняке, ведут себя, словно неразумные дети, — ответила мисс Пайгот.

— Присядь-ка, поговори со мной немного. Где Минни?

— На уроке. У нее никак не получается набросок, поэтому она задержалась.

— Ах, моя дорогая малышка! Какая она хорошая! О, Пиг, как мне повезло, что у меня такая девочка.

— А ей повезло, что у нее есть ты.

— Порой мне бывает даже страшно от того, что я так счастлива.

— Чепуха, Мария! Что с тобой? Все будет хорошо.

— Меня волнует этот судебный процесс. Он все тянется и тянется.

— Судебные тяжбы всегда бывают долгими.

— Да, но что если они выиграют и заберут у меня Минни?

— Его Высочество позаботится о том, чтобы этого не произошло.

Мария улыбнулась.

— По-моему, ты считаешь его богом.

— Ну... он же принц Уэльский, благослови его Господь! Ладно, не расстраивайся. Хочешь, я принесу тебе чаю?

— Подожди, пока придет Минни.

— Тогда ждать осталось недолго. Или я совершенно не знаю характер нашей мисс Минни. Кстати, я не удивлюсь, если и Его Высочество будет тут с минуты на минуту. Могу поспорить, что он, как всегда, окажется на своем месте, — мисс Пайгот рассмеялась. — До чего же забавно! Вечно он появляется неизвестно откуда, никто не видит, как он входит в дом. Ладно, это наш маленький секрет.

— Принц обожает подобные трюки. В глубине души он — ребенок. И, наверно, всегда им будет.

— А что в этом плохого? Должна признаться, что я расстроилась, когда узнала, что вам придется покинуть маленький, уютный домик в саду и переселиться сюда. Но хотя этот дом находится дальше от «Павильона», он кажется ближе, потому что выдержан в том же стиле, что и «Павильон». И так и должно быть! Однако удивительно, что за все время строительства не возникло никаких пересудов.

— Недавно принц посадил Минни в экипаж и отвез в «Павильон». Она была в восторге.

— Как он любит девочку!

— А она его.

— Ну, что тут поделаешь?

— О, Пиг, какая же ты глупышка! — Мария взглянула на мисс Пайгот с любовью. И добавила: — Я тоже.

Но к чему было тревожиться чудесным майским утром, когда все складывалось прекрасно, когда улица пестрела модными нарядами прогуливающихся дам и джентльменов, и каждую минуту кто-нибудь поднимал голову и кланялся величественной женщине, сидевшей на балконе. Некоторые называли Марию Фитцгерберт «миссис Принц», переняв это прозвище у старого Курильщика, который каждое утро окунал принца в море; для других же она была Королевой Брайтона и истинной принцессой Уэльской. Хотя, конечно, принц, думая о благе государства, женился на другой, и скандально известная принцесса Уэльская жила отдельно от него в Монтэгю-хаусе... ну и, кроме того, на свет появилась юная принцесса Шарлотта. Все это доказывало, что миссис Фитцгерберт не может быть законной супругой принца, ибо в противном случае как бы он женился на чужеземной принцессе и произвел на свет ребенка, которому суждено унаследовать трон?

Ах, все это было так запутано, что Мария охотно последовала совету мисс Пайгот и постаралась позабыть про неприятности.

А тут еще и Минни появилась... очаровательная, изящная крошка вышла на балкон, ускользнув из классной комнаты ради того, чтобы провести часок с мамой — Минни называла Марию «мамой», и никто, никто не мог этому помешать!

— Минни, радость моя! Пигги сейчас принесет сюда чаю.

— Это прекрасно, мамочка. Какой сегодня славный денек! Но, может, вам стоит накинуть шаль?

— Пигги меня уже за это поругала. Так вы из меня вдвоем старуху сделаете!

Минни сбегала в дом и, вернувшись с серой шелковой шалью, накинула ее на плечи Марии.

— Милое дитя, что бы я без тебя делала? В глазах Минни сверкнул страх.

— Но ведь вы не останетесь без меня!

— Мы сделаем все, что в наших силах.

— Никто не посмеет пойти против воли Принни!

— Дорогая, это решит суд. Твоя тетя может заявить, что она твоя родственница, а я — нет.

— Но моя мама отдала меня вам!

— Не расстраивайся, дорогая. Мы подождем решения суда и сделаем, как нам велят.

— Если меня заберут от вас, я не буду их слушаться.

— Но мы все равно сможем с тобой встречаться.

— Нет, мой дом здесь. Я не представляю себе жизни в другом месте. И вы — моя дорогая мамочка. Другой я не знала и никогда не признаю.

— Милая Минни, ты мое утешение.

Минни встревожилась. О Боже, неужели Принни опять себя плохо вел? Она была много наслышана о дурных поступках Принни. Когда Минни сидела у него на коленях и они вместе смеялись, он был таким веселым и счастливым. Принни всегда смотрел на Марию с нежностью, а стоило ему заговорить о том, как они счастливы втроем, на глаза его наворачивались слезы. И все же о Принни ходили нехорошие слухи, и Минни знала, что порой мама из-за него страдает. Когда же Минни играла с Шарлоттой, сия чрезвычайно осведомленная юная особа — а она все вокруг подмечала и не уставала твердить Минни, что той, к несчастью, Бог не дал такого таланта — частенько поверяла ей разные тайны. В результате становилось понятно, что все совсем не так прекрасно, как кажется с виду. Существовали подводные течения, о которых Минни не имела понятия. Вот поэтому-то мама нередко грустила, а Пигги сердито стискивала зубы.

Однако когда в доме снова появлялся этот большой сиятельный красавец, когда он смеялся, плакал и восклицал, как он счастлив вновь очутиться дома со своими близкими и как прекрасна жизнь, Минни опять начинало казаться, что так будет всегда. Всегда он будет сидеть здесь, и всегда у него на шее будет элегантный платок, который словно пытается удержать подбородок на месте, не дать ему вырваться. («О, мой подбородок! — воскликнул принц, услышав однажды это замечание Минни. — Открою тебе один секрет. У меня не один подбородок!») Ткань камзола была такой гладкой на ощупь и так аккуратно облегала торс... а на груди сияла бриллиантовая звезда, вид которой неизменно завораживал Минни. Да, это был поистине сказочный принц, и она любила их с Марией больше всех на свете. А мисс Пайгот числилась в этом списке третьей, сразу же вслед за принцем и мамой. Тут был их дом, и трое взрослых образовывали магический круг, в середине которого находилась Минни. Но если Мария — мама, то Принни — папа? Хотя, конечно, трудно представить себе Принни в подобной роли, тем более что, вообще-то, он отец Шарлотты.

«Ладно, — думала Минни, — он просто мой Принни, и наши имена звучат в рифму».

А Мария, глядя на малышку, думала:

«Может быть, следует ее подготовить? Для бедняжки будет страшным ударом, если ее отсюда увезут. Я уверена, ее тетушка Уолдергрейв постарается сделать Минни счастливой, но Минни — такое верное создание, она уже отдала свою любовь мне».

«Господи, сделай так, чтобы мы выиграли этот процесс», — думала мисс Пайгот.

— Ни у кого нет таких странных родственников, как у меня, — сказала Шарлотта Луизе Льюис и миссис Гагариной. — Право же, они совершают престранные поступки. Может, они все немного сумасшедшие? Дедушка — тот, конечно, безумен, я знаю. Пожалуйста, не смотрите на меня так, дорогая Луиза, вам ведь тоже это известно. Несколько лет назад он вообще вел затворническую жизнь. Мой отец надеялся стать тогда регентом, но Старая Бегума не разрешила. Ах, бедняжки, по-моему, я сегодня вас страшно шокирую.

Придворные дамы обменялись взглядами поверх ее головы, но Шарлотта это заметила.

— Прошу вас, не делайте друг другу тайных знаков! — повелительно воскликнула она. — Я прекрасно знаю, что в мое отсутствие вы о них разговариваете. Не отрицайте! Я вас в этом не виню. О них все говорят. А почему бы и нет? Болтовня — одно из самых приятных занятий на свете. А о семействе, подобном нашему, как не поговорить? Тут и мой отец, у которого столько романов, и дядя Август, который устроил такую бучу вокруг женитьбы на этой глупой девице, а потом взял — и бросил ее. Да еще дядя Уильям открыто живет с актрисой Дороти Джордан и расплодил маленьких Фицкларенсов — в доказательство того, что Дороти — его жена. Джордж Фиц, кстати сказать, без ума от Минни Сеймур. Хотя от нее вообще-то все без ума. Она такая хорошая девочка... не то что противная принцесса Шарлотта.

— Дорогая принцесса, вы не должны так говорить. Вас очень многие любят.

Шарлотта повернулась к дамам и неуклюже обняла их.

— Вы-то конечно, — пробормотала она. — Но вы з-зря обо мне такого хорошего мнения. Характер у меня не сахар. Хотя иногда я бываю и неплохой. На меня, что называется, накатывает. О Господи, я совсем забыла, что мне нужно в гостиную к бабушке! Нет, лучше я пойду на прогулку, и когда наступит время отправляться в гостиную, меня не смогут отыскать, и бабушка скажет, что я невоспитанная особа — совсем, как моя мать, — и придумает для меня новую изощренную пытку.

— Вы же прекрасно знаете, что у Ее Величества никогда и в мыслях не было вас мучить.

— Нет, порой мне кажется, она с удовольствием помучила бы меня. Когда она на меня смотрит, ее губы сжимаются в ниточку...

И Шарлотта перевоплотилась в королеву: она вдруг словно стала ниже ростом, в ее облике появилось что-то злобное...

— Ах, перестаньте, дорогая принцесса, пожалуйста! — взмолилась миссис Гагарина.

— Но сперва я схожу погулять, а потом вернусь и вовремя предстану перед Бегумой и Старыми Девами.

Шарлотта довольно усмехнулась, убедившись, что эти прозвища в очередной раз повергли ее собеседниц в состояние ужаса. Наверно, поэтому она их и употребляла так часто. Это была своеобразная месть.

Шарлотта схватила плащ и выбежала из дверей. Луиза что-то закричала ей вслед, но девочка не обратила внимания. Вообще-то ей не полагалось ходить одной. Ах, что за вздор! Как будто она хрупкое создание... этакая Минни Сеймур.

— Нет, я не такая, — пробурчала Шарлотта. — Не такая... драгоценная.

Ей немножко взгрустнулось. Правда, отец в последнее время немного подобрел — видимо, миссис Фитцгерберт с ним поговорила. Шарлотта чувствовала, что принц пытается сделать над собой усилие, однако между ними существовал непреодолимый барьер. Дело, конечно, было в ее матери. Как там, кстати, она? Что за возню подняли вокруг нее? Что должно выявить это «Деликатное дознание»?

Шарлотта знала теперь больше, чем думали окружающие. Она понимала, что ее мать пытаются обвинить в безнравственности, хотят доказать, что ужасный мальчишка Уилли Остин — ее собственный сын, а стало быть, мама повинна в супружеской измене, ведь если Уилли — действительно мамин сын, и удастся доказать, что принц — его отец...

Но это невозможно, потому что тогда она, принцесса Шарлотта, уже не будет наследницей трона! Да, ей придется уступить место мальчику.

Уилли Остин... этот противный, вульгарный сорванец! Шарлотта его ненавидела — как и все прочие, за исключением матери. Должно быть, Шарлотта немного ревновала, глядя, как мать ласкает его, целует, превозносит на каждом шагу.

Да, у нее действительно очень странная семья.

Огромный дворец высился перед Шарлоттой. Почему она ненавидит Виндзор? Здесь ведь так чудесно! Сколько здесь было всяких событий... это дом ее предков.

«Когда я стану королевой, — пообещала себе Шарлотта. — Тут будет вечный праздник. Все переменится. Я буду постоянно устраивать балы, повсюду будут царить веселье и смех.

Не останется ни намека на это угрюмое место, в которое превратили Виндзор дедушка и Бегума».

Террасы были сделаны еще при королеве Елизавете, и галерея называлась в честь нее.

«Это моя самая любимая часть дворца, — подумала Шарлотта. — Должно быть, потому что это все построено по приказу королевы Елизаветы».

Неудивительно, что она так часто думает о Елизавете. Слишком многое напоминает о ней в Хемптоне, Гринвиче и Ричмонде. О, как же часто она в юности боялась за свою жизнь и какой триумф пережила потом, когда ее наконец провозгласили королевой Англии! А сколько мужчин увивалось вокруг нее! Но она никого не согласилась сделать своим возлюбленным.

Шарлотта громко расхохоталась.

— Наверное, я буду похожа на нее... если, конечно, когда-нибудь станут королевой.

Если! Почему она так говорит? Она обязательно станет королевой, ведь у ее отца и матери не будет сына. А что касается ужасного мальчишки, которого мать так балует в Монтэгю-хаусе, то никто не поверит, что его отец — принц Уэльский... Но тогда почему же она сказала «если»? Потому что недавно составила завещание? Потому что в облике дворца и леса, далеко простиравшегося за ним, было что-то зловещее? А может, потому что с членами ее семьи приключались всякие странные истории?

— Нет, я непременно буду королевой, — громко заявила принцесса.

И посмотрела вокруг с некоторым вызовом. Вообще-то, говорить вслух такие вещи было нехорошо, ведь чтобы она стала королевой, должен умереть не только дедушка, но и отец...

Но ее же никто не слышал! Кому тут подслушивать? Шарлотта покосилась в сторону леса и подумала о Герне-охотнике. Но он бродит только по ночам... если бродит. На самом деле она не верила в эти сказки... во всяком случае, днем.

Никакого Герне-охотника не существует! Никто его никогда не видел. Однако Шарлотта знала, что люди боятся остаться ночью в лесу одни: вдруг им повстречается призрак Герне с оленьими рогами на голове? Встреча с ним сулила смерть... Шарлотта содрогнулась. Что же такого ужасного сделал Герне-охотник? Из-за чего он повесился на дубе, и теперь призрак его до скончания века будет бродить по лесу?

В Виндзоре столько романтики... и все же... жизнь здесь так скучна... особенно с тех пор, как ей не позволяют видеться с матерью, с тех пор, как она находится под неусыпным наблюдением королевы.

Вот и теперь, если она не вернется и не переоденется, чтобы идти в гостиную, то явится с запозданием и попадет в немилость... причем не только сама, ее фрейлинам тоже достанется.

Шарлотта скривилась. Ну кому может понравиться быть принцессой? И все-таки... как она разъярилась при одной лишь мысли о том, что противный молокосос Уилли Остин лишит ее права на престол!

Нет, она обязательно будет королевой... такой же умной, проницательной... и, может быть, нехорошей, как Елизавета.

«Лучше бы меня назвали в честь нее, а не в честь Старой Бегумы», — надулась Шарлотта.

Шарлотта с радостью вернулась в Карлтон-хаус, ибо это означало, что она снова будет ездить в гости к леди Клиффорд на Саус-Адли-стрит и к миссис Фитцгерберт на Тилни-стрит.

Тут она могла играть с Джорджем и Минни и постоянно приставала к леди Клиффорд, требуя повезти их с Джорджем к Марии Фитцгерберт.

Эти поездки особенно привлекали Шарлотту, поскольку к миссис Фитцгерберт в любую минуту мог явиться принц Уэльский. Как приятно было ехать в карете рядом с Джорджем! А напротив сидела улыбающаяся леди Клиффорд, довольная тем, что сможет побеседовать tete-a-tete с любезной Марией Фитцгерберт. Да и Шарлотта вела себя в доме Марии лучше, чем где бы то ни было.

По сравнению с Карлтон-хаусом у Марии был крошечный домик, однако Шарлотте там нравилось. На втором этаже располагался балкон, с которого можно было обозревать Парк-Лейн, потому что дом находился на углу улицы. Шарлотта любила стоять на этом балконе и представлять себе, что толпа прохожих радостно приветствует ее, ибо ей суждено стать королевой Англии.

Проезжая в карете по улицам и глядя на людей, которые не обращали на нее внимания, девочка частенько думала: «О, вы даже не подозреваете, что в карете сидит ваша будущая королева».

В тот раз миссис Фитцгерберт, похоже, искренне обрадовалась приезду Шарлотты и прошептала ей на ухо, что принц Уэльский обещал сегодня заглянуть в гости.

Шарлотта пожала в ответ руку миссис Фитцгерберт. Казалось, у них есть какая-то общая тайна.

— Как вы думаете, он будет рад меня увидеть? — шепотом, так чтобы Джордж и Минни не услышали, спросила Шарлотта.

— Принц будет в восторге. Он мне так прямо и сказал. Какая прекрасная новость! Теперь, когда он появится, она не будет нервничать; может быть, ей даже удастся справиться с заиканием и блеснуть умом, как на уроках.

Шарлотта подумала, что пока пышногрудая миссис Фитцгерберт, похожая на добрую фею из сказки, будет царить в этой гостиной, можно чувствовать себя в безопасности.

Принцесса Шарлотта не то чтобы заболела, но она теперь часто впадала в апатию; аппетит у нее ухудшился; подчас она ни с того ни с сего разъярялась, однако припадок гнева быстро проходил. Леди Клиффорд решила доложить королеве, что здоровье принцессы Шарлотты оставляет желать лучшего и, вероятно, ей следует сменить обстановку.

Королева посоветовалась с королем, он заволновался.

— Ребенку нужно увидеться с матерью. Малышку угнетает разлука. Разве это не естественно? А?

— Не понимаю, что хорошего будет от этих встреч. Да и мы не можем их допустить, пока дознание не закончено. Георг потребовал повторного допроса свидетелей. Нет никаких сомнений в том, что она ведет в Монтэгю-хаусе распутную жизнь. Принцессе там не место.

— Доказать ничего не удалось. Я думаю, эти люди... Дугласы или как их там... просто мошенники.

— С такими людьми Каролина обычно и водит дружбу. Нет, девочке нельзя встречаться с матерью... во всяком случае пока. Это все равно что Каролина появлялась бы при дворе. Такого мы допустить не можем. Георг будет всей душой против.

— Зато я не уверен, — неожиданно твердо заявил король, — что я буду против. Эта женщина хочет девочке только добра. Ничего в ней нет страшного. Она недурна собой. Не понимаю, почему Георг не может с ней жить? Разве люди не этого от нас ждут? А? Что?

— Она совершенно несносна. Мне даже не верится, что это принцесса. Она ведет себя как простая служанка. Нет, принимая во внимание темперамент Шарлотты — который, боюсь, она унаследовала от матери, — позволить им видеться было бы крайне опрометчиво.

— И тем не менее нам придется вскоре что-то предпринять. У Каролины есть друзья в Парламенте. Во-первых, Каннинг... во-вторых, Персиваль. Они поднимут этот вопрос. И как нам тогда быть? А? Что?

— Наш долг ограждать ребенка, пока это возможно. Девочке пойдет на пользу морской воздух. По-моему, Богнор — прекрасное место. Нам следует навести справки.

— Вреда, пожалуй, не будет. А? Что? — откликнулся король и вспомнил, что принцесса Уэльская смеется по любому поводу, носит слишком открытые платья и позволяет мужчинам, приходящим в Монтэгю-хаус, всякие вольности.

«Ох уж эти современные молодые люди! — вздохнул король. — Они не думают о своем долге. Им нужны лишь удовольствия».

Потом он вспомнил Сару Леннокс, которая ворошила сено в саду Холланд-хауса... он проезжал мимо, а она была такой хорошенькой, что вытеснила из его головы все остальные мысли... он только о Саре Леннокс и думал, пока не женился на непривлекательной немецкой принцессе и не бросил Сару, поскольку того требовал долг.

«Мы были другими, — сказал себе король. — Не такими, как современные молодые люди. Взять, к примеру, моих сыновей...»

Хотя лучше о них не думать. А то он опять начнет слышать голоса, и ему покажется, будто он сходит с ума.

Пусть королева возьмет на себя заботы о Шарлотте. А он позаботится о том, чтобы жена и Георг не очень третировали бедную Каролину. Она ведь милая... по-своему. И если б ее привезли в Англию в качестве его невесты...

Король взглянул на некрасивое лицо королевы Шарлотты... какие холодные глаза... какой уродливый рот... Он никогда не любил ее, но они оба исполняли свой долг.

Почему люди не могут быть такими же, как были встарь?

Богнор привел принцессу в восторг, ведь здесь она добилась большей свободы, чем в любом из королевских дворцов. В ее распоряжение предоставили особняк, принадлежавший некоему мистеру Уилсону, и девочка приехала туда с небольшой свитой, которую возглавляла леди Клиффорд.

Как приятно было, встав утром, подходить к окну и вдыхать запах моря! Шарлотта купалась три-четыре раза в неделю и взвизгивала от удовольствия, когда ее окунали в воду; она обожала бродить по берегу, любила бежать навстречу ветру, останавливаясь всякий раз, едва ее взгляд падал на какой-нибудь причудливый камень, вид которого будил фантазию. Девочка требовала, чтобы ее свита держалась поодаль, и леди Клиффорд разрешила ей наслаждаться свободой при условии, что Шарлотта не будет исчезать из их поля зрения.

Это было восхитительно, ибо давало возможность встречаться с людьми и разговаривать с ними, причем они часто не знали, кто она такая. В костюме для верховой езды и маленькой соломенной шляпке, Шарлотта казалась просто юной аристократкой; по ее одежде и манерам никто не мог догадаться, что перед ними наследница трона.

Шарлотта обнаружила, что пекарь по имени Ричардсон печет булочки, вкуснее которых она в жизни не пробовала; аромат выпечки разносился по улице, и, почуяв его, Шарлотта уже не могла удержаться от искушения и непременно заходила в булочную.

Она долго беседовала с мистером Ричардсоном, пока наконец ее свита не ворвалась в булочную, желая убедиться, что с принцессой ничего не случилось. Только тогда мистер Ричардсон понял, кто перед ним.

Шарлотта была позабавлена его смятением.

— Но мистер Ричардсон, — сказала она, — тот факт, что я дочь принца Уэльского, нисколько не умаляет вашего умения печь лучшие б-булочки во всей Англии.

Мистер Ричардсон смущенно провел выпачканными в муке руками по волосам, и на его лице остались белые пятна. Шарлотта сочла это очаровательным. После того случая она завела привычку наведываться к мистеру Ричардсону, когда булочки вынимали из печи. Сев на высокий табурет, девочка лакомилась ими и делилась с мистером Ричардсоном своими впечатлениями. Это были счастливейшие минуты в ее жизни... равно как и в жизни мистера Ричардсона.

Леди Клиффорд только головой качала, не одобряя подобных вольностей, однако поделать ничего не могла. Ей было приказано заботиться о здоровье принцессы, а девочка, похоже, чахла, лишаясь свободы.

— Ладно, это все продлится недолго, — утешала себя леди Клиффорд. — А когда принцесса станет постарше, к ней, право же, нужно будет приставить даму с более твердым характером, чем у меня.

«Бедная старушка Клиффи, не расстающаяся со своей табакеркой», — думала Шарлотта и старалась по возможности не волновать ее.

Затем в Богнор прибыли четыре прекрасных серых пони, напряженных в маленькую тележку. При виде их девочка чуть не обезумела от восторга.

— Ах, какие они прелестные, Клиффи! Ведь правда, они восхитительны?

Посыльный, доставивший пони, передал Шарлотте записку. Она была от принца Уэльского. Он выражал надежду, что дочери понравится этот маленький выезд. В детстве принц обожал не только ездить верхом, но и сидеть на козлах; он надеялся, что дочери понравится подарок ее любящего отца.

Шарлотта запрыгала от счастья, отдавила все ноги бедной леди Клиффорд, кинулась обнимать миссис Гагарину и даже немного смягчилась по отношению к миссис Адней.

Отец прислал ей лошадок! Он вспомнил о ее существовании!

Потом, немного придя в себя, девочка задумалась, уж не миссис ли Фитцгерберт убедила его сделать такой щедрый подарок?

Но какое это имеет значение? Главное, что у нее есть теперь тележка и четыре очаровательных пони. Она сможет совершенствоваться в верховой езде и в следующий раз при встрече с отцом постарается приятно удивить его.

Карета, дребезжа, катилась по улицам. В ней сидела Шарлотта, одетая в обыкновенный темно-зеленый плащ и соломенную шляпу, украшенную розовыми бутонами; принцессу вполне можно было принять просто за благородную девицу, выехавшую на прогулку.

Рядом с ней сидела, слегка поджав губы, леди Клиффорд. Она терпеть не могла такие поездки и считала, что они идут во вред принцессе. Однако действительно, так продолжаться больше не могло, хотя лучше бы Шарлотта поехала в Спринг-Гарден, чем в Блэкхит. Впрочем, коли король приказал, ничего не попишешь. Шарлотта раз в неделю будет наносить визит своей бабушке, герцогине Брауншвейгской; ей предстояло проверти там два часа, и на эти два часа король разрешил свидание с матерью.

Принцесса с нетерпением ожидала этих поездок; она, правда, не испытывала особой любви к бабушке, глупой старухе, которая болтала без умолку, однако перспектива встретиться с матерью приводила Шарлотту в восторг. Что же касается принцессы Каролины, то она так обрадовалась предстоящей встрече с дочерью, что впала в истерическое состояние.

«Это все не очень полезно для здоровья», — думала леди Клиффорд.

Нью-стрит, Спринг-Гарден! Разве это место для принцессы? А ведь, между прочим, герцогиня Брауншвейгская была когда-то наследной английской принцессой...

Однако ей удалось облагородить эту грязную дыру и превратить ее в настоящий дворец. Она принимала там гостей и ожидала, что ей будут оказывать почести, приличествующие ее рангу.

«Бедняжка, — подумала леди Клиффорд, — вряд ли ее много балуют этим в Брауншвейге».

Карета подъехала к дому, и Шарлотта вместе со своей наставницей ступила на землю. Сейчас на них мало кто обращал внимание, но, разумеется, едва газеты сообщат, что Шарлотта отныне будет раз в неделю навещать бабушку и встречаться там с матерью, здесь начнут собираться толпы зевак. Леди Клиффорд содрогнулась. Чернь такая грубая! Эти люди выкрикивают ужасные слова... которые совершенно не предназначены для ушей молоденьких девушек.

Шарлотта с колотящимся сердцем вошла в мрачный дом. У бедной бабушки было мало слуг, однако она все равно постаралась создать впечатление роскоши. Ее лакеи кланялись так низко и в то же время с таким достоинством, будто проводили принцессу в Карлтон-хаус или Сент-Джеймсский дворец.

А вот принцесса Уэльская недаром славилась своим презрением к церемониям. Она поджидала дочь в комнате на первом этаже и, едва завидев Шарлотту, кинулась к ней навстречу.

Шарлотта издалека заметила ярко размалеванное лицо: пятна румян, белила... густые брови принцессы на самом деле были нарисованными, а огромный завитой парик черного цвета в волнующие минуты встреч с дочерью всегда съезжал набок. В низком декольте белела большая грудь; которая выглядела слишком массивной на коротком туловище и придавала Каролине сходство с грушей. Вид у принцессы Уэльской всегда был немного немытый, однако горячая любовь к дочери придавала ей очарование.

— Моя дорогая! Дорогая! Дорогая! — восклицала принцесса. — Моя малышка Шарлотта! Дай мне поглядеть на тебя.

И она прижала Шарлотту к пышной груди, хотя рассмотреть что-либо в таком положении было довольно трудно.

— Ах, как мы долго с тобой не виделись! — продолжала мать. — А нам дали всего два часа... Это гадко и жестоко. Могу поклясться, такую пытку изобрела Старая Бегума.

И Каролина дико рассмеялась. — О, мама, — сказала Шарлотта. — Я так рада снова вас увидеть. Я так по вам скучала!

— Мой ангел! Любовь моя! Малютка Лотти! — мать душила Шарлотту в объятиях. — А ты думаешь, я не страдала? Меня не допускали к моему собственному ребенку... к моей крошке Лотти! Ах, я всегда мечтала иметь дитя, а когда оно родилось, у меня его отняли.

— Но теперь мы вместе, мама. На два часа.

Каролина скривилась и подняла руку. Шарлотта обратила внимание на кольца с ослепительно сверкающими камнями. Они смотрелись нелепо, потому что ногти у матери были грязными. Право же, на свете нет более странной и эксцентричной женщины, чем ее мать...

— Да, они согласились на это. О, гадкие, гадкие! Они пытались доказать, что Уилли — мой сын, но не смогли... Не смогли!

Никто не разговаривал с Шарлоттой откровеннее матери. Каролина не считала нужным что-либо скрывать, тем более что Шарлотте уже почти двенадцать... ей пора знать, что творится на свете.

— А как поживает Уилли? — спросила Шарлотта.

— Уиллкинс — душка. Не знаю, что бы я делала без этого ангелочка. Знаешь, милая, если бы я могла жить с тобой и с Уиллкинсом, мне больше ничего не было бы нужно.

— Если бы это было возможно! — вздохнула Шарлотта.

— Но ведь ты когда-нибудь станешь королевой. Этому ничто не в состоянии помешать. Моя малышка Шарлотта... Королева Англии! Ты же не будешь держать тогда свою бедную старую маму на задворках, да?

— Вы всегда будете жить вместе со мной.

— Мой ангел! Ничего, скоро мы будем видеться не два часа в неделю, а больше. Это же просто смешно! Ну, почему только на два часа? Я с этим не примирюсь. Когда-нибудь я приеду и увезу тебя насильно. И мы заживем припеваючи в Монтэгю-хаусе.

Однако, едущая бурные протесты матери, Шарлотта все так же испытывала чувство неуверенности. Что же все-таки правда в истории с этим ужасным мальчишкой? Она помнила Уилликинса по своим поездкам в Монтэгю-хаус, когда ей еще позволяли туда ездить: он был чудовищно избалован, заласкан и, если ему чего-нибудь не разрешали, начинал злобно лягаться.

Нет, Шарлотте не хотелось бы жить в Монтэгю-хаусе; там никогда не знаешь, что случится в следующую минуту. Туда приходило много странных людей, они играли в какие-то дикие игры... сначала это увлекало, а потом смущало. Вероятно, она была слишком мала, когда ездила в Блэкхит, и толком не понимала, что там творится. Сейчас все было бы иначе. Она уже почти взрослая. И ей кажется, что хотя жизнь в Монтэгю-хаусе ее завораживала, она не хотела бы жить так постоянно.

В глубине души Шарлотта мечтала о тихой, достойной жизни, которую она видела на Тилни-стрит.

— Я полагаю, — скорчив гримасу, произнесла принцесса Уэльская, нам следует предстать перед герцогиней.

В ее тоне сквозила ирония. Разве так следовало говорить о своей матери?

Они прошли в грязную комнату, которую герцогиня Брауншвейгская отвела под свою гостиную. Это было жалкое зрелище. Никакой это не дворец, а просто комната в убогом старом доме. У герцогини было всего две служанки, однако она вела себя так, словно ее сопровождала целая свита.

Бабушка сидела на старом стуле, как на троне, и надменно посмотрела на лакея, провозгласившего у дверей:

— Ее Высочество принцесса Уэльская и принцесса Шарлотта.

Герцогиня Брауншвейгская посмотрела на внучку.

— Подойди сюда, Шарлотта, сядь рядом со мной, — сказала бабушка. И добавила, взмахнув рукой: — Подать принцессам стулья.

Когда стулья были поданы, принцесса Уэльская села, широко раздвинув ноги и упершись ладонями в колени — именно так, как, по уверениям наставниц Шарлотты, принцессам сидеть не подобало.

Шарлотта обвела взглядом комнату. Грязнее она, пожалуй, не видала. И мебели тут почти нет... Шарлотте стало жалко старушку, которая отчаянно пыталась сохранить в такой обстановке свое королевское достоинство. А еще девочка рассердилась, представив себе, какие апартаменты могли бы предоставить ее родственники герцогине. Кенсингтонский дворец, Виндзор, Букингемский дворец, Кью... да даже Сент-Джеймс! О, какой позор!

— Бабушка! — порывисто воскликнула Шарлотта. — Вам не следует тут находиться. Вам нужны красивые апартаменты.

— Моя дорогая Шарлотта, я же в ссылке. И должна довольствоваться тем, что мне предоставили…

— Но это... позор!

— Это Старая Бегума постаралась, — со смешком вставила Каролина. — Она нас всех ненавидит и радуется при мысли о том, что ее враг живет в таком месте.

«Ну и злюка все-таки королева! — подумала Шарлотта. — Как можно поступать так со своей золовкой?» А герцогиня вдруг расхныкалась.

— Признаюсь, я ждала другого отношения, моя дорогая Шарлотта. Когда-то я была здесь очень важной дамой. Я ведь старшая из принцесс, мой брат так меня баловал. Ведь король — мой брат, ты же знаешь. Но он не виноват. Бедный! Я всегда говорила, что сердце у него доброе, а вот с головой плохо. Он, конечно, обошелся со мной нехорошо. Однако бедный Георг в очень плачевном состоянии. Я была потрясена, увидев его. Он все время говорит, говорит... и никто не понимает о чем.

— А? Что? — передразнила короля принцесса Уэльская. — И все-таки он добрый человек. Когда я сюда приехала, то даже пожалела, что мне придется выйти замуж не за него, а за принца Уэльского. Уверяю вас, тогда бы все сложилось иначе. Король ко мне неравнодушен. У тебя, моя любезная Шарлотта, было бы шесть или даже семь братьев и сестричек, если бы я обвенчалась с добрым, слабоумным Георгом!

— Ты никогда не умела вести себя прилично, — с неожиданным высокомерием произнесла герцогиня. — Будь сдержаннее, Каролина. — Она повернулась к внучке. — Когда твоя мать была маленькой, она причиняла нам столько беспокойства! Какой же она была необузданной! Я бы тебе много чего могла порассказать. Может, когда-нибудь и расскажу... Впрочем, меня тоже обвиняли в несдержанности. Мадам де Херцфельдт... любовница моего мужа... жила во дворце, когда туда прибыла я. «Женитьба — еще не повод для того, чтобы я расстался с любовницей», — заявил мне супруг. Как тебе это нравится?

— Шарлотта была бы от него в восторге, — вставила принцесса Уэльская. — Он был великим человеком... замечательным воином.

— Он погиб в Йене. Подлый Наполеон! Ну когда мы сможем спать спокойно? Только представь... его солдаты расхаживают по нашей прекрасной стране... хотя, вообще-то, меня эта страна мало волнует. Я всегда считала своей родиной Англию... и для меня было утешением вернуться сюда. Но я не ожидала, что меня поселят в такой... дыре. Разве здесь можно вести жизнь, достойную моего положения? А? Хотелось бы мне знать! Но эта злобная старуха... она всегда меня ненавидела. Я поняла это, как только она приехала в Англию. Мекленбург-Стрелиц! Это же такой жалкий род! И вначале она держалась смиренно... О, это хитрая лиса! Хотя она больше похожа на крокодила. Королева Шарлотта! Да, ей очень хотелось проявить свою власть! Но я сказала: «Нет! Этому не бывать!» Моя матушка была тогда еще жива, и Георг был в своем уме... Тогда он слушался маму, а не коротышку Шарлотту.

— Старую Бегуму, — хохотнула принцесса Уэльская. Шарлотта была поражена тем, что они совершенно не скрывали своей ненависти к королеве. Ей было немного неприятно, но в то же время эти разговоры действовали на девочку завораживающе. Из них она узнавала больше, чем из болтовни слуг и даже из карикатур и газетных вырезок, которые приносила ей коварная миссис Адней.

— В нашем дворце теперь хозяйничает какой-то Жером Бонапарт... брат того Бонапарта. Наполеон поделил Европу между своими родственниками, а мы... законные правители... скитаемся теперь по свету. Дорогая моя девочка, если б ты знала, с каким трудом я смогла оттуда вырваться! Я пробралась в Швецию... и только потом в Англию. Мне казалось, я никогда не доеду до Лондона. Такие приключения... в мои-то годы! А когда я наконец добралась, как меня встретили? Георг, конечно, проявил доброту. У него доброе сердце... только голова слабая... Но Шарлотта... Жаль, что тебя назвали в ее честь. Но не забывай, что у тебя есть и другое имя: Августа. Это мое имя. Так что ты не только ее тезка, но и моя тоже. Не правда ли, странно? Ты носишь два наших имени.

— Да, — кивнула Шарлотта, — действительно. Меня назвали в честь обеих бабушек. А мой дядя здесь?

Шарлотта уже встречалась с братом матери, который теперь стал герцогом Брауншвейгским. Он отличался от остальных членов этой семьи: был гораздо спокойней, однако славился своей храбростью. Шарлотта слышала рассказы о том, как он сражался с французами, пробиваясь к побережью, где его ждал британский флот, чтобы отвезти дядю и его маленьких сыновей, потерявших маму, в Англию.

Эта история звучала очень романтично, да и сам дядя имел весьма романтичный вид: ему очень шли военная форма и аккуратные усики, он был настоящий красавец...

Дядины сыновья, шестилетний Чарльз и четырехлетний Уильям, жили со своими няньками и прислугой в том же доме, что и бабушка, только на верхнем этаже. Шарлотте хотелось повидаться с ними перед отъездом, и она сказала об этом матери.

— Бедные крошки, — рассеянно пробормотала Каролина. — Наверное, это имело бы смысл, если б у нас было больше времени... но нам отвели каких-то жалких два часа, и я уверена, что затягивать свидание нельзя, об этом непременно донесут королеве. Нет, я не желаю ни на минуту расставаться с моей любимой Шарлоттой!

— Боже мой! Боже! — воскликнула герцогиня. — Значит, вы с принцем по-прежнему в ссоре? Право же, это очень странная жизнь. Что касается меня, то я нахожу принца очаровательным. Он пригласил меня в Карлтон-хаус. «Дорогая тетушка, — сказал он. — Если вы не приедете, я буду в отчаянии». Пришлось приехать. Как он обворожителен! Какие манеры! Никогда не видела, чтобы люди умели так грациозно кланяться. Я сказала ему: «Мой драгоценный племянник, вы действительно первый джентльмен Европы».

— Видели бы вы его во время бракосочетания! Он так напился! Не мог без посторонней помощи добраться до алтаря. Да-да. Они стояли рядом, чтобы подхватить его, если он будет падать, — Каролина залилась громким хохотом.

— Обворожительный мужчина, — не обращая на нее внимания, продолжала герцогиня. — По-моему, я никогда в жизни не встречала более обворожительного мужчины, чем мой племянник, принц Уэльский.

— А всю брачную ночь он провалялся на полу возле камина. Очень обворожительно. Мне без него прекрасно живется.

Шарлотта слушала их разговор в полном ужасе. Мать и бабушка говорили каждая о своем, и девочка подозревала, что о ней вообще позабыли. Однако при этом мать то и дело упоминала в разговоре свою милую Шарлотту, называя ее ангелочком и ласточкой. Таким образом Каролина давала Шарлотте понять, что помнит о ее присутствии.

Так прошло два часа, и леди Клиффорд заторопилась уезжать, сказав Шарлотте, что если они задержатся, частота визитов может сократиться до одного в две недели.

— Как странно, — молвила Шарлотта, — что мне позволяют видеться с родной матерью всего раз в неделю.

Однако леди Клиффорд не считала это странным, поскольку речь шла о принцессе Каролине, которая, правда, вышла сухой из воды, поскольку деликатное дознание закончилось ничем, однако было почти доподлинно известно, что она ведет странную, если не безнравственную, жизнь. Поэтому вполне разумно свести до минимума встречи такой женщины с дочерью — будущей королевой Англии.

Шарлотта погрузилась в молчаливые размышления о своих родственниках.

— Это зверинец, — вдруг сказала она. — Королевский зверинец.

Эдуард, герцог Кент, был неудачником. Карьера военного жестоко разочаровала его, а единственным человеком, который понимал его страдания, была Джули, больше известная под именем мадам де Сен-Лоран. Герцог никого не любил, кроме нее; он уже много лет считал Джули своей женой и никакая другая жена была ему не нужна. Родственники не противились этой связи: всем было ясно, что с герцогом, в жилах которого течет королевская кровь, обвенчаться Джули не может, так что Эдуарду придется смириться с существующим положением вещей. Женитьба принца Уэльского на Марии Фитцгерберт и брак герцога Суссекского с Гузи достаточно ясно продемонстрировали бессмысленность подобных церемоний.

Джули была красивой, скромной — всем хороша, только вот не принцесса, а потому недостойна выйти замуж за члена королевской семьи. Однако она не хотела причинять Эдуарду никаких волнений и определенно дала ему понять, что вполне довольна своей участью и ждет того же от Эдуарда. Он тоже был доволен Джули; его злило одно — то, что с ним так плохо обошлись.

В отличие от принца Уэльского, Эдуард был лишен легкомыслия, которое существенно облегчало жизнь его старшему брату. Эдуард прошел солдатскую выучку в одной из самых суровых школ в мире. Он не обладал чувством юмора, вел себя как выходец из Пруссии, и поэтому англичане его не любили.

Именно из-за этих прусских манер Эдуарда и отозвали с Гибралтарского пролива.

Он мог разговаривать о случившемся только с Джули. Ей одной Эдуард поверял свои переживания. Джули его понимала и тревожилась, видя, что Эдуард все больше завидует своему брату Фредерику.

— Фредерик, герцог Йорк, назначен главнокомандующим армией! — Говоря о брате, Эдуард всегда называл его полным титулом, и Джули содрогалась, слыша, сколько горечи в его голосе.

Она боялась ранить его, указав на то, что залогом популярности Фредерика среди солдат является его общительность — черта, которой Эдуард — сам по себе прекрасный воин — был не в состоянии приобрести.

Теперь он без конца говорил о своих братьях.

— Георг, — с презрительным смешком заявлял Эдуард, — думает исключительно о своем удовольствии. Его часто видят в обществе этого глупого щеголя Браммеля, они часами обсуждают покрой камзолов и фасоны шейных платков — так что всем становится тошно их слушать. А теперь он еще и влип в скандальную историю с женой Хертфорда, ведет себя как влюбленный школьник, бегает за ней хвостом, глаз с нее не сводит, проливает море слез... а сам в то же время живет с Марией Фитцгерберт. И этот человек когда-нибудь станет королем... да не когда-нибудь, а в любой момент, если судить по состоянию здоровья моего отца. А Фредерик... Главнокомандующий армией...

Дальше продолжать Эдуард не мог. Его душила ярость.

— Мне кажется, тебе не следует ссориться с братьями, Эдуард, — ласково говорила Джули.

— Дорогая, я говорю то, что думаю. Я простой вояка. Мои чувства в расчет не принимаются. Отец обращался со мной, как с несмышленышем, еще не вышедшим из детской.

Джули пыталась его успокоить.

Эдуарда отослали из дому, когда ему было восемнадцать лет. Он побывал в Ганновере, Люнебурге, а потом — в Женеве. Ведь его отец считал, что никакое английское образование, в том числе и военное, не может сравниться с немецким. Джули уже не раз слышала о жизни, которую там вел Эдуард, и о строгостях, введенных бароном Ваннегеймом.

Однако Эдуард всегда прибавлял с ворчливым восхищением:

— Он научил меня быть солдатом, я узнал такое, чего Фредерик, главнокомандующий армией, не узнает никогда.

Эдуард так ненавидел Женеву, что явился домой без разрешения, и его тут же услали на Гибралтарский пролив, где он был непопулярен и его прусские методы чуть было не вызвали мятеж.

— Как это на них похоже! — часто восклицал Эдуард. — Сначала меня послали в Пруссию изучать военное искусство, а когда я стал применять прусские методы, то попал в немилость.

Эдуарда отозвали с Гибралтарского пролива и отправили в Канаду.

— Мне единственный раз повезло, — обычно говорил Эдуард, ведь именно там он встретил мадемуазель де Монгене — то есть Джули, в которую влюбился и которая жила с ним как законная супруга, переменив свою фамилию на Сен-Лоран, в честь реки Сент-Лоренс, ибо на ее фоне протекал их идиллический роман.

Они прожили вместе семнадцать лет, но до сих пор не любили расставаться; когда Эдуард болел, Джули за ним ухаживала, а когда ему пришлось по состоянию здоровья вернуться в Англию, она приехала вместе с ним.

Эдуард вынужден был признать, что братья во главе с принцем Уэльским стояли за него горой; он поселился вместе с Джули в Найтсбридже; Мария Фитцгерберт подружилась с Джули, а когда Мария решила продать свой дом, «Касл-Хилл» в Илинге, Эдуард купил его и они переехали туда. Джули фактически была герцогиней Кентской, только что не носила этот титул.

Но, разумеется, Эдуард не мог вести праздную жизнь. Он был военным, и Фредерик, главнокомандующий армией, хотел ему чем-нибудь помочь. Дисциплина на Гибралтаре хромала, а Эдуард славился своей любовью к дисциплине. Главнокомандующий поговорил с братом — шутливо, по-дружески, — попытался ему объяснить, что необходимо вести себя тактично, и напомнил о причинах былой непопулярности Эдуарда среди солдат.

Эдуард же обиделся на Фредерика, который, по его мнению, был не настоящим военным. Однако Эдуард верил, что ему удастся вновь завоевать уважение армии и своих родственников, поэтому он принял вызов.

Это кончилось крахом.

Он быстро выяснил, что все неприятности вызваны повальным пьянством. Солдаты проводили добрую половину времени в винных лавках, многие пили даже на дежурстве. Эдуард приказал их жестоко высечь. Он закрыл половину винных лавок и запретил всем, кроме специально назначенных офицеров, входить туда. Его непопулярность резко возросла. Он даже не подозревал, насколько это опасно.

Солдаты ненавидели Эдуарда за то, что он лишил их выпивки; владельцы винных погребков клокотали от ярости, потому что он пресек их торговлю.

«Да кто он такой?» — спрашивали они друг друга.

Сын короля? Они не желают, чтобы ими командовали королевские сыновья. Им нужны настоящие военные командиры. Где он обучался военному искусству? — В Германии. Ну, так здесь не Германия, и они не потерпят этих методов.

Мятеж должен был вспыхнуть в Сочельник, однако подготовили его плохо, а суровый герцог оказался человеком, знающим свое дело, он быстро схватил зачинщиков и без колебаний приказал их расстрелять. Звуки выстрелов, как он и надеялся, отрезвили бунтовщиков.

Однако через месяц его отозвали обратно в Англию.

— Боже мой, Эдуард, — сказал Фред, веселый, добродушный Фред. — Ну и заварил ты кашу. Теперь дела на Гибралтаре обстоят еще хуже, чем до твоего появления. Пожалуй, тебе лучше оставаться дома.

Услышать такое от Фредерика, беспечного, заботящегося лишь об удовольствиях... от Фреда, который думал не столько об армии, сколько о своих многочисленных любовницах! Это было оскорбительно. Его слова глубоко ранили Эдуарда, и эта рана никак не заживала. Как ни посмотри на случившееся, а выходит, что его снова отозвали с Гибралтара с позором.

Король укоризненно качал головой.

— Дисциплина — хорошая вещь, но она должна быть разумной. А? Что? У тебя нет такта... ты нерассудителен. А? Что? — Он сверкал на сына глазами, и выражение этих выпученных глаз, над которыми белели кустистые брови, было совершенно диким.

«Да он полусумасшедший!» — подумал Эдуард, но и эта мысль не залечила его рану.

Он же старался как мог! И ему удалось бы навести порядок на Гибралтаре, удалось бы восстановить там дисциплину, но его отозвали сразу же после того, как он подавил мятеж. Дескать, он слишком суров... Вспоминая об этом позоре, Эдуард кипел от гнева. А Фред — главнокомандующий армией, хотя уж кто-кто не способен командовать, так это он!

Неумение Фреда командовать стало навязчивой идеей Эдуарда, и, не имея возмож

Шарлотта была прекрасно осведомлена о скандалах, поскольку видела карикатуры и памфлеты, которые ей приносила миссис Адней. Да и мать постоянно показывала девочке разные материалы. Каролина от души потешалась, следя за развитием романа Мэри-Энн Кларк.

— А я-то думала, что все неприятности в этой семье от меня! Интересно, что теперь Старая Бегума говорит о своем Фредерике?

— Фредерик этого знать не хочет, — сказала Шарлотта. — Я слышала, он старается держаться от нее подальше. С тех пор, как все это случилось, мы его в королевском дворце не видим.

Каролина захохотала еще громче, и у Шарлотты возникло ощущение, что они с матерью готовят какой-то заговор против всего остального семейства.

Шарлотте было приятно, что ее так страстно и яростно любят, но порой она сомневалась: а столь ли уж глубокие чувства скрываются под этими бурными внешними проявлениями? Каролина была столь безудержна и экстравагантна в своих словоизлияниях, что даже прислугу называла «любовь моя» и «мой ангел».

А ее манера обсуждать поступки принца Уэльского и вовсе смущала Шарлотту, ведь ей не нравилось, когда об ее отце отзывались уничижительно.

В Кенсингтонском дворце, где жила Каролина, всегда было много мужчин.

Каролина с удовольствием подталкивала к ним Шарлотту и восклицала:

— Ну, разве она не очаровательна, моя малышка Шарлотта? Ах, она будет настоящей чаровницей. Что ты сказал, противный мальчишка? «Как ее мама»? Ладно, если так, то я тебя прощаю.

Шарлотте это казалось странным и в то же время действовало на нее завораживающе. Но когда она поделилась своими впечатлениями с Мерсер, та отнеслась к подобным выходкам неодобрительно. И под ее влиянием Шарлотта переменила свое мнение, ибо теперь на все ее взгляды влияли воззрения Мерсер.

Поездки в Спринг-Гарден были довольно сомнительным удовольствием, хотя и вносили в жизнь некоторое разнообразие. Бабушка Брауншвейгская вела себя так, словно ее жуткое жилище было настоящим дворцом, и Шарлотте нередко казалось, что бабушка в это действительно верит. Вероятно, бабушка не замечала убогости обстановки и отсутствия мебели, на пустых местах видела позолоченные стулья. Старое кресло, в котором она сидела, казалось ей троном; поношенное платье — бархатным нарядом, украшенным горностаевым мехом. Здесь, в Спринг-Гардене, она была королевой.

Бедная бабушка, она всегда мечтала стать королевой, и если б у нее не было братьев, то непременно бы стала.

Единственным родственником, который действительно проявлял по отношению к бабушке доброту, был король. Однажды он приехал к ней и был принят с почестями, как и полагается при встрече двух особ королевской крови. Дедушка хотел, чтобы королева более благосклонно относилась к герцогине Брауншвейгской, но злая Старая Бегума отказывалась, а Старые Девы во всем подражали матери.

Жаль, что король так повредился в рассудке. Он искренне хотел помочь бабушке и твердо пообещал что-нибудь сделать, но ушел и... позабыл. Шарлотту это не удивило, ведь король путал даже имена. Однажды он назвал Шарлотту Сарой и сказал, что у нее прекрасные волосы. Так что, естественно, что, уйдя из Спринг-Гардена, он напрочь позабыл о бедной бабушке, герцогине Брауншвейгской.

— Несчастный Георг! — обычно приговаривала бабушка. — Сердце у него доброе, только голова слабая.

Она призывала к себе Шарлотту и начинала с ней беседовать; Шарлотта садилась на стульчике у ее ног и оглядывала комнату, в которой мебели почти не было, зато по углам висела толстая паутина. Неужели бедной бабушке не могли отвести местечко получше? Шарлотта страшно сожалела, что не может переселить старушку в более приличные апартаменты, и поэтому старалась всячески ублажать ее и делала вид, будто с интересом слушает ее непрерывную болтовню.

— Вот, полюбуйся, принц Уэльский прислал приглашение. «Дражайшая тетя! — пишет он. — Умоляю Вас приехать в Карлтон-хаус. Вы можете жить здесь, сколько захотите. Я приготовил для Вас покои». Ах, какой же он очаровательный... бесконечно очаровательный. Это самый чудесный мужчина в мире! Конечно, кое-кто так не думает. Кто-кто не может с ним ужиться. Но я не понимаю почему. Для меня это загадка.

— Если бы вы знали его так, как я, — воскликнула Каролина, — вы бы не пожимали плечами.

— Он такой элегантный... А какие манеры! Я в жизни таких не видела. И как он мило ведет себя по отношению к старой тетке.

— Почему же тогда вы не поехали в Карлтон-хаус, бабушка? — спросила Шарлотта. — Вы бы жили там по-королевски.

Герцогиня вздохнула и приблизила губы к уху Шарлотты.

— Этому помешали. — Она покосилась на дочь. — Мой сын тоже воспротивился. Сказал, что раз у них такие отношения... и так далее и тому подобное... вот мне и пришлось отклонить столь любезное приглашение. Так что я осталась здесь.

Она театрально заломила руки, и Шарлотта подумала, что, сравнивая этот убогий, старый дом с Карлтон-хаусом, герцогиня, очевидно, отдает себе отчет в том, как все это выглядит в реальности.

«До чего же у меня странная семья!» — подумала Шарлотта.

Пожалуй, надо обсудить это с Мерсер. Может быть, все семьи очень странные. Хотя нет... ей в это не верится. На свете есть только один зверинец: это королевское семейство.

— Положение стало невыносимым, — заявила Мария Фитцгерберт своей верной Пайгот. — Я с этим долее мириться не намерена.

Мисс Пайгот встревожилась. Она не выносила, когда ее обожаемая Мария ссорилась с принцем, которого Пайгот обожала почти так же, как подругу. Ну почему они не могут жить по-прежнему? Почему он не удовлетворяется тем, что есть? Какое мальчишество думать, что с холодной, честолюбивой Хертфорд он обретет счастье, которое знал с Марией! И потом... есть же еще Минни! Принц ее любит. Он всегда спрашивал о ней, приходя в гости. А порой она неожиданно выпрыгивала из какого-нибудь угла или, дождавшись, пока он усядется поудобней, закрывала ему глаза ладошками и кричала: «Угадайте, кто это?» Принц сразу, разумеется, узнавал ее по голосу, однако начинал перечислять всех светских дам и делал вид, что пытается угадать. Как приятно было видеть их вместе! И вот теперь все испортилось из-за этой модно одетой ледышки, леди Хертфорд!

Мария стала раздражительной. Это означало, что она серьезно подумывает о разрыве с принцем.

«Этого я не перенесу», — думала мисс Пайгот.

— Все пройдет, — пыталась она вразумить Марию. — Ну, еще очередная маленькая шалость... Боже мой, мы столько этого видели! Пора бы и привыкнуть.

Однако на сей раз увлечение принца нельзя было назвать «маленькой» шалостью. Оно продолжалось слишком долго, а ведь Мария уже сделала ему серьезное предупреждение, написав, что не потерпит такого обращения с собой.

Но принц проигнорировал ее письмо, как игнорировал все, с чем ему не хотелось соглашаться. Он желал и впредь наносить приятные утренние визиты на улицу Стейн, болтать с Марией, играть с Минни, а по вечерам развлекаться в «Павильоне», где он ни на минуту не отходил от леди Хертфорд, а Мария лишь играла роль ее дуэньи — так хотелось добродетельной леди с ледяным сердцем.

Право же, принц хотел слишком многого. Никакому другому мужчине и в голову не пришло бы подвергнуть женщину, которую он некогда беззаветно любил, такому страшному унижению.

А кульминация близилась.

Мария вернулась с прогулки, на которую она ходила вместе с Минни. Перед ребенком она, конечно же, притворялась, что все прекрасно. Мисс Пайгот каждый день благодарила Бога за появление Минни.

«Потому что теперь, даже если они и расстанутся, — рассуждала верная подруга и компаньонка Марии, — у Марии есть Минни, и это большое утешение».

Мисс Пайгот начала подозревать, что Мария больше любит ребенка, чем принца. Да, ведь этот глупый мужчина не ценил ее преданности, а Минни была по-настоящему счастлива только рядом с Марией. Даже родную мать девочка, наверное, не любила бы больше Марии, и, вероятно, то, что когда-то они чуть не потеряли друг друга, научило их еще больше ценить эти отношения.

Минни пошла к себе, чтобы переодеться, а Мария отправилась в гостиную, намереваясь поговорить с мисс Пайгот, которую она увидела в окне, когда выходила с Минни из экипажа.

— Право же, — сказала мисс Пайгот, — Минни такая здоровая, крепкая девочка — прямо с картинки! Брайтонцы ее обожают. — Она с тревогой вгляделась в лицо Марии. — Впрочем, брайтонцы от многих без ума... В ваше отсутствие заходил принц Уэльский.

Мария холодно поджала губы.

«О Господи! — внутренне съежилась мисс Пайгот. — Неприятностей не избежать».

— Я полагаю, он был удивлен, не застав нас дома.

— Да, удивлен и обижен.

— Тут нечему удивляться. Какой же он все-таки ребенок! Думает, на людях со мной можно вести себя безобразно, а потом прокрасться по подземному ходу, подобно школьнику, бредящему приключениями, и мы с Минни кинемся к нему в объятия и начнем по-детски беззаботно играть?

— Неужели нельзя набраться терпения и еще немного подождать?

— Я и так ждала слишком долго.

— Если б ты видела, какое у него было лицо, когда он узнал, что тебя нет дома!

— Жаль, что не видела. О, Пиг, не пытайся его оправдывать. Ты прекрасно понимаешь, что он ведет себя ужасно. Я даже жалею, что вернулась к нему. Это было ошибкой.

— Неужели ты забыла, как вы были счастливы?

— Да, какое-то время мы были счастливы...

— Целых шесть лет или даже больше... пока... пока не появилась... эта женщина.

— Но до нее была Джерси. О, это безнадежно. Не надо притворяться. Подобные истории будут повторяться постоянно, а я уже сыта ими по горло. Мне вообще не следовало уступать ему. Я же говорила: ничего у нас не получится.

— Но он не согласился, — твердо сказала мисс Пайгот. — Он был настроен решительно, а когда принц что-то решил...

— Как, например, теперь он решил добиться благосклонности леди Хертфорд.

— О, эта женщина! Не будь она такой щепетильной, между ними все давно бы кончилось и уже позабылось.

— От подобных мыслей мне приятнее не становится. Нет, я решила! Я более не намерена терпеть такое положение. Я не собираюсь выступать в роли пожилой компаньонки леди Хертфорд. Если он хочет сделать ее своей любовницей — пожалуйста, но я в его амурных делах участвовать не буду. Милая Пиг, мы с тобой давно живем под одной крышей, и ты знаешь, сколько мне пришлось от него вытерпеть.

— Вы оба виноваты, — поспешно возразила мисс Пайгот. Мария рассмеялась.

— О, я знаю, ты стоишь за него горой. Но признай, что ты требуешь от меня слишком многого. Ну же! Признаешь?

— М-м... я думаю, ему не следовало просить тебя, чтобы ты помогала ему добиваться любви этой женщины.

— Вот видишь! Он ведет себя просто абсурдно! Я знаю: сейчас ты скажешь, что он принц Уэльский, и ему всегда позволялось больше, чем остальным. Однако мне это надоело. Я долго думала и пришла к заключению, что мне следует все. меньше появляться в обществе. Мы с Минни очень счастливы вместе. Мы и втроем сможем неплохо жить. А, Пиг?

Мисс Пайгот кивнула.

— И я верю, — продолжала Мария, — что когда мы немного успокоимся после разрыва с принцем, нам без него будет даже лучше. Эти постоянные трения, его бесконечные измены... Я слишком стара, Пиг, чтобы с этим мириться. Ей-богу, мне хочется пожить спокойно. Я должна думать о том, чтобы дать Минни хорошее образование... мне необходимо самой следить за ее успехами. Она ведь такая умница! А потом я выведу ее в свет и надеюсь найти ей хорошую партию... чтобы она была счастлива. Как видишь, теперь у меня совершенно другие обстоятельства. Когда он бросил меня ради леди Джерси, все было иначе. Тогда я была безутешна и одинока. Теперь же у меня есть Минни, и с этой милой малюткой я обрела гораздо больше покоя и счастья, нежели с принцем Уэльским.

Мисс Пайгот кивнула. Она начинала верить, что все именно так и есть.

В тысяча восемьсот девятом году Шарлотте исполнилось тринадцать лет.

— Еще один год, — заявила она Мерсер, — и я перестану быть ребенком.

— Ну, это, — ответила Мерсер с присущим ей благоразумием, — будет зависеть от того, насколько большие успехи вы сделаете в своем развитии за предстоящий год.

Шарлотта была уверена, что дружба с милой Мерсер как ничто другое способствует ее развитию и взрослению. Общаясь с Мерсер, помыслы которой столь высоки, и с миссис Адней, отличавшейся довольно низменными наклонностями, девочка пыталась узнать жизнь с разных сторон, считая, что это совершенно необходимо, если человек хочет составить себе о ней полное представление.

Однажды — дело было в феврале — Мерсер, приехав к Шарлотте, сообщила, что театр на Друри-Лейн сгорел дотла. Это было ужасное несчастье.

— Бедный мистер Шеридан! — вздыхала Мерсер. — Мне так его жаль. Он такой блестящий, умный человек! Но театр, по крайней мере, был застрахован на случай пожара, за что я, право, благодарна судьбе. Я слышала, что парламент выразил мистеру Шеридану свое сочувствие, и уверена, ему окажут помощь в строительстве нового театра.

От этого события Мерсер перешла к разговору о головокружительной карьере Шеридана и о том, как он сотрудничал с мистером Фоксом. Фокс был одним из любимых героев Мерсер. Шарлотте он тоже, естественно, нравился, и она радовалась, что ее отец обожал Фокса.

— Шеридан — хороший виг, — изрекла Мерсер. В ее устах это была высочайшая похвала. — И лучший писатель своего времени. Политиков у нас много, но говорят, что никто не может писать пьес, как Шеридан. Но, пожалуй, он правильно делает, что не бросает политику. Гораздо важнее вести людей правильным путем, чем пытаться их позабавить.

Шарлотта горячо одобрила ее слова — как, впрочем, одобряла все, что говорила Мерсер.

Мерсер была прекрасно осведомлена о том, что творилось в мире. Она взволнованно обсуждала подвиги Наполеона, свободно выражала свое мнение и учила Шарлотту быть хорошим вигом.

Дружба с Мерсер привела к тому, что Шарлотта теперь с нетерпением дожидалась того момента, когда ей можно будет появляться в свете, посещать оперу или театр. Мерсер считала, что Шарлотте давно надо было позволить туда ходить. За исключением некоторых, особых, случаев. Пожалуй, не следовало бы присутствовать на открытии нового театра в Ковент-Гардене. Он открылся, как рассказала Шарлотте Мерсер, постановкой «Макбета». Мистер Кембл называл адрес театра, но стоял такой шум, что его никто не услышал. Нет, в Ковент-Гарден принцессе ходить не пристало, однако слушать оперы она вполне могла бы. Мерсер выразила опасение, что принцесса получает не совсем разностороннее образование. И заявила, что попытается исправить эту оплошность.

Именно Мерсер рассказала принцессе о дуэли между мистером Каннингом и лордом Кастельро. Они дрались потому, что благородный лорд узнал о нелестных высказываниях Каннинга в свой адрес: дескать, он не справляется со своими должностными обязанностями.

— А как они дрались? На пистолетах? — вскричала Шарлотта, глядя на подругу округлившимися от изумления глазами.

— Именно так, — ответила Мерсер. — Пуля мистера Каннинга попала в пуговицу лорда Кастельро, а лорд ранил противника в ногу.

— Бедный мистер Каннинг! Надеюсь, он не умер от потери крови.

— Нет, он самостоятельно ушел с поля боя. Но Господи, что за безрассудство! Двое взрослых мужчин... а прибегают к такому способу улаживания разногласий.

— Мужчины всегда так улаживали свои разногласия, — возразила подруге Шарлотта.

— Но совершенно необязательно и дальше совершать подобные безумства.

— Когда я стану королевой, я запрещу мужчинам драться на дуэли, — заявила Шарлотта, и Мерсер посмотрела на свою ученицу с одобрением.

Да, беседовать с Мерсер было очень приятно; Шарлотта чувствовала, что приобретает под ее руководством массу новых знаний.

Она рассказала Мерсер, как мистер Каннинг обычно кланялся ей, когда ее в раннем детстве подносили к окошку и она махала ему рукой.

— Я столько чепчиков разорвала, подражая ему! — воскликнула Шарлотта и весело расхохоталась, однако Мерсер больше нравилось, когда принцесса была серьезной.

От Мерсер Шарлотта узнавала про политику и про события в мире, а миссис Адней открывала ей секреты, которые все остальные пытались скрыть.

— Знаете, — прошептала однажды миссис Адней, — Мэри-Энн Кларк заполучила блюдо, которое когда-то принадлежало Бурбонам. Помяните мое слово, она себя прекрасно обеспечила!

— Вы полагаете, она теперь не нуждается?

— Ха-ха! Это же были очень ценные письма. Клянусь жизнью, ей за них хорошо заплатили.

— Бедный дядя Фред! Он, наверное, ужасно расстроен. Я рада, что тетя Фредерика приехала к нему в Лондон.

— Сомневаюсь, чтобы ей он писал такие же письма.

— Тем более ценно, что она его поддерживает, — возразила Шарлотта.

Но хотя она порой и осекала миссис Адней, чаще принцесса предпочитала беседовать с ней в дружелюбном тоне, поскольку ей хотелось выудить из миссис Адней все пикантные новости. Поэтому миссис Адней показала ей карикатуры на дядю Фреда и Мэри-Энн Кларк и рассказала, как развязно держалась эта женщина, явившись в суд.

«Все это очень прискорбно, — вздыхала Шарлотта, — но должна же я знать, что творится в моей семье!»

Она любила слушать истории про разных людей. Про то, например, как один моряк умер в больнице Гайс, а при вскрытии в его теле обнаружили восемнадцать складных ножей.

— Он их глотал, когда напивался. На спор, — объяснила миссис Адней. — И чего только не делают люди!

Были и другие истории: про грабителя, который ворвался в дом к цирюльнику и убил беднягу и всю его семью; про мужчину, который застрелил девушку, когда она отказалась выйти за него замуж.

Шарлотта считала, что все это очень интересно и забавно, если ты не знаком с пострадавшими. Ей бы не хотелось, чтобы какую-нибудь ее знакомую убил разочарованный жених.

Она говорила себе, что такие истории — наряду с историями о том, что Наполеон вытворяет в Европе, — и составляют содержание жизни.

В октябре начались юбилейные торжества. Король просидел на троне уже пятьдесят лет.

«Пятьдесят лет! — ахала Шарлотта. — Целую жизнь».

Но бедный дедушка был настолько плох, что не мог по-настоящему наслаждаться своим праздником.

— Ах, — досадливо морщилась Мерсер, — ну кому нужен этот юбилей. Только тори. А почему? Потому что и дома, и за границей сейчас столько неприятностей, что они хотят отвлечь внимание народа.

Шарлотта уселась поудобнее и приготовилась выслушать рассказ о неприятностях дома. Из-за наполеоновских войн торговля заглохла; помешать Наполеону захватить всю Европу оказалось неимоверно трудно. Тори правили из рук вон плохо. Мерсер была не прочь высказаться и насчет здоровья короля, однако решила, что его внучке об этом знать не следует. Ходили слухи, что странностей у старика прибавилось; болезнь того и гляди могла вернуться. В последние годы он так сильно состарился, что почти ничего не видел, и его мысли частенько блуждали.

Да, праздновать тут было нечего, однако везде устраивались пиры, фейерверки и балы. Хотя стояла осень, королева и принцессы созвали гостей в Виндзор на праздник под открытым небом; в Лондоне горели разноцветные фонари, а кроме того, небо постоянно освещалось огнями фейерверков и красными отблесками пожаров. На нескольких торговых домах повесили светящиеся лозунги и торговые эмблемы. Вдобавок в церквах по всей стране служили благодарственные молебны. И везде звучало «Боже, храни короля!»

«Да, в такие времена, — думала, замирая от волнения Шарлотта, — что угодно может случиться».

Но все равно она оказалась не готова к страшному скандалу, который потряс их семейство. Он затмил даже историю с Мэри-Энн Кларк.

Шарлотте поведала о случившемся миссис Адней.

Увидев ее, девочка сразу догадалась, что случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Не знаю, может, мне не следует говорить Вашему Высочеству... Хотя скоро об этом все будут знать... Видите ли, в покоях вашего дяди Эрнеста, в Сент-Джеймсском дворце, случилась страшная трагедия.

— Неужели дядя Эрнест умер? — в ужасе пролепетала Шарлотта.

— Нет, но он был на волосок от гибели.

И миссис Адней рассказала кошмарную историю о том, как дядю Эрнеста нашли в постели, раненного в голову. Эта рана чуть не убила его, но все-таки он остался жив.

— Провидение позаботилось о нем, — изрекла миссис Адней с многозначительной улыбкой. — А в соседней комнате лежал его камердинер Селлис... с перерезанным горлом.

Шарлотта ахнула.

— Он пытался убить дядю Эрнеста, да? Но кто же тогда убил его самого?

Миссис Адней пожала плечами.

Кто знает? Там явно была какая-то ссора. И произошло убийство... А уж кто виноват... королевский сын или кто другой — неизвестно.

Теперь, когда королевское семейство где-нибудь собиралось — в Карлтон-хаусе или в Виндзоре, — везде царила напряженность. Если Шарлотта заговаривала о случившемся, Старые Девы на нее шикали. Но как было уберечь ее от слухов? Мать показала девочке карикатуры и ехидные замечания, опубликованные в газетах.

Там говорилось, что у камердинера герцога была очаровательная жена, и камердинер застал ее в постели с хозяином. Слуга чуть было не убил герцога, а потом наложил на себя руки.

Это был самый страшный скандал из всех, которые когда-либо потрясали королевское семейство. Романтические похождения принца Уэльского никогда не доводили до убийства. Правда, однажды, когда миссис Фитцгерберт грозилась покинуть Англию, он якобы попытался свести счеты с жизнью. Но то ли это правда, то ли нет... Да и потом, это же не убийство!

Неужели дядя Эрнест, герцог Камберлендский, стал убийцей?

Тетя Амелия очень печалилась. Она сказала:

— Это огорчит твоего бедного дедушку больше, чем все остальное.

И бедный дедушка действительно огорчился. Когда Шарлотта к нему пришла, он бормотал что-то невнятное и, похоже, даже не сообразил, кто перед ним.

Амелия тоже стала выглядеть хуже. Она была такой меланхоличной, и Шарлотта не понимала, в чем дело.

«Право же, я слишком мало о них знаю», — думала она.

Тетушки всегда казались ей старыми, но теперь, размышляя об Амелии, Шарлотта гадала: а может, причина ее меланхолии кроется не только в собственном недомогании и в болезни короля?

Бедняжка Амелия! Как, должно быть, ужасно дожить до двадцати шести лет и нигде не побывать, не выйти замуж и знать, что ты уже не юная барышня, а старая дева.

Но, увы, такова была участь всех ее теток.

Амелия сидела у окна и глядела на море. Хотя дул свежий ветерок, ее самочувствие не улучшалось, однако Амелия была сегодня в радостном настроении: старший брат пообещал приехать к ней в гости из Брайтона.

Вышивание лежало у Амелии на коленях. Теперь ее даже такая работа утомляла. С каждой неделей Амелия уставала все больше, и у нее возникло тяжелое предчувствие, что через год в это же время ее уже здесь не будет.

С Амелией сидела ее сестра Мария. Что бы она делала без Марии! Это была любимая сестра Амелии. Из братьев же она больше всего любила Георга. В последнее время Амелия и Мария еще больше сблизились. Георг обитал в другом мире, в мире любовных утех и веселья, а бедняжка Мария, которая в юности была такой хорошенькой, а сейчас напоминала увядший цветок, делила с сестрой печаль и уныние.

Мария вошла в комнату и увидела, что сестра сидит, положив руки на колени.

— Тебе следовало бы немножко поспать, — произнесла Мария.

— Я все утро спала. Мне не хочется тратить всю жизнь на сон... вернее, остаток жизни.

— Не говори так, прошу тебя.

— О, Мария, давай будем откровенны. Ты же знаешь, мои дни сочтены.

— Ничего я такого не знаю!

— Нет, знаешь, милая сестрица. Но не желаешь с этим смириться.

Мария почти сердито покачала головой, и Амелия ласково проговорила:

— Иди сюда. Присядь, давай немножко поболтаем.

Мария взяла маленькую скамеечку для ног и, приставив ее к креслу Амелии, села на нее.

— Какой сегодня чудесный день! — сказала она. — Надеюсь, в Брайтоне погода тоже хорошая, и Георгу приятно ехать.

— Как прекрасно, что мы увидим его. Хотя... мне хотелось бы, чтобы он был счастливее.

— Но почему бы Георгу не наслаждаться счастьем? У него есть все, о чем можно только пожелать. Он свободен.

— Свободу ценишь лишь тогда, когда ты ее лишен... как крепкое здоровье, богатство и... молодость.

Мария вздохнула.

— Мы все стареем. Даже тебе, Амелия, уже исполнилось двадцать шесть. Двадцать шесть, а ведь ты из нас самая младшая... Что же до Георга, то он сам виноват. Я слышала, он порывает свои отношения с миссис Фитцгерберт. С чего бы ему быть в таком случае счастливым?

— Он полагает, что с леди Хертфорд ему будет лучше.

— Порой наш обворожительный братец бывает довольно глуп.

Однако Амелия не желала критиковать Георга.

— Он живет такой полной жизнью. Вполне естественно, что Георг часто совершает поступки, которые нам не понятны.

Мария смягчилась. Все сестры были от Георга без ума.

Она сказала:

— Он всегда говорил, что, придя к власти, первым делом найдет нам всем мужей. Наверное, ему нас жаль. У Георга доброе сердце, хотя ради нас он, разумеется, не поступится своими удовольствиями.

— Конечно. Это было бы глупо. Разве он помог бы нам, отказавшись от развлечений?

— О, Амелия, порой я впадаю в бессильную ярость и чувствую прилив такой горечи, что готова совершить безрассудство. Например, сбежать... или вытворить еще что-нибудь в этом же духе.

— Я понимаю, — кивнула Амелия. — Но это убьет папу.

— Амелия, а тебе не приходило в голову, что папа убил что-то в нас? Он всю жизнь продержал нас взаперти. Не разрешил выйти замуж. Это все равно что закрыть птичек в клетке и показывать им, как другие пташки порхают вокруг, нежась в лучах солнца... взлетают ввысь, спускаются вниз, кружатся в брачном танце...

— Да, все возвращается к одному и тому же, — вздохнула Амелия. — Нам следовало выйти замуж... всем нам.

— Но папа не желает этого. Мы члены королевской крови. И вокруг нет достойных женихов. Только нашей сестре Шарлотте все-таки подыскали мужа. Помнишь, как мы боялись, что ее свадьба сорвется, потому что у будущего мужа Шарлотты была жена, которая умерла при загадочных обстоятельствах? Поговаривали даже, что, может быть, она и не умерла вовсе...

— Бедная Шарлотта, она так занемогла, когда возникло впечатление, что затея со свадьбой окончится ничем. У меня слезы на глаза наворачивались, стоило мне представить себе ее ужас. Да, я явственно это все ощущала.

Мария с тревогой посмотрела на сестру.

— Тебя этот разговор огорчает?

— Пожалуйста, не будем менять тему. Я хочу поговорить о нас... о нас и о нашей жизни. Однако это отнюдь не умаляет моей любви к дорогому папе.

— Ты всегда была его любимицей.

— Да, я же самая младшая. Папина дочка, — Амелия улыбнулась. — Когда он впадал в меланхолию, меня всегда подсылали к нему, чтобы я его позабавила.

— И ты всегда делала отца счастливым.

— Он так крепко прижимал меня к себе, что мне становилось страшно. Помнишь, как он однажды обнял меня с такой силой, что все испугались... подумали, что у меня хрустнут ребра?

— Прекрасно помню. На папу надели смирительную рубашку, потому что он дико кричал, когда тебя уводили. Он тогда был очень болен.

— Мария, как ты думаешь... он может снова заболеть?

— Я часто об этом раздумываю. Да, очень часто.

— Я тоже. Мы должны всегда иметь это в виду и не расстраивать папу.

— И все же мы еще молоды... или были молоды совсем недавно. Неужели мы не можем иметь собственной жизни?

— София тоже так рассуждала.

— София! — прошептала сестра Амелии. — Она оказалась самой смелой из нас.

— Бедная София! Как ты думаешь, она счастлива? О, Мария, я даже себе не представляю, каково это — быть матерью ребенка, которого ты не можешь признать!

— Но она хотя бы стала матерью. Это лучше, чем... состариться, так и не узнав, что такое жизнь... быть принцессой, посаженной в клетку... сидеть здесь с мамой, читать вслух, ухаживать за собаками, шить, наполнять табаком ее табакерки. Наверное, Софию нечего жалеть.

— Но у нее порой бывает такой трагический вид! Как ты думаешь, когда-нибудь она выйдет замуж за генерала? Представляешь, если бы они поженились... и мальчик жил бы с ними. Как по-твоему, они были бы счастливы?

Мария опасливо поглядела через плечо.

— Нас могут подслушать.

— Они и так все знают, — возразила Амелия. — Такое нельзя сохранить в секрете от слуг.

Обе сестры вспомнили тот день, когда София призналась им, что у нее будет ребенок. Бедняжка София, она чуть с ума не сошла от волнения. Что скажет папа? Что скажет королева? София боялась королеву больше, чем отца, ведь, заболев, отец стал очень кротким и порой вообще не понимал, что творится вокруг.

— Это папа во всем виноват, — сказала Елизавета. — Он держит нас взаперти и считает, что мы должны жить, как монахини. Но мы не монахини и здесь не монастырь.

София была влюблена. И — надо же, ее возлюбленный входил в свиту короля и до сих пор жил во дворце... он был одним из тех, кто сопровождал Амелию в Веймут. От этого он казался членом их семьи. Двадцатитрехлетняя София всегда была довольно безрассудной. Родителям, конечно, следовало найти для нее мужа. Но разве они могли? Старшие сестры — Августа, Елизавета и Мария — тоже были на выданье. София влюбилась в сэра Томаса Гарта и, отчаявшись выйти замуж, решила обойтись без брака.

— Принцесса беременна! Это необходимо держать в тайне. Папа не должен узнать! Такая новость его убьет, — заявила Августа.

Елизавета с ней согласилась. Томас Гарт — человек находчивый. Он должен все устроить. Софии следует скрывать свое положение... Это оказалось нетрудно — в моде были пышные юбки. Изобразить недомогание тоже было легко, ведь бедняжка безумно беспокоилась, поэтому ей не пришлось особенно притворяться больной. Доктор — друг Томаса — рекомендовал Софии сменить обстановку. Ей посоветовали поехать в Веймут, который все принцессы обожали. Там София встретилась с Марией, которой всегда поручали ухаживать за больными родственниками. Там же София и родила сына. Все было устроено очень ловко. У Томаса Гарта был портной по фамилии Шарленд, живший в городе; жена Шарленда ждала ребенка, и когда он появился на свет, всех убедили, что у нее родились близнецы.

Вот каким образом улаживались неприятности в королевских семьях.

София в течение десяти лет хранила случившееся в глубокой тайне. Ее мальчик подрастал. Время от времени она с ним виделась. Мария всегда боялась, что сестра себя выдаст — очень уж выразительно она смотрела на сына.

Томас Гарт очень любил мальчика. Он забрал его у Шарлендов и «усыновил». Томас постоянно говорил о нем, строя планы насчет его образования. Том-младший имел фамильное сходство с Ганноверами — характерное круглое, довольно некрасивое лицо и большие голубые глаза. Правда, ресницы у мальчика были темные, не как у матери. (Белесые ресницы несчастной Шарлотты были почти незаметны.) Смотрел Том-младший обычно угрюмо; лицо его оживлялось, только когда он улыбался; челюсть была тяжеловата, но в целом внешность мальчика производила приятное впечатление.

Сын вил веревки из Томаса Гарта, который всячески баловал его, ибо в жилах мальчика текла королевская кровь.

«Боже, какие страшные тайны есть у нашего семейства! — подумала Амелия. — Так что не только у моих братьев были любовные похождения».

Амелия с грустью вспомнила милого Чарльза Фицроя. Она любила его, а он — ее, но им не суждено было соединиться, и оба это понимали. Чарльз уже женился во второй раз: его первая жена умерла молодой, подарив ему сына, и вот теперь он женился на Фрэнсис-Энн Стюарт, старшей дочери маркиза Лондондерри. У Чарльза было два сына — Джордж и Роберт — и одна дочь. Какой смысл сожалеть о былом, приговаривая: «Эти дети могли бы быть моими!» Она принцесса, а он хоть и сын герцога Графтона и потомок Чарльза II от его любовницы Барбары Вильерс, но все равно, по мнению короля, недостоин жениться на королевской дочери. Ах, неужели это действительно так? Может, Георг III и вправду не в силах вынести мысли о том, что его дочери возлягут на брачное ложе? Он ведь странный человек... у него бывают такие удивительные, темные мысли, которые порой так его терзают, что он совершенно теряет рассудок. Она, Амелия, могла бы выйти замуж за Чарльза Фицроя, а милая Мария, сестрица, которая неотлучно находилась при ней и всегда сама ее выхаживала, любила своего кузена, герцога Глочестерского. Почему им не позволяют пожениться? Почему все принцессы должны до конца дней своих оставаться, по меткому выражению их брата Георга, «стайкой старых дев»?

Может, всему виной странная мания отца, из-за которой он оказался на грани безумия? Или это мама хочет удержать их при себе в качестве служанок, которыми она может помыкать, обращаясь с ними, словно с детьми, еще не вышедшими из детской?

«Ах, какая разница? — устало спросила себя Амелия. — Главное, что мы сидим здесь в заточении, и даже София, которая на несколько мгновений позволила себе выйти за очерченные рамки, была вынуждена вновь вернуться в них, когда случилось неизбежное».

— Моя бедная Амелия, — внезапно сказала Мария. — Право, я утомила тебя этой болтовней.

«Нет, — подумала Амелия. — Это Мария бедная. Я-то умру молодой, а они будут стариться, все больше накапливая обиды. Когда же Георг сможет найти им мужей, будет уже поздно...»

В дверь тихонько поскреблись. Мария дала разрешение войти.

Это оказался сэр Томас Гарт, верный слуга Амелии. Мария уверяла, что он всегда старался облегчить участь младшей дочери короля, и если доктор Поуп прописывал какое-нибудь лекарство, Томас Гарт обязательно доставал его, как бы это ни было трудно. Он относился к Амелии как к своей младшей сестре.

Принцессы слегка смутились, когда он вошел — ведь они только что о нем говорили. Томас Гарт не блистал красотой, ему было далеко за пятьдесят — он был гораздо старшее Софии.

«Неужели она не могла выбрать кого-нибудь поинтереснее? — удивлялась Амелия. — Например, человека, походившего на Чарльза Фицроя... Как трудно представить себе нежную Софию в объятиях этого грубого, старого солдата... мало того, что он и так не блещет красотой, так на лице еще и родимое пятно, которое еще больше его уродует».

Бедная София! Бедные они все!

Томас поклонился — настолько, насколько позволял большой сверток, который он держал в руках.

— Ваше Высочество, вам подарок из Брайтона. Его Королевское высочество послали это в упреждение своего приезда.

Амелия вскрикнула от радости и протянула руки к свертку. Мария подошла поближе, а Томас молча наблюдал, как принцесса развертывала бумагу. Мария сочла это грубым нарушением этикета, однако... разве будешь делать замечания отцу своего племянника?

В свертке было пять меховых боа — все очень изысканные, прелестных оттенков. Амелия порозовела и накинула бледно-голубое боа себе на плечи.

— Тебе так идет! — ахнула Мария.

— Право, Его Высочество умеет подбирать цвета, — заметил Томас.

На пол упало письмо. Томас поднял его и протянул принцессе.

Амелия взглянула на строчки, написанные витиеватым почерком, и с удовольствием прочитала цветистые фразы. Принц не мог дождаться встречи со своей любимой сестрой. Он примчится к ней на следующий день. Он будет в восторге, если дорогая Амелия наденет одно из боа, которые он с помощью Браммеля целых два часа выбирал в магазине. И так далее, и тому подобное... У принца Уэльского, самого очаровательного брата в мире, был прекрасный слог.

Мария улыбнулась, видя, как счастлива сестра. Можно было даже подумать, что ей вдруг стало лучше.

С установлением регентства жизнь Шарлотты неизбежно изменилась. Теперь ее отец был не легкомысленным принцем Уэльским, а фактическим правителем государства. Следовательно, она тоже хоть на шаг приблизилась к престолу!

Теперь Шарлотта чаще появлялась на людях, и они живо интересовались всем, что она делала. Шарлотта была очень популярна, и хотя бедная старушка Клиффорд постоянно пеняла ей за то, что она так неэлегантна, порывиста и шумлива, народ не обращал внимания на ее недостатки.

Люди любили Шарлотту гораздо больше, чем ее отца, хотя у него были такие прекрасные манеры. В последнее время Георг даже раздражал их: народу не нравилась леди Хертфорд, его новая пассия. Люди предпочитали, чтобы он оставался с Марией Фитцгерберт, и, по мнению Шарлотты, рассуждали весьма здравомысляще, ведь она тоже предпочитала Марию. Теперь Шарлотта не виделась с Марией и нередко думала с завистью о Минни Сеймур, которой Мария отныне посвящала себя. А регент вместо того чтобы, как раньше, навещать Марию, постоянно появлялся в обществе леди Хертфорд, которая несмотря на свои изысканные наряды и сходство с китайской статуэткой, не нравилась людям и не могла помочь регенту хоть немного восстановить популярность.

О них писали злобные, насмешливые памфлеты, и Шарлотта не могла удержаться от смеха, когда миссис Адней ей их показывала. Особенно смешили принцессу шпильки в адрес лорда Ярмута, сына леди Хертфорд, которого называли «Ярмутской Селедкой».

Девочке очень хотелось спросить отца, почему он не позволяет ей ездить к Марии Фитцгерберт.

Она хотела сказать ему:

— Неужели вы не видите, насколько она приятнее!

Ах, если б она отважилась сказать такое! Однако лишь в отсутствие отца воображение Шарлотты рисовало ей картины столь дерзких бесед, а когда он появлялся, она сразу каменела, к ней возвращалась ее неуклюжесть и даже порой заикание.

«О, какой смысл тешить себя надеждами? — вздыхала Шарлотта. — Он никогда не полюбит меня. Это все притворство. Он не может меня простить за то, что я родилась от такой матери».

Это огорчало Шарлотту, однако в жизни было и много удовольствий, особенно теперь, когда она повзрослела. Мерсер держала ее в курсе политических новостей, и они частенько весело беседовали. Шарлотта выросла стойкой приверженницей вигов, а вот ее отец под влиянием леди Хертфорд начал постепенно отходить от этой партии.

Как хорошо было кататься верхом по Виндзорскому парку и флиртовать с Джорджем Фицкларенсом, который был серьезно ею увлечен. Шарлотта, правда, не отвечала ему взаимностью. Ее скорее интересовали его родители. Джордж был кузеном Шарлотты, хотя лишь в жилах его отца текла королевская кровь, а матерью мальчика была красавица Дороти Джордан. Как интересно, когда твоя мать — актриса! Шарлотта подробно расспрашивала о ней. Ей нравилось слушать, как Дороти разучивает роли и может начать репетировать их в самый неожиданный момент, когда вся семья в сборе, как дядя Уильям любит ее слушать и высказывает свое мнение об игре Дороти. До чего же у одних людей интересная жизнь, а у других — унылая и скучная! Сравнить хотя бы жизнь Марии Фитцгерберт и Дороти Джордан с жалким существованием Старых Дев... Но с другой стороны, Старых Дев считают образцами добродетели, а Марию и Дороти — нет, хотя Марию никто не может назвать дурной женщиной. Все это очень интересовало Шарлотту, и она любила поддразнивать Джорджа: строила ему глазки, а потом неслась вперед во весь опор, так что ему приходилось пришпоривать лошадь, чтобы угнаться за ней. Порой они отпускали грумов и катались сами, чего бы им, разумеется, не разрешили, если бы это стало известно. Однако и Шарлотта, и Джордж обожали такие прогулки; главным образом потому, что это было запрещено.

— Ты кокетка, Шарлотта, — говорил ей Джордж.

Неужели? Хотя… она, конечно, любит внимание... мужское внимание. Она с удовольствием поддразнивает Джорджа и даже иногда намекает, что когда-нибудь он сможет на ней жениться. Не потому что им это разрешат... нет, такого разрешения им никто никогда не даст, но потому что так пожелает сама принцесса Шарлотта.

Бедную леди Клиффорд хватил бы удар, если бы она узнала, о чем разговаривают в парке принцесса Шарлотта и Джордж Фицкларенс.

Шарлотта думала об этом, когда Луиза и миссис Гагарина одевали ее: Шарлотта вместе с отцом, королевой и принцессами собиралась в новый театр на Друри-Лейн. Это был один из выходов на люди, которые она так любила. В театре будет много людей, и отец с важным видом осмотрит его перед тем, как двери театра откроются для публики. Накануне состоялось богослужение в церкви Уайт-холла, и Шарлотта играла там довольно видную роль.

— Теперь, — сказала верная Луиза, — публика смотрит только на вас.

— Нет, порой, я думаю, они и на папу внимание обращают, он же так великолепно выглядит.

— Вы нравитесь им больше.

— Я надеюсь, ведь его люди совсем не любят.

— Тсс!

— Ей-богу, Луиза, я уже не ребенок, не забывайте об этом. Я действительно выросла, и вам следует обращаться со мной более уважительно. Я буду настаивать на этом, так и знайте!

Фрейлины так испугались, что Шарлотта расхохоталась и, упав в кресло, вытянула вперед ноги.

Чтобы ободрить их, она принялась рассказывать о вчерашнем богослужении. На середине рассказа в комнату зашла леди Клиффорд и, увидев, что принцесса развалилась в столь неэлегантной позе, в ужасе закричала:

— Принцесса Шарлотта, вы показываете всем свои панталоны!

— Я делаю это, только когда мне хочется чувствовать себя вольготно.

— Но сейчас они видны!

— А сейчас мне вольготно.

— Вы и садясь в карету, так задираете юбку, что панталоны становятся видны.

— Меня это не волнует.

— Ваши панталоны слишком длинные.

Шарлотта приподняла юбки и внимательно поглядела на свое нижнее белье, обшитое понизу кружевами.

— Я с вами не согласна, — сказала она, — мне доводилось видеть и более длинные. Например, у герцогини Брэдфордской. Она носит длиннющие панталоны, желая продемонстрировать всем свои брюссельские кружева. И я хочу показывать свои!

Она встала, выпрямилась в полный рост и, задрав платье до колен, заявила:

— Хочу — и буду показывать панталоны... все, разговор окончен!

У леди Клиффорд был такой вид, словно она вот-вот зальется слезами; старушка сокрушенно качала головой.

Право, она больше не в состоянии терпеть своенравие принцессы Шарлотты...

Миссис Гагарина и Луиза Льюис наряжали принцессу на бал, который давался по случаю ее дня рождения. Это было великое событие, и принц Уэльский устраивал бал в Карлтон-хаусе, ибо его дочери исполнялось шестнадцать лет.

— Вскоре, — заявила Шарлотта, — со мной перестанут обращаться, как с маленькой. Мне так хочется надеть перья! Когда это произойдет, вы все поймете, что меня уже не считают ребенком.

— Не торопитесь вырастать, — посоветовала Луиза. — Это и так случится достаточно быстро.

— Для меня не достаточно. Как вы думаете, принц-регент будет мной сегодня гордиться? Только не говорите сразу: «Да, да, да»! Подумайте немножко. Представьте себе его, какой он элегантный... Я должна очень постараться, чтобы соответствовать его вкусам. Но... что с вами, Гаги?

— Ничего, Ваше Высочество, просто в боку кольнуло.

— Лучше присядьте, — посоветовала Луиза. — Вы же знаете...

Миссис Гагарина бросила на нее предостерегающий взгляд, но Шарлотта его перехватила.

— Так-так, в чем дело? — властно спросила она. — Гаги, вы вовсе не больны, правда?

— Нет-нет, со мной ничего страшного. Просто обед немного бунтует.

Шарлотта поглядела на нее подозрительно и вдруг немного испугалась. В день рождения человек неожиданно осознает, что время уходит. Последний день рождения был вроде бы совсем недавно, а кое-кто из людей, которые так долго находились подле нее, что казалось, это будет длиться вечно, постарели...

Лицо миссис Гагариной имело сегодня сероватый оттенок. Шарлотта обняла ее и воскликнула:

— Гаги, вы не должны умирать! Не забывайте, это я вернула вам желание жить после того, как вы потеряли мистера Гагарина. Вы и сейчас мне нужны. Не болейте:

— Сколько шуму, — пробормотала миссис Гагарина, — из-за легкого несварения желудка. Можно подумать, я лежу на смертном одре.

— Не говорите о смерти! — приказала Шарлотта. — Мне это не нравится.

— Хорошо, — согласилась миссис Гагарина. — Давайте лучше постараемся, чтобы вы выглядели на балу лучше всех.

— А как на мне смотрится это платье?

— Чудесно! — воскликнула миссис Гагарина. — Правда, Луиза?

Луиза кивнула, глядя на принцессу с обожанием.

«Глупо, — сказала себе Шарлотта, — бояться, что бедная Гаги умрет просто потому, что у нее неприятности с желудком. Им все еще жить да жить...»

Однако она выехала в Карлтон-хаус в не очень веселом настроении. Впрочем, вскоре ее мрачность рассеялась, ибо Шарлотта увидела, что отец постарался создать как можно более праздничную обстановку. Люди, явившиеся поглазеть на выходящую из кареты Шарлотту, радостно приветствовали ее. Она помахала им в ответ рукой, хотя леди Клиффорд столько раз твердила принцессе о том, что она должна величественно наклонять голову. Но людям нравились свобода и непринужденность ее манер, и Шарлотта не собиралась более выполнять приказания леди Клиффорд.

Отец выглядел великолепно, и Шарлотта, как всегда, затрепетала от восторга, гордясь тем, что принц Уэльский — ее отец. Шарлотта привыкла испытывать смешанное чувство обиды и гордости при виде отца, однако сегодня она почти не обиделась, ибо отец улыбнулся ей, нежно обнял и даже со слезами на глазах, сказал, что она очаровательна.

Шарлотта была счастлива, когда регент, легонько поддерживая под руку, провел ее во дворец, который старый сплетник Гораций Волпоул назвал самым прекрасным зданием Европы. Шарлотта гордилась изысканным убранством Карл-тон-хауса; тут все было сделано под его руководством, и едва принцесса вошла рука об руку с отцом, который, похоже, был ею сегодня доволен, в парадный подъезд с портиком в коринфском стиле, она поняла, что вечер будет удачным и она надолго запомнит этот день рождения.

Она родилась в Карлтон-хаусе, а принц жил здесь, и Шарлотта мечтала о том, чтобы они могли здесь воссоединиться: отец, мать и она. И зажить, как живет любящая семья. Ей с детства хотелось этого больше всего на свете, и она поверяла свои мечты Мерсер.

— Папа, — сказала сейчас Шарлотта, — всякий раз, как я попадаю в Карлтон-хаус, меня потрясает его красота.

Отцу было приятно это слышать.

— Должен сознаться, что и мне он очень нравится.

— Тут все в-верх совершенства! — воскликнула Шарлотта, и впервые отец не нахмурился, заметив, что она заикается. А принцесса продолжала: — Все залы великолепны, но больше всего я, пожалуй, люблю милую маленькую музыкальную комнату, окна которой выходят в сад. Никогда не видела более прелестной комнаты!

Отец принялся рассказывать, как ему пришла в голову идея такой комнаты. Это был редкий случай, когда отец и дочь непринужденно болтали.

За обедом Шарлотта сидела по правую руку от отца; он разговаривал почти исключительно с ней: рассказывал, как, решив отпраздновать свое регентство, пригласил в Карлтон-хаус на прием две тысячи гостей.

— У меня родилась идея сделать вот здесь, на главном столе, водоем; в нем плавали рыбки — золотые и серебряные. Это было чрезвычайно красиво.

— Представляю, какое это было чудо! Великое торжество...

Принц на минутку погрустнел, подумав о Марии, которая отказалась прийти, поскольку он не хотел усадить ее за этот стол. Ну почему она не хочет понять, что, став регентом, он не смеет возвеличивать католичку, которую многие считают его женой? Он сделал это не потому, что уступил настояниям Изабеллы, не желавшей видеть Марию за главным столом. Мария не понимала, что королю приходится во многом себя ограничивать. Ведь если церемония, некогда состоявшаяся в гостиной Марии, будет сочтена настоящим венчанием, тогда девушка, сидящая сейчас по правую руку от него, не сможет считаться его законной дочерью...

Как досадно, что он вспомнил про торжественный ужин в честь своего регентства!

— Папа, — сказала Шарлотта, — вы постройнели. Выглядите вы просто великолепно.

Принцу были приятны ее слова, хотя он не любил, когда люди напоминали ему о том, что он был «тучным». Ему даже слово это не нравилось. В последнее время принц немного похудел, однако постельный режим в Отлендсе не пошел ему на пользу.

Потом он пригласил дочь потанцевать, и она заметила, что отец слегка прихрамывает. Однако предпочла не подавать виду; к этому времени Шарлотта уже твердо сказала себе, что это один из самых счастливых дней ее жизни. Ее отец никогда к ней так хорошо не относился, и Шарлотта надеялась, что ее ждет исполнение заветного желания. От счастья она позабыла и про нездоровый цвет лица миссис Гагариной, и про странные, полубезумные выходки своей матери.

Раз в жизни отец отнесся к ней одобрительно. И может быть, она именно об этом мечтала больше всего в жизни?

Миссис Гагарина лежала в постели, грустно глядя на Шарлотту, которая сидела рядом и смотрела на нее с выражением безмерной печали в глазах.

«Милая Гаги! — думала Шарлотта. — Она с каждым днем чахнет».

Луиза тоскливо сказала принцессе, что, вероятно, на следующий год в это же время миссис Гагариной уже с ними не будет.

— Вы должны беречь себя, — строго произнесла Шарлотта.

Миссис Гагарина улыбнулась и протянула к ней руку.

— Я больше пекусь о вас, Ваше Высочество.

— Вы всегда слишком много из-за меня волновались. Я уже взрослая и способна сама о себе позаботиться. Знаете, ходят слухи о том, что Клиффи уходит в отставку.

— Да, Луиза мне говорила. И что тогда?

— Тогда я буду свободна. У меня больше не будет гувернанток. Я твердо решила. — Шарлотта заколебалась. Нет, лучше все-таки не упоминать про влиятельных людей, которых она видела в гостях у мамы. Бедняжка Гаги начнет волноваться, а ей это сейчас вредно.

Луиза Льюис, стоявшая рядом с кроватью, сказала, обращаясь к миссис Гагариной:

— Вам нельзя утомляться. Лучше поспите.

— Да, — добавила Шарлотта, — вам нужно спать, а я не даю уснуть. О, дорогая Гаги, поправляйтесь! — Она опустилась на колени перед кроватью, взяла руку миссис Гагариной и горячо ее поцеловала.

Луиза положила руку принцессе на плечо, Шарлотта встала на ноги и, наклонившись над миссис Гагариной, нежно поцеловала ее в лоб. А потом вышла на цыпочках вместе с Луизой в соседнюю комнату.

— Она умирает, Луиза? — спросила девушка.

— Угасает, — ответила Луиза. — Но какое-то время еще побудет с нами.

— Я привыкла считать, что она будет здесь вечно. И думала, что когда стану королевой, подарю ей собственный дом... и вы будете там тоже жить, Луиза.

— Я знаю, моя дорогая, но наши планы не всегда осуществляются. Порой происходят перемены.

— Перемены... — пробормотала Шарлотта. — Перемены повсюду. Где миссис Адней? Я ее уже давно не вижу.

Луиза поджала губы.

— Значит, — вздохнула Шарлотта, — она тоже ушла. Полагаю, это дело рук моей бабушки. Луиза, я боюсь, что она попытается навязать мне другую гувернантку. Но я не соглашусь! Я буду непреклонна.

Луиза промолчала, не понимая, как Шарлотте удастся противостоять натиску королевы и принца-регента. Они, конечно же, решили взять ее в оборот. Принцесса подрастает, а ведь она всегда считала, что в один прекрасный день ей суждено стать королевой...

— Наверное, в жизни всегда бывают перемены, — пробормотала Шарлотта. — Это немного грустно. Миссис Адней... больше здесь не будет. Я уверена, что она ушла. Но мне ничего не сказали. А должны были бы сказать! Она же прислуживала мне! Хотя на самом деле я не знаю, грустить мне или радоваться. Я ее недолюбливала, но она вносила разнообразие в мою жизнь, передавая сплетни, принося карикатуры и все такое прочее. А теперь она ушла и даже не попрощалась. Мама говорит, я слишком взрослая, чтобы иметь гувернантку, и что люди вроде Броугхема и Уитбреда помогут мне получить независимость и все, что мне полагается по праву. Луиза, хотите, я вам скажу кое-что? Мерсер приедет меня навестить.

— Но ваш отец запретил ей приезжать.

— Да, но я выросла и не понимаю, почему мне нельзя самой выбирать себе друзей.

— О, дорогая, позаботьтесь о том, чтобы вас никто не увидел.

— Я позабочусь, но о другом: о том, чтобы со мной больше не обращались как с ребенком!

Принцесса Шарлотта, стоя перед зеркалом, любовалась перьями на своем наряде.

— Это, — сказала она Луизе, — внешний атрибут взрослой дамы. Я надеваю их впервые в жизни. Как по-вашему, они мне идут?

— Очень! — с огромным чувством воскликнула Луиза.

— Моя дорогая Луиза, я верю, что вы говорите искренне. Вы считаете, что я прекрасно выгляжу, не так ли? Но, может, вы просто любите меня? Вы смотрите на меня любящим взором, дорогая Луиза, и мне это очень приятно. Как бы мне хотелось, чтобы мой отец смотрел на меня такими же глазами! А он смотрит на меня так придирчиво! Подчас мне даже кажется, что ему хочется найти какие-то изъяны. И все же, вероятно, папа меняет свое отношение. Разве не для меня он устраивает этот бал? Бал в мою честь! Только подумать! И в Карлтон-хаусе. Вокруг такое великолепие — я... с перьями!

Шарлотта громко рассмеялась, Луиза — вслед за ней. Но вдруг Шарлотта посерьезнела.

— Я должна показаться милой Гаги. Она обидится, если я этого не сделаю.

Луиза поспешно отвернулась. Ей не хотелось, чтобы принцесса в такой день расстраивалась, а она наверняка расстроится, увидев, как миссис Гагарина изменилась буквально за пару дней.

Мисс Найт села вместе с Шарлоттой в карету. Она чаще сопровождала принцессу, чем герцогиня, к которой Шарлотта относилась с нескрываемым презрением. Она презирала бы любую женщину, которая называлась бы ее гувернанткой, но герцогиня вдобавок была слабохарактерной и не могла заслужить уважение Шарлотты.

Принцесса считала, что она из нуворишей, поскольку, как сказала Шарлотта Луизе, выйдя замуж за герцога Лидса, дочь какого-то жалкого адвокатишки сразу попала в высшее общество.

— А как она важничает... насколько, конечно, способно важничать столь слабохарактерное существо. Ей хочется всем дать понять, что она герцогиня.

Кроме того, герцогиню недолюбливала Мерсер — в основном потому, что Лидс поддерживала тори, а Мерсер побаивалась, что она попытается повлиять на политические взгляды Шарлотты.

— Тут нет никакой опасности! — горячо заверила принцесса подругу. — Раз она за тори, я буду еще яростнее поддерживать вигов.

На что Мерсер не удержалась и ответила: дескать, нельзя ставить свои политические взгляды в зависимость от подобных вещей.

Итак, герцогиню пришлось терпеть. Впрочем, она почти не досаждала Шарлотте. Еще была ее дочь Кэтрин Осборн, подлое существо, которое Шарлотта презирала не только за неискренность, но и за то, что Кэтрин навязали ей в подруги. А ведь этой девочке всего пятнадцать лет! Как посмели оскорбить семнадцатилетнюю наследницу тропа, заявив, что она должна якшаться с пятнадцатилетней пустоголовой девчонкой! А ей интересно общаться с умными женщинами старше себя — с такими, как обожаемая Мерсер и — да, она, Шарлотта, должна это признать — с женщинами вроде Корнелии Найт. Шарлотта проникалась все большей симпатией к Корнелии и считала ее появление хоть какой-то компенсацией за перемены, произведенный в ее окружении.

«Милая Нотте» — как ласково прозвала ее Шарлотта — была настоящим сокровищем. Она посетила столько интересных мест, знала столько интересных людей и никогда не отказывалась — если ее попросить — рассказать о своем потрясающем прошлом. И принцу она нравилась. Он игриво называл ее «Шевалье».

«Интересно почему? — ломала голову Шарлотта. — Потому что она как рыцарь без страха и упрека?[4] Или почему что готова ринуться в бой за правое дело?»

Во всяком случае, Шарлотта была рада появлению мисс Найт, и когда ей не удавалось встретиться с Мерсер, Нотте оказывалась хорошей заменой.

Сейчас, направляясь в карете к Карлтон-хаусу, Шарлотта была очень довольна, что мисс Найт сидит рядом с ней. Регент приходил в хорошее расположение духа, видя, что его дочь теперь в столь умелых руках, а Шарлотта радовалась, поскольку милая Нотте постепенно к ней привязалась. Мисс Найт очень хотелось, чтобы Шарлотта как можно больше наслаждалась жизнью.

— О Господи! — вздохнула Шарлотта. — Надеюсь, папе понравятся мои перья.

— Гораздо важнее, чтобы ему понравились вы. — ответила Корнелия.

Это было все равно что вдруг услышать Мерсер, и Шарлотта восторженно закивала.

— Но принц-регент уделяет столь большое внимание одежде, что мой костюм может повлиять на его отношение ко мне, разве не так?

Однако мисс Найт не собиралась втягиваться в эту дискуссию.

— Я рада, что со мной поехали вы, а не Лидс, — продолжала Шарлотта. — Как бы мне хотелось от нее избавиться! А ее гадкая дочь! Она мне ненавистна. Я уверена, что она имеет привычку подслушивать под дверью. Ей так нравится красться в темноте. Маленькая пройдоха! Когда-нибудь я выскажу этой красотке все, что о ней думаю.

— Не забудьте, когда будете садиться, поправить юбку, чтобы не было видно ваше нижнее белье.

Шарлотта рассмеялась.

— Мои панталоны... вернее то, что я всегда их демонстрирую... причиняли бедной Клиффи столько расстройства. Прошу вас, хотя бы вы не волнуйтесь из-за этого, милая Нотт.

— Но люди же видят. Они обожают судачить о подобных вещах.

— За мной постоянно шпионят. Если не противная Кэтрин, притаившаяся за углом, то пресловутые «люди»!

— Увы, такова доля особ королевской крови.

— Да я всю жизнь сталкиваюсь с тем, какая это нелегкая доля! Ладно, надеюсь, что скоро мне удастся и привилегиями попользоваться. О Господи, хотелось бы мне знать, будут ли там сегодня Девонширы.

— Ваша симпатия к герцогу Девонширскому не осталась незамеченной.

— Но он очарователен. Конечно, я не считаю его красавцем, но с ним приятно беседовать.

— Будьте осторожны, Ваше Высочество.

— Люди заметят! — передразнила ее Шарлотта. — Ну и пусть замечают! В конце концов, я наследница трона. Почему бы мне не общаться с теми, кто мне приятен?

— Ваш отец не хочет, чтобы вы были слишком дружны с герцогом.

— Но почему? Отец был когда-то дружен с его матерью. Разумеется не сейчас, а раньше. Сейчас мой отец чуть ли не открыто поддерживает тори. Перебежчик!

Мисс Найт так поджала губы, что стало ясно: она не желает этого обсуждать, а когда она напускала на себя такой вид, ее ничто не могло поколебать. Шарлотта улыбнулась. Она с каждым днем все больше привязывалась к Корнелии, перетягивая ее на свою сторону. Корнелия будет ее верным другом, а не папиным! Вот странно! Они из-за всего соперничают с отцом...

Впереди показался Карлтон-хаус. Принц вышел ее встречать, и люди, собравшиеся посмотреть на прибытие принцессы, разразились громкими криками, увидев перья на ее шляпе.

Вернувшись в Ворвик-хаус, Шарлотта сказала себе, что несмотря на возможность надеть перья, она разочарована. Герцога Девонширского на балу не оказалось. Якобы ему нездоровится. Правда ли это, или ему намекнули, что его присутствие нежелательно? Кто знает? Если люди заметили, что герцог ей нравится, и слухи об этом дошли до папиных ушей, то герцогу вполне могли намекнуть, что лучше держаться подальше от принцессы. Приходится наслаждаться жизнью потихоньку.

Короче, бал был скучный, хотя на нем присутствовало довольно много французов, которые живут сейчас в изгнании, а отец вел себя с ней необычайно мило.

— Теперь, когда тебе исполнилось семнадцать, — сказал он, — мы будем чаще устраивать такие балы.

Шарлотта надеялась, что отцу понравились ее наряд и манеры. Вроде бы да... но вообще-то, кто знает? Может быть, министры просто предупредили его, что разумнее продемонстрировать дружеское расположение к дочери.

Она зевнула, и Луиза, откалывавшая перья, это заметила.

— Вы устали, — пробормотала Луиза. — Это вас так утомили танцы?

Шарлотта кивнула.

— Когда танцуешь не с тем, с кем хочется, это утомительно.

— А с кем бы вам хотелось потанцевать? Шарлотта рассмеялась.

— Признаюсь, меня интересует Девоншир. Он не красавец, но все равно мне нравится. И я ему тоже. А может быть, и нет. Может, он просто чувствует себя обязанным польстить мне.

— О нет! Конечно же, вы ему нравитесь. Он просто не может устоять.

— Луиза, мне кажется, будь я подкидышем, которого оставили бы у вас под дверью — дочкой торговки рыбой или цветочницы, — вы бы все равно меня полюбили.

— Естественно.

— Вы для меня такое утешение! — воскликнула Шарлотта и, удовлетворенная, пошла спать.

Они встретились в гостиной Ворвик-хауса: он, как всегда, элегантный, сидел в кресле, а она стояла перед ним, как всегда, испытывая в его присутствии неловкость. Отец сказал, стараясь не глядеть на Шарлотту:

— Ты, вероятно, уже слышала о прискорбном событии, случившемся недавно. Твоя мать опубликовала письмо, в котором жалуется на якобы причиненные ей обиды. Такое письмо нельзя оставить без внимания. В целях самозащиты мне придется заняться расследованием ее неблаговидного поведения.

— Но... ведь уже... было...

— Расследование будет продолжено, — заявил принц. — Так оставлять этого нельзя. Пока же расследование не закончится, тебе не следует встречаться с матерью.

В груди Шарлотты вскипело негодование. Интересно, почему в родительских распрях ей всегда хотелось встать на сторону того, на кого нападали? Ах, почему она, страстно желая заслужить одобрение отца, тем не менее демонстрирует свою любовь к матери и враждебность по отношению к отцу? Шарлотта сама себя не понимала. Она знала лишь, что, находясь в его обществе, ждала проявлений нежности с его стороны, а, не дождавшись, начинала противоречить ему, стараясь вызвать хотя бы ненависть.

— Но я люблю маму! Почему мне нельзя с ней видеться? Навряд ли что-нибудь еще могло так сильно рассердить регента.

— Ты хочешь с ней встречаться? Но как можно желать встречи с такой вульгарной особой?

— Она моя мать.

— Увы!

— И ваша жена. Когда-то вы, вероятно, питали к ней какие-то теплые чувства, раз на свет появилась я.

Принц содрогнулся. Порой Шарлотта тоже бывала страшно вульгарной!

— Я поговорю с герцогиней и мисс Найт, — пригрозил он. — Не понимаю, почему тебя не учат сдержанности. Я когда-то даже представить себе не мог, что у моей дочери будут такие ужасные манеры.

— Даже зная, какая у нее мать?

Шарлотта вот-вот была готова заплакать. Ну почему в его присутствии она всегда на грани срыва? Почему не может проявлять спокойствие, быть элегантной — такой дочерью, которая ему нужна? Она чуть было не стала такой под руководством миссис Фитцгерберт. Но миссис Фитцгерберт рассталась с регентом и теперь вроде бы живет тихо, думая лишь о будущем своей дорогой Минни. Миссис Фитцгерберт нашла тихую гавань и покинула море страстей, бушевавших при королевском дворе. Шарлотта в чем-то завидовала Минни.

— Мне ясно, что ты унаследовала от матери слишком много черт, и это лишний раз подтверждает, что я правильно делаю, налагая на тебя этот запрет.

— Запрет? Какой запрет?

— Веди себя сдержанней. Тебе с матерью какое-то время не следует встречаться, это в интересах всех сторон.

— Так, значит, вы возобновили то, старое, расследование?!

Шарлотте безумно хотелось шокировать отца. Он считает ее грубой? Прекрасно, она и будет грубой! А раз он терпеть не может, когда она проявляет свои нежные чувства к матери, она не будет их скрывать.

— Расследование будет продолжено, и неизвестно, какие подробности выплывут на свет. Надеюсь, ты понимаешь, что от тебя требуется. Мы ждем от тебя послушания. Это требование будет предъявлено к твоей гувернантке (Шарлотта скривилась, услышав это слово)... и ко всем, кто тебе прислуживает. Ты не пострадаешь, — добавил принц, пытаясь проявить доброту, — ты не лишишься балов и развлечений, которые мы для тебя готовили. Я буду видеться с тобой часто. Единственное, что требуется от тебя, это не встречаться с матерью до конца расследования, и если станут известны какие-то возмутительные подробности...

— На что вы весьма надеетесь, — не удержалась Шарлотта, но регент сделал вид, что не расслышал ее.

— ... ты вообще прекратишь с ней встречи.

— Мне скоро исполнится восемнадцать, — напомнила отцу принцесса, — и тогда мне не смогут запретить встречаться с матерью.

— Должен тебе указать на то, что до восемнадцати тебе необходимо ждать еще целый год, но даже после совершеннолетия ты будешь обязана подчиняться отцу.

Принц счел, что дольше этот разговор продолжать незачем. Он обнял дочь и повторил, что она чаще будет появляться на людях, причем в его обществе. Он может навещать ее, а она — его.

Отец ушел, оставив дочь в смятении. Однако в глубине души она была довольна тем, что их встречи участятся.

«Но, разумеется, — с обидой сказала она потом себе, — он просто следует мудрым советам своих министров. Чтобы хотя бы частично вернуть утраченную популярность, регент должен появляться в обществе своей дочери. Люди должны видеть, что в случае Большой Распри дочь будет на его стороне».

— А я не буду! — гневно воскликнула Шарлотта. — Я не позволю ему меня использовать в своих целях. Со мной ему видеться вовсе не хочется. Он просто пытается таким образом ублажить министров и народ.

Ах, если бы он действительно любил ее!

Но какой смысл тешить себя такими мечтами? Нужно смотреть правде в глаза.

Вильгельм, наследный голландский принц, направлялся в Лондон. Он ехал неохотно, ибо прекрасно понимал причину этого путешествия. Его отец штатгальтер находился на сей раз в Англии «с особой миссией», и юный Вильгельм догадывался, в чем она состояла.

Вильгельма выбрали в мужья принцессе Шарлотты, и хотя отец был в восторге от такой перспективы, юный Вильгельм не мог сказать с уверенностью, что разделяет его радость. Вильгельм был хорошим солдатом, он уже успел отличиться, служа под начальством Веллингтона, и ему хотелось продолжать военную карьеру и вовсе не хотелось стать супругом властной девицы. Он кое-что о ней слышал. Нет, это совершенно не та женщина, которая ему нужна.

Отец описывал будущность Вильгельма в качестве мужа предполагаемой наследницы английского трона так, словно сулил ему райское блаженство. Наполеона вот-вот разгромят, и, когда произойдет сие счастливое событие, Голландию вернут штатгальтеру. Поскольку он будущий правитель Голландии, ему придется проводить большую часть времени там, однако при этом он будет связан брачными узами с королевой Англии. Вильгельм должен осознать выгоды, которые обещает такой союз: связь между Голландией и Англией укрепится благодаря этому браку, и Вильгельм Оранский будет управлять Англией, поскольку сумеет обуздать Шарлотту, и хотя номинально королевой будет она, фактически править будет он, ее супруг. Надо быть законченным болваном, чтобы не понимать, сколь выгоден подобный брак.

«Да, конечно, он выгоден, — охотно соглашался Вильгельм. Но ведь он станет Шарлоттиным мужем, а это сущее наказание!»

«Я слишком молод», — говорил себе Вильгельм, зная, что не осмелится противоречить отцу.

Вильгельм не отличался особой красотой и не принадлежал к категории молодых людей, которые могут понравиться бойкой девице. Слишком тощий, с плохими зубами, он был нервным и застенчивым юношей.

Нет, наследный принц Оранский положительно предпочитал остаться в армии и держаться подальше от английского двора.

Регент на время позабыл про дела дочери, поскольку до него каждый день доходили новости одна другой лучше. Наполеон был разгромлен на всех фронтах. Уже состоялась битва под Лейпцигом, которая оказалась решающей в этой войне. Спасаясь бегством после сражения под Москвой, Наполеон побросал тысячи орудий, и русский император установил их в Кремле в память о великой победе. В Дрездене французы сдались в плен, и германская империя целиком освободилась от захватчиков. Голландцы выгнали завоевателей из Амстердама и требовали возвращения династии Оранских.

Регент, считавший эти победы своими и прекрасно осведомленный о событиях в английских войсках, ликовал. Он, как обычно, с большой помпой явился в парламент на открытие заседания, и на сей раз никто не высказался против него, как, впрочем, не было и ни одного голоса в поддержку. Однако регента это не особенно волновало. Он уже видел себя в роли победоносного генерала, ибо всегда мечтал привести армию к победе, и если в действительности ему это не удалось, он тысячу раз совершал такие подвиги в мечтах.

Принц проявил изумительное красноречие. Он любовно перечислил недавние победы, сказал о перенесенных солдатами тяготах, о многолетних испытаниях, выпавших на долю народов, когда Наполеон чуть было не завоевал весь мир.

— Однако мы стойко сопротивлялись, — сказал принц. — И с честью вышли из испытаний.

Принц был в ударе. Он чувствовал себя великим воином, хотя ни разу не участвовал в сражении; он был человеком, который привел свою страну к победе и принес миру свободу.

Принц проявил великодушие победителя, заявив:

— Мы не потребуем от Франции жертв, не совместимых с ее честью или национальными притязаниями.

Глаза его наполнились слезами, когда он вспомнил своего дорогого друга и кузена Людовика XVIII Французского, двор которого находился в Айлесбери. Вскоре Людовик вернется на родину...

После выступления в парламенте принц отправился к матери: она тоже разделяла его иллюзию, что главный миротворец — это он.

Принц расхаживал по комнате, держа мать под руку.

— Звезда корсиканца закатилась, — заявил он. — Мир снова обрел свободу. Наша борьба оказалась не напрасной. Мы сражались и победили.

Он вынул из кармана табакерку со своим миниатюрным изображением.

— Надеюсь, вам не стыдно будет смотреть на это лицо, — прочувственно произнес он.

Королева ответила, что она будет гордиться своим сыном... по-настоящему гордиться.

— Надеюсь, — сказал принц, — что теперь вы считаете меня достойным моей семьи и страны?

— Я горжусь тобой, — откликнулась королева. — И тобой, и страной, которая так долго сопротивлялась этому тирану. И вот, насколько мне известно, наступил закат его славы. Правда ли, что его отправляют в ссылку?

— Да, на остров Эльба, — подтвердил принц. — Придется ему смирить свою гордыню.

— Солнце воссияло, — неожиданно прочувствованно произнесла королева. — Да благослови тебя Господь!

Регент взял ее руку и поцеловал.

«Как приятно, — подумала королева, — быть с ним в хороших отношениях».

О, как она когда-то жаждала его любви! Жаль, что ей хорошо известно, насколько он поверхностный человек. Однако все равно Георг — ее первенец, тот самый Георг, чье восковое изображение она хранила в стеклянной шкатулке на туалетном столике. Хотя королева, пожалуй, знала его как никто другой, это не уменьшало ее любовь к сыну.

Она радовалась, глядя на Георга, который сейчас раскраснелся, торжествуя победу. Он очень переживал утрату популярности в народе, и может быть, теперь она хоть немного возрастет? Ах, если бы он мог избавиться от Каролины, жениться вновь и произвести на свет наследника... или хотя бы установить более теплые отношения с Шарлоттой!

— Что ж, победа означает, что законные владыки государств начнут требовать того, что принадлежит им по праву, — сказал принц. — Они будут вечно благодарить нас за то, что мы вернули им их владения. И не только французский король, но и испанский, сардинский, а также Ганноверы и Оранские...

На чело принца набежало облачко. Он вспомнил о принце Оранском. Нужно как-то устроить его брак с Шарлоттой...

Январь выдался жутко холодный, другого такого Шарлотта даже не могла припомнить. К середине месяца Темза уже замерзла, и на льду, готовясь к предстоящей ярмарке, установили палатки. Из Лондона было невозможно выехать, поскольку все дороги занесло снегом, торговля замерла, однако люди не унывали — ведь уже был близок конец войны с Наполеоном.

Регент простудился, и у него разыгрался ревматизм. Он был очень раздражен, и доктора не отходили от его постели; Шарлотта тоже чувствовала себя довольно плохо; стоило ей высунуть нос за порог, как она тут же съеживалась и напоминала выжатый лимон.

Однако к концу месяца наступила оттепель, и все приободрились.

В свой день рождения Шарлотта поехала навестить мать. Она была обижена тем, что отец не приехал ее поздравить. Правда, он не забыл про ее день рождения, но заранее предупредил, что не сможет с ней повидаться, поскольку пообещал присутствовать на крещении. Однако Шарлотта говорила себе, что если бы отец действительно хотел побыть с ней, он бы отклонил все другие предложения. Сказав о том, что они не смогут встретиться, отец подарил Шарлотте роскошный бриллиантовый браслет; он был великолепный и очень ценный; с тех пор Шарлотта все время носила его — даже в неподходящих ситуациях — однако не осмеливалась сказать отцу, что его присутствие будет значить для нее больше, чем сверкающая безделушка.

Но хотя бы она смогла повидаться с матерью — и то хорошо. Каролина бурно выражала свои восторги и любовь. Если бы ее крошка не приехала к мамочке, мамочка велела бы Броугхему и Уитбреду предпринять какие-нибудь решительные шаги! Она не позволит, чтобы ее держали вдали от дочери. Ну, а теперь Шарлотта должна осмотреть библиотеку, которая только что доделана. Каролина заявила, что Коннот-хаус ей безумно нравится. Здесь гораздо лучше, чем в затхлом, старом Кенсингтонском дворце.

Шарлотта полюбовалась библиотекой, которая была украшена чрезвычайно пышно. Шесть больших книжных шкафов сделали по эскизам самой принцессы Уэльской. Каролина обратила внимание Шарлотты на статуи, украшавшие книжные шкафы: каждая держала в руке лампу. Вообще, в комнате было много статуй, а картин повесили столько, что на стене практически не осталось свободного места.

— Ну! — воскликнула Каролина. — Какого ты мнения о моей библиотеке?

— Она великолепна, мама.

— Я именно этого и добивалась. Почему бы мне не окружить себя великолепием... и забавными, умными людьми, а? Его презрение еще не означает презрения всего остального мира. О нет!

— Конечно нет, мама.

— Моя крошка Шарлотта меня не презирает, правда? Она любит свою старенькую мамочку, и я верю, что она при первой же возможности поселится со мной под одной крышей. Разве не так?

— Если это будет возможно, — нерешительно откликнулась Шарлотта.

— Но когда-нибудь это ведь случится! С тобой не смогут вечно обращаться, как с ребенком.

— Когда я выйду замуж...

— Выйдешь замуж... Ох, уж эти мне сплетни! Шарлотта поняла, что матери неизвестно о помолвке; и действительно, о ней официально не объявляли, но принцесса полагала, что матери все равно сообщили.

— Так что же? — вскричала Каролина. — Выходит, это правда?

— Видите ли, мама, между мной и принцем Оранским существует взаимопонимание.

— Принц Оранский? Тощий заморыш без подбородка и — до недавнего времени — без королевства?

— Мой отец очень хочет этого брака.

— Старый мошенник! Но почему? Почему мою драгоценную дочь нужно отдавать этому юнцу? Это чудовищно! А регент хочет! Но ты-то сама не можешь хотеть, Шарлотта. Ты не можешь хотеть выйти за него замуж. Он тебя недостоин.

— Я... я не считаю его омерзительным.

— Не считаешь его омерзительным! Бог ты мой, да разве так говорят о будущем муже? А привлекательным ты его считаешь? Ну, конечно, нет. Я знаю, чего добивается этот старый хрыч! Он хочет убрать тебя со своего пути. Он завидует тебе, Шарлотта. Ему известно, что тебя люди обожают, а его ненавидят. Поэтому он хочет упечь тебя подальше... чтобы о тебе позабыли.

— Я не желаю уезжать в Голландию.

— Да, ты не должна уезжать. Тебе следует твердо стоять на своем, моя кошечка. Боже, только подумать, что мне не сказали о помолвке моей собственной дочери!

— Я откажусь покидать Англию.

— И правильно. Откажись! И от него тоже откажись. Ты же губишь себя, Шарлотта... а зачем, с какой стати? Ты должна сама выбрать себе мужа... кого-нибудь вроде коротышки Гессе. — Каролина игриво ткнула дочь локтем в бок. — О, этот капитан тебе очень нравился, да? И меня это не удивляет, он ведь маленький чаровник.

Шарлотта вспомнила про то, что капитан так и не вернул ее письма, и отодвинулась от матери — ведь именно она покровительствовала этой дружбе.

— А Фицкларенс? Я слышала, что и бастард Суссекса положил на тебя глаз.

Шарлотта рассмеялась.

— О, д'Эсте! — сказала она. — Да, он написал мне безумно страстное письмо.

— Юный шалопай! На что он надеется, а?

— Ни на что, но пишет прелестно.

— А я тебе ручаюсь, что он лелеет надежды и мнит себя твоим кузеном... хотя кузен он весьма сомнительный... сколько бы эта женщина ни твердила, что они с Суссексом женаты, на самом деле она не может считаться его законной супругой, и тебе не позволят выйти замуж за юного д'Эсте, хотя он считает себя твоим двоюродным братом.

— Да я все равно помолвлена с принцем Оранским.

— И очень страдаешь. Я же вижу. Ну, расскажи все своей мамочке!

Шарлотта принялась рассказывать о своих переживаниях, а Каролина слушала, сочувственно кивая. Шарлотта неожиданно обнаружила, что матери очень легко открывать душу.

— Ну, что ж, любовь моя, — сказала наконец принцесса Уэльская, — если бы у меня было право голоса — которое я как мать, должна была бы иметь, — я бы никогда не разрешила им выдавать тебя замуж за человека, который тебе не мил. Мне слишком хорошо известно, что такое несчастный брак. И я думала, твоему отцу тоже. Не понимаю, почему он тебя заставляет... ведь это иначе как принуждением не назовешь.

— Мне не кажется, что он считает это принуждением. Я увидела Оранского и сказала, что он мне нравится... совсем немножко.

Вот опять она начинает выгораживать одного родителя, беседуя с другим. Однако, на самом деле слова матери действовали на нее успокаивающе.

— Моя дорогая, — сказала Каролина, — ты не должна соглашаться на то, что тебе отвратительно. Ты должна приехать ко мне, и мы найдем какой-нибудь выход.

— У меня есть добрые друзья. Мисс Найт и мисс Элфинстоун — спокойные, трезвомыслящие женщины, они всегда пекутся о моем благе. Они говорят, что нужно подождать и посмотреть, как все получится. О помолвке еще даже не объявили во всеуслышание.

— Ах, какие добрые люди! — вскричала Каролина. — Я рада, что у тебя есть друзья. Но не забывай, что у тебя есть еще и мать.

— Я не забываю, мама. Я знаю, что всегда найду вас здесь и вы всегда меня поддержите... если сможете.

— Я всем сердцем буду тебе помогать, моя драгоценная. Подумать только: тебя заставляют выйти замуж за человека, который тебе не по душе! Этого не должно случиться. Вот, посмотри на свою маму... Я вышла замуж... не скажу, чтобы совсем против моей воли. Мне сказали, что у меня будет лучший жених во всей Европе. О Боже, сколько небылиц я про него слышала! А портрет, который мне прислали! Он был вставлен в бриллиантовую оправу, но сделан лет за двадцать до того. О, какое же потом меня ждало горькое разочарование! Мне не сказали, какой он жирный, не предупредили о его манерах. Едва взглянув на меня, он потребовал бренди — чтобы не пасть духом. Вот вам и Первый Джентльмен Европы! Я недавно обращалась к гадалке. Она и тебе могла бы погадать по руке. Знаешь, что она мне сказала? — Что я избавлюсь от него, если отправлюсь путешествовать. Я всегда хотела попутешествовать, Шарлотта. Это было одно из самых моих заветных желаний. Я мечтала путешествовать и иметь много детей... моих собственных малюток, которых я могла бы холить и лелеять. «Да, мадам, — сказала гадалка, — вы увидите мир, и у вас будет новый муж... который вас будет любить». Вот видишь!

Шарлотта заерзала на стуле.

— Но ведь для этого папа должен умереть. Каролина склонила голову набок.

— Не обязательно, моя кошечка. Ты же знаешь, он давно мечтает со мной развестись. Допустим, ему это удастся. Я не допущу развода, если смогу... но он все-таки может его добиться. На его стороне много влиятельных людей... хотя и на моей тоже. Ха, это будет забавно, не правда ли? У меня появится новый муж, который будет меня обожать. И может, мы даже родим ребенка. А почему бы и нет? Конечно, пора! Но я никого не буду любить так, как мою драгоценную Шарлотту.

Шарлотте по-прежнему было не по себе, и Каролина, наконец, почувствовав это, принялась рассказывать, как восемнадцать лет назад к ее постели подошли и сказали: «У вас родилась девочка».

— А потом дали мне тебя подержать, моя милая, и я вдруг поняла, что значит быть по-настоящему счастливой. Меня больше ничто не волновало. Он собирался меня бросить... но мне было наплевать. У меня была моя малютка... моя Шарлотта... и во всем Лондоне не было женщины счастливей меня.

Затем мать вспомнила разные милые истории из раннего детства Шарлотты; большинство из них Шарлотта уже знала, но с удовольствием послушала еще раз. И когда пришло время уезжать, принцесса нежно прижалась к матери. Да, Каролина, конечно, взбалмошная женщина, но ее отношение к дочери неизменно. Шарлотта верила, что мать всегда с готовностью ей поможет. Сознавать это было очень приятно.

Каролина, похоже, угадала ее мысли, ибо сказала:

— Не забывай, дорогая Шарлотта, что когда тебе потребуется помощь, ты всегда можешь обратиться к маме.

— Я не забуду, — серьезно ответила Шарлотта.

И, возвращаясь в карете по обледенелой дороге в Ворвик-хаус, чувствовала себя успокоенной.

Нелепо так страдать из-за человека, с которым ты едва перемолвилась несколькими фразами и который оказался настолько робким, что не мог приехать к тебе в гости, не испросив позволения у твоего отца. И все же Шарлотта страдала. Страдала, хотя никому этого не показывала.

Она делала вид, будто с воодушевлением ждет приема, который ее отец устраивал в Карлтон-хаусе для своих иностранных гостей.

— Постарайтесь, чтобы я была покрасивее, — сказала Шарлотта, — если это, конечно, возможно.

— Нет ничего проще! — воскликнула обожавшая ее Луиза.

Интересно, а он считает ее красавицей? Или хотя бы привлекательной? Судя по всему, нет, раз побоялся навлечь на себя гнев ее отца и отказался от встречи!

— Принесите перья, Луиза. Да-да, перья. Они мне очень идут. Я в них такая важная. А мне это необходимо. Мне не хватает не красоты, а чувства собственного достоинства. Да-да, не отрицайте, Луиза. И еще принесите мое серебряное платье... ну, платье с серебристыми кружевами, из вышитой парчи. Вы знаете...

Луиза действительно знала, о каком платье идет речь, и с восторгом воскликнула, одевая непоседливую молодую госпожу:

— Ваше Высочество, если бы вы еще немножко постояли спокойно, вы бы очень облегчили мне задачу. Ведь перья так трудно пришпиливать.

Результат был потрясающий. Но... господина Леопольда на приеме не будет, так что он не сможет оценить.

— Трус! — прошептала Шарлотта.

Отец вел себя так, словно между ними не было никаких трений. Он был идеальным хозяином, который принимал гостей, обхаживал их, благосклонно выслушивал комплименты безукоризненному вкусу, с которым был обставлен Карлтон-хаус, и отвечал, что раз гостям это доставляет такое удовольствие, значит, усилия, затраченные на приобретение драгоценных произведений искусства, оказались не напрасными.

Шарлотта уныло подумала, что никогда не станет похожей на отца.

Княгиня Ольденбургская тоже приехала в Карлтон-хаус. Регент не мог исключить ее из списка гостей, хотя ему очень этого хотелось; но во время пребывания царя в Лондоне Георгу приходилось постоянно терпеть ее общество, поскольку она повсюду таскалась за своим братом.

Княгиня подвела к Шарлотте какого-то красивого мужчину. Он был, правда, не первой молодости. Шарлотта решила, что ему за тридцать. Леопольд был красивее, зато этот человек оказался гораздо более светским. Да, такой не побежит к ее отцу, получив от нее приглашение приехать в гости.

— Дорогая Шарлотта, позвольте представить вам прусского принца Августа.

Принц выразительно поклонился, однако лицо его еще красноречивее говорило о том, что он очарован. И правда, она была прелестна в платье из серебряной парчи, украшенном перьями.

— Ф. вас уже несколько раз видел. Не правда ли, Ф.? На самом деле он Фридрих-Вильгельм Август... но я зову его просто Ф. Он давно молил меня, чтобы я вам его представила.

«„Ф."! — подумала Шарлотта. — Какая восхитительная фамильярность!»

— Ну что ж, — смущенно произнесла она вслух, — вот это и случилось.

— Сбылись мои чаяния,  — провозгласил Ф.

— Однако я уверена, что этим дело не ограничится, — рассмеялась княгиня. — Вы наверняка разделите мое мнение о том, что этот молодой человек — интереснейший собеседник.

— Я надеюсь, — пробормотала Шарлотта.

— Что ж, вы можете это выяснить. Для начала позвольте ему с вами потанцевать.

Ф. тут же взял Шарлотту за руку, поклонился княгине — умудрившись выразить этим поклоном огромную благодарность, — и повел Шарлотту танцевать.

Это был, конечно, дерзкий поступок. Принцесса встревоженно покосилась на толпу гостей, окружавших ее отца. Его не было видно. Ладно, раз она его не видит, то и он ее, наверное, тоже...

Шарлотта и Ф. начали танцевать. Ф. двигался грациозно и так ловко вел Шарлотту, что она танцевала великолепно, как никогда раньше. Он обращался с ней, как с желанной женщиной, а не с принцессой, за которой следует ухаживать по правилам этикета. Ф. напомнил Шарлотте капитана Гессе, и она вдруг содрогнулась от ужаса, ведь капитан до сих пор не возвратил ее писем... Однако потом решила не портить себе настроение в такой вечер мыслями об этих письмах.

Ф. сказал, что его отец — прусский принц Август и что он сражался с Наполеоном и даже попал в плен.

А он женат? Он представит ее своей жене?

Нет, формально он не женат, хотя у него есть, так сказать, «связь».

Глаза Шарлотты округлились; она смущенно и в то же время довольно захихикала. С ней никто еще никогда так не разговаривал.

— Для человека моего возраста, с моим жизненным опытом, — сказал Ф., — согласитесь, было бы странно, не иметь никого.

Шарлотта сочла, что это верно, и подумала, что если бы отец услышал их разговор, он заволновался бы гораздо больше, чем из-за Леопольда.

Но Ф. — она уже так его про себя называла, — конечно, не пустился бы наутек, испугавшись гнева ее отца. Шарлотта чувствовала, что его, наоборот, это может лишь привлечь.

Ф. рассказал ей о своих приключениях на войне. Он оказался приятным, забавным собеседником. Шарлотта очень жалела, что ей нужно уделить внимание и другим папиным гостям, однако затем все же нашла возможность снова перекинуться с Ф. несколькими фразами.

— Не думайте, — сказал он, — что я буду ждать, пока меня подведут к вам. Мы теперь друзья. Если нам не удастся вскоре встретиться, я вам напишу. Я найду способ насладиться вашим обществом.

— Мой отец не позволит вам приезжать ко мне. Одному принцу он даже велел покинуть Англию, когда тот попросил позволения встретиться со мной.

— Подчас бывает ошибкой просить, когда нужно лишь взять это самому.

Какой он дерзкий!

— Я вам напишу.

— Это письмо могут передать моему отцу.

— О... всегда найдется человек, который мне поможет. Кто-то должен участвовать в заговоре.

— В заговоре! Вы называете это заговором?

— Я настроен увидеться с Вашим Высочеством, даже если мне придется для этого устроить заговор.

Шарлотта рассмеялась. Впервые после того, как Леопольд так позорно бежал, бросив ее, она приободрилась. Вот хотя бы один мужчина, который готов ради нее пойти на риск.

— Кто может передавать мне ваши письма? — спросил Ф.

— Корнелия Найт.

— О, она нам непременно поможет. Я этого добьюсь. Вы ей доверяете?

Благодаря ему все становилось таким восхитительно волнующим!

— Да, я безусловно доверяю Корнелии.

Шарлотта ждала, что разразится буря.

У нее не оставалось другого выхода. Она написала Мерсер, умоляя ее поскорее приехать в Ворвик-хаус. Сейчас подруга была ей особенно нужна.

Мерсер приехала и обнаружила, что принцесса принимает принца — того самого, которого она в письмах называла «Ф».

— Вы оставили их наедине? — вскричала шокированная Мерсер.

Корнелии пришлось признаться, что да.

— Но это же безумие! — холодно проговорила Мерсер. — Ради Бога, пойдите к ней и положите этому конец.

— Я не смею, — пролепетала Корнелия. — Принцесса в последнее время так изменилась. Она страшно рассердится и не прислушается к моим словам, как прислушивалась раньше.

Мерсер удивленно посмотрела на Корнелию. Что случилось с этой волевой женщиной, которой она, Мерсер, стиснув зубы, восхищалась, чьей союзницей сделалась?

Мерсер сама ворвалась в комнату и нарушила уединение влюбленных.

Но ничего страшного не произошло, наоборот, при виде подруги Шарлотта вскрикнула от радости и бросилась обнимать Мерсер.

— Слава Богу, вы приехали, Мерсер! — восклицала она и на несколько мгновений даже позабыла о Ф. — так ее обрадовал приезд подруги.

— Никогда в жизни мне не было еще так печально и одиноко, — сказала Шарлотта Луизе Льюис, одной из немногих, кто остался в ее свите — вероятно, потому что Луизу считали совершенным ничтожеством и вообще не принимали ее в расчет.

— Это пройдет, — утешила принцессу Луиза.

Наверно, но она никогда уже не будет прежней... Шарлотта не могла забыть, что мать не захотела жить с ней. Выходит, бурные проявления нежности на самом деле ничего не значили... Но разве Шарлотта не подозревала, что маме гораздо милее Уилли Остин? Желание уехать из Англии оказалось сильнее, чем забота о благе дочери.

— Мне кажется, она останется за границей,'— пробормотала Шарлотта. — У меня такое чувство, что я ее больше никогда не увижу.

Луиза попыталась заинтересовать ее новым платьем. Как будто теперь она могла этим заинтересоваться! Господи, она бросила вызов отцу и убежала к матери, желая показать ему, что ее хоть кто-то на свете любит... а в результате отчетливо поняла, что матери она не нужна, что принцессу Уэльскую не тронули ее одиночество и отчаяние, не тронуло то, что дочери сейчас так нужна мать...

— Что ж, теперь я пленница, — сказала Шарлотта.

Ее сейчас очень утешали мысли о Елизавете, которая столько раз попадала в заточение.

«Вот, — успокаивала себя Шарлотта, — посмотри, какие унижения пришлось вынести Елизавете! И все же она стала великой королевой. То же самое ждет и тебя».

Это не может продлиться долго. С каждым месяцем свобода будет все ближе. Она выдержит заточение в Крэнборн-Лодж, потому что оно не продлится долго.

Его Шарлотта не видела с той роковой ночи, когда он приехал в Ворвик-хаус. Ее увезли в отцовской карете в Карлтон-хаус, где она пробыла несколько дней, после чего уехала оттуда в сопровождении старух, которые теперь составляли ее свиту.

— Тьфу! — не сдержалась Шарлотта, вспомнив о них. Одна леди Ильчестер чего стоит! Хотя... надо отдать ей должное, она пытается быть приятной. Зато леди Росслин совершенно невыносима. Она такая тощая — прямо-таки кости друг о друга стучат. Шарлотта за глаза прозвала ее «Миссис Голод». Еще в новую свиту принцессы входила миссис Кэмпбелл, которая когда-то давно уже служила у нее. Тогда Шарлотта ее любила, но перемены, сделанные по приказу регента, были ей настолько отвратительны, что девушка была настроена против всех своих фрейлин.

Она часто думала об отце, который все-таки беспокоился о ней... хотя бы пытался ввести ее в какие-то рамки, был шокирован ее поведением. Мать же любила вместе с ней посмеяться, утешала и ублажала ее, а потом... предала.

Хорошо еще, что Шарлотта впала в апатию и ко всему относилась довольно безучастно. У нее болела голова и постоянно ныло колено. Принцесса подолгу читала, сидя в своей комнате. Она любила книги о великих королевах прошлого. Среди них ее особой любовью пользовалась, разумеется, Елизавета; Шарлотта представляла себе, как она томится в Тауэре, терзаемая страхом за свою жизнь.

«Меня, по крайней мере, убить не могут — и то слава Богу!» — думала Шарлотта.

И надеялась стать когда-нибудь такой же великой государыней, как Елизавета. Она мечтала о том, как ее будут короновать в Вестминстерском аббатстве. «Да здравствует королева!» — явственно слышала Шарлотта крики пэров. Что ж, величие требует жертв, вначале надо немного пострадать.

Ничего, она переживет... переживет все эти мелкие унижения. Теперь Шарлотте не позволяли даже иметь отдельную спальню: отец приказал, чтобы одна из дам спала в ее комнате. Шарлотта, правда, настояла на том, чтобы дама спала в соседней комнате при открытой двери, и ее желание было исполнено.

«Наверное, отец вступил по этому поводу в дебаты с министрами», — подумала Шарлотта и рассмеялась. А раз она смогла рассмеяться, значит, уже не чувствовала себя такой несчастной, как раньше...

Каждое написанное ею письмо прочитывала леди Ильчестер или Миссис Голод; они же непременно просматривали все письма, адресованные принцессе. Разве в таких обстоятельствах Корнелия могла передавать ей послания от Ф.? Да и саму Корнелию Шарлотта теперь не видела.

«Ничего, это пройдет, — утешала она себя. — С каждой неделей перемены к лучшему становятся все ближе».

И вот судьба вознаградила принцессу за оптимизм: в один прекрасный день леди Ильчестер сказала, что с разрешения регента к. Шарлотте пожаловала гостья.

Когда дверь наконец открылась, принцесса не поверила своим глазам.

— Мерсер! — воскликнула Шарлотта.

— Да, я здесь, — улыбнулась Мерсер. — Его Высочество считает, что дружба со мной не принесет вам вреда.

Шарлотта засмеялась и кинулась обнимать Мерсер. Она так смеялась, что на глаза ее навернулись слезы.

Мерсер была шокирована видом Шарлотты и решила каким-нибудь образом довести до сведения регента, что его обращение с дочерью губительно для ее здоровья. И все же при виде любимой подруги в глазах Шарлотты вспыхнули искорки.

Мерсер постаралась развлечь ее новостями. Регент устроил в Карлтон-хаусе великолепный прием в честь Веллингтона; там было две тысячи пятьсот гостей. Боже, какие роскошные были платья! А мужская одежда! Мерсер принялась подробно описывать наряды приглашенных. Люди выстроились на улице Пелл Мелл, чтобы поглазеть на проезжавшие экипажи; никто не кричал никаких гадостей. Все были в восторге от праздника.

— У вашего отца бывают очень оригинальные идеи, — сказала Мерсер, и Шарлотта гордо кивнула.

— Жаль, что вы не смогли полюбоваться на празднества в парках. Вы же знаете, как ваш отец обожает все восточное. Так вот, над каналом в Сент-Джеймсском парке был возведен китайский мостик, а на нем построили пагоду. Сооружение было предназначено для фейерверков, но, увы, в конце концов сгорело. В Грин-парке теперь возвышается храм. А еще было устроено представление: изображалось морское сражение между Англией и Америкой. Угадайте, кто победил?

— Англичане, — хихикнула Шарлотта.

— Совершенно верно. Потом, конечно, все любовались полетом воздушного шара. Регент решил весь этот год посвятить празднованию победы. В Гайд-парке устроена ярмарка, которая не закрывается вот уже несколько недель.

— О, Мерсер! Как чудесно с вами повидаться! Я как будто ожила.

— Его Высочество позволяет вам поехать в Коннот-хаус, чтобы попрощаться с Ее Высочеством принцессой Уэльской перед ее отъездом за границу.

Леди Ильчестер улыбалась, считая, что это известие обрадует Шарлотту. Леди Ильчестер действительно старалась скрасить ее жизнь, и Шарлотта упрекала себя за то, что питает к этой даме неприязнь. Но вообще-то, принцесса сердилась не на саму леди Ильчестер, а на то, что ее назначили тюремщицей, назвав вдобавок ненавистным словом «гувернантка».

— Благодарю, — ответила Шарлотта. — Когда меня выпустят на свободу?

Леди Ильчестер уже не была так шокирована, как совсем недавно. Фрейлины успели привыкнуть к откровенности Шарлотты.

— Мы поедем завтра, если вы не возражаете.

— Очень хорошо, — сказала Шарлотта. — Завтра — так завтра.

Ей предстояло увидеть мать впервые после той ночи, когда Шарлотта вдруг поняла, что она матери, в общем-то, безразлична. Принцесса и сама не знала, что она почувствует, увидев мать. Но с другой стороны, вырваться из Крэнборн-Лодж все равно приятно. Это как будто вырваться из тюрьмы на волю...

Никто не узнал ее карету, и Шарлотта была этому рада. Интересно, как поведут себя люди при виде ее, ведь до них наверняка дошли какие-то слухи — вероятно, искаженные — о том ночном приключении. Шарлотта надеялась, что люди будут на ее стороне, ведь они так ненавидят регента. Ей очень не хотелось потерять поддержку народа.

Принцесса Каролина пребывала в состоянии страшного возбуждения. Пышное бархатное платье почти сползло с плеч, голос от волнения звучал резко.

— Моя драгоценная Шарлотта! — взвизгнула Каролина. — Значит, он все же разрешил тебе попрощаться с мамочкой!

Объятие было удушающим, и Шарлотте захотелось высвободиться.

— Итак, вы отправляетесь в странствия, мама, — молвила принцесса.

— Да, подальше от этой страны. Как я рада! Хотя... меня, конечно, огорчает разлука с любимой дочерью.

— Ну, у вас будет Уилли, чтобы утешиться, — довольно резко проговорила Шарлотта.

— Ах, милый Уилли! Он мое большое утешение, ведь я разлучена с любимой Шарлоттой! «Яссон» готовится к отплытию. Ты только представь себе... Я всегда мечтала увидеть мир. О, Шарлотта, ты была бы поражена, узнав про мои планы!

— Вы меня теперь ничем не удивите, мама, — сказала Шарлотта.

— Как ты серьезна, моя дорогая!

— А разве это не серьезное событие?

— Да, конечно... серьезное и печальное, ведь мы с тобой расстаемся.

«Уж чего-чего, а никакой печали в ее лице я не вижу», — подумала Шарлотта.

Она была рада, когда они с мамой окончательно попрощались и можно было вернуться в Крэнборн-Лодж. Теперь Шарлотта смотрела на мать глазами отца и видела перед собой вульгарную, неуравновешенную женщину, на которую дочь совершенно не может положиться.

Когда страсти немного улеглись, регент снова начал думать о дочери. Ее необходимо было поскорее выдать замуж, и он опять лелеял надежду на союз с Оранскими.

«Это было бы чудесно, — рассуждал регент, — Брак с протестантом, союз с Голландией... принцессе придется проводить какое-то время на родине мужа...»

Если ее здесь не будет, подданные немного позабудут о своей ненависти к нему, ведь хотя теперь его часто видели рядом с Шарлоттой и они относились друг к Другу с нежностью, люди не желали забывать о том, как он плохо с ней обращался когда-то.

— Дорогая, — сказал регент Шарлотте, — я часто думаю об этой печальной истории с капитаном Гессе и о том, как тебе необходимо подыскать мужа. Мне кажется, этим не следует пренебрегать.

— Но папа, — спросила Шарлотта, — разве мое замужество способно повлиять на ту историю?

— Если она выплывет на свет, начнется скандал. Предотвратить его может одна лишь свадьба. Я знаю человека, который готов на тебе жениться хоть завтра. Просто на тебя повлияли наветы его противников.

— О, только не говорите мне про принца Оранского, папа.

— Тебя настроили против него, я знаю.

Но Шарлотта проявила страшное упрямство — как когда-то давно.

— Нет, я ни за что, ни за что не выйду замуж за принца Оранского! — заявила она.

Регент вздохнул и потрепал ее по руке. Его новая роль требовала, чтобы он был снисходительным отцом.

Наступило второе мая — великая дата. Весь день на улице Молл толпился народ. Шарлотта была в Букингемском дворце вместе с королевой; Леопольд находился в доме Кларенса. Им предстояло встретиться в Карлтон-хаусе, где должна была проходить брачная церемония.

Шарлотта гляделась в зеркало, а вокруг нее суетились фрейлины.

Какой же ослепительной красавицей была принцесса Шарлотта в день своей свадьбы! Она казалась выше, чем обычно. Принцесса сама себя не узнавала: на ее бледных щеках играл легкий румянец, она поражала всех своей красотой.

«Это мое платье», — сказала сама себе Шарлотта. Никогда еще у нее не было такого великолепного наряда. Серебристая ткань, расшитая серебряными нитями, была украшена тончайшими брюссельскими кружевами. Мантия была заколота на шее большой бриллиантовой брошью, а прическа украшена розами и бриллиантами.

Луиза стояла рядом, и в глазах ее лучилось счастье.

— Как бы мне хотелось, чтобы бедная миссис Гагарина дожила до этого дня!

И тут же Луиза пожалела о своих словах, ибо ей не хотелось омрачать счастье Шарлотты никакими грустными воспоминаниями.

Королеве нужно было везти Шарлотту в Карлтон-хаус, и Луиза прошептала, что уже пора уезжать. Как странно было видеть Старую Бегуму в роскошном золотом платье, расшитом золотыми и серебряными нитями... она казалась почти красавицей!

Садясь в карету, Шарлотта почувствовала чуть ли не прилив любви к своей бабушке. Две старшие дочери королевы, Августа и Елизавета, ехали вместе с ними, так что в окошке виднелись четыре силуэта в блестящих серебряно-золотых нарядах.

Как только карета показалась на улице, тысячи зрителей разразились приветственными криками.

— Благословите меня! — закричала Шарлотта, и королеве пришлось жестом остановить ее. — Сколько же тут людей. Парк переполнен.

Шарлотта кланялась и махала рукой людям, которые встречали это с ликованием. Все приветствовали только Шарлотту, и все же королева милостиво кивала в ответ на радостные возгласы.

В Карлтон-хаусе их встретил регент, и Шарлотте сразу же показалось, что ее великолепие слегка померкло. Даже на ее свадьбе самой видной фигурой был отец. Он надел фельдмаршальскую форму — алый мундир, вышитый золотом — и орден Подвязки.

Шарлотта растроганно посмотрела на отца и подумала, что он чудесный человек, ведь он не подает виду, что ему не по душе этот брак. Да, отец — это великодушный бог; он собирается отдать свою дочь Леопольду и сделает это с непревзойденным изяществом.

— О, дорогой папочка! — пробормотала Шарлотта;

Королева нахмурилась, недовольная таким явным нарушением этикета, но отец не обратил внимания. Он моментально откликнулся и со слезами на глазах проговорил:

— Моя драгоценная дочь! Да благослови тебя Господь! В малиновой зале был поставлен алтарь; все было так красиво, однако Шарлотта видела только Леопольда в мундире британского генерала (отец совсем недавно присвоил ему этот чин). На поясе Леопольда сверкали бриллианты, а на груди — ордена, которые он заслужил на поле битвы. Обряд венчания исполнял архиепископ Кентерберийский, и высокий, юный голос Шарлотты, приносившей брачные клятвы, звучал твердо и громко.

— Да! — горячо воскликнула она.

Церемония окончилась. Она стала женой Леопольда.

Регент протянул к ним руки и обнял молодых. Все плакали.

Королева ждала, пока Шарлотта подойдет к ней. Шарлотта поцеловала ее руку, потом перецеловала всех принцесс и пошла дальше, принимая поздравления.

«Это, — подумала она, — счастливейший день в моей жизни».

И когда они поехали в Отлендс, чтобы провести там медовый месяц, она сказала об этом Леопольду.

Все было готово.

«Вскоре, — подумала Шарлотта, — у меня родится ребенок».

Она надеялась, что это будет сын... сын для Англии. Но разве для нее на самом деле не все равно, мальчик у нее будет или девочка? Это же высшее счастье — иметь своего ребенка. Она, молодая принцесса, станет матерью...

— Я жду не дождусь этого дня, — сказала Шарлотта Леопольду.

— Имейте терпение! — предупредил он. Шарлотта в ответ громко расхохоталась.

— Ну как можно быть терпеливой в такой момент?

— Не только можно, но и нужно, — откликнулся муж. Милый Леопольд! Он, как всегда, прав.

Приданое младенца было сложено, надушено изысканными духами и лежало наготове в шкафу. Шарлотта порой перебирала крошечные вещички и укладывала их обратно. Сэр Ричард Крофт, известный акушер, должен был помогать доктору Бейли, одному из крупнейших врачей Англии.

Леопольд сказал, что он пригласит своего собственного медика, доктора Стокмара — на всякий случай, вдруг его помощь понадобится! Леопольд очень верил Стокмару, и Шарлотте он тоже нравился; в предыдущие месяцы она нередко с ним беседовала и была немало позабавлена тем, что он не одобряет ее бурной жизнерадостности. Строгие немецкие взгляды — которых придерживался и Леопольд, — требовали от женщины скромности, даже от принцессы. Но со временем дорогой Стоки — так прозвала его принцесса — попал под влияние ее чар и теперь был одним из ее горячих поклонников.

— Пусть он наблюдает за вашим здоровьем, мой дорогой, — заявила Шарлотта. — Право же, вы так порой суетитесь, что кажется, будто не мне предстоят роды, а вам.

Кроме докторов подле Шарлотты должна была находиться миссис Гриффитс, прекрасная сиделка, с превосходными рекомендациями.

— Ну, а теперь, — вздохнула Шарлотта, — мы можем лишь ждать... по возможности терпеливо... да, вы совершенно правы, мой дорогой, нам в любом случае придется проявить терпение.

Наедине (фр.).

Знатная индийская дама.

Мой капитан (фр.).

В оригинале игра слов «Knight» — фамилия Корнелии — переводится как «рыцарь».

До свидания (фр.).

В оригинале игра слов: принц Оранский — «Prince of Orange», апельсин — «orange».

Степенней, дорогая (фр.).