Всадник, понукая лошадь, вонзал репейки шпор в бока животного, и без того уже запятнанные алой кровью. Лошадь, от ноздрей до холки покрытая хлопьями пены, рвалась вперед, пытаясь прибавить ходу, бросаясь грудью, словно на врага, на обжигающий ветер. То была самая мрачная, самая неистовая из всех ночей; за воем ветра почти неслышно было грохота волн под утесами. Но всадника не тревожило ни буйство стихий, ни то, что он явно растерял своих спутников. Всадник отворотил лицо от бешеного порыва ветра, луна выскользнула из-за облаков, и тут ему почудилось, что впереди, за скалой, шевелятся какие-то тени. Однако он решил, что это видение — следствие чрезмерно обильной еды и возлияния кроваво-красного гасконского вина. Нет, он должен добраться до Кингорна — там его ждет Иоланда. Мысли его были заняты молодой королевой-француженкой. Прекрасное лицо Елены Троянской, обрамленное гагатово-черными волосами, цвета самой глубокой ночи, оливковая ароматная кожа и точеная фигурка с пышными формами, скрытыми от нескромного глаза под слоями атласа, бархата и кружев из Брюгге. Вожделея, жаждая этого мягкого теплого тела, он отбросил прочь все сомнения и доводы разума. А вдруг она именно сегодня забеременеет, она выносит сына, подарит Шотландии принца, сильного, способного принять корону и защищать ее от всей этой стаи волков и ястребов, здешних и заграничных. Он должен добраться до Кингорна, и он яростно вонзал шпоры в конские бока. Храброе сердце лошади едва не разрывалось, но она из последних сил чуть ли не летела по воздуху вдоль края утеса. Вдруг она споткнулась, прянула в сторону и рухнула на колени на рыхлый сланец и глину. Всадник, взлетев вверх, к темному ночному небу, пальцами хватался за воздух. И пал вниз, на острые камни.

На следующее утро, выспавшись, Корбетт почувствовал, что вполне способен приступить к поискам ответов на вопросы, сформулированные во вчерашнем отчете Бернеллу. Он решил воспользоваться временной передышкой и побеседовать с насельниками монастыря, а также посетить небольшую библиотеку со скрипторием, где трудились немногие монахи, освобождаемые от Terce, Sext и None[1] ради того, чтобы не тратить даром, но наилучшим образом использовать скудный дневной свет. Корбетт любил библиотеки с их запахом пергамента, веленя и кожи, с их аккуратными рядами полок и всеобщей приверженностью к познанию. Здесь, сидя за маленьким письменным столом, окруженный принадлежностями, столь любимыми всяким прилежным писцом — рожками с чернилами, остро отточенными перьями, тонко режущими ножами и серыми кусочками пемзы для разглаживания белого очищенного пергамента, — Корбетт чувствовал себя как дома. Он болтал с монахами; он не понимал их языка, но многие бегло говорили на латыни или по-французски. Они сообщили Корбетту сведения о различных частях своей страны, о разнице между Хайлендом — нагорьем, где сидят древние кельты, и Южным Лоулендом, где преобладают англо-норманнские роды, такие, как Брюсы, Комины, Стюарты и Ленноксы, весьма схожие в своих обычаях с великими родами Англии, приверженными великому королю Эдуарду I. И, как заметил настоятель, высокий мрачный человек, наделенный сухим и язвительным юмором, многие монахи как по рождению, образованию, так и привычкам на самом деле мало чем отличаются от Корбетта. Корбетт не мог не признать этого. Он почти сразу освоился в обители, предлагал братии свою помощь в скриптории, беседовал с монахами на самые разные темы и постоянно нахваливал все, что видит.

У Корбетта хватило благоразумия не указывать на кое-какие различия и не подавать виду, что кое-что в Шотландии ему не по душе. Про себя он сознавал меру различия между двумя странами. Англия богаче, а посему в ней больше изысканности, касается ли это обращения с пергаментами или строительства замков и церквей. Перед его глазами стояла парящая чистота Вестминстерского аббатства: заостренные арки, кружева каменной кладки, большие окна с цветными стеклами. Ничего общего с безыскусной и несколько угрюмой в своей простоте обителью Святого Креста, с ее приземистыми круглыми колоннами, маленькими окошками в расширяющихся внутрь глубоких проемах и груботесаными каменными рельефами над простым квадратным нефом и алтарем. Тем не менее, в здешних монахах чувствовалась сила и искренность, впечатлявшая Корбетта с его изощренностью ума и мягкой утонченностью манер. И кроме того, здешние монахи не меньше, чем их английские собратья, любили посудачить, поговорить, поспорить. В аббатстве велись собственные летописи, и Корбетт без труда мог повернуть разговор в русло недавних событий и таким образом собрать полезные сведения, пусть и основанные на сплетнях в монастырской библиотеке. Монахи сообщали ему о дворе, о нынешних скандалах, но главное, он выяснил, что молодая французская принцесса, вдова Александра III, все еще пребывает в поместье Кингорн. Корбетт решил посетить ее, и настоятель предложил сопроводить его. Однако Корбетт с благодарностью отклонил это предложение, впрочем не отказавшись от толстого шерстяного плаща с капюшоном, или наголовником, ибо, хотя на дворе стоял май, погода все еще была холодна. И вот, одевшись таким образом, Корбетт покинул монастырь на коренастой лошадке — самой послушной из всех, на каких ему приходилось ездить. Пользуясь картой, грубо начертанной одним из монахов, он направил лошадку вниз с каменистого плато Эдинбурга по дороге к переправе у Дэлмени, размышляя: это ведь та самая дорога, по которой Александр ехал в роковую ночь двумя месяцами раньше. Но теперь погода тихая — ясное, прозрачное, как драгоценный камень, синее небо, и по нему плывут легкие белые облачка, гонимые сильным ветром. Вдали солнечные лучи сверкают на водах Ферта, а вокруг поздняя весна заявляет о себе буйством диких белых цветов, нежно-зеленой травой и несмолкаемым щебетом певчих птиц.

Корбетт обратил свое длинное усталое лицо к небу и на мгновение ощутил ту самую чистую радость и упоение красотой, что святой Франциск Ассизский вложил в свой «Гимн к солнцу». Но вот изрезанный колеями проселок, по которому он ехал, пересекся с другим, и на перекрестке ему предстала виселица, каждая из трех перекладин которой была отягощена своим мрачным, исклеванным птицами бременем. От разительного контраста Корбетта охватило отчаянье, ужасающее чувство мирового греха и бездонного зла, присущего делам людским. «И змей вошел в Эдем», — пробормотал он и направил лошадь по проселку, потом через самый непрочный из всех мостов и дальше, вверх по склону, в городок Дэлмени. Воистину городок этот был скорее деревушкой, скопищем длинных домов из бруса и плетенки, обмазанных глиной с соломой, под соломенными же крышами, покрывавшими равно и жилье, и скотные дворы. Дома окружали просторную луговину, на которой отощавшие за зиму коровы жадно щипали редкую весеннюю травку. Полуголые ребятишки играли на земле под присмотром нескольких рыжеволосых и зеленоглазых женщин. Они посмотрели на Корбетта и продолжили разговор на своем жестком, гортанном языке. Корбетт проехал мимо, вниз по крутому склону холма, с которого открылся великолепный вид на Ферт и на маленький лодочный причал. Монахи подробно описали дорогу, присовокупив, что сие место обычно именуют Квинзферри, то есть Переправой Королевы, поскольку именно в этом месте святая Маргарита, королева-англичанка, супруга великого короля Малькольма Конмора, предпочитала переправляться через Ферт.

Лошадка осторожно спустилась по разъезженному глинистому проселку и приблизилась к одной из длинных, крытых соломой хижин, стоявшей рядом с грубо сколоченным причалом. Перевозчик поджидал желающих переправиться на другой берег; крупный, лысый, дюжий детина с обветренным лицом и беззубым, вечно улыбающимся ртом. Старый моряк, он понимал по-английски и без лишних разговоров подрядился перевезти Корбетта через Ферт, спросив еще пару монет за присмотр за его лошадью и седлом. Вскоре они уже плыли; Корбетт сидел на корме, а лодочник, тяжело дыша, ворочал веслами. Корбетт небрежно спросил, не он ли перевозил покойного короля тогда, той ночью. Лодочник кивнул и сплюнул в воду через плечо.

— А ты не мог бы рассказать мне, как это было? — спросил Корбетт.

Его спутник хмыкнул и снова сплюнул, после чего Корбетт выложил на борт перед ним золотую монету, и тот ухмыльнулся.

— Студеная была ночка, — начал он, бросив весла и пустив лодку по воле невысоких волн. — Несколько дней подряд крепко задувало с востока, нагоняло воду вверх по Ферту. И вот сижу я дома, вечеряю с женой, а тут стук в дверь. Выглянул в окошко, вижу, два оруженосца при королевских гербах, оба мокрые и грязные, и орут, мол, здесь его величество король Шотландии, так что давай открывай. Я отпер дверь, они и вошли. А за ними король. Я сразу его признал — ражий такой, рыжий, глаза орлиные и нос тоже. Я не раз его видел, когда он переправлялся через Ферт.

Перевозчик замолчал, хитро улыбнулся и потянулся за монетой, но Корбетт вытащил из-под плаща длинный кинжал. Перевозчик пожал плечами, усмехнулся и продолжал:

— Я стал на колени, но король заорал: вставай, говорит, и готовь лодку. Я начал было перечить, а он говорит, мол, смерти я, что ли, не боюсь. А я говорю: само собой, боюсь, но умереть заодно с ним, это я завсегда готов.

— И что король? — спросил Корбетт.

Перевозчик скривился:

— Расхохотался и швырнул мне кошелек с монетами. Так что я приготовил лодку.

— Король был пьян? — спокойно спросил Корбетт.

— Да нет, — ответил перевозчик. — Выпить выпил, видать, немало, но чтобы пьян — это нет.

— И что потом?

— Я перевез его с оруженосцами, высадил, дождался утра, а потом вернулся.

— Почему дожидался утра? — спросил Корбетт.

— Так ведь буря же, — язвительно ответил перевозчик. — Как раз в ту ночь один из лодочников сгинул — Симон Таггарт. — И он указал на берег, который они оставили. — Его нашли на отмели. Как есть утопший. А вдова говорит, он тоже отправился через Ферт, да погиб. — Он повернулся и снова сплюнул через плечо. — Вот бедняга! Нет чтобы поостеречься!

— Значит, кто-то еще переправлялся через Ферт в ту ночь? — спросил Корбетт.

Перевозчик пожал плечами:

— Необязательно. Симон, может, просто товар хотел перевезти. А в Ферте все время гибнет уйма народу.

— Когда ты переплыл, — не унимался Корбетт, — не заметил ли ты, не слышал ли чего-нибудь нехорошего?

— Это в каком смысле? — вскинулся перевозчик. — Да и что там могло быть? Нет, — продолжал он, — как только мы подошли к отмели, король, а за ним оруженосцы выпрыгнули и пошли к берегу. Там их кто-то ждал. Я слышал голоса, лошади ржали и били копытами. Потом они уехали. А когда я вытащил лодку на берег, там стоял только королевский управляющий, вымокший до нитки, и во всю глотку ругал короля с этими его сумасшедшими выходками.

— И что потом? — снова прервал его Корбетт.

— А потом ничего, — ответил перевозчик. — Управляющий пропал в темноте, я привязал лодку и пошел спать в хижину.

— И это все?

— Все, — твердо ответил тот и, схватившись за весла, начал грести к далекому берегу.

Корбетт тяжело оперся на корму и, чтобы отвлечься от качки, сосредоточился на только что услышанном. Наконец они пристали к берегу, и перевозчик объяснил Корбетту, где в соседнем городке Инверкейтинге можно нанять коня. Это оказалось недешевым удовольствием, к тому же конь был подкованный гаррон, ростом не выше мула, и Корбетт, ноги которого едва не волочились по земле, решил, что выглядит он в седле довольно нелепо. Тем не менее лошадка шла уверенно. И это не могло не радовать, особенно когда начался подъем на высящиеся над головой утесы. Добравшись до верха, он огляделся и понял, почему король Александр выбрал именно эту дорогу: море по правую руку служило надежным провожатым, указывая путь вдоль берега. Это было гораздо вернее, чем двигаться в глубь суши, рискуя заблудиться среди диких верещатников, которые тянутся по плоскогорью до самого горизонта. В темную, бурную ночь заплутать там ничего не стоило. Корбетт глянул на небо, решил, что перевалило за полдень, и предоставил лошадке самой выбирать дорогу, однако старался держаться подальше от края обрыва. Он миновал городок Эбердоур, после которого тропа снова стала забирать кверху, и Корбетт понял, что приближается к мысу Кингорн, тому самому месту, где погиб король. Солнце пригревало, но сильный ветер дул в лицо, море грохотало внизу, и Корбетт задавался вопросом, что могло привести здравомыслящего человека на столь опасную дорогу глухой ночью да еще и в бурю.

Наконец он достиг вершины. Тропа по верху утеса была совсем узкой: по одну сторону — крутой обрыв, по другую — заросли низких колючих кустов. Корбетт спешился, стреножил пони и огляделся: тропа, проторенная в глинистом сланце, поднималась на вершину, откуда внезапно обрывалась вниз, где Корбетт смутно различил величественное укрепленное поместье. Здесь лошадь запросто могла поскользнуться и сбросить всадника прямо на черные камни, хищно скалящиеся из омываемого морем серебристого песка. Корбетт стал на колени и, припав к земле, по-собачьи подполз к обрыву. Он ощупал уступ, почувствовав под пальцами стебли грубой травы, растущей на скалистом краю. Крепкие, жесткие пучки ее исступленно цеплялись за жизнь. За исключением одного, корень которого был наполовину выдран из земли, а на стеблях остался обрывок веревки, завязанной узлом. Корбетт отполз от края, поднялся и направился к колючим кустам. Там прежде него уже побывали — все еще были видны сломанные и пригнутые ветки возле места, где некто сидел на корточках. Однако Корбетт понимал, что этот след мог оставить любой человек, привлеченный любопытством на место гибели короля, а той веревкой, возможно, поднимали тело Александра с берега.

Вполне удовлетворенный осмотром, Корбетт растреножил лошадь, уселся в седло и осторожно спустился по обрывистой тропе, ведущей к Кингорну. Монахи называли его крепостью, перевозчик — дворцом. На самом же деле то было укрепленное поместье — двухэтажное каменное здание с башней, окруженное деревянными пристройками и защищенное высокой длинной стеной и глубоким рвом. Корбетт подъехал к главным воротам и немедленно получил предупреждение в виде арбалетной стрелы, воткнувшейся в землю прямо перед ним: ни шагу дальше. Он тут же остановился, спешился и, подняв руки вверх, крикнул, что пришел с миром, дабы от себя и лорд-канцлера Англии поклониться вдове короля, королеве Иоланде. Вряд ли стражник что-либо понял, подумал Корбетт, если даже смог расслышать его слова. Спустя недолгое время какая-то фигура появилась на парапете над главными воротами и взмахом руки велела ему ехать по узкому мосту через ров. Главные ворота открылись ровно настолько, чтобы впустить его, а там, внутри, Корбетта встретили шум и суета, обычные для двора всякого замка. Необычным было только присутствие множества вооруженных воинов в одеждах с изображением вздыбленного белого льва — герба шотландских королей. Начальник стражи в полудоспехе и стальном шлеме тщательно изучил рекомендательные письма Корбетта, отобрал у него кинжал и внимательно слушал, пока чиновник представлялся. Потом кивнул и без лишних церемоний, сделав знак Корбетту следовать за ним, двинулся по двору, пиная собак и чуть не давя кур, роющихся в грязи в поисках пищи. Мимо кузницы, открытых кухонь и конюшен, сквозь скопище чумазых и потных слуг они добрались до главного здания и поднялись по крутой каменной лестнице. Наверху начальник стражи постучал в окованную железом дверь. Нежный голос ответил: «Entrez!»,[2] и Корбетта ввели в небольшой, но роскошный покой: стены задрапированы великолепным тонким бархатом, вдоль них расставлены курильницы с благовониями, пол устлан свежим тростником, усыпанным душистыми травами. В середине покоя в прекрасном резном кресле, рассматривая лежащий на коленях пергамент, величаво восседала женщина. Поодаль, у единственного в комнате окна, сидело несколько дам, по-видимому, вышивая гобелен.

Начальник стражи, преклонив колено, на чудовищном французском языке представил гостя. Женщина в кресле подняла глаза, посмотрела на стражника, потом на Корбетта. Королева Иоланда была красавица — нежный и тонкий овал лица, золотисто-смуглая кожа, маленький носик, большие темные глаза. Только дерзкие и несколько надутые губы портили впечатление, придавая ей вид надменный и слишком капризный. Платье на ней было из черного шелка, хотя, как заметил Корбетт, оно скорее подчеркивало, чем скрывало пышную грудь и узкую талию, а мех белого песца на манжетах привлекал взгляд к тонким запястьям и длинным белым пальцам, унизанным драгоценными кольцами. Отпустив начальника стражи, она указала Корбетту на низенький табурет перед собой. Корбетт почувствовал, что, должно быть, выглядит потешно, и услышал приглушенный смех одной из дам-вышивальщиц, рыжеволосой, самодовольной и тоже в черном.

Осадив смеявшуюся царственным взглядом, королева повернулась и стала расспрашивать Корбетта по-французски. Он отвечал с любезностью и ловко лгал относительно причин своего приезда в Шотландию, говоря, что прибыл с личными соболезнованиями лорд-канцлера Англии. Королева Иоланда выслушала его, хотя словно бы вполуха. Корбетт осторожно перевел разговор на смерть ее мужа.

— Как печально, миледи, — вежливо заметил Корбетт, — что его величество предпринял эту поездку по такой дороге в столь бурную ночь! — Он изящно поклонился королеве. — Я понимаю, вы — в трауре и эта тема, должно быть, тягостна для вас, но я не в силах не думать об этом, проехав сегодня той же дорогой.

— Вдовствующая королева пожала изящными плечами.

— Его величество всегда был порывист, — чуть ли не раздраженно ответила она. — Не стоило ему пускаться в путь в столь дурную погоду. Чуть раньше я получила послание, сообщавшее о его прибытии, и едва поверила своим глазам!

— Его величество сообщил вам, что намерен прибыть той ночью? — осторожно поинтересовался Корбетт. — Когда же он прислал это письмо?

— Какое вам дело? — раздраженно воскликнула Иоланда, сверкнув глазами на Корбетта. — Гонец доставил письмо под вечер. Я не знаю, кто его привез! Помню только, что я рассердилась и сразу же сожгла его!

Корбетт понимающе улыбнулся и осторожно сменил тему. Он задал довольно много вопросов, поражаясь Иоланде, но ничем не выдавая своих подозрений. Ведь странно: Иоланда — вдова короля, и как бы там ни было, но именно страсть ее мужа к ней, его жене, в каком-то смысле стала причиной его гибели, однако же Иоланда словно негодует на своего покойного супруга и, пожалуй, даже ненавидит его. Неужели эта женщина, размышлял Корбетт, заставила короля Шотландии Александра III рисковать своей жизнью ради нее? Корбетт не мог ни выразить словами, ни даже уяснить себе, откуда у него такое ощущение. Просто нечто неуловимо-беспокойное исходило от этой красивой избалованной женщины, словно будоражащий запах.

Корбетт позволил бесцельному разговору продлиться еще некоторое время, а потом деликатно прервал его:

— Госпожа, мой господин, его величество король Эдуард, будут в восторге, получив сообщение, что вы ожидаете прибавления. Все же это утешение во времена великого горя…

Иоланда едва улыбнулась притворной улыбкой, нежно погладив себя по животу.

— Меня не заботит ваш король, мэтр Корбетт, но — да, меня заботит возможное будущее короля Шотландии!

Корбетт услышал короткий смешок, который издала рыжеволосая дама, но не обратил на него внимания. В отличие от королевы Иоланды. Она бросила на придворную гневный взгляд, потом, вновь обратившись к Корбетту, протянула ему руку в знак того, что аудиенция окончена. Корбетт поклонился, поцеловал холодную белую руку королевы и удалился, сделав вид, что не заметил наглого взгляда той самой фрейлины, которая столь внезапно положила конец этой встрече.

У выхода из покоев его поджидал начальник стражи — теперь, когда стало ясно, что вдовствующая королева приняла Корбетта, державшийся куда более учтиво.

— Вы желаете уехать сегодня вечером? — спросил он по-английски с сильным и гортанным акцентом.

— А что, — с улыбкой отозвался Корбетт, — разве у меня есть выбор?

Воин пожал плечами:

— Вы можете остаться и выехать на рассвете, когда явится перевозчик, но решать это вам.

— В таком случае благодарю, — любезно ответил Корбетт, — я останусь. Однако скажите мне, — добавил он, — кто эта рыжеволосая приближенная королевы? Она кажется весьма наглой девицей!

Тут суровый воин улыбнулся, блеснув желтыми зубами.

— Вы говорите об Агнессе Леннокс? — Он остановился. — Вы правы. Вот уж действительно наглая. Королева ее терпеть не может. Почему вы спрашиваете?

— Да просто так, — пробормотал Корбетт. — Но послушайте, вы были на посту в ночь, когда погиб король?

— Разумеется. Хотя я ни шагу отсюда не сделал. Весть принес гонец.

— Тот же самый гонец, — переспросил Корбетт, — который принес сообщение, что король намерен отправиться в Кингорн?

— Э нет, дружище, — ответил воин. — То было просто письмо, которое доставили к воротам, едва начало смеркаться. Бог знает кто его привез, лучше спросите об этом у управляющего.

Сердце у Корбетта забилось быстрее.

— Не у того ли управляющего, который встретил короля, когда тот сошел на берег?

— Ну да, — ответил солдат. — Его зовут так же, как покойного короля, — Александром. А почему вы спрашиваете? — Он прищурил глаза и тяжело посмотрел на Корбетта. — Вы задаете много вопросов, господин чиновник из Англии!

Корбетт улыбнулся.

— Прошу прощения, — извинился он. — Но английский двор был настолько потрясен смертью вашего короля, что с трудом поверил в нее. И послал меня сюда за свежими вестями.

Стражник успокоился и покровительственно похлопал Корбетта по плечу.

— Разумеется, я понимаю. Мы все люди подневольные. Мне с трудом верится, что король умер, и я полагаю, что это просто слухи. Но пойдемте, я познакомлю вас с Александром, он много раз рассказывал эту историю. Ей-богу, он с удовольствием расскажет ее еще разок.

Корбетт поднялся вслед за начальником стражи по винтовой каменной лестнице в главный зал. В лучшие, более счастливые дни он выглядел пышно и даже по-королевски, если смотреть только на высокий помост в дальнем конце под огромным гобеленом, на коем красовались вытканные геральдические символы шотландских королей. Но теперь вокруг царило запустенье: тростник на полу не отличался чистотой, голодные волкодавы рылись в нем, ища поживы, и еще Корбетт услышал писк и беготню крыс. Столы, стоящие на козлах вдоль стен, были залиты вином и завалены зачерствевшими остатками многих трапез. На стенах факелы, оставленные без надзора, неистово шипели в своих светцах, и Корбетту стало ясно, что слуги вовсю пользуются смертью короля и затворничеством его вдовы. На конце одного из столов в окружении кубков и бутылей сидело несколько мужчин, крича и переругиваясь, — они играли в кости. Начальник стражи взял Корбетта за рукав, подвел к ним и похлопал одного из игроков по плечу.

— Александр, — насмешливо сказал он, — вот тут человек, который не прочь выслушать твою историю!

Александр — длинное, лошадиное лицо под копной черных волос, выпуклые голубые глаза и мокрый дряблый рот — обернулся.

— Я играю! — проворчал он и сердито глянул на Корбетта.

— Да вижу, — любезно отозвался англичанин, — но, — и он позвенел монетами в кошельке, — я могу восполнить понесенные вами убытки!

Александр был слишком пьян, чтобы заметить издевку, но, глянув на Корбетта, он жадно облизнул губы, схватил полный до краев кубок, встал, пошатываясь, и жестом предложил Корбетту последовать за ним в дальний конец зала. Начальник стражи кивнул Корбетту, мол, ступайте за ним, а сам быстренько занял освободившееся место игрока.

— Эй, — крикнул он Корбетту напоследок, — когда он завершит свою историю, устраивайтесь спать здесь, в зале. Я принесу вам плащ. Ночлег не из лучших, а все же теплее и удобней, чем на вершине утеса!

Корбетт кивнул, улыбкой выразил свою благодарность и направился к столу, за которым устроился управляющий Александр, в полупьяном оцепенении поклевывая носом.

Назвав себя, чиновник пустился в объяснения причин своего любопытства, повторяя все ту же выдумку. Но Александр был слишком пьян, чтобы интересоваться этим, а Корбетту приходилось напрягать слух, чтобы понять пьяную, невнятную речь этого человека. Как и он, Александр состоял на службе у своего государя и даже последовал за ним в Англию, когда покойный шотландский король отправился на юг, чтобы присутствовать на коронации Эдуарда I. Корбетт не прерывал многословных и сбивчивых излияний собеседника, а между тем кучка игроков, перекрикиваясь на прощанье, разошлась, и усталый слуга принес Корбетту плащ. После чего тот осторожно задал наконец пьяному Александру свои вопросы, но, впрочем, не узнал из его ответов ничего нового. Вечером того самого дня, когда умер король, в сумерки некий неизвестный гонец принес письмо к воротам. Письмо сразу передали королеве Иоланде, которая вызвала Александра и велела ему отвести любимую лошадь короля — белую кобылу, стоявшую на конюшне в Кингорне, — к переправе. Александр с неохотой подчинился, негодуя в душе на короля, что причиняет ему столько беспокойства в такую бурную и студеную ночь.

— Я сделал, как было велено, — ворчал он. — И торчал там не один час, пока наконец не прибыли его величество. Я уж уговаривал, уговаривал его, а он ничего не желал слышать. Мол, должен он быть с королевой, и все тут, и уехал.

— А что сделали вы?

Александр рыгнул и поскреб подбородок.

— А я отправился в таверну в Инверкейтинге, и там ко мне присоединился один из королевских оруженосцев.

— Что? — переспросил Корбетт. — Один из спутников короля?

— Ну да, — ответил Александр, пытаясь сосредоточить взгляд на любознательном англичанине. — Беднягу сбросила лошадь, и ему пришлось вернуться пешком в город. Мы оба просидели там допоздна, в смысле — до вечера следующего дня. — Он хитро глянул на Корбетта. — Понимаешь, мы пили. А когда вышли из таверны, только тогда и услышали про короля.

Корбетт кивнул и сунул пару монет в вялую руку управляющего.

— Так кто же нашел тело короля?

— Да кто-то из замка на той стороне Ферта, они его подобрали и отвезли на королевской барке.

Корбетт кивнул с понимающим видом, сосредоточившись на последовательности событий во время смерти шотландского короля. Здесь было что-то не так, совсем не так, но что — этого он никак не мог уловить.

— Скажите мне, — медленно проговорил он. — Один оруженосец оставался с вами? И он не отправился в Кингорн?

Александр кивнул.

— А что же случилось с другим? — продолжал Корбетт. — Коль скоро он добрался до поместья, отчего же он не вернулся, не отправился на поиски своего господина? И в самом деле, — теперь Корбетт пытался найти ответы на вопросы, роившиеся в его голове, — отчего королева не послала людей искать мужа? В конце концов, его же ведь ждали?

Управляющий тяжело уставился в стол, словно пытался сосредоточиться.

— Откуда мне знать? — пробормотал он. — Тот малый, что был со мной, вернулся вспять с дороги, а другой не вернулся. Стало быть, он сильно обогнал короля и добрался до замка. И как это ни ему, ни королеве не пришло в голову искать короля — сие есть загадка. — Он пьяно воззрился на Корбетта. — Вся эта история — и есть загадка, господин англичанин, и можете ли вы ее разгадать? Желание короля прибыть к королеве — загадка, потому что, — с горечью добавил он, — ему от нее было бы мало радости.

— Что вы имеете в виду? — спросил Корбетт. — Разве Иоланда не любила мужа?

Александр молча скривился, пустил ветры и, вдруг рухнув головой на стол, уснув пьяным сном.

Корбетт выругался и встал. Взявши грязный потертый плащ и найдя самое чистое место в зале, он улегся и сразу же уснул.

На другое утро Корбетт проснулся с таким чувством, будто его изваляли в грязи. Все суставы ныли. Он встал, вышел во двор замка, облегчился и отправился на кухню попросить кружку водянистого эля и кусок жирного бекона, чтобы заглушить голодные вопли желудка, поскольку он не ел со вчерашнего дня, с тех пор, как покинул аббатство Святого Креста. Корбетт хотел поскорее покинуть Кингорн, раньше, чем начальник стражи или Александр начнут расспрашивать его самого, поэтому, покончив с едой, он пошел на конюшню и, оседлав своего гаррона, направил его к главным воротам. Корбетт был уже почти у ворот, когда кто-то окликнул его. Он обернулся и увидел рыжеволосую даму, Леннокс, она только что вышла из дверей главного здания с глиняным кувшином в руке. Корбетт тихонько застонал и остановился, она же подошла к нему.

— Что это вы, господин англичанин, так торопитесь покинуть нас? — спросила она с намеком, нагло оглядывая Корбетта.

— Да, я тороплюсь. Я должен ехать. Может быть, как-нибудь в другой раз?

— В другой раз — что? — прошептала Агнесса хриплым голосом. — Мы побеседуем, познакомимся поближе?

— Да, — ответил Корбетт, — но не сейчас! До свидания!

— До скорого свидания, — последовал дерзкий ответ. — До другого раза!

Корбетт вздохнул, повернул лошадь и после короткого спора с сонным стражем выехал из Кингорна и пустился к переправе.

До переправы он добрался без приключений, но ему пришлось, наблюдая, как занимается день, немного подождать, пока не явился перевозчик. Он дружески приветствовал Корбетта, но для начала убедился в том, что гаррон благополучно возвращен в конюшню в Инверкейтинг, и только потом перевез Корбетта через Ферт. На этот раз вопросы задавал он, любопытствуя насчет королевы и деяний великих людей этой страны. Корбетт, мучимый холодом и голодом, бормотал что-то в ответ и был более чем доволен, когда они добрались до Квинзферри. Корбетт уже направлялся к конюшне за своей лошадкой, как вдруг кое-что вспомнил и поспешил назад к перевозчику.

— Скажи, — с интересом спросил он, — в тот день, когда умер король, ты перевозил еще кого-нибудь через Ферт?

Перевозчик покачал головой.

Нет, нет, — ответил он. — Весь день была буря. Я перевез только короля!

— Но кто-то ведь мог это сделать? — спросил Корбетт разочарованно.

— Ага. Может, кто-то и мог, — ответил перевозчик. — Но только не я!

— Тогда кто же?

Перевозчик ухмыльнулся:

— Таггарт. Ведь он утонул. Или нет?

Корбетт, чуть не плюнув со злости, развернулся и, сев на конька, понурый, пустился в обратный путь к аббатству Святого Креста.

Корбетт решил ехать не через Эдинбург, но по знакомой уже дороге обогнул город стороной, с трудом пробираясь по болотам и топям, пока не достиг аббатства, чьи стены белели всей чистотой святости. Приор приветствовал его не без насмешливости, но Корбетт видел, что монахи искренне рады его возвращению. Впервые за долгое время он почувствовал, что его ждали, ощутил заботу и участие этих простых, но умудренных людей, настолько связанных повседневным распорядком молитв, работ и занятий, что во всяком госте им видится явный знак Божьей милости. Они расспрашивали его о поездке, о Кингорне и королеве Иоланде, пока не вмешался приор, напомнив, что гостю нужен отдых.

Корбетт вымылся в единственной лохани, имевшейся в гостевом доме, потом оделся и сходил в кладовую за элем и миской хлеба с рыбой, сваренной в молоке. После чего отправился в библиотеку. Уже смеркалось, но старый библиотекарь велел зажечь светочи и дал Корбетту то, что тот попросил, — свечу и потрепанный экземпляр «Sic et Non», блестящей сатиры на схоластическое богословие, написанной парижским философом Абеляром. Сей ученый монах не только высмеивал богословов, но и усугубил свой грех, влюбившись в женщину, за что поплатился: он потерял свою семью, равно как и детородные свои части. Корбетту понравилась блестящая логика, изложенная столь хитроумно, что только того, кто очень хочет обидеться, этот трактат мог бы оскорбить. Ясный язык и поэтика аргументов Абеляра проясняла ум. Спустилась тьма. Библиотекарь, опасаясь пожара, деликатно попросил Корбетта удалиться. Тот вышел вон и, прогуливаясь по небольшому аптекарскому огороду, пытался дотошно разобраться во всем, что ему удалось узнать во время поездки в Кингорн. Корбетт ходил и спорил с самим собой до тех пор, пока колокола, прозвонившие к последней службе, не привели его в монастырскую церковь с высокой крышей, заостренными арками и круглыми колоннами. Монахи уже сидели на скамьях по обе стороны квадратного алтаря. Поднялся старший регент и начал молитву, предупреждая братьев, что Сатана рыщет по свету, подобно льву алчущему, ищущему добычу. Корбетт, тихо подремывавший на конце скамьи, вдруг задумался: а не его ли на сей раз сыщет Сатана?

Сатана воистину рыскал по Шотландии, и не далее как в палатах и коридорах Эдинбургского замка. Король Александр был мертв. Его тело истлевало под холодными серыми плитами аббатства, его всевластие кончилось, и в разных концах замка знатные люди держали советы, составляя планы и заговоры. Прежние дружества умирали, новые союзы заключались, старые предавались, ибо могущественные бароны, придворные и высшие чиновники почуяли возможность обрести власть, влияние и богатство теперь, когда трон пустует, а бесспорного престолонаследника нет. Александр держал их в узде, усмиряя и сдерживая, но теперь знать опьянела от чувства власти и свободы.

В своих покоях лорд Брюс не скрывал этих чувств, но, будучи человеком дела, он твердо знал, что власть нужно взять и обладать ею. Он сидел, крепко сжимая в руках кружку с элем, и смотрел в окно на сгущающуюся тьму. Король мертв. И слава богу, что мертв, думал Брюс. Прелюбодей, распутник! Отличный воин, однако Брюсы — не хуже, и прав на трон у них не меньше, чем у Александра, а теперь трон опустел. Брюс пошевелился и плотнее закутался в плащ. Будет смута, подумал Брюс, и она должна выявить сильнейшего. Человека, способного править железной рукой, способного удержать неукротимых северян, островных мореходов и богатых норманнских баронов на юге. Брюс был рад смерти Александра. И сознавал греховность этих мыслей, мелькающих у него в голове. Придется покаяться в них на исповеди, ибо даже помыслить о смерти короля уже есть измена. Некоторое время Брюс задавался вопросом: велика ли его вина, ибо не он ли желал смерти королю? Чуть не заплясал от радости, когда тело короля привезли из Кингорна? Подобным мыслям не след давать воли, ибо они вполне могут вызвать мстительный дух Александра из преисподней.

В других покоях другие люди — лорды и их приближенные — сидели, судили и рядили о том, что же будет дальше. Александр оставил наследницу, малолетнее дитя, принцессу, живущую при норвежском дворе. Но годится ли она в правители? А кто еще тогда — Комины? Бэллиолы? И, само собой разумеется, Эдуард Английский.

Об этих же именах размышлял и епископ Уишарт, канцлер Шотландии. Он сидел за своим письменным столом, закутавшись в просторный плащ, не замечая холодных сквозняков, дующих из-под двери и сквозь щели деревянных ставень на окне. Свечи в железных шандалах давали мало света, но полумрак и холод только помогали Уишарту думать, рассчитывать, планировать и строить хитрые ковы.

У него была единственная великая любовь — Шотландия. Ему было все равно, кто правит королевством, лишь бы этот правитель был силен, храбр и готов защищать страну от окружающих ее врагов. Уишарт был человек образованный. Он странствовал по Европе и видел, что там происходит. Великие короли — Филипп Французский и Эдуард Английский — строят государства, собирают народы. Там исправляются дороги, создаются армии, строятся замки, принимаются законы и устанавливается правосудие, а Шотландия по-прежнему остается сборищем племен. Только железная хватка, стальная рука безжалостного короля сможет держать их в узде и установить мир по всей стране.

В глубине души Уишарт оплакивал Александра. Нет, этот человек ему не нравился. Покойный король был развратник, вожделевший чужих жен, дочерей, сестер, подобно неуемному кобелю. Тем не менее Александр был силен. Теперь же он погиб, внезапно и таинственно. Уишарт беспокойно пошевелился. Стоит ли рассмотреть эту проблему? Видит Бог, многие желали смерти Александра. Брюсы, Комины, мужья, чьи жены были его любовницами. У всех были свои основания. Уишарт прищурил глаза и посмотрел на пламя свечи. О гибели Александра ходили слухи и пророчества задолго до того, как это случилось. Вспомнить хотя бы пир в этом самом замке за несколько месяцев до несчастья. Александр сидел в застолье в окружении своих любовниц и друзей, пил и ел. Уишарта там не было, но потом он слышал рассказы о том, что Александр внезапно посмотрел в зал, уронил кубок и побледнел от страха.

— Что такое, милорд? — спросили придворные.

Александр покачал головой и простер руку, указывая во тьму.

— Я вижу какого-то человека, — тихо ответил он. — Монаха. Человека в саване. Вы его не видите?

— Нет, милорд, — последовал ответ.

Александр, совершенно протрезвев, продолжал смотреть на видение, зримое лишь ему одному.

— Он предупреждает меня о скорой смерти, — спокойно заявил Александр. — Что меня скоро убьют!

Это видение испортило праздник и несколько недель угнетало короля, пока его природное добродушие и сила духа не изгнали его, как прочие наваждения, вызванные чрезмерной выпивкой.

Уишарт закусил губу. Он не верил в видения. Он не верил, что у Бога есть время вмешиваться в людские дрязги. Не был ли то какой-то световой фокус? Или кто-то вселил эту мысль в голову Александру? Были и другие таинственные происшествия. Пророчества Томаса Рифмача, или Томаса Лермонта, самозваного провидца, который заявлял, что в вещих снах он будто бы видит гибель Александра, и постоянно предупреждал короля об этом в своих четырехстрочных нескладных виршах. Уишарт фыркнул. Когда-нибудь его люди заберут господина Лермонта и подвергнут допросу. Пророк ли он? Или чернокнижник? Как бы то ни было, его пророчества о смерти Александра оказались ужасающе верными.

Уишарту показалось, что он стоит на развилке и обе тропы ведут во тьму. Налево — загадка смерти короля и поиски убийцы. Направо — еще более интригующая загадка: кто наследует Александру. Бароны поклялись поддерживать сторону внучки короля в Норвегии, но разве может трехлетняя девочка править Шотландией? Или это будет кто-то еще? Возможно, пустившись по одной из дорог, он, Уишарт, найдет то место, где они снова сходятся? Возможно, Александр не был убит, возможно, то был несчастный случай. Возможно, результат ревности — кому-то осточертело, что король соблазняет или преследует его жену. Да и другие поводы найдутся. Не устроил ли это убийство один из тех, кто притязает на трон?

Уишарт подумал об Эдуарде Английском, но потом отбросил эту мысль. Эдуард — во Франции. И нет никаких признаков того, что он вмешивается в шотландские дела, кроме того, что он послал сюда своего представителя Бенстеда и этого любознательного чиновника, Корбетта. Бенстед был на пиру, предшествовавшем смерти Александра, а Корбетт, как сообщили Уишарту его соглядатаи, послан не королем, но канцлером Англии, этой старой хитрой лисицей, Робертом Бернеллом. Уишарт велел внимательно следить за Корбеттом, но все говорило за то, что Корбетт не был официальным посланником Эдуарда. Уишарта это не встревожило, но удивило: что же там происходит, при английском дворе? Возможно, там возникли разногласия? Тем не менее епископ был твердо уверен, что покамест Англия не представляет угрозы.

Уишарт встал и прошел по темной комнате к окну, чтобы закрепить одну из створок деревянных ставней. Потом повернулся и стал греть руки над небольшой жаровней с углями. Французы, подумал он, совсем иное дело: их посланник, де Краон, уже бывал в Шотландии, строя заговоры и имея тайные сношения с этой змеей — вдовствующей королевой. Уишарт потер руки, хрустнул костяшками, пытаясь совладать с гневом. Ему никогда не нравилась королева Иоланда, надменная и капризная, сидевшая, как взаперти, в Кингорн-Мэноре и словно избегавшая короля. Утверждают, что Александр был опьянен ею, но и тут было что-то не так. Предполагалось, что она беременна, и возможно, Шотландия сможет все же получить наследника, но будет ли то принц, а не принцесса, и кто будет защищать его в предстоящие годы? Уишарт глубоко вздохнул. Кроме того, конечно же есть еще Брюсы, лорд Брюс, которому следовало бы уже подумать о душе, а не лезть в борьбу за власть, как молодому придворному, у которого вся жизнь впереди.

Мысли Уишарта вернулись вспять, к тому, что он слышал о роковой ночи и последнем пиршестве короля. Там присутствовал и Брюс, и посланцы английского и французского двора. Де Краон казался огорченным. Бесстрастный Бенстед ушел рано, а Брюс почти и не скрывал убийственной ненависти, загоравшейся в его глазах всякий раз, когда он ловил взгляд короля. Король поначалу был очень мрачен, а потом непонятным и неожиданным образом настроение его переменилось, он развеселился, много пил и хвастался, что еще до конца ночи будет с королевой, и действительно ускакал в ужасную бурю навстречу своей смерти на вершине мыса Кингорн. Поджидал ли его там кто-то? — подумал Уишарт. Нет. Никто из бывших в этом застолье не успел переправиться через Ферт-оф-Форт в такую непогоду, и от своих соглядатаев епископ знал, что в ту ночь Ферт пересек только король. В глубине души Уишарт был уверен, что короля убили, но не понимал, как, почему и кто. Старик беспокойно поежился, когда ветер, взвыв, налетел на замок, и пожалуй, согласился бы с Корбеттом, хотя они никогда не встречались: Сатана рыщет здесь и зло накапливается, как гной в глубокой ране.

На следующее утро Корбетт заспался, не услышав ни звона монастырских колоколов, ни обычной суеты монахов, расходящихся по своим разнообразным делам. Ближе к полудню его разбудил старшина послушников и сообщил, что пришло известие от Джона Бенстеда, в котором Корбетта просят немедленно явиться в замок. Корбетт торопливо оделся, отказался от любезно предложенного коня, но принял услуги проводника, который должен был показать ему дорогу через Эдинбург в замок. Они пустились в путь и под моросящим дождем взобрались по крутой тропе на скалу, именуемую, по словам монахов, троном Артура.

Эдинбург был совершенно не похож на Лондон: будучи королевской крепостью, он строился в соответствии с неким планом — длинные узкие улицы, дома из бревен и камня, стоящие вплотную или отделенные друг от друга узкими канавами либо проулками, ведущими к маленькому садику или земельному участку позади каждого владения. Лавки без всяких затей, торгующие прямо на улице, и многочисленные харчевни. Корбетт прежде полагал, что Лондон грязен, но Эдинбург показался ему отвратительным: на улицах валялся мусор, объедки, разбитые ночные горшки и даже падаль.

Повозки со страшным шумом катились по этим изрытым колеями улицам, или «проулкам», как назвал их проводник Корбетта. Торговля шла вовсю, продавцы даже выбегали из-за прилавков, чтобы схватить Корбетта за руку и предложить пирог, либо кусок ткани, либо свежую рыбу из Ферта, либо миндаль, орехи и изюм, привезенные из соседнего порта, Лита. Корбетт едва понимал их и был признателен проводнику за увесистую палку, которую тот держал в руке и весьма умело использовал, прокладывая дорогу через толпу. Они прошли мимо древней церкви Святого Эгидия и пересекли место, которое проводник назвал Лаунмаркетом, Ярмарочным лугом, обширным пространством, на котором обычно устраивались базары или ярмарки. На нем же совершались казни, и разлагающиеся трупы четырех преступников покачивались на грубо сколоченной виселице.

Они двинулись дальше, вверх по крутому склону и в замок. А там царила полная неразбериха — крича и размахивая руками, по двору сновали слуги, одни повозки, груженные провизией, пытались въехать во двор, другие — выехать. Лошади ржали и вставали на дыбы, конюхи с помощниками стремились успокоить их и увести. Воины, одетые в королевские цвета, старались навести хотя бы подобие порядка, чему вовсе не способствовала толпа придворных, стоящих тут же и командующих огромной армией своих пестро разряженных слуг. Корбетт обратился было к своему проводнику, чтобы спросить, что здесь происходит, но обнаружил, что у того хватило здравого смысла и осмотрительности, чтобы исчезнуть как можно быстрее. Корбетт поймал конюха, который вел лошадь на конюшню в дальнем конце замкового двора, но этот дурень не понял ни слова, и Корбетт получил в ответ лишь пустой взгляд, за которым последовало пожатие плечами и приглушенные ругательства.

Английский чиновник стоял посреди двора точно вкопанный, не зная, уйти ли ему или остаться, как вдруг кто-то легко коснулся его плеча, и, обернувшись, он увидел Джона Бенстеда, чье добродушное лицо лучилось извиняющейся улыбкой.

— Господин чиновник, — тихо проговорил он, — как хорошо, что вы прибыли так скоро. Пойдемте, давайте оставим это столпотворение.

Корбетт двинулся за ним через двор. Английский посланник осторожно пробрался через толпу, затем вверх по пролету крутой лестницы в главную башню замка. Преодолев еще ряд ступенек, Корбетт вслед за Бенстедом вошел в небольшое мрачное помещение, освещенное тускло горящей жаровней: соломенное ложе в углу, стол на козлах да несколько грубых табуретов — вот и вся роскошь. Бенстед вздохнул, жестом предложил Корбетту сесть и сам тяжело опустился на табурет у стола, подперев голову рукой.

— Что случилось? — спросил Корбетт. — Что значит этот вызов и что значит вся эта сумятица?

— Совет опекунов, — устало ответил Бенстед, — созвал Большой совет. А нас вызвали не на Совет, а на большой пир после него. Канцлер, епископ Уишарт из Глазго, повелел всем иностранным посланникам присутствовать в этом застолье. — Он наполнил водянистым вином кубок для Корбетта, а потом поднял свой, осторожно пригубил вино и посмотрел на гостя. — Вы были заняты, мастер Корбетт? — осведомился он.

— Да, — осторожно ответил Корбетт. — Я пытался дознаться, что происходит в Шотландии. И наш король, и лорд-канцлер, — солгал он, — будут признательны за любые сведения.

— И вы что-нибудь обнаружили?

— Нет, — снова солгал Корбетт. — Александр III мертв, погиб, когда его конь споткнулся на мысе Кингорн.

Я передал его вдове соболезнования канцлера и теперь должен оставаться здесь, пока не получу новых указаний.

— Вас интересует смерть Александра III? — упорно продолжал Бенстед. — Вы считаете, что тут дело нечисто?

— Я полагаю, — осторожно ответил Корбетт, — что смерть короля таинственна и достойна изучения.

Бенстед поджал губы и испустил долгий вздох.

— Будьте осмотрительны, господин чиновник, — проговорил он. — Шотландцам не нравится, когда иностранцы, или сассенахи, как они нас называют, вмешиваются в их дела, но непременно продолжайте следить за происходящим. Наш государь, — заметил он язвительно, — всегда готов выслушать сплетни об иностранных дворах.

Корбетт решил не обращать внимания на язвительный тон и не поддаваться на издевку — вглядываясь в круглое ангельское лицо своего собеседника и ясные синие глаза, он догадался, что Бенстед попросту пытается разговорить его.

— По какому поводу собирается Совет? — спросил он.

Бенстед встал, подошел к кровати в дальнем углу, приподнял соломенный матрас и достал из-под него небольшой кожаный футляр хорошо известного Корбетту назначения — такими пользуются судейские чиновники лорд-канцлера и гонцы, отправляясь в дорогу. Бенстед осмотрел футляр, потом сломал печать и подал Корбетту свиток пергамента.

— Прочтите это, — сказал он. — Это черновик моего доклада королю. В нем описано положение дел в Шотландии, как я его вижу, и не содержится никаких тайн! — Он усмехнулся в сторону Корбетта. — По крайней мере, пока там их нет! Ну же! Читайте!

Корбетт развернул письмо и пропустил обычные вступительные любезности — «Джон Бенстед к его величеству и прочая, прочая… Новости шотландского двора таковы. Его величество король Александр III погиб, упав с мыса Кингорн в ночь 18 марта. Повсюду говорят, что король направлялся к своей молодой жене королеве Иоланде в поместье, расположенное неподалеку. Великое горе охватило королевство, равно как немалая тревога за будущее. Как известно вашему величеству, Александр был женат на покойной приснооплакиваемой сестре вашего величества Маргарите. Потомство от этого брака — принцы Александр и Дэвид — умерли. Единственный живущий отпрыск сего рода — внучка, Маргарита, обычно именуемая Девой Норвегии, дочь Эрика III Норвежского, который женился на единственной дочери Александра III. Маргарита — трехлетнее дитя и по возрасту не может править королевством. Тем не менее 5 февраля 1284 года Александр в Скуне заставил все сословия Шотландии дать клятву и признать Деву Норвегии его наследницей, вопреки притязаниям всех прочих детей, какие могли бы появиться у него в будущем. Посланники уже отправлены к норвежскому двору, дабы оповестить короля Эрика об этих обстоятельствах и просить его отослать Деву в Шотландию как можно скорее.

Положение тем не менее все еще остается непростым. Никогда еще женщина не правила Шотландией, и народ глухо ропщет, говоря, что по старой кельтской традиции по смерти короля бразды правления переходят к ближайшему его родственнику-мужчине. Таков шотландский обычай, и королевство обращает свое лицо попеременно то к одному, то к другому из двух могущественных родов, имеющих претендентов на трон. Речь идет о Коминах и Брюсах, среди коих есть мужчины королевской крови, происходящие от Давида, графа Хантингдона, двоюродного дяди Александра III и внука предыдущего короля, а посему имеющие право на трон.

Оба рода всегда не ладили между собой, но ныне они подобны двум гончим, напряженно кружащим одна вокруг другой, ощетинившимся и оскалившимся, внимательно следящим друг за другом и готовым броситься в драку, стоит лишь сопернику сделать хоть одно неверное движение. Сдерживает их только церковь — единственная связующая сила в этой стране, скрепляющая, подобно известковому раствору, различные племена и сословия этой нации. Два архипастыря, епископ Глазго Уишарт и епископ Святого Андрея Фрэзер, еще раз собрали в Скуне прелатов, аббатов, приоров, графов, баронов и всех добрых людей страны, дабы те подтвердили свою клятву верности новой королеве, пребывающей за морем Деве Норвегии. Все под страхом отлучения от церкви и вечного проклятия поклялись защищать и поддерживать мир в стране. Их милости, епископы, довершили дело, установив регентство, которое будет представлять все общество королевства, — в него вошли графы Бучан и Файф, сэр Джеймс Стюарт и Джон Комин, и, разумеется, оба эти епископа. Трое из этих так называемых опекунов представляют шотландские земли к северу от Ферта, а трое других, особенно Уишарт, обладают властью к югу от него. Люди тут принимают вещи, как они есть, как бы им ни хотелось иного. Несмотря на создание Совета опекунов, различные лорды собирают войска и укрепляют замки, готовясь к войне на тот случай, если мир не продлится долго. С Брюсами же вы, ваше величество, знакомы лично. Все трое — дед, отец и сын — зовутся Робертами и никогда не упускают случай напомнить народу, что в их жилах течет королевская кровь, и что посему они имеют законное право на шотландский престол. В 1238 году, как, вероятно, известно вашему величеству, когда в Шотландии так же не было очевидного престолонаследника, тогдашний король созвал своих баронов и в их присутствии и с их согласия назначил дом Брюсов своим предполагаемым преемником. Это обещание потеряло силу после того, как появился настоящий наследник. Тем не менее дом Брюсов на недолгий срок вкусил королевской власти, и многие полагают, что сей вкус они помнят и по сей день.

Теперь положение вещей таково: в королевстве спокойно, но я буду и дальше сообщать вашему величеству о происходящем здесь. Мы приняты при шотландском дворе, будучи друзьями всем и ничьими союзниками. Мы рады приветствовать Хью Корбетта, судейского чиновника, отправленного на север вашим канцлером. Его присутствие при дворе будет определенной помощью нашей миссии. Бог да хранит ваше величество. Писано в Эдинбурге в мае 1286 года».

Прочитав, Корбетт вернул документ Бенстеду.

— Весьма точный разбор положения дел в Шотландии, — заметил он. — Вы полагаете, будет война?

Бенстед покачал головой:

— Нет, не так сразу. Александр крепко держал свое королевство. Понадобятся месяцы, возможно, год, чтобы эти скрепы потихоньку ослабли. Очень многое решит прибытие Девы Норвегии и то, кому будет обещана ее рука. Вот тогда-то, — медленно добавил он, — и может начаться война.

Затем разговор перешел на другие, не относящиеся к делу, темы. Корбетт говорил о своей жизни, о войнах в Уэльсе и работе в суде. Бенстед, единственный сын состоятельного крестьянина из Сассекса, рассказал о своем призвании к священству, об интересе к медицине и быстром продвижении на королевской службе. Корбетт уцепился за слова о медицине.

— Вы хотите сказать, — спросил он, — что вы обучались в Медицинской коллегии?

— Да, — ответил Бенстед, — когда-то я полагал, что мое призвание — хирургия или врачевание. Некоторое время я учился в Париже, Падуе и Салерно. — Бенстед внимательно посмотрел на Корбетта. — Вот почему я полюбопытствовал, интересует ли вас смерть короля Александра. Я сам расспрашивал королевского лекаря, Дункана Мак-Эйра, который готовил тело к погребению в Джедбургском аббатстве. Именно он сообщил мне об увечьях, полученных королем. Дункан Май-Эйр здесь, в замке. Пожалуй, я могу вас познакомить с ним.

— Он знает какие-то тайны касательно смерти короля? — спросил Корбетт.

Бенстед помолчал.

— Нет, — ответил он. — Какие тайны! Александр умер, свалившись с лошади и сломав себе шею. Не обращайте внимания на глупых пророков и их проклятия! Первая жена Александра умерла, два его сына умерли; при том, сколько он пил, чтобы все это забыть, и при его привычке бешено мчаться в глухой ночи на коне ради утоления малейшей похоти, подобное несчастье было только делом времени.

— Стало быть, смерть Александра не была неожиданностью для его подданных?

— Что вы имеете в виду? — вдруг вскинулся Бенстед.

— Я имею в виду, — медленно начал Корбетт, — что дома Коминов и Брюсов должны… эээ… — судейский замолчал, подыскивая нужные слова, — не должны быть недовольны, — продолжил он, — ведь каждому из них подвернулся случай выдвинуть свои притязания на шотландский трон.

— Осторожней со словами, Корбетт! — отозвался Бенстед. — Комины почти не бывают при дворе, но Брюс… Хотя он и был близок к Александру, покойный король никогда не утруждал себя размышлениями о его притязаниях на трон. Да, — медленно закончил он, — есть такие, кто сегодня внимательно следят за Брюсом. Он жаждет короны, мастер Корбетт, как другие — спасения души. Но будьте осторожны в речах и делах. Брюсы люди бешеные, им может не понравиться то, на что вы намекаете!

Корбетт закивал в знак согласия, но тут разговор их был прерван стуком в дверь, и в комнату вошел приземистый, но явно обладающий недюжинной силой человек. Корбетту он сразу же не понравился. Рыхлое, пустое лицо, выпуклые зеленые глаза и прилизанные коричневые сальные волосы. Он делал знаки руками и пальцами, и Корбетт зачарованно смотрел, как Бенстед отвечает такими же жестами. Человек взглянул на Корбетта, и Бенстед повернулся.

— Прошу прощения, господин судейский. Позвольте познакомить вас с Аароном, новообращенным, глухонемым, который может общаться только на языке жестов. Это мой личный слуга еще с тех времен, когда я учился в Италии. Он пришел сообщить нам, что пир сейчас начнется и что мы должны немедля сойти вниз.

Корбетт кивнул и последовал за посланником и его странным товарищем прочь из комнаты, вниз и в главный зал замка.

От зрелища пиршественного зала в глазах у Корбетта воистину зарябило. Длинная палата была украшена тканями, привезенными из Парижа, дорогими шпалерами и ярко освещена факелами, неистово пылающими в бесчисленных светцах на стенах. В дальнем конце зала на возвышении стоял длинный стол, за которым сидело множество людей свирепого вида, одетых в дорогие одежды, отороченные горностаем и соболями, но даже оттуда, где стоял Корбетт, было видно, что у большинства из них из-под полы посверкивает оружие. Несмотря на это, Совет опекунов был намерен сохранить мир; оружие было под запретом, и в тускло освещенных уголках зала наготове стояли королевские стражники. Ниже великолепно инкрустированной серебром чаши с солью выстроились длинные ряды столов, за которыми теснились челядь, чиновники и приближенные могущественных лордов.[3] В зале царило напряженное, тревожное ожидание — шум, гомон, неумолчный говор, время от времени перекрываемый бранными криками. Каждый старался показать, что имеет прямое отношение к происходящему, а сам исподтишка наблюдал за верховодами, сидящими за высоким столом.

Бенстед величаво прошествовал через весь зал и учтиво представился этому множеству могущественнейших баронов Шотландии. Он также представил Корбетта, который отметил, что большинство лордов слишком заняты, чтобы обратить на него внимание, зато епископ Глазго Уишарт, иссохший человечек с лицом коричневым и морщинистым, как грецкий орех, внимательно рассматривает его из-под тяжелых век. Так же как и еще один человек — великан с серо-стальными волосами, пронзительными синими глазами и жестоким ртом. Позже Бенстед назвал его — это был лорд Роберт, предводитель клана Брюсов. Он тоже внимательно оглядел Корбетта, после чего вновь вперил свой свирепый взгляд в зал.

Едва успели Бенстед с Корбеттом занять свои места за столом, ближайшим к помосту, как пронзительно запели рога. Епископ Уишарт промямлил молитву, и пиршество началось. Стали подавать блюда, заиграли музыканты — флейта, ребек[4] и барабан, — но их заглушил рев голосов. Корбетт был наслышан, что шотландцы — народ грубый, однако также и о том, что их кухня почитается среди лучших в Европе. Перед каждым гостем лежало нечто вроде подноса из жесткого черствого хлеба, служившее вместилищем для череды роскошных блюд, подаваемых усталыми, потными мальчиками, которым приходилось кормить бесчисленное количество ртов, избегая одновременно похотливых рук гостей определенного склада. Каких только перемен не было — мясо, сваренное с сахаром и гвоздикой, сдобренное циннамоном и имбирем, к которому подавались кабаньи ребра; свинина, нашпигованная яичным желтком, орешками сосновых шишек, изюмом, шафраном и перцем и запеченная в тесте; пироги с рыбой; жареные миноги; баранина, ржанки, кроншнепы, бекасы и фазаны. Вино переливалось из кувшина в кубок, после чего — в глотку, зачастую одним зычным глотком. Корбетт ел мало — как всегда. Вид одного из мальчиков, который, разнося угощения, одновременно тер гноящееся ухо, тоже не способствовал аппетиту. Корбетт потягивал вино, обменивался любезностями с Бенстедом, заведшим речь о хитросплетениях шотландской политики.

— Оглядитесь вокруг, Корбетт. Этот зал полон людьми, которые с наслаждением перерезали бы друг другу глотки. Александр держал их твердой рукой в стальной рукавице. Бог весть что станется теперь!

— И как вы думаете — что? — спросил Корбетт.

— Даже подумать страшно, — ответил Бенстед. — Коль королем станет человек, что им не по душе, поднимется волна свирепства и жестокости, закрутится водоворотом и выплеснется через край на юг, через нашу границу.

Корбетт мысленно согласился, вспомнив пустынные земли, по которым он проезжал, направляясь в Шотландию, — обширные незащищенные пространства, уязвимые для внезапного нападения. Бенстед подался вперед, чтобы через стол продолжить разговор, однако, почувствовав растущий интерес соседей, многозначительно взглянул на Корбетта и погрузился в молчание. Их беседа угасла, но вокруг продолжали разговаривать. Корбетт с трудом понимал звучавшую в зале речь и стал просто глазеть по сторонам. Через проход, тоже за отдельным столом, сидела группа людей, и один из них смотрел в спину Бенстеда с такой злобой, что Корбетт встревожился. Он наклонился через стол и схватил Бенстеда за руку.

— Там, позади вас! — прошептал он.

— Там, позади меня, — резко оборвал его Бенстед, — сидит французское посольство во главе с Арманом де Краоном. Такой маленький, смуглый, напряженный человек с бородой и вислыми усами, глядящий на меня, наверное, так, будто хочет воткнуть кинжал мне в спину? — Корбетт кивнул, а Бенстед улыбнулся: — Вот и прекрасно! Я нарочно сел спиной к нему. Де Краон никогда не умел сносить оскорбление.

— Почему он здесь? — спросил Корбетт.

— По той же причине, что и мы, — пожал плечами Бенстед. — Чтобы следить за положением дел и докладывать этому лицемерному ублюдку с каменным лицом, Филиппу IV Французскому. Конечно, есть и другие причины. — Бенстед огляделся и с видом заговорщика наклонился через стол. — Де Краон, должно быть, любопытствует, что такое мы обсуждаем. Его господину, Филиппу IV Французскому, теперь, когда Шотландия потеряла сильного короля, весьма желательны две вещи. Во-первых — союз с шотландцами, который воспрепятствовал бы осуществлению законных прав нашего государя на английские земли во Франции. Во-вторых, — Бенстед провел пальцем по краю своего кубка, — во-вторых, Филипп надеется, что Эдуард будет притязать на Шотландию и таким образом будет вовлечен в запутанную и длительную войну.

— А он будет притязать? — с невинным видом спросил Корбетт.

Бенстед скривился.

— Нет! — ответил он. — Эдуард Английский съест только то, что может переварить!

Корбетт кивнул и хотел было продолжить этот разговор, как вдруг ссора на дальнем конце стола привлекла к себе все взгляды, и шум в зале стих. Два молодых человека, чьи землистые лица раскраснелись от вина, стояли, с ножами в руках, и каждый ждал, когда противник сделает выпад, чтобы отразить его. Корбетт подумал было, что это просто пьяная бравада, но тут один из них бросился на другого через стол, раскидав блюда, кубки и бутыли с вином. Гости повскакали со своих мест, люди теснились и толкались. Блеснули клинки ножей, и казалось, что вот сейчас и разрешится множество застарелых, но долго сдерживаемых разногласий. Корбетт протолкался через толпу подальше от схватки и стал спиной к колонне. Он так и не понял, как это произошло — или то была одна из случайностей, вызванных движением колеса фортуны, или внезапное вмешательство спасительной милости Господней, — но резкий звук рога заставил Корбетта обернуться, и в этот самый миг, едва не задев его щеки, мимо просвистел и ударился о колонну кинжал. Чиновник испуганно огляделся, но не заметил в толпе никого, кто мог бы покуситься на его жизнь. Он наклонился, подобрал роковой клинок, едва не пронзивший ему горло. Этот нож был, очевидно, одним из сотен ножей, носимых и используемых за столом в этом зале. Снова прозвучал горн, Корбетт бросил нож, а стражи с жезлами в руках двинулись по залу и стали наводить порядок. Столы и скамьи становились на свои места, бесчувственные тела оживали, а двух молодых людей, начавших стычку, окровавленных и растрепанных, вывели из зала.

Пиршество возобновилось, но стычка сделала свое дело — застолье стало гнетуще-мрачным. Корбетт вернулся на свое место, стараясь не обращать внимания на де Краона, ухмыляющегося с таким видом, будто он вдруг обнаружил нечто очень забавное. Бенстед, растрепанный, с грязными разводами на лице, пробормотал, что его отделали, скорее всего, французы и он намерен убраться отсюда как можно скорее. Уже многие гости вставали, собираясь уйти, и два английских посланника тоже поднялись и двинулись между столами.

Откуда ни возьмись, явился Аарон, доверенный слуга Бенстеда, и оба они — он и его господин — исчезли, пока Корбетт, отвернувшись, смотрел, как уходят французы и де Краон при этом все еще ухмыляется. Бенстед еще прежде предупредил Корбетта, что тому не следует возвращаться в аббатство — он может заночевать в зале вместе с другими, и теперь Корбетт с признательностью принял это предложение. Он устал, был слегка пьян и напуган; коль скоро на него охотится убийца, в таком случае темные закоулки ночного Эдинбурга предоставят недругу новые возможности. Корбетт искал подходящего места, толпа начала рассеиваться, и тут вернулся Бенстед в сопровождении тощего сутулого человека с водянистыми глазами, красным носом пьяницы и клочковатой бородой, но в щегольском наряде с прорезями, из которых выпирала желтая тафта, и был препоясан золотым шнуром, почти таким же, как у Бенстеда, только у последнего на шнуре было завязано множество узлов, чтобы тот не выскальзывал из петлей на одежде.

— Мастер Корбетт, — проговорил Бенстед, — разрешите представить вам величайшего светоча медицины и королевского лекаря Дункана Мак-Эйра.

Корбетт взглянул на обрюзгшее лицо пьяницы и понял, что Бенстед язвит. Мак-Эйр — шарлатан, как и многие ему подобные, прикрывающие свое невежество надменной повадкой, диковинными зельями, астрологией и гороскопами. Однако он отвесил светочу почтительный поклон, и Бенстед ушел, подмигнув и небрежно кивнув, и бросив напоследок Корбетту, что надеется снова увидеться с ним.

Корбетт подвел Мак-Эйра к ближайшему столу, расчистил место и жестом пригласил сесть.

— Мастер Мак-Эйр, — сказал он, наливая вина в два кубка. — Я благодарен вам за внимание. Как я понял, вы готовили тело покойного короля к погребению. Мне удивительно…

— Ничего удивительного, Корбетт, — взвизгнул Мак-Эйр в ответ, схватив предложенный кубок и шумно отхлебнул. — Ничего удивительного. Короля нашел отряд конной стражи, высланный по указанию епископа Уишарта. Его нашли на камнях под мысом Кингорн; его лошадь, его любимая белая кобыла по кличке Теймсин лежала рядом. И у лошади, и у всадника были сломаны шеи. Тело короля вместе с седлом и уздечкой принесли сюда в замок.

— А были еще и другие увечья? — спросил Корбетт.

— А как же, — ответил Мак-Эйр, дыша в лицо Корбетту винным перегаром. — У короля были переломаны ноги, с ног до головы он весь был в ушибах. Понятное дело, ведь король не только упал с большой высоты, но еще и море било его тело о камни. — Он понизил голос. — Лицо стало искромсанным месивом плоти. Едва можно было узнать.

— А вы уверены, что это был король?

Мак-Эйр уставился на него со странным выражением на отупевшем от пьянства лице.

— Разумеется, это был король. — Он залился резким жеребячьим смехом. — Но, прошу заметить, такой поворот дела Александру понравился бы. Он любил переодевания и личины. — Лекарь вздохнул. — Только вот игра зашла слишком далеко. Нет, мастер Корбетт, Александр погиб, упав с утеса. Его тело сварили, мясо отделили от костей, добавили благовоний и пряностей, запечатали в свинцовый гроб и отвезли в Джедбургское аббатство, чтобы упокоить среди его предков.

— Когда состоялись похороны? — резко спросил Корбетт.

Мак-Эйр скосил глаза на залитый вином стол и пробормотал как бы про себя:

— Король умер восемнадцатого марта, а похороны имели место одиннадцатью днями позже, двадцать девятого.

— Не слишком ли поспешно? — спросил Корбетт.

Мак-Эйр скривился и, окунув палец в лужу вина, начертил что-то на столе.

— Нет, — ответил он. — Король представлял собой не очень-то приятное зрелище. Морская вода пропитала тело; даже с помощью пряностей сохранять его в приличном виде было нелегко.

— Королева видела его тело?

— Нет, — ответ был краток. — Она не выезжала из Кингорна. Однако, — спросил лекарь, пытаясь остановить свой туманный взор на Корбетте, — почему вы задаете все эти вопросы?

— Любопытство, — ответил Корбетт успокаивающе. — Простое любопытство, мастер Мак-Эйр. Но скажите, господин лекарь, ибо я вижу, что вы человек проницательный, что случилось с двумя оруженосцами, слугами, сопровождавшими короля?

— Странно, что вы вспомнили о них, — пробормотал Мак-Эйр. — Патрик Сетон, видно, сильно обогнал короля и добрался-таки до Кингорна. Когда же короля нашли мертвым, он вернулся сюда, в замок, и уединился в своей комнате. — Мак-Эйр вздохнул. — У него побывали и расспрашивали его все, в том числе господин Бенстед, французский посланник, Брюс, Комин, Уишарт, но он казался безумным. Даже я оказался тут бессилен. Он только сидел и бормотал что-то.

— Что? — спросил Корбетт.

— Ничего особенного, что-то мямлил насчет теней, теней на мысе Кингорн. Вы видите в этом какой-нибудь смысл?

— Нет, — ответил Корбетт. — А второй? Что с ним?

Мак-Эйр зевнул и поднялся.

— Я должен удалиться, — бросил он. — Ваши вопросы измучили меня. Второй слуга, Томас Эрселдун, все еще здесь и в добром здравии. Его тоже расспрашивали, но он не самый умный из людей и не самый лучший из наездников. Лошадь сбросила его, и он остался на берегу, свидетели клянутся в этом. Боюсь, теперь он — предмет насмешек двора, презираемый большинством и жалеемый немногими, кто слышит его постоянные уверения в своей невиновности. Я должен идти. Завтра я пришлю к вам Эрселдуна. Вы ночуете в замке?

Корбетт кивнул:

— Да. Здесь, в зале. Весьма признателен вам за вашу любезность, господин Мак-Эйр.

Лекарь кивнул и коротко простился с Корбеттом. А тот встал, потянулся и оглядел пустой зал, в котором становилось все темнее, поскольку факелы догорали. Он выбрал место между двумя храпящими слугами и улегся, не заметив человека, наблюдающего за ним из сумрака.

Этот молчаливый наблюдатель вглядывался сквозь полумрак туда, где устроился на ночь Корбетт. Он с удовольствием воткнул бы кинжал прямо ему в горло, но понимал, что сейчас не время и не случай. Он горько сожалел, что нож, брошенный на пиру, не попал в цель, ибо уже знал, что Корбетт — человек опасный. Спокойный, скромный, но постоянно задающий вопросы, собирающий сведения, Корбетт, вероятно, вызнал что-то у этого дурака Мак-Эйра. Наблюдатель проклинал про себя этого назойливого англичанина, который мог свести на нет великий план его господина. Тем не менее будет другое время и другое место. Шотландия — страна пустынная, с безлюдными дорогами и пустошами. В один прекрасный день он найдет Корбетта, беззащитного, беспомощного, и разделается с ним на свой искушенный лад.

На другое утро Корбетт проснулся оттого, что кто-то тряс его. Озябший, он с трудом повернулся — все тело занемело, — открыл глаза и увидел возбужденного молодого человека со светлыми коротко остриженными волосами, беспокойным взглядом и лицом в оспинах.

— Мастер Корбетт, — повторял он. — Мастер Корбетт, проснитесь!

Корбетт с трудом поднялся на ноги и оглядел зал. Люди тяжко поднимались, иные мотали больными с похмелья головами, иные громко требовали вина и еды.

— А, чтоб тебя! Ты кто такой? — набросился Корбетт на молодого человека, разбудившего его.

— Я Томас Эрселдун. Мастер Мак-Эйр сказал, что вы хотите поговорить со мной. — Юноша указал на соседний стол. — Я принес вам элю и ржаного хлеба.

Корбетт в знак благодарности кивнул и, сев за стол, стал растирать ладонями затекший затылок.

— Ты был с покойным королем в ночь, когда он умер?

Эрселдун судорожно сглотнул.

— Да, — ответил он, — я был с королем. Я уже не раз рассказывал эту историю.

Молодой человек замолчал, чтобы перевести дух, и Корбетту, все еще не совсем проснувшемуся, стало жаль этого юношу, чья жизнь и все силы отныне будут уходить лишь на оправдание одного-единственного проступка, совершенного в одну-единственную ночь из нескольких тысяч ночей, прожитых им. Корбетт устало протер глаза, зевнул и тут заметил в глазах Эрселдуна боль.

— Простите, что побеспокоил вас, — выпалил Эрселдун, — но королевский лекарь сказал, что вы желаете видеть меня немедленно. Я испугался, что упущу вас. Я…

— Вздор, — мягко перебил его Корбетт. — В извинениях нет нужды. — Он глотнул холодного водянистого эля. — Скажи мне, пожалуйста, что случилось в ту бурную роковую ночь?

Эрселдун стал рассказывать, как король в самый разгар пиршества решил отправиться в Кингорн и велел Сетону и ему, Эрселдуну, сопровождать его. Оба отговаривали короля, пока тот шел в свои личные покои в замке, чтобы переодеться в дорогу.

— Он был очень взволнован, — бубнил Эрселдун. — Он ответил, что должен ехать немедленно, в ночь, и насмешливо назвал нас трусами. И мы поехали. Мы поехали на север к переправе, и одному Богу известно, как мы переправились через Ферт. Королевский управляющий ждал со свежими лошадьми; белая кобыла короля, Теймсин, была уже оседлана, и его величество с Сетоном сразу же ускакали. А у меня, как вы знаете, случилась незадача с лошадью, едва я отъехал от берега!

Корбетт подумал о пьяном управляющем.

— А управляющий тоже пытался остановить короля? — спросил он.

Эрселдун кивнул:

— Да, но король не пожелал его слушать.

— Проверил ли король седло и стремена?

— Нет, — ответил Эрселдун. — Король и Сетон ускакали сразу же. Моя же лошадь оказалась с норовом, я никак не мог с ней справиться. Постойте, — с надеждой спросил он, — вы что же, думаете, что у Теймсин ослабла подпруга?

— Возможно, — солгал Корбетт, ибо знал — будь это так, несчастье случилось бы по дороге куда раньше. — А Сетон? — продолжал Корбетт. — Что сталось с ним?

— Он приехал в Кингорн, — устало повторял Эрселдун. — А на другой день к вечеру, после того, как все узнали о смерти короля, вернулся сюда. Он не выходил из своей комнаты. И чем больше его расспрашивали, тем более безумным он казался и все бормотал о каких-то тенях на мысу Кингорн.

— Он был предан королю?

Эрселдун гневно взглянул на Корбетта.

— А то как же! — выпалил он. — Как и я. Но кое-кто говорит иначе, — с горечью добавил он. — Твердят, будто мы бросили короля, потому что испугались. И забывают о том, что мы переправились через Ферт!

— От чего умер Сетон?

— Не знаю, — ответил Эрселдун. — Может быть, от разбитого сердца. Он мало ел и все молчал. Его нашли мертвым в его комнате и сразу похоронили.

— На теле не было следов насилия? — осторожно поинтересовался Корбетт.

Эрселдун сузил глаза.

— Я тоже думал об этом, но нет — я осмотрел тело.

— Может быть, его отравили?

— Нет, — повторил Эрселдун твердо. — Он мало ел, и еду ему подавал я сам. А так ему приносили или присылали в подарок всякие мелочи.

— Кто? — спросил Корбетт.

— Члены Совета, особенно после того, как епископ Уишарт посетил его и объявил, что Сетон никак не повинен в смерти короля.

— Значит, подозрения были? — осведомился Корбетт.

Эрселдун сглотнул и нервно огляделся.

— Король Александр, — нервно прошептал он, — слыл мужчиной с большими аппетитами. Сетон был его спальником. Ходили слухи, что…

— Что король утешался Сетоном? — прервал его Корбетт.

Эрселдун кивнул.

— Король вдовел десять лет, — продолжал он. — Сетон был ревнив и страдал из-за страсти короля к королеве Иоланде. Но он никогда не причинил бы королю вреда. Во всяком случае, — угрюмо продолжал он, — было установлено, что в Кингорн он не опоздал.

— Значит, несмотря на то, что у короля была лучшая лошадь, Сетон обогнал его? — спросил Корбетт.

— Разумеется. Ведь Сетон лучше знал местность. Я думаю, что король сбился с дороги и какое-то время плутал во тьме. А Сетон уехал вперед, полагая, что король отстал ненамного. Мы всегда ездили таким образом: Сетон — впереди, проверить, нет ли каких препятствий, — Эрселдун помолчал, — а я, я — всегда замыкающим!

— Такое случается, — успокоил его Корбетт. — Но скажи, кто еще посещал Сетона?

— Все, — пробормотал Эрселдун. — Епископ Уишарт, лорд Брюс, придворные. Французский посланник и, конечно, мастер Бенстед. Он подарил Сетону бархатные перчатки и прислал миску миндаля и изюма.

— И Сетон это съел?

— Поел немного, — пожал плечами Эрселдун. — А я, как всегда, доел остальное.

— А почему его осыпали подарками?

— Ах, — с горечью сообщил Эрселдун, — до смерти короля Сетон был человеком влиятельным. Всякий, кто хотел видеть короля, пытался завести дружбу с ним. Не один Бенстед был щедр с Сетоном.

Эрселдун поглядел на слуг, уже приступивших к своим обязанностям и неторопливо прибиравшим холодные, черствые объедки, остатки вчерашнего пиршества. Смотрители и дворецкие королевского дома громко раздавали приказания. Собаки с оглушительным лаем вбежали со двора и теперь обнюхивали мусор. Эрселдун посмотрел на Корбетта и встал:

— Мне пора. Меня ждут мои обязанности, — и, коротко кивнув, пошел из зала.

Англичанин, проводив его взглядом, вспомнил, что и ему тоже следует вернуться в аббатство. Он узнал уже немало. Только вот ноги и спина ноют, и ему необходимо спокойствие и ясная чистота монастыря, чтобы упорядочить мысли и наблюдения. Он взял свой плащ и вышел в замковый двор, совсем не такой шумный, как накануне. Добыл воды из колодца, умыл лицо и руки и покинул замок — одинокая, усталая фигура, на которую совершенно никто не обратил внимания. Выйдя за пределы замка, он остановился, сообразив, что обратно ему придется добираться самостоятельно. И, памятуя о кинжале, брошенном в него во время пира, решил, что безопасней идти через многолюдный город, чем пускаться в рискованный путь по окрестным лесам и болотам. Благодаря вчерашней поездке и подробным указаниям приора, он, хотя и смутно, но представлял себе, куда ему следует идти.

Корбетт тащился по разбитой слякотной дороге; небо нахмурилось, заморосил мелкий дождь. Проезжающая мимо повозка обдала его грязью, и Корбетт мысленно обругал Бернелла, пославшего его сюда. Он добрел до города и оказался на Лаунмаркете, Ярмарочном лугу, где сбежавшаяся отовсюду толпа глазела, как лошади тащат какого-то несчастного к поджидающему его эшафоту. Несчастному скрутили руки и ноги, и две лошади его волокли по земле на ремне из крепкой кожи: он вопил, земля обдирала ему спину, и все это — под бубнящий голос городского чиновника, читавшего приговор, и монотонную молитву священника, покуда зеваки осыпали осужденного градом насмешек и комьев грязи. Корбетт, не останавливаясь, протолкался через толпу и пошел дальше. Он держался середины улицы, подальше от мусора, в изобилии наваленного у дверей и стен жалких бревенчатых лачуг. Лавки были открыты, труппа актеров перед потрепанным, грубо намалеванным задником — сценой служила повозка — выкрикивали слова, которых Корбетт не понимал, торговцы кричали, взывая к нему: «Горячие ножки барашка! Говяжьи ребрышки!» — и цеплялись за него руками, но он отталкивал их. От запаха свежего хлеба из пекарни у него потекли слюнки, но и тут он не стал останавливаться.

Он устал и был подавлен: походя он замечал то колченогую собаку, которая обнюхивала раздувшуюся дохлую крысу, то бегущую кошку с мышонком в пасти, то нищего с бельмастыми глазами и в язвах, пронзительно кричащего, в то время как мальчишки мочатся на него. Корбетт вспомнил поучения Августина о том, что грех есть распад всех связей. Коль скоро это так, подумал Корбетт, стало быть он, Корбетт, погряз в грехе. Вот он, одинокий английский чиновник, один, здесь, на этих грязных улицах, а его жена и ребенок умерли, и прошли годы, и единственная женщина, которую он любил с тех пор, осужденная за убийство и измену, сгорела на костре в Смитфильде, в Лондоне. И вот он здесь, один и среди чужих людей, ищущих его смерти. Он вспомнил о Ранульфе, своем верном слуге, и пожалел, что его нет с ним, что он лежит в лихорадке за много миль отсюда, в каком-то английском монастыре.

Он миновал церковь Святого Эгидия, свернул на очередную извилистую улицу и чуть не налетел на двух людей, стоящих там. Корбетт пробормотал извинения и отступил в сторону. Один из этих людей преградил ему путь.

— Comme ça va, Monsieur?[5]

— Qu'est ce que ce?[6] — сразу же ответил Корбетт, а потом повторил: — В чем дело? Я не говорю по-французски. Прочь с дороги!

— Нет, месье, — ответил человек на прекрасном английском. — Это вы стоите у нас на дороге. Пойдемте! Нам нужно поговорить.

— Идите к черту! — пробормотал Корбетт и попытался обойти их.

— Месье, нас двое, а у вас за спиной еще двое. Мы не причиним вам вреда. — Француз повернулся и махнул рукой. — Пойдемте, месье. Мы не задержим вас. Мы не причиним вам вреда. Пойдемте!

Корбетт посмотрел на двух упитанных, приземистых мужчин и, услышав позади легкий звук, понял, что за спиной стоят другие.

— Я иду, — скривился он.

Мужчины провели его по проулку, где лежали кучи дерьма и воняло собачьей мочой. Они остановились перед лачугой об одном окне под мокрой соломенной крышей, с которой капала вода, перед которым торчал увитый плющом шест — знак того, что тут подается эль.

Внутри имелась всего одна промозглая сырая комната с земляным полом, двумя маленькими столами на козлах и несколькими грубыми табуретами, сделанным из старых бочек. В комнате было пусто, если не считать компании, сидящей вокруг одного из столов. Перепуганный хозяин подавал им эль. Неряшливая женщина, явно его жена, тоже была испугана. Ребятишки, на чьих грязных лицах белели бороздки от слез, жались к ее поношенному платью и пялили круглые глазенки на мужчин — те чувствовали себя как дома и тараторили на каком-то непонятном языке. Корбетт сразу же узнал де Краона, который встал при его появлении, отвесил полунасмешливый поклон и указал ему на табурет.

— С вашей стороны весьма любезно откликнуться на наше приглашение, мэтр Корбетт, — проговорил он на превосходном английском языке с едва заметным французским акцентом. — Как я понимаю, в Эдинбурге вы были очень заняты — вам нужно было задать множество вопросов и сунуть нос в дела, которые вас вовсе не касаются. Вот, — он подтолкнул к Корбетту кружку с элем, — выпейте-ка и поведайте нам об истинных причинах вашего пребывания здесь.

— Почему бы вам не спросить об этом у Бенстеда? — возразил Корбетт. — Вы не имеете никакого права задерживать меня. Ни английский, ни шотландский двор не обрадуется, узнав, что французские посланники задерживают людей по собственной прихоти!

Де Краон пожал плечами и в комическом протесте поднял ладони.

— Но, месье Корбетт, разве мы вас задерживаем? Мы всего лишь пригласили вас сюда, и вы приняли наше приглашение. Вы вольны прийти и уйти по вашему желанию. Однако, — продолжал он примирительно, — раз уж вы оказались здесь, я знаю, ваше чрезмерное любопытство не позволит вам так просто покинуть нас.

Он откинулся назад, сложив на коленях свои коричневые, в перстнях, руки, и поглядел на Корбетта, как умудренный старший брат или заботливый дядюшка. Корбетт отодвинул от себя кружку.

— Нет, это вы скажите мне, месье де Краон, почему вы здесь и почему хотите говорить со мной?

— Мы здесь, — мирно начал де Краон, — чтобы представлять интересы нашего государя и установить более близкие отношения между королем Филиппом IV и шотландским престолом. И в тот момент, когда мы достигали значительных успехов, случилась эта внезапная и злосчастная смерть короля, к каковой вы выказываете немалый интерес.

— Да, это меня действительно интересует, — ответил Корбетт коротко. — Я слуга своего господина и нахожусь здесь по поручению английского двора, каковой, как и двор Филиппа IV, заинтересован в любых сведениях, какие мы можем сообщить.

Де Краон медленно с недоверием покачал головой.

— Все это, — возразил он, — вполне по силам Бенстеду, так почему же вы здесь? — Он предостерегающе покачал пальцем, предваряя возможные возражения со стороны Корбетта. — Я полагаю, что на самом деле вас интересует не падение Александра III с утеса. Есть иные тайные причины. Уж не союз ли с Брюсами и Коминами? Или, может быть, вы тут, чтобы осуществить тайные притязания короля Эдуарда на шотландский престол?

Корбетт взирал на де Краона в крайнем удивлении. Он вдруг осознал, что француз действительно считает, что он, Корбетт, находится здесь с тайным и деликатным заданием действовать в пользу Эдуарда, что его интерес к смерти Александра III — простая завеса, трюк, скрывающий истинную цель. Смехотворность этого предположения заставила его улыбнуться, а затем, запрокинув голову, он разразился хохотом. Де Краон подался вперед, его лицо вспыхнуло от гнева, и Корбетт отпрянул, решив, что сейчас де Краон ударит его.

— Вот уж не думал, что мы вам кажемся столь забавными!

Корбетт взял себя в руки.

— Забавными? Ничуть, — сурово ответил он. — И то, что случилось этой ночью, мне тоже не кажется ни забавным, ни приемлемым!

Француз молча пожал плечами и отвел глаза.

— Больше того, — добавил Корбетт, — вы, кажется, ответили на свои же вопросы. Разве вы, месье де Краон, прибыли сюда не для того, чтобы заключить тайный союз и воспользоваться тем, что королевство осталось без короля?

— Что вы имеете в виду? — вскинулся де Краон.

— Я имею в виду, — проговорил Корбетт в полной ярости, — что два десятилетия Александр III правил этой страной с весьма малой, а точнее, без всякой помощи со стороны Франции. Теперь он умер, не оставив прямого наследника. Почему бы не сделать так, чтобы влияние Франции вновь возросло?

— А как насчет вашего государя? — Де Краон почти кричал. — Вы знаете, что Брюс — его друг!

— А что вы имеете в виду? — с невинным видом осведомился Корбетт.

— Я имею в виду, что Брюс, как и Эдуард, ходил в крестовый поход, что Брюс оказывал Эдуарду всяческую помощь в его внутренней войне против ныне покойного Симона де Монфора. Он сражался при Льюисе и в других битвах на стороне Эдуарда. Брюс притязает на шотландский престол. Неужели теперь Эдуард станет возражать против того, чтобы его старинный друг и товарищ по оружию захватил шотландскую корону?

Корбетт вскочил, с грохотом отбросив табурет. Он чувствовал у себя за спиной спутников де Краона, напряженных, выжидающих, готовых действовать.

— А почему бы и нет? — язвительно спросил он. — Почему бы вам не задать все эти вопросы Бенстеду? Я уверен, его ответы вас вполне удовлетворят.

С этими словами Корбетт круто повернулся, вышел из харчевни и двинулся по проулку обратно. Он шел, затаив дыхание, прислушиваясь, не идут ли за ним французы, и только благополучно добравшись до конца проулка, вздохнул с облегчением и вновь направил свои стопы к аббатству Святого Креста.

Наконец, Корбетт выбрался из города и оказался в той части его окрестностей, где стояло аббатство. Дождь усилился. Корбетт, поплотней запахнувши плащ, шел уже по лесной дороге, но все еще был настороже, остерегаясь, не идут ли по его пятам де Краон или его люди. По сторонам возвышались деревья, темные и спокойные, слышен был только шелест веток и тихий, дробный стук дождя по листьям. Вдруг раздался какой-то новый звук. Корбетт подумал было, что это треснула ветка, но тут же его память будто озарило: он не раз слышал этот звук, воюя в Уэльсе, — и, не раздумывая, он бросился на землю. Звук повторился, сопровождаемый свистом и стуком стрелы, выпущенной из арбалета, которая, пролетев над ним, вонзилась в соседнее дерево. Корбетт не стал ждать. Он знал, что арбалетчику требуется время, чтобы зарядить новую стрелу и прицелиться, поэтому он вскочил и помчался со всех ног среди деревьев, и бежал так, почти задыхаясь, пока не наткнулся на грязную мощеную дорогу, ведущую к главным воротам аббатства. И здесь он совершил ошибку — обернулся, и тут же, споткнувшись, упал на колено, вновь вскочил, всхлипывая от страха, добежал по скользким камням до ворот и во всю мочь застучал в них дверным молотком. В воротах отворилась калитка, и он, шатаясь, ввалился в нее — почти упал в объятия удивленного брата послушника. Едва совладав с собой, Корбетт наспех что-то наврал монаху и поспешил к жилищу приора. В покоях никого не было, и тогда чиновник отправился прямо в свою келейку, рухнул на койку и погрузился в глубокий сон без сновидений.

Уже во второй раз за этот день Корбетт проснулся оттого, что кто-то тряс его и настойчиво звал по имени. Он открыл глаза и встрепенулся, узнав бледное встревоженное лицо, внимательные зеленые глаза и взъерошенные волосы своего слуги Ранульфа, с которым он расстался в лазарете аббатства Тайнмут. Корбетт встряхнулся, чтобы проснуться.

— Ранульф! Когда ты приехал?

— Да уже не меньше часу, как я тут, — ответил Ранульф, — вместе с лошадью и вьючным мулом. Я ведь не забыл, что вы приказали: найдешь, мол, меня в аббатстве Святого Креста. С самого утра плутал, пока добирался сюда из замка. — Он осмотрел Корбетта с ног до головы. — Где вы были? Вы весь в грязи!

— Долгая история, — коротко ответил Корбетт. — Потом расскажу. А пока отыщи приора и сообщи ему, что я вернулся, да распорядись, чтобы мне принесли сюда горячей воды.

Ранульф тут же удалился. Его господин, думал он, странен, замкнут, осторожен, даже таинствен, как всегда, и, как всегда, только и делает, что моется. Интересно, думал он, какая нелегкая понесла Корбетта на север; он, Ранульф, пытался выяснить это всю дорогу до Тайнмута, но Корбетт отмалчивался, и Ранульфу это не нравилось. Конечно, он обязан Корбетту жизнью, ведь он спас его от петли в Тайберне, а все равно Корбетт для него — сплошная тайна: и работает он без устали, и для отдохновения разве что поиграет на флейте, почитает какой-нибудь манускрипт или посидит спокойно за кубком вина, размышляя о жизни. Ранульф на чем свет стоит клял этот отъезд из Лондона, в котором ему пришлось оставить молодую жену некоего лондонского торговца тканями. От воспоминаний штаны становились тесными, и Ранульф бормотал грязные ругательства: со всеми этими ее кружевами, поклонами и надменным видом она была ни дать ни взять изящная леди, но между простыней — совсем другая, мягкая и умоляющая. И как же она вертелась и корчилась под ним! Ранульф тяжко вздохнул: она — далеко, а он — тут, в этом ветхом монастыре, при своем таинственном господине.

Корбетт же на самом деле очень рад был снова видеть Ранульфа. Он не признался бы себе в этом, но рядом с верным слугой, который сможет прикрыть его со спины, он чувствовал себя куда спокойнее. Корбетт не переставал дивиться неугомонности своего слуги, его жажде жизни и страстной тяге к любой женщине, которая поведет перед ним бровью. И вот он здесь, Ранульф, и Корбетт, моясь и переодеваясь, размышлял о том, сможет ли слуга защитить его от убийц, очевидно преследующих его. В лесу из арбалета целились именно в его жизнь, а значит, и кинжал, брошенный в него накануне, тоже не был случайностью.

Остаток вечера Корбетт провел, размышляя над тем, что он знал прежде и что узнал нового, но вскоре понял, что запутался и увяз, как в топкой трясине, и чем больше он размышляет, тем больше запутывается и вязнет. Он вполуха слушал рассказы Ранульфа о житье в Тайнмуте, помалкивая о своих неудачах и размышляя, что же делать дальше. Может быть, написать Бернеллу? Хотя бы перечислить возникшие здесь сложности и доложить лорд-канцлеру о полном отсутствии успехов. Но по здравом размышлении он решил не делать этого. Покамест он может поведать лишь о мелких фигурах, причастных к трагедии, постигшей короля Александра III в Кингорне. Бенстед и де Краон сообщили немногое. Возможно, сильные мира сего в этой стране знают еще что-то, и необходимо подобраться к ним поближе. Больше того, Корбетт понимал, что если де Краон узнал о его, Корбетта, расспросах, то в самом скором времени следует ждать вмешательства Совета опекунов, который либо положит конец его деятельности, либо выставит его из страны. Стало быть, ему следует поторопиться, чтобы успеть собрать для Бернелла нужные сведения.

После вечерней службы Корбетт подошел к приору и спросил, как можно встретиться с Робертом Брюсом. Приор, вовсе не глупый человек, тяжело посмотрел на Корбетта и предостерегающе покачал головой:

— Будьте осторожны, господин чиновник. Я догадываюсь, чем вы заняты. До меня доходят смутные слухи, замечания, придворные сплетни. Времена ныне неспокойные, а вы решили ловить рыбу в очень опасных и глубоких водах.

Корбетт пожал плечами.

— У меня нет выбора, — ответил он. — У каждого из нас свои задачи, у меня — свои. Не знаю, что вы слышали, и спрашивать не стану. Но я никому не причиняю вреда, а возможно, смогу принести немалую пользу. Вот почему я хочу видеть лорда Брюса.

Приор вздохнул.

— Обычно Брюсы пребывают в своем горном замке на реке Клайд, в другой части страны, но теперь, по причине смерти короля, Брюс живет рядом с Эдинбургом. В конце концов, — добавил язвительно приор, — у него нет ни малейшего желания безучастно наблюдать со стороны, как делят пирог. Говорят, что он остановился в порту Лит, это совсем недалеко от Эдинбурга, но если что-то не заладится, оттуда проще будет убраться по суше или морем. Тем не менее я проверю, так ли это, и завтра сообщу вам.

Когда колокола аббатства звонили к заутрене, первой молитве монахов за день, Корбетт встал, оделся и осторожно растолкал похрапывающего во сне Ранульфа. Они присоединились к длинной молчаливой череде монахов, вливающейся в церковь. Корбетт пел псалмы вместе с братией и чувствовал, как монотонное гармоническое пение снимает напряжение с души. Ранульф же, тяжело плюхнувшись на скамью рядом с ним, горестно вздыхал и ворчал на своего господина. Когда служба закончилась, они позавтракали в маленькой трапезной с белеными стенами, после чего подошли к приору, который подтвердил предположение, высказанное накануне вечером: лорд Брюс и его свита действительно остановились в порту Лит. Корбетт и Ранульф сразу же простились с приором и, выехав из ворот аббатства, направились на север — как раз встало солнце. Ехали они быстро. Корбетт чувствовал себя отдохнувшим, хотя и по-прежнему был настороже, радовался тому, что вчерашние тучи рассеялись, и надеялся, что лорд Брюс все еще в Лите и даст ему аудиенцию. Они миновали город, проехав по еще тихим улицам, и, следуя подробным указаниям приора, вскоре оказались на широкой торной дороге, ведущей к порту Лит. Навстречу им двигалось множество повозок и вьючных лошадей, везущих провизию из порта и окрестных мест в Эдинбург на рынок. Груженные рыбой, фруктами, солониной, английской шерстью и фламандским бархатом, повозки теснили одна другую на изрытой колеями дороге. Краснолицые возчики ругались, каждый старался въехать в город первым и приготовить свой товар к продаже прежде, чем горожане проснутся.

Корбетт ехал среди них спокойно, не спуская настороженного взгляда с Ранульфа, который, сперва поглазев на все округлившимися глазами, потом начал передразнивать странный говор окружающих, и кое-кто из встречных уже поглядывал на него весьма недоброжелательно. Корбетт уговаривал слугу вести себя посмирней и облегченно вздохнул, когда они въехали наконец на узкие, извилистые, ухабистые улицы Лита. Они добрались до небольшой рыночной площади, где Корбетт принялся расспрашивать всякого встречного пристойно одетого горожанина о местопребывании двора лорда Брюса. Он описал Ранульфу отличительные знаки свиты Брюса в надежде, что востроглазый слуга заметит кого-нибудь в такой одежде. Однако узнать ничего не удалось. Многие горожане не понимали их, а Ранульф едва сдерживал негодование, слыша в ответ на вопросы бурный поток шотландских слов. Вокруг них образовалась небольшая толпа зевак, которые, узнав, что они — англичане, начали ворчать и ругаться. Только тут Корбетт осознал, что это — Лит, шотландский порт, чьи суда нередко вступают в схватку с английскими кораблями. Чиновник корил себя — забыл об этой необъявленной войне и вот теперь едва за это не поплатился.

Наконец спутники собрались уйти с площади, но тут вдруг их окружила группа воинов, вида весьма сурового, в шлемах и при оружии. Их предводитель схватил лошадь Корбетт под уздцы и задал ему вопрос, которого тот не понял. Человек повторил вопрос, на этот раз на ужасном французском. Корбетт кивнул. Да, подтвердил он, он — английский чиновник. Он везет поклоны от канцлера Англии лорду Брюсу и желает получить у него аудиенцию. Волчье лицо человека расплылось в улыбке, открывшей ряд черных гнилых зубов.

— Ну что ж, — ответил он по-французски. — Коли английский чиновник желает видеть лорда Брюса, это мы можем устроить.

Ловким движением он выхватил из-под плаща Корбетта кинжал, который чиновник засунул за свой прочный, в металлических бляхах кожаный пояс, и почти потащил лошадь по рыночной площади. Его люди держались позади, зля и изводя Ранульфа, который отвечал им тем же, без устали осыпая их отборной английской руганью. С рыночной площади они направились по лабиринту улиц и в конце концов подъехали к большому каменному двухэтажному дому с тесовой крышей, изящные резные карнизы которой нависали над маленьким двориком. И Корбетта, и Ранульфа без лишних церемоний стащили с лошадей, втолкнули в главную дверь дома и провели по коридору в главный покой, или зал.

Корбетт понял, что это наверняка жилище какого-то богатого купца, которое Брюс либо нанял, либо отнял силой. Здесь было чисто, на полу лежали ковры, на дальней стене висела шпалера, по всей комнате стояли весенние зеленые ветки для приятного запаха. Здесь был даже очаг, вделанный в стену, а во главе длинного вощеного стола сидел лорд Брюс. Он ел чечевичную похлебку, запивая большими глотками вина из массивного, богато украшенного кубка.

Он не потрудился поднять глаза, когда в зал ввели Корбетта с Ранульфом, но жестом велел им сесть на скамью, стоящую вдоль стола, сам же продолжал шумно есть. Наконец он закончил, громко рыгнул и вытер грязные пальцы и рот подолом своего отороченного горностаем плаща. Стражник, приведший их, подошел к стулу, стал на колени и тихо заговорил с Брюсом на языке непонятном, но, скорее всего, предположил Корбетт, это был гэльский язык, совершенно ему незнакомый. Чиновнику стало не по себе — Брюс, хотя уже и миновал библейский возраст в шесть десятков и еще десять лет, имел репутацию свирепого воина. Этот человек, жаждущий власти и способный ее добиться, страстно преданный своему клану и возлагающий особые надежды на любимого своего внука, двенадцатилетнего Роберта, теперь, по смерти Александра III, не делал тайны из того, что дом Брюсов обладает законнейшими правами на шотландский трон. Его внешность подтверждала его репутацию — львиная голова, серо-стальные волосы, дерзкие, пронзительные глаза. Лицо свирепого хищника. Умного. Равнодушного к последствиям своих действий.

Стражник наконец замолчал. Брюс кивнул, жестом велел ему удалиться и повернулся к Корбетту.

— Итак, господин чиновник, — медленно вымолвил он, — ты хотел видеть меня? Зачем? — Брюс пристально разглядывал его. — Я видел тебя позавчера вечером, — сказал он, — на пиру в замке. Ты был с этим английским посланником, у которого глаза — как лед, с Бенстедом, не так ли?

Корбетт кивнул и открыл рот, намереваясь заговорить, но Брюс остановил его властным движением руки.

— Я не люблю тех, кто является ко мне без предупреждения, — пояснил он. — Я не какой-нибудь жалкий тан,[7] у которого есть время на болтовню и сплетни. Больше того, я не доверяю английским чиновникам, которые бродят по моей земле, задавая всякие вопросы, как будто Шотландия — это какое-то английское графство. Поэтому я еще раз спрашиваю тебя, господин чиновник: что ты здесь делаешь?

— Милорд, — взволнованно начал Корбетт, — позвольте мне передать поклоны и искренний привет от моего господина, Роберта Бернелла, канцлера Англии, епископа Бата и Уэльса.

— Вздор, — рявкнул Брюс в ответ. — Я встречался с Бернеллом, когда был в Англии. Он не понравился мне, и я не понравился ему. Прошедшие годы мало что изменили в лучшую сторону. Итак, господин чиновник, что дальше?

Корбетт улыбнулся:

— Вижу, милорд, что вас не обманешь. Правда состоит в том, что меня послали в Шотландию выяснить, что произошло, происходит и будет происходить. — Он внимательно посмотрел на Брюса, изобразив предельную честность, дабы скрыть ложь. — Вам это должно быть понятно, милорд. Вы служили королю Эдуарду, вы знаете его ум.

— Да, — ответил Брюс. — Я знаю его коварный ум. Он лев на войне, но он же пантера непостоянства и неверности, изменяющий своим клятвам и обещаниям под покровом приятных речей. Загнанный в угол, он обещает все, что угодно, но едва оказавшись в безопасности, забывает свои обещания. Предательство и ложь, каковыми он пользуется, дабы преуспеть в своем деле, твой король именует предусмотрительностью. А дорогу, по которой он идет к своей цели, какой бы ни была она извилистой, называет прямой, и что он ни скажет, все — закон.

Брюс замолчал, грудь его вздымалась от гнева, он отер с губ слюну. Корбетт сидел молча. Брюс сердито взирал на него.

— Ты меня слышал, господин чиновник? — И он продекламировал древнее шотландское пророчество относительно Англии:

Корбетт слабо улыбнулся. Нынче Брюс в дурном настроении и очень опасен.

— Я уверен, что в этом стихе содержится некоторая доля правды, милорд, — отозвался он. — Но что я могу сказать? Александр III Шотландский оставил наследника — трехгодовалую норвежскую принцессу. В Англии же, — торопливо продолжал Корбетт, — смерть короля вызывает некоторые вопросы.

— Вздор, — возразил Брюс. — Покойный король славился тем, что готов был умчаться, как безумный, поздно ночью только ради того, чтобы завалить какую-нибудь девчонку старше двенадцати лет.

— В Англии, сэр, — сухо ответил Корбетт, — поговаривают, что он был пьян. Но в тот вечер вы были на Совете. Поскольку вы — главный пэр королевства, вы конечно же знаете правду!

— Да, я был там! — ответил Брюс. — Король не был пьян.

— Возможно, король был огорчен тем, как обстоят дела в Совете? — настойчиво продолжал расспрашивать Корбетт.

— Ничуть не бывало! — рявкнул Брюс. — Все вздор. Удивляюсь, зачем понадобилось созывать Совет — только для того, чтобы обсудить весть, что какого-то барона Галлоуэя засадили в Англии в тюрьму, и набросать петицию о его освобождении? Одному Христу милостивому ведомо, зачем мы собрались. Король прибыл угрюмый, но потом что-то произошло. Уж не знаю что, но вдруг он стал — как дитя с новой игрушкой. Он развеселился, выпил и сказал, что поедет в Кингорн. И поехал. Почему ты об этом спрашиваешь? Бенстед был там. Он должен был рассказать тебе. — Брюс замолчал и поджал губы. — Заметь, Бенстед ушел гораздо раньше. Так что, может быть, он и не знал об отъезде короля.

— А был ли там французский посланник, милорд?

— Да, приятный во всех отношениях лизоблюд де Краон. Это он побуждал короля отправиться в Кингорн pour l'amour.[8] Тупоумный ублюдок! Разумеется, потом он все отрицал. Итак, мастер Корбетт, наш король мертв, и кого же будет поддерживать ваш король?

— Его величество, король Эдуард, — медленно ответил Корбетт, — с уважением отнесется к желанию общины Шотландии.

— Жаль, — пробормотал Брюс так тихо, что Корбетт едва расслышал. — Я всегда полагал, что если Александр умрет, не оставив наследника, Эдуард будет поддерживать дом Брюсов! — Он замолчал и тяжело посмотрел на Корбетта, а потом продолжал спокойно, как если бы разговаривал с самим собой. — Я бился в Святой Земле за Крест, а в Англии за Эдуарда против мятежников; я основывал монастыри, поддерживал святую мать Церковь, и Бог благословил мою семью. Я видел, как Александр распутничает, пьет, предается разврату и как он лебезит перед вашим Эдуардом, и я знал, что я лучше его. В 1238 году отец Александра III обещал мне корону, но когда он снова женился и родил Александра, третьего с этим именем, чашу оторвали от моих уст. Потом Александр стал королем и, не имея живого наследника, женился на своей французской полюбовнице, вожделея ее и заявляя, что она родит наследника. Итак, — Брюс вдруг замолчал, вспомнив, где находится и с кем разговаривает. Он мутно посмотрел на Корбетта. — Уходи, мастер Корбетт! — Он махнул рукой. — Ступай вон! Ступай сейчас же!

Корбетт толкнул локтем Ранульфа, таращившего глаза, встал, поклонился и в сопровождении слуг Брюса вышел из комнаты.

Слуги проводили Корбетта с Ранульфом через Лит до дороги на Эдинбург. Оттуда, напоследок обменявшись ругательствами с Ранульфом, они повернули вспять. Корбетт вздохнул с облегчением и, велев парню придержать свои вопросы при себе, понурив голову, тихонько поехал дальше, осмысляя услышанное от Брюса. И пришел к выводу, что этот гневливый, ожесточенный человек не испытывал любви к королю Александру. Воистину, смерть короля могла принести ему немалую выгоду, хотя, рассудил Корбетт, Брюс — лишь один из многих.

Они добрались до окраин Эдинбурга уже в сумерках. Корбетт успокоился, вокруг толпились с повозками торговцы и крестьяне, собравшиеся по домам. Но тут впереди что-то случилось — суматоха, смятение и ругань, — перевернулась порожняя повозка, лошадь прянула на дыбы в постромках, возчика же видно не было. Корбетт и Ранульф, ехавшие бок о бок, остановились, глядя на неразбериху. Два человека, шедшие впереди, вдруг развернулись и медленно двинулись обратно. Корбетт, увидев их, выпрямился в седле. Что-то здесь было не так. Он заметил блеск стали. Схватив поводья Ранульфова гаррона, он погнал свою лошадь галопом. Оба пеших отлетели в сторону, Корбетт обогнул перевернувшуюся повозку и пустился во весь опор, пригнувшись к седлу и надеясь, что лошадь не оскользнется на ухабистой дороге. Лишь оказавшись в Эдинбурге, среди домов с закрытыми ставнями, Корбетт остановился и, обернувшись, усмехнулся при виде бледного, испуганного лица Ранульфа.

— Только не спрашивай у меня, кто это был, — проворчал он. — Я сам не знаю. Возможно, у них были дружеские намерения, но мне вспомнилась старинная поговорка: «На темной пустынной дороге друга не встретишь».

Ранульф кивнул и перегнулся через голову своей лошади: от страха желудок у парня сжался и исторг из себя содержимое. Корбетт улыбнулся, но очень скоро пожалел, что и его тоже не вырвало: его мутило и била дрожь всю дорогу, пока они благополучно не добрались до ворот аббатства.

На следующее утро приор передал Корбетту письмо — короткую записку, в которой говорилось, что вчера утром на Бенстеда напали неизвестные, что он жив-здоров, но советует Корбетту не терять бдительности. Корбетт дал себе слово следовать этому совету. Он умылся, оделся и вместе с Ранульфом подкрепился в трапезной хлебом, сыром, несколькими спелыми плодами и разведенным вином. Потом проведал спутников, которые сопровождали его в Шотландию, после чего отправил Ранульфа вычистить их одежду и поработать в аббатстве, а сам вернулся в свою келью и тщательно запер дверь.

Он вынул из большой кожаной сумки пергамент, пемзу, чернильницу из рога, перья, длинный тонкий нож с острым лезвием и кусочек красного воска для печати. Развернул пергамент, протер его пемзой, осторожно сдул крошку, обмакнул перо в походную чернильницу и принялся набрасывать письмо Бернеллу. На это ушло несколько часов, и только ближе к вечеру он приступил к окончательному варианту.

«От Хью Корбетта, секретаря, Роберту Бернеллу, епископу Бата и Уэльса, канцлеру, поклоны. Я по-прежнему живу в аббатстве Святого Креста, занимаясь порученным мне делом. Позвольте мне для начала сообщить, что слухов и сплетен я собрал в изобилии, и намеков множество, но чего-либо существенного покамест очень мало. Ныне всеобщая молва полагает, что Александр III, король Шотландии, разбился насмерть, случайно упав с мыса Кингорн 18 марта 1286 года. Король созвал чрезвычайное собрание Совета, чтобы обсудить заключение в тюрьму барона Галлоуэя в Англии. На Совете присутствовали главные бароны королевства, как мирские, так и духовные. Король явился мрачный и замкнутый, но его настроение скоро переменилось. С делами Совет наскоро покончил и перешел к общему пиршеству, когда король удивил всех, объявив, что намерен отправиться к королеве в Кингорн. Многие отговаривали его, поскольку бушевала буря, была ночь и отправляться в путь было весьма опасно. Король отмахнулся от возражавших и уехал, взяв с собой двух доверенных слуг, Патрика Сетона и Томаса Эрселдуна. Они приехали в Квинзферри и понудили перевозчика, хотя тот и противился, переправить их через Ферт-оф-Форт в Инверкейтинг. Переправа завершилась благополучно, и на том берегу их ждал королевский управляющий (имя коего тоже — Александр), приведший туда лошадей для короля и его сопровождающих; среди тех лошадей была любимица короля — белая кобыла по кличке Теймсин, каковую он прежде оставил в Кингорне королеве. Управляющий также пытался образумить короля, но безуспешно. Его величество поехал дальше. Один из его слуг, Сетон (как говорят, любовник короля), хорошо знал дорогу и каким-то образом в темноте далеко обогнал своего господина и добрался до Кингорн-Мэнора. Эрселдуну не повезло. Он не мог справиться со своей лошадью, которая в конце концов понесла, так что он и королевский управляющий остались в Инверкейтинге и отправились в трактир. Тем временем король Александр доехал до вершины мыса Кингорн, с которого и всадник, и лошадь упали и разбились насмерть.

На следующее утро начались поиски, и тела их были обнаружены на песке внизу. У короля была сломана шея, лицо изуродовано до неузнаваемости, тело — сплошная рана. Королевский лекарь подготовил тело к погребению, и на одиннадцатый день оно было предано земле в Джедбурге. Для ведения дел был учрежден совет опекунов: королева ждет дитя, однако случись что неожиданное, Совет приложит все усилия к тому, чтобы корона Шотландии перешла к внучке Александра III принцессе Маргарите Норвежской. Однако есть и другие претенденты, в особенности Брюсы, которые более чем готовы предъявить собственные права на престол. Настоящий предмет моего расследования — смерть Александра, и теперь можно сделать определенные выводы относительно нее:

Во-первых — Александру III не раз случалось бешено мчаться по округе, когда он устремлялся к какой-либо леди. Ничто не мешало ему вести себя так же, спеша к молодой жене.

Далее. В ночь на 19 марта была страшная буря; Александр не был пьян, но выпил много. Больше того, он выбрал опасную дорогу. Следует заметить, что там имеется более безопасный путь, однако воспользоваться им было невозможно. Кингорн расположен неподалеку от вод Ферта, кратчайшая дорога к нему идет по верху утеса. Король мог бы поехать окольным путем, но потерял бы дорогу среди диких травянистых пустошей, изобилующих болотами и трясинами, ловушками для неосторожного путника. Посему Александр поехал обычной дорогой, хотя и при очень опасных обстоятельствах. Можно предложить несколько объяснений гибели Александра.

Во-первых — несчастный случай. Лошадь короля, если мы учтем все обстоятельства, описанные выше, вполне могла поскользнуться и рухнуть вниз с утеса, увлекши за собою всадника.

Далее — смерть в результате небрежности. Управляющий — пьяница. Будучи вызван в столь темную, бурную ночь, он мог рассердиться и небрежно оседлать королевскую лошадь, тем самым став причиной несчастья на мысе Кингорн. Хотя, коль скоро это так, почему это несчастье не случилось раньше, в другом месте? И могла ли подобная небрежность привести к падению и лошади, и всадника с утеса?

Далее — была ли то смерть? Умер ли Александр III на мысе Кингорн, или то была какая-то хитрая уловка самого короля? Александр III славился своим пристрастием к переодеваниям, личинам и розыгрышам. Не сам ли он устроил свою мнимую смерть по каким-либо тайным причинам? Я сознаю, что это лишь игра ума и что никаких реальных доказательств тому не существует. Больше того, сей несчастный случай произошел более двух месяцев тому назад, и никто не имеет никаких оснований опровергнуть очевидное, что король Александр мертв и похоронен в аббатстве Джедбург.

Далее — убийство. Король Александр мог быть убит человеком или несколькими людьми, хотя по каким причинам и какими средствами — это остается тайной. Некоторое количество необъясненных обстоятельств делают это вероятным:

Во-первых — по какой причине король покидает Эдинбург в такую ночь ради того, чтобы свидеться с королевой? Он мог бы дождаться утра. Если то была похоть, имелись и другие леди, на все готовые. Если то была любовь, почему королева Иоланда была так спокойна, а не убита горем после его смерти?

Далее. Король прибыл на собрание Совета в дурном настроении, Совет был созван по крайне маловажному поводу. Затем настроение короля вдруг переменилось, он стал весел, счастлив, как жених в первую брачную ночь. Что случилось, в чем причина такой перемены?

Далее. Самым странным во всем этом представляется отсутствие каких бы то ни было намеков на то, что король, прибыв на собрание Совета, уже намеревался совершить эту поездку. Он принял это решение там и тогда. Однако же в Кингорн загодя были посланы сообщения, в коих управляющему приказывалось быть на берегу с лошадьми для короля — случилось это за несколько часов до того, как собрался Совет. Кто послал эти приказания и как они были доставлены через Ферт?

И наконец. Ходили предсказания о близкой смерти Александра, причем еще задолго до его гибели. Каковы источники этих слухов?

Коль скоро то было убийство (а у меня покуда нет сему верных доказательств), тогда, милорд, давайте вспомним вопрос Цицерона: „Cui bono?“ Кому это выгодно?

Брюсу, испытывающему обиду оттого, что у него отняли корону в 1238 году? Обиженный на Александра, он мог опасаться, что молодая жена родит наследника королю, и тогда он, Брюс, во второй раз потеряет возможность предъявить права своего дома на престол.

Иоланде, королеве, которая даже не потрудилась взглянуть на тело мертвого мужа, но оставалась в своем уединении, в Кингорне, утверждая, что она беременна? Она знала, что ее муж собирался прибыть к ней в ту ночь, но когда он не явился, не позаботилась даже послать людей на его поиски.

Патрику Сетону, спальнику короля и доверенному слуге? Он любил короля Александра, как мужчина любит женщину. Он ревновал к Иоланде и был единственным спутником короля в ночь его гибели. Я задаюсь вопросом: не был ли он настолько потрясен этой безумной скачкой короля в бурную ночь, что стал виновником смерти короля, а затем умер сам от разбитого сердца? Не понимаю, почему он не подождал своего царственного господина на дороге, а по прибытии в Кингорн не поехал искать его. Быть может, он знал, что его господин уже мертв?

Французы также извлекают немалую выгоду из смерти Александра. Их новый король Филипп IV всеми силами и средствами старается заполучить союзников в Европе. Александр, бог весть по какой причине, всегда отвергал этот союз; теперь его не стало, и Филипп может вновь начать плести свою паутину и, заключив союз, воткнуть нож в спину Англии. Столь же вероятно, что он надеялся и все еще надеется, что наш сеньор, король Эдуард, будет втянут в шотландские дела, что отвлечет силы, которые Англия могла бы направить на защиту своих владений в Гаскони.

Еще есть наш хитроумный и скрытный отец наш во Христе епископ Уишарт. Близкий советник покойного короля, теперь он держит бразды правления в своих руках, ибо король мертв. Почему же он (а это сделал именно он) с такой поспешностью послал всадников рано утром 19 марта выяснить, благополучен ли король? Не знал ли он загодя, что что-то случилось? К сожалению, я не могу расспросить ни его, ни — до времени — тех людей, коих он послал, ни тех, кто нашел тело короля.

Разумеется — и я сомневаюсь, стоит ли обсуждать подобную возможность, — смерть короля Александра III могли устроить и англичане. Но чего ради? Тем более есть куда более основательные подозрения против иных людей. Эдуард же имеет свои интересы во Франции, и я не вижу для него выгоды в смерти союзника.

Слишком много в этом деле неясного. Кто бы ни был убийцей Александра, ему необходимо было, разумеется, первым прибыть к переправе, пересечь Ферт-оф-Форт, знать дорогу, по которой поедет король, осуществить свой замысел и уехать, надеясь, что спутники короля не узнают об этом. И все это проделать во мраке ночи? Господь всемилостивый свидетель, что я бросил бы это дело, как химеру и признал бы, что шотландский король погиб в результате несчастного падения с лошади, когда бы я своими глазами не видел обрывков, приставших к кусту терна на мысе Кингорн, которые вопиют к миру: „Убийство!“ Даже если я отыщу ответы на эти вопросы, есть и другие загадки. Их же можно разрешить лишь с великой опасностью для моей жизни, и я прошу вас, милорд, велите мне покинуть эту страну, ибо по ней бродит Сатана. Эта страна — горшок на огне, и очень скоро он вскипит и перельется через край, обжигая и ошпаривая всех, кто окажется рядом. Моей жизни и жизни Бенстеда угрожает бог весть кто, ибо люди считают, что мы здесь находимся с тайной миссией, связанной с наследованием шотландского престола. Прошу вас не забывать об этом. Да хранит вас Бог. Писано 18 июня 1286 года в аббатстве Святого Креста».

Корбетт перечитал письмо. Уже совсем стемнело, и он, отложив донесение в сторону, лег на кровать и еще раз обдумал написанное. Должен же быть, думал он, какой-то ключ, какая-то трещина в этой тайне, через которую можно было бы проникнуть в нее. Он вспомнил старинное изречение из читанного в юности трактата: «Коль скоро проблема существует, стало быть, должно существовать и ее логическое разрешение. Найти его — всего лишь дело времени». Конечно, если тебе оставят время на поиски, с горечью подумал Корбетт. Он чувствовал, что вовлечен в какой-то королевский театр масок, лицедейство, игру, где он — один из участников пантомимы, спотыкающихся во мраке на потеху невидимому безмолвному зрителю. Ночная скачка по продуваемому ветром утесу, король, падающий во мрак, пророчества о его судьбе. Корбетт задумался над этими пророчествами. Их источник — разумеется, если есть возможность найти этот источник — не даст ли сведений более определенных? А если эти пророчества вполне невинны, в таком случае кто знал о них и, что еще важнее, кто постарался, чтобы о них узнали люди? Корбетт попытался вернуться мыслями назад, распутать клубок собранных сведений. Кто-то называл имя пророка. Этот кто-то назвал его Томасом? Томас Рифмач — Томас из Лермонта. Корбетт спустил ноги с кровати и трутом зажег три большие свечи, взял письмо к Бернеллу и запечатал его. Пусть письмо уйдет в том виде, как оно написано, а он займется другими делами.

Монастырские колокола зазвонили к вечерне, но Корбетт дождался, пока монахи возвратятся из церкви, и только тогда сошел вниз и вместе с Ранульфом отправился в трапезую с белеными стенами. Подали простую еду — хлеб, суп и разбавленное вино, и во время трапезы один из монахов читал из Священного Писания. Корбетт, охваченный нетерпением, едва мог усидеть на месте, утешая себя единственно удовольствием созерцать лицо Ранульфа, потребляющего столь постную пищу в столь постной обстановке. Как только трапеза завершилась благодарственной молитвой, Корбетт шепотом приказал Ранульфу сидеть в их келье и не высовывать носа оттуда, сам же он тем временем попытается переговорить с приором. Приор с готовностью согласился, предложив Корбетту прогуляться по тихим темным крытым аркадам, развеяться на первом мягком ветерке раннего лета. Некоторое время они прохаживались в молчании, потом Корбетт принялся расспрашивать приора о его склонности к монашеской жизни, наслаждаясь язвительными ответами и узнав с удивлением, что приор приходится, в частности, дальним родственником Роберту Брюсу, а также, что он — знаток трав, страстно интересующийся врачеванием и приготовлением лекарственных настоев, зелий и снадобий. Корбетт исподволь перевел разговор на покойного короля и весьма был удивлен последовавшей за этим вспышкой.

— Хороший был, сильный правитель, — заметил приор, — но как человек… — Его голос замер, и наступившее молчание прерывалось только стуком сандалий по каменным плитам.

— Что вы хотели сказать? — спросил Корбетт.

— Я хотел сказать, — пылко отозвался приор, — что это был распутник, пренебрегавший своими обязанностями. Десять, одиннадцать лет он вдовствовал, имея множество возможностей жениться и родить сына. Вместо этого он тешил свою похоть, женился поздно, а потом погиб, гонясь за плотским наслаждением, и оставил Шотландию без наследника.

Корбетт заметил, что гнев, таящийся в глубине души приора, готов вырваться наружу, и деликатно хранил молчание.

— Даже здесь, — продолжал приор, — в аббатстве Святого Креста, он тешил свою похоть. Некая знатная женщина, вдова, приехала на могилу своего покойного мужа, но явился король и увидел ее. Он стал преследовать ее, засыпать подарками, драгоценностями и роскошными одеждами. Потом он ее соблазнил, не в замке и не в одной из своих усадеб, но прямо здесь, открыто бросив вызов своим и нашим обетам. Я сделал ему замечание, он же рассмеялся мне в лицо. — Приор помолчал. — Заслуженный конец, — заметил он. — Спаси и помилуй его Бог. Я, видите ли, должен был присутствовать на том собрании Совета, — добавил он уже веселее, — но был занят и послал свои извинения. Кто знает, возможно, мне удалось бы отговорить его. — Он погрузился в молчание, и Корбетт, украдкой бросив на него взгляд, заметил, даже в неярком свете луны, каким напряженным и скорбным стало его лицо.

— Отче, — осторожно спросил Корбетт, — вы говорите, что король едва ли не сам накликал свою смерть?

Приор поджал губы и кивнул.

— Значит, — продолжал Корбетт, — другие тоже так полагали? Я имею в виду, не это ли стало причиной множества предсказаний, что с королем случится что-то скверное?

Приор пожал плечами и пошел дальше, легко опираясь рукой о руку Корбетта.

— Да, — ответил он. — Люди действительно думают, что король поступал опрометчиво, но были и другие предсказания, не только благочестивые предположения. Их высказывало это странное создание, Томас Рифмач, или Томас из Лермонта.

— Чем странное?

— И внешностью, и повадками. Он постоянно творит свои четырехстрочные стансы, предрекающие будущее отдельных людей или даже целых семей. Странный человек с таинственным прошлым. Говорят, будто он девять лет пропадал в Стране Эльфов!

— Могу ли я встретиться с ним? — напрямик спросил Корбетт. — Это возможно?

Приор повернулся и тонко улыбнулся.

— А я-то удивлялся, зачем вам понадобилось поговорить со мной. У Томаса земли рядом с Эрлстоном в Роксбургшире, невеликие, впрочем. Я знаю его, я даже защищал его несколько раз от оскорбительных нападок моих собратьев-священников. — Он остановился и положил руку на плечо Корбетту. — Я напишу ему, и посмотрим, что из этого получится, но будьте осторожны, Хью, будьте очень осторожны!

На следующее утро приор, верный своему слову, не мешкая, послал гонца к Томасу из Лермонта, а Корбетт отправил одного из своих гонцов с письмом к Бернеллу. В свое время на север с Корбеттом отправилось четверо — канцлер самолично выбрал их из числа своих людей. Они, дожидаясь своего часа, жили в аббатстве и помогали по хозяйству, отрабатывая свое пребывание в обители; и вот один из них был осчастливлен — ему предстояло вернуться на юг с письмом и устным сообщением Корбетта, зазубренным натвердо. После этого Корбетту оставалось только ждать, радуясь отдыху и живя в монастыре, где он чувствовал себя в безопасности и благополучии. Он изучал черновик донесения, посланного Бернеллу, обдумывая его, вновь и вновь пересматривая все, что узнал со времени своего приезда в Шотландию. Чем больше он обдумывал события, сопутствовавшие гибели короля Александра, тем более утверждался в мысли, что это было убийство. Но кто совершил его? И как? Корбетт чувствовал, что все его надежды разрешить поставленную перед ним задачу идут прахом. Он коротко описал Ранульфу, что произошло, но его слуга, весьма чуткий на опасность, тут же попытался связать все события с людьми, пытавшимися напасть на них по дороге из Лита. Ранульф считал, что во всем виноваты французы; Корбетт поначалу согласился, но потом задался вопросом, отчего же они ждали так долго, и про себя заключил, что нападавшие были людьми лорда Брюса.

Проходили дни, монахи отмечали праздник середины лета — день усекновения главы Иоанна Крестителя. И Корбетт явился на торжественную мессу в монастырскую церковь и сидел там, созерцая священников, отправляющих службу в кроваво-красных с золотом одеяниях, двигающихся, точно тени в сновидении, среди струящихся ароматных воскурений. Монахи мелодично распевали псалом, слова которого вдруг по-особенному прозвучали для Корбетта: «Exsurge, Domine, exsurge et vindica causam meam.» — «Восстань, о Господи, восстань и суди мое дело».

Корбетт закрыл глаза и вознес свою собственную молитву, обратясь в пустую высь. Воистину, есть ли дело Богу до того, что некий помазанник Божий, освященный королевским миром на руках, ногах и лбу, потомок святой Маргариты с кровью Эдуарда Исповедника в жилах, был лишен жизни, повергнут наземь, убит и сброшен с вершины утеса, точно сухой лист, несомый ветром? И тут же Корбетт осознал опасность того, что с ним происходит — это дело захватило его, он стал вновь одержим тайной, которой не может разгадать, разумно объяснить и расписать аккуратными столбцами. Пора что-то предпринять, подумал он, пора внести какой-то порядок в хаос, клубящийся перед ним, иначе лорд-канцлеру не понадобится приказывать ему покинуть Шотландию. Он сам по собственной воле уедет отсюда, несмотря на возможные последствия такого проступка.

Поэтому Корбетт обрадовался, когда дней через пять вернулся гонец приора и привез устное послание: Томас из Лермонта будет рад принять Хью Корбетта, чиновника Королевской канцелярии и посланника лорд-канцлера Англии.

— Ах да, — воскликнул приор, как бы вдруг вспомнив. — Гонец привез также и личное сообщение от Томаса господину Корбетту.

— Как это может быть? — осведомился Корбетт. — Я никогда не встречался с ним, и мы ничего не знаем друг о друге!

Приор пожал плечами.

— Ничего особенного, просто «передайте Хью, что боль, вызванная Элис, со временем пройдет». — Приор внимательно всмотрелся в удивленное лицо Корбетта. — Что это значит, Хью? Кто такая Элис?

Корбетт молча покачал головой и медленно удалился. Он думал об Элис, прекрасной Элис атт Боуи, возглавлявшей сатанинский шабаш в Лондоне и строившей заговор против короля. Он, Корбетт, разрушил заговор и послал Элис на костер в Смитфильд. Одно упоминание ее имени разбудило старую боль; только потом он задался вопросом, откуда Томас знает об Элис.

На другой день Корбетт с Ранульфом в сопровождении брата послушника покинули аббатство и отправились на юг. Погода изменилась; лето преобразило землю, по которой Корбетт проезжал несколько недель тому назад, оживило великолепным изобилием красок. Синее небо с белыми кружевными облачками, зеленые, испещренные синим верещатники и луга, склоны, пестреющие цветами. То была дикая местность, крутые горы и травянистые нагорья, изборожденные шрамами и ранами — серо-стальными камнями и быстрыми, пенящимися речками, низвергающимися с вершин. Брат послушник, простая душа, называл цветы, разные виды вереска и птиц, которые радостно кружились и парили над их головами; еще он научил Ранульфа шотландской песне о том, как опасно находиться молодой девушке наедине с молодым ухажером на верещатнике. Их смех и пение были так заразительны, что и Корбетт присоединился к ним. Они ехали два дня, а на третий въехали в долину Лаудердейл. Брат послушник указал вниз на заросшую плющом крепость с башней посередине, угнездившуюся на крутом берегу реки Лаудер.

— Замок Томаса Рифмача, — сообщил он. — Ну, поехали вниз.

Подъехав ближе, Томас понял, что укрепленный Эрлстон представляет собой квадратную в плане крепость приятных пропорций со сторожевой башней, какие Корбетт встречал не единожды на своем пути в Шотландии. Вокруг крепости — ров с водой, через него переброшен шаткий мост, по коему они проскакали как можно быстрее, галопом, и оказались на пыльном дворе замка. Двор был невелик, здесь имелся глубокий колодец с ведром, конюшня, коровник и кладовые — деревянные, обмазанные глиной пристройки с односкатной крышей. Выскочивший конюх держал их лошадей, в то время как кто-то еще побежал сообщить сэру Томасу об их прибытии. Корбетт спешился и, оглядевшись, отметил, что крепость не так уязвима, как показалось ему поначалу: узкие стрельницы пронзали ее стены, и навесные бойницы выступали из парапета как раз над воротами крепости, и оттуда ее защитники могли швырять камни либо лить кипящее масло на нападающих.

Корбетт собрался было продолжить осмотр, как вдруг услышал испуганный голос Ранульфа:

— Господин Корбетт! Господин Корбетт! Идите быстрее!

Корбетт повернулся и увидел высокого, худого седовласого человека в черном одеянии, стоящего перед их лошадьми. Корбетт подошел, человек повернулся и поздоровался с ним. Корбетт застыл, потрясенный.

— Сэр Томас? — осведомился он.

— Да, Хью, это я, сэр Томас из Лермонта.

Корбетт уставился на хозяина. Волосы у этого человека были белые, как и кожа, но глаза и губы — ярко-розовые, точнее, глаза-то были синие, но в розовых кругах и, что еще страннее, без ресниц. Корбетт вспомнил, что уже слышал о таких людях — «albus», совершенно белые люди, или альбиносы. Он пытался скрыть свое изумление, но сэр Томас чуть не рассмеялся.

— Ну же, Хью, скажи, что ты удивлен. Все удивляются. Разве я не странный? Не такой, как все? — Голос у него был чистый, низкий и приятный.

Корбетт усмехнулся в ответ; один уэльсец как-то сказал ему, что каждого человека, хорош он или плох, окружает некая аура, ощущаемая другими людьми. Коль скоро это так, то сэр Томас излучал дружелюбие и доброжелательность.

— «Что значит голова или лицо? — процитировал Томас. — Значение имеет только сердце!» Вы любите поэзию, мастер Корбетт?

— Наслаждаюсь ею, когда есть время.

— Прекрасно, — отозвался сэр Томас. — Мы знали, что вы едете сюда, — добавил он для пущего впечатления, потом рассмеялся при виде разинувшего рот Ранульфа. — Это не предвидение, я попросту увидел вас с верха башни. — И он ткнул пальцем вверх. — Пойдемте! Еда готова!

Они вошли в прохладную темную башню по прогнутому каменному полу и поднялись по узкой винтовой лестнице в зал. Темная каменная палата, стены, украшенные занавесями из зеленого бархата, устланный тростником пол и посередине — глянцевитый стол со скамьями по обе его стороны. В дальнем конце — узкая дверь, ведущая, как сообщил Томас, на кухню. Через нее вошла маленькая, темноволосая, улыбчивая женщина. Томас обнял ее за плечи и представил как свою жену Бето, она же тихо пробормотала свои приветствия.

Она просила их присесть и принесла поднос с вином, кубками и миской сладких закусок. Они ели, беседовали о поездке и придворных сплетнях, а потом Томас попросил Бето проводить Ранульфа и брата послушника в их комнаты. Как только те удалились, он повернулся к Корбетту и вперил в него свой ужасный, неумолимый взгляд.

— Итак, мастер Корбетт? Чего желает от меня английский чиновник?

Корбетт поставил свой кубок на стол, а потом ответил:

— Его величество Александр III. Он умер, как вам известно, упав с мыса Кингорн. Вы предсказали его смерть.

Томас кивнул.

— Как вы об этом узнали? — спросил Корбетт.

— Я это видел, — ответил Томас, легко прикоснувшись пальцами к своему лбу. — Я видел картины, смотрел на воду, видел образы.

— Какую воду? — резко спросил Корбетт.

— Маленький, смуглый народец. — Томас улыбнулся. — Некоторые называют их эльфами, гоблинами. Римляне именовали их пиктами — «Пикти», что значит «Раскрашенные люди». — Он усмехнулся; зубы у него были белые и ровные. — Эти рассказы правдивы. Я жил с ними, не девять лет, но некоторое время. Они изгои. Я тоже изгой, и у нас одинаковый дар — мимолетно видеть будущее.

Корбетт вздохнул и недоверчиво покачал головой. Томас повернулся и указал на муху, ползущую по краю стола.

— Посмотрите на эту муху: единственное, что она в состоянии ощущать, единственное, что она в состоянии видеть, это — стол. Можно ли ее винить в том, что она верит, что существуют только стол и она сама? То же происходит и с нами, мастер Корбетт. Мы верим только в то, что видим и к чему прикасаемся!

— Я слышал о подобной философии, излагаемой схоластами, — согласился Корбетт, — но заглядывать в будущее?

Томас встал и поманил Корбетта к окну — щели-стрельнице — и указал вниз на извилистую реку Лаудер.

— Посмотрите, мастер Корбетт, отсюда мы видим всю реку в целом. Но если бы мы сидели в лодке на этой реке, что бы мы видели? Немного впереди, немного позади и берега с обеих сторон. Так же происходит и со мной. Все зависит только от точки зрения, от того, где ты стоишь!

Корбетт отвернулся и, взяв кубок, вдохнул аромат бордоского вина.

— И где же вы стоите, чтобы узреть будущее и видеть смерть королей?

— Иногда я просто это знаю, — вздохнул Томас. — Но смерть Александра я видел в воде, в чаше-зеркале.

— Не понимаю. Что вы видели? — спросил, недоумевая, Корбетт.

— Короля и лошадь, падающих на фоне несомненно ночного неба, — повторил Томас.

— И это все? — спросил Корбетт.

— Это все! А разве нужно что-то еще? — спросил Томас.

— Но, — возразил Корбетт, — вы предсказали день.

— Нет, этого я не предсказывал, — возразил Томас. — Я прямо сказал королю, что Судный день близок. Только после того, как это случилось, люди приписали дату. — Томас насмешливо посмотрел на Корбетта. — Вы считаете, что короля убили, не так ли?

Тот грустно кивнул:

— Да. Я полагаю, что его убили, но не знаю, как и зачем и кто! Может быть, вы мне скажете?

Томас тихонько рассмеялся.

— Нет, я вижу лишь картины, изображения, а не причины или последствия. Но, — продолжал он серьезно, — я и в самом деле вижу, что ваша жизнь в опасности, и весьма сожалею, что вы проделали столь долгий путь понапрасну. — Он подошел к Корбетту и положил руку ему на плечо. — Вы должны отыскать правду, мастер Корбетт. Да, я предупредил короля о грозящей ему опасности, но, учитывая то, что он ночами то и дело скакал по королевству, даже придворный шут мог бы предостеречь его с такой же точностью. — Томас отвернулся и посмотрел в окно. — Раз уж вы забрались в такую даль, Хью, завтра я поведу вас посмотреть на Раскрашенных людей, маленький народец, эльфов, гоблинов, пиктов, — называйте их, как вам угодно. — Томас посмотрел на Корбетта. — Пойдете?

Корбетт кивнул.

— Прекрасно! — воскликнул Томас и хлопнул в ладоши. — В таком случае давайте перекусим!

На другое утро, довольно поздно, Корбетт и Томас выехали из Эрлстона и направились на юго-запад к большому Эттрикскому лесу. Ранульф и брат послушник остались в замке: Томас объяснил, что пикты — народ потаенный, недолюбливающий те народы, которые прогнали их с их земли, и потому плохо относящийся к чужакам. По дороге Томас рассказывал Корбетту о пиктах, о том, как они некогда правили Шотландией, даже совершали набеги через великую римскую стену на юг, грабили и разоряли римские колонии.

— Это народ древнейший, — говорил Томас. — Они вышли из тьмы и поклонялись ей, называя землю своей Матерью-Богиней. Они строили большие крепости на высоких местах, каменными кругами огораживали дворы и бревенчатые дома.

Корбетт и Томас ехали по открытой луговине, и поэт указал на три холма, темные, резко выделяющиеся на фоне по-летнему синего неба.

— Элдонские холмы, — указал он. — На них стояла крепость пиктов. Там я впервые встретил их, небольшую ватагу охотников. Я помог одному из них, раненому, и они взяли меня с собой в большой Эттрикский лес. — Томас улыбнулся. — А суеверные люди уверены, что я познакомился с эльфами и жил с ними девять лет. Очень немногие, — заключил он, — видели пиктов воочию, а цвет их кожи, рост и умение передвигаться легко и бесшумно привели к тому, что люди стали называть их феями, гоблинами или эльфами.

Корбетт слушал, очарованный легендами о сокрытом народе. Он уже слышал подобные рассказы от жителей Уэльса и теперь поведал о них Томасу. Потом разговор перешел на легенды о короле Артуре, и Томас заговорил об эпической поэме «Сэр Тристрам», написанной им, и попросил Корбетта рассказать все, что он знает об уэльсцах.

Заночевали они в цистерианском монастыре Мелроуза и на другое утро продолжили свое странствие. Местность становилась все более безлюдной, усадьбы и деревни встречались все реже по мере того, как они приближались к встававшей на горизонте зеленой стене деревьев, которая, как понял Корбетт, и была большим Эттрикским лесом. Они добрались до опушки, и Корбетт почувствовал, что въезжает в другой мир. Поначалу в лесу было прохладно и красиво, солнечные лучи сквозили среди деревьев и сверкали на утеснике и вереске, точно проникли сквозь разноцветное стекло соборных окон. Потом стало сумрачнее, деревья сомкнулись, обступили их со всех сторон, а Томас направлял лошадей по какой-то тайной тропинке, ведомой лишь ему. Щебет птиц, такой звонкий на краю леса, теперь стих. Мелкие зверушки с шуршанием бегали в подлеске, потрескивание и таинственный шелест казались все более зловещими в холодном зеленом молчании леса. Вдруг из подлеска выскочил клыкастый кабан с красными глазами, Корбетт от испуга привскочил в седле, но кабан преспокойно скрылся среди деревьев. Они же молча поехали дальше; даже Томас примолк; тишина стала давящей, и только насмешливый крик какой-то птицы снова и снова нарушал ее.

Корбетт подъехал поближе к Томасу.

— Туда ли мы едем? — тревожно прошептал он.

Томас кивнул.

— Подождите, — прошептал он. — Сами увидите.

Они проехали еще немного, и Томас указал на темно-пунцовый бук. Корбетт вгляделся и заметил на дереве веху — веточку в форме V и дугу.

— Мы едем правильно, — сказал Томас, — и скоро там будем.

Он двинулся дальше, Корбетт — за ним, примечая по пути такие же знаки на других деревьях. Вдруг в тишине отчетливо и чисто послышалась тихая птичья трель. Томас остановил лошадь и жестом велел Корбетту сделать то же.

— Не двигайтесь, — прошептал он.

Свист раздался вновь, громче, почти угрожающий, и Томас, сложив губы, ответил на зов, подняв руки, точно священник, дающий благословение. Свист повторился, ясный и простой, и все смолкло. Корбетт вглядывался в зеленый мрак, пытаясь заметить какое-нибудь движение, и чуть не закричал от ужаса, когда чья-то рука коснулась его ноги. Они глянул вниз и увидел человека — маленького, смуглого, с черными волосами, ниспадающими на плечи. Человек внимательно его разглядывал. Корбетт испуганно огляделся и увидел других. Маленькие, смуглые люди, ростом ему по грудь, в кожаных куртках и штанах. На некоторых были плащи, застегнутые у шеи огромными узорчатыми пряжками. Все были вооружены копьями, короткими луками и опасными маленькими кинжалами, заткнутыми за пояс. Они бесстрастно смотрели на Корбетта, а их предводитель разговаривал с Томасом на языке, которого Корбетт не знал, а звучал он как птичья трель — пронзительный, щелкающий и быстрый. По завершении переговоров предводитель поклонился Корбетту, который вдруг обнаружил, что окружавшие его люди исчезли, как будто растворились. Предводитель взял под уздцы лошадь Томаса, другой человек — лошадь Корбетта, и их повели в глубину леса.

Корбетт думал, что деревня пиктов будет расположена скрытно, потайно, но вдруг деревья поредели, солнце пробилось сквозь кроны, потом свет пролился потоком, и они вышли из-под древесного полога и оказались на просторной поляне. В дальнем ее конце торчала большая скала, под ней спокойно струилась небольшая речка или ручей, бегущий в извилистом русле. По поляне были разбросаны низкие рубленые дома с тростниковыми крышами и маленькими крылечками — деревенская картина, точно такая же, каких немало повидал Корбетт, если не обращать внимания на маленьких смуглых людей с их косыми взглядами и спокойной повадкой.

— Ну же, Корбетт! — позвал его Томас. — Мы среди друзей.

— Язык у них странный, — сказал Корбетт. — И они держатся так замкнуто!

Томас огляделся и кивнул.

— Когда-то это был гордый народ, он правил большей частью Шотландии, но кельты, англы, саксы и норманны вытеснили их с их земель в темные пустыни лесов. Они почти не отваживаются выходить из лесу и с трудом терпят чужаков.

— А если бы я встретил их, будучи один? — спросил Корбетт.

Томас скривился:

— В лесу? Они прошли бы совсем рядом с вами, и вы их не заметили бы. Но если бы вы причинили им вред или обидели их, — Томас повернулся и указал на рельеф, высеченный на скале, — женщину с большими щедрыми бедрами и огромными круглыми грудями, — они посадили бы вас в плетеную корзину и сожгли бы заживо, принеся в жертву Матери-Богине. — Увидев, что Корбетт помрачнел, он добавил: — А ну-ка, Корбетт, расскажите, как это делается у вас в Смитфильде?

Корбетт взглянул на него и отвел глаза. Повисла тишина, и тут предводитель пиктов взял Томаса за руку, как отец малого ребенка, и повел в самый большой дом, жестом позвав Корбетта следовать за ними.

Внутри было темно и прохладно, слабо пахло скошенной травой и вереском. В середине, в круге из камней горел огонь, дым поднимался к отверстию в крыше над грубо отесанными бревнами-балками. Корбетт вгляделся повнимательней и содрогнулся, увидев человеческие черепа на скрещении балок. Перед огнем сидел закутанный в одеяния старик: когда Корбетт и Томас присели на корточки по другую сторону камней, он поднял на них взгляд, всмотрелся слезящимися глазами, и губы его раздвинулись в беззубой слюнявой улыбке. Лицо у него было такое темное и морщинистое, что он напомнил Корбетту обезьяну, которую он однажды видел в королевском зверинце в лондонском Тауэре. Им подали ячменное пиво и тощие овсяные лепешки. Пока они молча ели, Корбетт ловил на себе взгляды не только старика, но еще и предводителя, встретившего их в лесу. После еды огонь загасили и поперек камней уложили сучья. На них поставили огромную плоскую чашу, выкованную из меди и украшенную по краю рельефами клюющих птиц, собачьих голов и всевозможных зверей, — все как живые, изображенные тщательно и необычайно подробно. Чашу наполнили водой, и старик, что-то напевая про себя, всыпал в нее порошки из маленьких кожаных мешочков. Предводитель же поднес Корбетту кружку и знаками предложил ему выпить желтоватое козье молоко с примесью чего-то острого, что обожгло ему рот и гортань.

Старик продолжал петь, и Корбетта вдруг охватило некое умиротворение. Морщинистое лицо старика как будто разгладилось, взгляд стал тверже, глаза просияли синевой — старик впал в подобие транса. Корбетт отвел глаза и огляделся; комната стала просторней; он обернулся и увидел, что Томас улыбается ему словно сквозь дымку.

— Посмотри в эту чашу, Хью, увидь то, что хочешь!

Корбетт, склонившись, заглянул в воду. И в ней проступили черты, четкие и словно живые — милое круглое личико давно умершей жены. Он потянулся, желая коснуться ее, но кто-то схватил его за руку. Потом появился его ребенок, потом другие, давно умершие. Элис — черные волосы, обрамляющие прекрасное лицо; и череда других обликов — все четко и ярко, как во плоти. Корбетт забыл о людях, окружавших его, с таким вниманием он вглядывался в воду.

— Его величество король, — пробормотал он. — Кингорн!

Вода очистилась, и появился другой образ — лошадь и всадник, медленно падающий с края утеса. Лошадь белая, всадник в плаще, и его рыжие волосы струились на темном фоне, пока он падал, раскрыв рот и устремив глаза в темную бездну.

Корбетт почувствовал горечь во рту и попытался вернуться обратно, в себя, внести порядок в окружающий его хаос. Он поднял глаза; морщинистое лицо старика исчезло, напротив него сидел человек молодой и остроглазый, длинные черные волосы ниспадали ему на плечи. Корбетт вгляделся.

— Кто ты? — спросил он.

— Мое имя — Тьма, — ответил тот голосом низким, приятным и словами совершенно внятными.

Корбетт посмотрел ему в глаза и ощутил присутствие некоего зла; что бы ни говорил Томас, в них чувствовалась какая-то враждебность. Эти маленькие смуглые люди были не просто дикарями, в них таилось нечто древнее, изначальное и недоброе. Корбетт вновь попытался прийти в себя. Логика. Здравый смысл. Здесь они необходимы. Мое поручение, нетерпеливо подумал он, Бернелл ждет. Есть загадка, но разгадки нет. Он подумал о Цицероне.

— Cui bono? — спросил он. — Кому выгодна смерть короля?

— Посмотри в чашу, чиновник. — Голос стал глубже и резче, как будто говорящий почувствовал внутреннюю борьбу Корбетта.

Корбетт снова посмотрел в прозрачную воду. Появилось какое-то существо, лев, красный и огромный, скачущий по узким извилистым улицам Эдинбурга, шлепающий по рекам крови, изливающимся из замка. Лев обернулся, челюсти у него были в слюне, в глазах пылала ярость, и Корбетт вздрогнул, ибо зверь пошел прямо на него, припав брюхом к земле, вертя хвостом; вот он напряг задние лапы — и вот прыгнул. Корбетт отпрянул и попытался вскочить, черепа на перекрестьях балок открыли рты и разразились хохотом. Он увидел де Краона, сидящего в грязной жалкой пивной. Аарон, человек Бенстеда, вперял в него яростный взгляд из толпы гостей в замке, а Бенстед смотрел на того с упреком. Корбетт понял, что должен уйти, но комната закружилась перед его глазами, и он с облегчением рухнул в сгустившуюся тьму.

Очнулся он на траве под открытым небом. Он заморгал и потянулся, чувствуя себя довольным и умиротворенным после хорошего ночного сна, хотя во рту ощущался горьковатый привкус. Он вспомнил хижину, чашу с водой и ужасающие виденья ночи. Он сел и огляделся — он лежит на просторном лугу, лошади стреножены, Томас сидит и с задумчивым видом смотрит на него, зажав в зубах травинку. Обернувшись, Корбетт увидел опушку леса.

— Как вы себя чувствуете, Хью? — спросил Томас.

Корбетт кивнул в ответ.

— Но где мы? Деревня! Лес! Где мы? — в замешательстве спросил он.

— Мы уехали оттуда, — сказал Томас. — А то было вчера. Вы проспали всю ночь. Утром я посадил вас на лошадь, и мы уехали.

Корбетт снова кивнул, встал, отошел в сторону по малой нужде, потом направился к соседнему ручью вымыть руки и ополоснуть лицо холодной чистой водой. Они оседлали лошадей, поели плоских безвкусных лепешек, прихваченных Томасом из лесу, и двинулись в обратный путь. Корбетт, вспоминая все, виденное ночью, держался с Томасом настороженно: то зло, которое он ощутил в хижине, надлежит воспринимать серьезно. Что же он узнал? — спросил он самого себя. Было что-то — мелкое, но важное. Он понял, что красный лев представляет дом Брюса. Но кровь? Был ли Брюс цареубийцей? Он ли убил Александра, чтобы заполучить его трон? Корбетт повернулся к молчащему Томасу.

— Вы видели льва? — спросил он.

Поэт кивнул.

— Видел, — ответил он, — и потоки крови. — Он бросил резкий взгляд на Корбетта. — Это не означает, что Брюс — убийца, — продолжал Томас. — Вы видели то, что будет, а не то, что было. После того как вы потеряли сознание, я видел и другое.

— Другое?

Поэт закрыл глаза и проговорил:

— И что же это означает? — ехидно поинтересовался Корбетт.

Томас улыбнулся.

— Я не знаю, но Красный Лев — это не лорд Брюс и не его сын, граф Каррик. На самом деле речь идет о сыне Каррика, внуке Брюса, двенадцатилетнем мальчике. — Том фыркнул, словно хотел сказать: думайте об этом, что хотите.

Они продолжали свое путешествие, перебрасываясь редкими фразами, словно каждый сознавал отчуждение, возникшее между ними. Заночевали в Мелроузе и прибыли в Эрлстон на другое утро. Корбетт обрадовался, увидев Ранульфа, которому уже надоели простые радости сельской жизни и который так же сильно, как и его господин, желал убраться отсюда. Корбетт любезно поблагодарил хозяев и, деликатно отклонив их приглашение погостить, настоял на немедленном отъезде. Они уехали в тот же день, Корбетт был неспокоен, ему не терпелось вернуться в Эдинбург. Он узнал нечто важное, хотя никак не мог сформулировать — что же именно. Загадка с предсказаниями была разгадана, хотя такой разгадки он вряд ли ожидал. Корбетт со спутниками добрался до Эдинбурга в разгар внезапно налетевшей летней грозы и ливня, под которым все они промокли до нитки. Ранульф был угрюм и недоволен гонкой, которую вновь устроил Корбетт, — тоже мне удовольствие, ехать и стенать о ноющей спине и отбитой о седло заднице. А брат послушник все принял со смирением, утешив себя кратким замечанием, что душа его, задолжавшая Господу, теперь вернула долг и избавилась от тысячи лет пребывания в чистилище.

Все они обрадовались, въехав в большие ворота аббатства Святого Креста, но Корбетт сразу почуял что-то неладное. Вышел конюх, чтобы принять у них лошадей, но, увидев Корбетта, сразу же убежал, оставив всех троих мокнуть под дождем. Он вернулся с приором и молодым рыжеволосым человеком в полудоспехе. Длинное лицо приора было бледно от волнения. Он кивнул Ранульфу и брату послушнику, а потом обратился к Корбетту.

— Мне очень жаль, Хью, — сказал он полушепотом, — ваш слуга может остаться у нас, но вам придется поехать с этим рыцарем. — Он указал на своего спутника. — Это сэр Джеймс Селькирк. Он у нас со вчерашнего дня. Он прибыл от епископа Уишарта с приказом задержать вас.

— По какому обвинению? — резко спросил Корбетт.

Лицо у приора стало каким-то совсем испуганным, он нервно сглотнул и наконец ответил:

— В измене и убийстве! — потом добавил: — Ах, Хью, я не сомневаюсь в вашей невиновности, но вы должны ехать и очистить себя от обвинений.

Корбетт кивнул, слишком растерянный и усталый, чтобы вдаваться в подробности. Это, скорее всего, ошибка, подумал он, а потом вспомнил, что он — скромный английский чиновник в чужой стране. Он припомнил Лаунмаркет, черные, мрачные виселицы и преступников, вздернутых на них, и изо всех сил постарался утишить дрожь. На хорошем беглом английском, однако с резким шотландским акцентом, Селькирк велел ему сесть на лошадь. Когда Корбетт сел в седло, тот накрепко привязал его руки к луке, пропустив веревку под животом лошади, так же связал и лодыжки. Появились еще люди, человек шесть; вывели и оседлали своих лошадей. Корбетт только и мог, что крикнуть Ранульфу, чтобы тот оставался в монастыре и ничего не предпринимал, а потом Селькирк пустил его лошадь легким галопом прочь из аббатства.

Поездка была недолгой, но весьма тяжкой. Селькирк провел их через город, вверх по крутой скале и по деревянному подъемному мосту в Эдинбургский замок. Корбетта, у которого ныло все тело, который промок и которого мутило от этой скачки, стащили с лошади и повели к боковой стене главной башни. Он пытался протестовать, но Селькирк молча ударил его по губам и, приоткрыв обитую железом дверь, втолкнул внутрь. Корбетт оскальзывался и спотыкался, а его толкали по узким крутым ступенькам вниз, под башню. Было темно и сыро, стены блестели от струек зеленоватой воды. На дне ждал тюремщик в грязной кожаной куртке, штанах и сапогах. Он привычным ко всему взглядом поздравил Корбетта с прибытием и отобрал у него плащ, пояс и кинжал. После чего довольно грубо потребовал у Селькирка показать приказ об аресте, а тот, помахав куском пергамента, велел ему поторапливаться. Тюремщик вздохнул и, сняв ключ с кольца, висевшего на его толстом брюхе, двинулся вразвалку по узкому, тускло освещенному коридору мимо нескольких камер. Он остановился у одной из них, отпер ее и жестом пригласил Корбетта войти. Селькирк втолкнул Корбетта в камеру и усадил на корточки на каменный выступ, потом развязал ему руки, но лишь затем, чтобы надеть на него кандалы, прикрепленные цепью к стене, — цепь позволяла Корбетту двигаться, но кандалы быстро стали натирать запястья и лодыжки. Селькирк встал, посмотрел на Корбетта и похлопал по голове.

— Ну вот, господин английский чиновник, попытайтесь теперь погулять по Шотландии!

Он насмешливо поклонился, хохотнул и вышел. Тюремщик вышел следом и запер за собой дверь.

Корбетт сидел, устремив взгляд на сырые стены: камера была узкая и зловонная, зарешеченное окошко под потолком пропускало немного воздуха и света. В дальнем углу валялась охапка мокрой соломы, которая, судя по всему, должна будет служить ему постелью. Корбетт встал, но обнаружил, что цепь не позволяет ему дотянуться даже до соломы, и тогда он рухнул на выступ и задал себе вопрос — сколько времени его будут здесь держать? Его обвиняют в измене и убийстве, но в чем состоит его измена и кого он якобы убил? За решеткой вверху стемнело, и Корбетта стала бить дрожь — на нем по-прежнему была промокшая в дороге одежда, он озяб да к тому же и проголодался. Через несколько часов тюремщик явился с чашкой солоноватой воды, миской плохо сваренного мяса и жестким хлебом. Корбетт с жадностью набросился на еду, а тюремщик равнодушно смотрел на него, но когда Корбетт попытался задать ему вопрос, ударил его по губам, схватил миску и вышел вразвалку из камеры. Корбетт попробовал уснуть, но не смог, и сидел, дрожа, пытаясь привести в порядок мысли, однако безуспешно — он никак не мог успокоиться. Послышалось царапанье под дверью камеры, две маленькие черные тени затмили полоску слабого света, пролезая в щель, и побежали по полу. Появлялись все новые крысы, и Корбетт пинал их ногами, не обращая внимания на то, что острые кандалы впиваются в лодыжки. Крысы наконец сбежали, Корбетт упал на выступ, грудь его тяжело вздымалась, он всхлипывал от негодования и страха, глаза его были устремлены на решетку — в мольбе о наступлении рассвета.

Стало светлее, потом в камеру проникли солнечные лучи. Явился тюремщик, оставил чашу воды. Корбетт выпил ее, сидя на собственных нечистотах, не сводя глаз с решетки, уже вкушая ужас предстоящей ночи. Он успокаивал себя, пытаясь понять, почему его посадили в тюрьму и кто в этом виноват. Он утешался мимолетной мыслью, что, по крайней мере, ему удалось встретиться с сэром Джеймсом Селькирком, человеком, нашедшим тело Александра III, и усмехнулся, решив, что обязательно расспросит его, когда представится такая возможность. Корбетт сосредоточился на тайне, окружающей смерть короля Александра, но видения, которые ему явились в деревне пиктов, не оставляли его. Он заснул ненадолго и был грубо разбужен, когда дверь распахнулась, и вошел Селькирк. Он расстегнул кандалы, поднял Корбетта на ноги и потащил за дверь, по коридору, вверх по ступеням, на чистый воздух. Корбетт повернулся к Селькирку.

— Куда вы меня ведете? — запротестовал он.

— Мы ведем тебя, англичанин, к епископу Уишарту.

Корбетт потряс головой.

— Мне нужен мой плащ, кинжал и пояс, — объявил он.

— Горячая пища и немного вина, — ухмыльнулся Селькирк. — Ты предатель, — сказал он. — Ты узник. Никаких требований!

Корбетт устал, и ему уже было все равно.

— Я — облеченный полномочиями английский посланник, — солгал он. — Я требую вернуть мои вещи и дать еды.

Селькирк кивнул.

— Ладно, — пробормотал он. — Это не имеет особого значения. Пошли.

Он отвел Корбетта на кухню, кухарка принесла ему пива и тарелку с мясом и овощами. Он уже поел, когда вернулся Селькирк и швырнул ему его вещи; Корбетт подобрал их и пошел за Селькирком вверх по ступням и дальше — в маленький, сумрачный покой.

В дальнем конце покоя, в круге света, который отбрасывали факелы в светцах и несколько свечей, сидел маленький, лысеющий человек, облаченный в мантию, — Корбетт узнал Уишарта, епископа Глазго. Когда Корбетт вошел, тот поднял голову.

— Добро пожаловать, мастер Корбетт, — воскликнул он, отбрасывая манускрипт, который до того изучал. — Дайте же табурет нашему гостю, сэр Джеймс!

Корбетт сел, а епископ налил ему чашу подогретого вина с пряностями; Селькирк уселся рядом, развалившись на стуле. Епископ долго прибирал пергаментные свитки, лежащие перед ним, так что Корбетт, устав от этого фарса, встал и налил себе вторую чашу.

— Ваша милость, — резко сказал он, — вы арестовали меня, посадили в тюрьму, и без всяких обвинений. Я чиновник суда Королевской Скамьи королевского двора Англии. Я также облеченный полномочиями посланник лорд-канцлера.

Уишарт улыбнулся.

— Мастер Корбетт, — отозвался он, — даже будь вы братом английского короля, мне это было бы безразлично. По какому праву вы ездите по нашему королевству, расспрашивая шотландцев о смерти их монарха? Кто дал вам такие полномочия?

Этот вопрос очень не понравился Корбетту, но он давно знал, что вопрос этот будет задан. Он пожал плечами, чтобы скрыть тревогу.

— Я посланник, — ответил он. — Моя задача — собирать сведения. Ваши посланники занимаются тем же в Англии.

Уишарт усмехнулся и подался вперед, сложив пальцы домиком.

— Вы считаете, что наш покойный король был убит? — спросил он.

— Да, считаю, — быстро ответил Корбетт. — Да, я считаю, что он был убит. Я мог бы солгать, но говорю правду. Я знаю, что он был убит, но кем и когда — не ведаю.

Уишарт кивнул, и Корбетт нутром почувствовал, что напряжение слабеет.

— Мастер Корбетт, — начал епископ, — я тоже считаю, что его величество был убит, но меня это совершенно не заботит! — Он предостерегающе погрозил Корбетту пальцем. — Поймите меня правильно. Александр был не из лучших людей, определенно не идеал рыцаря-христианина, но как король он хорошо правил Шотландией. Он хранил ее свободной от иностранных союзов, иностранных войн, иностранного вмешательства. — Голос Уишарта стал бесстрастным. — Единственное, что меня заботит, англичанин, больше, чем моя семья или моя церковь, это Шотландия. Александр служил ей хорошо, но подвел ее, не произведя на свет наследника, когда женился на этой французской потаскушке.

— Королева Иоланда беременна, — вставил Корбетт, заинтригованный откровениями епископа.

— Королева Иоланда, — подчеркнул Уишарт, — не беременна. Это точно установлено; она вернется во Францию и тем разрушит все надежды этой страны на постоянный союз.

— Но ведь королева была беременна?

Уишарт покачал головой:

— Нет. Это было то, что лекари называют ложной беременностью, вероятно вызванной внезапной смертью мужа, чувством вины, бог знает чем еще!

— А этот союз? — осведомился Корбетт.

Уишарт улыбнулся:

— Стало быть, вы не знаете? Александр был увлечен новым французским королем Филиппом и его планами, касающимися Европы. Иоланда де Дре была первым шагом к закреплению союза с Францией. — Уишарт пожал плечами. — Это была тайна. Тайна, которая мне не нравилась, но Александр был упрям. Он так и не простил вашему королю оскорбления.

— Оскорбления? Какого? Когда? — спросил Корбетт, действительно сбитый с толку.

— В 1278 году, — ответил Уишарт. — В Вестминстере, когда короновали вашего короля. Эдуард I справедливо потребовал от Александра присяги за те земли, которыми тот владел в Англии, и Александр согласился, но потом англичанин потребовал от Александра принести вассальную клятву за Шотландию. Наш король отказался, заявив, что трон ему дан самим Богом. Александр так и не забыл оскорбления.

— Я этого не знал, — пробормотал Корбетт. — Но вы сказали, что вы тоже считаете, что король Александр III был убит?

— Нет, — осторожно ответил Уишарт. — Я сказал, что он, возможно, был убит. Его гибель была вполне ожиданной, учитывая его образ жизни. Но если он был убит, важно не кто это сделал, а почему. Если это личная месть… — Епископ помолчал и пожал плечами. — Однако коль скоро в этом замешана политика, то это касается судьбы Шотландии и, стало быть, представляет для меня интерес.

— Вашу милость, похоже, это не очень волнует, — вставил Корбетт.

— Нашу милость, — возразил Уишарт, — это волнует очень. Но что я могу? Прилюдно и гласно выяснить все обстоятельства? И что случится, если окажется, что за убийством стоит лорд Брюс — а? Что тогда, господин чиновник? Усобица? Нет, это не дело.

— И посему, — добавил Корбетт, — вас интересует, что обнаружил я. И посему — тюрьма и, — Корбетт повернулся к Селькирку, — соответствующее обращение со мной!

Селькирк напрягся от возмущения и хотел было встать, но Уишарт махнул ему рукой.

— Да, Корбетт, меня очень интересует, что вы обнаружили. Сэр Джеймс и тюремная камера были просто предостережением, чтобы вы не заходили чересчур далеко, не слишком злоупотребляли нашей теперешней слабостью.

— А обвинение в убийстве? — спокойно спросил Корбетт.

— А, — улыбнулся епископ, — Томас Эрселдун, спальник, которого вы дотошно расспрашивали ночью на нашем пиру. Его нашли задушенным в церкви Святого Эгидия примерно семь дней назад. — Епископ подавил зевок. — Этот молодой человек был достаточно силен, и я сомневаюсь, что вам по силам было бы убить его. Как бы то ни было, на самом деле мы знаем, что в день, когда он был убит, вы находились довольно далеко от Эдинбурга, но это был хороший повод арестовать вас и удерживать, если бы вы попытались пожаловаться вашим хозяевам в Лондоне!

Корбетт сидел и думал. Эрселдун мертв, что важно, но сейчас он слишком поглощен тем, что говорит Уишарт, чтобы обдумывать еще и это. Он утомился и хочет спать.

— Итак, — устало сказал он, — чего вы хотите от меня?

— Пока ничего, — ответил Уишарт. — Кроме того, что я не стану держать вас в тюрьме или высылать из Шотландии, но — при одном условии. Вы скажете мне, если удостоверитесь, что это было убийство, и назовете мне имя убийцы. Взамен, — епископ выпрямился в своем кресле, — я буду оказывать вам всяческую помощь. Сэр Джеймс Селькирк, — он поклонился рыцарю, сидевшему рядом с Корбеттом, — будет помогать вам, коль скоро вы попросите его о помощи. Что скажете, английский чиновник?

Корбетт попытался собраться с мыслями. Если он не согласится, это означает конец его миссии. Если он примет предложение, тогда это будет значить — всего лишь, — что ему придется поделиться частью своих сведений с Уишартом. Корбетт кивнул:

— Я принимаю предложение вашей милости, но сначала вы должны ответить на ряд вопросов.

Уишарт удивился, но согласился.

— Какие именно вопросы?

— Вы были на Совете в ночь, когда умер король?

Уишарт кивнул.

— Не заметили ли вы чего-нибудь неблагоприятного? Я знаю, что настроение у короля резко переменилось — был угрюм, вдруг стал весел. Вы не знаете почему?

Уишарт покачал головой.

— Да, я тоже заметил перемену в настроении короля, но не обратил на это внимания, поскольку король Александр вообще был человеком переменчивого нрава. Совет был созван по мелкому поводу. Полагаю, это дело рук Сетона, и ваш Бенстед мог быть причастен к этому, ведь они с Сетоном, кажется, были близкими друзьями. Я помню только, что король и де Краон выглядели вполне довольными. Вот и все. Остальное вам известно.

Корбетт смотрел на Уишарта. Ему хотелось уйти, чтобы хорошенько все обдумать. Он понимал, почему Уишарт посадил его в тюрьму, а потом велел привести его сюда, озябшего и усталого: Уишарт надеялся поймать его в ловушку. Епископ, как и другие, и вправду считает, что он, Корбетт, находится здесь по другим причинам, и надеется выманить у него признание. Если же не получится, то занять его поисками убийцы Александра III. Ну что же, пожал плечами Корбетт, он будет продолжать свое дело, а потом вернется в Англию. Борьба за шотландский престол его не касается. Но вопросы все-таки остаются.

— В дни перед его смертью, — спросил он, — не сделал ли король чего-либо несвойственного ему?

Уишарт немного подумал и покачал головой.

— Нет, — ответил он, — он был угрюм, в дурном настроении. Он готовился послать своего духовника отца Джона, францисканца, в Рим по некоему делу личного свойства, каковое он не пожелал обсуждать со мной или с Советом.

В голосе епископа звучала уязвленная гордость.

— Был ли отец Джон послан в Рим?

— Нет, — ответил Уишарт. — Перед тем как отправиться в Кингорн, король дал мне указание отложить поездку отца Джона, но велеть тому оставаться в замке до его возвращения. Это все.

Корбетт устало потер глаза, притворяясь, что устал больше, чем то было на самом деле.

— Милорд, — слабо сказал он. — Воистину, мне нужно выспаться.

— Милости прошу, оставайтесь здесь, — отозвался Уишарт.

— Нет, нет. Я должен вернуться в аббатство. Я был бы благодарен сэру Джеймсу, если бы он позаботился обо мне. К сожалению, неосторожного путника всегда подстерегают несчастные случаи.

— Именно! Именно! — воскликнул епископ. — Опасно быть неосторожным. Сэр Джеймс, не могли бы вы?..

Селькирк кивнул в знак согласия, и Корбетт поспешно откланялся и вышел.

Обратный путь прошел в молчании и без приключений. Корбетт разбудил привратника, позвонив в надвратный колокол, а за воротами его встретил встревоженный приор и заботливый Ранульф. Чиновник не стал отвечать на их вопросы, но они вполне успокоились, увидев, как он отпустил сэра Джеймса — так, словно тот был его оруженосцем, — ласково похлопав по щеке. Два дня Корбетт не покидал своей кельи, приходя в себя после путешествия и тюремного сидения. Он не обсуждал свои злоключения ни с Ранульфом, ни с приором, хотя снова и снова повторял им, что с ним все в порядке, и позволял им распоряжаться его повседневной жизнью, довольный тем, что у него есть возможность плыть по течению и без помех думать о своем. Он проводил время, записывая на случайных обрывках пергамента свои размышления о том, что ему удалось разузнать за последние пару недель. Уже начала проступать некая сквозная линия, но все еще смутная и расплывчатая.

На третий вечер после возвращения из замка он вдруг объявил, что снова едет в Кингорн. Негодующий Ранульф тяжко вздохнул, но Корбетт настоял на том, чтобы слуга собрал вещи и сделал необходимые приготовления. Он также приказал двум оставшимся в монастыре людям, которых Бенстед послал с ним, быть во всеоружии и сопровождать его. Он купил провизию на монастырской кухне и сообщил приору, что в отъезде они будут по меньшей мере два дня. Приор спросил о причине этой поездки.

— Мне необходимо, — ответил Корбетт, — с глазу на глаз поговорить с королевой, прежде чем она вернется во Францию.

— Но она же носит во чреве! — воскликнул монах. — Она не может вернуться!

— Если бы она была беременна, — загадочно возразил Корбетт, — ей бы не позволили уехать.

Приор, недоумевая, молча покачал головой и ушел.

Рано поутру Корбетт со своим отрядом во всеоружии выехал по направлению к Квинзферри. Они не встретили никаких препятствий, хотя Ранульф утверждал, что заметил какого-то всадника, наблюдавшего за ними, когда они переезжали через мост у Дэлмени. Корбетт принял во внимание это предостережение и велел своим спутникам быть настороже, пока они не переберутся через Ферт. Они поставили лошадей у дома перевозчика, заплатили за их прокорм и содержание до их возвращения. Перевозчик отсутствовал — он был на том берегу Ферта, так что Корбетт позволил людям отдохнуть; они достали свои припасы, поели, попили, а потом разлеглись на травке, присыпанной песком, наслаждаясь теплым полуденным солнцем и слушая щебет птиц, непрестанный стрекот кузнечиков и гуденье пчел. Корбетт забылся легким сном и был разбужен Ранульфом, сообщившим, что перевозчик вернулся. Корбетт пошел к нему; поначалу тот отказался ехать, твердя, что устал и хочет спать. Корбетт предложил двойную плату, и вскоре они оказались уже в лодке и плыли через Ферт. Перевозчик, лукаво глянув на тяжелый кошель Корбетта, спросил, не хочет ли тот узнать чего-нибудь еще. Клерк покачал головой.

— Ага, — отозвался перевозчик между двумя вздохами, сопровождавшими взмахи весел, — а я ведь мог бы кое-что рассказать.

— Что же? — насторожился Корбетт.

Перевозчик ухмыльнулся:

— Ничего не бывает даром, сэр, и человеку надобно потрудиться, чтобы заработать денежки.

Корбетт сунул руку в кошель и вынул пару монет.

— Тогда давай проверим, заработаешь ли ты их.

Лодочник опустил весла.

— Тот перевозчик, ну, который утонул. Он в тот день, когда я перевозил короля, только это было рано поутру, перевез через Ферт француза.

— Это все? — разочарованно спросил Корбетт.

Перевозчик пожал плечами.

— Так сказала его вдова, — ответил он. — Я решил, что это чего-то стоит!

Корбетт швырнул монеты ему на колени, и лодочник снова взялся за весла.

Они высадились у Инверкейтинга и поехали вверх по утесам — летнее солнце припекало спины — мимо Абердура к мысу Кингорн. Корбетт показал своим то место, откуда якобы упал король Александр III, а потом они спустились вниз по дороге, ведущей к королевской усадьбе. А там творилось нечто невообразимое — двор заполняли повозки, высоко нагруженные сундуками, ящиками и ворохами одежды, вокруг сновали слуги, подгоняемые криками управляющих, — так что приезжим пришлось самим позаботиться о своих лошадях, поставив их в уже опустевшие конюшни. Корбетт велел своим спутникам ждать, а сам отправился на поиски управляющего Александра. Он нашел его в углу зала, уже наполовину пьяного. Тот уставился туманным взором на Корбетта, полуоткрыв вялый рот.

— А, да это Корбетт, английский чиновник, — пробормотал он. — Опять вопросы?

Корбетт учтиво улыбнулся и сел напротив.

— Он самый, — отозвался он. — Почему такая суета? Что здесь происходит?

— Происходит? — переспросил Александр. — Королева уезжает — вот что происходит. Французские корабли уже вышли в море. На днях они будут в Лите, и тогда она уедет. — Он громко рыгнул. — Скатертью дорожка, вот что я скажу. Беременна! Да она не больше беременна, чем я!

— Тогда зачем ей было объявлять об этом? — поинтересовался Корбетт.

Управляющий утер рот грязным концом своего рукава.

— Понятия не имею. Женские дела. Говорят, что такое бывало прежде… или, — он перегнулся через стол и лукаво похлопал себя пальцами по краю красного в оспинах носа, — или это француз!

— О чем вы говорите? — вскинулся Корбетт.

— Ну, — ответствовал Александр, — этот француз, он мог велеть ей притвориться беременной, чтобы продлить свое пребывание в Шотландии!

— А зачем им это?

Александр уставился в какую-то точку над головой Корбетта.

— Понятия не имею, — пробормотал он. — Появилась такая мыслишка, вот и все!

Корбетт помолчал.

— Скажите, — вновь заговорил он, — приезжал ли сюда французский посланник в утро того дня, когда умер король?

Александр покачал головой.

— Вы уверены? — не отставал Корбетт. — Он должен был быть тут поутру?

— Да нет же, — уперся Александр. — В тот день прибыл только гонец и сообщил, что король будет в Кингорне, только позже!

— Вы уверены?

— Конечно. А до того в Кингорн приезжал Бенстед, но это было за день до того.

— Что ему здесь понадобилось? — вскинулся Корбетт.

— Мне-то откуда знать? — набычился управляющий. — С ним была эта его немая тварь, он некоторое время побыл у королевы, а потом уехал.

— А часто ли в Кингорн наезжал король?

— Поначалу да, и он не раз вызывал королеву встретить его на берегу Ферта, но за несколько недель до смерти стал появляться реже. Человек пылких страстей, — пьяно заключил управляющий.

— Могу ли я сейчас видеть королеву?

Александр покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Сегодня она никого не примет. Может, завтра, — он задумчиво посмотрел на Корбетта, — может, за некую плату, я смог бы это устроить.

Корбетт пустил через стол серебряную монету.

— Буду признателен.

Александр кивнул. Корбетт встал и вернулся к Ранульфу.

Им удалось за плату остановиться в одном из небольших покоев усадьбы, а на кухне и в кладовой купить снеди. Корбетт уже начал беспокоиться — серебро, которым снабдил его Бернелл, было на исходе. У него имелось еще сколько-то своих золотых монет, но тратить их вовсе не хотелось — не то по возвращении в Лондон придется не один месяц препираться с педантами из казначейства, чтобы ему возместили расходы. Оставалось только надеяться, что королева в ближайшее время примет его. Она не приняла. И на другой день, и еще через день все прошения об аудиенции были отклонены. Ничего другого не оставалось, как ждать и надеться на лучшее. Зато то и дело Корбетт наталкивался на Агнессу, ту дерзкую придворную даму, с которой познакомился в свое предыдущее посещение Кингорна. Дерзко заигрывая с ним, она обещала устроить свидание с королевой, но и ей это никак не удавалось. Корбетта утомили ее постоянные шуточки и лукавые намеки, и тогда она перенесла свое внимание на Ранульфа. Тот был счастлив, когда это сидение в усадьбе на шотландском побережье, эта скука была нарушена столь приятным образом. Они стали почти неразлучны, и Корбетт частенько заставал их за игрой в «веревочку» где-нибудь в уголке или в оконной нише.

Оставалось только злиться, и тогда он решил составить памятку обо всем, что ему стало здесь известно, но по-прежнему было непонятно:

Зачем Бенстед посетил королеву?

Зачем французский посланник переправился через Ферт, но так и не прибыл в Кингорн?

Кто привез сообщение к воротам Кингорна, письмо для королевы с известием о том, что король прибудет вечером, и с распоряжением, чтобы управляющий привел в Инверкейтинг лошадей, особенно же любимицу короля — белую Теймсин? И самое странное, почему такое сообщение было доставлено за много часов до того, как король действительно решил отправиться в Кингорн.

И главное: что такое узнал Александр во время Совета, что повлияло на его настроение, заставило отправиться в путь при столь опасных обстоятельствах, чтобы встретиться с королевой, которая еще недавно почти не интересовала его?

Почему, когда король не прибыл в Кингорн, королева Иоланда не послала людей на поиски? Какова истинная причина, стоявшая за мнимой беременностью королевы Иоланды?

Корбетт устало вглядывался в список. На самом деле он ни на йоту не продвинулся вперед. Пожалуй, подумал он, пора ему убраться отсюда и доложить Бернеллу о своей полной неудаче. Он еще раз попытался увидеться с королевой, но ее толстый, напыщенный мажордом грубо заявил, что леди Иоланда покидает Шотландию и не имеет никакого желания с кем-либо о чем-либо разговаривать. Корбетт, совсем приуныв, решил еще немного побыть в Кингорне, а потом уехать. Тогда же он попросил Ранульфа вытянуть все, что возможно, из его новой возлюбленной, хотя был совершенно уверен, что толку от этого не будет. Прошло еще два дня, приглашения от королевы не последовало, и вконец разозленный Корбетт приказал Ранульфу укладываться. Слуга заартачился, но Корбетт был тверд, и парень стал готовиться к отъезду, что-то бормоча себе под нос. Он бранил своего странного хозяина, потащившего его, Ранульфа, в эту дикую страну, такую непохожую на Лондон с его узкими улочками и такую невероятно скучную. А теперь, едва он, Ранульф, дорвался до меда, тот же Корбетт торопит его с отъездом. Ранульф, тяжело вздыхая, думал о леди Агнессе: она оказалась ненасытной любовницей после того, как он в первый раз завалил ее и задрал ее обшитые кружевами юбки. После этого ей уже не требовалось приглашений, и когда он лежал рядом с ней, притомившись, она смешила его до колик в животе острыми ядовитыми шуточками и умением передразнивать, особенно этого надутого английского чиновника, Хью Корбетта. Ранульф еще раз вздохнул — никогда ему не понять своего господина. Он наконец уложил вещи, проверил, готовы ли в путь их спутники, после чего нежно простился с леди Агнессой.

Спустя неделю после прибытия в Кингорн они возвращались той же дорогой в Инверкейтинг.

Ранульф пытался разговорить своего господина, но тот был слишком удручен неудачей и не откликался.

— Ну, не повидались вы с этой леди Иоландой, так она того и не стоит, — решил утешить его Ранульф. — Вот леди Агнесса, она мне сказала, мол, разве не смешно, что девственница притворяется брюхатой!

Корбетт вдруг остановил свою лошадь и воззрился на Ранульфа.

— Что ты сказал? — взревел он. — Что она сказала?

Испуганный Ранульф повторил.

— Это верно?

— Вернее не бывает, — ответил Ранульф мрачно. — Именно этими словами и сказала. И чего тут такого?

— Ничего. — Корбетт порылся в кожаном кошеле. — Вот, возьми эти золотые и ступай обратно, уговори свою даму приехать к нам в Инверкейтинг. Если она не возьмет золота, скажи, что я вернусь с приказом об ее аресте. Ступай! — И он обратился к одному из людей Бернелла: — Одолжи ему свою лошадь, ты можешь дойти и пешком.

Корбетт, добравшись до Инверкейтинга, направился прямиком в ту харчевню, куда по его приказу должен был явиться Ранульф. Он едва не дрожал от волнения — смутная картина, которая маячила у него в голове, начала обретать плоть. Тьма исчезала, за ней забрезжило нечто внятное. Он занял грязный стол и в нетерпении ждал Ранульфа. Когда тот прибыл, ведя за собою встревоженную леди Агнессу, Корбетт резко велел ему удалиться, а леди пригласил сесть на грубую скамью напротив себя. Он налил ей кубок вина, лучшего из всех, что могло предложить это жалкое заведение, и подался вперед.

— Леди Агнесса, что вы имели в виду, говоря, что королева, будучи девственницей, притворялась беременной?

Румянец женщины стал еще ярче, она вертела в пальцах кубок с вином.

— Это шутка, — пожала плечами она. — Смешная выдумка, чтобы позабавить Ранульфа.

— Нет, Агнесса, — нажал на нее Корбетт. — Вы же помните, когда я познакомился с леди Иоландой, она сообщила мне, что беременна — как она выразилась, «enceinte». А вы рассмеялись. Лучше будет, если вы скажете все мне, иначе я устрою так, что этим вопросом займутся другие.

Агнесса прикусила полную нижнюю губку и затравленно огляделась.

— Полагаю, это не имеет особого значения, коль скоро французская сучка уезжает. Ах, — сказала она тихо, — король Александр хотел ее, но брак их так и не осуществился!

— Что?! — воскликнул Корбетт. — После пяти месяцев супружества?

— Леди Иоланда сначала утверждала, что плохо себя чувствует после путешествия по морю, потом настали те ее дни, когда… — Агнесса запнулась, — когда женское тело кровоточит. Потом она жаловалась на любовниц короля и требовала, чтобы их совершенно удалили от двора. Мол, прежде чем она пустит короля к себе в постель, король должен доказать, что его дом очищен от этих девок. В течение многих недель до внезапной смерти его величества это были просто отговорки, а на деле — полный отказ осуществить супружеские отношения.

— Откуда вам это известно? Вряд ли вы были ее доверенным лицом. Я заметил это во время своего первого посещения Кингорна.

Агнесса кивнула.

— Я терпеть не могу эту избалованную сучку. Король Александр приказал мне войти в ее свиту; мне стало скучно, и я часто подслушивала ее разговоры с одной придворной дамой-француженкой, приехавшей с ней, девушкой по имени Мари. Они-то полагали, что я не понимаю по-французски; а я прекрасно все понимаю, моя мать была француженкой. Поэтому меня и назначили в ее свиту. Я бегло говорю на этом языке. И я понимала все, что она говорила вам в тот день, когда вы посетили Кингорн, вот почему я чуть не рассмеялась.

— По какой причине, — спросил Корбетт, — Иоланда отказывалась осуществить супружеские отношения, как вы думаете?

Агнесса пожала плечами.

— Я слышала о подобных случаях. Девицы боятся боли, которую может причинить ей муж при соитии. Да все монастыри полны такими. — Она рассмеялась собственной шутке. — Иоланда вполне могла попросту бояться Александра, или, — добавила она, — Иоланда, вполне возможно, предпочитала любить женщин. Наблюдая за ней и той девушкой, Мари, я порой удивлялась. Да, — задумчиво, почти про себя, добавила она, — король мог бы взять ее силой, но Александр так не поступал. Он никогда в жизни не брал женщин силой. И еще я думаю, что он искренне любил ее.

— Это все, что вы можете мне сказать? — спросил Корбетт.

— Это, — сказала леди Агнесса, вставая, — все, что я могу вам сказать, потому что это все, что я знаю. Я была бы признательна, если бы вы позволили Ранульфу проводить меня обратно в Кингорн.

Корбетт кивнул, и леди Агнесса выплыла из комнаты.

Он дождался возвращения Ранульфа, и все они отправились к переправе и переехали через Ферт. Перевозчик угощал их пряными рассказами о приездах и отъездах короля Александра. Ранульф хохотал и подначивал его, Корбетт же молча слушал, пока они не добрались до пристани у Дэлмени, и тут Корбетт спросил:

— Скажи-ка, ты вроде говорил, что у прежнего перевозчика осталась вдова. Где она живет?

Перевозчик указал на бревенчатую хижину под низкой соломенной крышей.

— Поищите ее там, эту бедную женщину, Джоан Таггарт. Ее муж получил патентную грамоту от короля на работу перевозчиком как раз перед самой смертью.

Корбетт кивнул; он велел Ранульфу вывести и оседлать лошадей, а сам направился к дому Джоан Таггарт. В дверях его встретила небольшого роста женщина с каштановыми волосами, окруженная ватагой шумных грязных ребятишек, которые дерзко глазели на Корбетта, а потом спрятались, хихикая, за матерними юбками. Корбетт поклонился:

— Джоан Таггарт?

— Да.

— Я Хью Корбетт, чиновник. Я не хочу вас огорчать, но мне хотелось бы поговорить с вами о смерти вашего мужа.

Женщина молча смотрела на него.

— Вы говорите по-английски?

— Я англичанка, — резко ответила женщина. — Я родом из пограничных земель. Что вы хотите знать о смерти моего мужа?

— Он умер в ту же ночь, что и король? — спросил Корбетт.

— Он не умер, — возразила Джоан, — его убили, но мне никто не верит. — Она повернулась и, шикнув, прогнала ребятишек. — Никто мне не верит, — продолжала она. — Но муж мой был моряком, он знал воду. — Она прищурилась на солнце. — Какой-то француз, не знаю кто, нанял его. Утром того самого дня, когда умер король, этот неведомый француз нанял лодку и моего мужа, чтобы тот перевез его к Инверкейтингу. Муж вернулся домой взволнованный и сказал, что вечером попозже опять поедет. Началась буря, по Ферту загуляла волна. Я умоляла мужа остаться, но он был просто не в себе. Он сказал, что француз щедро заплатит ему.

— И что было потом? — спросил Корбетт.

— Он ушел.

Женщина замолчала, смахнула слезы и сглотнула, потом продолжила:

— На другое утро его нашли, он качался на волнах головой вниз, качался, как пробка на мелководье.

— А его лодка? — спросил Корбетт.

— По-прежнему была привязана, — ответила женщина. — Пришел коронер и сказал, что мой муж, видно, был пьян, упал и утонул. В конце-то концов, на теле не было никаких отметин.

— И почему же вы думаете, что его убили? — не прекращал расспросы Корбетт.

Джоан откинула со лба седеющие волосы.

— Сперва, — медленно ответила она, — я согласилась, что это несчастный случай, но потом, когда уже было слишком поздно что-то менять, вспомнила, как была привязана лодка. — Она посмотрела в глаза Корбетту. — У каждого моряка свой способ завязывать узел. Лодка моего мужа была вытащена на берег и привязана, но не он затягивал тот узел. Я так думаю, он отправился в ту ночь с французом, кто бы там он ни был, и переехал через Ферт. Когда же он вернулся, его убили. Лодку вытаскивали на берег и привязывали уже другие руки, наверное, те же, что убили его.

Корбетт уставился поверх ее головы на бревенчатый домик.

— Вы уверены, — осведомился он, — что это был француз?

— Да, муж сказал о нем так. А вы что, знаете его?

Корбетт подумал о злобной усмешке де Краона, а потом о Брюсе с его жестоким ртом и превосходным знанием французского.

— Нет, сударыня, — солгал он. — Я никого не знаю из этой породы. Но почему вы не донесли властям, не подали прошение в Совет?

Джоан пожала плечами:

— А кто бы мне поверил?

— Верно, сударыня, верно! — пробормотал Корбетт, поклонился и уже повернулся, когда женщина вдруг схватила его за руку.

— Сэр! — воскликнула она. — Мои дети и я, мы голодаем!

Корбетт заглянул в ее изнуренное лицо, в испуганные глаза, порылся в кошеле, вытащил несколько монет и протянул ей.

— Благодарю вас, — сказал он. — Может быть, мне удастся помочь вам! Там видно будет.

Корбетт вернулся к Ранульфу и людям, сидевшим возле лошадей.

— Устраивайтесь-ка здесь поудобней, — бросил он. — Я намерен снова переправиться через Ферт. Не то чтобы это было особенно важно, — продолжал он, не обратив внимания на тяжкий вздох Ранульфа, — но я должен глянуть кое на что.

Сказав это, он поспешил по склону туда, где перевозчик уже вытаскивал на берег свою лодку.

— Мне надо вернуться, — сказал Корбетт.

Тот пожал плечами:

— Это будет стоить дороже.

— Да знаю я! — воскликнул Корбетт раздраженно. — Однако на этот раз мне надо высадиться не в Инверкейтинге, а, — он устремил взгляд через залив, — у какого-нибудь потаенного места подальше от людских глаз, где я мог бы оставить лошадь, не вызывая подозрений или любопытства.

Перевозчик кивнул:

— Что ж, такое местечко мне известно, но это будет стоить вам еще дороже. Давайте садитесь.

Они сели в лодку, и перевозчик вывел ее на стрежень. Он греб и объяснял:

— Тут есть пещеры, выше по течению, как раз на той стороне Ферта к западу от Инверкейтинга. Я отвезу вас туда.

Что он и сделал. Они высадились на песчаный с галькой берег; над ними вздымались утесы, которые шли вдоль всего берега. Перевозчик махнул рукой:

— Коль заберетесь вон туда, там вы их и увидите. Они вроде как маленькие кельи; когда-то ими пользовались пираты, только его величество, покойный король, изгнал их огнем, мечом и виселицами. Мне как, ждать здесь?

— Да, — сказал Корбетт. — Коль сам не смогу найти то, что ищу, вернусь и позову тебя.

Он сунул перевозчику очередную монету, и пока тот располагался со всеми удобствами в тени лодки, сам Корбетт уже ступил на крутой склон. Вскоре он оказался наверху, где склон стал положе и подступал к высокой гряде утесов. Он сразу же увидел то, о чем говорил перевозчик. В основании утесов имелось четыре или пять гротов, похожих на вырубленные человеческими руками монашеские кельи некоего монастыря. Корбетт, утопая в глубоком песке, добрался до них и вошел в первую пещеру. Здесь виднелись следы пребывания человека, остатки соломенной постели, слабые запахи, разбитые горшки, странные пометки на стенах, а дальше — ход, который, казалось, уходил в вечность — вниз, в подземельный мрак под утесами. Корбетт увидел это, и сердце у него упало. Коль скоро все ходы такие же длинные, как этот, и коль скоро люди, которые воспользовались ими, спустились туда, в глубину, в таком случае на разыскания потребуются месяцы. Он решил осмотреть входы во вторую и третью пещеры, надеясь найти то, что ищет. В четвертой пещере он это нашел. У самого входа остались груды конского навоза. Он поднял катыш и раскрошил его в руке.

Похоже, эти лошади стояли здесь месяца два-три тому назад. Нашлись и другие следы — рваная пустая сума с остатками овса и ворох чего-то темного и сырого, что, как понял Корбетт, некогда было сеном. Удовлетворенный, он, став на колени, ополоснул руки в лужице соленой воды, после чего пустился обратно, туда, где его терпеливо дожидался перевозчик.

Вновь переправившись через Ферт, Корбетт присоединился к своим спутникам. На обратном пути поначалу все шло без происшествий. Они проехали по мосту у Дэлмени, но вот там-то, на открытом месте, на них напали. Пять-шесть человек, верхами, в масках и хорошо вооруженные, вылетели из купы деревьев и набросились на них. Корбетт схватил арбалет, уже заряженный, висевший на излуке седла, поднял его, прицелился и послал стрелу прямо в грудь переднему всаднику. Остальные окружили их, нанося удары короткими мечами, булавами и дубинками. Ранульф и сопровождающие, выхватив мечи, отчаянно сквернословя, рубили и кололи своих противников. Корбетт же, размахивая длинным уэльским кинжалом, пришпорил лошадь и, крича им, чтобы не отставали, прорвался сквозь окружение и галопом поскакал прочь от деревьев, в которых ждала их засада. Это был прием, который Корбетту довелось видеть в Уэльсе — конница никогда не останавливалась, чтобы сразиться с врагом, но прорывалась и неслась прочь, избегая ловушки. Корбетт видел, как двое из нападавших с криком упали, зажимая красные брызжущие кровью раны, и понадеялся, что остальные, столкнувшись со столь неожиданным и яростным сопротивлением, получили достаточный урок, чтобы не пускаться в погоню.

Некоторое время спустя Корбетт приказал остановиться; он едва не загнал свою лошадь, однако никаких признаков погони не было видно. Он был жив и невредим, но его мутило от страха. У Ранульфа на кистях рук и выше, а также на ногах имелись ушибы и царапины, но один из их спутников, молодой человек, получил страшную рану в живот, и Корбетт понял, что бедняга очень скоро умрет. Весь в крови, он стонал и просил пить. Корбетт дал ему воды, прекрасно понимая, что это может ускорить конец. Раненого сняли с лошади и осторожно уложили на землю; Ранульф стоял на страже, пока все спокойно ждали последнего вздоха раненого. И вот на губах его запузырилась кровавая пена, и он испустил дух. Корбетт проговорил «Miserere» и «Requiem», спохватившись, что не знает даже имени этого человека. Чей-то брат, чей-то сынок-малыш, подумал он, и вот теперь его нет; Корбетт смотрел на тело, сознавая всю бессмысленность этой смерти. Он приказал завернуть труп в плащ и завязать его, потом тело водрузили на лошадь и продолжили путь в аббатство Святого Креста. Они добрались до него уже поздней ночью. Корбетт пугался каждой тени, от усталости и напряжения ему было дурно чуть не до тошноты. Он отмахнулся от расспросов сонного приора, попросил его позаботиться о теле, пообещав, что не постоит ни за какими расходами. Потом они с Ранульфом, едва передвигая ноги, потащились спать.

На следующее утро они присутствовали на заупокойной службе по их погибшему спутнику, коего монахи обрядили для погребения, и теперь он лежал в новеньком сосновом гробу перед ступенями в святая святых монастырской церкви. Приор, великолепный в своем черном с золотом облачении, стоял, простирая руки, и возглашал вводную молитву: «Requiem aeternam dona eis Domine… Вечный покой даруй ему, о Господи, и пусть вечный свет просияет ему». Корбетт устало потер глаза и подумал — когда же он отдохнет от этого бесконечного дела и кто вчера на них напал и, что важнее, кто заплатил нападавшим? Хор запел хорал, прекрасные стихи Томазо ди Челано, «Dies Irae, Dies Illa»:

Корбетт, услышав строку: «Взгляни, вот с неба Судья нисходит», повернулся к гробу и поклялся, что этому молодому человеку, ожидающему погребения, не придется ждать справедливости до Судного дня.

После похорон Корбетт послал перепуганного Ранульфа в замок, заверив его, что ничего страшного с ним не случится, и поручив ему добиться аудиенции у епископа Уишарта. Он должен просить доброго епископа уделить Корбетту время для беседы и чтобы при этом присутствовал исповедник покойного короля. Корбетт добавил, что он будет признателен за вооруженное сопровождение до замка и просит прислать сэра Джеймса Селькирка и прочих ему подобных. Ранульф вернулся не скоро, во второй половине дня, с сэром Селькирком и небольшим конным конвоем, и Корбетт, успокоенный этим, влез в седло и отправился с ними в замок. Сэр Джеймс дорогой пытался завести легкий шутливый разговор, поинтересовавшись у Корбетта, не желает ли он снова отведать его гостеприимства. Когда же Корбетт ответил, что гостеприимство сэра Селькирка вполне соответствует его манерам, рыцарь погрузился в угрюмое молчание.

В замке Корбетта сразу же провели в епископские покои. Уишарт ждал его, сидя за своим длинным глянцевитым столом, так, будто он вообще не вставал из-за него с тех самых пор, как Корбетт виделся с ним в последний раз. Рядом с епископом стоял высокий, худой, аскетического вида человек, одетый в черно-бурое одеяние францисканского монаха — то был, как сразу же понял Корбетт, отец Джон.

— Входите, господин чиновник. — Епископ указал Корбетту и Ранульфу на скамью, стоящую перед его столом. — И скажите нам, в чем причина такой настойчивости? Что за срочность?

— Милорд, — ответил Корбетт, не садясь, — я бы хотел спросить у отца Джона, а я полагаю, что это он и есть, с какой целью его величество покойный король посылал его в Рим?

Монах облизнул губы и глянул искоса на епископа.

— Милорд, — пробормотал он, — я не могу, мне это было сказано sub sigillo, под тайной исповеди. Я не могу открыть этого никому. Сам Святой Отец не может повелеть мне сделать это!

Епископ поджал губы, кивнул и выжидающе посмотрел на Корбетта.

— Отче, — возразил Корбетт, — я знаю каноническое право, но также я знаю, что оно основано на Божьей справедливости. Я не прошу, чтобы вы нарушили клятву молчания или отяготили вашу совесть, но, — он повернулся и бросил на епископа напряженный взгляд, — с разрешения его милости мне бы хотелось отвести вас в сторонку и на ухо задать вам один вопрос. Если я ошибаюсь, вы можете ничего не говорить, и клянусь, я больше не буду вас расспрашивать.

Епископ повернулся к францисканцу, который судорожно сглотнул и кивнул в знак согласия. Епископ, вздернув брови, перевел взгляд на Корбетта и жестом велел ему продолжать. Ранульф тоже смотрел, как его господин и монах нищенствующего ордена отошли в дальний конец комнаты. Корбетт прошептал несколько слов, монах резко вскинул голову и кивнул.

— Sic habes, — ответствовал он распространенным латинским изречением. — Воистину так!

Корбетт улыбнулся и, вернувшись к столу, уселся на скамью, а отец Джон, поклонившись Уишарту, молча вышел из комнаты.

Епископ недоуменно ждал.

— Что же такое он вам сказал? — наконец спросил он.

— До времени, милорд, я предпочел бы хранить молчание об этом деле. Но скажите, милорд, каковы обстоятельства смерти Эрселдуна?

Епископ порылся в пергаментах, в беспорядке разбросанных по столу, и, подавшись вперед, бросил один из свитков на колени Корбетту:

— Доклад коронера. Можете прочесть.

Корбетт изучал наспех составленный доклад Мэтью Релстона, коронера, «написанный в июне 1286 года о теле Томаса Эрселдуна, найденном в алтаре церкви Святого Эгидия вечером 26 июня прихожанами означенной церкви. На его теле не обнаружено никаких признаков насильственной смерти, за исключением рубца вкруг шеи. Расследование событий, приведших к его смерти, открыло, что Эрселдун сообщил людям, что собирается в церковь Святого Эгидия, чтобы встретиться там со священником. Кто был этот последний, установить невозможно. Вердикт: Эрселдун был убит человеком или людьми неизвестными».

Корбетт вернул свиток епископу.

— Это все? — спросил он.

— Да, — ответил Уишарт. — Сомневаюсь, что он собрался встретиться со священником, как и в том, что убит он был одним человеком. Это был молодой воин крепкого телосложения, и я очень сомневаюсь, чтобы какой-то священник, даже не в одиночку, смог бы справиться с таким человеком.

— Я должен осмотреть его тело, — сказал Корбетт.

— Невозможно! — вскинулся Уишарт.

— Я должен! — твердо повторил Корбетт. — И не только его тело, но и тело Сетона! — Он услышал, как Ранульф, сидевший рядом с ним, тяжело вздохнул. — Вы, милорд епископ, вправе выдать разрешение. Это можно проделать среди ночи, не причинив никакого бесчестия или беспокойства родственникам этих людей.

— Вы утверждаете, что это так важно?

— Чрезвычайно важно, милорд. И еще мне потребуется защита сэра Джеймса Селькирка.

— От кого вы хотите защититься? — рявкнул епископ.

— Я не знаю, милорд, но вода, по которой я иду, глубока, темна и зыбка. — Он посмотрел прямо в глаза епископа, скрытые под капюшоном. — Из всего, что мне теперь известно, следует, может быть, что опасаться я должен именно вас!

Уишарт пристально взглянул на Корбетта и рассмеялся, как будто тот сказал ему любезность. Потом принялся писать, царапая пером лист тонкого пергамента. Он закончил, присыпал песком написанное, накапал воска, запечатал и отдал Корбетту:

— Вот ваши полномочия, господин английский чиновник. Делайте ваше дело, и делайте быстро! — Он посмотрел на Селькирка. — Вы должны сделать это сегодня же ночью. — Он кивнул Корбетту. — Покамест прощайте, но помните, что я спрошу с вас отчет о ваших здешних делах.

Корбетт пробыл в замке до конца дня, бродя повсюду в поисках места, где можно было бы присесть и спокойно поразмыслить обо всем, что он разузнал. Картина, возникшая у него в голове, стала яснее, отчетливей, хотя он с трудом мог в нее поверить. Он без всякой цели свернул — а за ним по пятам, как некий унылый пес, тащился Ранульф, — в какой-то мрачный, продуваемый сквозняками коридор и тут чуть было не налетел на Бенстеда с его странным слугой Аароном.

— Мастер Корбетт! — воскликнул Бенстед, и его круглое пухлое лицо расцвело улыбкой. — Наконец-то! Я слышал о ваших неприятностях с Селькирком. Разумеется, я сразу же направил протест Совету. Да еще на вас, как я слышал, опять покушались?

Корбетт кивнул:

— По меньшей мере дважды, последний раз по дороге в Эдинбург. Был убит человек из людей епископа Бернелла!

Бенстед мрачно огляделся.

— То же было и со мной. Две-три недели назад стрела из арбалета едва не угодила мне в лицо, когда мы шли по Лаунмаркету. Я подозреваю де Краона. Он постоянно уединялся с покойным королем. Даже в день накануне смерти короля! По его лицу, когда беседа завершилась, я понял, что разговор с королем выдался не из приятных.

Корбетт пожал плечами.

— Значит, мы все должны быть начеку! — заметил он. — Есть ли новости из Англии?

Бенстед вздохнул:

— Никаких. Бернелл со своей свитой едет на север. Король Эдуард все еще во Франции. — Он сжал руку Корбетта. — Будьте осторожны, господин чиновник. — И пошел своей дорогой. Его слуга двинулся за ним, подобно некоей безмолвной мрачной тени.

Корбетт смотрел им вслед и улыбался про себя известию, только что полученному. Итак, Бернелл направляется на север. Прекрасно! Очень может быть, что ему с Ранульфом будет приказано покинуть Шотландию и присоединиться к лорд-канцлеру.

Поздним вечером Корбетта отыскал слуга, посланный Селькирком, который объявил, мешая английские и шотландские слова, что рыцарь будет признателен, коль скоро Корбетт присоединится к нему на внешнем дворе замка у главных ворот. Корбетт и Ранульф доели остатки скудной еды, выпрошенной на кухне, и поспешили вниз. Селькирк и четверо воинов в полном вооружении с пиками и лопатами в руках ждали у главных ворот. Вид у них был несколько растерянный.

Корбетт улыбнулся:

— Вы готовы, сэр Джеймс? Где погребены тела?

— На кладбище Святого Эгидия, — ответствовал сэр Джеймс раздраженно, глядя в ночное небо. — Сейчас полнолуние, так что фонари нам не понадобятся. Я уже выяснил, где расположены могилы. Так что пошли, и давайте покончим с этим!

Они спустились в город, покрытый мраком, несмотря на приказ, требовавший, чтобы факелы горели на каждом доме. Селькирк объяснил, что в связи со смертью короля и создавшимся положением объявлен комендантский час. Большая часть законопослушных горожан подчинилась ему, но только не обитатели трущоб, зловонных проулков и сточных канав Эдинбурга. То и дело Корбетт замечал тени, торопливо перебегавшие дорогу впереди, слышал по сторонам во мраке шорохи, замиравшие при их приближении. Но все же только стук их собственных сапог гулко разносился между домами — они были одни, если не считать охотящихся кошек и крыс, с хрустом грызущих отбросы, валяющиеся повсюду. Они миновали Лаунмаркет, и Корбетт содрогнулся при виде виселицы и страшных плодов, качающихся на оном древе, — разлагающихся трупов казненных, черных фигур на фоне озаренного луной летнего неба. Громада Святого Эгидия воздвиглась перед ними. Они вошли в ограду и, держась стены храма, добрались до темного, поросшего деревьями кладбища, расположенного позади него. Здесь они остановились. Воины старались не показывать страха, но Корбетт чувствовал, что даже сэру Джеймсу Селькирку здесь стало не по себе. Мертвые, подумал Корбетт, меня не страшат — только живые строят заговоры и убивают.

— Вы можете провести нас к могилам, сэр Джеймс?

Селькирк кивнул.

— Странно, — продолжал Корбетт, — что Эрселдун похоронен у той же церкви, в которой был убит!

Сэр Джеймс не считал это странным.

— Эрселдун и Сетон оба умерли в начале лета, — заметил он. — Оба они из небогатых семей, их родне было не по карману перевозить тела домой, вот их и похоронили здесь. Чью могилу вы хотите осмотреть первой?

— Эрселдуна, — коротко ответил Корбетт.

Сэр Джеймс повел их через калитку и дальше по мягкой высокой траве. Здесь царила гнетущая тишина. Они шли мимо холмиков земли; на некоторых стояли покосившиеся деревянные кресты, иные же были просто голыми кучами глины. Богатые могли себе позволить каменные памятники, украшенные прекрасной резьбой, бедняки же покоились в неглубоких, кое-как засыпанных ямах, едва скрывавших свое содержимое, вполне доступное для собак и других тварей, ищущих пропитания. То и дело они натыкались на кучки белых костей, похожих на битые черепки, либо бранились, споткнувшись о белую руку или ногу скелета, торчащую из земли.

Сова напугала их своим криком, и кто-то из солдат выругался, а птица, скользнув прямо над их головами, бросилась в траву и схватила какую-то мелкую зверушку, извивавшуюся в смертельных конвульсиях.

— Пошли! — поторопил их Селькирк.

Прошли еще немного. Селькирк огляделся и указал на свежий холмик.

— Могила Эрселдуна, — буркнул он, с помощью огнива зажег факел и приказал воинам копать. Это оказалось делом нетрудным — могила была мелкая, и вскоре лопаты заскребли по все еще белой крышке гроба.

— Откройте его! — приказал Корбетт воину, но тот молча покачал головой, бросил лопату и отошел в сторону.

Корбетт вынул свой длинный уэльский кинжал, стал на колени подле могилы и принялся взламывать крышку. Она скрипела и трещала, но в конце концов подалась. Корбетта замутило от сладко-кислого запаха разложения, и, чтобы не задохнуться, он прикрыл рот и нос плащом. Мерцающий свет факела в руке Селькирка озарил тело — оно лежало лицом вверх, голова чуть скатилась набок, глаза полуоткрыты. Трупные пятна тронули нос и рот, кожа холодная и влажная — Корбетт осторожно повернул голову, чтобы взглянуть на роковой рубец на шее, — широкий пурпурно-черный шрам с маленькими круглыми утолщениями, отчего он казался каким-то жутким ожерельем.

Корбетт смотрел на страшные останки молодого человека, который, когда они виделись в последний раз, был полным сил юным воином, желающим во что бы то ни стало очистить свое имя от позора. И вот он мертв, жестоко убит, и Корбетт понимал, что единственная вина покойного состояла в том, что кто-то видел, как они разговаривают. Он отер руки о мокрую траву, росшую подле могилы, и приказал воинам снова закрыть гроб крышкой и закидать землей, и те неохотно взялись за работу. Корбетт же заметил, что теперь рядом с ним никого не осталось. Ранульф сидел поодаль, в нескольких ярдах от него, а воины, сгрудившись в кучу, ворчали и переругивались, в то время как Селькирк уже прошел по кладбищу ко второй могиле.

— Если вы там закончили, — тихо позвал сэр Джеймс, — вот могила Сетона.

И снова воины раскидали землю, и Корбетт взломал деревянную крышку. Он откинул кожаное покрывало и услышал, как Селькирк удивленно ахнул. Молодой человек, лежащий в этой могиле, был невысокого роста, белокур, и хотя пробыл в земле гораздо дольше Эрселдуна, тело его, несколько распухшее и приобретшее зеленоватый оттенок, едва начало разлагаться.

— Клянусь дланью Господней! — пробормотал Селькирк. — Тело пролежало в земле слишком долго — как могло оно так сохраниться?

— Не знаю, — ответил Корбетт. — Но у меня есть на этот счет подозрения. И я не удивлен. Я почти ожидал увидеть это.

Тело Сетона снова наскоро захоронили. Несмотря на возражения сэра Джеймса, Корбетт настоял, чтобы его с Ранульфом сопроводили обратно, до самого монастыря Святого Креста. Они вернулись без каких-либо происшествий. Корбетт коротко поблагодарил сэра Джеймса, пожелал ему доброй ночи и в сопровождении повеселевшего Ранульфа — да и сам едва ли не с радостью — вошел в холодную тьму монастырских стен.

На другой день Корбетт занимался в скриптории монастыря — сидя за маленьким столом, он составлял перечень открывшихся обстоятельств, недовольно фыркал, сделав ошибку, с яростью вымарывал ее, ломая перья, и начинал все сначала. Явился Ранульф с кучей жалоб и вопросов, но Корбетт изгнал его одним только взглядом. Приор, неизменно любопытный, тоже попытался вмешаться, но Корбетт, молчаливый и отстраненный, дал понять, что не желает отвечать на вопросы. Когда перечень был закончен и каждый факт аккуратно обозначен, Корбетт, прихватив с собой пергамент, вышел из приятно благоухающей библиотеки и стал медленно прохаживаться по монастырю, бормоча что-то себе под нос, снова и снова сверяясь с пергаментом, который крепко сжимал в руке, словно некий проповедник, заучивающий слова поучений, или школяр, готовящийся к обсуждению своего трактата. Монахи, непривычные к столь странному поведению, со смаком судили и рядили о чудачествах английского чиновника. Корбетт не возражал; он прервал свое непрестанное хождение ради трапезы из рыбы, сваренной в молоке и с травами, после чего вновь вернулся к своему делу. Картины, сперва лишь смутно забрезжившие у него в голове, теперь стали вполне четкими и ясными, но он был совершенно уверен: дело должно быть изложено кратко и четко, все должно стоять на своем месте, а к сожалению, все еще оставались пробелы, которые следовало заполнить, и оборванные нити, которые следовало связать.

К концу дня по просьбе Корбетта приор прислал ему в помощь того самого брата послушника, что сопровождал их в Эрлстон. Ранульфу приказано было седлать лошадей, и Корбетт вывел свой маленький отряд из монастыря и повел в город. Он весьма был удивлен и обрадован, когда по выезде из монастырских ворот к ним присоединились воины, которых сэр Джеймс Селькирк расположил рядом с аббатством. Проезжая по городу, Корбетт ничего не замечал — ни грязных улиц, ни громких выкриков торговцев, ни даже густой смеси запахов пекарен и харчевен с вонью отбросов, гниющих под летним солнцем. Он пытался вспомнить дорогу, по которой ехал в то утро, когда люди де Краона остановили его. Жара на узких людных улицах была удушающей, и люди сэра Джеймса стали громко роптать; брат же послушник, уже привычный к странному поведению Корбетта, покорно трусил на своей кроткой коренастой лошадке, а Ранульф неодобрительно поглядывал на своего чудаковатого и непостижимого господина.

Наконец Корбетт нашел узкий проулок и направил свою лошадь сквозь толпу к дому с пивным шестом. Ранульфу и сопровождающим было приказано ждать снаружи, а брат послушник приглашен внутрь, ибо он умел, как понял Корбетт, «говорить на языке простолюдинов». Ранульф снаружи подглядывал в маленькое оконце, обветшалые ставни которого были распахнуты, дабы впустить в дом воздух и свет. Это заведение ничем не отличалось от множества харчевен или таверн в Саутварке — земляной пол и шаткие столы, вокруг них сгрудились торговцы и крестьяне, которым не терпелось потратить выручку, полученную за рыночный день.

Ранульф видел, как Корбетт при посредстве брата послушника вступил в разговор с трактирщиком. Спустя некоторое время Корбетт кивнул, протянул тому несколько монет и вышел, лицо его озаряла довольная улыбка.

Они выехали из проулка, но повернули не обратно, в монастырь, а к замку. Корбетт послал вперед одного из сопровождающих испросить аудиенции у епископа, и когда они прибыли, старый, с лисьим лицом Уишарт ждал их в своих теперь уже душных покоях, хотя по-прежнему кутался в отороченное мехом одеяние.

— Кровь скудеет, господин чиновник, — извинился он. — Я иду навстречу смерти. В один прекрасный день и, возможно, скорее, чем вы полагаете, вы встретите и свою!

Корбетт, не обращая внимания на довольно явственную угрозу, удобно устроился в кресле, поданном ему слугой. Не считая Селькирка, они были одни — Ранульфа и сопровождающих Корбетт отпустил отдохнуть и подкрепиться.

— Вы хотели видеть меня, господин чиновник, так что к делу!

Корбетт почувствовал, что епископ напряжен, взволнован, даже напуган.

— Милорд, — начал он, — говорил ли когда-нибудь с вами покойный король о своем супружестве?

— Нет. — Епископ сделал удивленное лицо. — Его величество… эээ… не склонен был обсуждать со мной подобные вещи.

— Тогда с кем-нибудь другим?

— Мне о таком неизвестно. Личные дела король держал при себе.

— Были ли французские посланники исключением, особенно в дни, предшествующие смерти короля? — настойчиво расспрашивал Корбетт.

— Да. — Епископ помедлил, стараясь оттянуть время, чтобы подумать. — Однако здесь вам не английский суд, мастер Корбетт. Посему — откуда столь дерзкие вопросы? Разве я под судом?

— Милорд, — искренне извинился Корбетт, — я не хотел оскорбить вас, но дело близится к завершению. Я сообщу вам обо всем, но сейчас я слишком тороплюсь. — Корбетт помедлил, а потом продолжал: — Итак, были ли французские посланники допущены к тайнам короля?

Епископ взял длинный тонкий нож для разрезания пергамента и взвесил его в руке, пестрящей коричневыми веснушками и лиловыми жилками.

— Александр был хорошим королем, — ответил он осторожно. — Он поддерживал мир в Шотландии, но как мужчина он имел свой кодекс чести. После того, как умерли его дети, он развлекался, не вступая в брачные отношения, но потом согласился жениться на принцессе Иоланде. Поначалу все было хорошо. Королевство надеялось получить наследника, но король стал раздражителен, угрюм и замкнут; он избегал французских посланников, однако… да, в дни, предшествующие его смерти, даже накануне ее, он уединялся с ними.

Уишарт поерзал на стуле, едва сохраняя терпение и сдерживая гнев — эта английская крыса смеет его допрашивать! Он бы с удовольствием выдворил его из королевства, вывез бы его в оковах через границу с короткой запиской к его надменному королю. Епископ взглянул на бледное худое лицо англичанина. Он с удовольствием сделал бы многое, но ему нужен этот человек, у которого удача сочетается с логикой: именно он способен докопаться до истин, опасных для королевства.

Уишарт подался вперед и, порывшись в пергаментах на столе, взял маленький свиток и бросил его Корбетту.

— Вы просили вот это, — заметил он, — или, точнее, тот, кого вы послали, требуя аудиенции, просил об этом.

Корбетт кивнул, пробормотал «спасибо» и аккуратно развернул свиток — это оказался выведенный рукой писаря перечень движимого и недвижимого имущества некоего «Патрика Сетона, спальника». Корбетт внимательно прочел опись, удовлетворенно хмыкнул, вернул ее Уишарту и встал.

— Милорд, — сказал он, — благодарю вас за помощь и уделенное мне время. Мне бы хотелось задать еще один вопрос сэру Джеймсу Селькирку.

Уишарт пожал плечами:

— Задавайте!

— Я полагаю, — начал Корбетт, обращаясь к Селькирку, — что именно вас раним утром девятнадцатого марта послал епископ Уишарт проверить, все ли в порядке с королем. Вы переправились у Дэлмени, а потом взяли лошадей из королевской конюшни в Абердуре, чтобы добраться до Кингорна. Тогда-то вы и нашли тело короля на отмели?

Рыцарь хмыкнул.

— Да, — ответил он. — Именно так и было. В этом же нет ничего из ряда вон выходящего, а?

— Нет, все-таки есть, — смиренно промолвил Корбетт. — Было ли то обычным делом, что вы последовали за королем, чтобы выяснить, все ли с ним в порядке? И коль скоро вы ехали по утесам в Кингорн, как же вы увидели тело короля, лежащее внизу на камнях?

Селькирк крепко схватил Корбетта за запястье.

— Ты мне не нравишься, англичанин, — угрожающе пробормотал он. — Мне не нравится твоя надменность и твои вопросы, и будь на то моя власть, я устроил бы тебе несчастье в пути либо велел бы бросить тебя в подземелье, и сидел бы ты там до тех пор, пока все на свете не забыли бы о твоем существовании!

— Селькирк! — прикрикнул Уишарт. — Вы забываетесь! Вы знаете, что ответы на вопросы английского чиновника существуют, так почему бы вам не ответить?

Селькирк отпустил руку Корбетта и сел.

— Это было обычным делом, — проговорил он, — потому что Александр III метался по королевству точно демон. То было не в первый раз и было бы, конечно, не в последний, когда бы он остался в живых. Король все время куда-то мчался. Как будто в него вселился дьявол. Он не мог усидеть на месте. Его милость епископ, — он кивнул в сторону своего патрона, — часто посылал меня за королем проверить, все ли в порядке. Порой я обнаруживал королевскую челядь спящей. Лошади загнаны, а люди, хотя и живы, но не вовсе невредимы. Я не ожидал чего-то иного, когда его милость послал меня утром девятнадцатого. В сопровождении двух солдат я переправился через Ферт у Дэлмени и взял лошадей на королевской конюшне в Абердуре. Вы слишком мало знаете о Шотландии, мастер Корбетт, или о море. Мы пересекли Ферт ранним утром, прилив кончился, и мы пустились не по дороге по верху утесов, но поехали по отмели. Буря улеглась, утро выдалось погожее, лошади у нас были свежие. Мы скакали по песчаной отмели, и я понял, что случилось, задолго до того, как мы добрались до тех скал, где лежал король. Я издали увидел белую Теймсин, мертвую кобылу короля, а также пурпурный плащ Александра, развевающийся на ветру. Король лежал среди камней и, ясное дело, был мертв. Он упал между двух острых скал, и волны прилива молотили его тело между ними. Лицо — сплошная рана, шея сломана. Если бы не плащ и не кольца на пальцах, я едва ли узнал бы его.

— А лошадь? — осведомился Корбетт.

— Не стоило и смотреть, — ответил Селькирк. — Опять-таки, множество ран, две ноги сломаны, голова совершенно вывернута. Мы сняли с лошади упряжь и соорудили наспех похоронные носилки для тела короля. После чего вернулись в Абердур, откуда позже королевская барка перевезла тело короля через Ферт-оф-Форт.

— Значит, — спросил Корбетт, — вы не были на мысе Кингорн и не осматривали место, откуда мог упасть король?

— Нет, — медленно ответил Селькирк. — Хотя мы и снизу узнали место, откуда он упал, — это случилось как раз там, где дорога сбегает вниз по утесу к Кингорн-Мэнору.

Корбетт тонко улыбнулся.

— В таком случае я приношу вам самые искренние извинения, сэр Джеймс, — проговорил он. — Я-то полагал, что вы ехали поверху, увидели тело внизу, а потом подняли его на веревках.

Селькирк фыркнул, рассмеявшись:

— На кой черт мне было это делать? Я же говорю, прилив кончился, и любой поехал бы по той же дороге, что и я. Верхней дорогой пользуются только при плохой погоде или когда есть вероятность попасть в прилив. А ваши предположения насчет веревок и каких-то приспособлений для подъема тела — полный вздор, Корбетт.

Корбетт кивнул в знак согласия.

— Прошу еще только об одном благодеянии, ваша милость, — медленно проговорил он, обращаясь к епископу. — Но это необходимо сделать, даже если французы оскорбятся.

— Продолжайте, — устало вздохнул Уишарт.

— Я побывал в Кингорн-Мэноре, — продолжал Корбетт. — Попытался увидеться с королевой Иоландой, чтобы узнать у нее, почему она не послала людей на поиски короля, когда тот не прибыл в Кингорн-Мэнор.

Мне показалось странным, что жена, королева, принцесса, воспитанная в понятиях чести и долга, которой сообщили в совершенно ясных выражениях, что муж ее собирается прибыть к ней, ничего не предпринимает после того, как тот не появился. Любая женщина, обладающая здравым смыслом, немедленно встревожилась бы и послала бы кого-то из челяди на поиски. В конце концов, его могла сбросить лошадь, и он мог лежать, убившись, в такую непогоду на верещатнике. Мне нужно выяснить у королевы Иоланды, почему она поступила так, как поступила.

Корбетт внимательно следил за старым епископом. С одной стороны, он видел, как его собственные подозрения отразились в глазах епископа, с другой — Уишарт понимал, что подобная беседа может возмутить французов и вызвать больше неприятностей, чем она того стоит. Корбетт решил настаивать на своем.

— Из того, что нам известно, ваша милость, можно сделать выводы, что королева Иоланда причастна к смерти своего мужа. Ради нее, ради Франции, ради Шотландии подобные подозрения должны быть сняты!

Уишарт медленно кивнул.

— Королева Иоланда, — ответил он, — убывает завтра с отливом на рассвете. Французская галера примет ее на берегу Ферта и отвезет в открытое море, где будут ждать другие корабли, чтобы сопроводить ее во Францию. Я так понял, что французский посланник, де Краон, также будет провожать ее. — Епископ испустил вздох. — Если французское судно выйдет из Ферта, — продолжал он, — маловероятно, что оно остановится, чтобы вы могли получить ответ на ваши вопросы, господин чиновник. Так что вы должны остановить судно прежде, чем оно выйдет из Ферта. — Епископ вдруг приподнялся. — У нас есть корабль, сэр Джеймс? — спросил он.

— Разумеется, — ответил Селькирк.

— Я имею в виду, — отрывисто повторил епископ, — есть ли в порту Лит такой корабль, каким мы могли бы воспользоваться немедленно?

Селькирк потеребил губы пальцами.

— Есть, — сказал он. — «Святой Андрей», судно, которое мы посылаем на защиту наших кораблей от английских пиратов. — Он искоса посмотрел на Корбетта. — Корабль в полной готовности, с командой и вооружением, и он может выйти в море тотчас же.

— Прекрасно, — улыбнулся Уишарт. — Сэр Джеймс, отвезите нашего английского гостя в порт Лит и прикажите капитану исполнять его указания в водах Ферта. Ему надлежит остановить корабль с королевой Иоландой и не выпускать ее из Ферт-оф-Форта до тех пор, пока Корбетт не получит удовлетворительные ответы на вопросы, которые интересуют даже меня. Я дам вам необходимые полномочия и письма.

Через час Корбетт и Селькирк в сопровождении дюжины верховых скакали по разбитой дороге из Эдинбурга в порт Лит. Они продвигались быстро, земля, просохшая после дождей, затвердела, и сэр Джеймс развернул королевский штандарт Шотландии, чтобы всем, находящимся на их пути, было ясно, что лучше поостеречься и сразу уступить дорогу. Они галопом пронеслись по Литу, по узким извилистым улицам, через вымощенную булыжником рыночную площадь, ту самую, где Корбетт встретил людей Брюса, и дальше — на набережную. В порту стояло множество кораблей, маленьких яликов, лодок и огромных глубокосидящих судов ганзейских купцов. С помощью подъемных приспособлений в них грузили или из них выгружали тюки, бочки, ящики и огромные кожаные мешки. Корабли причаливали или готовились к отплытию, и все это под грохот и непонятные крики, брань и приказания. Но сэр Джеймс невозмутимо провел свой небольшой отряд вдоль по набережной, приказывая людям дать дорогу и не обращая внимания на ругательства и свист, раздающиеся им вслед.

Наконец они нашли «Святого Андрея», большой военный корабль с крутыми пузатыми бортами. Корпус его высоко вздымался над набережной, корму венчали небольшие крепостцы, или боевые платформы с зубчатыми стенами, защищавшими лучников и воинов во время битвы. Огромная единственная мачта несла большой парус, над которым располагалась еще одна платформа — наблюдательный пункт. Сэр Джеймс окликнул команду и сообщил, что они собираются подняться на борт, и для них спустили большой трап. Сэр Джеймс приказал одному из своих людей остаться и поставить лошадей на конюшню, а сам с Корбеттом и всеми прочими осторожно поднялся по трапу. На борту кипела работа, моряки спешили, толкаясь и мешая друг другу, — Корбетт понял, что корабль недавно вернулся из плавания и команда рьяно драит палубы. Он заметил большую лужу крови и предположил, что корабль побывал в одной из мелких стычек, какие имеют место в море по той причине, что по этим водам ходят суда многих стран — Норвегии, Дании, Англии, Шотландии, Франции, — рыбаки, купцы и пираты.

Молодой рыжеволосый человек, одетый просто — камзол и штаны из кожи и сапоги, — подошел к Корбетту и что-то сказал, правда, с таким акцентом, что англичанину нечего было даже надеяться понять его. Но Селькирк все объяснил вполне внятно. Рыжий, прищурившись, с любопытством оглядел Корбетта и уже готов был ответить отказом, но Селькирк сунул ему приказ с печатью Уишарта. Капитан — а Корбетт решил, что это должен быть он, — изрыгнул поток самых роскошных ругательств на разных языках, что не оставило Корбетту никаких сомнений относительно чувств моряка по поводу полученного приказа. Тем не менее капитан начал громогласно отдавать команды. Палубы были вымыты; моряки забегали, как обезьяны, по снастям, разворачивая большой парус, а двое были отправлены на кормовую надстройку управляться с огромным кормилом. Через некоторое время капитан, сменивши гнев на милость, отвел Селькирка и Корбетта вниз, в свою каюту под баком — маленькую грязную комнатку, пропахшую дегтем и солью, в которой стояли простая койка, сундук, стол и несколько табуретов. Корбетт, непривычный к легкому покачиванию корабля и низким потолкам, распрямился и весьма чувствительно ударился головой о балку. Капитан же, хотя и посмеялся над его страданиями, однако предложил кубок на удивление хорошего вина для утоления боли, а Селькирк уточнил: и для подкрепления плоти перед предстоящим плаванием.

Спустя час «Святой Андрей», завершив погрузку, развернулся и вышел в Ферт. Голова у Корбетта уже не болела, зато теперь замутило от качки, а корабль, перекатываясь по волнам, раскачивался все сильнее, и дурнота все усиливалась. Селькирк преспокойно сидел и наслаждался мучениями англичанина.

— Знаете, мастер Корбетт, — проговорил он, веселясь, — коль уж вам так нехорошо, нам, пожалуй, лучше выйти на палубу. Здесь блевать нельзя, это огорчит нашего хозяина. Кроме того, ему понадобятся ваши указания.

Корбетт, проклиная все на свете, поплелся за Селькирком вверх по трапу и вышел на палубу. Большой парус, теперь развернутый, надулся на сильном ветру, и корабль шел галсами в виду далекой береговой линии. Здесь Ферт оказался гораздо шире, чем у Дэлмени, и не будь день столь ясным, Корбетт вполне мог бы подумать, что они уже в открытом море. Капитан развернул карту, грубо начерченную на жестком буром пергаменте, и, тыкая коротким толстым пальцем в линию берега, объяснил на своем гортанном наречье, где тут Файф, где усадьба Кингорн и где место, куда французы могут пристать, чтобы принять на борт пассажиров.

— О чем он говорит? — спросил Корбетт.

Селькирк пожал плечами.

— В Кингорне причала нет, но по берегу расположено несколько рыбачьих деревень и бухты, где королева Иоланда может дожидаться корабля. Нам остается только двигаться вдоль берега и высматривать этот самый корабль. — Селькирк глянул на темнеющее небо. — Скоро совсем стемнеет, — заметил он, — и мы ничего не сможем увидеть. Капитан собирается подойти ближе к берегу на рассвете и двигаться вдоль него до самого моря. Это наша единственная надежда.

Селькирк, прежде чем они с Корбеттом вернулись в каюту, некоторое время переговаривался с капитаном на языке, который, как он объяснил позже, оказался гэльским, языком островов.

Наступившая ночь была, вероятно, самой бедственной в жизни Корбетта. Капитан угостил его миской холодного тушеного мяса, которое он смог проглотить, только запивая вином. Селькирк дал ему плащ, сказав, мол, господин чиновник, устраивайтесь поудобней. Корбетт спал урывками, и уже дважды ему пришлось вылезать на палубу, чтобы извергнуть в море свой ужин под насмешливый свист вахтенного. В конце концов он решил остаться наверху, прислонился к борту и смотрел, как занимается день. Капитан сдержал слово. Корабль приблизился к берегу сразу после восхода и двинулся вдоль него на юго-восток. Все оказалось куда проще, чем думал Корбетт. Команда окликнула рыбацкий ялик, с которого сообщили, что накануне ими был замечен французский корабль, вошедший в Ферт. После этого сообщения оставалось только взять ветер, и матросы лазали вверх и вниз по снастям, приспосабливая парус так, чтобы он мог поймать любое дуновение или порыв, а дозорные уже стояли высоко на мачте.

На судне все шло обычным однообразным порядком, пока крики впередсмотрящих не вызвали Селькирка и капитана на палубу. «Святой Андрей» продвигался вдоль мыса в маленькую бухту, где уже поднимала паруса большая двухмачтовая галера.

— Что будем делать? — спросил Корбетт.

— Задержим их! — коротко ответил Селькирк.

Он приказал капитану поднять на корме королевский штандарт, чтобы французы не приняли их за пиратов, а «Святого Андрея» вести борт о борт с галерой. Селькирк, стоя на баке, окликнул галеру по-шотландски и по-французски. Поначалу в ответ раздались крики и свист, и Корбетт подумал, что галера откажется остановиться и продолжит свой быстрый бег в открытое море. Он стал рядом с Селькирком и увидел, что люди на французском корабле снуют туда-сюда по палубе.

— Де Краон здесь, — прохрипел Селькирк и указал на фигуру в середине галеры меж двух мачт.

Оба судна шли бок о бок, их разделяло всего несколько ярдов невысоких волн; шотландское судно приспустило парус, а на галере осушили весла. Селькирк окликнул французского посланника по имени, последовал более учтивый разговор, и «Святой Андрей» получил разрешение приблизиться. Корбетт с Селькирком, сопровождаемые четырьмя вооруженными воинами, довольно неизящно под приглушенные ругательства французских гребцов спустились по веревочной лестнице на борт галеры. Де Краон в сопровождении нескольких воинов в полудоспехах подошел поздороваться с ними.

— Сэр Джеймс Селькирк, — сказал он, — почему вы нас задерживаете? В чем дело? Наш государь, король Филипп IV, будет весьма недоволен, узнав о том, что его корабли не могут войти и выйти из шотландского порта без помех!

— Нет никаких помех! — возразил Селькирк. — Мы просто желали побеседовать с вами, и вы на это согласились. Вы знакомы с мастером Корбеттом, английским посланником?

Де Краон едва поклонился.

— Я думаю, все знают мэтра Корбетта! — ответил он. — А также его бесконечное любопытство и способность совать нос в дела, которые его не касаются. Что на этот раз, господин чиновник?

— Его милость, епископ Глазго, — ответил Корбетт, — просил меня испросить аудиенции у леди Иоланды, чтобы прояснить некоторые обстоятельства, касающиеся смерти ее покойного мужа, короля Шотландии Александра III.

— Некоторые обстоятельства! — возмутился де Краон. — Мне известны ваши происки, чиновник! Вы приезжали в Кингорн, и королева любезно согласилась дать вам аудиенцию, во время которой вы огорчили ее. Во второй раз она отказалась вас видеть и не станет видеться с вами и теперь!

Корбетт заглянул в жесткие глаза французского посланника и понял, что добиться своего не сможет. Галера хорошо вооружена, а на помощь сэра Селькирка надежды нет. И весьма удивился, когда Селькирк заговорил.

— Месье де Краон, — сказал он, — ваш корабль находится в наших водах, леди Иоланда была замужем за королем Шотландии. У нас есть полномочия от Совета опекунов Шотландии, но вы нас игнорируете. Если хотите, ступайте своей дорогой, но мы доложим о вашей грубости и упрямстве Филиппу IV Французскому, которому будет не слишком приятно узнать, как неучтивость одного из его посланников помешала продолжению весьма деликатных переговоров.

Селькирк смолк, и Корбетт увидел, что де Краон вздрогнул, услышав слова шотландца и сразу сообразив, перед каким выбором его поставили.

— Месье де Краон, — мягко проговорил Корбетт, — уверяю вас, что не нанесу никакого оскорбления леди Иоланде. Прошу вас позволить мне поговорить с ней несколько минут, и если вы будете так любезны, то и с вами также. Кстати, — закончил он, — спешу вас заверить, что все останется между нами и ничья честь не будет задета.

Де Краон холодно взглянул на англичанина и выразительно пожал плечами, показывая, в сколь неловком положении он оказался.

— Хорошо, — пробормотал он, — можете повидаться с леди Иоландой, но, — он предостерегающе поднял палец, — не в ее каюте! Полагаю, нескольких минут здесь, на палубе, вам хватит.

Корбетт согласился, и де Краон на некоторое время исчез.

Из каюты донесся разговор по-французски на повышенных тонах, и Корбетт понял, что леди Иоланда наотрез отказывается беседовать с ним. Но все же дипломатическое искусство де Краона взяло верх, и леди Иоланда — точеная фигурка, закутанная в дорогие меха, — вышла на палубу и надменным жестом повелела Корбетту приблизиться. Корбетт еле заметно улыбнулся Селькирку, кивнул в знак благодарности и направился к ней. Надменная принцесса не пожелала разговаривать по-английски, и Корбетту пришлось пустить в ход все свое знание французского, чтобы вести разговор и при этом ненароком не оскорбить ее.

— Госпожа, — начал он, — у меня только один вопрос к вам, и прежде чем вы ответите, я должен сообщить вам, что мне прекрасно известны деликатные подробности о ваших личных отношениях с королем. — Он увидел, как глаза женщины широко распахнулись от удивления. — Уверяю вас, — поспешил добавить Корбетт, — всего один вопрос.

— Продолжайте! — проговорила она коротко. — Задавайте ваш вопрос! И покончим с этим делом!

— В ту ночь, когда умер король, — отозвался Корбетт, — пришло сообщение, что он прибудет в Кингорн. Стало быть, вы ожидали короля?

Иоланда кивнула, пристально глядя на Корбетта.

— Итак, — продолжал Корбетт, — король не прибыл, но Патрик Сетон, его спальник, приехал. Вы, разумеется, встревожились, ведь ваш муж не приехал вместе с ним, не так ли? Вы, надо полагать, решили, что случилось несчастье? Но если так, почему вы не отправили Сетона обратно навстречу его господину или ваших людей на поиски?

— Очень просто, — ответила французская принцесса. — Сетон приехал в Кингорн. Я никогда не любила его и знала, что он меня терпеть не может. Я отпустила его как можно скорее, а потом узнала, что он пошел и напился до полного бесчувствия. Что же до короля, — она придвинулась ближе к Корбетту, чтобы только он один мог ее слышать, и тот ощутил аромат ее приторно-сладких духов, как будто, подумал он, она хочет поцеловать его, — что же до короля, — прошипела принцесса, — я его ненавидела. Мне были противны его пьянство, его бесконечные любовницы, его грубое тело в шрамах. Мне было безразлично, что он лежит посреди какой-то дикой вересковой пустоши, истекая кровью. Вы меня поняли, мастер Корбетт? Мне было все равно! Меня это не тревожило! А теперь идите!

Корбетт, пораженный злобой и змеиной ненавистью, горевшей в глазах женщины, поспешно отступил. Иоланда повернулась и ушла в свою каюту. Корбетт же, окинув взглядом галеру, отыскал стоящих у дальних поручней Селькирка и де Краона.

— Вы закончили, мастер Корбетт? — сладким голосом окликнул его де Краон, как будто даже сочувствуя английскому чиновнику, встретившему такой прием.

— Я закончил, но у меня есть вопросы к вам, месье де Краон.

— Тогда задавайте ваши окаянные вопросы, — рявкнул де Краон. — Ради бога, задайте и отпустите нас!

Корбетт подошел к нему, радуясь, что Селькирк деликатно удалился на такое расстояние, с которого ничего не мог слышать.

— Ваши вопросы, месье? — раздраженно повторил де Краон. — Они готовы?

— Да, — резко ответил Корбетт. — Обсуждал ли покойный король с вами свой брак?

— Какое вам дело? — взвился де Краон. — Вряд ли разговоры между французским посланником и шотландским монархом касаются посланника английского короля Эдуарда!

Корбетт понял, что у него ничего не получится, если де Краон будет продолжать в том же духе; он подошел к мачте, к которой было прибито маленькое деревянное распятие, и положил на него руку.

— Клянусь, — проговорил Корбетт с нажимом, — что в мои намерения не входит слежка для английского короля. Клянусь на этом кресте. Также клянусь, что обо всем, что я делаю, полностью осведомлен епископ Уишарт! — И Корбетт вернулся к посланнику. — Месье де Краон, — подтвердил он, — я говорю правду. Я понимаю, что леди Иоланда благородная дама и что вы способствовали устройству ее супружества с покойным королем. Однако мне также известно, что супружество по вине леди Иоланды никогда не было осуществлено.

Французский посланник встрепенулся, готовый изобразить разгневанного придворного, но натолкнулся на твердый взгляд Корбетта. И переступил с ноги на ногу, поджал губы, пытаясь скрыть смущение и удивление, в которые поверг его этот опасный и умный английский чиновник. Де Краон пожал плечами и улыбнулся, втайне пожалев, что не убил этого человека, и поклявшись, что обязательно убьет, как только представится такая возможность. Корбетт со своей стороны, пристально следя за французом, понял, что не ошибся, и поэтому продолжал, чтобы захлопнуть ловушку:

— Вы говорили о леди Иоланде с королем Александром на собрании Совета в вечер перед его смертью?

— Вряд ли я стал бы делать это при посторонних!

— С кем разговаривал король?

— С лордом Брюсом, епископом Уишартом, своими приближенными, Сетоном и Эрселдуном, с Бенстедом. — Последнее имя он произнес с ненавистью, будто выплюнул.

— Но вы провели предыдущий день с королем?

— Да, — ответил де Краон угрюмо.

Ловушка вот-вот захлопнется, и Корбетт пытался совладать с волнением.

— Это тогда вы обсуждали вероятность брака с леди Маргаритой, сестрой Филиппа Французского?

Де Краон выпрямился.

— Сэр! — воскликнул он. — Вы заходите слишком далеко. Это не ваше дело! Леди Маргарита — принцесса крови. Вам не подобает… — Тут он осекся, взглянул на Корбетта и холодно улыбнулся. — Хорошо проделано, месье, — пробормотал он. — Очень хитро. Вы хороший чиновник, мэтр Корбетт. — Он отступил на несколько шагов и добавил: — Слишком хороший для этого мира, месье! Au revoir.[9]

— Уверен, мы еще встретимся, — пробормотал Корбетт, но француз уже не слышал его, он отдавал приказы своим слугам и команде.

Без дальнейшей суеты Корбетт и Селькирк с их маленьким отрядом вернулись на свой корабль. Галера отошла, весла опустились на воду — она уходила вслед за отливом в открытое море. Возвращению в Лит на «Святом Андрее» сопутствовали те же неудобства, и Корбетт обрадовался, почувствовав наконец под ногами твердую землю набережной, и расслабился. Селькирк, однако, торопился. Они взяли своих лошадей из конюшни, и вскоре копыта уже гремели по мощенным булыжником улицам Эдинбурга — они возвращались в аббатство Святого Креста. Селькирк обещал оставить здесь обычный малочисленный отряд, а Корбетт, признательный ему за оказанную вовремя помощь на французской галере, начал было благодарить неразговорчивого шотландского рыцаря. Но сэр Джеймс прервал его:

— Не нужно благодарностей, — сказал он. — Чем скорее это дело будет закончено, господин чиновник, тем скорее вы уедете, а это для меня будет воистину великой радостью!

Корбетту оставалось только кивнуть, и он уже повернулся, чтобы ввести свою лошадь в ворота аббатства, когда Селькирк окликнул его:

— Знаете, Корбетт, если учесть, что вы чиновник, да еще и англичанин, вы не так уж и плохи, а это воистину похвала со стороны шотландца!

Корбетт усмехнулся в знак признательности и вошел в аббатство, радуясь тому, что путешествие наконец завершилось, и тому, что добытые сведения оказались весьма кстати.

Приор явился к нему в его келейку — сандалии выбивали барабанную дробь по каменному коридору, а серое одеяние развевалось на ходу.

— Как прошло ваше морское путешествие, вполне удачно? — полюбопытствовал приор. — Помог ли вам де Краон?

Корбетт улыбнулся:

— Де Краон — человек вспыльчивый и малость глуповатый. Мне пришлось схитрить, другого выхода у меня не было… Знаете, однажды я видел мозаичную картину — римскую мозаику. Вам не случалось видеть такие?

Приор покачал головой.

— Так вот, — продолжал Корбетт, — она была прекрасна. Женское лицо, смуглое и таинственное, с длинными, развевающимися черными волосами. Художник сотворил этот образ из мелких разноцветных камешков, но некоторые из них выпали. Я целый день раскладывал их по местам, глядя, как это лицо, которому уже сотни лет, оживает. — Он вздохнул. — Однако живопись и ваяние вас не очень интересуют. Травы, снадобья и яды — вот что занимает вас, не так ли? — Землистое лицо приора вспыхнуло. — Прошу прощения, отче, — усмехнулся Корбетт. — Если я смутил вас, то сделал это сознательно. Я вроде того художника, мозаичиста, раскладываю камешки по своим местам, и мне нужна ваша помощь. Скажите, существует ли такая трава, которая заставляет человека видеть сны наяву и в то же время обостряет его память? — И он обрисовал приору то, что пережил в Эттрикском лесу в деревне пиктов.

Приор выслушал его с серьезным лицом.

— Есть такие растения, — был его ответ. — Иные из них, коль скоро их растолочь, сделать вытяжку и оную дать человеку, могут одурманить его рассудок и вызвать видения в его душе. Таковые суть — белладонна, пурпурная наперстянка, но превыше всех цветы Гекаты — царицы ночи, черная чемерица. Масляная вытяжка горького миндаля или даже разжеванные лавровые листья, они тоже могут возбудить душу и вернуть забытые воспоминания. — Он остро посмотрел на Корбетта, его усталые, умные глаза впились в лицо англичанина. — Но вы упомянули яды, Хью, — спокойно продолжил он, — а все эти растения, мною перечисленные, способны убить человека, задуть в нем жизнь, как сквозняк задувает свечу.

Корбетт подался вперед и описал то, что видел. Приор дотошно расспрашивал его, и Корбетт отвечал настолько подробно, насколько мог. Приор помолчал, размышляя, и затем высказал свое заключение. Корбетт медленно улыбнулся, последний камешек лег на свое место, картина вполне завершилась, и перед его внутренним взглядом предстало лицо того, кто убил и Сетона, и Эрселдуна, и молодого воина, спутника Корбетта, и лодочника, но главное — убил помазанника Божьего, короля Шотландии Александра III. Корбетт попросил приора еще об одном, последнем, одолжении, необходимом для дела. Монах согласился и тихо выскользнул из комнаты.

На другой день Корбетт присутствовал на утренней службе. Он стоял на коленях и смотрел, как священник предлагает белое тело Христово, высоко подняв дискос и потир, прося Агнца Божия развязать грехи мира сего. Корбетт принял причастие, желая приобщиться силе его, ибо сегодня ему предстояла битва — битва со злом. После службы он послал последнего из своих гонцов на юг с устным сообщением, которое тот должен был передать только лорд-канцлеру Англии Роберту Бернеллу, епископу Бата и Уэльса, и никому иному. Канцлер — в этом Корбетт не сомневался — находится в аббатстве Тайнмут. Если же его еще нет там, гонец должен дождаться его приезда. Потом Корбетт дал некоторые указания приору, а также воинам Селькирка, все еще державшим стражу у ворот аббатства, и вернулся в свою маленькую келью.

Незадолго до наступления полудня послышались голоса и стук кожаных сапог по мощенному камнем двору. Затем постучали в дверь, и вошел Бенстед; приветливо улыбаясь, он похлопал Корбетта по плечу и оглядел унылую келью.

— Итак, — заговорил Бенстед, севши и устроившись поудобней, — вы хотели меня видеть?

Корбетт кивнул:

— Да. Я выяснил, кто и как убил короля Александра III. Но не узнал — зачем.

Впервые Корбетт увидел на лице Бенстеда настоящий страх. Кровь отхлынула, взгляд утратил лукавую насмешливость, рот приоткрылся.

— Кто? — хрипло прошептал он.

— Как же так, мастер Бенстед? — отвечал Корбетт. — Вы же его прекрасно знаете. Убийца Александра III — вы!

Долгое время Бенстед сидел, словно потеряв дар речи, и взирал на Корбетта.

— Вы не можете… — начал он, запнулся и сглотнул. — У вас нет никаких доказательств. Вы просто возлагаете вину на меня, тогда как ее следует возложить на де Краона и его шайку убийц.

Корбетт видел, как рука Бенстеда подбирается к ножу, заткнутому за пояс.

— Мастер Бенстед! — резко предостерег он. — Держите руку подальше от вашего кинжала и не пытайтесь прибегнуть к насилию, а также кричать или звать на помощь ту злую тень, что следует за вами повсюду. Ваш человек, очевидно, в той же мере, что и вы сами, повинен по меньшей мере в четырех убийствах в Шотландии. Да, — продолжал Корбетт, — кое в чем вы правы. Доказательства, которые у меня имеются, скудны, и застань я вас даже на месте преступления, вряд ли какой-нибудь суд в Шотландии посмел бы судить вас. Я разговариваю с вами просто потому, что полагаю должным так поступить — этого требует справедливость. Посему в ваших интересах сидеть спокойно и выслушать то, что я собираюсь сказать. — Корбетт встал и заходил по келье. — В 1278 году, — начал он, — Александр III присутствовал при коронации нашего суверена и повелителя, английского короля Эдуарда. Его просили принести присягу за свои земли в Англии, на что он тут же согласился, но решительно отказался принести присягу за шотландское королевство, заявив, что получил его от самого Бога. Наш государь распространил пределы своей власти настолько, что подобного в этой стране не бывало со времен Римской империи. Он притязает на обширные земли во Франции. Он покорил Уэльс, сокрушил внутренних врагов, имеет виды на Ирландию и, как выяснилось во время его коронации, имеет такие же виды на шотландское королевство. Я вовсе не хочу сказать, — поспешно добавил Корбетт, — что наш суверен и повелитель приказал убить короля Александра или хотя бы как-то замешан в этом деле. Но вы, мастер Бенстед, — его верный слуга. Вы знаете его душу, его тайные желания и стремления, — говорил Корбетт. — Вы весьма похожи на рыцарей, убивших Томаса Бекета в Кентербери. Они сделали это по собственному почину. Генрих Ангевинский[10] не приказывал им этого, но смерть Томаса Бекета была тайным желанием его души. — Корбетт помолчал, отпил вина, после чего продолжал: — Я полагаю, Эдуард послал вас в Шотландию прощупать, какие здесь имеются возможности для осуществления его планов. В конце концов, все наследники Александра III умерли, его жена-англичанка вот уже десять лет как в могиле, а сам король стареет. Если бы Александр умер, не оставив наследника, это определенно дало бы нашему королю необходимое пространство для маневра. Но Александр смешал все карты. Он вступил в тайные переговоры с французами, а затем усугубил свой грех, женившись на их молодой принцессе. Александр женился — Эдуарда это беспокоило. Шотландский король вполне мог прожить еще немало лет и произвести на свет здоровых сыновей, которые в свое время пришли бы ему на смену. Более того, эти сыновья были бы наполовину французами, и впервые монархия Капетингов получила бы зависимых от нее королей у самого порога Эдуарда. Мне думается, что Александр возлагал надежды на более тесные узы с Францией, и именно это было темой его долгих тайных бесед с де Краоном. И тогда вы решили действовать. Александр славился полным пренебрежением к своей жизни и здоровью — он носился по Шотландии в любую погоду, невзирая ни на какие опасности. С таким монархом — особенно учитывая то, что после долгого и успешного царствования у него было мало оснований опасаться врагов, и зачастую его сопровождало не более двух человек, — с таким монархом вполне мог произойти несчастный случай. И вот, как я полагаю, вам представилась такая возможность. Принцесса Иоланда не соглашалась осуществить брачные отношения с Александром. По какой причине, не знаем ни вы, ни я, но этот отказ молодой принцессы подсказал вам некий план. Вы, очевидно, попросили Сетона уговорить короля созвать Совет поздним вечером восемнадцатого марта. Повод для собрания был довольно незначительный — помещение в английскую тюрьму какого-то шотландского барона. Вероятно, Александр скучал, и ему захотелось собрать Совет, который мог бы освободить одного из его подданных, особенно если это обсуждение было предложено не кем иным, как личным посланником Эдуарда в Шотландии. На собрании Совета вы отвели Александра в сторону и сообщили ему важную новость: королева Иоланда срочно желает видеть его этой ночью, шлет свои извинения за недавнее дурное поведение и призывает короля прибыть к ней в Кингорн незамедлительно.

Бенстед насмешливо фыркнул.

— Но это смешно, — вставил он. — Я — последний, кому королева Иоланда стала бы доверяться.

— Разумеется, — согласился Корбетт. — Но вы ведь посетили ее накануне Совета? Вы, очевидно, осыпали ее всякими витиеватыми любезностями. И королева произнесла нечто такое, что потом вы превратили в нежное любовное приглашение. Если бы ваш план не удался, вы всегда смогли бы заявить, что это королева ввела вас в заблуждение, что, в свою очередь, только усилило бы гнев и разочарование Александра. Видите ли, я знаю от личного духовника короля, отца Джона, что Александр настолько устал от вздорных протестов и отказов королевы, что надумал послать своего духовника в Рим просить Папу расторгнуть его брак по причине неосуществления брачных отношений и разрешить ему, Александру, жениться снова, на сей раз на другой французской принцессе, более сговорчивой. Возможно, вы даже знали об этом. Я почти уверен, что знали, и поэтому торопились осуществить свой план. Вы передали королю приглашение, попросив никому не говорить об этом, и подстрекнули его как можно быстрее оставить Совет и отправиться на мыс Кингорн. Сами же вы в сопровождении вашего презренного слуги сразу же уехали. Вы поспешили к Квинзферри, но для переправы через Ферт воспользовались услугами не обычного перевозчика. Вы наняли другого человека и обманули его, заставив поверить, будто вы — француз. Он перевез вас в бурю, высадил в тайном месте, где у вас уже стояли стреноженные лошади, и поскакали в ночи на вершину мыса Кингорн. Там, как раз в том месте, где начинается спуск, вы натянули веревку и засели в кустах по другую сторону дороги. Надо полагать, то было долгое ожидание, вы озябли и промокли, но в конце концов король появился.

— Вздор! — вмешался Бенстед. — Откуда мне было знать, что король будет без свиты? Как мог я увидеть его в темноте? Как мог я отличить его от кого-либо из его слуг?

— О, это было очень просто, — ответил Корбетт. — На вершине мыса Кингорн было бы темно в любую мартовскую ночь, а то, что бушевала буря, только помогло делу. Что же касается свиты короля, то вы прекрасно были осведомлены о привычках и повадках Александра. В лучшем случае он взял бы с собой двух или хотя бы трех человек. Один, Патрик Сетон, действительно благополучно миновал это место. Но его лошадь не споткнулась о ваши силки, потому что веревка была не натянута, лежала на земле. Когда же появился король, скачущий сломя голову, вы или ваш слуга, Аарон, резко натянули веревку, и лошадь, несшаяся галопом, попросту споткнулась и упала с обрыва, увлекая с собой короля. — Корбетт глубоко вздохнул и выглянул в единственное узкое окошко кельи. — И разумеется, — продолжал он, — вы без труда могли отличить короля. Стояла кромешная тьма, но лошадь-то у него была белая. Вы же сами и устроили, чтобы лошадь, приведенная королевским управляющим к Инверкейтингу, была светлой масти.

— И как же я умудрился это проделать? — насмешливо спросил Бенстед. — У меня ведь не было возможности раздавать приказы челяди короля Александра.

— О, вы совершенно правы, — поддакнул Корбетт. — Однако вы наняли этого нового лодочника, Таггарта, чтобы он перевез вас через Ферт. Он считал вас французом, и вы воспользовались этим обманом, чтобы все подготовить на том берегу Ферта. Мне известно, что утром восемнадцатого марта Таггарт переправил вас — полагая, что вы француз, — в Кингорн, но мне также известно, что ни единый француз в усадьбу не приезжал. Зато безымянный гонец привез сообщение, гласившее, что король готовится прибыть туда, и управляющему велено привести любимую белую кобылу короля Теймсин в Инверкейтинг.

— Но письмо! — вмешался Бенстед. — Я не мог подделать его.

И замер, осознав свой промах.

— Я ни словом не обмолвился о письме, — заметил Корбетт. — Однако письмо всё-таки имело место, письмо поддельное — не великая сложность для умелого писца. Думается, что вы сами или Аарон доставили его к воротам королевской усадьбы. Как бы то ни было, — продолжал Корбетт, — вы постарались, чтобы белая кобыла Теймсин оказалась на берегу. На такой лошади короля нетрудно было узнать на фоне темного неба. Когда же король упал, вы отвязали веревку и прокрались обратно, туда, где вас ждал перевозчик. Затем Таггарт переправил вас, и когда он сделал свое дело, вы убили его — вы вдвоем держали его голову под водой, пока он не захлебнулся. После чего вы сошли на берег, привязали его лодку так, чтобы казалось, будто она никуда и не отходила, и вернулись в Эдинбург. В сумятице, которая последовала наутро, никто даже внимания не обратил на ваши появления и исчезновения. — Корбетт заметил, что Бенстед покусывает нижнюю губу. — Не было ни малейшего повода, — продолжал Корбетт, — подозревать вас. И, надо полагать, вас весьма обрадовало сообщение, что Эрселдун заблудился в бурю, однако вы встревожились, когда Сетон начал бормотать что-то насчет теней на мысе Кингорн. А вдруг этот молодой человек что-то заметил? А вдруг он оправится и начнет задавать вопросы либо, что хуже, всем рассказывать? И вы убили его!

— Как, — Бенстед почти кричал, — как мог я убить его? Он ни разу не вышел из своей комнаты! На его теле не нашли никаких следов насилия!

— Вы послали ему подарки, — ответил Корбетт, — фрукты и пару перчаток.

— Не хотите ли вы сказать, что пища была отравлена, а? — упорствовал Бенстед.

— Я знаю, — ответил Корбетт, — что фрукты не представляли собой опасности. Эрселдун, наверное, съел их больше, чем сам Сетон. Отравлены были перчатки. Вы послали их в подарок, а вы ведь врач, мастер Бенстед, вы сами мне об этом говорили. Вы учились в Салерно в Италии и знаете все о травах, ядах и противоядиях. Вы просто пропитали перчатки смертоносным ядом и подождали, когда Сетон их наденет.

— Больной человек? — хрипло выкрикнул Бенстед. — Наденет перчатки?

— Человек, который болен и которому скучно, — возразил Корбетт. — Достаточно было примерить их. Подержать в руках. Вы или ваш слуга Аарон так или иначе добились этого во время посещения.

— Ну и где же эти перчатки? — упорствовал Бенстед.

— О, вы, разумеется, сделали так, чтобы они исчезли, — ответил Корбетт. — Я просмотрел список личного движимого имущества Сетона. Ни о каких перчатках в нем не упоминается. Уверен, вы их унесли. Остальное очень просто, — продолжал Корбетт. — Яд попал на пальцы Сетона, а он ел фрукты, и отрава подействовала очень быстро. Вы не ошиблись, яд оставляет мало следов на теле, но он задерживает разложение трупа, и я отметил это, когда вскрыл могилу Сетона на кладбище Святого Эгидия. Несомненно, вам желательно было устранить всякое препятствие на вашем пути. В том числе и меня, — с нажимом сказал Корбетт. — Едва я приехал в Эдинбург, вы сразу что-то заподозрили, потому и дали мне прочесть черновик вашего письма к королю Эдуарду. Вы хотели выяснить, не король ли прислал меня, вот почему вы сообщили ему о моем прибытии. Если бы я возразил против столь безобидного сообщения, вам бы сразу же полегчало — король заинтересуется, возмутится и наверняка велит Бернеллу отозвать меня. Судя по всему, лорд-канцлер перехватил ваше письмо, и если Эдуард когда-нибудь узнает, что я был в Шотландии, Бернелл придумает какое-нибудь приемлемое и резонное объяснение. Естественно, — добавил Корбетт, — вас тревожил мой интерес к смерти Александра. Поэтому вы подсунули мне этого старого дурня, королевского лекаря Мак-Эйра. Он ведь освидетельствовал тело короля и не нашел ничего неожиданного. Вы надеялись, что он утишит все мои подозрения. Разумеется, это ему не удалось. Этот олух, разгоряченный обильной выпивкой и желанием выхвалиться, наболтал лишнего и пуще прежнего распалил мое любопытство. Однако еще прежде того вы уже решили, что я слишком опасен. В тот вечер в замке, когда Совет опекунов устроил пир, вы или Аарон воспользовались начавшейся дракой и попытались прикончить меня. Вы, полагаю, никогда не принимали никаких дурманных зелий, и я тоже, мастер Бенстед, — пока не оказался в Шотландии. — Корбетт взглянул на бледное лицо Бенстеда, но продолжал безжалостно: — Меня опоили таким зельем вдали от Эдинбурга — это было в таком местечке, где вы чувствовали бы себя как дома. Под воздействием дурмана я вспомнил, как стоял у колонны на том пиршестве и видел, с какой яростью Аарон смотрит на меня из толпы. И тогда понял, что это он попытался убить меня. А потом вы обнаружили, что я разговариваю с Эрселдуном, и решили, что он тоже должен умереть. И еще четыре раза вы пытались убить меня.

— Это нелепость! — вмешался Бенстед. — Эрселдун был воином. Его задушили в церкви Святого Эгидия, задушили, чтобы ограбить! Кому в голову может прийти, что у меня хватило бы сил справиться с ним, даже если предположить, что Аарон — мой сообщник!

— О, вы опять правы, — ответил Корбетт с улыбкой. — В донесении коронера сказано, что Эрселдун отправился в храм Святого Эгидия повидаться со священником.

Этим священником были вы, Бенстед. Близкий друг покойного Патрика Сетона, Эрселдун и предположить не мог, что примет смерть от вашей руки. Этот несчастный вошел в церковь, а вы ждали его у входа в алтарь. Вы намекнули ему, что хотите поговорить с ним о событиях на мысе Кингорн, а может быть, предложили помолиться за покойного короля или за несчастного Патрика Сетона? Эрселдун стал на колени, закрыл глаза, вы возгласили молитву, а сами накинули ему на шею удавку. На это ушло не слишком много времени. Я же, вскрыв его могилу, осмотрел рубец на его шее и увидел отпечатки того самого шнура, коим вы препоясаны и сейчас!

Бенстед удивленно глянул вниз и нервно дотронулся до своего пояса-шнура с кисточками.

— Очень немногие, — заметил Корбетт, — носят такие пояса с такими вот узлами. Я заметил это вечером на пиру. Томаса Эрселдуна вы задушили этим самым шнуром, и он оставил свой неповторимый отпечаток на его шее. — Корбетт смотрел на Бенстеда, а тот уже начал приходить в себя, осознав, что шотландцы бессильны что-либо предпринять, ибо он отвечает только перед английским королем.

— Воистину, мастер Корбетт, — тихо сказал он, — единственный, кого надлежало бы отправить на тот свет, — это вас с вашими дотошными расспросами и любопытством.

— И вы пытались это сделать, — ядовито заметил Корбетт. — Однако именно ваши попытки, или, точнее, одна из них убедила меня в вашей виновности. Кинжал, брошенный в пиршественном зале, мог быть случайностью или работой французов. Нападение на дороге из Лита и позже, у Дэлмени, тоже могло быть делом рук преступников, клики французов или Брюса. Но этого нельзя сказать о стреле из арбалета, которая чуть не угодила мне в голову, когда я возвращался в монастырь после пиршества в замке. Для разбойников с большой дороги это нападение было слишком хорошо продуманным. Тогда я еще не встречался с лордом Брюсом, так что, следуя логике, сделал вывод, что то были французы. — Корбетт улыбнулся. — А точнее, это вы надеялись, что я приду именно к такому выводу, коль скоро покушение не удастся. Когда я ушел из замка, вы велели следить за мной, но по дороге меня задержал де Краон. Конечно, ту встречу нельзя назвать дружеской, и французы могли последовать за мной. Но они этого не сделали. Я вернулся в грязную харчевню и расспросил хозяина. Мне повезло — хозяин запомнил, что де Краон и его спутники ушли из его заведения намного позже, чем на меня напали. К тому времени я был уже в монастыре. О, вы поступали очень умно, мастер Бенстед. Вы натравливали меня, словно глупого щенка, то на одного, то на другого — на де Краона, на Брюса, на кого угодно. Сами же то и дело пытались убрать меня, прикрываясь россказнями, будто на вас тоже охотятся. Я ведь прав, не так ли?

Бенстед встал, лицо его побледнело от бешенства.

— Вы не понимаете, — заговорил он, — То, что я делал, я делал ради объединения английских земель. Этой стране нужен порядок, ей нужны законы, она представляет собой угрозу безопасности и благополучию нашего государя и повелителя. Вы можете себе представить французскую принцессу на шотландском престоле? Эдуарду постоянно приходится озираться и оглядываться — откуда еще можно ждать нападения? Вы слышали, что новый французский король навязал своим детям брачные союзы по всей Европе. Он намерен создать империю, по сравнению с которой империя Карла Великого покажется крошечной. Какое место при этом уготовано Эдуарду? Вы поездили по этой стране. Вы видели разбой и насилие и сколь беззащитны наши северные границы перед этим разбоем и насилием. А все станет в десять, в двадцать, в тридцать раз хуже, коль скоро союз между враждебной нам Францией и враждебной нам Шотландией будет заключен. Наш король отправится на юг — нападение произойдет на севере, он отправится на север — французы высадятся на побережье. Я делал то, что должен был делать. Если нескольким людям приходится умереть, чтобы спасти тысячи жизней, что тут худого?

Корбетт покачал головой.

— Вы, мастер Бенстед, как и я, изучали философию — худыми средствами не достичь добрых целей. Да, я видел эту страну. Я согласен, что враждебно настроенный шотландский король представлял бы собой серьезную угрозу Англии. Но я также видел дикие просторы этой страны — болота, топи, горы и узкие горные долины, которые поглотят английское войско и погубят его. Но даже если вы правы, Бенстед, разве это оправдывает ваши действия? Вы убили доброго государя, помазанника Божьего. Потом вы убили двух молодых его приближенных и непосредственно отвечаете за насильственную смерть ни в чем не повинного молодого человека из моих сопровождающих. Убив перевозчика Таггарта, вы погубили его семью. Вы убийца, мастер Бенстед, жестокий убийца, подобный ассасинам,[11] и есть Бог на небесах, перед которым вы ответите за ваши преступления на истинном суде!

Бенстед закутался в плащ и встал.

— Я отвечу перед королем, королем Англии, который есть источник всякого закона! — ответил он со страстью. — Король будет решать, что хорошо и что приемлемо, и тогда, мастер Корбетт, узколобый, самоуверенный чиновник, мы узнаем, что решит истинный суд. — И бросив на Корбетта гневный взгляд, Бенстед распахнул дверь и удалился.

Корбетт дал ему уйти, слушая, как отдаются его шаги по коридору, а потом рухнул, схватившись за голову, на кровать.

Корбетт устал, измучился, но кое-что еще необходимо было сделать. Прихватив свой плащ, он медленно пошел по монастырю.

— Хью! — окликнул его тихий голос.

Корбетт оглянулся. Приор тревожно всмотрелся в бледное, осунувшееся лицо англичанина.

— Вы завершили ваши дела?

Корбетт кивнул.

— Я могу быть еще чем-нибудь вам полезен? — спросил монах.

— Нет, только велите Ранульфу прийти ко мне на конюшенный двор.

В замок ехали не торопясь. По указанию Корбетта люди Селькирка окружали его, развернувшись веером. Здесь, в Эдинбурге, думал Корбетт, приходится использовать ту же тактику, к какой прибегал его командир, когда приходилось продвигаться по какой-нибудь враждебной долине в Южном Уэльсе. Он не думал, что Бенстед устроит нападение, но чувствовал, что было бы глупо не принять мер предосторожности. Кони процокали по подъемному мосту в замок. Какой-то слуга вызвал Селькирка, а тот раздраженно заявил, что епископ стоит на молитве в замковой часовне.

— Придется вам подождать, господин английский чиновник! — неприязненно буркнул он.

— Как бы не так! — возразил Корбетт и аккуратно заставил рыцаря посторониться.

Часовня располагалась в задней части замка, на самом верху каменной твердыни Эдинбурга. Корбетт, сопровождаемый запыхавшимся, бранящимся себе под нос Ранульфом, прошел по узким коридорам замка с каменными сводами и поднялся по лестнице к часовне. Это была старинная часовня, выстроенная еще праведной королевой Маргаритой, женой Малькольма Конмора, убийцы тирана Макбета. А еще то была самая маленькая из всех виденным Корбеттом королевских часовен. Выстроенная из темно-серого камня, она достигала всего шести ярдов в длину и четырех в ширину и состояла из нефа с бревенчатой крышей и украшенной простой резьбой апсиды с каменным сводом, причем неф и апсиду разделяла арка. Там, стоя на коленях перед простым деревянным алтарем, молился епископ Уишарт. Он встал и повернулся, когда в алтарь вошел Корбетт.

— Вы не могли подождать, мастер Корбетт? — мягко спросил он.

— Не мог, милорд, я ждал достаточно долго. Дело закончено.

Корбетт оглянулся, потому что в часовню вошли Ранульф, а с ним и Селькирк.

— Мне бы хотелось поговорить с вами наедине, милорд.

Епископ кивнул сэру Джеймсу, и тот, зло глянув на Корбетта, вышел, за ним последовал оробевший Ранульф.

Уишарт указал на скамью, стоящую вдоль дальней стены нефа, и они сели. Корбетт кратко изложил свой разговор с Бенстедом, опустив подробности, которые счел нужным опустить. Епископ выслушал его, стараясь ничем не выказать своего удивления упорством и превосходной логикой этого английского чиновника. Корбетт закончил, и Уишарт, поглаживая ладонью свой щетинистый подбородок, некоторое время размышлял о последствиях того, о чем поведал ему англичанин. Он поджал губы и вздохнул.

— Да, — согласился он, — ясно, что именно Бенстед убил короля, но ни единого доказательства из приведенных вами нельзя представить на суде. Это сочетание совпадений и тщательных расчетов. Но даже если бы суд состоялся, — продолжал Уишарт, — это вызвало бы смятение, угрожающее с таким трудом сохраняемому миру. — Он замолчал и устремил взгляд на Корбетта. — Не будем говорить о том, что подумает ваш господин, английский король Эдуард. Я согласен, что Бенстед мог действовать по собственному почину, но у меня есть подозрения. Если дело будет предано огласке, вряд ли вы заслужите благодарность вашего государя. Вы не сможете вернуться в Англию, но и здесь вас не примут с распростертыми объятиями!

— А что же Бенстед? — с горечью прервал его Корбетт. — Цареубийца, убивший помазанника Божьего, не говоря уже об убийстве четырех человек, чья кровь взывает к справедливости и отмщению?

— Мне отмщение, сказал Господь, и Я воздам, — смиренно отозвался епископ, радуясь, что может присмирить этого англичанина.

— Ну, это будет запоздалое воздаяние! — раздраженно возразил Корбетт.

Епископ смущенно поерзал на жесткой деревянной скамье.

— Не Бенстед опасен, — резко бросил он. — Опасны вы, мастер Корбетт, с вашими поисками и вашей способностью отыскивать правду. Правда нередко причиняет боль. Переворачивание камней не приносит ничего хорошего. И зачем вам это? — вопросил Уишарт. — Какое вам до этого дело?

— Не знаю, — ответил Корбетт. — Мне приказали, и я выполнил приказ. Возможно, когда-нибудь я узнаю зачем!

— Но не здесь! — твердо ответил Уишарт. — Вы уедете, в течение двух дней вы и все ваши люди должны покинуть Эдинбург и поспешить на юг, к границе. В противном случае вы будете арестованы как изменник!

Корбетт встал, теперь его лицо вспыхнуло от негодования.

— Вам очень хочется, милорд, чтобы я уехал. Вам известно, что я знаю правду! — Он чуть не ткнул пальцем в лицо епископа. — Вы ведь знали, что короля убили. Как? Почему? И кто? Ну, возможно, вы знали не все — но ничего не сделали. Каждый раз, когда вы смотрите на меня, вы вспоминаете о собственной вине!

Уишарт встал и подошел к ступням часовни, пытаясь совладать с собой.

— Да, — в голосе его дрожал гнев, — я знал! Но у меня не было ни свидетелей, ни улик. Даже сейчас я ничего не могу сделать! Совершенно ничего! А теперь идите, мастер Корбетт!

Корбетт поклонился и что-то пробормотал.

— Что такое? — резко проговорил Уишарт.

— В Псалтири сказано — не доверяйте князьям мира сего.

Епископ вздохнул:

— Очнитесь, господин чиновник! Очнитесь! Посмотрите! — Епископ подошел ближе. — Я же ничего не могу сделать. Я едва удерживаю Шотландию на грани междоусобицы. Король мертв. Да, его убили, но его больше нет. Но коль скоро, — жестко добавил он, — коль скоро король Шотландии подвластен несчастному случаю, то же самое может случиться и с английским посланником. Можете быть уверены, ни Бенстед, ни его подручные никогда не уйдут из Шотландии живыми! — И Уишарт простер руки, словно благословляя. — Что еще могу я сделать? — тихо проговорил он. — Разве что предоставить вам охрану до границы Шотландии.

— Нет, есть еще кое-что! — Корбетт вдруг вспомнил вдову, Джоан Таггарт, окруженную голодными напуганными ребятишками. — Есть одна женщина, вдова того лодочника, которого убил Бенстед, она живет неподалеку от Квинзферри. Теперь она и ее дети голодают.

— Даю вам слово, — ответил епископ, — о них позаботятся. А теперь, — сказал он отрывисто, — вы должны уехать, мастер Корбетт. В течение двух дней.

Корбетт слегка поклонился и оставил старого епископа. Эхо его шагов гулко разнеслось под сводами маленькой часовни.

Внезапный отъезд Корбетта огорчил приора и его монахов. Они успели привыкнуть к его необычной, полной секретов жизни, к его неожиданным и таинственным приездам и отъездам, к его помощи в библиотеке и скриптории.

— Нам вас будет не хватать, Хью, — сказал приор. — Мы желаем вам благополучного путешествия. Я посылаю с вами двух наших братьев послушников с охранными грамотами. Никакой враг, англичанин или шотландец, не посмеет напасть на человека, находящегося под защитой монастыря Святого Креста!

Корбетт улыбнулся и обнял приора, ощутив под серой шерстяной рясой хрупкие костлявые плечи.

— С вашими письмами и людьми сэра Джеймса, которые наверняка ожидают меня у монастыря, я буду в полной безопасности.

Корбетт, прощаясь, сжал руки приора в своих, и вскоре он, повеселевший Ранульф и два брата послушника уже ехали на юго-восток, к границам Англии. Позади них, развернувшись в линию, подобно длинной тени, следовали люди сэра Джеймса Селькирка, коим было приказано проследить, чтобы беспокойный английский чиновник навсегда покинул Шотландию.

Миновали холмы Ламмермура, на этот раз исполненные летнего великолепия — пологие склоны холмов, поросшие дубами, соснами и березами, и каменистые обрывы, рассеченные узкими, полными рыбы речками. Корбетт был доволен — он с миром покинул темный злокозненный Эдинбург. Он сознавал присутствие охранников, следующих за ним, но они держались на расстоянии. Корбетт ехал налегке и поэтому быстро. На ночь они находили укрытие под деревьями или в коровниках и амбарах одиноко стоящих хуторов или у пастухов. Спустя четыре дня по выезде из Эдинбурга всадники миновали Бервик и перешли вброд через Твид — в Англию.

Под громадой норманнской башни замка Норхэм, стоящего на высоком утесе над рекой, Корбетт простился с братьями послушниками и поднялся вверх по крутому выступу в крепость. Комендант, седеющий вояка с жесткими волосами, ждал его на внешнем дворе, окруженный людьми, одетыми в цвета лорд-канцлера.

— Мастер Корбетт, секретарь суда Королевской Скамьи? — рявкнул он.

— Он самый, — ответил Корбетт, спешиваясь. — Канцлер здесь?

— Да, — ответил комендант. — Он ждет. Прошу следовать за мной!

Корбетт велел Ранульфу располагаться, а сам поспешил за комендантом в большую башню.

Бернелл, пухлый и одышливый, то и дело потирающий совершенно лысую свою голову мягкими дряблыми ручками, встретил его в дверях галереи и, поблагодарив коменданта, лично проводил Корбетта в мрачную пустую комнату: стены серого гранита, деревянный потолок, большой каменный очаг, узкие окна. Обстановка была скудной: длинный дубовый стол, тяжелые стулья и большие, окованные железом сундуки. На столе стоял поднос с кувшином вина и простыми оловянными кубками. Бернелл наполнил два кубка и поманил Корбетта.

— Ну, Хью, рад вас видеть. Давайте сядем у окна на ветерке. Превосходное место — отсюда видно и Англию, и Шотландию. Вы получили мои письма? Я ваши получил, — добавил он, не дожидаясь ответа.

Корбетт сел и по просьбе канцлера поведал ему все, не забыв ни единой подробности. Тучность и дряблость епископа, сидевшего рядом, могли кого угодно ввести в заблуждение, только не Корбетта — этот острый как бритва ум не упускал ничего. Епископ, причмокивая, попивал вино и слушал, то и дело прерывая судейского небрежными короткими вопросами или замечаниями. За окнами заливался жаворонок, посверкивая на фоне золотого, полного солнца неба. Корбетт смолк, некоторое время следил за птицей, а потом быстро закончил:

— Это все. Так зачем же меня послали туда?

Бернелл откашлялся.

— Во-первых, — ответил он, — не беспокойтесь насчет Бенстеда. Я знаю епископа Уишарта и уверен, что Бенстеду ни за что не позволят уйти из Шотландии живым. Что же до шотландцев, я весьма сомневаюсь, что вы когда-либо сможете вновь явиться в их земли, а я постараюсь скрыть от его величества то, чем вы были заняты. В конце концов, — и Бернелл мрачно улыбнулся, — мне, как и вам, есть что терять, потому я столь старательно перехватывал письма Бенстеда, посланные на юг королю.

Бернелл встал и, чтобы утишить судороги в ногах, медленно стал прохаживаться взад-вперед, а Корбетт сидел и смотрел на него.

— Я послал вас в Шотландию, — начал Бернелл, — без полномочий короля и от своего имени по той причине, что не хочу войны между Англией и Шотландией. Обе страны живут в мире, обе получают от покоя выгоду и удовольствие. Наш король Эдуард всегда думал иначе. Он завоеватель, Корбетт, — он сокрушил Уэльс, убил вождей их кланов и превратил их королевства в английские графства, над которыми стоят на страже его серые тяжелые крепости. Он всегда хотел сделать то же с Шотландией. Сначала он выдал свою сестру Маргариту за Александра III, надеясь, что в будущем один из его племянников взойдет на шотландский престол. — Бернелл помолчал, а потом продолжал: — Но Маргарита и оба мальчика умерли. Наш король смирился с этим, хотя и сделал безуспешную попытку добиться от Александра вассальной присяги за Шотландию. Он хотел привести Шотландию к вассальной зависимости, ибо это могло быть полезным в случае, если бы шотландский престол унаследовал какой-нибудь родственник, либо неполноправный наследник. Как бы то ни было, — устало продолжал епископ, — Александр, не имеющий наследников, становится влюбчивым холостяком. Нашего государя это вполне устраивает. Однако вдруг все изменилось: новый французский король Филипп IV восходит на трон, обуреваемый мечтами, более великими, чем мечты Эдуарда. Вам не доводилось ли слышать, как его законники произносят или зачитывает свои предложения?

Корбетт покачал головой.

— Это весьма увлекательное зрелище, — пробормотал епископ задумчиво, вновь присаживаясь рядом с Корбеттом у окна, а потом продолжил: — Они смотрят на Филиппа как на нового Карла Великого, и это тревожит Эдуарда. Еще больше он встревожился, когда Филипп начал тайные переговоры с Александром и предложил прекрасную Иоланду ему в жены. Теперь на шотландском троне может оказаться родич Филиппа, поэтому Эдуард шлет в Шотландию неприметного Бенстеда в качестве своего посланника, но, спешу добавить, вовсе не с прямым приказом убить Александра. О нет! Просто было сказано на словах: сделать все, что только возможно, чтобы затруднить и помешать заключению союза с Францией.

— И Александр погибает?

— Да, — ответил Бернелл. — Тогда-то у меня и возникли подозрения. Коль скоро смерть Александра — несчастный случай или убийство, совершенное кем-то еще, пусть так, но, — голос Бернелла возвысился, — но коль скоро это дело рук Бенстеда, тогда я знаю, какие виды у государя нашего Эдуарда на Шотландию — что бы он сам при сем ни говорил!

— Но ведь король Эдуард, — вставил Корбетт, — совершенно спокойно воспринял это событие!

— На людях — да, — возразил Бернелл. — Но в душе — о нет. Я полагаю, безразличие нашего государя к тому, что происходит в Шотландии, — показное. Он не убивал Александра, но должен быть доволен, что шотландский король лежит в могиле, ибо это споспешествует его тайным планам захватить это королевство.

Бернелл замолчал и тяжело посмотрел на Корбетта.

— Теперь я знаю, благодаря вашей поездке, что направление Бенстеда в Шотландию есть часть великого плана присоединения к нам этих земель, по возможности мирными средствами, однако если это не получится, тогда — силой.

— Но Эдуард во Франции? — спросил Корбетт. — Его там держат гасконские дела.

— Там он, там, — улыбнулся Бернелл, — но от моих соглядатаев в казначействе я знаю, что выдана безвозмездная ссуда в двести фунтов стерлингов Эрику, королю Норвегии.

— Неужели? — поразился Корбетт.

— О! Это еще не все, — продолжал Бернелл. — Эдуард также направил тайных посланников в Рим к Папе с прошением — он желает женить своего двухгодовалого сына в нарушение запретных степеней родства. Невеста уже выбрана — сейчас английские послы в Норвегии пытаются заручиться рукой принцессы Маргариты для брака с сыном Эдуарда. Так что, как видите, мастер Корбетт, король принял очень даже близко к сердцу эти шотландские дела. Так или иначе, не мытьем так катаньем, но он намерен посадить своего сына на шотландский трон!

— Да, — отозвался Корбетт, — если принц Эдуард действительно женится на Маргарите, это будет означать мирное завершение этого дела.

Бернелл насмешливо фыркнул.

— Во имя милостивого Бога и всех святых его! Вы были в Шотландии, Хью. Вы видели Уишарта, Брюса, шотландских лордов. Неужели вы серьезно думаете, что они позволят какому-то английскому принцу носить шотландскую корону? Неужели вы думаете, что Брюс отдаст ее, как какой-нибудь монах, который, вступая в монастырь, отказывается от всех богатств? Это еще не все. Принцессе Маргарите всего два года — столько же, сколько сыну Эдуарда. Шотландский двор понимает, что пройдет немало лет, прежде чем кто-то из них взойдет на трон, а кто будет их опекуном? — Бернелл улыбнулся. — Не кто иной, как наш государь и суровый повелитель Эдуард Английский, а уж он-то без дела сидеть не станет. Воздвигнет английские крепости. В шотландских замках разместит английские войска.

Английских баронов, пастырей и чиновников поставит на ответственные посты. Нет, — заключил Бернелл, — я обдумал все это дело. Убийство Александра III приведет только к смерти принцессы Маргариты и смертям сотен, быть может тысяч, англичан и шотландцев, а в конечном счете мы проиграем.

Корбетт сидел и думал о видениях, представших пред ним в деревне пиктов и о пророческих словах Томаса Лермонта.

— Итак, — сказал Бернелл, вставая, — вы прекрасно справились, Хью, теперь это дело в моих руках. Вы должны немедленно вернуться в Лондон к исполнению ваших обязанностей. Я встречусь с вами перед вашим отъездом.

Старый епископ, что-то бормоча под нос, прошаркал за дверь. Корбетт остался, глядя в окно. Солнечный свет померк, поднялся сильный ветер. Чиновник посмотрел на другую сторону Твида и увидел, что над Шотландией собираются темные грозовые тучи. В голове у него вереницей проносились образы: Александр III, король Шотландии, черной тенью на фоне ночного неба низвергающийся навстречу своей одинокой смерти, хитроглазый Уишарт, могучий и неукротимый лорд Брюс. И строки Томаса Лермонта вновь прозвучали у него в голове, и он понял, что это предсказание истинно. На тех зеленых холмах, там, вдали, прольются потоки крови, дабы гибель Александра III, грех убийства помазанника Божьего был смыт с лица земли. Его смерть требует искупления, и только потом корона вновь явится из этой сгустившейся тьмы.

В Эдинбургском замке Джон Бенстед, чиновник и чрезвычайный посол Эдуарда Английского, тоже завершил свои дела. Его вещи и сундуки с потайными отделениями для писем, памятных записей, счетов и прочих секретов Аарон отнес вниз, где их погрузили на вьючных пони, ожидающих на дворе. Бенстед оглядел холодную палату с каменными стенами. Он ничего не оставил и был втайне рад, что уезжает отсюда. Он уже посетил Уишарта, дабы поблагодарить его за гостеприимство, и был слегка удивлен чрезмерной епископской доброжелательностью. Слишком уж он приветлив, подумал Бенстед, и задался вопросом — не известно ли епископу что-нибудь из того, до чего докопался Корбетт.

Бенстед тяжело опустился на набитый соломой тюфяк и — не в первый раз — тихо проклял этого вездесущего чиновника. Он слышал, что Корбетт скрытен, честолюбив, непреклонен, хотя, как заключил Бенстед, не лишен совести. Таких и близко нельзя подпускать к делам государственным. Совесть нужная вещь, но ей нет места, когда дело касается важных дел между государями и государствами. Разве не понятно, думал Бенстед, что смерть нескольких человек ничего не значит, коль скоро это поможет установить мир и распространить славные порядки, утвержденные Эдуардом в Англии, по всей этой земле — как во времена римлян?

Бенстед боготворил Англию. Он смотрел на английского короля как на живое воплощение всего прекрасного и истинного в рыцаре и в короле. Бенстед читал истории об Артуре, передававшиеся менестрелями и трубадурами Франции и Англии, и считал, что, если они правдивы, тогда Эдуард — это вернувшийся Артур. Английский король принес мир и добрый порядок в Уэльс, он строил дороги, поощрял торговлю, залечил раны гражданской войны и с помощью парламента привел все королевство и другие свои владения в единение и стройность. А он, Бенстед, любит порядок и ненавидит хаос. Все имеет свое место, все должно быть расставлено по своим местам. Бенстед был врач и видел разрушение, которое приносит болезнь в человеческую плоть. Как учит блаженный Августин, королевство подобно телу, и его точно так же подстерегают недуги — гной и дурные соки в любой миг могут разлиться по каждому члену, вызывая заражение и превращая все в ничто.

Шотландия под властью неподобающего короля могла стать бубоном или нарывом на теле Англии. Снова и снова Эдуард доверял Бенстеду свои мечты не только о том, как он восстановит державу Генриха Ангевинского, но и расширит ее. Следует покорить северную Францию, присоединить Уэльс и Ирландию, а Шотландию захватить. Надлежит восстановить державу великого и таинственного Артура под дланью единого правителя. Эдуард не однажды говорил, что Шотландия таит страшную угрозу для его страны. Враждебная Шотландия может стать источником войны и разорения северных английских графств с их длинными незащищенными границами и уязвимой береговой линией. В 1278 году Эдуард попытался заставить Александра признать, что английский король — его сюзерен. Александр публично отказался, и оскорбленный Эдуард так никогда и не простил его и не забыл этого поступка. Тем не менее английский король был терпелив. Он положил слишком много сил, чтобы за просто так потерять Шотландию, и он пожертвовал родной любимой сестрой, чтобы заполучить эту страну. И что же? Его племянники, сыновья Александра, умерли при таинственных обстоятельствах. Эдуард не раз задавался вопросом в присутствии Бенстеда, не были ли эти мальчики на самом деле убиты французами или кланами, враждебными Англии. Эдуарда вполне устраивало, что шотландский король остается бездетным, ибо, коль скоро он умрет, не оставив наследника, Эдуард предъявит свои права, устроив брак своего единственного младенца-сына с Маргаритой, Девой Норвегии, и тогда воля английского короля распространится от Корнуэлла до самой северной точки Шотландии. Не будет больше набегов, не будет войн на Северной марке,[12] не будет больше опасности, что какой-нибудь иноземный король или принц воспользуется Шотландией как черным ходом в Англию.

Эдуард надеялся, что так оно и будет, но Александр и докучный, лукавый король Филипп Французский, как видно, захотели, чтобы стало по-иному. Английские соглядатаи в Шотландии доносили об увеличении числа посланников из Парижа, и англичане ужаснулись, узнав, что Филиппу удалось убедить Александра жениться на этой вздорной бабенке Иоланде. Эдуард, опасаясь худшего, сразу же отправил Бенстеда в Шотландию, разведать, что там может произойти. Поначалу Бенстед считал, что помочь делу он не в силах, и просто наблюдал и докладывал своему господину. Он лелеял надежду о тайном союзе между Эдуардом и кланом Брюса, но скоро понял, что Брюсы при всей их заносчивости и властолюбии никогда не выступят против шотландского короля в пользу Эдуарда. В результате Бенстед устремил все свое внимание на Александра III и его новую супругу и едва мог поверить своему везению, обнаружив, что отношения между королем и молодой женой далеки от гармонии. Бенстед мог бы позволить всему оставаться как есть или даже исподтишка подтолкнуть шотландского короля к разводу с Иоландой и помочь ему получить на этот развод разрешение Папы на основании отказа жены от исполнения супружеских обязанностей. Но на это ушло бы несколько лет. Папа находится в руках французов и не позволит скоро расторгнуть брак, ведь это оскорбит французский двор. Александр же действовал быстро и скрытно. Подстрекаемый хитрым де Краоном, Александр, как обнаружил Бенстед, не только вознамерился развестись с Иоландой, но и немедленно жениться на Маргарите, сестре Филиппа IV, и тем полностью отдать Шотландию под французское влияние. И Папа вовсе не собирался мешкать — под давлением Франции прежний брак мог быть спешно расторгнут в течение нескольких месяцев. Разумеется, Бенстед рассвирепел, а краснолицый, громогласный Александр еще и подшучивал над посланником Эдуарда, с удовольствием говоря о французском принце, восседающем на древнем троне Шотландии.

— Ну, как? — насмешливо спросил он однажды у Бенстеда. — Как это согласуется с великолепными предначертаниями вашего повелителя? Никогда больше, — закричал он, — английский король не посмеет потребовать от шотландского монарха вассальной клятвы. Вы поняли? А коль поняли, то передайте это вашему господину. Никогда, повторяю, никогда!

Именно после этой беседы Бенстед решил, что Александр должен умереть, ибо то, что намеревался сделать шотландский король, погрузило бы Европу в жесточайшую распрю, и Эдуарду пришлось бы воочию увидеть крушение всех своих надежд.

— Нет, — прошептал про себя Бенстед, — Александр заслуживал смерти.

Английский посланник улыбнулся про себя. Все было очень просто. Скромное приближение к внимающему уху, тайный точный расчет. Всего лишь визит в Кингорн, потом возвращение в Эдинбург, чтобы сообщить королю, что его гордая, капризная жена пылает страстью к нему. Прочие приготовления уже сделаны. Он нанял того лодочника, Таггарта, чтобы переправить все, что нужно, а тем временем Аарон ушел подальше от Эдинбурга и купил там лошадей.

После этого все пошло по плану, даже буря разразилась очень кстати. Когда Александр явился на сборище Совета, Бенстед передал ему ложное послание от его жены и сразу же отправился через Ферт, чтобы присоединиться к Аарону, который доставил в Кингорн некое письмо, сообщавшее, что король прибудет туда позже той же ночью, и повелевавшее управляющему привести к переправе любимую лошадь короля. Вместе с Аароном они натянули тонкие веревки поперек дороги на вершине утеса. Фигура короля на своей белой кобыле четко замаячила на фоне ночного неба. Уловка оказалась весьма действенной. Подобным способом — Бенстед сам был тому свидетелем — английские войска в узких долинах Уэльса спешивали вражеских конников или перехватывали какого-нибудь неосторожного гонца. Конечно, двое спутников короля осложнили дело. Острые глаза Сетона, должно быть, что-то заметили. Что именно, Бенстед так и не смог выяснить. Поэтому Сетон тоже должен был умереть, и Эрселдун вместе с ним. Все было в порядке — до тех пор, пока не явился Корбетт. Бенстед заскрежетал зубами: умный, коварный Корбетт с его узким лицом, честными глазами и невинными вопросами. Бенстед до сих пор едва мог поверить, что у этого человека хватило упорства и ума увидеть насквозь его планы и распутать их.

Разоблачения Корбетта поначалу повергли Бенстеда в панику, но потом его холодный, логический ум начал анализировать события. Кому Корбетт может рассказать? Бернеллу? Но тот — канцлер короля и сделает так, как потребует король. Шотландцам? Но кто будет недоволен внезапной кончиной Александра? Брюс, алчущий трона, или Уишарт, которого покойный король никогда не любил и которому не доверял? И как сможет Корбетт доказать свои обвинения?

— У него ничего нет, — пробормотал про себя Бенстед. — Совсем ничего. Только тени и ничего существенного. Немного дыма, но без огня.

Бенстед удовлетворенно поджал губы и встал, услышав какие-то крики внизу на дворе. Он посмотрел в узкое окно-бойницу — и увидел терпеливо ждущего Аарона, который держал поводья двух вьючных пони и двух лошадей, которые отвезут их обратно в Карлайл, где он, Бенстед, воспользуется своими верительными грамотами и прикажет срочно готовить корабль к отплытию во Францию. Он расскажет Эдуарду все, что произошло. Он знает, что король непременно поймет. Бенстед заметил, что потревоживший его шум исходит от двух мальчишек, играющих деревянными мечами перед конюшней. Один — черноволосый пострел, в другом же он узнал внука графа Каррика, маленького Роберта Брюса. Он смотрел, как встрепанный рыжеволосый мальчик сделал обманный выпад и отразил удар, точно танцуя, сноровисто орудуя деревянным мечом, с криками и насмешками оттесняя своего беднягу противника к куче конского навоза, наваленной в углу двора. Бенстед, счастливый и довольный всем миром, крикнул:

— Отличная работа! Отличная работа, мальчуган!

Порывшись в кошельке, он бросил блестящую серебряную монету на двор. Мальчик откинул волосы, прищурившись, посмотрел на окно замка и неторопливо направился к тому месту, куда упала серебряная монета, подобрал ее и швырнул своему побежденному товарищу. Он даже не поблагодарил Бенстеда, но с надменным видом удалился.

— Гордый петушок, — пробормотал про себя Бенстед. — Он и его род — все на одну стать.

Бенстед усмехнулся: мечты Брюсов о короне и королевской власти никогда не сбудутся. Оглянувшись в последний раз, он осторожно спустился вниз по винтовой каменной лестнице.

Лошади были оседланы, и вскоре они уже проехали по подъемному мосту. Одинокий рыцарь поджидал их там, и Бенстед узнал сэра Джеймса Селькирка, человека Уишарта и начальника над челядью этого прелата.

— Как, сэр Джеймс, — заметил Бенстед, — вы прибыли проводить нас? Или вы привезли послание от вашего господина?

Селькирк медленно покачал головой:

— Ничего подобного, мастер Джон. Я просто возвращаюсь в замок, хотя знаю со слов его милости епископа Уишарта, что вы сегодня покинете Шотландию!

— Ну, еще не сегодня, — весело возразил Бенстед. — Чтобы добраться до границы, потребуется по меньшей мере три дня безостановочной езды. Вы должны быть довольны, что мы уезжаем.

— Гостям из Англии, — спокойно ответил Селькирк, — мы всегда рады. Ваш соотечественник, мастер Корбетт, уже в пути. Прощайте!

Бенстед кивнул, пришпорил лошадь и пустился в путь.

Они миновали Эдинбург и вскоре уже ехали по более приятной местности, держа путь на юго-восток — к границе, к безопасности, к замку Карлайл. Стоял погожий летний день, яркие солнечные лучи, как лезвия, пронзали кроны деревьев, округа дремала в теплой дымке. До самого вечера не показалось никакого жилья, и Бенстед распорядился устраиваться на ночлег и указал на рощицу вдали.

— Мы станем вон там, — сказал он своему безмолвному спутнику. — Поедим, поспим, а завтра снова в путь.

Сказанное вслух он повторил знаками, на пальцах, ловко и непринужденно, и Аарон кивнул. Они подъехали к рощице и дальше двинулись по тропе, которая, сузившись, превратилась в овражек, потом прошлепали по отмели маленькой речки, заросшей тростником, потревожив синих стрекоз, паривших над водой, все еще наслаждаясь теплом заходящего солнца. Продвинувшись еще немного, Бенстед остановился и огляделся в поисках подходящего для стоянки места.

Довольный минувшим днем и дорогой, Бенстед снял с седла мех, вытащил затычку, поднял его так, чтобы сладкое содержимое выплеснулось в раскрытый рот. И тут арбалетная стрела ударила его в не защищенную панцирем грудь. Бенстед медленно опустил мех и удивленно закашлялся, а вино и кровь потекли по его губам. Он повернулся и посмотрел на Аарона, но его безмолвный спутник был уже мертв — другая стрела угодила ему в горло. Бенстед свалился, как пьяный, с седла, мех выпал из его руки, и красное вино, растекаясь кругами по земле, смешалось с кровью, хлынувшей изо рта и из раны в груди. Птица свистнула над головой, и умирающий, словно в ответ ей, издал булькающий звук. Бенстед не понимал, что с ним происходит; запах мятой травы щекотал ему ноздри.

«Корбетт! — подумал он. — Во всем виноват Корбетт!»

И в этот последний момент перед смертью Бенстед понял: он совершил самую серьезную ошибку в жизни. Он доверился Корбетту. Он думал, что Корбетт — человек чести и играет по правилам. Ничего, он, Бенстед, сделал то, что должен был сделать. Его люди при норвежском дворе в Осло уже получили указания. В конце концов все будет хорошо. Он почувствовал, что кровь поднимается у него в горле, как вода у плотины, и все вокруг беззвучно затопила тьма.

Стоя в тени деревьев, сэр Джеймс Селькирк бесшумно положил на землю огромный арбалет и, обнажив меч, тихо подошел к распростертым телам. Мертвый Аарон припал щекой к земле, как спящий ребенок. Бенстед лежал на спине, раскинув руки, его губы беззвучно шевелились, глаза стекленели. Селькирк стоял над ним и смотрел, как он умирает.

— Вот видите, мастер Бенстед, — тихо проговорил он, — я был прав! Вы покинули Шотландию именно сегодня!

Селькирк огляделся. Он следовал за всадниками от самого Эдинбургского замка. Это было совсем просто. Они ни о чем не подозревали и поэтому ничего не боялись. Рыцарь предполагал, что ему придется выждать время, но, увидев, что его жертвы собираются заночевать под открытым небом в безлюдном шотландском лесу, понял, что такой возможности не стоит упускать. Теперь он молча вернулся в лес и шел, пока не наткнулся на маленькую лужайку, скрытую под пологом деревьев. Земля здесь была болотистой, копалась она легко, и, наскоро вырыв мелкую могилу, он перетащил в нее оба трупа. Поодаль выкопал еще одну яму — для сёдел и прочей поклажи убитых, но сперва обследовал вещи англичан на предмет вещей важных и ценных — для себя и своего господина. Потом ткнул расседланных лошадей клинком в круп, и те умчались галопом в сгущающуюся тьму. Селькирк не сомневался, что они найдут дорогу к какой-нибудь деревне и достанутся ее жителям — вот кому счастье привалит! Довольный сделанным, Селькирк вскочил в седло и отправился назад в Эдинбург. Он уже знал, что его господин готовит письмо Эдуарду Английскому с печальным ответом на вполне законные вопросы Эдуарда о «местонахождении его посланника». В конце концов, подобные несчастья, как язвительно заметит Уишарт, нередко случаются в Шотландии.

Смерть Александра III произошла так, как описано на этих страницах. Король и королева Иоланда часто жили порознь, и вечером 18 марта 1286 года король действительно заявил, вызвав удивление Совета, что намерен переправиться в бурную ночь через опасный Ферт-оф-Форт и посетить королеву Иоланду в Кингорне. Члены Совета, собравшиеся, чтобы обсудить заключение в тюрьму некоего шотландского барона, бурно протестовали, говоря, что ненастная погода не способствует подобному путешествию. Александр, однако, настаивал, а советники не слишком упорствовали, поскольку бешеная скачка Александра по Шотландии вошла уже в обыкновение. Король покинул Эдинбург с двумя сопровождающими и переправился через залив у Квинзферри. И перевозчик, и ожидающий его управляющий Александр тоже пытались остановить короля, но их уговоры не подействовали. Король пустился в бешеную скачку в сильнейшую бурю и упал в объятия своей смерти с мыса Кингорн.

Остается неясным, было ли падение короля несчастным случаем или убийством. Слишком многие выигрывали от его смерти. Брюсы и Комины, игнорируя епископа Уишарта, в конце концов ввязались в жесткую межклановую распрю. Эдуард Английский продолжал играть роль посредника, хотя интересно, что в то же время он выдал огромный заем норвежскому королю и отправил послов к Папе, прося у того разрешения обручить своего маленького сына с Девой Норвегии. Филипп VI Французский тоже имел свой интерес в шотландских делах и не утратил его в течение всего своего царствования. В конце концов Эдуард Английский открыл свои карты. Поначалу он действовал как честный посредник между соперниками, претендующими на шотландский трон, но потом стал поддерживать только того кандидата, который был готов принять его сеньориальную власть над Шотландией. Дева Норвегии так и не прибыла в Шотландию, но таинственно умерла во время переезда. Это послужило сигналом для Брюсов, они предъявили свои права на престол, и разразилась жестокая война между Англией и Шотландией, которая длилась десять лет и унесла бесчисленное количество жизней.

Многие полагают, будто политика с позиции силы в отношениях между великими нациями характерна лишь для конца XIX — начала XX века. Это не так. У Эдуарда I имелись весьма четкие идеи относительно создания империи путем завоеваний, и Филипп IV Французский ничем от него не отличался. Этот последний также мечтал о создании в Европе империи, более обширной, чем держава Карла Великого — легендарного Шарлеманя. Папа Римский, бежавший в Авиньон на юге Франции, был пешкой в его руках. Филипп устроил браки своих сыновей и дочерей с крупнейшими представителями европейской знати, а затем заключил официальный союз с Шотландией против Англии. Политическая философия Филиппа была выражена одним из его законников, Пьером дю Буа, чьи работы дошли до наших дней и являют собой весьма увлекательное чтение. Этот постоянный конфликт между английскими Плантагенетами и французскими Капетингами не только подпитывал распрю в Шотландии. Он послужил одной из причин последовавшей Столетней войны, охватившей территорию от современных Бельгии, Голландии и Люксембурга до Испании.

Томас Лермонт, или Томас Рифмач, — фигура историческая. Кое-что из его стихотворений дошло до наших дней. Он действительно предсказал смерть Александра III и смуту, последовавшую за этим. Его предсказания оказались весьма точными. Эдуард I умер неподалеку от Карлайла в 1307 году, по-прежнему понуждая своего наследника, принца Эдуарда, и своих баронов продолжать войну до полной победы. Однако его старшему сыну и наследнику, королю Эдуарду II, эта задача оказалась не по плечу. В 1314 году английская армия — одна из самых многочисленных армий Средневековья — сошлась с Робертом Брюсом при Бэннокберне. Английская армия потерпела сокрушительное поражение, английский король едва спасся. Как сказано у Томаса Рифмача,

Terce, Sext и None (лат.) — службы третьего, шестого и девятого часа дня по церковному счету, происходящие соответственно в 9, 12 и 15 часов. (Здесь и далее прим. перев.).

Войдите! (фр.).

Сидеть ниже соли означает сидеть на нижнем конце стола.

Ребек — трехструнный смычковый музыкальный инструмент. Один из прототипов ребека — арабский ребаб.

Как поживаете, сударь? (фр.).

В чем дело? (фр.).

Зд.: вождь клана.

Для любви (фр.).

До свидания (фр.).

Генрих Ангевинский — король Генрих II (1133–1189), в 1154 г. Генрих стал королем Англии и подвластных ему территорий, так называемой Ангевинской державы.

Члены тайного общества мусульман, убивавших крестоносцев и других врагов.

Спорная полоса между Англией и Шотландией.