У этого произведения вымышленный сюжет. Однако все, что относится к религии, истории и археологии, опирается на точные факты.

В частности:

Гёбекли-тепе — район археологических раскопок на юго-востоке Турции, рядом с городом Шанлыурфа. Возраст этого поселения, возможно, насчитывает двенадцать тысяч лет. Весь комплекс из колонн и каменных блоков с надписями был намеренно закопан приблизительно в 8000 году до н. э. по неизвестной причине.

В районе Гёбекли-тепе, у курдов южной Турции и северного Ирака, сохранился древний культ ангелов, объединяющий несколько сект. Некоторые из них поклоняются богу по имени Мелек Таус.

Я хочу поблагодарить Клауса Шмидта и других сотрудников Германского археологического института, работающих в Гёбекли-тепе. А также моих издателей и коллег: Эда Гренби, Дэвида Саттона, Эндрю Коллинза и Боба Коуэна. И персонал лондонского отделения агентства «Уильям Моррис», в частности моего агента Юджина Фернесса. А еще Джейн Джонсон из «Харпер-Коллинз».

Спасибо и моей дочери Люси — она меня все еще узнает, хоть я и ушел на несколько месяцев в работу над этой книгой.

Алан Грининг был пьян. Ночью он кутил в Ковент-Гардене. Началось все в «Панче», где он пропустил три-четыре кружки со старыми друзьями по колледжу. Оттуда они переместились в «Ягненок и флаг», паб, расположенный в мрачном закоулке возле клуба «Гаррик».

Сколько же они проторчали на новом месте, Алан вспомнить не мог. Потом отправились в «Раундхаус» и там наткнулись на пару его сослуживцев. И примерно тогда же переключились с пива на крепкое: водка, джин с тоником, виски.

А затем они совершили грубейшую ошибку.

Тони предложил:

— Может, поищем девочек?

Остальные радостно согласились, всей толпой пошли по Сент-Мартинз-лейн и ввалились в «Стрингфеллоуз». Швейцар, по совместительству вышибала, сначала не хотел их пускать — шестерка слишком громко ржущих и ругающихся парней, уже на хорошем взводе, не вызывала никакого доверия.

Кому нужно лишнее беспокойство?

Но Тони помахал купюрами из своей роскошной, полученной в Сити премии — сотня, а то и больше фунтов стерлингов, — и швейцар тут же заулыбался и заговорил совсем по-другому:

— Да, сэр, конечно, сэр…

А дальше…

Что же было дальше?

Дальше все окутывал туман. Туман, в котором мелькали обнаженные ляжки, трусики и рюмки, рюмки, рюмки… Смутно вспоминались улыбающиеся обнаженные латышки, похабные остроты насчет русских мехов и полячка с невероятно огромными грудями. И деньги, непрерывно извлекаемые из карманов на то, и на это, и на всякое разное.

Алан застонал. Друзья расходились порознь — из дверей клуба прямиком в такси. В конце концов он остался один, последний посетитель в заведении, засовывавший пачку измятых десяток в крохотные трусики латышки, которая вращала своим хрупким телом, пока он беспомощно, обожающе, идиотски пялился на нее.

А в четыре утра латышка перестала улыбаться, в зале внезапно вспыхнул яркий свет, двое вышибал крепко взяли его под руки и препроводили к двери. Нет, его не вышвырнули на улицу, словно бродягу из салуна в старомодном вестерне, но, по сути, были очень близки к этому.

И вот уже пять утра, и в голове прорезалась похмельная боль; нужно возвращаться домой. Он все еще на Стрэнде, а следовало бы лежать в кровати.

На такси-то хватит? Карточки он оставил дома, но… да — Алан трясущимися руками порылся в карманах — да, в бумажнике осталось тридцать фунтов. Хватит, чтобы доехать до Клапама.

Вернее, хватило бы. Вот только такси не было и в помине. Наступил самый глухой час ночи — пять утра, когда слишком поздно для посетителей клубов и слишком рано для уборщиков.

Алан окинул взглядом улицу. Широкие тротуары центра Лондона, мокрые от апрельской мороси, ярко блестели. Прошумел большой красный ночной автобус, только ехал он не в ту сторону. Так, куда пойти? Алан попытался разогнать пьяную одурь, прочно завладевшую мозгами. Есть одно место, где всегда можно найти тачку. Надо идти на набережную Виктории. Да. Там всегда есть такси.

Собрав волю в кулак, он повернул налево. На табличке значилось: «Крэйвен-стрит»; в жизни он не слышал о такой улице. Какая разница? Улица тянулась к реке и должна была вывести его прямиком на набережную Виктории.

Алан пошел к заветной цели. Улица оказалась из старинных: застроенная в основном благородными георгианскими[1] домами. Дождь моросил с прежним упорством. На фоне неба, уже чуть заметно просветлевшего перед рассветом, различались контуры старинных дымовых труб. И вокруг ни души.

Тут-то он и услышал это.

Звук.

Но не просто звук; скорее стон. Человеческий стон, однако какой-то странный. Сдавленный. Или искаженный.

Может, померещилось? Алан обшарил взглядом мостовую, подъезды, окна. В этой узкой боковой улочке по-прежнему не было никого, кроме него. По сторонам возвышались деловые здания. Или построенные в незапамятные времена жилые дома, превращенные в офисы сравнительно недавно. Кто может оказаться здесь глубокой ночью? Наркоман какой-нибудь? Бродяга? Или старый пьянчуга, уснувший в канаве, неразличимый в густой тени?

Алан решил не обращать внимания. Именно так и должен поступать нормальный лондонец. Не обращать внимания. Жизнь в громадном, шумном и бестолковом городе и без того достаточно сложна; не хватало еще усугублять постоянный стресс попытками разобраться, кто и почему странно стонет ночью. Особенно когда ты пьян в стельку; это Алан все же понимал.

Но тут он вновь услышал звук, услышал совершенно отчетливо. Ужасный, до мороза по коже, стон человека, испытывающего страшную боль. Похоже, кто-то пытался крикнуть: «Спасите!» Вот только звучало это как «си-и-ите-е…»

Что за чертовщина? Алану стало страшно. Его даже прошиб пот. Он не имел ни малейшего желания выяснять, кто — или что — может издавать подобные звуки. И все же должен был это сделать. Его нравственные рефлексы требовали прийти на помощь.

Стоя под дождем, он подумал о своей матери. Что она сказала бы? Сказала бы, что у него нет выбора. Имеется однозначный моральный императив: кому-то больно, следовательно, ты ему помогаешь.

Он посмотрел налево. Там стояли несколько сложенных из темно-красного кирпича георгианских домов с изящными старомодными окнами. На одном из домов оказалась вывеска, мокрая деревянная табличка, блестевшая в свете уличного фонаря. «Музей Бенджамина Франклина». Он не знал толком, кем был этот самый Бенджамин Франклин. Какой-то янки, писатель вроде. Но это совершенно неважно. Теперь он уже не сомневался, что стоны доносятся именно из этого дома, потому что дверь приотворена. И это в субботу, в пять утра.

Через щелку в двери сочился тусклый свет. Алан стиснул кулаки. Разжал. Снова стиснул. А потом подошел к двери и толкнул.

Она распахнулась. Вестибюль встретил его тишиной. В углу располагалась касса, рядом стол с кучей проспектов, над ним табличка с надписью «Видеоэкскурсия» и указующей стрелкой. В большом помещении полутемно, горело только несколько ламп дежурного освещения.

Казалось, в музее все спокойно. Дверь не на запоре, но внутри на первый взгляд все в полном порядке. Совершенно не похоже на ограбление.

— Ши-и-ити-и-и…

Снова. Жуткий стон. Правда, на сей раз ясно, откуда он доносится: из подвала.

Алан почувствовал, как в сердце впились леденящие коготки страха. Однако заставил себя собраться и решительно направился в конец вестибюля, туда, где за боковой дверью уходила вниз деревянная лестница. Алан спустился по скрипучим ступеням и оказался в подвальной комнате с низким потолком, с которого свисала одинокая электрическая лампочка без плафона.

Лампочка была слабой, но света хватало. Алан осмотрелся. Комната как комната — если бы не одна странность. В углу совсем недавно копали, явно с какой-то серьезной целью. В темной лондонской почве зияла метровая яма.

Потом Алан увидел большое блестящее пятно, посреди которого лежало что-то изначально белое, а теперь перепачканное красным.

Красное — это кровь? Алан сам не мог понять, почему так решил, но он был уверен: ошибки нет.

А белая груда? Перья? Лебединые перья?

Алан подошел и потрогал груду носком ботинка. Это оказались волосы, возможно человеческие. Кучка седых человеческих волос. А вокруг и на этой кучке брызгами алела кровь. Как вишневый сироп на лимонном шербете. Как овечий выкидыш на снегу.

— Аррси-ите…

Стон раздавался рядом, за соседней дверью. Алан еще раз отринул страх и, пригнувшись, прошел сквозь низкий дверной проем.

За дверью оказалось темно, лишь на полу лежала узкая полоска света от оставшейся позади лампочки. И именно здесь, отражаясь от стен, рождались ужасные стоны. Пошарив рукой возле двери, Алан нащупал выключатель, и в комнате зажегся свет.

Посреди, на полу, лежал совершенно голый старик. Его голова была выбрита. Выбрита грубо — вся в порезах и царапинах. Теперь Алан понял, откуда взялись волосы. Их сбрили с его головы. Неведомо кто.

Тут старик зашевелился. Он лежал лицом к противоположной стене, но, когда вспыхнул свет, повернулся и взглянул на Алана. Зрелище было кошмарным. Алан содрогнулся. На лице старика застыл невыразимый ужас. Широко распахнутые, налитые кровью глаза обезумевшего от боли человека уставились на Алана.

Тот мгновенно протрезвел. Он сразу понял, почему бедняга так страдал: его грудь исполосовали ножом. На дряблой, морщинистой, бледной старческой коже был вырезан какой-то узор.

Но почему он так странно стонет? Так нечленораздельно?

Раненый снова застонал, и у Алана чуть не подкосились колени.

Кровь сочилась изо рта старика, как будто он набил его клубникой. Она стекала с губ, капала на пол, а когда старик стонал, пузырилась и еще обильнее текла по подбородку.

Но самое страшное было еще впереди.

Раненый медленно протянул руку и разжал кулак, как будто любезно предлагал что-то гостю. Подарок.

Алан уставился на растопыренные пальцы.

Едва удерживаемый бессильной рукой, на ней лежал отрезанный человеческий язык.

На рынке Кармель кипела жизнь. Торговцы специями из Йемена спорили с канадскими сионистами, израильские домохозяйки изучали бараньи ребра, сирийские евреи рядами выкладывали диски с записями ливанских исполнителей песен о неразделенной любви. Народ шатался между прилавками со жгучими пряностями, штабелями консервных банок с оливковым маслом и огромным ларьком, в котором торговали добрым вином с Голанских высот.

Латрелл пробирался сквозь толпу на противоположный край рынка, в «Бик-Бик — пиво и сосиски» — самое любимое его место в Тель-Авиве. Робу нравилось наблюдать за израильскими знаменитостями, прячущимися от папарацци за огромными черными очками. Несколько дней назад одна чрезвычайно милая «восходящая звезда» даже улыбнулась ему. Может, догадалась, что он журналист.

Робу пришлось по душе в «Бик-Бике» и чешское пиво, подаваемое в глиняных кружках; оно прекрасно шло с салями домашнего приготовления и кусочками лаваша с острым кебабом.

— Шолом, — приветствовал его Самсон, бармен «Бик-Бика», турок по национальности.

Роб тут же заказал пиво, но потом вспомнил о хороших манерах и добавил «спасибо» и «пожалуйста». Может, начинает сказываться скука? Он приехал шесть недель назад, после того как полгода мотался по Ираку. Не слишком ли надолго он застрял?

Да, перерыв был необходим. Он любил Тель-Авив с его жизнерадостностью и драматизмом. И лондонский редактор проявил щедрость, предоставив ему время «прийти в себя». Но теперь он снова готов работать. Может, еще раз отправиться в Багдад? Или в Газу — там все бурлит и кипит. В Газе всегда бурлит и кипит.

Роб отхлебнул из кружки и вышел на веранду бара, откуда открывался вид на широкую дорогу и лежавшее за ней внизу сине-серое Средиземное море. Холодное золотое пиво было как всегда превосходным. Роб задумчиво следил за лавировавшим по волнам серфингистом.

Позвонит ли редактор хоть когда-нибудь? Роб проверил свой мобильный телефон. С экрана на него смотрел портрет маленькой дочери. Роб почувствовал угрызения совести. Он не видел ее с… с января или февраля? С тех пор, как в последний раз был в Лондоне. Но что он мог поделать? Бывшая жена продолжала менять свои планы, как будто стремилась полностью отрезать Робу доступ к дочери. Острое желание видеть Лиззи было сравнимо с голодом, с жаждой. Роба не оставляло ощущение того, что в его жизни чего-то — кого-то — катастрофически не хватает. Время от времени он ловил себя на том, что с улыбкой оборачивается к дочери, хотя ее, конечно же, не было здесь.

Латрелл вернул бармену пустую кружку.

— До завтра, Сэм. Смотри, не съешь все кебабы.

Самсон расхохотался. Роб выложил на стойку шекели и направился к морю. Как и полагалось в обычный будний день — в четверг, — движение на многорядном шоссе было очень напряженным, но он пересек дорожное полотно бегом, надеясь, что никто из безалаберных израильских водителей, как будто задавшихся целью скинуть друг друга в океан, не собьет случайного пешехода.

Тель-авивский пляж прекрасно подходил для размышлений. За спиной возвышались небоскребы, а с моря дул теплый ласковый ветерок, и бились о берег волны. Роб подумал о жене и дочери. О бывшей жене и пятилетней малышке.

Он хотел вылететь в Лондон, как только газета отозвала его из Багдада, но Салли неожиданно завела нового дружка и заявила Робу, что «места» для него нет. Ну, он и решил остаться в Тель-Авиве. Находиться в Англии и не иметь возможности видеть Лиззи совершенно не хотелось. Это было бы слишком мучительно.

Но кто на самом деле во всем этом виноват? Роб спрашивал себя, какова его доля вины в случившемся. Да, у жены бывали романы… но ведь он почти все время отсутствовал. Что же, такая у него работа! Он зарубежный корреспондент; он в Лондоне десять лет этого добивался. Журналистика приносила ему деньги на жизнь. И в свои тридцать пять он немало помотался по Ближнему Востоку — и сюжетов накопил гораздо больше, чем сумел использовать.

Роб подумал, не вернуться ли в «Бик-Бик», не выпить ли еще пива. Он посмотрел налево. Отель «Дан панорама» отчетливо вырисовывался на фоне синего неба — бетонная громада с вульгарным остекленным атриумом. За гостиницей располагалась стоянка, несколько акров отведенного под автомобили пустого пространства диковато смотрелись в центре густонаселенного города. Он вспомнил историю возникновения этой стоянки: когда в 1948 году началась первая арабо-израильская война, здесь, между еврейским Тель-Авивом и арабской Яффой, проходил передний край уличных боев. Одержав победу, Израиль снес остатки располагавшихся на этом месте трущоб, превратив его в просторную автостоянку.

Он принял решение. Если уж никак нельзя видеться с Лиззи, он может, по крайней мере, зарабатывать деньги, чтобы она была сыта и ни в чем не нуждалась. Пока же он решил вернуться в свою квартирку в Яффе и кое-чем заняться. Прояснить для себя некоторые аспекты ливанской истории. Или отыскать мальчишек из ХАМАСа, которые прятались в той церкви.

Роб направился туда, где берег плавно поворачивал, открывая вид на древние строения порта старой Яффы. В мозгу бурлили идеи.

Зазвонил мобильник. Роб с надеждой взглянул на экран. Номер оказался британским, но звонила не Салли, не Лиззи и не кто-либо из его друзей.

Звонил его лондонский редактор.

Латрелл почувствовал прилив адреналина. Вот оно! Именно это он больше всего любил в своей работе: неожиданные звонки редактора. Отправляйся в Багдад, отправляйся в Каир, отправляйся в Газу, отправляйся рисковать жизнью. Роб обожал такие мгновения. Вечную неизвестность грядущих дел. Тревожное ощущение сценической импровизации: как будто он существует в «живой» телевизионной передаче. Неудивительно, что он не смог сохранить семью. Он нажал на кнопку телефона.

— Робби!

— Стив?

— Здорово!

Ярко выраженный акцент кокни, звучавший в речи редактора, как всегда покоробил Роба. В нем еще были живы представления среднего американца, согласно которым редактор «Таймс» должен вещать на безупречном оксфордском английском. Но редактор иностранного отдела говорил точь-в-точь как докер из Тильбюри — а ругался еще похлеще. Иногда Роб подозревал, что Стив специально так делает, чтобы выделяться среди своих оксфордских и кембриджских сотоварищей. В журналистике дух соперничества очень силен.

— Робби, дружище, чем ты сейчас занят?

— Стою на пляже, разговариваю с тобой.

— Мать твою!.. Мне бы такую работенку!

— Она была у тебя. Но ты пошел на повышение.

— Ну, как же, как же. — Стив рассмеялся. — Так я ж не о том. Дальше-то что будешь делать? В смысле, задание у тебя есть?

— Нет.

— Верно, верно. Оклемался уже после приключений с бомбежкой?

— Я в полном порядке.

— Да уж, Багдад… Та еще была заваруха.

О бомбежках Робу совершенно не хотелось вспоминать.

— Так что у тебя? Куда?

— В Курдистан.

— Что?!

Его охватило возбуждение. Стало даже чуть страшновато. Иракский Курдистан. Мосул! Там он никогда еще не бывал, и можно не сомневаться — сюжетов хватит выше крыши. Иракский Курдистан!

Но потом Стив сказал:

— Эй, не разгоняйся слишком…

Возбуждение Роба пошло на убыль. Что-то такое послышалось ему в голосе Стива… Похоже, дело не касалось войны.

— Стив?..

— Роб, дружище, что ты знаешь об археологии?

Роб перевел взгляд на море. Над волнами парил дельтаплан.

— Об археологии? Ничего. А что?

— Там, понимаешь… раскопки… на юго-востоке Турции. В Турецком Курдистане.

— Раскопки?

— Угу. Чертовски интересно. Немецкие археологи нашли…

— Пещерная живопись? Старые кости? Мать твою!..

Роб даже не пытался скрыть разочарования.

Стив хохотнул.

— Успокойся. Перестань!

— Что?

— Хватит тебе торчать в Газе. Я и не хочу, чтобы ты лез в опасные места. По крайней мере, сейчас, — он говорил заботливым тоном, почти как… старший брат. Что было совсем на него не похоже. — Ты у меня один из лучших репортеров. В Багдаде пришлось нахлебаться дерьма, ну и хватит, передохни маленько. Или не согласен?

Роб промолчал. Он знал, что Стив еще не закончил.

И естественно, оказался прав.

— Так что обращаюсь к тебе с нижайшей просьбой: поезжай в Турцию и взгляни на эти гребаные раскопки. Ну что, лады?

Не распознать иронии было невозможно. Роб засмеялся.

— Хорошо, Стив, лады. Ведь ты же босс! Я поеду и взгляну на эти каменюки. Когда выезжать?

— Завтра. Инструкции пришлю по имейлу.

Завтра? Времени в обрез. Роб сразу задумался о сборах и авиабилетах.

— Что ж, Стив, берусь за это дело. Спасибо.

Редактор немного помолчал, но не отключился.

— Только, Роб…

— Что?

— Насчет этого задания… Я говорю очень серьезно. Это не просто… никчемные пыльные каменюки.

— Прости, не понял.

— Об этом уже сообщали в новостях. Ты, наверно, пропустил.

— Я не читаю археологическую прессу.

— Зато я читаю. Это очень модно.

— Так что ты хотел сказать?

С моря веял теплый ветерок.

— То, что сказал. Это место в Турции… которое отыскали немцы…

Роб терпеливо ждал, пока Стив подберет нужные слова.

Редактор долго молчал. Потом наконец выпалил:

— Так вот, Робби, это не просто кости и всякая прочая дрянь. Там есть еще что-то реально странное.

Самолет летел в Стамбул. Роб потягивал через соломинку джин с тоником, читал распечатку электронного письма Стива и некоторые другие материалы относительно раскопок в Турции, найденные в Интернете.

Место, где велись раскопки, именовалось Гёбекли-тепе. Примерно с час Роб был уверен, что вторая часть названия читается как «тип», но затем ему повезло, в одной из распечаток он наткнулся на транскрипцию: нужно было говорить «тепе», с ударением на последнем слоге, и «Гёбекли». «Гёбекли… тепе», — произнес Роб про себя и сжевал крохотный соленый кренделек.

И продолжил чтение.

На первый взгляд это место казалось лишь одним из множества древних поселений, в последнее время раскопанных в курдском регионе Турции. Невали-чори, Чайёню, Карахан-тепе… Некоторые из них, похоже, были невероятно старыми. Восемь тысяч лет, а то и больше. Но были ли они действительно такими древними? На этот счет сам Роб ничего не мог сказать. А сколько лет или веков насчитывает Сфинкс? Стоунхендж? Пирамиды?

Джин с тоником закончился; Роб откинулся на спинку кресла и задумался о том, что ему не хватает образования. Почему он не знает ответов на вопросы такого сорта? Ясно — потому что не учился в университете. В отличие от коллег, имевших дипломы университетов Оксфорда, или Лондона, или Лос-Анджелеса, или Парижа, или Мюнхена, или Киото, или Остина, или какого-нибудь еще, Роб располагал исключительно собственными мозгами и способностью быстро усваивать информацию. Его образование завершилось, когда ему исполнилось восемнадцать. Невзирая на слезы и отчаяние одинокой матери, он отказался от приглашений нескольких колледжей и университетов и прямиком подался в журналистику. Но если по большому счету, у кого повернется язык ругать его за это? Роб кинул в рот кренделек. У него не было выбора. Мама выкручивалась одна, без всякой помощи: отец — грубая жестокая скотина — остался в Америке. Роб вырос среди бедняков в самом дальнем закоулке мрачного лондонского предместья. С младых ногтей он мечтал о деньгах и положении и желал достигнуть того и другого как можно скорее. Никогда не завидовал богатеньким сыночкам, способным ни за что ни про что пустить по ветру четыре года своей жизни, шататься по вечеринкам и лениво вступить на широкий карьерный путь. Он всегда чувствовал, что должен шевелиться. И как можно быстрее.

То же желание быстрого прогресса руководило и эмоциональной стороной его жизни. Когда в ней появилась Салли — умная, улыбчивая, пышущая здоровьем, — он жадно схватился за перспективу счастья и стабильности, которую она предвещала. Рождение дочери, последовавшее вскоре после скоропалительной женитьбы, он воспринял как сигнал того, что поступил очень правильно. И с большим запозданием осознал, что его построенная на стремительном движении карьера может войти в противоречие с покоем устоявшейся семейной жизни.

Кресла экономкласса в самолете компании «Эл Ал», как всегда, удобством не отличались. Роб откинулся назад, потер глаза… и попросил стюардессу принести еще джина с тоником. Одна порция для поднятия духа, другая — чтобы заглушить воспоминания.

Наклонившись, Роб достал из стоявшей у ног сумки книги, купленные в лучшем книжном магазине Тель-Авива; одна об археологии в Турции, а другая о древнем человеке. Ему предстояло три часа ждать самолета в Стамбуле, а потом лететь в Шанлыурфу, на дикий восток Анатолии. Всего полдня для быстрого усвоения информации.

Ко времени посадки в Стамбуле Роб уже был порядком пьян — и имел полное представление о современном состоянии археологических исследований в Анатолии. Самым важным объектом, похоже, было место под названием Чатал-Хёюк. Обнаруженное в 1950 году, оно оказалось одной из древнейших деревень, которые когда-либо раскапывали археологи по всему миру, — имело возраст десять тысяч лет или около того. Стены этого поселения были испещрены рисунками быков, леопардов и грифов. Особенно много грифов. Древнейшие религиозные символы, странные изображения.

Журналист просмотрел фотографии Чатал-Хёюка, быстро пролистал еще несколько страниц, а потом самолет приземлился в аэропорту Стамбула. Роб забрал с транспортера багаж и окунулся в толпу турецких бизнесменов. Остановился возле киоска, купил пухлую американскую газету со свежими материалами об исследованиях в Гёбекли-тепе и направился прямиком в зону вылета, откуда должна была производиться посадка на следующий самолет. Сидя там, прочитал еще кое-что об этих раскопках.

Новейшая история Гёбекли-тепе началась, как было написано в статье, в 1964 году, когда группа американских археологов прочесывала отдаленную провинцию на юго-востоке Турции. Археологи наткнулись на необычные холмы, покрытые множеством обломков обработанного кремня, — несомненный признак древней человеческой деятельности. Тем не менее американские ученые прошли дальше, не начав там раскопки. Как было сказано в статье: «Эти ребята, наверно, испытывают сейчас те же чувства, какие испытывал бы издатель, отвергший рукопись первой книги о Гарри Поттере».

Заставив себя не обращать внимания на похрапывание полной пожилой турчанки, крепко спавшей в соседнем кресле, Роб читал дальше.

Через три десятка лет после досадного промаха американцев местный пастух, пригнавший туда стадо овец, заметил в пыли нечто странное: множество поблескивающих в солнечном свете камней необычной формы. Это и были камни Гёбекли-тепе.

«Тепе, — в очередной раз повторил про себя Роб. — Тепе».

Он поднял голову, отыскал взглядом автомат, подошел к нему, купил диетическую колу, не спеша вернулся на свое место и продолжил чтение.

О повторном открытии узнали музейные работники из Шанлыурфы, города, находившегося в пятидесяти километрах. Руководство музея связалось с соответствующим министром правительства, который, в свою очередь, вошел в контакт со стамбульским отделением Германского археологического института. И наконец, в 1994 году «опытный немецкий археолог Франц Брайтнер» по предложению турецких властей взялся за раскопки.

Роб пробежал статью до конца. Чтоб было удобнее читать, сложил газету пополам. Статью сопровождала фотография Брайтнера. И подписью к ней шла цитата из высказываний ученого: «Я был заинтригован. Это место до сих пор остается центром эмоционального притяжения для жителей округи. Одинокое дерево на вершине самого высокого холма считается священным. Я подумал, что мы вполне можем стоять на пороге чего-то выдающегося».

Вдохновленный этим озарением, Брайтнер решил присмотреться к объекту. «В первую же минуту я понял, что если немедленно не убегу отсюда, то останусь здесь на всю жизнь».

Роб вгляделся в фотографию Брайтнера. Немецкий ученый больше всего походил на кота, дорвавшегося до вожделенной банки со сливками.

— Начинается посадка в самолет компании «Турецкие авиалинии», отправляющийся рейсом ТА шестьсот двадцать восемь в Шанлыурфу…

Роб приготовил паспорт, билет и вскоре сидел в самолете. Половина мест пустовала. Судя по всему, не так уж много желающих попасть в Шанлыурфу, на пыльный мятежный восток Анатолии.

Во время полета Роб продолжал читать книги и распечатки об археологической истории Гёбекли. Диковинные камни, обнаруженные чабаном, оказались продолговатыми плоскими вершинами мегалитов, исполинских сооружений из бледно-желтых глыб, многие из которых были украшены затейливой тонкой резьбой, изображавшей грифов, коршунов и чудовищных насекомых. Часто попадались извивающиеся змеи. Сами же камни, по мнению специалистов, символизировали людей — по бокам торчали бесформенные «руки».

На сегодня удалось откопать сорок три камня. Они стояли, образуя круги по пять — десять метров диаметром. Вокруг этих колец располагались каменные же скамейки и стены из сырцового кирпича.

Роб задумался о том, что ему удалось узнать. Все это действительно казалось интересным, но сильнее всего изумлял возраст находок. Гёбекли-тепе оказался немыслимо древним. По словам Брайтнера, комплекс был воздвигнут самое меньшее десять, если не одиннадцать, тысяч лет назад. То есть за восемь — девять тысяч лет до Рождества Христова.

Одиннадцать тысяч лет? В такое трудно поверить. Роб снова раскрыл книгу по истории, чтобы провести сравнение с возрастом других знаменитых мест. Стоунхендж был создан примерно за две тысячи лет до нашей эры. Сфинкс, вероятно, за три. До обнаружения и датировки Гёбекли-тепе древнейшим в мире считался мегалитический комплекс, найденный на Мальте, — тот, согласно датировке, возник за три с половиной тысячи лет до нашей эры.

Из этого следовало, что Гёбекли-тепе был на пять тысяч лет старше любого подобного сооружения. Роб направлялся к одной из старейших построек, созданных руками человека. Возможно, к старейшей из них.

Он почувствовал, как зашевелились незримые антенны-усики, всегда безошибочно указывающие путь к стоящему сюжету. «В Турции найдено древнейшее сооружение в мире?» Ммм… Может, и не на первую полосу, но для третьей вполне сгодится. Шумная сенсация. Больше того, несмотря на статью в газете, складывалось впечатление, что никто из западных журналистов пока еще не удосужился побывать в Гёбекли. Все статьи в западных СМИ основывались на сведениях, полученных из вторых или третьих рук, через турецкие агентства новостей. Значит, Роб окажется на месте первым.

Путешествие наконец-то завершилось. Самолет заложил вираж, пошел на снижение, пробежал, подпрыгивая, по полосе аэропорта Шанлыурфы и остановился. Стояла темная ясная ночь. Настолько ясная, что через иллюминаторы казалась прохладной. Но когда дверь открылась и подкатили трап, Роб почувствовал, как в самолет хлынул обжигающий воздух. Как будто кто-то взял да открыл громадную печь. Очень жаркое место. Край Синайской пустыни.

Аэропорт оказался крохотным. Робу нравились подобные маленькие воздушные пристани. В них отсутствовала безликость современных монстров и, напротив, всегда имелось что-то свое, особенное. А в аэропорту Шанлыурфы этого «особенного» хватало с избытком. Прямо в зале прилета прибывшие получили багаж из рук толстого бородача, облаченного в помятую грязную куртку, а паспортный контроль был представлен одним — единственным парнем, с полусонным видом сидевшим за шатким столиком.

Перед аэропортом на автостоянке пыльный горячий ветер трепал листья и без него взлохмаченных пальм. На площадке, предназначенной для такси, стояло несколько машин, из которых на приезжего смотрели водители. Роб тоже осмотрел их и принял решение.

— Шанлыурфа, — обратился он к тому, что помоложе.

Мужчина с лицом, заросшим многодневной щетиной, улыбнулся. Его рубашка из грубой хлопчатобумажной ткани выглядела поношенной, но чистой. Он казался дружелюбнее остальных таксистов, которые зевали и сплевывали из окон своих машин. Больше того, этот парень, как выяснилось, говорил по-английски. После краткого обсуждения цены и того, в какой отель ехать, водитель взял сумки Роба, кинул их в багажник, уселся за руль и сообщил:

— Урфа! Не Шанлыурфа. Урфа!

Роб сел на заднее сиденье. Он сильно устал за день. Путешествие из Тель-Авива оказалось долгим, очень долгим. Завтра он пойдет и осмотрит эти сногсшибательные раскопки. Но сейчас он хотел только спать. Однако таксист был решительно настроен на разговор.

— Желаете пива? Я знаю отличное место.

Роб мысленно застонал. За окнами проносилась темная пустая равнина.

— Спасибо, нет.

— А женщину? Я знаю отличных женщин!

— Э-э, нет.

— Тогда ковер. Вам обязательно нужен ковер. Мой брат…

Роб вздохнул и глянул в зеркало заднего обзора. И обнаружил, что водитель улыбается. Он просто шутил.

— Очень смешно.

Таксист расхохотался.

— Проклятые ковры!

А потом, не отрывая взгляда от дороги, полуобернулся и протянул руку. Роб пожал ее.

— Меня зовут Радеван, — представился таксист. — А вас?

— Роберт. Роб Латрелл.

— Привет, мистер Роберт Латрелл.

Роб рассмеялся и тоже сказал: «Привет». Они уже въехали на окраину города. Вдоль освещенной редкими фонарями изрядно замусоренной улицы тянулись магазины автомобильных шин. В душном мраке сияла алыми огнями заправочная станция. Потом пошли кварталы бетонных домов. Во всем ощущалась сильная жара. Тем не менее у женщин, которых Робу удалось разглядеть издали в освещенных окнах кухонь, головы были обвязаны платками.

— Вам нужен шофер? — спросил Радеван. — Вы по делам здесь?

Роб задумался. Почему бы и нет? Приветливый парень, с чувством юмора.

— А ведь верно. Мне нужен шофер и переводчик.

— На завтра?

— Может, и больше.

Радеван радостно хлопнул ладонью по баранке, а другой рукой прикурил сигарету. За руль он, собственно, не держался. Роб уже подумал, что сейчас они слетят с дороги и врежутся в стену освещенной неоновыми огнями маленькой мечети, но Радеван в последний момент взялся за баранку, и они покатили дальше. Водитель попыхивал вонючей сигаретой и болтал.

— Я смогу вам помочь. Я хороший переводчик. Говорю по-курдски, по-английски, по-турецки, по-японски, по-немецки.

— Вы говорите по-немецки?

— Nein[2].

Роб снова рассмеялся. Похвальба Радевана ему понравилась. Не в последнюю очередь потому, что они пролетели десять миль за десять минут, ни во что не врезавшись, и уже находились в центре города. Тут и там виднелись забегаловки, где днем торговали кебабами — по ночному времени их окна прикрывали ставни, — и круглосуточные лавки с восточными сластями. Пешеход в костюме и пешеход в арабском одеянии. Двое подростков на мопедах. Несколько молодых женщин в джинсах, с яркими пестрыми платками на головах, смеющихся какой-то шутке. Машины сигналили на перекрестке. Отель Роба находился в самом центре города.

Радеван посмотрел на Роба в зеркальце.

— Мистер Роб, вы англичанин?

— Типа того… — неопределенно ответил Роб.

Ему совершенно не хотелось вдаваться в долгий разговор о своем происхождении, по крайней мере сейчас. Слишком уж он устал.

Радеван ухмыльнулся.

— Я люблю англичан! — Он потер большим пальцем указательный, словно прося денег. — Они богатые. Англичане очень богатые!

Роб пожал плечами.

— Ну, попадаются, конечно…

Радеван не пожелал сдаться.

— Доллары и евро! Доллары и фунты! — Новая ухмылка. — Ладно, я подхвачу вас завтра. Куда ехать?

— В Гёбекли-тепе. Знаете такое место?

Молчание.

— Знаете Гёбекли-тепе? — повторил Роб.

Радеван не отвечал. Почти сразу же машина остановилась.

— Ваш отель, — сухо сообщил водитель.

Улыбки на его лице как не бывало.

— Э-э… вы заехать меня завтра? — осведомился Роб, невольно перейдя на пиджин-инглиш. — А, Радеван?

Тот кивнул, помог Робу перенести вещи к двери отеля, шагнул к своей машине, но вдруг остановился.

— Вы сказали… Вы сказали, что хотите в Гёбекли-тепе?

— Да.

Радеван нахмурился.

— Гёбекли-тепе — плохое место, мистер Роб.

Роб стоял у двери отеля. Возникло чувство, будто он очутился в скверном варианте фильма «Дракула».

— Эй, Радеван, это же всего лишь раскопки. Вы сможете отвезти меня туда или нет?

Радеван сплюнул на дорогу, уселся на водительское сиденье, захлопнул дверцу и высунулся в окно.

— Завтра в девять утра.

Громко взвизгнули покрышки, и машина исчезла в лабиринте улочек Шанлыурфы.

В главном вестибюле больницы Святого Фомы было как всегда многолюдно. Старший инспектор Марк Форрестер протискивался между суетящимися медсестрами, болтающими родственниками и креслами на колесах, в которых под подвешенными к металлическим штативам капельницами сидели старушки. В третий раз за утро он задумался, справится ли со своей задачей.

Он должен поговорить с изувеченным человеком. Это нелегко. Ему довелось повидать многое — как-никак сорок два года жизни за плечами, — но в этом деле его что-то особенно тревожило.

Увидев табличку «Отделение интенсивной терапии», Форрестер взбежал по лестнице, подошел к стойке, предъявил симпатичной девушке полицейский жетон — и в ответ Марка попросили немного подождать.

Буквально через несколько секунд из двери вышел врач, с виду китаец, на ходу стягивая резиновые перчатки.

— Доктор Синг?

— Инспектор Форрестер?

Форрестер кивнул и протянул руку. Ответное рукопожатие показалось ему неуверенным, как будто доктор собрался сообщить дурную весть. Форрестер почувствовал легкий приступ паники.

— Он еще жив?

— Да. Только…

— Что с ним случилось?

Врач посмотрел куда-то вдаль через плечо Форрестера.

— Полная глоссэктомия.

— Простите?

Врач вздохнул.

— Ему отрезали весь язык. Чем-то вроде ножниц…

Форрестер взглянул на пластиковую двустворчатую дверь, за которой находились палаты.

— Боже!.. Мне сообщили, что дело плохо, но…

Где-то за этой дверью находился его единственный свидетель. Пока живой, но без языка.

Доктор покачал головой.

— Огромная потеря крови. И не только из-за… языка. Ему вдобавок вырезали полосы на груди. И обрили голову.

— Выдумаете?..

— Я думаю, что если бы их не спугнули, дело обернулось бы еще хуже. — Доктор взглянул Форрестеру в глаза. — Точнее говоря, если бы сигнализация в автомобиле не сработала, его, по всей видимости, убили бы.

Форрестер тяжело вздохнул:

— Преднамеренное убийство.

На лице врача отразилось нетерпение.

— Вы полицейский.

Форрестер кивнул.

— Можно увидеть его?

— Тридцать седьмая палата. Только прошу вас, как можно короче.

Форрестер еще раз пожал врачу руку, сам не до конца понимая, зачем это делает. Прошел за пластиковые двери, увернулся от тележки, нагруженной «утками» с мочой, и постучал в дверь с номером 37. Изнутри донесся стон. Что делать-то? Но тут он вспомнил: человеку отрезали язык. Вздохнув, детектив толкнул дверь. Обычная больничная палата с закрепленным на металлическом кронштейне телевизором в углу. Телевизор был выключен. В комнате пахло цветами и чем-то намного хуже.

Лежавший в кровати старик испуганно смотрел на Форрестера. Его голова была начисто выбрита, да так, что на коже осталось множество порезов и ссадин. Форрестеру пришла на ум карта железных дорог. Рот был закрыт, но в уголках губ запеклась кровь, словно засохший кетчуп на горлышке старой бутылки. Туловище обмотано бинтами.

— Дэвид Лоример?

Тот кивнул. И смотрел. И смотрел.

Этот дикий взгляд — вот что заставило Форрестера промедлить. За время службы он перевидал множество испуганных лиц, но абсолютный ужас в глазах раненого — это было нечто иное.

Дэвид Лоример издал какой-то звук. Но тут же закашлялся, изо рта брызнула кровь, и Форрестера пронзило чувство вины.

— Прошу вас, — он предостерегающе вскинул руку. — Я не хочу причинять беспокойство. Мне просто… просто нужно кое-что выяснить…

Глаза старика наполнились слезами, словно у обиженного ребенка.

— Мистер Лоример, вы испытали страшные мучения. Мы… я только хочу сказать, что мы полны решимости поймать этих людей.

Слова прозвучали жалко и совершенно неадекватно. Перед ним лежал насмерть перепуганный, подвергшийся кошмарному насилию человек. Ему ножницами отрезали язык. Исполосовали живое тело кровавым узором. Форрестер чувствовал себя полным идиотом. Полицейский хотел сказать: «Мы обязательно прижучим этих подонков», но слишком уж неподходящим местом казалась больничная палата для того, чтобы вставать в позу. Детектив сел на пластмассовый стул в изножье кровати и как можно приветливее улыбнулся несчастной жертве, пытаясь успокоить.

Похоже, это помогло. Прошла минута, другая, и страх в глазах пострадавшего стал постепенно ослабевать. Лоример трясущейся рукой указал на прикроватную тумбочку. Форрестер поднялся, подошел к ней и взял несколько исписанных от руки листов бумаги.

— Вы писали?

Лоример кивнул, продолжая плотно сжимать губы.

— О том, что случилось? — Еще один кивок.

— Большое спасибо, мистер Лоример.

Форрестер наклонился и с ощущением неловкости похлопал его по плечу. У больного сделалось такое выражение лица, будто он вот-вот заплачет.

Положив бумаги в карман, Форрестер вышел, почти выскочил из палаты. Прочь, вниз по лестнице, за вращающуюся дверь. Оказавшись на обсаженной деревьями набережной, он глубоко вдохнул сырой воздух поздней весны и почувствовал, что на душе полегчало. Ужас, поселившийся в глазах сторожа, был слишком силен.

Форрестер быстро шел по набережной, а затем по мосту через Темзу — слева возвышалось желтое готическое здание парламента — и на ходу читал сделанные неверным почерком записи.

Дэвид Лоример оказался смотрителем из музея Бенджамина Франклина. Шестьдесят четыре года. Собирался выйти на пенсию. Жил один в квартире на верхнем этаже музея, точнее, на перестроенном чердаке. Этой ночью проснулся часа в четыре от донесшегося снизу звука разбитого стекла. Пришлось спуститься в подвал. Там он обнаружил пять или шесть незнакомых людей, судя по всему молодых, с лицами, закрытыми лыжными масками или вязаными шлемами. Они умудрились ловко проникнуть в музей и зачем-то принялись рыть яму в подвале. У одного из них был «шикарный голос».

Вот, собственно, почти все, о чем сообщал в своей записке Лоример. Они набросились на него, но по чистой, хотя и очень счастливой случайности снаружи заревела автомобильная сигнализация — как раз тогда, когда злодеи резали ножами шею и грудь Лоримера, — и они поспешили удрать. Смотритель остался в живых лишь благодаря удачному стечению обстоятельств. Если бы этот парень, Алан Грининг, не вошел в приоткрытую дверь и не обнаружил его, он, несомненно, истек бы кровью.

Голова Форрестера пухла от предположений. Свернув со Стрэнда направо, он направился по тихой георгианской улочке к музею — Дому Бенджамина Франклина, огороженному бело-голубой пластиковой лентой. Снаружи стояли две полицейские машины, возле двери возвышался констебль в форме, а под козырьком подъезда близлежащего делового здания укрывались две журналистки с магнитофонами и не спеша потягивали из пластиковых стаканчиков купленный где-то поблизости кофе.

Одна из журналисток, увидев приближавшегося Форрестера, подошла к нему.

— Детектив, это правда, что жертве отрезали язык?

Форрестер вежливо улыбнулся и ничего не сказал.

Журналистка — молодая и хорошенькая — предприняла еще одну попытку:

— Скажите, это могли быть неонацисты?

Вопрос заставил Форрестера остановиться. Он повернулся и взглянул на девушку.

— Пресс-конференция состоится завтра.

Это была ложь, но он решил, что сойдет. Повернулся к дому, поднырнул под ленту и помахал жетоном. Констебль отворил перед ним дверь, и Форрестер сразу же почувствовал острый химический запах, свидетельствующий о том, что криминалисты трудятся вовсю. Распыляют порошок для обнаружения отпечатков пальцев. Просвечивают все своими хитрыми приборами. Применяют силиконовый гель и суперклей. Пройдя в конец благородного георгианского вестибюля, украшенного портретами Бенджамина Франклина, Форрестер по узкой лестнице спустился в подвал.

Там тоже кипела бурная деятельность. В углу работали судмедэксперты, две девушки в зеленых бумажных одноразовых костюмах и масках. На полу выделялись темные пятна крови. С противоположной стороны комнаты Форрестеру помахал детектив-сержант Бойжер. Форрестер улыбнулся в ответ.

— Они копали вот здесь, — сообщил Бойжер.

Форрестер заметил, что белокурые волосы Бойжера недавно подстрижены, причем, похоже, стрижка обошлась недешево.

— И зачем им это понадобилось?

Бойжер пожал плечами.

— Спросите что полегче, сэр. — Он указал на кучу вывороченной брусчатки. — Но потрудились они на славу. На то, чтобы расковырять всю эту дрянь и выкопать такую глубокую яму, ушло часа два.

Форрестер наклонился, разглядывая груду земли и глубокую влажную яму.

— Смотрителя видели? — спросил из-за его спины Бойжер.

— Угу. Бедняга.

— Врач сказал, что его определенно хотели убить. Причем медленно.

— Думаю, из него хотели понемногу выпустить всю кровь, — ответил не оборачиваясь Форрестер. — Если бы не сработала автомобильная сигнализация да если бы тот парень сюда не забрел, смотритель наверняка умер бы от потери крови.

Бойжер кивнул. Форрестер выпрямился.

— Значит, покушение на убийство. Придется говорить с Олдриджем, а он потребует план действий и все такое. В общем, будем создавать оперативный штаб.

— А что насчет шрамов на груди?

— Прошу прощения?

Бойжер подмигнул ему и продемонстрировал фотографию.

— Вы это видели? Врач сделал снимок порезов на груди старика. И утром по электронной почте прислал к нам в участок, так что вы просто не успели увидеть.

Форрестер посмотрел. Камера запечатлела бледную, дряблую грудь смотрителя. Кровавыми линиями на ней была изображена звезда Давида. Тут невозможно ошибиться. Тело грубо исполосовано, однако знак виден четко. Два треугольника, наложенных один на другой. Иудейская звезда, вырезанная по живому кровоточащему телу.

— Значит, это и есть та самая резьба, о которой упоминали в статье?

— Ja[4].

Роб и Брайтнер находились в самом сердце раскопок. Они стояли на краю котлована и смотрели вниз, на круг высоких Т-образных камней. Это и были мегалиты. А вокруг кипела работа: турки ковыряли лопатами и сметали метлами землю, лазили вверх и вниз по лестницам, вывозили тачки с грунтом по деревянным трапам. Нещадно пекло солнце.

Резьба казалась странной — и все же знакомой, ведь Роб видел ее на фотографиях в газете. На одном камне были вырезаны львы и несколько не очень ясно различимых птиц, возможно уток. На следующем камне красовалось что-то вроде скорпиона. Похожие резные изображения находились примерно на половине мегалитов; часть была сильно повреждена, часть — нет. Роб сделал несколько снимков мобильным телефоном, затем кратко описал первые впечатления в блокноте. Там же он со всем возможным тщанием зарисовал странную Т-образную форму мегалитов.

— Но, — сказал Брайтнер, — это, конечно, далеко не все. Komm[5].

Они прошли вдоль края котлована к другой, меньшей яме. В ней возвышались еще три охряные колонны, обнесенные глинобитной стеной. На земле между колоннами лежали осколки, очень похожие на черепицу.

— Guten Tag[6], — приветствовала Роба белокурая юная немка, проходившая мимо с пластиковым пакетом, набитым кремневыми осколками.

— У нас тут много студентов из Гейдельберга.

— А остальные рабочие?

— Исключительно курды. — Сверкающие глаза Брайтнера за стеклами очков на секунду затуманились. — Конечно, у меня есть и другие специалисты, палеоботаники и еще кое-кто. — Он извлек носовой платок и стер пот с лысины. — А вот и Кристина…

Роб обернулся. Со стороны палаток к ним решительным шагом приближалась миниатюрная женщина в брюках хаки и поразительно чистой белой рубашке. Все остальные, кого он видел на раскопках, были покрыты вездесущей бежевой пылью с истощенных холмов Гёбекли-тепе. Но только не эта дама-археолог. Роб внутренне напрягся — как всегда, когда его знакомили с привлекательной молодой женщиной.

— Кристина Мейер. Наша повелительница скелетов!

Миниатюрная темноволосая женщина протянула руку.

— Я остеоархеолог, занимаюсь биологической антропологией. Человеческие останки и тому подобное. Вот только мы пока не нашли здесь ничего по моей части.

Роб уловил французский акцент. И, словно угадав его мысли, снова заговорил Брайтнер:

— Кристина училась в Кембридже у Исобель Превин, но родом она из Парижа. Так что у нас тут настоящий интернационал…

— Да, я француженка. Но много лет жила в Англии.

Роб улыбнулся.

— Я Роб Латрелл. У нас немало общего. В смысле, я американец, но с десяти лет живу в Лондоне.

— Он приехал, чтобы написать о Гёбекли! — со смешком сказал Брайтнер. — Я хочу показать ему волка!

— Крокодила, — поправила Кристина.

Брайтнер рассмеялся и, повернувшись, пошел дальше. Роб задержался, растерянно глядя на обоих ученых. Брайтнер помахал ему рукой, приглашая следовать за собой.

— Komm. Я вам покажу.

Они пошли извилистым путем между котлованами разных размеров и отвалами грунта. Роб с любопытством смотрел по сторонам. Повсюду были мегалиты. Часть из них все еще наполовину скрывала земля. Некоторые угрожающе накренились.

— Их куда больше, чем я ожидал, — пробормотал журналист.

По узкой тропинке идти можно было лишь гуськом.

— Радио- и магнитная локация показывают, что под холмами захоронено еще две с половиной сотни камней, если не больше, — сообщила замыкавшая шествие Кристина.

— Ого!

— Просто изумительное место.

— И ведь оно невероятно древнее, да?

— Да…

Брайтнер успел довольно далеко вырваться вперед. Роб решил, что он похож на мальчишку, который горит желанием показать родителям свое новое логово. Кристина же поясняла:

— На самом деле датировать это место очень трудно: здесь совсем не осталось органики.

Они подошли к железной лестнице, и Кристина опередила Роба.

— Сюда, вот так.

Она легко и стремительно спустилась, стараясь не испачкать ослепительно белую рубашку.

Роб последовал за нею — далеко не так ловко. Они оказались на дне котлована. Вокруг, словно мрачные стражи, возвышались мегалиты. Журналист представил себе, каково оказаться здесь ночью, но поспешил отогнать эту мысль. Он вновь достал блокнот.

— Вы говорили насчет датировки?..

— Да. — Кристина нахмурилась. — До самого последнего времени мы не могли сколько-нибудь точно определить возраст этого места. То есть мы знали, что оно очень старое… но относится ли к концу раннего неолита или к позднему неолиту…

— Простите?

— На прошлой неделе мы наконец-то смогли провести радиоуглеродное датирование кусочков древесного угля, которые нашли на одном из мегалитов.

Роб поспешно записывал.

— И выяснилось, что этому месту десять-одиннадцать тысяч лет? Так написано в статье «Трибьюн».

— Вообще-то, сообщение не слишком точное. Даже результаты радиоуглеродного анализа очень приблизительны. Чтобы уточнить их, мы сравнили обнаруженные здесь кремни с изделиями из Немрика и Библа — наконечники стрел и еще кое-что. Теперь, располагая более обширными данными, мы считаем, что возраст Гёбекли на самом деле ближе к двенадцати тысячам лет.

— Отсюда все это волнение вокруг него?

Кристина взглянула на него, откинула прядь волос, упавшую на ясные глаза, и рассмеялась.

— Думаю, Франц хочет, чтобы вы посмотрели на его ящерицу.

— Волка, — поправил Брайтнер, остановившись подле одной из неполностью расчищенных Т-образных колонн.

У ее подножия, примыкая к вертикальной грани, находилась скульптура фута в два длиной, изображавшая животное. Она была изваяна очень тщательно и удивительно хорошо сохранилась. Обращенная вниз каменная пасть была приоткрыта в рычании. Роб взглянул сначала на Брайтнера, потом на стоявшего за его спиной турецкого рабочего. Турок пожирал археолога гневным, даже ненавидящим взглядом. Выражение его лица было просто жутким. Заметив, что Роб глядит на него, он повернулся и быстро вскарабкался по лестнице. Роб перевел взгляд на Брайтнера, совершенно не обратившего внимания на это маленькое происшествие.

— Это наша вчерашняя находка.

— Кто это?

— Думаю, волк, если судить по лапам.

— А я считаю, что крокодил, — возразила Кристина.

Брайтнер рассмеялся.

— Видите?

Он снова надел очки, ярко сверкавшие на солнце, и Роб внезапно почувствовал восхищение — этот человек с таким энтузиазмом относился к своей работе.

Брайтнер между тем продолжал:

— Мы с вами и рабочие — первые люди, которые видят это изваяние с… конца ледникового периода.

Роб даже заморгал. Такое не могло не впечатлить.

— Это совершенно новая для нас фигура, — добавила Кристина. — Никто не понимает, что она значит. Вы можете строить догадки на равных основаниях со всеми остальными.

Журналист всмотрелся в челюсти каменного животного.

— По мне, так оно похоже на кошку. Или на взбесившегося кролика.

Брайтнер задумчиво потер подбородок.

— Представитель кошачьих… Знаете, такое мне в голову не приходило. Какая-то разновидность дикой кошки…

— Вы позволите вставить это в мою статью?

— Ja, natürlich[7], — ответил Брайтнер; но эти слова он произнес без улыбки. — А теперь, пожалуй, чаю?

Роб кивнул, ему уже давно хотелось пить. Брайтнер повел их обратно мимо разнообразных ям, мимо чего-то, спрятанного под брезентом, мимо рабочих с ведрами. За последним подъемом оказалась ровная площадка, где расположились открытые с боков палатки, устланные красными коврами. Из самовара, стоявшего в одной из них, налили в три изящные, похожие на тюльпаны чашечки ароматный турецкий чай, положили сахару. Открытая палатка позволяла видеть впечатляющий пейзаж: вдаль, в сторону Сирии и Ирака, уходили бескрайняя желтая равнина и невысокие пыльные холмы.

Несколько минут они сидели и спокойно болтали. Брайтнер объяснял, что во время оно окрестности Гёбекли были плодородными — отнюдь не та пустыня, которая здесь нынче.

— Десять — двенадцать тысяч лет назад эта местность вовсе не была засушливой. Больше того, она была прекрасна — истинный пасторальный пейзаж. Стада пасущихся диких животных, рощи плодоносящих деревьев, реки, полные рыбы… Потому-то на камнях и вырезано столько зверей — тех, которых вы теперь здесь днем с огнем не сыщете.

Роб записал его рассказ. Он рассчитывал узнать что-нибудь еще, но тут появилась пара турецких рабочих, заговоривших с Брайтнером по-немецки. Робу хватило знания этого языка, чтобы понять суть вопроса: они хотели рыть глубже, хотели добраться до нового мегалита.

Брайтнера их рвение, похоже, не на шутку встревожило; он волновался по поводу безопасности. В конце концов археолог вздохнул, пожал плечами и отправился на место разбираться. Когда он уходил, Роб заметил на лице одного из рабочих странное, мрачное выражение. В атмосфере разговора определенно ощущалось напряжение. Но почему? Роб задумался — теперь, когда они с Кристиной наедине, не обсудить ли с нею свои подозрения?

Шум раскопок, приглушенный расстоянием, был еле слышен, лишь изредка горячий пустынный ветер доносил позвякивание какого-нибудь инструмента. Роб совсем было собрался задать вопрос, но Кристина опередила его.

— Итак, что вы думаете о Гёбекли?

— Ну, как же! Это невероятно.

— Но вы понимаете, насколько невероятно?

— Думаю, что да. Или нет?

Она скептически взглянула на него.

— В таком случае, может, вы мне объясните?

Кристина отхлебнула из чашки.

— Роб, подумайте вот о чем: вы ведь обращаете внимание прежде всего на… возраст этого места. Двенадцать тысяч лет.

— И что же?..

— Припомните-ка, чем тогда занимались люди.

— Что вы имеете в виду?

— Что все эти сооружения возвели охотники-собиратели.

— Пещерные люди?

— Можно сказать и так. — Она твердо и очень серьезно взглянула на него. — До обнаружения Гёбекли-тепе мы и представления не имели, что древние были способны создавать нечто подобное, творить произведения искусства и строить сложные архитектурные сооружения. И исполнять замысловатые религиозные обряды.

— Потому что это были всего лишь пещерные люди?

— Совершенно верно. Гёбекли-тепе означает революцию в наших представлениях. Полный переворот. — Кристина допила чай. — Меняется весь наш подход, все представления об истории человечества. Это важнейшие раскопки из всех, какие проводились за последние пятьдесят лет, и одно из величайших археологических открытий в истории.

На Роба ее слова произвели большое впечатление. И заинтриговали. Правда, отчасти он чувствовал себя школьником, которому читают лекцию.

— Как им это удалось?

— Дикарям с луками и стрелами? Которые даже не умели еще мастерить глиняную посуду? И возделывать землю? Как им удалось построить такой колоссальный храм?

— Храм?

— О да, по всей вероятности, это храм. Мы не нашли здесь никаких признаков человеческого поселения, даже самых рудиментарных — только стилизованные изображения охоты. Обрядовые или праздничные образы. Возможно, ниши, которые тут обнаружены, предназначались для захоронений, для погребальных ритуалов. Брайтнер с самого начала и до сих пор уверен, что это храм, первое в мире религиозное сооружение, воздвигнутое, чтобы праздновать охотничьи успехи и почитать мертвых. И думаю, он прав, — добавила она с мягкой улыбкой.

Роб отложил ручку. Перед его внутренним взором возник сияющий от счастья Брайтнер.

— Мне кажется, он очень доволен жизнью.

— А вы на его месте не радовались бы? Он самый удачливый археолог мира. Ведь он раскапывает изумительнейшее место.

Журналист кивнул и написал в блокноте еще несколько строк. Энтузиазм Кристины был почти так же заразителен, как у Брайтнера. Зато объясняла она куда понятнее. Роб пока не проникся их восхищением по поводу «революции в представлениях», которую должно произвести изучение Гёбекли, но уже предвкушал весьма впечатляющую статью. На второй полосе главного выпуска. Запросто! И даже еще лучше: большой подвал в цветном приложении с яркими фотографиями резных изделий. Настроение создадут ночные снимки камней. Фотографии рабочих в запыленных…

И тут он вспомнил, как повел себя Радеван при упоминании этого места. И яростные взгляды землекопов. И настроение Брайтнера, изменившееся, когда Роб завел разговор о статье. И напряжение вокруг котлована.

Кристина тем временем подошла к самовару и вновь наполнила чашки ароматным горячим черным чаем. Роб воспользовался этой паузой, чтобы подумать, как построить разговор дальше. И когда она вернулась, обратился к ней:

— Кристина, может быть, это покажется смешным… Я знаю, эти раскопки изумительные, потрясающие и все такое. Но, скажите, все ли думают так же?

— Что вы имеете в виду?

— Видите ли… я просто… уловил некоторые вибрации, исходящие от местных жителей, позволяющие судить об их истинном отношении. И оно не слишком доброжелательное. Некоторых ваша деятельность раздражает. Например, моего водителя.

Было заметно, что Кристина напряглась.

— Продолжайте.

— Водителя моего такси, — Роб постучал ручкой по подбородку, — Радевана. Когда я вчера упомянул Гёбекли, он прямо-таки вышел из себя. И не один он. Что-то такое ощущается в воздухе. И Брайтнер производит… неоднозначное впечатление. Сегодня утром пару раз показалось, что его не слишком радует мое присутствие. Хотя он и смеется все время. — Роб немного помолчал. — Он вроде бы должен желать, чтобы мир узнал о его работе, верно? О том, чем он тут занимается? Тем не менее такая перспектива, похоже, не слишком его радует.

Кристина молчала. Роб тоже молчал. Старый журналистский трюк.

Он сработал и на этот раз. В конце концов Кристина, устав от молчания, наклонилась вперед.

— Ладно. Вы правы. Тут… что-то тут…

Она вновь умолкла, как бы споря с собой. Ветер из пустыни сделался заметно жарче. Роб, не говоря ни слова, прихлебывал чай и ждал.

— Вы приехали на неделю? — вздохнув, спросила она. — Планируете серьезную статью?

— Да.

Кристина кивнула.

— Ладно. Давайте-ка я подвезу вас в Шанлыурфу. Работы на раскопках прекращаются в час дня, потом слишком жарко. Большинство народу отправляется по домам. Я обычно тоже еду домой. Мы сможем поговорить в машине с глазу на глаз.

На пыльном квадрате автостоянки неподалеку от раскопок Роб щедро расплатился с Радеваном и сказал, что домой доберется самостоятельно. Радеван посмотрел на Роба, на купюры в своей руке, на Кристину, стоявшую за спиной журналиста. Понимающе ухмыльнулся во весь рот, развернул машину, высунулся из окна и крикнул:

— Может, завтра, мистер Роб?

— Может быть.

Радеван укатил.

Кристина ездила на древнем лендровере. Усевшись на свое место, она сгребла кучу лежавших на пассажирском сиденье книг и научных журналов, решительно перебросила их назад, завела мотор, и машина на большой скорости двинулась в сторону магистрального шоссе — вниз по усыпанным щебенкой склонам холмов, туда, где тянулись выжженные солнцем желтые равнины.

— Так… что же происходит?

Робу пришлось выкрикнуть свой вопрос: слишком уж грохотали, подпрыгивая на камнях, колеса.

— Главная причина — политическая. Не забывайте, мы находимся в Курдистане. Курды считают, что турки присваивают себе их наследие, перевозят все лучшее в музеи Анкары и Стамбула. Не уверена, что эти обвинения совсем уж голословны.

Роб взглянул на отблеск солнца в воде оросительного канала. Ему доводилось раньше читать, будто в районе намереваются развернуть серьезную кампанию по развитию сельского хозяйства: Великий Анатолийский проект, согласно которому воды Евфрата должны вернуть к жизни эти пустыни. Проект встретил неоднозначный прием, потому что при его осуществлении будут затоплены десятки уникальных древнейших археологических памятников. К счастью, Гёбекли в их число не попадал. Роб вновь взглянул на Кристину, которая яростным рывком переключила скорость.

— Правда в том, что правительство не хочет позволить местным жителям наживаться за счет Гёбекли-тепе.

— Почему?

— Причина вполне обоснована с археологической точки зрения. Гёбекли меньше всего на свете нужны многотысячные толпы туристов, сующие нос куда им вздумается. Поэтому власти не ставят никаких дорожных указателей; поэтому же дорога здесь такая ужасная. Зато мы можем спокойно работать. — Она резко крутанула руль и прибавила газу. — Однако курдская точка зрения мне тоже вполне понятна. Вы, конечно, видели по пути сюда их деревни.

Роб кивнул.

— Одну-две.

— У них нет даже водопровода, не говоря о канализации. Мало где найдется школа. Жалкая нищета. А из Гёбекли-тепе при хорошей организации можно качать деньги, как насосом. Серьезная финансовая подпитка региону.

— И Франц оказался в эпицентре спора?

— Верно подмечено. На него давят со всех сторон. Требуют правильно вести раскопки, требуют копать быстрее, требуют использовать как можно больше местных жителей. Требуют даже, чтобы он оставался руководителем работ.

— Поэтому у него такое двойственное отношение к гласности?

— Естественно, он гордится своим открытием. И был бы рад, если бы мир узнал об этом. Он ведь работает тут с девяносто четвертого года. — Кристина затормозила, чтобы пропустить переходившую дорогу козу. — Большинство археологов то и дело переезжают с места на место. Я шесть лет назад закончила Кембридж, а уже успела поработать в Мексике, Израиле и Франции. А у Франца здесь прошло больше половины его научной карьеры. Да, ему очень хочется поведать обо всем миру! Но если он это сделает и Гёбекли обретет известность, такую известность, которая соответствует его значимости, то какая-нибудь шишка в Анкаре может решить, что таким большим делом должен руководить турок. И вся слава достанется местному уроженцу.

Теперь кое-что для Роба прояснилось. Тем не менее это не объясняло странной атмосферы на раскопках и недовольства рабочих. Может, ему просто померещилось?

Они добрались до шоссе, свернули на гладкий асфальт и, прибавив скорости, помчались во все более густеющем потоке машин в сторону Шанлыурфы. Обгоняли машины с фруктами и армейские грузовики. Журналист и археолог говорили о предмете главного интереса Кристины: человеческих останках. О том, как она исследовала человеческие жертвы в Теотиуакане. О работе в израильских городах Тель-Гезере и Мегиддо. О стоянках неандертальцев во Франции.

— Древние гоминиды жили на юге Франции сотни тысяч лет. Эти люди походили на нас, но не совсем.

— Вы имеете в виду неандертальцев?

— Да, но помимо них бывают и другие. Homo erectus и Homo antecessor. Даже Homo heidelbergensis[8]. И так далее…

— Э-э-э… Да…

Кристина рассмеялась.

— Я снова завела вас в дебри? Что поделать… А теперь позвольте показать кое-что поистине изумительное.

— Думаю, это произведет впечатление.

Автомобиль приближался к центру Шанлыурфы. На холмах громоздились бетонные дома, по сторонам залитых солнцем и покрытых пылью бульваров тянулись большие магазины и деловые здания. Другие улицы казались более тенистыми и старомодными. Пока машина пробиралась в потоке дневного оживленного движения, Роб успел разглядеть кусок аркады Оттоманской эпохи — вход на многолюдный сук, иными словами, местный базар. За одряхлевшими каменными стенами прятались мечети. Шанлыурфа отчетливо делилась на старый — очень старый! — квартал и наполовину уходившие в пустыню новые.

Слева Роб увидел большой, как ему показалось, парк со сверкающими на солнце прудами, каналами и изящными чайными домиками — очаровательный оазис посреди суеты и грязи большого курдского города.

— Сады Голбаси, — пояснила Кристина. — А это рыбные пруды Авраама. Местные жители уверены, что пророк Авраам собственноручно запускал сюда карпов. Город восхитительный — для тех, кто любит историю. Мне здесь нравится…

Автомобиль пробирался по узким улочкам старого города. Резко вывернув руль влево, Кристина вывела машину на широкую дорогу, идущую вверх по склону холма, и развернулась перед воротами прятавшегося в тени здания. Надпись гласила: «Музей Шанлыурфы».

В вестибюле пили черный чай трое небритых мужчин. Они поднялись и приветливо поздоровались с Кристиной. Она бегло ответила им по-курдски или по-турецки. Во всяком случае, этого языка Роб совершенно не понимал.

После обмена любезностями посетители прошли через следующие двери в глубь дома, и Кристина подвела Роба к каменной статуе: двухметровой высоты светло-кремовое изваяние мужчины с глазами из черного камня.

— Его откопали в Шанлыурфе десять лет назад, когда закладывали фундамент банка возле рыбных садков. Статую нашли среди остатков неолитического храма возрастом примерно одиннадцать тысяч лет. Так что это, по-видимому, древнейший из каменных автопортретов человека в истории нашего мира. И он просто стоит тут, рядом с банальным огнетушителем.

Роб посмотрел на изваяние. Определенно лицо каменного человека выражало печаль и сожаление.

Кристина указала на статую.

— Глаза из обсидиана.

— Вы правы. Это изумительно.

— Ну вот, — ответила Кристина, — я и убедила вас!

— Но какого черта эта статуя здесь делает? Я имею в виду — если она такая знаменитая, то почему не в Стамбуле? Почему о ней не трубит по всему миру пресса? Я никогда не слышал об этой скульптуре.

Кристина пожала плечами; от ее движения ярко сверкнул на фоне загорелой кожи серебряный крестик.

— Может быть, курды и правы. Может быть, турки и впрямь не хотят, чтобы они слишком уж гордились своим наследием. Кто знает?

Пока они прогуливались по пышному саду музея, Роб рассказал своей спутнице о том, как заметил во взгляде землекопа самую настоящую ненависть. Спросил о странной атмосфере на раскопках.

Кристина нахмурилась. Несколько минут она демонстрировала Робу выставленные в саду различные экспонаты из далекого прошлого: римские надгробные плиты, оттоманскую резьбу по камню. Когда же археолог и журналист направились к машине, женщина указала на другую статую, изображавшую мужчину-птицу с распростертыми крыльями. Узкое лицо с раскосыми глазами было исполнено устрашающей жестокости.

— Его отыскали возле Гёбекли. Я думаю, это ассирийский демон пустыни. Возможно, Пазузу, злой дух ветра. У ассирийцев и других жителей Месопотамии были сотни демонов — ужасающий пантеон. Губительница Лилит, Адрамалех, демон жертвоприношений. Многие из них ассоциировались с ветрами и птицами пустыни.

Роб был уверен, что женщина тянет время. И терпеливо ждал, когда же она ответит на его вопрос.

Внезапно Кристина повернулась к нему.

— Ладно, вы правы. Насчет… атмосферы на раскопках. Даже смешно. Я прежде не сталкивалась ни с чем подобным, а ведь я копала по всему миру. Рабочие как будто в обиде на нас. Мы хорошо платим, но все же они… недовольны.

— Это как-то связано с турецко-курдским противостоянием?

— Нет. Не думаю, что дело в нем. Или, по крайней мере, не только в нем. — Кристина направилась к автомобилю, стоявшему под большим фиговым деревом. — Тут кроется что-то еще. Постоянно происходит что-нибудь неприятное. Падают лестницы, портится оборудование, ломаются автомобили. Слишком много всего, чтобы можно было говорить о случайностях. Иногда я всерьез думаю, будто курды хотят, чтобы мы прекратили работы и убрались отсюда. Как будто они…

— Что-то скрывают?

Француженка вдруг покраснела.

— Глупо, но — да. Больше всего похоже на то, как если бы они старались что-то утаить. Но и это еще не все. Я, пожалуй, скажу вам…

Роб остановился, не открыв до конца дверцу машины.

— Что?

Кристина промолчала. И лишь когда оба сели в лендровер, тихо сказала:

— Франц. Он копает. По ночам. Сам по себе, с двумя-тремя рабочими. — Она включила мотор и добавила, тряхнув головой: — И я не имею ни малейшего понятия, почему.

Форрестер сидел за своим захламленным столом в Новом Скотленд-Ярде. Перед ним лежало несколько фотографий изуродованного человека, Дэвида Лоримера. Жуткое зрелище! Два грубо вырезанных на груди знака, кровь, стекающая по коже…

Звезда Давида.

Лоример. Никакой не еврей, чистокровный шотландец. Может, налетчики решили, что он еврей? Или они сами были иудеями? Или нацистами? Что там говорила журналистка? Могли ли это быть неонацисты? Форрестер повернулся и в который раз принялся рассматривать сделанные криминалистами на месте преступления фотографии подвала: черно-бурую кучу земли, которую расковыряли лопатами и заступами. Яму налетчики вырыли глубокую. Определенно что-то искали, и искали очень упорно. Интересно, нашли они то, что хотели? Но если они что-то искали, зачем было тратить время и терзать так некстати побеспокоившего их старика? Почему бы не оглушить его, или связать, или, на худой конец, просто убить? Зачем понадобилась такая сложная, отдающая ритуалом жестокость?

Форрестеру вдруг захотелось выпить чего-нибудь покрепче. Вместо этого он отхлебнул чая из щербатой кружки, украшенной изображением британского флага, встал и подошел к окну. С высоты десятого этажа открывался отличный вид на Вестминстер и центральную часть Лондона. Громадное стальное велосипедное колесо обозрения с его неземного облика застекленными кабинками. Готические шпили Парламента. Детектив присмотрелся к новому зданию на набережной Виктории и попытался решить, к какому стилю его можно отнести. Форрестер всегда испытывал тягу к архитектуре, подростком даже поступил в архитектурную школу, но сбежал оттуда, узнав, что обучение продлится семь лет. Семь лет без нормального заработка? Такая перспектива не устраивала родителей, да и его самого тоже. Вот он и пошел в полицию. Однако ему до сих пор нравилось думать, будто он обладает солидными для профана познаниями в области зодчества. Он мог безошибочно отличить настоящий ренессанс от ренессанса Кристофера Рена, постмодерн от неоклассицизма. Одной из причин, по которым ему нравилось жить и работать в Лондоне, невзирая на все минусы, было богатство архитектуры.

Детектив допил чай, вернулся к столу и перебрал документы, которые старший следователь раздал на «утренней молитве» — состоявшемся в девять часов совещании по поводу происшествия на Крэйвен-стрит. Телекамеры наружного наблюдения не запечатлели на прилегающих улицах ровно ничего подозрительного. На призывы полиции не откликнулся ни один свидетель. Первые двадцать четыре часа всегда были «золотым» этапом любого расследования: если за это время не удается найти существенных зацепок, значит, дело будет трудным. И на сей раз примета подтверждалась. Криминалисты не могли ничего отыскать: преступники тщательно уничтожили свои следы. Злодеяние было продуманным и умело осуществленным. И все же налетчики, не пожалев времени, жестоко пытали беднягу смотрителя. Почему?

В растерянности Форрестер открыл Google, набрал в окне ввода «Дом Бенджамина Франклина» и выяснил, что здание было построено в 1730-1740-х годах. Это означает, отметил про себя Форрестер, что оно из старейших в районе. Там сохранились первоначальные панели, карнизы и зал первого этажа с «зубцами». В доме имелась крутая многопролетная лестница с резными перилами и «стойками в дорическом стиле».

Он открыл на экране другое окно, чтобы выяснить, какие стойки имелись в виду и, кстати, что такое «зубцы».

Ничего интересного.

В таком же духе оказалась выдержана и остальная часть описания. Крэйвен-стрит была уцелевшим кусочком раннего георгианского Лондона. Закоулком пристрастного к джину небольшого города восемнадцатого века, зажатым между современным Ковент-Гарденом с его словенскими глотателями огня и новозеландскими оперными певцами и неприглядным Чаринг-Кросс, где непрерывно бибикают бесчисленные такси.

От всего этого было немного толку. Так, а что сказано о самом Франклине? Нет ли какой-нибудь связи между ним и неведомыми садистами? Форрестер ввел в Google имя «Бенджамин Франклин». Он смутно помнил, что этот тип обнаружил электричество с помощью воздушного змея или что-то в этом роде. Google сообщил кое-какие подробности.

Форрестер прокрутил текст дальше, ощущая, будто топчется на одном месте.

Форрестер вздохнул и закрыл «окно». Выходит, этот человек был большим эрудитом. Ну и что? Зачем рыться в его погребе спустя два с лишним века? Зачем пытать смотрителя музея? Детектив взглянул на часы в углу экрана монитора. Пора поесть, а он пока ничего не нарыл.

Он терпеть не мог такое состояние — целое утро ходишь вокруг да около, но так ничего и не нашел. Это раздражало его на глубинном, экзистенциальном уровне.

«Ладно, — подумал он. — Может, попробовать с другой стороны? Окольным путем».

Он набрал в Google «Бенджамин Франклин музей подвал».

И вот оно, почти сразу же! Форрестер почувствовал прилив адреналина. На первом же сайте из списка была помещена статья из «Таймс», датированная 11 февраля 1998 года.

Форрестер откинулся на спинку кресла. Значит, в подвале уже копали и получили удивительный результат. Не за тем ли самым пробрались туда эти типы? А что там насчет «оккультных или преступных событий»? Оккультизм…

Детектив улыбнулся. Вот теперь можно подумать и о ланче. Похоже, в деле появился первый след.

В Шанлыурфе настал тихий теплый вечер. Роб в вестибюле отеля нашел Кристину, которая устроилась на кожаном диване и тщетно старалась не вдыхать табачный дым, что окутывал трех сидевших рядом турецких бизнесменов. Она выглядела, по своему обыкновению, шикарно — элегантные джинсы, сандалии и аквамариновый кардиган поверх ослепительно белого топика. Увидев Роба, женщина улыбнулась, но журналист заметил напряжение в уголках ее глаз.

Они собирались пойти к Францу Брайтнеру, чтобы немного выпить. Небольшая дружеская вечеринка с целью отпраздновать главный успех нынешнего археологического сезона: датировку Гёбекли-тепе.

— Далеко?

— Пешком — двадцать минут, — ответила Кристина. — Или около получаса на машине. Это прямо за рынком.

В ресторанах и кафе после дневного затишья кипела жизнь. Вместе с пылью ветерок гонял по улицам запах жарившихся на вертелах бараньих шашлыков. Сигналили водители такси, калека в инвалидном кресле продавал вчерашние столичные газеты, торговцы фисташками со своими ящиками на колесах торопились занять места. Роб жадно впитывал всю эту экзотику.

— Наверно, стоит купить вина. Чтобы не идти к Францу с пустыми руками.

— Вина? — рассмеялась Кристина. — В Шанлыурфе?

Они миновали башню с часами и углубились в старый город. Роб разглядывал старинные колоннады, киоски, в которых торговали пестрыми пластиковыми игрушками, бессчетные магазинчики по продаже мобильных телефонов. Многочисленные уличные кафе были заполнены плотными мужчинами-курдами, которые курили кальяны, ели с больших блюд белые турецкие сласти и кидали жадные взгляды на Кристину. Никто не пил спиртного.

— Тут что, совсем не торгуют вином? Нигде?

У Роба упало настроение. За три дня он не выпил ни глотка пива, ни бокала вина. Он понимал, что пьет слишком много, но ведь алкоголь требовался для снятия напряжения, это постоянный спутник его работы. Особенно после Багдада. А трех дней без спиртного вполне хватило для того, чтобы в очередной раз понять: он, Роб, не создан для трезвости.

— Вообще-то, думаю, в предместьях найдется парочка винных магазинов. Но это все равно что раздобыть наркотики в Англии. Исключительно тайком.

— Боже!..

— А чего вы хотели? Это же мусульманский город.

— Кристина, мне приходилось бывать в мусульманских городах. Но я думал, что Турция — светское государство.

— Многие считают, что курды в какой-то степени стали близки к Западу. — Она улыбнулась. — Но это не так. Среди них много крайне консервативных людей.

— Мне приходилось бывать в Палестине и Ливане. Даже в Египте можно без труда купить пива.

Кристина успокаивающе обхватила его за плечи. И улыбнулась — иронически, но, несомненно, дружески.

— Могу сообщить хорошую новость: у Франца спиртного больше чем достаточно. Он возит его из Стамбула.

— Слава тебе господи!

— Bien sûr[9]. Я знаю, что такое журналисты. Особенно британские.

— Кристина, я американец.

— Вот, смотрите — рыбные пруды!

Журналист и археолог вошли в очаровательный зеленый оазис в самом сердце города. В закатных лучах блестели беседки-чайханы. По аллеям под раскидистыми деревьями рука об руку гуляли юноши. Позади воды прудов сияла, словно древнее золото, изящная каменная аркада мечети.

Кристина и Роб проводили взглядами многочисленную семью: мужчину в свободных шароварах и нескольких женщин под паранджами. Роб представил себе, как жарко женщинам днем, и от души пожалел их. Зато Кристину участь турчанок, похоже, нисколько не волновала.

— В Библии сказано, что тут родились Иов и Авраам.

— Простите?

— Урфа. — Кристина указала на крутой холм, возвышавшийся позади прудов, за пределами парка; на его вершине стоял обветшалый замок, между двумя коринфскими колоннами безжизненно висел на флагштоке не тревожимый почти неподвижным воздухом турецкий флаг. — Некоторые историки считают, что это Ур, тот самый город, который упоминается в Книге Бытия. Здесь жили аккадцы, шумеры, хетты. Это древнейший из всех городов мира.

— Я думал, что древнейший — Иерихон.

— Пф! — фыркнула Кристина. — Иерихон! Мальчишка, подросток. Этот город куда старше. В старой части, за базаром, еще сохранились выдолбленные в скале пещеры. И в них живут люди. — Кристина вновь обернулась к прудам. Прикрытые паранджами женщины крошили хлеб плавающим на мелководье карпам. — Карпы здесь черные, потому что они считаются прахом Авраама. Говорят, тот, кто увидит в этом пруду белую рыбу, обязательно попадет в рай!

— Фантастика! А нельзя ли теперь пойти и наконец перекусить?

Кристина опять рассмеялась. Робу нравился ее добродушный смех. Если честно, она вообще очень нравилась Робу: ее энтузиазм ученого, ее ум, ее добродушный юмор. Журналист внезапно почувствовал желание поделиться с нею самыми сокровенными мыслями, показать фотографию маленькой Лиззи. И подавил этот порыв.

А француженка продолжала говорить, возбужденно жестикулируя.

— Дом Брайтнера как раз за базаром, выше по этому холму. Если хотите, можно взглянуть на базар: там сохранился старинный, шестнадцатого века, караван-сарай, построенный аббасидами. В нем использованы еще более древние элементы… — Она осеклась, взглянула на спутника и усмехнулась. — А можем пойти прямиком туда, где нас ждет пиво.

Путь оказался недолгим; правда, пришлось одолеть крутой подъем. Навстречу мужчины несли серебряные подносы с чаем и оливками, и все турки разглядывали Кристину. На противоположном тротуаре Роб неожиданно увидел ярко-оранжевый диван. Воздух узких проулков был полон ароматом свежеиспеченного лаваша. И посреди всего этого возвышался очень старый, очень красивый дом с балконами и средиземноморскими ставнями-жалюзи.

— А вот и обитель Брайтнера. Вам понравится его жена.

Кристина оказалась права. Дерья, жена Франца, действительно понравилась Робу. Эта жизнерадостная, современная, умная женщина лет тридцати с чем-то, уроженка Стамбула, не носила ни платка на голове, ни тем более паранджи и прекрасно говорила по-английски. В промежутках между насмешками над лысиной Франца и его одержимостью менгирами она ловко обихаживала не только Роба с Кристиной, но и других археологов, которые собрались на вечеринку в полном составе. Еда оказалась отличной: и холодные бараньи колбаски, и долма, и изумительное печенье из грецких орехов, и липкие квадратики баклавы, и алые, с зелеными корками, ломти освежающего арбуза. И, что лучше всего, как и обещала Кристина, там было полно ледяного турецкого пива, а также хорошего каппадокийского красного вина. Часа через два Роб чувствовал себя совершенно умиротворенным, счастливым компанейским парнем и с удовольствием прислушивался к спорам археологов насчет Гёбекли.

Разговор, как понял Роб, из уважения к гостю велся в основном на английском, хотя из четверых мужчин трое были немцами и один — русским. Ну а Кристина — вроде как француженка.

Посасывая третий кусок баклавы и запивая ее пивом «Эфес», Роб пытался следить за разговором. Один из археологов, Ганс, сцепился с Францем по поводу отсутствия костных останков.

— Если мы имеем дело с погребальным комплексом, где же скелеты?

— Мы их найдем, уверен, — с улыбкой ответил Франц.

— Но вы уже говорили это в прошлом сезоне.

— И в позапрошлом, — добавил второй археолог, стоявший рядом с тарелкой в руках, на которой лежали белый овечий сыр и зеленые оливки.

— Помню, — пожав плечами, жизнерадостно ответил Франц. — Помню!

Руководитель раскопок расположился в самом большом кожаном кресле. Из открытого окна у него за спиной открывался вид на улицы Шанлыурфы. Роб слышал доносившиеся оттуда звуки вечерней жизни города. В доме на противоположной стороне улицы мужчина кричал на детей. Неподалеку в кафе надрывался телевизор — судя по частым возгласам посетителей, показывали футбольный матч. Возможно, местная команда «Диярбакыр» играла против «Галатасарая». Курды против турок. Примерно то же самое, что состязание мадридского «Реала» и «Барселоны», только с куда большим накалом страстей.

Дерья положила Робу на тарелку еще баклавы из красивой серебристой картонной коробки. Роб подумал, что так можно и объесться. Франц, размахивая руками, продолжал спорить со своими молодыми коллегами.

— Но что это такое, если не погребальный комплекс, а? Здесь нет поселений, нет никаких признаков хозяйственной деятельности. Ja? Это может быть только храм, и мы все с этим согласны. Но в чью честь мог быть воздвигнут храм? Конечно, в честь предков! Умерших охотников! Не согласны?

Его собеседники пожали плечами.

— И для чего могут предназначаться ниши, как не для костей? — добавил Франц.

— Я согласна с Францем, — сказала, подойдя к ним, Кристина. — Думаю, трупы охотников приносили сюда и выставляли…

— Простите, — очень вежливо вмешался Роб, — выставляли?

— Это делалось для удаления плоти с костей, — объяснил Франц. — Зороастрийцы до сих пор так поступают. Существует мнение, что зороастрийский культ возник как раз в этих местах.

— Вообще-то отсюда происходят чуть ли не все религии, — сказала Кристина. — Выставление — это погребальный процесс, при котором труп помещали в специальное место, где его объедали дикие звери — или хищники, или стервятники. Франц совершенно верно заметил, что такое все еще можно встретить у приверженцев зороастризма в Индии. Они называют это небесным погребением: тела оставляют для «небесных богов». Кстати, во многих ранних месопотамских религиях поклонялись богам, имевшим облик орлов и грифов. Как тот ассирийский демон, которого мы видели в музее.

— Очень гигиенично. Как форма погребения. Выставление, — добавил самый младший из археологов, палеоботаник Иван.

Франц с готовностью кивнул.

— Кто знает? Может, кости потом отсюда забирали. Или они сместились в процессе захоронения самого Гёбекли. Это объясняет отсутствие скелетов на территории раскопок.

Роб совсем растерялся.

— Что вы имеете в виду? Что Гёбекли был погребен?

Франц поставил пустую тарелку на блестящий паркетный пол. Когда он выпрямился, на его лице играла довольная улыбка человека, готового поделиться самой смачной из последних сплетен.

— А это, мой друг, самая большая здешняя загадка! И о ней в прочитанной вами статье не сказано ни слова!

— Роб, учтите, это эксклюзивные сведения! — рассмеялась Кристина.

— Примерно за восемь тысяч лет до Рождества Христова… — Франц сделал паузу для большей внушительности, — весь Гёбекли-тепе был засыпан. Погребен. Целиком и полностью укрыт землей.

— Но… как вы это узнали?

— Данные холмы искусственные. Их почва — не естественные наносы. Весь храмовый комплекс был целенаправленно покрыт многотонной массой земли и ила. Случилось это, как я уже сказал, примерно за восемь тысяч лет до нашей эры. Его спрятали.

— Ого! Вот это да!

— Еще поразительнее — сколько труда пришлось затратить. И то, насколько бессмысленно было данное действие.

— Почему — бессмысленно?

— Прежде всего представьте себе, какие усилия потребовались! Возвести каменные круги Гёбекли, украсить их резьбой, фризами и скульптурами… На это должны были уйти десятки, если не сотни лет. И все в эпоху, когда средняя продолжительность жизни составляла лет двадцать. — Франц вытер губы салфеткой. — По нашему мнению, охотники-собиратели, возводя сооружения, должно быть, жили там же в палатках, в кожаных палатках. Питались местной дичью. И так из поколения в поколение. Не зная ни земледелия, ни гончарного ремесла, не имея других орудий, кроме осколков кремня…

Кристина подошла поближе.

— Вам не кажется, что мы уже надоели Робу с нашей археологией?

Роб вскинул руку.

— Нет, нет, нисколько. Правда! — Он говорил совершенно искренне: за этот день его статья становилась все содержательнее. — Продолжайте, Франц, прошу вас.

— Jawohl[10]. Что ж, тут-то мы и видим тайну. Глубокую, глубочайшую тайну. Если гуманоиды, только-только ставшие людьми, потратили сотни лет на строительство святилища, храма мертвых, погребального комплекса… так какого же черта две тысячи лет спустя его захоронили под тоннами земли? Притащить сюда столько почвы было, пожалуй, ничуть не легче, чем создать Гёбекли. Не согласны?

— Согласен. Так зачем они это сделали?

Франц обеими руками хлопнул себя по ляжкам.

— То-то и оно! Мы не знаем! И никто не знает! Мы лишь в этом месяце окончательно убедились, что так оно и есть, и подумать о причинах совершенно не было времени. — Он расплылся в улыбке. — Фантастика, ja?

Дерья предложила Робу еще бутылку пива. Он взял и поблагодарил. Журналисту было хорошо. Он никогда не думал, будто археология может оказаться таким веселым занятием, и уж совсем не предполагал, что с ней могут быть связаны такие сложные загадки. Роб задумался о тайне зарытого храма. Потом заметил, что Кристина в противоположном углу комнаты разговаривает с коллегами, и почувствовал легкий, совершенно нелепый укол ревности, который немедленно подавил.

Латрелл приехал сюда за материалом, а вовсе не для того, чтобы жалким и безнадежным образом влюбиться. А материал обещал стать куда более эффектным, чем он рассчитывал поначалу. Древнейший в мире храм, обнаруженный возле древнейшего в мире города. Выстроенный людьми еще до изобретения колеса, пещерными людьми каменного века, наделенными диковинным даром высокого искусства…

А потом этот великий неолитический собор, этот курдистанский Карнак, этот турецкий Стоунхендж — Роб явственно представлял себе текст, абзац полностью сложился в мозгу, — потом весь этот треклятый храм был совершенно намеренно засыпан многими тоннами доисторической почвы, сокрыт на множество веков, словно какая-то ужасающая тайна. И никто не знает зачем.

Он поднял голову. Во власти журналистского наваждения он пробыл, пожалуй, минут десять. Работа накатила и поглотила его. Он любил свою работу. Он действительно везучий человек.

Вечеринка между тем шла положенным чередом. Откуда-то появилась старая гитара, и все хором спели несколько песен. Потом выпили на прощание, потом еще, и Роб почувствовал, что, похоже, перебрал.

«Нельзя опозориться и заснуть прямо здесь, на полу, — сказал он себе, — пора собираться домой».

Он подошел к окну, чтобы подышать свежим воздухом и подготовиться к прощанию.

Снаружи стало заметно тише. Шанлыурфа относилась к числу тех городов, где жизнь продолжается допоздна, поскольку в самое жаркое время дня все отдыхают. Но было уже почти два часа ночи. Даже Шанлыурфа отошла ко сну. Единственный внятный звук доносился снизу.

Трое мужчин стояли на тротуаре прямо под изящным окном гостиной Франца Брайтнера и низкими голосами пели что-то протяжное, похожее на молитву. Что любопытнее всего, перед ними стоял маленький трехногий столик, на котором мерцали три свечи.

Наверно, с полминуты Роб рассматривал певцов и свечи. Потом обернулся и, найдя взглядом Кристину, которая стояла в дальнем углу комнаты и разговаривала с Дерьей, жестом попросил ее подойти.

Кристина перегнулась через подоконник, посмотрела на певцов, но ничего не сказала.

— До чего мило! — негромко сказал Роб. — Это какой-то гимн или религиозное песнопение?

Он обернулся и увидел, что ее лицо побледнело и напряглось.

Словно женщина очень сильно испугалась.

Роб попрощался с археологами. Кристина решила уйти вместе с ним.

Трое певцов к тому времени уже задули свечи, собрали столик и не спеша пошли по улице. Один из них оглянулся на Кристину. Роб не смог понять, что выражало его лицо.

«А может, — подумал Роб, — дело всего лишь в недостатке освещения. Поэтому я и не могу понять, что у него на уме».

Где-то вдали загавкала собака, выполняя свой одинокий ночной обряд. Над ближайшим минаретом высоко в небе висела луна. Ветерок доносил смрад нечистот.

Держа Роба под руку, Кристина вела его по узкому переулку; вскоре они оказались на сравнительно широкой и несколько лучше освещенной улице. Роб все ждал, когда же Кристина объяснит ему свою реакцию, но они шли молча. За дальними кварталами проглядывала пустыня. Темная, бесконечная, древняя, мертвая…

Он подумал о камнях Гёбекли, которые стоят где-то там, заливаемые светом луны — в первый раз за десять тысяч лет. Журналисту стало холодно впервые за все время пребывания в Шанлыурфе.

Молчание слишком затянулось.

— Ладно, — сказал Латрелл, отпустив Кристину, которую держал под руку. — Что все это значит? Я имею в виду песнопения. — Роб понимал, что ведет себя не слишком вежливо, но он сильно устал, был раздражен и ощущал первые признаки похмелья. — Кристина, расскажите. У вас был такой вид, будто… будто вы увидели ассирийского демона ветров.

Это была попытка разрядить напряжение. Безуспешно. Кристина нахмурилась.

— Это Пульса Динура.

— Что-что?

— То, что пели эти люди. Заклинание.

— Пульса… Ди…

— … нура. Огненные бичи. По-арамейски.

Роб в который раз изумился.

— Откуда вы знаете?

— Я немного владею арамейским.

Они спустились к прудам. Старая мечеть утопала во тьме, там не горело ни единого огонька. По аллеям больше не прогуливались парочки. Роб и Кристина свернули налево, к его отелю и ее квартире, находившейся сразу за ним.

— Значит, они исполняли арамейский гимн. Очаровательно. Уличные певцы?

— Это вовсе не гимн! И пели его не какие-то там певцы!

Ее горячность изумила Роба.

— Кристина, простите…

— Пульса Динура — древнее проклятие. Колдовство пустыни. Пришло из Месопотамии. Встречается в некоторых версиях Талмуда, священной книги иудеев, написанной в эпоху Вавилонского пленения. Тогда евреев практически заперли в Ираке. Роб, это очень страшное и очень древнее зло.

— Ну… — Он не знал, что ответить. Они уже приближались к его отелю. — И что оно делает, это… Пульса Динура?

— Считается, что с его помощью можно вызвать демонов разрушения. Огненные бичи. И оно, несомненно, направлено против Франца. Иначе зачем было колдовать под его окнами?

Роб снова почувствовал раздражение.

— Значит, его прокляли? И что из того? Наверно, он когда-то недоплатил им. Кого это волнует? Чушь какая-то, пустая болтовня. Скажете, нет?

Тут он вспомнил о крестике, который Кристина носила на шее. Не оскорбить бы ее ненароком. Неизвестно ведь, насколько она религиозна. Насколько суеверна. Роб был непреклонным атеистом. Религиозные убеждения и иррациональные суеверия он не принимал, и порой они его изрядно бесили. При всем том он любил Ближний Восток, колыбель всех зародившихся в пустыне религий. И еще ему нравилось страстное противостояние между этими религиями. Удивительный парадокс.

Кристина молчала. Роб предпринял новую попытку.

— Так какое это имеет значение?

Она наконец-то посмотрела на него.

— Для некоторых людей очень большое. Например, в Израиле.

— Продолжайте.

— Евреи в последние годы несколько раз использовали Пульса Динуру.

— И?..

— Например, некоторые крайние ортодоксальные раввины. В октябре девяносто пятого года они призывали ангела смерти против Ицхака Рабина, главы Израиля.

Она немного помолчала. Роб пытался вспомнить, что было связано с этой датой. Но не успел.

— Не прошло и месяца, как Рабина убили.

— Что ж, любопытное совпадение.

— В две тысячи пятом году еще одна группа раввинов использовала Пульса Динуру против Ариэля Шарона, он тогда был премьер-министром. Через несколько месяцев у него произошел инсульт, и с тех пор он не выходил из комы.

— Шарону было семьдесят семь лет. И он был очень толст.

Она посмотрела Робу в глаза.

— Конечно. Это просто… совпадения.

— Ну да. Конечно.

Они находились в вестибюле отеля и чуть ли не спорили. Роб жалел, что дошло до этого. Кристина нравилась ему. Очень. Он меньше всего на свете хотел ее обидеть. Он предложил — очень рьяно — проводить ее до дому, всего около полукилометра, но она очень вежливо отказалась. Они посмотрели друг на друга. А потом коротко обнялись. Прежде чем уйти, Кристина сказала:

— Как вы и говорили, Роберт, это всего лишь совпадения. Но курды суеверны. Здесь, на Ближнем Востоке, в Пульса Динуру верят очень многие. У проклятия дурная репутация. Посмотрите в Google. И если они прибегли к нему, значит… значит, кто-то очень сильно желает смерти Францу Брайтнеру.

С этими словами она повернулась и пошла прочь.

Роб несколько минут провожал взглядом ее растворявшуюся в темноте фигуру. А потом опять вздрогнул. Из пустыни задул ветер, и ночь стала еще холоднее.

Форрестер раскинулся на диване в уютной гостиной дома, расположенного на краю Масуэлл-Хилл, северного пригорода Лондона. Он был на приеме у своего психотерапевта.

«Прямо как в романе, — подумал он. — Полицейский с неврозами. Коп, у которого поехала крыша».

Что же, он не против. Главное, психотерапия помогала.

— Как прошла неделя?

Психотерапевту, доктору Дженис Эдвардс, было хорошо за шестьдесят. Элегантная, даже шикарная женщина. Форрестеру нравилось, что она уже немолода. Это означало, что он мог рассказывать ей о сокровенном, достигать катарсиса, говорить, не отвлекаясь ни на какие эмоции. А ему важно было иметь возможность выговориться, пусть даже за час этого удовольствия приходилось платить пятьдесят фунтов. Иногда он говорил о своей работе, иногда о жене, иногда о чем-нибудь другом. Мрачном. Серьезном. И все же он так никогда и не доходил до самого главного — до дочери. Может, когда-нибудь сумеет.

— Ну, — повторила доктор Эдвардс откуда-то из-за спины Форрестера, — расскажите, как прошла неделя.

Форрестер уставился в окно невидящим взглядом, сложил руки на животе и начал рассказывать о событиях на Крэйвен-стрит. О смотрителе, о пытках, о чудовищности случившегося.

— У нас нет никаких следов. Все чисто. Они действовали в кожаных перчатках, и криминалисты не нашли ничего, что содержало бы ДНК. Ножевые ранения тоже ничего не дают. Самое обычное оружие. Мы не обнаружили ни единого отпечатка. — Он потер ладонью темя. Психотерапевт заинтересованно пробормотала что-то. Детектив продолжил рассказ. — Я очень обрадовался, когда узнал: в подвале, где они копали… ммм… там несколько лет назад нашли какие-то старые кости… Но и это нам ничего не дало. Думаю, простое совпадение. Я до сих пор не имею представления о том, что они искали. Не исключено, это всего лишь выходка, студенческая проказа, которая повернулась не так, как надо, и зашла слишком далеко. Или они накачались наркотиками… — Форрестер понимал, что его уводит в сторону, но не волновался по этому поводу. — И что же я имею? Старика с отрезанным языком в больнице и след, который никуда не ведет, и… В общем, такая была у меня неделя, паршивая неделя… И знаете, это, пожалуй…

Он не закончил фразу.

Во время психотерапевтических сеансов такое порой случалось. Начнешь говорить о важном, скажешь несколько слов, и вдруг иссяк. Но тут на Форрестера накатили печаль и гнев — вроде бы ниоткуда. Может быть, причиной тому была сгущавшаяся за окном темнота или тишина в комнате. Или мысль об изувеченном, униженном бедняге. Но теперь ему захотелось на самом деле поговорить кое о чем гораздо более глубоком, более страшном. О том, что его по-настоящему волновало. Время настало. Может быть, настало время поговорить о Саре.

Но тишина, стоявшая в комнате, так и осталась ненарушенной. Форрестер задумался о своей дочери. Закрыл глаза. Откинулся на диване. И вспоминал о Саре. О ее доверчивых голубых глазах. О ее журчащем смехе. О ее первых словах. Яблоко. Я-по-ко. Их первый ребенок. Прекрасная дочка. А потом…

А потом… Сара… Ох, Сара…

Он потер глаза. Он не мог говорить об этом. Все еще не мог. Он думал о случившемся все время. Но говорить не мог. Пока.

Ей было семь лет от роду. Она всего-навсего вышла погулять одним темным зимним вечером. Просто ушла, выскользнула за дверь, и никто ничего не заметил. А потом родители кинулись искать ее, искали, искали, и полиция искала, и соседи искали, и все искали…

И нашли. Посреди дороги, под мостом на автостраде. Никто так и не узнал, было ли это убийство или она сама упала вниз. Тело ребенка было совершенно расплющено. В темноте по нему проехали сотни машин. Водители грузовиков и легковушек наверняка думали, что переезжают всего-навсего брошенную камеру от колеса.

Форрестера прошиб пот. В своих мыслях о Саре он не погружался в такие глубины уже несколько месяцев, если не лет. Он знал, что нужно снять с души тяжесть, не держать ее в себе, но не мог. Поэтому он сказал, полуобернувшись:

— Простите, доктор. Не могу. Знаете, я ведь все еще думаю об этом каждый день, каждый час. Но…

Он с усилием сглотнул застрявший в горле комок. Слова не шли на язык. Зато мысли продолжали течь в том же русле. Каждый день — и сейчас — он гадал: не могло ли быть так, что кто-то изнасиловал ее и потом сбросил с моста? Или она упала сама? Но если упала сама, как это могло случиться? Иногда ему казалось, будто он знает ответ, и в глубине души возникало подозрение: да, ее убили. Он же коп, как-никак. Он знает подобные дела. Но не было никаких свидетелей, никаких доказательств. Возможно, он никогда не узнает правды.

Форрестер тяжело вздохнул и искоса взглянул на психотерапевта. Безмятежная, спокойно улыбающаяся, седовласая шестидесятипятилетняя женщина.

— Ничего страшного, — сказала она. — Когда-нибудь…

Форрестер кивнул. И улыбнулся ее постоянному рефрену. «Возможно, когда-нибудь».

— Мне порой бывает очень паршиво. Жена впала в тяжелейшую депрессию и прогоняет меня по ночам. У нас по несколько месяцев не бывает секса, но, по крайней мере, мы живы.

— Ведь у вас есть еще сын.

— Да. Да, у нас есть сын. Я порой внушаю себе: нужно быть благодарным за то, что имеешь, и не переживать из-за того, чего не вернешь. Я это понимаю. Как говорят пьяницы в «Анонимных алкоголиках», чтобы добиться, надо притвориться. И прочую ахинею. Я понимаю: именно так и нужно поступать. Просто делать так, и все. Время от времени мне удается прикинуться, будто я в полном порядке.

Он вновь осекся, и уютную гостиную заполнила гулкая тишина. Немного посидев неподвижно, детектив выпрямился. Его час истек. Он слышал лишь гул уличного движения, приглушенный закрытыми окнами и задернутыми шторами.

— Благодарю вас, доктор Эдвардс.

— Пожалуйста. И я ведь уже говорила: зовите меня Дженис. Вы посещаете меня уже полгода.

— Спасибо, Дженис.

Она улыбнулась.

— Увидимся на следующей неделе?

Он поднялся. Вежливо пожал руку психотерапевту. Форрестер чувствовал себя лучше, и даже на душе немного полегчало. К себе в Хендон он ехал в спокойном, приятно задумчивом настроении. Еще один день. Он прожил еще один день. Не напившись и ни с кем не поскандалив.

Когда он открыл дверь, дом сотрясался от шума, который производил его сын. Жена в кухне смотрела новости по телевизору. Аппетитно пахло пастой с песто. Это было нормально. Все было нормально. В кухне жена поцеловала его, и он сказал, что был у психотерапевта, и она улыбнулась, выглядя более-менее довольной жизнью.

Прежде чем сесть за ужин, Форрестер вышел в сад и скрутил косячок с «травкой». Совесть его нисколько не мучила. Он курил дурь, стоя в патио, выдыхал дым в звездное небо и чувствовал, как расслабляются мышцы шеи. Потом вернулся в дом, лег на пол в гостиной и помог сыну составить пазл. А затем раздался телефонный звонок.

В кухне жена накрывала на стол. От пасты поднимался аппетитный парок. Пахло соусом.

— Да.

— Детектив?

Форрестер сразу же узнал едва уловимый финский акцент своего молодого напарника.

— Бойжер? Я как раз сажусь есть.

— Простите, сэр, но у меня был такой странный звонок…

— Да?

— Это мой друг… вы его знаете — Спелдинг, малиец.

Форрестер на секунду задумался, потом вспомнил: рослый парень; работает с базой данных по убийствам министерства внутренних дел. Как-то раз они вместе выпивали.

— Да, помню. Спелдинг. Из Министерства внутренних дел.

— Он самый. Так вот, он только что позвонил мне и сказал, что у них новое убийство. На острове Мэн.

— И?..

— Убили какого-то парня. Очень жестоко. В большом доме.

— Отсюда до острова Мэн путь неблизкий.

Бойжер не стал спорить. Форрестер смотрел, как же на выкладывает ярко-зеленый песто на макароны. Соус немного походил на желчь, но пах приятно. Форрестер нетерпеливо кашлянул.

— Послушай, моя жена только что приготовила прекрасный ужин, и я…

— Да, сэр. Прошу прощения, но дело в том, что, прежде чем прикончить парня, убийцы вырезали на его груди символ.

— Ты хочешь сказать…

— Да, сэр. Совершенно верно. Звезду Давида.

Утром на следующий день после вечеринки у Франца Роб позвонил в дом своей бывшей жены. Трубку сняла Лиззи, его дочка. Она еще не умела как следует пользоваться телефоном.

— Милая, поверни трубку другой стороной, — сказал ей Роб.

— Здравствуй, папочка! Здравствуй!

— Мил…

Болтовня Лиззи всегда вызывала у Латрелла острое чувство вины. Но и глубочайшее удовольствие, что у него есть дочь, а также яростное желание защитить ее. И вновь чувство вины — за то, что он здесь, а не там, в Англии, поближе к ней.

Хотя от чего ее защищать? Она в безопасном пригороде Лондона. С нею все в порядке.

Лиззи сообразила, какую часть трубки нужно приложить к уху, и они проговорили около часа. Роб пообещал прислать ей фотографии всех мест, где побывал. Наконец он с великой неохотой положил трубку и решил, что пора поработать. Голос дочки часто оказывал на него такое действие: это было что-то инстинктивное, заложенное на генетическом уровне. Напоминание о семейных обязанностях активизировало трудовые рефлексы — пойти и заработать денег, чтобы кормить свое чадо. Да, пора браться за статью.

Однако перед Робом стояла дилемма. Переместив телефон с кровати на пол, он снова лег и задумался. Сюжет получался куда сложнее, чем планировался изначально. Сложнее и интереснее. Во-первых, к нему примешивалась политика — противостояние турок и курдов. Атмосфера на раскопках и взаимоотношения с местными жителями, недовольство последних. И это страшное проклятие… А как быть с тайными раскопками, которые вел Франц по ночам? Они-то здесь при чем?

Роб поднялся и подошел к окну. Его номер находился на верхнем этаже гостиницы. Он открыл окно и прислушался к голосу муэдзина, взывавшего с ближней мечети. Песня звучала резко, даже как-то варварски, но было в ней и что-то гипнотическое. Неповторимые звуки Ближнего Востока. Гимн набирал силу — его подхватывали все новые и новые голоса. Призыв на молитву, словно эхо, звучал по всему городу.

Итак, что же написать для газеты? В глубине души Латрелл страстно желал остаться и узнать побольше, вскрыть всю историю до дна. Хотя какой в этом, если разобраться, смысл? Не пытается ли журналист таким образом потворствовать себе? До сих пор он этим не грешил. И если вставит в материал все странные и в чем-то диковатые вещи, то не исключено, что погубит статью. Самое малое — усложнит и тем самым испортит. Читатель почувствует себя сбитым с толку и, как следствие, останется недоволен.

О чем же писать? Ответ был очевиден. Если он, не мудрствуя лукаво, просто будет держаться удивительных исторических сведений, все получится наилучшим образом.

Этого хватит с головой. Потрясающая история. А с хорошими фотографиями камней, резных изображений на них, сердитого курда, Франца в очках, Кристины в ее элегантном костюме цвета хаки получится еще лучше.

Кристина. Роб спрашивал себя — а что, если его с трудом подавляемое желание остаться и как следует разобраться в происходящем на самом деле связано с женщиной? С трудом подавляемым влечением к новой знакомой. Могла ли она заметить его чувства? Пожалуй. Женщины всегда чувствуют такие вещи. А вот Роб пока не мог сказать ничего определенного. Нравится ли он ей хоть немного? Было же это объятие. И то, как она продела свою руку под его минувшей ночью…

Хватит. Взяв рюкзак и засунув в него блокноты, авторучки и очки от солнца, Роб вышел из номера. Он хотел в последний раз посетить раскопки, задать еще несколько вопросов, и тогда в распоряжении будет вполне достойный материал. Журналист и так прожил здесь уже пять дней. Пора и честь знать.

Около гостиницы Радеван, прислонившись к машине, спорил с другими таксистами то ли о футболе, то ли о политике. Когда Роб вышел из тени на солнце, Радеван поднял голову и улыбнулся. Латрелл кивнул. Далее происходила обычная пустая болтовня.

— Я хочу поехать в дурное место.

Радеван рассмеялся.

— В дурное место? Отлично, мистер Роб.

Радеван разыграл спектакль с распахиванием дверцы, и Роб, чувствуя себя бодрым и целеустремленным, запрыгнул на заднее сиденье. Он принял верное решение. Сделать дело, расплатиться по счетам — и обратно в Англию, настоять на том, чтобы провести какое-то время с дочкой.

Поездка в Гёбекли, как обычно, обошлась без приключений. Радеван ковырял в носу и громко жаловался на турок. Роб разглядывал тянущиеся в сторону Евфрата равнины и возвышающиеся за ними голубые Таврские горы. Пустыня уже начинала нравиться ему, несмотря даже на то, что действовала на нервы. Такая старая, такая утомленная, такая недоброжелательная, такая суровая. Пустыня демонов ветра. Что еще скрывает она под своими невысокими холмами? Жуткая мысль. Роб не отрывал взгляда от окна.

До места доехали быстро. Взвизгнули лысые покрышки. Радеван остановил машину. Когда Роб направился к раскопкам, он высунулся из окна:

— Три часа, мистер Роб?

Роб рассмеялся.

— Ага.

На раскопках сегодня работа кипела куда оживленнее, чем в прежние приезды Роба. Закладывались новые траншеи. Каменные громады гораздо заметнее выступили из земли. Роб сообразил: Франц торопится, чтобы успеть сделать как можно больше. Полевой сезон здесь поразительно короток — летом слишком жарко для нормальной работы, а зимой слишком холодно и ветрено. Да и ученым требовалось много времени на осмысление и лабораторное исследование материала, собранного за три месяца раскопок. Девяти месяцев еле-еле хватало. Таков археологический год: три месяца махать лопатой, девять месяцев думать. Не слишком напряженный ритм, пожалуй.

Франц, Кристина и палеоботаник Иван спорили о чем-то в большой штабной палатке. Они приветливо помахали Робу, а когда журналист сел на стул, ему дали чашку. Робу нравился ритуал с бесконечным питьем турецкого чая и позвякиванием ложечек об изящные чашки-тюльпанчики, сам вкус черного напитка. Кроме всего прочего, горячий сладкий чай, как ни странно, отлично утолял жажду, неизбежную под лучами жаркого солнца пустыни.

За первой чашкой Роб сообщил археологам новости. Он закончил свою работу, и это его последний визит к ним. Говоря, Латрелл искоса поглядывал на Кристину. Не промелькнет ли на ее лице тень сожаления? Кажется, промелькнула. Его решимость слегка поколебалась. Впрочем, он тут же вспомнил о работе. Нужно задать еще несколько вопросов, разрешить оставшиеся сомнения. Ведь только за тем он сюда и приехал. И ни за чем иным.

Для статьи требовалось, чтобы раскопки были вписаны в некий контекст. Он прочитал еще несколько исторических — доисторических! — книг. Хотел найти в истории место для Гёбекли-тепе. Увидеть, каким светом необыкновенное открытие играет в мозаике более широкой картины — эволюции человека и цивилизации.

Франц был рад пойти ему навстречу.

— Данный регион, — он широко взмахнул рукой в сторону желтых холмов за поднятыми стенками шатра, — то самое место, где началась человеческая цивилизация. Первая письменность — клинопись — возникла совсем недалеко отсюда. Медь начали выплавлять именно в Месопотамии. А первые настоящие города были выстроены в нынешней Турции. Исобель Превин может много рассказать вам об этом.

Роб в первый момент растерялся. Но потом вспомнил, кто это — кембриджская преподавательница Кристины. Имя не раз попадалось Робу в книгах по истории — Превин работала с великим Джеймсом Меллартом, английским археологом, проводившим раскопки в Чатал-Хёюке. Роб с интересом читал о Чатал-Хёюке — не в последнюю очередь потому, что его раскопали очень быстро. Три года поработали в охотку лопатами, и на свет явилось почти все упрятанное под землей. Это была героическая, голливудская эпоха археологии. Теперь же, как понял Роб, все делалось куда медленнее. В раскопках участвовало множество специалистов в самых разных областях — археометаллурги, зооархеологи, этнографы-историки, геоморфологи… И такие раскопки сложного объекта могли растянуться на десятилетия.

Гёбекли-тепе был нелегким объектом. Франц вел эти раскопки с тысяча девятьсот девяносто четвертого года; Кристина предполагала, что ему предстоит провести здесь остаток своей трудовой жизни. Вся научная карьера с начала до конца на одном и том же месте! Правда, не стоит забывать о самой интересной археологической находке в мире. Вероятно, поэтому Франц и казался все время таким довольным. Вот и сейчас он улыбался, рассказывая Робу о зарождении — естественно, неподалеку отсюда — земледелия и гончарного ремесла, уже после того, как было завершено строительство Гёбекли-тепе.

— Самые первые следы земледельческих работ были найдены в Сирии. Гордон Чайлд назвал случившееся тогда неолитической революцией, и дело было лишь немного южнее нашего нынешнего лагеря. Абу-Хурейра, Тель-Асвад, другие подобные места… Думаю, у вас теперь нет сомнений в том, что мы находимся в колыбели цивилизации. Металлургия, гончарное дело, сельское хозяйство, письменность — все появилось в непосредственной близости от Гёбекли. Ja?

— Правда, — добавила Кристина, — имеются данные о выращивании риса в Корее за тринадцать тысяч лет до нашей эры, но они очень спорные.

Тут к разговору присоединился и молчавший до сих пор Иван.

— А у нас в Сибири найдены доказательства тому, что керамика появилась там даже раньше, чем здесь, но потом ее изготовление почему-то прекратилось.

Роб повернулся к нему.

— Простите?.. — Францу, похоже, вмешательство коллег не понравилось, зато Роба их слова заинтриговали. — И что же?

Иван покраснел.

— Э-э… У нас в Восточной Сибири и, возможно, в Японии находят свидетельства существования еще более ранней цивилизации. Северные люди. Возможно, все они позже вымерли, потому что свидетельства с какого-то момента пропадают. Точно мы ничего не знаем.

— И не имеем никакого представления о том, куда они могли деться.

Раздражение Франца сделалось заметнее.

— Ja, ja, ja, Иван. Но все же! Именно здесь все реально происходило. На Ближнем Востоке! Здесь! — Для убедительности он хлопнул ладонью по столу с такой силой, что подпрыгнули чашки. — Все! Все берет начало здесь! Первые печи для обжига глиняной посуды. Они появились в Сирии и Ираке. Первое железо у хеттов в Анатолии. Свиней начали сознательно разводить в Чайону, первые деревни возникли здесь же и… и, конечно, первый храм…

— Гёбекли-тепе!

Все рассмеялись. Мир был восстановлен, и разговор продолжился. Роб еще минут десять записывал в блокнот, археологи же болтали между собой о первых шагах одомашнивания животных и о распределении каких-то «микролитов». Разговор сделался совсем уж специальным и малопонятным. Роб не сетовал на это. Он получил последние детали мозаики. У него пока не складывалось цельной картины — темные пятна оставались, — но все же картина была хорошая, захватывающая; рано или поздно она сложится. Он ведь журналист, не историк.

Он приехал сюда не для того, чтобы расставить все на свои места; он приехал, чтобы наскоро получить живое, непосредственное впечатление. Как там говорят о журналистике? «Первый набросок истории». Именно это Латрелл и делал и ни к чему иному не стремился: первый, еще грубый набросок.

Роб поднял голову. Оказывается, писал он уже добрых полчаса. Ученые решили не беспокоить его и потихоньку ушли, чтобы заняться тем, чем занимались в промежутках между спорами: копаться в земле и рассматривать древние камни. Роб поднялся, потер занемевшую шею и решил перед отъездом пройтись по раскопкам. Накинул на плечи рюкзак и зашагал, огибая ближайший бугор, пробираясь между огороженными участками и кучами выбранного грунта.

За основной территорией раскопок находилась обширная пустая площадка, где было полным-полно кремней. Это место Кристина показала ему в предыдущий приезд. Тогда Роб восхитился: сколько кусков породы, старательно обработанных людьми каменного века двенадцать тысяч лет назад, просто валяются повсюду. Их были тысячи, в самом буквальном смысле. Стоило присесть на корточки, немного покопаться в земле, и в руках у тебя оказывался каменный топор, наконечник стрелы или какой-нибудь режущий инструмент.

Так журналист и решил поступить: найти какой-нибудь сувенир. Подставив спину жаркому солнцу, Латрелл опустился на колени и уже через несколько минут был вознагражден. Осторожно держа находку, он внимательно осмотрел ее. Это был умело, даже не без изящества сделанный наконечник стрелы. Роб представил себе мужчину, изготовившего его двенадцать тысяч лет назад под открытым небом. Водной набедренной повязке, с луком, висевшим за мускулистой спиной… Примитивный человек. И все же именно он возвел грандиозный храм, украшенный мастерски выполненной резьбой. Парадокс. Пещерный человек, построивший собор! Это могло стать прекрасной преамбулой к статье Роба. Замечательный, живой образ.

Журналист выпрямился и сунул наконечник в застегивавшийся на молнию боковой карман рюкзака. Несомненно, налицо нарушение доброй сотни турецких законов — похищение исторической ценности, — но вряд ли в ближайшие годы можно опасаться того, что Гёбекли-тепе оскудеет кремневыми осколками времен каменного века. Вновь забросив рюкзак за спину, Роб на прощание окинул взглядом всхолмленную, лишенную растительности местность, выжженную безжалостным солнцем. На ум пришел Ирак, лежавший не так уж далеко отсюда. Если сесть в машину и показать Радевану направление, они будут на турецко-иракской границе через несколько часов.

А потом в памяти Латрелла всплыли образы Багдада. Лицо террористки. У Роба пересохло во рту. Неприятное чувство. Он повернулся, зашагал назад и вдруг услышал ужасающий вопль.

Так могло кричать животное, испытывающее мучительную боль. Скажем, обезьяна, которую режут заживо.

Он ускорил шаг. До него донеслись другие звуки. Что происходит? И тут вопль раздался снова. Роб побежал; рюкзак болтался у него на спине.

Оказывается, Латрелл зашел дальше, чем осознавал. Где главный участок раскопок? Холмы казались совершенно одинаковыми. В чистом воздухе пустыни голоса разносились далеко. И не звуки обычных разговоров, а крики и рыдания. О боже! Определенно что-то стряслось. Роб свернул налево, потом направо, взбежал на гребень холма и увидел, что возле одного из огороженных участков — новой траншеи — собралась целая толпа. Рабочие, отталкивая друг друга, лезли вперед.

Чуть не падая — подошвы легких ботинок отчаянно скользили на сыпучем песке и каменной осыпи, — Роб сбежал по склону и принялся протискиваться сквозь толпу. В нос бил запах пота и страха. Грубо оттолкнув последнего из тех, кто преграждал ему дорогу, журналист оказался на краю траншеи и посмотрел вниз. Все не отрываясь смотрели туда же.

В конце траншеи торчал новенький стальной штырь, один из множества устрашающего вида штырей, которыми на раскопках закрепляли брезент. И на этот своеобразный кол лицом вниз был насажен Франц Брайтнер.

Штырь насквозь прошел через грудную клетку ближе к левому плечу. Из раны струилась кровь. Рядом стояла Кристина; она что-то говорила Францу. За ее спиной Иван лихорадочно нажимал на кнопки мобильного телефона. Двое перепуганных рабочих бестолково пытались вытащить железку из земли.

Роб уставился на Франца. Тот, похоже, был еще жив, но рана выглядела ужасающей; по всей вероятности, штырь пробил легкое. Безнадежно. В Ираке Роб насмотрелся на раны. И такие ему доводилось видеть — случалось, что при взрывах куски дерева разлетались в разные стороны, вонзаясь в тела людей, протыкая грудь, разбивая голову.

Роб знал, что Франц не выживет. «Скорой помощи», чтобы добраться сюда, потребуется не менее часа. Медицинского вертолета, на котором можно было бы доставить раненого в Анкару, вероятнее всего, нет. Франц Брайтнер неизбежно умрет — здесь, в траншее. В окружении молчаливых камней Гёбекли-тепе.

Карпы в прудах Авраама возбужденно плескались и толкались, борясь за кусочки лаваша, который крошил Латрелл. Сам журналист как загипнотизированный смотрел на рыб. Их отчаянное неистовство вызывало отвращение.

Роб пришел сюда в надежде успокоиться — в многолюдном городе это было единственное известное ему тихое зеленое место. Но тишина не помогала. И, глядя на суетящихся рыб, он вновь и вновь прокручивал в памяти события минувшего дня: Франца, нанизанного на штырь, отчаянные звонки по мобильным телефонам, принятое в конце концов решение — перепилить штырь снизу и, не вынимая железку из тела, доставить Франца в Шанлыурфу на автомобиле Кристины.

Роб с Радеваном поехали следом. Старенькая «тойота» ползла за лендровером среди холмов, а затем по равнине до больницы Харранского университета, расположенной в новом квартале города. Там Роб ждал в грязноватом коридоре вместе с Кристиной, Иваном и громко всхлипывавшей женой Франца. Наконец к ним вышел врач, чтобы сообщить печальную новость: Франц Брайтнер скончался.

Карпы дрались за каждую крошку хлеба. Кусали друг дружку. Роб отвернулся и увидел турецкого солдата, стоявшего рядом с армейским джипом. Солдат с автоматом в руках хмуро смотрел на европейца.

В городе было введено особое положение; впрочем, это не имело никакой связи со смертью Брайтнера. Террорист-смертник взорвал себя в Диярбакыре — городе, расположенном в двух сотнях миль по пыльной дороге на юг, центре курдского сепаратизма. Никто, кроме самого террориста, не погиб, но с десяток людей получили ранения, и напряжение в регионе сразу усилилось. Сегодня армия и полиция были везде и не скрывали своего присутствия.

Роб тяжело вздохнул. Временами казалось, что насилие повсюду и от него не скроешься. А журналисту хотелось именно скрыться.

Перейдя по деревянному мостику через узкий канал, он сел за стол. Сразу подошел официант чайханы, вытирая руки концом засунутого за пояс полотенца, и Роб заказал воду, чай и оливки, мечтая хоть ненадолго забыть о Франце. О пятнах крови, оставшихся в машине Кристины. О штыре, непристойно торчавшем из торса злополучного археолога.

— Сэр…

Официант принес чай. Позвякивала ложечка. Кусочки сахара растворялись в темно-красной жидкости. Блики солнечного света пробивались сквозь листву небольшого парка. Маленький мальчик в красной футболке с эмблемой «Манчестер юнайтед» пинал мяч на газоне. Его мать была с головы до пят укутана в черное.

Роб допил чай. Все, пора действовать. Уточнив, сколько времени в Лондоне, он извлек мобильный телефон и набрал номер.

— Да! — рявкнул, по своему обыкновению, Стив.

— Привет. Это…

— Робби! Мой корреспондент на археологическом фронте. Как поживают каменья?

От знакомого жизнерадостного акцента кокни настроение Роба немного улучшилось. Мелькнула мысль — стоит ли вновь портить его, рассказывая Стиву о случившемся? Но прежде чем он решил, как поступить, Стив заговорил сам.

— Куски, что ты прислал, мне глянулись. Помираю хочу увидеть, что ты из них сварганишь. Когда ты там завязываешь?

— Ну, собирался завтра, вот только…

— Отлично, мой мальчик! В колонну по пять, и…

— Да, но…

— И пришли мне фотки! Отщелкай все, что сможешь, и…

— Стив, тут возникла проблема.

Лондонский собеседник умолк. Наконец-то Роб воспользовался представившейся возможностью и заговорил сам. Рассказал Стиву все. И о тайнах, окружающих раскопки, о трудностях, связанных с их проведением, о недовольстве рабочих, о жутком заклинании, о сложностях местной политики. Объяснил редактору: прежде не был уверен в значимости подобного материала, вот и держал его при себе.

— Ну а сейчас уверился? — резко бросил Стив.

— Да. Потому что…

Роб посмотрел на замок, украшенный большим красным турецким флагом. Глубоко вздохнул. И рассказал Стиву жуткую историю о смерти Франца.

— Господи! Ну что ты за человек? — отозвался на его повествование Стив.

— Не понял…

— Я послал тебя на раскопки, чтобы ты мог передохнуть. В тихое спокойное место, где всего лишь несколько каких-то поганых каменюк. Делов-то! Никаких драм. Никаких неприятностей на твою задницу.

— Да, я понимаю, но…

— Но ты тут же оказываешься в гуще гражданской войны, среди молящихся дьяволу жрецов, и рядом с тобой какого-то гунна насаживают на вертел, точно кебаб. — Стив хохотнул. — Ты и там умудрился вляпаться в дерьмо. И что теперь собираешься делать?

Роб задумался. Что он собирается делать, он пока не знал.

— Не могу решить… Пожалуй, мне сейчас не обойтись без указаний редакции. — Он поднялся, продолжая прижимать телефон к уху. — Стив, ты как-никак босс. Я совсем растерялся. Скажи, что делать, и я сделаю.

— Доверься инстинктам.

— Что ты хочешь сказать?

— Поступай, как чутье подсказывает. У тебя нос сюжеты чует, как ни у кого другого. Не хуже чем у собаки-ищейки. — В голосе Стива послышался металл. — Говори прямо: есть там сюжет?

Чтобы ответить на вопрос, размышления не требовались. Роб повернулся и жестом попросил официанта подать счет.

— Да, по-моему, есть.

— Значит, тебе его и разрабатывать. Рой землю. Ищи следы. Торчи там еще две недели. Как минимум.

Роб кивнул. Он ощутил прилив профессионального возбуждения — однако омраченного грустью. Слишком кошмарную смерть принял Брайтнер. К тому же Роб рвался домой, чтобы повидаться с дочкой. Поэтому Латрелл решил сказать все как есть.

— Но, Стив, я хочу увидеть Лиззи.

— Твою девочку?

— Ага.

— Нежный ты мой! — рассмеялся Стив. — Сколько ей сейчас?

— Пять.

Редактор вновь умолк. Роб посмотрел на старинную мечеть на противоположной стороне блестевшего на солнце пруда. Кристина сказала ему, что когда-то в этом здании помещалась церковь крестоносцев.

— Ладно, Роб. Сделай то, о чем я прошу, и мы сразу же прямиком отправим тебя домой. Бизнес-классом. Идет?

— Спасибо.

— У себя в «Таймс» мы всегда поддерживаем хороших родителей. Но мне нужно, чтобы ты прямо сейчас кое-что для меня сделал.

— Что именно?

— Набросай базовый очерк об этих камнях. К четвергу. Я подпущу туда туману, намекну, что в статье далеко не все. Мы сможем состряпать из твоего материала серию. От нашего собственного корреспондента в каменном веке. С демонами в пустыне.

Роб засмеялся, сам того не желая. Стиву всегда удавалось приободрить его своим цинизмом, характерным для Флит-стрит[11], и беспощадным юмором.

— Ладно, Стив, пока.

Когда Латрелл сунул телефон в карман, на душе значительно полегчало. Нужно выполнить работу, написать очерк, провести расследование. И потом он сможет вернуться домой и встретиться с дочерью.

Покинув тишину и покой парка, Роб вышел на курдскую улицу. Там орали друг на друга водители такси, мужчина тащил ослика, который, в свою очередь, волок телегу с целой горой арбузов. Здесь было так шумно и суматошно, что Роб даже не услышал звонка своего телефона, лишь почувствовал вибрацию.

— Да?

— Роберт?

Кристина. Он остановился как вкопанный посреди пыльного тротуара. Бедная Кристина. Ей пришлось везти Франца в больницу. Она не доверила это дело никому другому. Роб видел, что ее машина внутри вся перепачкана кровью — кровью ее друга. Как же бедняжке сейчас тяжело!

— Кристина, вы как? В порядке?

— Да, да, спасибо. Со мной все хорошо…

По голосу поверить ей было трудно. Роб искал сочувственные слова — он просто не знал, что еще сделать. Однако Кристина будто не замечала его попыток. Она говорила резко, отрывисто, словно с трудом сдерживая эмоции.

— Вы улетаете вечером? Как и собирались?

— Нет, — ответил Роб. — Я получил новое задание и останусь здесь самое меньшее на две недели.

— Очень хорошо. Мы могли бы встретиться? В караван-сарае.

Роб растерялся.

— Да, но…

— Сейчас?

Совершенно сбитый с толку, Роб согласился. Телефон тут же отключился. Свернув налево, Роб быстро поднялся на холм и оказался на суматошном крытом рынке.

Сук представлял собой классический арабский базар того сорта, который быстро исчезает с Ближнего Востока. Со множеством полутемных закоулков, с перемазанными копотью кузнецами, с торговцами коврами, зазывающими покупателей, со входами в крошечные мечети. Солнце бросало похожие на копья тонкие лучи сквозь дыры в проржавевшей крыше. В темных древних закоулках точильщики острили ножи, рассыпая снопы искр в пропитанный запахом пряностей воздух. И посреди всего этого находился самый настоящий старомодный караван-сарай: просторный, прохладный внутренний дворик с кофейными столиками и красивыми каменными аркадами. Место для сделок и обмена сплетнями, место, где купцы торгуются за шелк, а отцы договариваются о женитьбе своих детей, наверно, уже тысячу, если не больше, лет.

Войдя на изрядно забитую народом площадку, Латрелл огляделся, осматривая столики и сидевших за ними. Заметить Кристину оказалось нетрудно. Она была здесь единственной женщиной.

Ее лицо заметно осунулось. Роб сел напротив. Археолог пристально посмотрела ему в глаза, как будто искала там что-то. Роб даже не пытался догадаться, что именно. Женщина молчала, что усиливало ощущение неловкости.

— Послушайте, Кристина, я так… сожалею, что Франц… Я знаю, вы были дружны, и…

— Не надо, прошу вас. — Кристина уткнулась взглядом в стол. Сдерживая слезы, или гнев, или что-то подобное. — Хватит. Я понимаю, вы хотите как лучше. Но хватит.

Она вскинула голову, и Роба смутило выражение ее похожих на коричневые топазы глаз. Глубоких и печальных, прелестных, хотя и покрасневших от слез. Она откашлялась, прочищая горло. А потом сказала:

— Я думаю, Франца убили.

— Что?

— Роб, я была там. Я видела. Возник спор.

Караван-сарай вдруг заполнился шумом крыльев взлетающей стайки голубей. Мужчины потягивали кофе по-турецки, сидя на ярко-красных ковриках. Роб вновь повернулся к Кристине.

— Спор — это еще далеко не убийство.

— Роб, я видела. Его толкнули.

— Господи!

— Именно так. Это не несчастный случай: его сознательно толкнули на подвернувшуюся железку.

Роб нахмурился.

— Вы были в полиции?

Кристина отмахнулась от его слов как от назойливой мухи.

— Да. Они не желают ничего знать.

— Вы уверены?

— Меня практически выставили из полицейского участка. Стоит ли церемониться с женщиной…

— Идиоты.

— Возможно. — Кристина заставила себя улыбнуться. — Но им тоже нелегко. Рабочие — курды, а полицейские — турки. Политические осложнения недопустимы. Тем более вчера в Диярбакыре был взрыв.

— Я видел новости по телевизору.

— Так что, — продолжала Кристина, — просто пойти и арестовать нескольких курдов за убийство… прямо сейчас… не так-то просто… О боже!

Она уронила голову на руки.

Роб подумал, что она сейчас разрыдается. За ее спиной возвышался над аркадами караван-сарая минарет. На вершине чернели большие громкоговорители, но сейчас они молчали.

Кристина овладела собой и вновь выпрямилась.

— Я хочу узнать. Хочу что-то сделать… расследовать…

— Что вы имеете в виду?

— Хочу все выяснить. Почему он копал по ночам, почему его решили убить. Франц был моим другом. Так вот, я хочу знать, из-за чего он погиб. Вы поможете? Я хочу поехать в Гёбекли и посмотреть записи Франца, его материалы…

— Но ведь турецкая полиция наверняка все забрала. Разве нет?

— Он многое прятал, — ответила Кристина. — Но я знаю где. В его хибарке на раскопках, в шкафчике. — Она подалась вперед, как будто собираясь в чем-то признаться. — Роб, нам необходимо там побывать. И выкрасть его материалы.

Неприятный, с сильной болтанкой, полет через Ирландское море на остров Мэн длился недолго. В зале прилета аэропорта Рональдсвэй Форрестера и Бойжера встречали заместитель старшего констебля и сержант в форме. Форрестер улыбнулся и пожал им руки. Полицейские представились: заместителя старшего констебля звали Хейденом.

Все вместе вышли из здания на стоянку машин. Форрестер и Бойжер посмотрели на странный белый шлем сержанта и понимающе кивнули друг другу. В метрополии фирменные головные уборы выглядели иначе.

Форрестер имел представление об особом статусе острова Мэн. Колония Короны со своим собственным парламентом, флагом, традициями, оставшимися в наследство от древних викингов, и собственными уникальными полицейскими силами. Официально Мэн вообще не являлся частью Соединенного Королевства. Здесь лишь несколько лет назад отменили телесные наказания. Перед вылетом из Лондона начальник проинструктировал Форрестера, что во время визита на Мэн придется следовать несколько необычному протоколу.

На стоянке было холодно. Моросило. Четверо стражей порядка поспешно зашагали к большому автомобилю Хейдена. Затем они молча ехали по сельской местности, отделявшей аэропорт от предместий Дугласа, главного города острова, расположенного на западном побережье. Форрестер опустил стекло в своем окне и выглянул наружу, пытаясь проникнуться ощущением здешних мест, почувствовать, куда его занесло.

Пышная зелень лугов, блестящая под дождем листва дубов, крошечные серые часовенки — все наводило на мысли о бриттах и кельтах. Ну а когда полицейские добрались до Дугласа, сгрудившиеся вдоль берега жилые дома и вульгарные офисные здания напомнили о Шотландских Гебридах. Единственным признаком, что они находятся за пределами Соединенного Королевства, служили флаги Мэна с его гербом — соединенные вместе три бегущие ноги на ярко-красном фоне. Флаги развевались под влажным ветром на некоторых строениях.

Молчание нарушали только отдельные реплики. Неожиданно Хейден обернулся, взглянул на Форрестера и заявил:

— Труп мы, конечно, оставили на месте преступления. Мы не какие-нибудь любители.

Слова прозвучали довольно странно. Форрестер предположил, что встречающие их полицейские из состава крохотных — сотни две, если не меньше — правоохранительных сил обижены его приездом. Большой чин из столицы. Лондонец, сующий нос в чужую епархию.

Но у Форрестера было серьезное дело, и он хотел как можно скорее увидеть место трагедии, немедленно приступить к работе. И плевать на всякие там протоколы.

Автомобиль вновь выехал из города и покатил по более узкой дороге; справа тянулся ряд высоких деревьев, а слева раскинулось неспокойное Ирландское море. Форрестер разглядел мол, маяк, несколько суденышек, приплясывавших на серых волнах, и еще один холм. А затем машина въехала в большие ворота, и впереди возникло старое белое строение, громадное, похожее на замок.

— Форт Эннз, — объявил Хейден. — Теперь здесь офисы.

Подходы к зданию были огорожены лентой. Форрестер увидел поставленную на газоне палатку и успел заметить полицейского, который вошел в дом со стареньким «кодаком» для съемки отпечатков пальцев. Выбираясь из автомобиля, детектив думал о том, насколько компетентны местные криминалисты. Интересно, когда здесь произошло последнее убийство? Пять лет назад? Пятьдесят? Наверно, местные ребята заняты в основном охотой за курильщиками дури, малолетними пьяницами и геями. Ведь тут гомосексуализм, кажется, до сих пор запрещен…

Полицейские прошли в дом через переднюю дверь. Двое молодых людей с лицами, закрытыми респираторами, вскинули головы и взглянули на Форрестера. Один из них держал в руках банку с алюминиевой пудрой. Потом эксперты направились в соседнюю комнату. Форрестер шагнул было за ними, но Хейден придержал его за рукав.

— Нет, — сказал он, — нам в сад.

Домина оказался внутри совершенно безликим. Его грубо перестроили под офисы: кто-то жестоко истребил весь прежний интерьер и установил серые перегородки, шкафы для документов, компьютеры и люминесцентные светильники. На некоторых столах красовались модели кораблей и паромов. По стенам висело несколько морских карт; судя по всему, офисы принадлежали компании, занимавшейся судостроением или проектированием судов.

Следом за заместителем старшего констебля Форрестер вышел в просторный вестибюль. Большие застекленные двери выводили оттуда в находившийся за домом обширный сад, окруженный со всех сторон высокой живой изгородью. Дальше виднелась роща. Сад уродовали вырытые в нескольких местах ямы и возвышавшиеся рядом с ними кучи земли; посреди изувеченного зеленого газона стояла большая желтая полицейская палатка; ее клапан был застегнут, скрывая находящееся внутри.

Хейден открыл стеклянную дверь, они прошли несколько ярдов по траве и оказались возле желтой палатки. Он повернулся к лондонским офицерам.

— Вы готовы?

Форрестер уже начал сердиться от нетерпения.

— Да, конечно.

Хейден расстегнул клапан.

— Мать твою… — пробормотал Форрестер.

Убитому было на первый взгляд лет тридцать с чем-то. Он лежал ногами в сторону полицейских и был абсолютно гол. Но выругался детектив не из-за этого. Голова покойника была засыпана землей — а все тело торчало наружу. Поза трупа производила чрезвычайно неприятное, но одновременно отчасти и комическое впечатление. Форрестер сразу решил, что жертва умерла от удушья. Убийцы вырыли небольшую ямку, сунули несчастного головой в нее и плотно засыпали землей, чтобы он неизбежно задохнулся. Отвратительный способ хладнокровного убийства. Черт возьми, зачем понадобилось устраивать такое?

Бойжер, не скрывая потрясения, обошел труп. Несмотря на то что под тентом казалось холоднее, чем в продуваемом морскими ветрами саду снаружи, труп ощутимо пованивал. Форрестер пожалел, что у них нет защищающих от запаха разложения масок.

— А вот и звезда, — сказал Бойжер.

Он оказался прав. Форрестер тоже обошел труп и посмотрел на него спереди. На груди убитого была вырезана звезда Давида; раны оказались даже глубже и грубее, чем на теле чудом спасшегося смотрителя.

— Мать твою… — повторил Форрестер.

Хейден, стоящий рядом с ним, улыбнулся — впервые за все утро.

— Ну, — сказал он, — я даже рад, что вы чувствуете то же самое. Я уж решил было, что это только на нас так подействовало.

Когда они сели в лендровер Кристины, уже темнело. Начался час пик. Проехав всего несколько сотен метров, машина намертво застряла в пробке.

Кристина откинулась на спинку сиденья и вздохнула. Включила радио, выключила. Потом взглянула на Роба.

— Расскажите о Роберте Латрелле.

— В смысле?..

— О работе. О жизни. Что хотите…

— Ничего интересного.

— И все же.

Он очень коротко поведал о том, как прожил последние десять лет. О том, как они с Салли поспешили родить ребенка; о том, как выяснилось, что у супруги есть любовник; о неизбежном разводе.

Кристина внимательно слушала.

— Вы все еще сердитесь? Из-за всего этого?

— Нет. Причина во мне, не в ней… Я хочу сказать, тут много моей вины. Я вечно в разъездах, и жене было одиноко… Вообще-то я очень уважаю Салли.

— Простите?

— Она учится на юриста. Для этого требуется характер и ум. Чтобы начать новую карьеру, когда тебе за тридцать. Я восхищаюсь ею. Никаких обид. — Он пожал плечами. — Мы разошлись просто потому, что слишком рано поженились.

Кристина кивнула. Потом спросила о родне. Он так же коротко рассказал о своих ирландских и шотландских предках, об их эмиграции в Юту в тысяча восемьсот восьмидесятом. О мормонах.

Лендровер наконец тронулся с места. Роб взглянул на спутницу.

— А вы?

Машин стало заметно меньше. Женщина с силой нажала на педаль газа.

— Французская еврейка.

Роб уже давно догадался об этом по ее фамилии: Мейер.

— Половина моих родных погибла во время холокоста. Но половина уцелела. Французские евреи сравнительно неплохо пережили войну.

— А родители?

Выяснилось, что мать Кристины занимается наукой в Париже, а отец был настройщиком роялей. Он умер пятнадцать лет назад.

— Если честно, я не думаю, чтобы он так уж рвался настраивать эти самые рояли. Просто рассиживался в своей квартире в Париже. Трепался.

— Точь-в-точь как мой папаша. Только он к тому же был большой скотиной.

Кристина покосилась на него. Ограниченное рамой окна небо переливалось разными цветами, от пурпурного до сапфирового. Роскошный пустынный закат. Машина уже довольно далеко отъехала от Шанлыурфы.

— Вы говорили, ваш отец был мормоном?

— Был и есть.

— Я однажды побывала в Солт-Лейк-Сити.

— Да ну?

— Мы работали в Мексике, в Теотиуакане. Я получила отпуск и отправилась в Штаты.

— В Солт-Лейк-Сити? — рассмеялся Роб.

— В Юту. — Она улыбнулась. — Сами ведь знаете: каньоны, парк Арки…[12]

— А-а. — Он кивнул — Теперь понятно.

— Потрясающие виды. Так или иначе, нам пришлось лететь через Солт-Лейк-Сити.

— Самый скучный из крупных городов Америки.

Их догнал и обогнал армейский грузовик; турецкие солдаты с любопытством смотрели сквозь тучу пыли на сидевших в лендровере. Один из них, увидев Кристину, помахал рукой и широко заулыбался, но женщина сделала вид, будто не заметила приветствия.

— Конечно, не Нью-Йорк, но мне он понравился.

Роб подумал о Юте и Солт-Лейк-Сити. В его памяти отложились только скучнейшие воскресенья с посещением громадного мормонского собора Табернакль[13].

— Забавно, — добавила Кристина. — Над мормонами принято смеяться. Но знаете что?

— Что?

— Солт-Лейк-Сити — единственный из крупных американских городов, где я чувствовала себя в полной безопасности. Там можно ходить по улицам в пять часов утра, и никто не попытается тебя ограбить. Мормоны не грабят. Мне это нравится.

— Но у них отвратительная пища… и они носят кримпленовые штаны.

— Да, да. И в некоторых городах Юты невозможно купить кофе. Напиток дьявола. — Кристина улыбнулась. В открытое окно лендровера вливался теплый воздух пустыни. — Но я говорю совершенно серьезно. Мормоны милые, дружелюбные. Такими их делает религия. Почему атеисты смеются над верующими? Ведь вера облагораживает людей.

— Вы верующая?

— Да.

— А я — нет.

— Я догадывалась.

Они рассмеялись.

Роб наклонился вперед, вглядываясь в горизонт. Они проезжали мимо бетонного сооружения, которое журналист уже видел. Стены были облеплены портретами турецких политиков.

— Нам ведь уже недалеко до поворота?

— Верно. Совсем скоро.

Показался перекресток, и машина сбросила скорость. Роб размышлял о религиозности Кристины. Она сказала — римско-католическая вера. Это сбивало с толку. Как и многое из того, что он узнал о Кристине Мейер, например ее привязанность к Шанлыурфе, которой не мешало даже господствующее здесь чрезвычайно патриархальное отношение к женщинам.

Лендровер съехал с асфальта. Теперь они тряслись по щебенке. Уже стемнело. Фары выхватывали из мрака чахлые кусты и голые скалы. Мелькнула и унеслась в темноту газель. К склону холма прилепилась деревушка, в которой светилось лишь несколько слабых огоньков. На фоне неба Роб различил шпиль минарета. Из-за холмов показалась луна.

Роб напрямик спросил Кристину об ее отношении к исламу. Она ответила, что многое нравится. В особенности муэдзины.

— Правда? — удивился Роб. — Этот вой? Меня прямо до кишок пробирает. Не хочу сказать, что я ненавижу, но временами…

— По мне, так очень трогательно. Крик души, взывающей к богу. Просто вы слушали невнимательно. — Они снова повернули, возле последней на их пути курдской деревеньки. Еще несколько километров, и в лунном свете покажутся бугры Гёбекли. Кристина резко крутанула баранку, лендровер подпрыгнул. Роб представить себе не мог, что они увидят на раскопках. Полицейские машины? Ограждение? Или ничего не увидят?

Конечно же, ограждение было. Прямо поперек дороги. С надписями «Полиция» и «Проезда нет». По-турецки и по-английски. Роб вышел из машины и отодвинул голубую секцию в сторону. Кристина проехала немного дальше и заглушила двигатель.

Кругом не было ни души. Роб почувствовал немалое облегчение. О том, что участок археологических раскопок превратился в место преступления, свидетельствовали лишь новый брезент, натянутый над траншеей, куда столкнули Франца, да еще ощущение пустоты на площадке, где стояли палатки. Многое оттуда уже исчезло. Большой стол увезли или разобрали. Нынешний археологический сезон определенно завершился.

Роб посмотрел на мегалиты. Журналист не раз задумывался о том, каково это — оказаться среди них ночью, и вот совершенно неожиданно это случилось. Луна уже вышла из-за горизонта и залила окрестности белым светом. Камни стояли в своих котлованах, утопая в глубокой тени. Роб испытал странное желание спуститься в одну из ям. Потрогать мегалиты, прижаться щекой к их прохладной древности, пробежаться пальцами по резьбе. Вообще-то ему хотелось этого с самой первой минуты.

Кристина подошла сзади.

— Все в порядке?

— Да!

— Тогда пошли. Надо торопиться. Здесь по ночам так страшно…

Роб заметил, что женщина старается не смотреть в сторону траншеи, в которой убили Франца. Он догадывался, насколько тяжелым испытанием для археолога стал этот визит.

Они поспешно поднялись по склону. Слева стояла голубая сторожка, обшитая пластиковыми панелями, — личный офис Франца. На двери красовался новенький висячий замок.

— Вот черт! — вздохнула Кристина.

Роб ненадолго задумался. Потом рысцой сбежал по склону к лендроверу, открыл заднюю дверцу и некоторое время на ощупь рылся в багажнике. Вернулся с монтировкой.

Из пустыни дул теплый ветер; замок блестел в лунном свете. Роб вставил монтировку в дужку замка, нажал. Раздался щелчок.

Тесная сторожка оказалась почти пустой. Кристина осветила ее фонариком. На полке лежал запасной футляр от очков, несколько покрытых толстым слоем пыли книг валялось на столе. Полицейские забрали почти все.

Кристина опустилась на корточки и снова вздохнула.

— Ящик забрали, чтоб их…

— Неужели?

— Он его здесь прятал. Рядом с переносным холодильником. Теперь его нет.

Роб почувствовал острое разочарование.

— Значит, все?

Поездка оказалась пустой тратой времени. Кристина явно очень расстроилась.

— Поехали, — сказала она. — Надо убраться, пока нас никто не увидел. Мы же вломились на место преступления.

Латрелл поднял монтировку. Когда они спускались к машине мимо темных раскопов, журналист вновь ощутил необъяснимое желание подойти и потрогать камни. Прилечь рядом с ними.

Кристина открыла водительскую дверцу лендровера. Лунный свет упал в салон. Одновременно с Кристиной Роб открыл заднюю дверцу, чтобы положить инструмент. И сразу же увидел, как свет луны отразился от блестящей обложки. На заднем сиденье лежала записная книжка, черная, дорогая на вид. Роб поднял ее и увидел на внутренней стороне обложки имя «Франц Брайтнер», написанное мелким четким почерком.

Роб обошел вокруг машины и показал спутнице находку.

— Боже! — воскликнула Кристина. — Это она и есть! Записная книжка Франца! То самое, ради чего я сюда приехала.

Журналист вручил ей книжку. Кристина с сосредоточенным лицом быстро переворачивала страницы и бормотала:

— Он все записывал сюда. Я сама видела. Тайно. Это был большой секрет. Отлично!

Роб расположился на пассажирском сиденье.

— Но как она попала в вашу машину?

Не успев закончить вопрос, он почувствовал себя ужасно глупо. Ответ был очевиден. Записная книжка, скорее всего, выпала из кармана Франца, когда Кристина везла его в больницу. Или же Франц, понимая, что умирает, истекает кровью на заднем сиденье, вынул ее из кармана и оставил здесь. Намеренно. Зная, что Кристина ее найдет.

Латрелл помотал головой. Этак он, чего доброго, вольется в ряды помешавшихся на теории заговоров. Нужно взять себя в руки. Журналист с такой силой захлопнул дверцу, что машина сотряслась.

— Ого! — сказал Кристина.

— Простите.

— Что-то упало.

— Что?

— Когда вы хлопнули дверцей. Что-то выпало из блокнота.

Кристина наклонилась и принялась впотьмах шарить по полу машины возле сиденья и между педалями. Наконец выпрямилась, держа что-то в руках.

Это был пучок сухой травы. Роб удивленно уставился на него.

— Помилуйте, зачем было Францу ее хранить?

Археолог тоже рассматривала траву. Очень пристально.

Обратно в город Кристина ехала быстрее, чем обычно. На въезде в Шанлыурфу, там, где неопрятная пригородная полоса пустыни сменялась первыми кварталами серых бетонных домов, они увидели жалкое подобие придорожного кафе с белыми пластиковыми столиками, за которыми с пристыженным видом пили пиво водители грузовиков.

— Пива? — предложил Роб.

Кристина скосила глаза на столики.

— Хорошая мысль.

Она приняла вправо и остановила машину. Когда шла к столику, все водители пялились на нее.

Стоял теплый вечер; вокруг гирлянды голых лампочек, подвешенной перед кафе, роились насекомые. Роб заказал два пива «Эфес». Невольные конспирологи говорили о Гёбекли. То и дело на дороге вспыхивали фары, с грохотом проезжали тяжелые фуры, направляясь в Дамаск, или Эр-Рияд, или Бейрут. Шум заглушал негромкие голоса, а лампочки в гирлянде раскачивались и подпрыгивали от сотрясения почвы. Кристина сосредоточенно, но быстро, почти лихорадочно листала страницы записной книжки. Роб прихлебывал теплое пиво из грубого стакана, предоставив спутнице заниматься делом.

А она листала книжку то с начала, то с конца. И выглядела при этом расстроенной. В конце концов бросила записную книжку на столик и вздохнула.

— Не знаю… Неразбериха какая-то.

Роб поставил на стол стакан.

— В смысле?

— Полнейший беспорядок, — раздраженно сказала она. — А это очень странно. Франц терпеть не мог беспорядка. Напротив, он был аккуратнейшим человеком. «Тевтонская организованность», так он это называл. Очень точным был, скрупулезным. Всегда и во всем.

Ее карие глаза на мгновение затуманились. Она решительно взяла стакан, сделала большой глоток и предложила:

— Да вы сами взгляните.

Роб пробежал глазами несколько страниц.

— По-моему, все в порядке.

— Дальше, — предложила Кристина. — Вначале — да, все нормально. Схемы раскопок. Характеристики микролитов. Ну а потом… Видите?

Латрелл послушно листал страницы, пока Кристина не остановила его.

— Смотрите, начиная отсюда все меняется. Буквы превращаются в каракули. Рисунки — какая-то мазня… хаос. И вот еще. Что значат эти цифры?

Роб пригляделся. Почти все записи были сделаны по-немецки. Почерк, поначалу очень четкий, действительно к концу превратился в почти неразборчивые каракули. На последней странице множество чисел. Затем шла строчка, в которой поминалась какая-то Орра Келлер. Роб вспомнил, что в Англии был знаком с девушкой по имени Орра, еврейкой. Он спросил Кристину, та лишь пожала плечами. Он спросил о числах. Она вновь пожала плечами — еще выразительнее. Роб обратил внимание на небрежную зарисовку — поле и какие-то деревья.

Он вернул записную книжку Кристине.

— Что тут написано? Я плохо знаю немецкий.

— Ну… трудно что-либо понять. — Она вновь открыла книжку ближе к концу. — Вот здесь он пишет о пшенице и о реке, разделяющейся на несколько других рек.

— Вот.

— О пшенице? Но почему?

— Бог знает. А это, я думаю, не просто рисунок, а карта. С горами. Написано «горы» и стоит вопросительный знак. И реки. А может, дороги. Нет, право слово, ничего не понять.

Роб допил пиво и жестом попросил хозяина принести еще два стакана. Очередной грузовик с громадным серебристым прицепом ревя промчался в сторону Дамаска. Над Шанлыурфой висело грязноватое оранжево-черное небо.

— А что с травой?

Кристина кивнула.

— Да, это еще непонятнее. Зачем было ее хранить?

— Вам не кажется, что он боялся? И поэтому записи такие… запутанные.

— Возможно. Помните Пульса Динуру?

Латрелл поежился.

— Такое трудно забыть. Думаете, он знал о заклинании?

Кристина достала упавшую в пиво мошку и перевела твердый взгляд на Роба.

— Думаю, знал. Он не мог не услышать пения под своим окном. А в месопотамских религиях он разбирался очень хорошо. И в демонах, и в проклятиях. Была у него и такая специальность, среди прочих.

— Выходит, он понимал, что ему грозит опасность?

— Вероятно. И этим можно объяснить хаотическое состояние записей. Самым обычным страхом. И все же… — Она приподняла книжку на ладони, как бы взвешивая. — Труд всей его жизни…

Роб явственно чувствовал боль в ее словах. Кристина положила записную книжку на стол.

— Здесь ужасно. Хоть и пиво подают. Может, уедем?

— С удовольствием.

Бросив на блюдце несколько монет, они вернулись в машину.

— Не уверена, что дело в одном только страхе. Не сходится что-то, — спустя некоторое время заговорила Кристина и, вывернув руль, обогнала велосипедиста, пожилого мужчину в арабском одеянии.

Перед ним прямо на руле сидел маленький, дочерна загорелый мальчик. Увидев белую западную женщину, турок широко улыбнулся и помахал лендроверу.

Роб заметил, что Кристина ехала боковыми улицами, а не по обычному маршруту, ведущему прямо в центр города.

— Франц был очень упорным и солидным человеком, — сказала Кристина после продолжительной паузы. — Не верю, что проклятие могло настолько вывести его из равновесия.

— Тогда в чем дело? — спросил Роб.

Они оказались в новой части города, выглядевшей почти по-европейски. Аккуратные жилые кварталы. По вечерним улицам гуляли женщины; далеко не все носили платки на головах. Роб заметил ярко освещенный супермаркет с рекламой сыра не только на турецком, но и на немецком языке. Рядом находилось интернет-кафе, где на фоне мерцающих экранов вырисовывались темные силуэты посетителей.

— Предполагаю, у него была какая-то теория. Он обожал теории.

— Я заметил.

Кристина улыбнулась, глядя вперед.

— Думаю, у него сложилась версия, связанная с Гёбекли. Во всяком случае, на подобную мысль наводят записи.

— И что за версия?

— Возможно, ему удалось выяснить, почему Гёбекли засыпали землей. Это, как-никак, великая загадка. Он мог чувствовать, что решение где-то рядом, и потому разволновался.

Ответ не удовлетворил Роба.

— Но почему бы просто не записать все четко и ясно или не поделиться с кем-нибудь?

Машина остановилась. Кристина вынула ключ из замка зажигания.

— Хороший вопрос, — сказала она, взглянув на Роба. — Очень хороший. Давайте попробуем разобраться.

— Пошли.

— Куда?

— Здесь живет один друг. Вдруг он сумеет помочь?

Машина стояла перед новым большим жилым домом, на стене красовался огромный рекламный плакат, призывавший пить «Турецкую колу». Кристина взбежала по ступенькам и нажала на кнопку с номером квартиры. Они немного подождали, потом послышался гудок, и дверь отворилась. Лифт доставил их на десятый этаж. Поднимались молча.

Дверь в одну из квартир на площадке оказалась полуоткрыта. Роб вошел следом за Кристиной. Оглянувшись, чуть не подскочил — за дверью стоял Иван, палеоботаник из археологической группы.

Хозяин квартиры вежливо кивнул им, но выражение его лица было отнюдь не дружественным, скорее подозрительным. Он жестом пригласил их пройти в комнату, выглядевшую довольно аскетично: много книг и несколько картин. На столе — хороший ноутбук с изображением мегалитов Гёбекли на рабочем столе. На каминной полке стояла красивая каменная фигурка, очень похожая на одного из месопотамских демонов ветра. Роб поймал себя на подозрении — не украл ли ее Иван.

Гости молча сели. Иван не предложил ни чая, ни воды, а просто расположился напротив, тяжело взглянул на Кристину и спросил:

— Ну?

Она выложила на стол записную книжку. Иван посмотрел сначала на нее, потом на Кристину. Его молодое лицо характерного славянского типа не выражало ровным счетом ничего. Как будто он старательно подавлял все эмоции. Или привык их подавлять.

А Кристина между тем сунула руку в карман, извлекла пучок травы и аккуратно положила поверх записной книжки. Все это время Роб не отрываясь следил за лицом Ивана. Журналист не имел ни малейшего представления о том, что здесь происходит, но чувствовал: реакция хозяина квартиры должна многое объяснить. Увидев траву, Иван чуть заметно вздрогнул. Роб больше не мог переносить затянувшегося молчания.

— Ребята! Прошу, скажите, что все это значит?

Кристина искоса взглянула на него, будто призывая к терпению. Однако Роб не ощущал в себе желания молча сидеть и ждать. Он хотел узнать все, и немедленно. Зачем они приехали сюда поздней ночью? Чтобы разглядывать несколько сухих травинок?

— Однозернянка, — коротко сказал Иван.

Кристина улыбнулась.

— Однозерная пшеница? Уверен?

— Да. — Иван насупился. — Кристина, неужели ты не могла определить сорт самостоятельно?

— Э-э… были сомнения. Ты ведь у нас эксперт.

— Но теперь-то уверена? Я очень устал.

Кристина взяла траву.

— Спасибо, Иван.

— Не за что. — Он уже поднялся. — До свидания.

Хозяин тотчас проводил гостей к двери. Там он высунулся и окинул площадку внимательным взглядом, как будто ожидал увидеть кого-то, кого видеть не хотел. А потом громко захлопнул дверь.

— Да, сразу видно — друг, — сказал Роб.

— Но мы получили то, ради чего приходили.

Они вызвали лифт и спустились. Бесконечные тайны все сильнее раздражали Роба.

— Ладно, — буркнул он, когда вышел на улицу и вдохнул теплый, насыщенный выхлопными газами воздух. — Давайте, Кристина, объясняйте. Однозерная пшеница… И что вся эта чертовщина значит?

— Старейший вид пшеницы из всех существующих в мире, — ответила она, не глядя на собеседника. — Если угодно, протопшеница, первый из хлебных злаков.

— И?

— Она растет только здесь. Именно с нее началось земледелие. И все сельское хозяйство.

— И?

Кристина обернулась. Ее карие глаза сверкали.

— Франц считал, что это ключ. Я уверена в этом.

— Ключ к чему?

— К пониманию того, почему засыпали храм.

— Но каким образом пучок травы может?..

— Потом. Не стоит здесь торчать. Вы же видели, как Иван выглядывал за дверь. Надо убираться. И поживее.

— Думаете, за нами… следят?

— Не то чтобы следят. Может, наблюдают. Не знаю. Может, у меня вообще паранойя.

Роб вспомнил Франца, насаженного на штырь, и поспешно сел в машину.

Форрестер проснулся весь в поту, словно от лихорадки. Поморгал, глядя на линялые шторы номера дугласской гостиницы. На мгновение показалось, что ночной кошмар не кончился; появилось совершенно абсурдное, но тем не менее явственное ощущение зла, скрытого в гостиничной обстановке: за приотворенной дверцей платяного шкафа виднелась тьма, в углу притаился уродливый телевизор.

Что же он видел во сне?

Форрестер потер лицо, чтобы окончательно проснуться, и вспомнил: то же самое, что и всегда, конечно. Маленькое тельце. Мост. И бесконечный поток машин, проезжающих по ребенку.

Бам-бам-бам.

Бам-бам-бам.

Детектив встал, подошел к окну и отдернул занавеску. К его изумлению, оказалось, что уже светло — совсем светло. Затянутое белыми облаками небо было пустым, на улицах кишел народ.

Этак можно опоздать на пресс-конференцию.

Роб и Кристина поехали в сторону ее дома. Машина резко остановилась на углу. Вылезая из лендровера, Роб осмотрелся по сторонам. В конце улицы, на которой стоял дом Кристины, виднелась мечеть, ее стройные величественные минареты были подсвечены зловещим зеленым светом. У тротуара стоял большой черный «БМВ», возле него о чем-то ожесточенно спорили двое усатых мужчин в строгих костюмах. Когда Роб и Кристина проходили мимо, усачи коротко взглянули на них и вновь принялись ругаться.

Вместе с Кристиной Роб вошел в пыльный вестибюль современного жилого здания. Лифт оказался занят или испорчен, так что пришлось пешком одолеть три лестничных пролета. В просторной и светлой квартире почти не было мебели. Зато множество книг, стоящих на полках вдоль стены и просто лежащих аккуратными стопками на полированном паркетном полу. С противоположной стороны располагались кожаный диван и большой металлический стол. В углу поместилось плетеное кресло.

— Не люблю, когда загромождена квартира, — сказала Кристина. — Дом — это машина для житья.

— Ле Корбюзье.

Женщина улыбнулась и кивнула. Роб тоже улыбнулся. Ему понравилась квартира. Она очень… соответствовала Кристине. Просто, элегантно, интеллектуально. Журналист увидел на стене фотографию: большой и жутковатый снимок очень странной башни из оранжево-золотых кирпичей, окруженной какими-то непонятными развалинами и пустыней.

Хозяйка и гость сели на кожаный диван, и Кристина вновь взялась за записную книжку. Когда женщина принялась листать исписанные рукой Брайтнера страницы, Роб решился задать вопрос:

— Ну, так при чем здесь однозерная пшеница?

Но Кристина не слышала его слов; она всматривалась в книжку, поднеся ее почти вплотную к глазам.

— Карта? — говорила археолог, явно обращаясь к себе самой. — Эти числа… и вот эти… Женщина, Орра Келлер… Возможно…

Роб подождал ответа, однако его не последовало. Латрелл почувствовал, как по комнате пробежал легкий ветерок: окна, выходившие на улицу, были открыты. Оттуда доносились голоса. Журналист подошел к окну и посмотрел вниз.

Оба усатых все так же торчали на улице, но теперь они стояли прямо под окнами Кристины. Еще один мужчина, в темной куртке с капюшоном, выглядывал из подъезда магазина напротив — большого салона по продаже мотоциклов «хонда». Когда Роб высунулся из окна, усатые подняли головы. Стояли и молча смотрели, просто смотрели на него. И мужчина в куртке тоже глядел вверх. Три человека уставились на Роба. Может, в этом есть что-то угрожающее? Нет, он точно впадает в паранойю. Не может же целый город следить за ним и Кристиной! Эти люди просто… люди. И все — лишь совпадение. Журналист задернул занавеску и вновь оглядел комнату.

Может, от какой-нибудь из этих бесчисленных книг будет толк? Латрелл всмотрелся в корешки. «Эпипалеолит в Сирии», «Современный электронный микроанализ», «Антропофагия до Колумба»… Не сказать, что здесь собраны бестселлеры. Он стал искать что-нибудь попроще. «Энциклопедия археологии». Сняв ее с полки, он раскрыл указатель и сразу же нашел интересующий его термин. «Пшеница однозерная — с. 97».

Ветерок с ночных улиц Шанлыурфы вливался в комнату, Кристина молча исследовала записную книжку, Роб просматривал энциклопедию и впитывал информацию.

Как выяснилось, однозерная пшеница была просто чем-то вроде дикорастущей травы. Если верить книге, в естественном состоянии она росла в юго-восточной Анатолии. Латрелл посмотрел на небольшую карту, сопровождавшую статью. Получалось, что основным районом распространения злака была как раз Шанлыурфа и ее окрестности. В других местностях растение встречалось крайне редко. Роб стал читать дальше.

Судя по всему, однозернянка росла на холмах и возвышенностях. С ее обнаружения началось земледелие, переход от охоты и собирательства к сельскому хозяйству. Наряду с пшеницей двузернянкой она явилась, по-видимому, «первой жизненной формой, одомашненной человеком». И первое одомашнивание произошло в юго-восточной Анатолии и неподалеку от нее — в непосредственной близости от Шанлыурфы.

Затем журналист перешел к другой статье — о зарождении сельского хозяйства, — поскольку складывалось впечатление, что эта пшеница могла играть какую-то важную роль в разгадке тайны Гёбекли. Роб быстро скользил взглядом по страницам. Свиньи и куры. Собаки и скот. Однозернянка и двузернянка. Внимание привлек заключительный абзац.

Роб еще раз подумал о пучке травы и продолжил чтение.

Далее следовал вывод:

Роб захлопнул книгу. Стояла тишина, можно было слышать, как колышутся занавески. Из пустыни задул прохладный и как будто немного грустный ветер. Латрелл поставил книгу на полку и прикрыл глаза, чувствуя сильную усталость. Хотелось уснуть под колыбельную ласкового зефира, под его нежный негромкий укор.

— Роберт!

Кристина всматривалась в последнюю страницу записной книжки.

— А?

— Эти числа… Вы же журналист. И вы в курсе всего, что произошло. Что вы думаете?

Латрелл сел рядом с Кристиной и просмотрел последние страницы записной книжки. Действительно, похоже на карту. Волнистая линия, один конец которой разветвлялся на четыре. Вроде реки. Зигзагообразные линии, возможно, изображали горы. Или море. Но, вероятнее, горы. Кроме того, там было коряво нацарапанное дерево — может, оно изображало лес? А еще фигурка, похожая на животное, лошадь или свинью. Определенно Брайтнеру было далеко до Рембрандта. Роб наклонился поближе. Числа казались странными. Одна страница была сплошь исписана цифрами, однако многие из них повторялись на странице с картой. Над картой был нарисован компас, и около его стрелки, указывающей на восток, стояло число 28. Возле одной из волнистых линий было написано 211. Рядом с деревом — 29. Еще там же стояли числа 61 и 62 и более крупные — 1011, 1132. И потом последняя строчка, в которой упоминалась Орра Келлер. Больше чисел не было. Не было вообще ничего. Записи в блокноте обрывались — на середине страницы.

Что это могло значить? Роб начал складывать числа, но потом прекратил, решив, что никакого толку в том не имеется. Может быть, они как-то связаны с раскопками? Например, в цифрах закодированы находки, а значки на карте обозначают места, где находки были сделаны? Мелькнула мысль — может, тут изображена карта Гёбекли? Такой вывод просто напрашивался, но, по-видимому, был неверным. В районе Гёбекли имелась лишь одна река — Евфрат, — и протекала она в добрых тридцати милях оттуда. Больше того, на карте не было никаких значков, которые позволили бы связать ее с Гёбекли, — ничего, что мало-мальски походило бы на мегалиты.

Журналист понял, что провел в задумчивости несколько минут. Кристина смотрела на него.

— С вами все в порядке?

Он улыбнулся.

— Я заинтригован. Очень любопытно.

— Пожалуй. Похоже на головоломку.

— Я думал, что могут означать эти цифры. Предметы, которые вы обнаружили в Гёбекли. Помнится, я видел номера на пакетах, в которые вы складывали наконечники и все такое.

— Нет. Заманчивая идея, но мимо. Находки нумеруются, когда отправляются в хранилища, в музей. При этом используются буквенно-цифровые номера.

Роб почувствовал, что она разочарована.

— Что ж. Всего лишь предположение.

— Предположения — это хорошо. Даже ошибочные.

Роб в который уже раз зевнул. День выдался более чем насыщенный.

— У вас не найдется чего-нибудь выпить?

Простой вопрос заставил француженку встряхнуться.

— Боже мой! — Она вскочила. — Ох, простите меня. Совершенно забыла о гостеприимстве. Хотите виски?

— Было бы замечательно.

— Солодовое?

— Еще лучше.

Она исчезла на кухне и почти сразу вернулась с подносом, на котором стояли большая кружка со льдом, два пузатых стаканчика, бутылка минеральной воды и высокая бутылка шотландского виски. Стаканчики Кристина поставила на стол и, откупорив бутылку, налила по хорошей порции виски. Темная жидкость отливала золотом в свете бра.

— Льда?

— Лучше воды.

Кристина налила в стаканчик немного воды из пластиковой бутылки, вручила его Робу и села рядом. Стекло оказалось неожиданно холодным, как будто стаканы хранились в холодильнике. Снаружи продолжали доноситься голоса. Двое мужчин на улице ругались уже целый час. Интересно, из-за чего? Журналист вздохнул, приложил стакан ко лбу и осторожно подвигал им.

— Устали?

— Да. А вы?

— Тоже. — Она немного помолчала. — Не хотите остаться здесь? Диван очень уютный.

Роб задумался. Об усатых спорщиках внизу, о темной фигуре, торчащей в дверном проеме магазина. Внезапно Латрелл почувствовал, что ему очень не хочется оставаться в одиночестве, тем более идти к себе в отель — полмили по ночным улицам.

— Хорошо. Если удобно.

— Конечно удобно.

Она одним глотком допила виски, вновь вышла из комнаты и принесла теплое одеяло и пару подушек.

Журналист так устал, что уснул сразу же, едва Кристина выключила свет. И сразу же стали сниться сны. Ему снились числа, ему снился Брайтнер и еще почему-то собака. Черная собака, бегущая вдоль дороги, и яркое солнце. Собака. Лицо.

Собака.

И вдруг сновидения прервал грохот. Такой громкий, что журналист сразу проснулся.

Он вскочил с дивана. Было светло. Сколько он проспал? Что за шум? Роб посмотрел на часы. Девять утра. В квартире было тихо. Но повторяющийся грохот — что это?

Что происходит, черт побери?

Роб высунулся из окна. В городе кипела жизнь. По людным улицам вышагивали продавцы с большими подносами, заваленными крендельками с кунжутом, сладкими булочками и рулетами. Прямо по тротуарам, лавируя среди смуглокожих школьниц с сумками, разъезжали мопеды.

Вновь раздался тот же грохот. Роб внимательнее осмотрел улицу. В магазине напротив мужчина резаком для пиццы резал баклаву. И снова: ба-бам!

Только теперь Роб заметил мотоцикл — старый, черный, весь в потеках масла британский «триумф», заглохший посреди улицы. Хозяин слез с мотоцикла и раздраженно пинал его ногой. Роб хотел отойти от окна, но тут заметил кое-что еще.

Полицию. Из двух автомобилей, стоявших у тротуара, выходили трое полицейских. Двое были в форме с пятнами пота, а третий — в элегантном синем костюме при светло-розовом галстуке. Полицейские подошли к подъезду дома Кристины и остановились. Затем один из них нажал на кнопку.

В квартире громко зазвенел звонок.

Кристина вышла из спальни уже полностью одетая.

— Полиция…

— Знаю, знаю, — перебила его она. — С добрым утром, Роберт.

Ее лицо выглядело напряженным, но испуга он не заметил. Она подошла к домофону и открыла дверь.

Роб поспешно обулся. Спустя несколько секунд полицейские вошли в гостиную и остановились перед Кристиной.

Мужчина лет тридцати в элегантном костюме казался любезным, довольно правильно говорил по-английски и тем не менее производил немного зловещее впечатление. Он с интересом взглянул на Роба.

— Вы кто такой?

— Роб Латрелл.

— Английский журналист?

— Вообще-то американский, но живу в Лондоне…

— Отлично. Это очень кстати. — Офицер улыбнулся, как будто ему неожиданно вручили чек на крупную сумму. — Мы пришли, чтобы расспросить мисс Мейер об ужасном убийстве ее друга Франца Брайтнера. Но нам хотелось бы побеседовать и с вами. Попозже, если не возражаете.

Роб кивнул. Он предвидел встречу с полицией, но испытывал неловкость оттого, что его застали здесь, в квартире Кристины, в девять часов утра. Полицейский, похоже, пытался воспользоваться сложившейся ситуацией в свою пользу. Он подошел к столу и взглянул на Роба с видом превосходства.

— Позвольте представиться: офицер Кирибали. Мы хотим сначала побеседовать с мисс Мейер наедине и будем признательны, если вы покинете помещение примерно на час. Согласны?

— Ну, хорошо…

— Только не уходите далеко. Всего на час. А потом мы займемся вами. — Еще одна змеиная улыбка. — Договорились, мистер Латрелл?

Журналист взглянул на Кристину. Та кивнула. Вид у нее был расстроенный. Роба кольнула совесть оттого, что он оставляет женщину наедине с этим неприятным типом, но делать было нечего. Пришлось взять куртку и выйти из квартиры.

Следующий час журналист провел, потея на пластмассовом стуле в шумном интернет-кафе, и старался не обращать внимания на возбужденно сопящего справа немолодого человека, судя по одежде булочника, который совершенно открыто смотрел порно из жизни лесбиянок.

А Роб работал с числами из записной книжки Брайтнера. Вводил их во все поисковые системы, всячески жонглируя ими. Что могли означать эти цифры? Наверняка они были важны, может быть, даже являлись ключом к загадке. Они наводили, в частности, на мысль о нумерации страниц. Но из какой книги? Да и, пожалуй, слишком уж толстым должен быть том — тысяча тринадцать.

Турок-булочник закончил развлекаться и с недовольным видом протиснулся мимо Роба. Латрелл мельком взглянул на его экран и поспешил вернуться к своим цифрам. Так, что же они значат? Географические координаты? Годы? Датирование по углероду? Роб не знал, что и думать.

Возникло ощущение, что лучше пока оставить загадку в покое. Пусть подсознание работает, словно компьютер, который жужжит себе потихонечку в пустой комнате. Идея возникла не на пустом месте. Роб когда-то читал об ученом по имени Кекуле, который бился над молекулярным строением бензола. Много месяцев он ломал голову над задачей — безуспешно. Но как-то раз ночью он увидел во сне змею, схватившую самое себя за хвост: древний символ под названием уроборос.

Проснувшись, Кекуле вспомнил сон и понял, что подсказывало ему недремлющее подсознание: молекула бензола представляет собой кольцо, замкнутый круг, похожий на змею. Типичный уроборос. Кекуле кинулся в лабораторию, чтобы проверить гипотезу. Решение, явившееся во сне, оказалось верным во всех деталях.

Вот какова сила подсознания! Так, может, и Робу следует на некоторое время задвинуть проблему в укромный уголок и дать ей как следует вылежаться? А потом решение проблемы чисел Брайтнера всплывет в мыслях, когда он будет занят каким-то совсем не связанным с нею делом: бриться, мыться, спать или вести машину. Или сидеть на допросе в полиции…

Полиция! Роб взглянул на часы. Час уже прошел. Отодвинув стул, он встал, расплатился с хозяином и быстро зашагал к дому.

Дверь открыл один из полицейских в форме. Кристина с заплаканными глазами сидела на диване. Второй полицейский протягивал ей упаковку бумажных носовых платков. Роб мгновенно ощетинился.

— Не беспокойтесь, мистер Латрелл. — Офицер Кирибали сидел на краю стола, изящно скрестив ноги. Говорил он небрежным и самонадеянным тоном. — Мы же не в Ираке. Увы, разговор о смерти друга мисс Мейер оказался для нее довольно… неприятным.

Кристина искоса взглянула на полицейского, и Роб заметил в ее глазах негодование. Затем она поднялась, прошла в свою спальню и громко захлопнула дверь.

Кирибали поправил ослепительно белые манжеты и указал рукой с наманикюренными пальцами на диван. Роб сел. Двое других полицейских, словно молчаливые часовые, стояли у противоположной стены. Кирибали свысока улыбнулся журналисту.

— Значит, вы писатель?

— Да.

— Очаровательно! Мне редко доводится видеть настоящих писателей. У нас в городе примитивная жизнь. Потому что, видите ли, курды… — он вздохнул, — их не назовешь слишком… просвещенными. — Он постучал себя по подбородку концом авторучки. — Я изучал английскую литературу в Анкаре. Мистер Латрелл, для меня встреча с вами — истинное наслаждение.

— Ну, я всего лишь журналист.

— Хемингуэй тоже был всего лишь журналистом!

— Это да. Но я обычный писака.

— Нет, вы слишком скромны. Вы — джентльмен от литературы. Более того, от английской литературы! — У Кирибали были очень темные синие глаза. Не носит ли он цветные контактные линзы? Тщеславие прямо-таки сочилось из него. — Мне всегда очень нравилась американская поэзия. В особенности женская. Эмили Дикинсон и Сильвия Плат. Вы их читали? — Выражение его лица было совершенно непроницаемым. — «Пыхтит, пыхтит паровоз, увозит меня, как еврейку… Может, я и вправду еврейка!» — Кирибали светски улыбнулся. — Согласитесь, трудно найти в литературе другие столь же пугающие строки.

Роб не знал, что ответить. Он был не в том настроении, чтобы беседовать о поэзии, тем более с полицейским.

Кирибали вздохнул.

— Ну, может быть, в другой раз. — Он зажал ручку в пальцах. — У меня, собственно, всего несколько вопросов. Мне известно, что вы не были непосредственным свидетелем предполагаемого убийства. Следовательно…

И начался допрос. Он оказался кратким и довольно небрежным, почти бессмысленным. Кирибали записывал очень мало, один из полицейских апатично включал и выключал магнитофон. Под конец Кирибали перешел к вопросам более личного свойства. Его, похоже, больше интересовали отношения Роба и Кристины.

— Она ведь еврейка, верно?

Роб кивнул. Кирибали улыбнулся с довольным видом, как будто ему удалось разрешить самую главную проблему, и положил ручку. Поправил ее, чтобы она лежала строго параллельно краю стола. Потом щелкнул пальцами, полусонные нижние чины встрепенулись, и все трое полицейских направились к двери. Остановившись на пороге, Кирибали попросил Роба передать Кристине, что она «в какой-то момент» еще может потребоваться для уточнения подробностей. С этими словами офицер удалился, оставив после себя ядовитый запах одеколона.

Латрелл повернулся. Кристина, одетая, как при их первой встрече, в белую рубашку и брюки хаки, стояла в дверях спальни. Вид у женщины был расслабленный и спокойный.

— До чего же гнусный тип!

Кристина равнодушно пожала плечами.

— Peût-etre[14]. Но ведь он просто выполняет свою работу.

— Он довел вас до слез.

— Разговорами о Франце. Да… я уже несколько дней не плакала.

Журналист взял куртку. Потом вновь положил. Записная книжка Брайтнера на столе приковала к себе взгляд. Роб не знал, что делать дальше. Он не знал, куда идти, не знал, куда вся эта история заведет его; знал лишь, что оказался втянутым в нее и, возможно, ему грозит опасность. Или это паранойя? Роб посмотрел на фотографию на стене. Какая необычная башня! Кристина проследила за его взглядом.

— Харран.

— Где это?

— Совсем недалеко отсюда. С час, наверное. — Ее глаза сверкнули. — Знаете, у меня возникла идея. Как насчет посмотреть башню в натуре? Еще разок выбраться из Урфы? Лично мне очень хочется съездить куда-нибудь. Куда угодно, только бы не оставаться здесь.

Роб с готовностью кивнул. Пустыня все сильнее манила его — тем сильнее, чем дольше он находился в Турецком Курдистане. Резкость теней, тишина безлюдных долин — ему нравилось это. К тому же поездка в пустыню казалась сейчас гораздо привлекательнее, нежели альтернатива мотаться целый день по жаркой и неприветливо следящей за тобой Шанлыурфе.

— Поехали.

Пейзаж к югу от Урфы был еще суровее, чем пустыня вокруг Гёбекли. Бескрайние желтые равнины убегали к искаженному пляшущей знойной дымкой горизонту; среди песков время от времени попадались курдские деревушки с немыслимо ветхими домами. Солнце палило немилосердно. Роб полностью опустил стекло в окне, но ветер просто обжигал, как будто на лендровер было направлено множество паяльных ламп.

— Летом здесь бывает до пятидесяти градусов, — сообщила Кристина, со скрежетом переключив передачу. — В тени.

— Нетрудно поверить.

— Конечно, тут не всегда было так. Климат изменился около десяти тысяч лет назад. Франц рассказывал вам об этом…

На протяжении полусотни километров пути они разговаривали о записной книжке Брайтнера: о карте, о необычных рисунках и, конечно, о числах. Но ни у него, ни у нее не возникло никаких новых соображений. Подсознание Роба, похоже, взяло отпуск. Идея, порожденная примером Кекуле, не срабатывала.

Машина миновала армейский блокпост. Солнце из зенита озаряло безжизненно висящий кроваво-красный турецкий флаг. Один из солдат поднялся, лениво полистал паспорт Роба, коротко взглянул на Кристину сквозь оконное стекло и жестом позволил проехать.

Через полчаса Роб увидел внезапно проступившую из знойного марева башню. Она представляла собой семиэтажную постройку из кирпича-сырца. Верхняя часть была разрушена.

— Что это?

Кристина свернула с главной дороги, и машина покатила в сторону древнего сооружения.

— Она входит в комплекс старейшего в мире исламского университета. Харранского. Ему самое меньшее тысяча лет. Сейчас полностью заброшена.

— Она похожа на башню с карты Таро. Башню, в которую ударила молния.

Кристина рассеянно кивнула. Поглядывая то в боковое окно, то на дорогу, она искала место для парковки.

Ее взгляд остановился на веренице домиков, увенчанных глинобитными куполами. Во дворе между ними трое малышей гоняли тряпичный мяч. Блеяли пасущиеся на солнцепеке овцы.

— Обратили внимание?

— На саманные домики? Конечно.

— Они появились здесь, наверное, за три тысячи лет до Рождества Христова. Харран очень стар. Есть даже легенда о том, что изгнанные из рая Адам и Ева пришли именно сюда.

Роб задумался. Название «Харран» пробудило в его памяти давние воспоминания об отце, читающем вслух Библию.

— Он упоминается в Бытии.

— Что?

— Книга Бытия, — повторил Роб. — Глава десятая, стих тридцать первый. Здесь жил Авраам. В Харране.

Кристина улыбнулась.

— Вы меня изумляете.

— Ничего удивительного. Хотел бы я выкинуть всю чушь из головы. Однако, — добавил он, — как можно утверждать такое на полном серьёзе?

— Что?

— Как можно утверждать, что именно в этом городе Адам и Ева поселились после грехопадения? Почему не в Лондоне? Или, скажем, Гонконге?

— Даже и не знаю, что сказать… — Она улыбнулась его ироническому замечанию. — Но, согласно вашим же словам, традиция связывает Авраама с этой местностью… Авраам тесно связан с Шанлыурфой. Что же до Харрана… Да, именно здесь Авраам услышал зов Божий.

Роб зевнул, вышел из машины и огляделся по сторонам сквозь медленно оседавшее облако пыли. Кристина подошла к нему. Вдвоем они рассматривали грязную козу, которая чесалась о старый ржавый автобус. К удивлению Роба, одна сторона автобуса была в крови. Может, местные крестьяне режут в нем свой скот? Да, странное место.

— Итак, — сказал он, — мы принимаем как факт, что это родина Авраама. А он был основателем… э-э… трех монотеистических религий, верно?

— Верно. Иудаизм, христианство и ислам. Все они начались с него. Он же из Харрана отправился в землю Ханаанскую, неся с собой новое слово Бога, единого Бога Библии, Талмуда и Корана.

Роб слушал ее слова со смутным беспокойством. Он прислонился к автомобилю; в памяти всплывали все новые и новые эпизоды из детства. Отец читает Книгу мормонов. Дяди цитируют Екклесиаста. «Веселись, юноша, в юности твоей». Лишь одна строка из Библии по-настоящему нравилась ему. Он произнес ее вслух и добавил:

— А как насчет жертвоприношения? Убийства сына? — Он взглянул в умное лицо Кристины, ища подтверждение своим словам. — Припоминаю, там была еще история про Авраама и его отпрыска…

Кристина кивнула.

— Убийство Исаака. Пророк Авраам собирался зарезать родного сына, чтобы принести его в жертву по приказу Иеговы. Но Бог остановил удар.

— Вот-вот. Очень мило со стороны старика.

Кристина рассмеялась.

— Вы хотите задержаться здесь? Или, может, я покажу кое-что не менее интересное?

— Конечно, ведь мы же катаемся!

Они вновь сели в машину. Кристина включила передачу, и они рванули дальше. Роб, откинувшись на спинку сиденья, рассматривал сквозь пыль окружающие пейзажи. На оплывших холмах время от времени попадались развалины то древнего жилого дома, то замка эпохи Оттоманской империи. Временами по раскинувшимся вокруг просторам проносился одинокий смерч. А потом, как ни трудно в это поверить, местность сделалась еще угрюмее. Дорога ухудшилась. Даже синее небо пустыни, казалось, потемнело и низко нависло лиловой пеленой. Жара была почти невыносима. Автомобиль то с грохотом подпрыгивал на бледно-желтых наносах, пресекавших дорогу, то проваливался в раскаленные колеи. Ни единое деревце не украшало окрестное безжизненное пространство.

— Согматар, — сказала наконец Кристина.

Они подъезжали к совсем маленькой деревушке — несколько жалких домишек из бетонных блоков, — затерявшейся в тихой голой лощине посреди прожаренного всесильного ничто.

Возле одной из построек совершенно неуместно притулился большой джип, рядом стояли еще несколько машин, но ни на дороге, ни во дворах не было видно ни одного человека. Это живо напомнило Робу Лос-Анджелес. Большие автомобили, ослепительный солнечный свет — и ни единой живой души.

Словно в городе, опустошенном эпидемией.

— Кое-кто из богатых урфанцев устроил здесь себе второй дом, — сказала Кристина. — Вместе с курдами.

— Черт возьми, как можно жить здесь по собственному желанию?

— Тут особая атмосфера. Скоро вы ее ощутите.

Они вышли из машины и словно оказались в раскаленной пыльной печи. Кристина показывала дорогу, ловко перелезая через полуразрушенные стены и огибая валявшиеся тут и там, покрытые резьбой мраморные блоки, очень похожие на капители римских колонн.

— Да, — сказала Кристина, предвосхищая следующий вопрос Роба. — Здесь были римляне. И ассирийцы.

— Кого здесь только не было…

Они подошли к большой темной дыре в стене странного приземистого здания, самым натуральным образом высеченного в скале. Вошли в низкое помещение. Глазам Роба потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте.

Внутри с убийственной силой пахло козьим пометом. Остро, до рези в глазах.

— Тут был языческий храм, посвященный богам луны, — пояснила Кристина и указала на несколько едва различимых в полумраке фигур, грубо вырезанных на поверхности скалы, образующей стены. — Вот это бог луны. Видите? С рогами. Рога символизируют молодой месяц.

На голове изъеденной эрозией фигуры было нечто вроде шлема, из которого торчали два рога, острые, как концы серпа нарождающегося месяца. Роб провел ладонью по каменному лицу. Оно оказалось теплым и странно липким. Журналист отдернул руку. Полуразрушенные изображения давно умерших богов смотрели на него трудно различимыми из-за эрозии глазами. Внутри было очень тихо: Роб слышал удары собственного сердца. Шум внешнего мира сюда почти не доносился — лишь позвякивание колокольчиков коз да заунывный вой пустынного ветра. За дверным проемом сияло солнце, отчего темное помещение казалось еще темнее.

— Вы — как? В порядке?

— В полном.

Кристина подошла к противоположной стене.

— Храм датируется вторым веком нашей эры. Христианство уже вовсю распространялось окрест, но тут продолжали поклоняться старым богам. Рогатым. Мне нравится здесь.

Роб посмотрел вокруг.

— Очень даже ничего себе. Вам стоит купить себе участок.

— Вы всегда начинаете острить, когда испытываете неловкость?

— А кофейку где-нибудь можно выпить?

Женщина хохотнула.

— Я хочу показать вам еще одно место.

Она направилась к выходу. Роб почувствовал немалое облегчение, когда они покинули вонючий сырой полумрак и пошли вверх по склону, покрытому горячей щебенкой и сухой пылью. Обернувшись на мгновение, чтобы перевести дух, Роб увидел, что из одной лачужки на них смотрит ребенок. Маленькое смуглое лицо в окне с разбитым стеклом.

Кристина добралась до вершины.

— Храм Венеры.

Роб тоже преодолел последние метры по осыпающемуся склону и остановился рядом с нею. Здесь дул сильный, но все равно обжигающий ветер. Видно было на несколько миль вокруг. Ландшафт — очень необычный. Мили и мили бескрайней, всхолмленной, выцветшей на солнце пустыни. Умирающие холмы из мертвого камня. Горы, тут и там помеченные темными дырами пещер. Как предположил Роб, это другие святилища язычников, в еще худшем состоянии, чем храм, который они только что покинули. Он посмотрел под ноги — на пол открытого небу капища.

— И когда же все было построено?

— Вероятно, при ассирийцах или ханаанцах. Никто точно не знает. Но очень давно. Эти места захватывали греки, потом римляне. Несомненно, здесь приносили человеческие жертвы. — Она указала на все еще сохранившиеся канавки, прорезанные в камне, на котором они стояли. — Видите? Это сделано для того, чтобы могла стекать кровь.

— А-а…

— Во всех религиях древнего Леванта очень широко практиковались жертвоприношения.

Журналист окинул взглядом холмы, пустыню и деревушку. Детское лицо исчезло; в окне за разбитым стеклом никого не было. Один из автомобилей пришел в движение и теперь удалялся из Согматара по долине. Дорога шла параллельно руслу высохшей реки.

Латрелл представил себе, каково быть принесенным в жертву в таком вот месте. Ноги связаны грубой веревкой, руки скованы за спиной, в лицо смрадно дышит жрец; и потом острая боль от удара ножом между ребер…

Он глубоко вздохнул и вытер пот со лба. Похоже, пора уезжать. Журналист махнул рукой туда, где осталась машина. Кристина кивнула, и они побрели вниз по склону к терпеливо поджидавшему лендроверу. Но на полпути Роб остановился и посмотрел на холм.

Его внезапно осенило. Он сообразил, что означают числа.

Числа из записной книжки Брайтнера.

Погода не улучшалась. Свинцово-серое небо мрачностью соперничало с открытыми всем ветрам зелеными полями, расстилавшимися под ним. Бойжер, Форрестер и Алисдер Хэрнеби сидели в большом темном автомобиле, который пересекал остров Мэн, направляясь на юг. Впереди катилась еще одна такая же машина, в ней ехал заместитель старшего констебля Хейден со своими коллегами.

Форрестера снедало нетерпение. Время шло, неудержимо убегало сквозь пальцы. И каждая потерянная минута приближала их к следующему ужасному событию. К следующему убийству, которое обязательно состоится.

Детектив вздохнул. Тяжело, почти сердито. Но удалось, по крайней мере, добраться до чего-то реального — до настоящего следа, который вел к живым людям. Фермер, живший на южном конце острова, неподалеку от Каслтауна, заметил что-то странное. Форрестер немедленно предложил Хэрнеби принять участие в допросе, поскольку чувствовал: от этого человека можно получить дополнительную информацию.

Прежде всего Форрестер хотел узнать, почему корреспондентка Си-эн-эн сказала несколько многозначительных фраз. Бойжер с готовностью просветил его. Детектив-сержант объяснил, что Анжела Дарвилл узнала о случае на Крэйвен-стрит «от какого-то проныры из „Ивнинг стандарт“».

— И связала одно с другим, — добавил Форрестер. — Логично.

— Согласен с вами, сэр. Но она произнесла еще кое-что. Судя по всему, имелись похожие случаи. В Новой Англии, а точнее, в штатах Нью-Йорк и Коннектикут.

— Чем же они похожи?

— Изощренные издевательства и пытки того же рода.

— Звезда Давида?

Бойжер сказал «нет» и добавил:

— Но знаки по живому вырезали, было. Больше того — кожу сдирали. Она сказала, это, пожалуй, самое жуткое из всего, о чем ей приходилось делать репортажи.

Форрестер откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно. По сторонам дороги тянулись гряды приземистых бледно-зеленых, пропитанных дождевой водой холмов. Посреди безлюдных полей и лугов время от времени попадались небольшие фермы; тут и там торчали невысокие, причудливым образом изогнутые деревца, что позволяло без труда определить преобладающее направление ветра. Окружающие виды пробудили в памяти воспоминание о том, как он однажды проводил отпуск на Скае. В подобных пейзажах имелась меланхолическая прелесть, от которой было рукой подать до настоящей неодолимой тоски… Форрестер заставил себя отключиться от мыслей о дочери и вернулся к делу.

— Кто же оказался убийцей?

— Так никого и не нашли. И все же странно — я имею в виду сходство…

Дорога впереди сменилась грунтовкой с глубокими разъезженными колеями, которая уходила в просвет потрепанной океанскими ветрами живой изгороди, окружавшей ферму. Автомобили остановились. Пятеро полицейских и историк-любитель зашлепали к низкому белому дому. Бойжер посмотрел на свои элегантные туфли, на которые налипло несколько фунтов грязи, и пожаловался с непосредственностью молодости:

— Проклятье! Вы только посмотрите!

— Что же ты не запасся резиновыми сапогами, а, Бойжер?

— Сэр, мне и в голову не пришло, что мы тут будем совершать пешие прогулки. Можно, я включу это в дополнительные расходы?

Форрестер рассмеялся.

— Посмотрим, может, я сумею что-нибудь сделать.

Один из сопровождавших Хейдена констеблей в белых шлемах постучал в дверь, и вскоре ее открыл на удивление молодой человек. Форрестер против воли задумался о том, почему слово «фермер» всегда ассоциируется с образом солидного мужчины, размахивающего тяпкой или дробовиком. Здешний же фермер оказался красив и молод, не старше двадцати пяти лет.

— Здравствуйте, здравствуйте. Вы, наверно, заместитель?..

— … старшего констебля, — договорил за него Хейден. — Совершенно верно. А вы, должно быть, Гарри?

— Да. Гарри Спелдинг. Но чего ж мы разговариваем на ветру и под дождем? Заходите в дом. Погода гнусная!

Они набились в теплую симпатичную кухню, отделанную некрашеным деревом. На столе стояло блюдо с бисквитами. Бойжер тут же с энтузиазмом схватил один.

Форрестер неожиданно смутился оттого, что пришедших так много. Пятеро — это чересчур. Но всем хотелось узнать, куда ведет обнаруженный след, что именно видел Спелдинг. Улыбчивая хозяйка подала два чайника, а Спелдинг тем временем рассказывал свою историю. Во второй половине того дня, когда было совершено убийство, он чинил ворота. И совсем уже собрался вернуться в дом, закончив работу, как увидел «кое-что странное».

Форрестер внимательно слушал его, не обращая внимания на остывающий чай.

— Здоровенный такой внедорожник. Прямо трактор.

Хейден, не скрывая интереса, подался вперед и облокотился на кухонный стол.

— Где вы его увидели?

— На дороге в конце фермы Балладул.

— Я знаю это место, — перебил Хэрнеби.

— У нас тут часто бывают туристы. До берега рукой подать. Но эти люди были совсем другие… — Спелдинг взмахнул кружкой с недопитым чаем и улыбнулся Хейдену. — Пятеро молодых парней. В комбинезонах связистов.

— Простите? — удивился Бойжер.

Спелдинг повернулся к молодому помощнику Форрестера.

— Все были одеты в зеленые мешковатые комбинезоны с эмблемой Мэнской телекоммуникационной компании. Она занимается здесь мобильной связью.

Форрестер решил вмешаться в разговор.

— И что они делали?

— Просто бродили по моим полям. И я решил, что это странно. Очень странно. Да-да! — Спелдинг отхлебнул чая. — Хотя бы потому, что у нас тут нет ни релейных мачт, ни приема. Мы находимся в мертвой зоне сотовой связи. И еще, все они были молодые. Совсем пацаны. Серфингистами они тоже быть не могли — слишком холодно, да и вскоре должно было стемнеть.

— Вы с ними поговорили?

Спелдинг слегка покраснел.

— Сначала хотел. Они же забрались на мою ферму. Но они так на меня посмотрели, когда я подошел поближе…

— Как?

— Злобно. Просто… — румянец на щеках фермера сделался пунцовым, — злобно, типа того, — повторил он. — Прямо уставились. Ну, я и решил, что осторожность никому еще не вредила. Струсил, если честно, вы уж простите. А потом я увидел вашу пресс-конференцию и прикинул, что к чему.

Хейден допил чай, взглянул на Форрестера и вновь на Спелдинга.

Еще с полчаса они общими усилиями выжимали из Гарри Спелдинга оставшиеся подробности. Детальное описание незнакомцев — все молодые и рослые. Описание машины — черная «тойота-лендкрузер», хотя номера Спелдинг не запомнил. Возможно, номерного знака не было вовсе. Тем не менее это были улики. Какой-никакой, а прорыв. Форрестер считал, что это, скорее всего, были те самые люди, которых они искали. Выдать себя за работников сотовой сети — разумный ход. Антенны торчат повсюду; каждому хочется, чтобы мобильная связь работала круглосуточно и без проблем. Можно заниматься своим делом хоть глубокой ночью, не вызывая подозрений. «Перебои в сети» — вот и все объяснение.

Но тут бандиты попали в район, не имеющий сотового покрытия. Почему же они так оплошали? Неужели допустили первую ошибку? Форрестер почувствовал, как пробуждается надежда. Что, если к нему пришла наконец удача?

Допрос завершился. Чайник опустел. Через окно было видно, как серые тучи слегка поднялись. Солнце тут и там посматривало на мокрые поля сквозь прорехи в небесной пелене. Подтягивая брючины, полицейские зашлепали следом за фермером по грязи в сторону дороги на Балладул.

— Вот, — сказал Спелдинг. — Здесь я их и видел.

Все уставились на распаханное поле, краем которого шла проселочная дорога. Печальная корова меланхолически разглядывала Бойжера. Позади коровы тянулась длинная изгибающаяся полоса серого песка, дальше раскинулось холодное серое море, его как раз в эти минуты осветило случайно проглянувшее солнце.

Форрестер указал на дорогу.

— Куда она идет?

— К морю. Там и кончается.

Детектив вскарабкался на последние ворота; за ним последовали Бойжер и все остальные — с куда меньшей прытью. Они оказались как раз там, где стоял автомобиль. Довольно странное место для стоянки, если направляешься к заливу. До берега отсюда добрых полмили. Зачем же они остановились тут? Почему не проехали последний отрезок пути? Может, захотели прогуляться пешком? Определенно нет. Значит, искали что-то.

Форрестер вновь вскарабкался на ворота. Теперь он находился на высоте девяти футов над землей. Он огляделся по сторонам. Поля, каменные изгороди и луга на песчаной почве. И безрадостное море. Интерес могло представлять только ближайшее поле, на котором Форрестер увидел несколько невысоких холмиков и разбросанных валунов. Он слез с ворот и повернулся к Хэрнеби; тот никак не мог отдышаться после прогулки по глубокой грязи.

— Что это? — спросил Форрестер. — Вон те холмики.

— Э-э… — Хэрнеби неуверенно улыбнулся. — Я как раз хотел рассказать. Мало кто знает, что это балладулское погребение. Викинги. Одиннадцатый век. В сороковых годах здесь вели раскопки. Нашли украшения и тому подобное. И… кое-что еще.

— Что именно?

— Тело.

Хэрнеби заметно оживился. Он рассказал о больших раскопках, которые вели здесь сразу после войны. Тогда английские ученые обнаружили целиком закопанный корабль викингов, на котором оказалось много украшений и оружия. И тело воина.

— Там также были неопровержимые доказательства человеческих жертвоприношений. В ногах у воина археологи нашли останки юной девушки. Судя по всему, убитой в качестве жертвы.

— Почему так решили?

— При ней не было никаких погребальных вещей.

— К тому же она была задушена. Викинги были склонны к жертвоприношениям. Убить молодую рабыню, чтобы почтить выдающегося воина, — такое было в порядке вещей.

Форрестер почувствовал нарастающее волнение. Взглянул на Бойжера, потом на серые волны вдали. Вновь посмотрел на Бойжера.

— Ритуальное жертвоприношение, — произнес он после продолжительной паузы. — Да. Человеческое ритуальное жертвоприношение. Бойжер! Вот что это такое!

Бойжер удивленно воззрился на него. Форрестер объяснил:

— Сам подумай. Человек погребен заживо, пусть даже только голова засыпана землей. Человеку выбривают голову и отрезают язык. На обоих телах вырезаны ритуальные узоры…

— А теперь еще и Балладул, — добавил Хэрнеби.

Форрестер коротко кивнул и направился по полю к холмикам и валунам. После такой прогулки обувь, наверное, придется выбросить. Хотя это его не волновало. Он слышал шум далекого прибоя, чувствовал на губах соль океанского воздуха. Под его ногами викинги погребли юную женщину, убитую с соблюдением какого-то ритуала. И их сегодняшние наследники, новые убийцы, приезжали сюда. Приехали и через несколько часов сами совершили преступление, обставленное как ритуал.

Колесики закрутились. Машина пришла в движение. Форрестер вдохнул сырой тепловатый воздух. Над его головой неслись со стороны неспокойного Ирландского моря лохмотья серых туч.

Лендровер резво катил по проселку от Согматара к шоссе на Шанлыурфу — двадцать километров вдоль русла древней реки. Кристина смотрела вперед, сосредоточившись на дороге и крепко держа правой рукой головку рычага скоростей. Они ехали молча.

О предполагаемой разгадке тайны чисел Роб пока не сказал. Прежде он хотел сам убедиться. А для этого ему нужна была Библия и, возможно, компьютер.

Когда они вернулись в город, солнце уже висело низко над горизонтом. Но в Шанлыурфе и на закате кипела жизнь. Добравшись до квартиры Кристины, они бросили пыльные куртки на плетеное кресло и уселись на диван. И тут Кристина, совершенно неожиданно, вне всякой связи с событиями дня, спросила:

— Как, по-вашему, мне стоит улететь домой?

— Что? Почему?

— Раскопки закончены. Со следующего месяца мне уже не будут платить зарплату. Теперь я могу вернуться.

— Так и не выяснив, что случилось с Францем?

— Да. — Она посмотрела на окно. — Он… он мертв. Наверно, будет лучше просто смириться с этим, вам не кажется?

Солнце постепенно гасло. Над древней Урфой разносились крики муэдзинов. Роб поднялся, подошел к окну, распахнул его и высунулся. По мостовой ехал велосипедист, громко расхваливавший свой товар — огурцы. Возле магазина «Хонды» стояли кучкой женщины, некоторые говорили по мобильнику, поднеся его к закрытой черной паранджой голове. Они походили на тени, на привидения. Скорбные невесты смерти.

Он вернулся к дивану и посмотрел на Кристину.

— Я думаю, вам не стоит уезжать. Пока не стоит.

— Почему?

— Мне кажется, я знаю, что означают числа.

Ее лицо не дрогнуло.

— Объясните.

— У вас есть Библия? Английская.

— Вон на той полке.

Роб подошел к книжным полкам и пробежался взглядом по корешкам: искусство, поэзия, политика, археология, история. Еще археология. Нашел! Он снял с полки большой том Библии в черной обложке. Классическая версия.

Кристина взяла со стола записную книжку Брайтнера.

— Ладно, — сказал Роб. — Надеюсь, я прав. Уверен, что прав. Но надо убедиться. Читайте мне числа из книжки. И говорите, что находится на странице рядом с каждым числом.

— Хорошо… так… двадцать восемь. Рядом с компасом, у стрелки, указывающей на восток.

— Нет, произносите цифры раздельно. Два и восемь.

Кристина озадаченно взглянула на Роба. А может быть, заинтересованно.

— Как хотите. Два, восемь. Около стрелки компаса, указывающей на восток.

Роб открыл Библию на Книге Бытия, перелистал тонкие, почти прозрачные страницы, провел пальцем вдоль колонки убористо набранного текста и остановился на нужном месте.

— Глава вторая, стих восьмой. «И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке, и поместил там человека, которого создал».

Роб умолк. Кристина остановившимся взглядом смотрела на Библию. Немного помолчав, она пробормотала:

— … В Эдеме на востоке?

— Прочтите еще что-нибудь.

Кристина вновь посмотрела в записную книжку.

— Два, девять. Около дерева.

Роб склонился к той же странице Библии и произнес с выражением:

— Книга Бытия. Глава вторая, стих девятый. «И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла».

— Два, один, ноль, — сказала, понизив голос, Кристина. — Два, десять. Возле той штуки, что похожа на реку.

— Волнистая линия, разделяющаяся на четыре другие?

— Да.

Роб всматривался в мелкий шрифт Библии.

— Глава вторая, стих десятый. «Из Эдема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки».

— Мой бог… — пробормотала Кристина. — Вы правы!

— Давайте-ка попробуем еще раз. С другим числом, побольше.

Кристина вновь взяла записную книжку.

— Хорошо. Тут, в конце, есть большие числа. Десять, одиннадцать. Пойдет?

Роб зашуршал страницами и провозгласил, чувствуя себя кем-то вроде викария на кафедре:

— Бытие. Глава десятая, стих одиннадцатый. «И взял Фарра Авраама, сына своего, и Лота, сына Аранова, внука своего, и Сару, невестку свою, жену Авраама, сына своего, и вышел с ними из Ура Халдейского, чтобы идти в землю Ханаанскую; но, дойдя до Харрана, они остановились там».

— До Харрана?

— До Харрана, — повторил Роб и вновь сел на диван. — Давайте попробуем еще. Какое-нибудь другое число. Из тех, что рядом с рисунками.

— Вот число возле картинки, на которой то ли собака, то ли свинья, то ли… то ли кто-то еще.

— Какое число?

— Двести девятнадцать. Получается два, девятнадцать, да?

Роб нашел нужный абзац.

— «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к Адаму, чтобы видеть, как он назовет их…»

В квартире стало совершенно тихо. Роб все еще слышат крики продавца огурцов, доносившиеся с пыльной улицы. Кристина задумчиво глядела на него.

— Получается, Брайтнер думал, что раскапывает…

— Да. Сад Эдема.

Сидя в своем лондонском кабинете, Форрестер изучал историю человеческих жертвоприношений. Чашка кофе стояла рядом с фотографией сына, державшего в руках большой пляжный мяч, и портретом лучезарно улыбавшейся белокурой дочери. Последний снимок был сделан всего за несколько дней до ее смерти.

Временами, когда черные псы тоски терзали его особенно жестоко, Форрестер клал фотографию дочери на стол лицом вниз. Потому что иначе было слишком больно, слишком страшно. Думая о дочери, Форрестер, случалось, ощущал острую боль в груди, как будто сломанное ребро протыкало легкое. Это была реальная физическая боль, и детектив порой даже стонал вслух.

Но до крайностей доходило редко. Обычно ему удавалось отводить взгляд от своего прошлого с его страданием и устремлять его в прошлое других людей, с их страданиями. Сегодня утром фотография стояла на столе, а он ее словно не замечал, словно не видел сияющей счастьем улыбки своей беловолосой дочурки. Форрестер сосредоточился на экране компьютера. Он прогонял через Google слова «человеческие жертвоприношения».

Он читал о евреях: древнейшие израильтяне сжигали своих детей. Заживо. Делали они это, как выяснил Форрестер, в расположенной южнее Иерусалима долине Бен-Хинном. Из Википедии он узнал, что долина имела и другое название — Геенна. Для ханаанцев Долина Геенны была Адом, «Долиной смертной тени».

Форрестер читал дальше. По утверждениям историков, в глубокой древности израильские матери и отцы приносили своих перворожденных детей в эту долину, расположенную неподалеку от ворот Иерусалима, и там кидали плачущих младенцев во чрево огромной медной статуи, посвященной ханаанскому богу-демону Молоху. Когда все принесенные дети оказывались в медной чаше, под статуей разжигали костер, медь быстро раскалялась, и дети зажаривались. Чтобы заглушить рыдания детей, моливших о спасении, жрецы колотили в огромные барабаны. Сквозь грохот не было слышно воплей умиравших невероятно мучительной смертью младенцев, а матери избавлялись от чрезмерного потрясения, которое постигло бы их, если бы они слышали, как страдают сжигаемые заживо дети.

Форрестер откинулся на спинку кресла; его сердце колотилось, словно барабаны израильских жрецов. Как такое могло прийти в чью-то голову? Как можно приносить в жертву собственных детей? И вновь в мозгу детектива появилась непрошеная мысль о погибшей дочери. О его первенце.

Он с силой потер руками глаза и пролистал еще несколько страниц.

Ритуальные убийства первенцев, как выяснилось, было довольно частым явлением в древней истории. Для самых разных народов — кельтов, майя, готов, викингов, скандинавов, индийцев, шумеров, скифов, североамериканских индейцев, инков и многих других — обычным делом были человеческие жертвоприношения, и нередко в честь богов убивали именно перворожденных детей. Часто это совершалось в качестве так называемой «жертвы фундамента», при возведении стратегических или священных сооружений — перед тем как приступить к строительству, всем обществом приносили в жертву ребенка, обычно первенца в семье, и закапывали труп под устоем арки, или колонной, или порогом.

Форрестер набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. И пошел по следующей ссылке. За окном сияло с ясного неба яркое солнце поздней весны. Впрочем, он слишком глубоко погряз в своих жутких изысканиях, чтобы что-то замечать.

У ацтеков жертвоприношения сопровождались особенно сильным кровопролитием. Ритуал убийства гомосексуалистов состоял в том, что им через задний проход отрезали половые органы. Жрецы с головами в уборах из кишок прежних жертв заживо вскрывали груди вражеских воинов и выдирали еще бьющиеся сердца.

Он читал дальше и дальше. Существовало небезосновательное предположение о том, что Великая китайская стена стояла на тысячах трупов — вновь «жертвы фундамента». У японцев некогда существовал объект поклонения под названием хитобасира — «человеческая колонна»; под ее основанием заживо закапывали девственницу. В Мексике майя топили в сенотах — больших колодцах или цистернах — юношей и девушек. И было еще много, много подобного. Кельты в доримские времена поражали жертву в сердце и предсказывали будущее, глядя на конвульсии умирающего. Финикийцы буквально тысячами истребляли младенцев во искупление грехов и погребали их на «тофетах» — специальных огромных детских кладбищах.

И так далее, и тому подобное. Почувствовав, что его вот-вот затошнит, Форрестер откинулся в кресле. И все же он чувствовал, что продвигается вперед. Ритуальное убийство на острове Мэн и не доведенное до конца преступление на Крэйвен-стрит, должно быть, связаны с жертвоприношениями — не в последнюю очередь потому, что убийцы собрались на месте, где, как следовало из исторических данных, жертвоприношения уже совершались. Но что это за связь?

Он еще раз глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть в ледяную воду, и набрал в поисковом окне Google слова «звезда Давида».

За сорок минут изысканий в еврейской истории ему удалось выяснить требуемое. Отыскал он это на каком-то безумном, возможно сатанистском, американском сайте. Но ведь именно безумие Форрестер сейчас и расследовал. Сайт сообщил ему, что звезда Давида известна также как звезда Соломона, поскольку древнеиудейский царь якобы использовал ее в качестве магической эмблемы. Некоторые современные видные раввины призывали отказаться от символа, поскольку он напрямую связан с оккультизмом. Соломон, сообщалось на сайте, использовал шестиконечную звезду, когда строил храм Молоха, ханаанского демона, где приносил в жертву людей и животных.

Форрестер перечитал страницу на экране. И опять перечитал. И в третий раз. Нет, не звезду Давида вырезали убийцы на коже своих жертв. Они вырезали звезду Соломона. Символ, напрямую связанный с человеческим жертвоприношением.

А бритье головы?

На это хватило трех минут в Google.

Во многих религиях жертв перед закланием подвергали тому или иному ритуалу очищения. Или их заставляли поститься, или мыли, или сбривали все волосы с тела. Бывало, что и язык отрезали.

Предположения Форрестера подтверждались. Убийцы были одержимы концепцией человеческого жертвоприношения. Но почему?

Детектив поднялся и принялся разминать одеревеневшую шею. Он читал уже три часа без перерыва. Мозг пульсировал в такт пульсации экрана компьютера. Все хорошо, но пока реальной ниточки, которая вела бы к банде убийц, не находилось. Все порты острова Мэн были взяты под наблюдение. Аэропорт тоже. Однако надежды на то, что банду удастся выловить, почти не существовало: преступники давно уже должны были разделиться и исчезнуть с острова по одному. Каждый день, каждый час Мэн покидали десятки больших и малых судов, паромов и самолетов; вероятнее всего, преступники улизнули еще до того, как труп был обнаружен. Разве что какие-нибудь камеры наружного наблюдения могли запечатлеть большую черную «тойоту», но на поиски нужных кадров могла уйти не одна неделя.

Форрестер вновь сел и подвинулся вместе с вращающимся креслом к экрану. Ему оставалось выяснить еще три вещи.

Иерусалим Уэйли входил в компанию ведущих разгульную жизнь аристократов — ирландский «Клуб адского огня». По крайней мере, так утверждал историк. Но каким образом этот факт связан с жертвоприношениями? С убийствами? И вообще, есть ли тут хоть какая-то связь?

А скелеты на Крэйвен-стрит в доме Бенджамина Франклина? Они-то здесь при чем?

Эти два вопроса вели к третьему: всюду, где побывали преступники, они что-то копали. Что они искали?

Новый поиск оказался простым; успех принесла первая же попытка. Форрестер набрал «Бенджамин Франклин» и «Клуб адского огня» и сразу получил ответ. Бенджамин Франклин, один из самых знаменитых отцов-основателей США, был близким другом сэра Френсиса Дэшвуда, а сэр Френсис Дэшвуд основал «Клуб адского огня». Более того, согласно утверждениям ряда авторитетных ученых, Бенджамин Франклин сам являлся членом клуба.

Мозаика понемногу складывалась. «Клуб адского огня» занимал в ней, судя по всему, одно из ключевых мест. Но что именно он собой представлял?

Как Форрестеру удалось узнать в Google, «Клуб адского огня» являлся тайным обществом, в состав которого входили великосветские бездельники из Ирландии и Англии. Но на том все и заканчивалось. Возможно, они были дурными и опасными людьми, определенно не желали ни в чем себя ограничивать и развлекались без всякого удержу, но являлись ли они сатанистами и убийцами? Большинство историков склонялось к мнению, что это был обычный клуб, где собирались выпивохи, иногда переступавшие за грань благопристойности. Сплетни о поклонении дьяволу по большей части отметались.

Правда, сообщалось и об одном специалисте, не согласном с общепринятым мнением. Форрестер выписал его имя в блокнот. Профессор Хьюго де Савари из Кембриджского университета (это вам не шутки!) утверждал, что в «Клубе адского огня» всерьез занимались оккультизмом. Хотя над его словами принято было смеяться.

Но даже если де Савари прав, ответа на прочие непростые вопросы его теория не давала. Что искали преступники? Зачем рыли ямы? Как их действия связаны с «Клубом адского огня»? Какой смысл в перекапывании газонов и подвалов? Поиск сокровищ? Демонических атрибутов? Старых костей? Проклятых бриллиантов? Принесенных в жертву детей? Голова Форрестера шла кругом. Это уж чересчур. Для одного утра, пожалуй, достаточно. Он хорошо потрудился. У него было ощущение, будто он наконец-то собрал все основные части мозаики, или, может, кто-то ему подсказал, что к чему. Единственная беда в том, что он потерял коробку и не мог посмотреть, какая картинка изображена на крышке. Подавив зевок, Форрестер взял со спинки вращающегося кресла пиджак и просунул руки в рукава. Подошло обеденное время. Он заслужил хороший обед. Пожалуй, итальянская кухня. Да, пене арабиата[15] в траттории, что неподалеку. На десерт большой кусок тирамису; и спокойно, не спеша, прочесть спортивный раздел в газете.

Направляясь к двери, детектив мельком взглянул на стол. Невинное счастливое лицо дочери лучезарно улыбалось ему. Форрестер приостановился, ощутив резкую боль. Он перевел взгляд на фотографию сына, потом вновь посмотрел на дочь. Ему явственно послышался ее голос.

Как она произнесла свои первые слова. «Папа, я-по-ко! Я-по-ко»…

Боль казалась почти нестерпимой. Он положил фотографию на стол лицом вниз и вышел за дверь.

Там он сразу же наткнулся на запыхавшегося и взволнованного Бойжера.

— Сэр, по-моему, у нас кое-что появилось!

— Что?

— «Тойота». Черная «тойота».

— И где же она?

— В Хейшеме, сэр. Это в Ланкашире.

— Когда?

— Два дня назад.

Роб и Кристина сидели в чайхане возле прудов Авраама. Медово-желтые камни мечети Мевлид-Халил сияли в утреннем свете и отражались в неподвижной воде.

Накануне вечером они порознь проверяли версию насчет Эдема: Кристина дома при помощи своего ноутбука, Роб в интернет-кафе. Они решили действовать параллельно, чтобы быстро получить побольше информации. А теперь встретились для обсуждения результата. Сюда пришли, стараясь поменьше привлекать к себе внимание — легче остаться незамеченными в толпе. Среди прогуливавшихся друзей, свободных от службы солдат и детей, объедавшихся тефтелями из баранины, пока матери любовались карпами в воде. Раздражало лишь присутствие полицейского автомобиля, притулившегося неподалеку от входа в парк.

Роб хорошо помнил, как именно пришел к решению. Во время поездки в Согматар и Харран они говорили о Книге Бытия. Кристина упомянула легенду об изгнании Адама и Евы из рая. Сочетание закономерно навело его на воспоминание о чтении Библии отцом, и журналист сообразил, как можно воспринимать записанные в блокнот числа. Глава X, стих Y. Число, разбитое на два меньших. Но конечно, следовало тщательно проверить гипотезу и рассмотреть записи с позиций лежащей в ее основе логики.

— Хорошо. — Он отхлебнул чая. — Давайте еще разок пройдемся с начала до конца. Мы знаем, что в этих краях впервые в мире появилось земледелие. В районе, непосредственно примыкающем к Гёбекли. Примерно за восемь тысяч лет до нашей эры, так?

— Так. И мы имеем приблизительное представление о том, где и когда это произошло…

— … благодаря свидетельствам, обнаруженным археологами. Как там было написано? «Одомашнивание явилось сильнейшим потрясением для всей системы». Я это прочитал в одной из ваших книг. Судя по скелетам, люди изменились, измельчали, стали чаще болеть.

— Д-да, — неуверенно согласилась Кристина. — Действительно, скелеты менялись по мере того, как люди приспосабливались к более тяжелым условиям жизни и пище с меньшим количеством белков. И физическое состояние, похоже, ухудшалось. Я видела это на многих раскопках.

— Что же получается? Одомашнивание на ранних этапах ведет к снижению качества жизни. Даже животные тощают.

— Да.

— Но… — Роб подался вперед. — В то время, когда происходило это самое одомашнивание, за восемь тысяч лет до нашей эры, природные условия здесь начали меняться. Именно здесь. Верно?

— Да. Деревья стали вырубать, начала сохнуть почва, и климат быстро сделался очень засушливым. Таким как сейчас. Ну а некогда эти места были похожи на… рай. — Она задумчиво улыбнулась. — Помню, Франц рассуждал о прежнем облике Гёбекли. Он говорил: некогда тут была prachtvolle Schäfferegion — пасторальная местность с изумительной растительностью. Кругом богатые дичью леса и луга с высокими травами. А потом стали возделывать землю, и климат изменился. И места потеряли красоту, и работать было все тяжелее и тяжелее.

Роб извлек записную книжку и прочитал вслух:

— «Адаму же сказал: …проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей». Бытие, глава четвертая, стих двадцатый. Четыре, двадцать.

Кристина помассировала виски. У нее против обыкновения был усталый вид. Но она заставила себя собраться.

— Мне уже приходилось встречаться с теорией, утверждающей, что история о садах Эдема имеет фольклорное происхождение — так сказать, народная память, — и что это аллегория.

— Вы хотите сказать, метафора?

— Да, есть и такое мнение. Легенда об Эдеме описывает прошлую жизнь охотников-собирателей. Когда мы бродили под деревьями, срывали фрукты, собирали дикие травы… как нагие Адам и Ева в раю. А потом мы занялись земледелием, и жизнь стала тяжелее. Так мы были изгнаны из Эдема.

Роб посмотрел на двух мужчин, которые, держась за руки, шли к чайхане по мостику через узенькую протоку.

— Но все же, почему мы занялись земледелием?

Кристина пожала плечами.

— Никто не знает. Это одна из величайших тайн. Но началось все здесь, точно. В этом уголке Анатолии. В Чайёню, каких-то семьдесят миль отсюда, впервые стали держать домашних свиней. А рогатый скот — в Чатал-Хёюке, немного западнее.

— Но как именно в данную картину вписывается Гёбекли?

— Не сказать, чтобы легко. Ведь то, что охотники создали такое сооружение, — самое настоящее чудо. Однако оно говорит нам: жизнь в эпоху до сельского хозяйства была не слишком обременительна. У первобытных охотников было время, чтобы научиться искусствам, ваянию, творить замечательную резьбу… Это был колоссальный прорыв. Но в то же время они не умели лепить глиняные горшки! — Серебряный крестик на груди Кристины ярко сверкнул на солнце. — Очень странно. И конечно, особый упор на сексуальность. В Гёбекли чрезвычайно много резных изображений эротического характера.

— Мужчины и самцы животных с огромными фаллосами. И женщины, обнаженные женщины с широченными бедрами…

— Может, они съели плод с Древа познания? — сказал Роб.

Кристина вежливо улыбнулась:

— Может, и так.

Они помолчали. Кристина нервно поглядывала налево, туда, где прохаживался смуглый полицейский с рацией, из которой доносились невнятные звуки. Роб пытался сообразить, почему вдруг оба впали в явную паранойю. Ни она, ни он не сделали ничего дурного. Но этот детектив… Кирибали выглядел слишком уж зловеще. А люди, наблюдавшие за квартирой? Что это значило? Усилием воли журналист отбросил страхи. Предстояло еще многое сделать.

— Получается, тут зашифрована география?

— Да. — Кристина кивнула. — Топографические привязки. И это важно.

— Поблизости от Гёбекли нет четырех рек.

— Только одна. Но зато не просто река, а Евфрат.

Роб вспомнил кое-что из прочитанного в интернет-кафе: «И ученые всегда сходились на том, что если Эдем вообще существовал, то находился где-то в междуречье Тигра и Евфрата. В плодородном полумесяце. Там, где сохранились самые ранние следы цивилизации. К тому же о Евфрате прямо сказано в Бытии, что он вытекает из Эдема».

— Допустим. И еще у нас есть горы на карте.

— Тавры.

— Где находятся истоки Евфрата. Восточнее Эдема, — сказала Кристина. — Во многих легендах говорится, что Эдем с востока был огражден горами. Таврские горы лежат восточнее Гёбекли.

Кристина взяла свою записную книжку и просмотрела некоторые заметки.

— Ладно, вот кое-что еще. В древних ассирийских текстах упоминается Бет-Адини, так называемый Дом Эдемский.

— И что это такое?

— Это… это было крохотное арамейское государство. Находилось на берегу Евфрата немного южнее Каркемиша, от которого до Шанлыурфы пятьдесят миль.

Сказанное произвело на Роба впечатление. Кристина проделала куда более глубокое исследование, чем он.

— А еще что-нибудь вам удалось выяснить?

— Мы знаем, что Харран напрямую связан с Адамом и Евой. Но Эдем описан не только в Бытии, о нем упоминает и Книга Царств. — Она перевернула страницу записной книжки и прочитала: — «Боги народов, которых разорили отцы мои, спасли ли их? Гозан, и Харран, и Рецеф, и сынов Эдема, что в Фалассаре».

— И снова Харран.

— Да, Харран. — Она пожала плечами. — А Фалассар — это, возможно, Расафа, город на севере Сирии.

— Далеко отсюда?

— Двести миль на юго-запад.

Роб энергично закивал.

— Получается, что Гёбекли лежит точно на востоке. В том же направлении, что и Эдем… А как насчет названия? Самого слова «Эдем»? По-иудейски оно означало «наслаждение»…

— Хотя на самом деле происходит от шумерского корня «един». Степь, равнина или плато.

— Например… например, Харранское плато?

— Совершенно верно. Харранское плато. На котором мы обнаруживаем…

— Гёбекли-тепе. — Роб почувствовал, как у него на спине выступил пот. Утро было очень жарким; зной донимал даже здесь, в относительно прохладной чайхане посреди парка. — Так… Хорошо, последняя нить указывает на прямую связь с Библией.

— Предполагается, что здесь жил Авраам. Книга Бытия определенно связывает его с Харраном. Мусульмане в большинстве своем считают, что Урфа — это Ур Халдейский. Он тоже упоминается в Бытии. На здешнем клочке земли связей с Бытием больше, чем на всем остальном Ближнем Востоке.

— Значит, сходится. — Роб удовлетворенно улыбнулся. — С учетом библейского контекста, истории и легенд, да еще и топографии местности и артефактов, связанных с началом одомашнивания животных и растений, и, конечно, результатов раскопок самого памятника мы получаем решение. Верно? По крайней мере, мы приходим к тому же решению, что и Франц… — Роб вскинул руки, будто фокусник, намеревающийся исполнить эффектный трюк. — Гёбекли-тепе и есть Сад Эдема!

Кристина улыбнулась.

— Метафорически.

— Да, метафорически. И все равно довольно убедительно. Ведь здесь и произошло грехопадение человека. От вольной жизни охотника он перешел к изнурительному крестьянскому труду. Именно эта история и описана в Бытии.

Некоторое время оба молчали. Паузу прервала Кристина.

— Хотя правильнее будет сказать, что Гёбекли-тепе — храм, выстроенный посреди райского ландшафта.

— А не тот самый Сад Эдема.

— Конечно. — Роб широко улыбнулся. — Кристина, не тревожьтесь, я вовсе не считаю, будто Адам и Ева разгуливали по Гёбекли и ели персики. Но, по-моему, Франц верил, что нашел то самое место. В аллегорическом смысле.

Он окинул взглядом блестящие на солнце пруды и ощутил, как поднимается настроение. Разговор оказался очень полезным. А уж какие перспективы открывались с точки зрения журналистской работы! Пусть история крайне смелая, но ведь захватывает, и читать ее будут взахлеб. Ученый, думающий, что раскапывает библейский Эдем, пусть даже метафорически и аллегорически! Это же будет разворот с заголовком на обе полосы! Запросто!

А вот Кристина, похоже, не так уж радовалась успешному подтверждению их гипотезы. Ее глаза на секунду затуманились — эмоциональный всплеск, который сразу же улегся.

— Да-а… Допустим, вы правы. По всей видимости, так оно и есть. Это определенно объясняет все числа. И загадочное поведение Франца в последнее время, его ночные раскопки. Он ведь прятал свои находки. Наверное, ужасно волновался. А в последнее время перед… перед тем, как… это случилось, страшно нервничал.

Ее настроение тронуло Роба, и он мысленно обругал себя. Действительно, он думает лишь о своей работе, а ведь погиб человек.

— Остается еще множество вопросов, — как бы отвечая мыслям собеседника, сказала, нахмурившись, Кристина.

— Один из них — почему убили Франца?

— Именно.

— Ну… — принялся рассуждать вслух Роб, — допустим… допустим, какие-нибудь американские евангелисты узнали, чем он занимается. В смысле, о раскопках Эдема.

Кристина рассмеялась.

— И наняли убийцу? Да уж. Евангелисты всегда славились редкой раздражительностью.

В ее чашке не осталось ни капли. Женщина поднесла сосуд к губам, поставила на место и сказала:

— А вот и второй вопрос: почему охотники засыпали Гёбекли? Этого теорией Эдема не объяснишь. На то, чтобы завалить весь храм землей, должен был уйти не один десяток лет. Зачем это понадобилось?

Роб поднял глаза к голубому небу Урфы, вероятно надеясь на озарение.

— Не потому ли, что храм был напоминанием о грехопадении? Может, даже на такой ранней стадии развития цивилизации он символизировал ошибку человечества? Падение в грех труда… Начало подневольной работы. Вот и упрятали предмет своей главной гордости то ли от стыда, то ли от злости, то ли от обиды, то ли от…

Кристина выслушала его тираду с равнодушным видом.

— Ладно, — улыбнулся Роб. — Допустим, моя версия никуда не годится. А по-вашему, каков ответ?

Она пожала плечами.

— C'est un mystère[16].

Еще некоторое время они молча сидели за столиком.

В нескольких ярдах от них за грядой розовых кустов ребятишки восторженно размахивали руками, указывая на плававших в пруду рыб. Роб обратил внимание на девочку лет одиннадцати, с ярко-золотистыми курчавыми волосами. А ее мать была облачена во все черное — мешковатое платье до пят и паранджу. Робу на миг сделалось грустно: скоро и эту веселую красивую девчушку упрячут от чужих глаз, как и ее мать. На всю оставшуюся жизнь завернут в черное.

И тут же он почувствовал укол совести — по отношению к собственной дочери. Конечно, он хотел разобраться в тайне, и все же в глубине души по-прежнему хотел поскорее вернуться домой. Вернее сказать, его отчаянно тянуло к Лиззи.

Кристина открыла записную книжку Брайтнера и положила ее на стол рядом со своей. На столешнице играли тени и блики солнечных лучей, что пробивались сквозь листву лаймовых деревьев.

— Еще один, последний момент. Кое-что, о чем я вам пока не говорила. Помните последнюю строчку в его записной книжке?

Она повернула книжку так, чтобы Робу было удобнее читать, и указала пальцем.

В этой строке упоминались черепа. «Чайеню, черепа, cf Орра Келлер».

— Я не говорила об этом прежде, потому что была сильно сбита с толку. Мне казалось, что это никакого отношения не имеет. Но теперь… Впрочем, посмотрите сами. У меня возникла идея.

Он склонился и прочел строку. Но так ничего и не понял.

— Кто такая Орра Келлер?

— Это не имя! — с жаром пояснила Кристина. — Мы лишь предположили, будто это имя, потому что оба слова начинаются с заглавных букв. Но теперь я думаю, что Франц просто смешал языки.

— Все равно не понимаю.

— Смешал немецкий с английским. И…

Роб случайно взглянул через плечо Кристины.

— Боже мой! — воскликнула вдруг Кристина, замерев.

— Что?

— Не оглядывайтесь. Это Кирибали, полицейский. Он увидел нас. И идет сюда.

Кирибали шел в одиночестве, хотя Роб видел возле Садов Гёльбаши припаркованный полицейский автомобиль.

Детектив был сегодня в другом, не менее элегантном костюме — полотняном, кремового цвета. К нему надел типично британский галстук в голубую и зеленую полоску. Чем ближе подходил, тем шире делалась его змеиная улыбка.

— Доброе утро. Патрульные сообщили, что вы здесь. — Он, склонившись, поцеловал руку Кристине и придвинул свободный стул. Повернулся к застывшему в ожидании официанту, и выражение его лица сразу из светского, чуть ли не подобострастного сделалось повелительным. — Лукум!

Официант испуганно вздрогнул и кивнул. Кирибали вновь улыбнулся соседям по столу.

— Я заказал турецкие сласти! Вы обязательно должны попробовать их здесь, в Гёльбаши. Во всей Шанлыурфе не найдете лучше. Настоящие турецкие сласти — это вещь. Вы, конечно, знаете, как изобрели лукум?

Роб сказал, что не знает. Похоже, Кирибали обрадовался — он подался вперед и положил украшенные маникюром руки на стол.

— Началось все с того, что одному оттоманскому шейху надоели вечные свары между его женами. В гареме творилось невесть что. И шейх потребовал от придворного кондитера сделать сласти настолько вкусные, чтобы женщины забыли о соперничестве. — Кирибали откинулся на спинку стула и взглянул на официанта, ставившего на стол блюдо с густо засыпанным сахарной пудрой лукумом. — И, представьте, помогло. Попробовав сластей, жены успокоились, и в гареме воцарился мир. Одно было плохо — от очень калорийных лакомств наложницы так растолстели, что шейх не чувствовал к ним никакого влечения. И потому… шейх приказал кастрировать своего кондитера.

Кирибали громко рассмеялся, взял со стола блюдо и предложил Кристине угощаться.

Латрелл не впервые чувствовал в Кирибали странную двойственность. Полицейский казался очень обаятельным человеком, но присутствовало в нем и что-то пугающее. Сорочка слишком чистая, галстук слишком английский, речь слишком правильная, литературная. Однако он, несомненно, был умен. Роб задумался: насколько близко Кирибали может подойти к разгадке тайны убийства Брайтнера?

Сласти действительно оказались восхитительными.

А Кирибали вновь потчевал их разговором:

— Вы читали «Хроники Нарнии»?

Кристина кивнула.

— Могу поручиться, там самое известное литературное описание турецких сластей. В эпизоде, где Белая Колдунья угощает конфетами…

— «Лев, Колдунья и Платяной шкаф»?

— Совершенно верно! — обрадовался Кирибали и изящно отпил чая из своей чашки. — Я часто думаю, почему в Англии детская литература занимает такое важное место? Это, несомненно, особое свойство, я бы сказал, дар островной расы.

— Особое по сравнению с американцами?

— По сравнению с кем угодно, мистер Латрелл. Посудите сами. Кто писал самые знаменитые произведения для детей? Льюис Кэрролл, Беатрис Поттер, Роальд Даль. Толкин. Даже отвратительный Гарри Поттер и тот появился на свет в Англии.

По розовым кустам Гёльбаши пробежал долгожданный ветерок.

— Думаю, дело в том, что британцы не боятся пугать детей. А детям нравится, когда их пугают. Вы не находите, что среди самых знаменитых детских книг попадаются настоящие кошмары? Безумный шляпник со всеми признаками отравления ртутью. Нелюдимый производитель шоколада, эксплуатирующий негров-лилипутов…

Роб вскинул руку.

— Офицер Кирибали…

— Да?

— Скажите, вы ведь пришли сюда не только для беседы о литературе? У вас есть более серьезная причина?

Полицейский вытер женоподобные губы уголком чистой салфетки.

— Я хочу, чтобы вы уехали. Оба. Немедленно.

— Почему?! — негодующе воскликнула Кристина.

— Ради вашего же блага. Потому что вы ввязались в дела, о которых не имеете ни малейшего представления. Это… — Кирибали повел вокруг рукой; жест охватывал и цитадель, и две коринфские колонны наверху, и черные дыры пещер внизу. — Это очень, очень древнее место. Здесь чрезвычайно много секретов. Темных страхов, которые вы не в состоянии постичь. И чем чаще вы соприкасаетесь с ними, тем большей опасности подвергаетесь.

Кристина отрицательно покачала головой.

— Я не допущу, чтобы меня выгнали отсюда.

Кирибали нахмурился.

— Вы ведете себя очень неразумно. Вы привыкли к… «Старбакс», компьютерам, диван-кроватям. К жизни в комфорте. А здесь Древний Восток. Вам его не постичь.

— Но вы сами сказали, что хотите нас допросить…

— Вы не подозреваемые! — Детектив продолжал хмуриться. — И вы мне совершенно не нужны.

Кристину его слова нисколько не смутили.

— Простите, но я не собираюсь подчиняться приказам. Ни вашим, ни чьим-либо еще.

Кирибали повернулся к Робу.

— В таком случае, мне остается лишь воззвать к мужской логике. Как известно, женщины…

Кристина выпрямилась.

— Я хочу знать, что находится в подвале. В подвале музея!

Ее вспышка заставила детектива умолкнуть. На его лице появилось непривычно растерянное выражение. Впрочем, полицейский тут же помрачнел и посмотрел по сторонам с таким видом, будто ожидал, что к нему сейчас присоединится неведомый друг. Но терраса кафе опустела. Лишь в тенистом уголке курили кальян два толстяка в костюмах. Они безразлично смотрели на Роба и улыбались.

Кирибали резко поднялся. Вынул из великолепного кожаного бумажника несколько турецких лир и аккуратно положил на скатерть.

— Придется говорить напрямик. Вас заметили, когда вы незаконно проникли на раскопки в Гёбекли-тепе. На прошлой неделе.

У Роба по коже пробежал озноб от нехорошего предчувствия. Если Кирибали это известно, им могут грозить неприятности.

Турок между тем продолжал:

— У меня есть друзья в курдских деревнях.

— Мы просто искали… — попыталась объяснить Кристина.

— Дьявола вы там искали! На свою голову! Еврейке следовало бы соображать лучше.

Слово «еврейка» Кирибали произнес так, что Робу явственно послышалось змеиное шипение.

— Мое терпение… небезгранично. Если вы до завтра не уедете из Шанлыурфы, то окажетесь в турецкой тюрьме. Там вы сможете сделать удивительное открытие: не все мои коллеги по правоохранительной системе Республики Ататюрка разделяют гуманное отношение к вашему достоинству и здоровью.

Он еще раз улыбнулся — притворной, крайне лицемерной улыбкой — и удалился, задев на ходу несколько пышных роз; цветы закачались, осыпая алые лепестки.

С минуту Роб и Кристина сидели неподвижно. Роб всем существом ощущал надвигающиеся неприятности, чуть ли не слышал завывания полицейских сирен. Во что же такое они ввязались? С точки зрения журналиста — отличный материал, но стоит ли он реального риска? Невольно Роб вернулся мыслями в Ирак, вспомнил багдадскую террористку-смертницу. Он и теперь ясно видел ее лицо. Террористка была красивой, молодой, с длинными темными волосами и полными губами, покрытыми ярко-красной помадой. Террористка-смертница с накрашенными губами. Она улыбнулась ему, чуть ли не призывно улыбнулась, и потянулась к кнопке, чтобы убить всех вокруг.

Роба передернуло. Однако жуткое воспоминание породило новую решимость: ему надоели угрозы. Надоело бояться того, что его могут взять и выставить вон.

Кристина разделяла его чувства.

— Никуда я не поеду!

— Он нас арестует.

— За что? За езду по ночам?

— Мы проникли на раскопки.

— За такое в тюрьму не сажают. Сплошной блеф.

— Не уверен, — с сомнением проговорил Роб.

— Но ведь он совершенно никчемный тип, скажете нет? И все его угрозы — игра.

— Никчемный? Кирибали? — Роб покачал головой, уже без всяких сомнений. — Нет, здесь вы не правы. Я навел справки. Поспрашивал кое-кого. Его уважают и даже боятся. Говорят, он исключительно хороший стрелок. Нет, не хотелось бы мне обзавестись таким врагом.

— Но мы не можем уехать. По крайней мере, пока я не выясню еще кое-что!

— Вы имеете в виду подвал? В музее? Что там может быть?

К ним приблизился официант, по-видимому ожидавший, что они сейчас уйдут. Но Кристина заказала еще две чашки сладкого красного чая. И потом сказала:

— Последняя строка, записанная в блокноте. «Чайеню, черепа, cf Орра Келлер». Вы же помните, конечно, историю с черепами в Чайеню?

— Нет, — признался Роб. — Расскажите.

— Чайеню — тоже знаменитый археологический объект. Возрастом не сильно уступает Гёбекли. Он находится в сотне миль к северу отсюда. Это там впервые одомашнивали свиней.

Официант поставил на стол две чашки с двумя серебряными ложечками. У Роба мелькнула странная мысль: а нельзя ли отравиться чаем, если пить его слишком много?

— Чайеню раскапывает американская группа, — продолжала Кристина. — Несколько лет назад они нашли под одним из центральных помещений целую залежь черепов и расчлененных скелетов.

— Человеческих черепов?

Кристина кивнула.

— А также кости животных. Химики определили, что там обильно проливалась человеческая кровь. Участок теперь так и называют: камера черепов. Франц как зачарованный следил за происходящим в Чайеню.

— И что же там происходило?

— Находки определенно указывают на человеческие жертвоприношения. Хотя это мнение оспаривают. Курдам очень не хочется, чтобы их предков считали столь… кровожадными. Да и кому из нас хотелось бы? Но большинство ученых теперь убеждены, что кости в камере черепов остались именно после многочисленных ритуальных убийств. Жители Чайеню строили дома на фундаментах из костей своих жертв.

— Очень мило!

Кристина размешивала сахар в чашке.

— Следовательно, последние слова в блокноте нужно читать как «эдесский подвал».

— Простите?

— Так сотрудники музея Шанлыурфы называют хранилище самых малоизученных экспонатов, относящихся к доисламскому времени. Запасник называют эдесским подвалом.

Роб состроил гримасу.

— Простите, Кристина, но я все равно не понимаю.

— Шанлыурфа сменила много названий, — пояснила Кристина. — Крестоносцы называли ее Эдессой — так же, как и греки. У курдов она носила название Риха.

— У арабов — Аль-Руха. Город пророков. Еще одно название — Орра. По-видимому, греческая форма сирийского Урха. Так что Эдесса и Орра — одно и то же.

— А Келлер?

— Это вовсе не имя! — Кристина победоносно улыбнулась. — Это немецкое слово, обозначающее подвал, погреб. Франц написал его с заглавной буквы, потому что немцы вообще пишут так все существительные.

— Ммм… кажется, начинаю понимать…

— Так что когда он писал «Орра Келлер», то имел в виду «эдесский подвал». В музее Урфы!

Кристина откинулась на спинку стула. Роб наклонился к ней.

— Значит, он сообщал: в эдесском подвале что-то есть.

— Но мы пока не знаем, что именно.

— Но зачем было вносить это в записную книжку? Разве для того, чтобы самому не забыть… о чем-то важном. И еще… Что значит это «cf»?

— Дайте подумать… Ммм…

— Это латинское сокращение. Confer. Сравни. Принято в научной литературе. Cf. Он имеет в виду, что нужно сравнить знаменитые черепа из Чайеню с чем-то из музейного подвала. Но там нет или, вернее, не было ничего достойного внимания. Я лично изучила все запасники, когда приехала сюда в первый раз. Однако не забывайте, — она подняла палец, словно строгая учительница, — Франц копал в Гёбекли еще и тайно, по ночам.

— Причем как раз перед тем, как его убили.

Она раскраснелась от возбуждения и, возможно, даже гнева.

— И вы думаете, он прятал свои находки там? В запаснике доисламской эпохи?

— Идеальное место. Самое пыльное во всем музее. Самая дальняя часть подвала. Безопасно, закрыто и фактически забыто.

— Ладно, — отозвался Роб. — Но ведь это всего лишь безумная гипотеза. Бездоказательная.

— Возможно. Хотя…

Тут до Роба дошло.

— Вы специально сказали это Кирибали?

— А его реакцию вы сами видели! Я права. В подвалах что-то есть.

Чай уже совсем остыл. Роб одним глотком допил его и посмотрел на Кристину. В ней определенно имелись потаенные глубины. Хорошо скрытое коварство.

— Значит, вы хотите пойти и посмотреть?

Она кивнула.

— Да. Правда, подвал заперт. И дверь на кодовом замке.

— Еще один взлом? Не слишком ли опасно?

— Опасно, знаю.

Ветерок шелестел в кронах лаймов. За протокой у дальнего конца моста стояла женщина, с головы до пят закутанная в черное. На руках она держала младенца и целовала его пухлые розовые пальчики, один за другим.

— Кристина, зачем вам это? К чему заходить так далеко? Интуиция?

— Я хочу знать, как и почему он умер.

— Я тоже. Но ведь мне за такое платят. Работа. Я готовлю материал. А вы почему рискуете?

— Я… — Она вздохнула. — Я делаю это потому… потому что он сделал бы то же самое для меня.

Неясные подозрения Роба, похоже, подтверждались.

— Вы с Францем были…

— Любовниками? Да. — Француженка отвернулась, очевидно не желая выдавать свои чувства. — Несколько лет назад. Он ведь дал мне первый реальный шанс в археологии. В изумительном месте — в Гёбекли-тепе. Здесь не было никаких костей, и остеоархеолог ему совершенно не требовался. И все же он пригласил меня, потому что ему нравилось, как я работаю. А через несколько месяцев мы… влюбились друг в друга. Но вскоре все кончилось. Мне было не по себе. Слишком уж большая разница в возрасте.

— Значит, это вы прекратили ваши отношения?

— Да.

— Он продолжал любить вас?

Кристина кивнула, зардевшись.

— Думаю, что да. Он был таким благородным, таким деликатным. И никогда не допускал, чтобы наши отношения влияли надело. Он давно мог попросить меня уехать отсюда, но не просил. А ведь ему, вероятно, было не так легко переносить мое присутствие из-за чувств, которые он ко мне испытывал. Он был прекрасным археологом, а уж мужчиной — просто потрясающим. Одним из самых изумительных, каких мне доводилось встречать. Слава богу, после того как он женился, стало легче.

— Вы считаете себя в долгу перед ним?

— Совершенно верно.

Еще несколько минут они сидели молча. Солдаты кормили карпов в пруду. Роб проводил взглядом водовоза на осле, плетущегося по аллее. И вдруг журналисту пришла в голову одна мысль.

— Кажется, я знаю, как вы можете узнать код.

— Как?

— От музейных работников. Ваших приятелей.

— Вы имеете в виду Касама и Бешета? Курдов?

— Да. В первую очередь — Бешета.

— Но…

— Он по уши влюблен в вас.

Она вновь покраснела.

— Быть того не может.

— Еще как может. — Роб наклонился к ней. — Кристина, вы уж поверьте мне. Я знаю, как распознать тайную, безнадежную мужскую влюбленность. Достаточно того, как он смотрит на вас… прямо как спаниель. — Кристина выглядела чуть ли не оскорбленной. Роб усмехнулся. — Мне кажется, вы недооцениваете то воздействие, которое оказываете на мужчин.

— При чем здесь это?

— Идите к нему. Спросите код. Уверен, он сообщит его вам.

Женщина в чадре перестала целовать своего младенца. Официант чайханы пристально смотрел на европейцев, намекая без слов, что хорошо бы освободить столик для новых посетителей. Роб достал деньги и положил на скатерть.

— Итак, вы идете и узнаете код. А потом мы отправляемся в музей и смотрим, что там спрятано. Если ничего нет, мы уезжаем. Согласны?

Кристина кивнула:

— Согласна. — И добавила: — Но ведь завтра праздник.

— Тем лучше.

Оба одновременно поднялись. Но Кристина замешкалась и с тревожным видом посмотрела по сторонам.

— Ну, что еще? — осведомился Роб.

— Роберт, мне страшно. Что Франц мог найти настолько важное, что решил спрятать это в подвал, ничего не сказав нам? Настолько страшное, что считал — это нужно скрыть от всех? Настолько ужасное, что сравнимо с черепами Чайеню?

Неужели они опоздали? И снова упустили преступников?

Форрестер посмотрел на круг из камней, за которым раскинулись зеленые вересковые просторы Камберленда. Детектив припомнил другое дело, расследуя которое искал улики в подобном месте. В Корнуолле. Муж закопал труп жены на вересковой пустоши. То убийство было ужасным — голову так и не нашли. Тем не менее по продуманной жестокости даже это чудовищное преступление не могло сравниться с нынешним делом.

Банда помешанных на жертвоприношениях представляла собой настоящую опасность: психопатическая страсть к насилию сочеталась с развитым интеллектом. Комбинация такая, что хуже не придумаешь.

Форрестер переступил через низенькую деревянную ограду, продолжая обдумывать недавно полученные свидетельские показания. Теперь он точно знал: банда покинула Мэн через несколько часов после убийства. Они переправились на первом же автомобильном пароме из Дугласа в Хейшем, на Ланкаширское побережье, задолго до того, как полиция объявила тревогу, взяв под контроль порты и аэродромы. Один наблюдательный докер из Хейшема вспомнил, что два дня назад видел черную «тойоту-лендкрузер» на утреннем пароме и обратил внимание на пятерых молодых мужчин, которые вышли из машины на стоянке у причала. Все пятеро отправились завтракать. Докер тоже шел на завтрак и сел в кафе рядом с ними.

Форрестер подошел к изящному стоячему серому камню, украшенному изжелта-зеленым мхом. Вынул из кармана блокнот, перелистал несколько страниц и перечитал запись рассказа докера. «Все пятеро были молодыми и рослыми. В дорогой одежде. Но что-то в них было не то».

Необычность их облика пробудила в молодом докере любопытство. Паромная линия Дуглас — Хейшем не относилась к числу оживленных судоходных направлений. Ранним утренним рейсом обычно пользовались фермеры, среди которых иной раз попадались бизнесмены и, совсем уж редко, туристы. Но пятеро молчаливых рослых парней на дорогом черном внедорожнике? Поэтому докер, расправляясь с яичницей и беконом, попытался завязать с ними разговор. В чем не преуспел.

Форрестер пробежал глазами запись. «Говорить они не хотели. Лишь один бросил в ответ: „Доброе утро“. Похоже, с иностранным акцентом. Французским или еще каким-то. Не исключено, что с итальянским. Но поручиться не могу. А у другого классический английский выговор. Потом они просто поднялись и ушли. Как будто я испортил им аппетит».

Номера машины докер тоже не разглядел. Зато он услышал, как кто-то из пятерки произнес слово, похожее на «кэстлайг», — когда они уже выходили из кафе под бледное утреннее небо к поджидавшей машине. Форрестер и Бойжер тут же кинулись проверять название.

Оба не удивились, не обнаружив такого. Зато неподалеку от Хейшема имелся Каслриг. Широко известное место.

Как выяснилось, в Каслриге находился круг камней, сохранившийся едва ли не лучше всех остальных, имевшихся в Англии. Состоял он из тридцати восьми монолитов различных форм и размеров и был создан приблизительно за три тысячи двести лет до Рождества Христова.

Еще одной известной его деталью были десять камней, образовывавших прямоугольное замкнутое пространство «неизвестного назначения». Сидя у себя в кабинете, Форрестер набрал в Google «Каслриг» и «человеческие жертвоприношения» и получил длинный список ссылок. В 1880-х годах в Каслриге откопали каменный топор. Тогда появилось мнение, что друиды пользовались им во время своих жертвенных церемоний. Конечно, многие ученые оспаривали данную версию. Но собиратели древностей и фольклористы утверждали, что веских доказательств, которые опровергали бы возможность жертвоприношений в тех местах, не имеется. Зато традиция, связывающая Каслриг с сакральными кровопролитиями, была очень давней. Ее даже отразил в своих стихах известный местный поэт Вордсворт в тысяча восьмисотых годах.

Ощущая спиной камберлендский ветерок, Форрестер прочел несколько строк из поэмы. Он выписал ее в хейшемской библиотеке.

Стоял теплый весенний день; солнце подходившего к концу апреля освещало зеленые холмы Камберленда, блестящие после дождя травы на торфяниках, темнеющие в отдалении ельники. И все же Форрестер почему-то поежился, читая эти стихи.

— «В полдневный зной бежал я прочь», — повторил он вслух.

Бойжер, который шагал по траве неподалеку, удивленно взглянул на него.

— Сэр?

— Это из поэмы Вордсворта.

Сержант улыбнулся.

— Ах да! Но признаюсь — я не постигаю смысла.

— Аналогично, — ответил Форрестер и захлопнул блокнот.

Он вспомнил школу в густонаселенном бедном районе и молодую учительницу английского, пытавшуюся навязать любовь к шекспировскому «Макбету» толпе сорванцов, куда больше интересовавшихся выпивкой, музыкой регги и тем, как бы половчее свистнуть что-нибудь в магазине. Так что попытка была совершенно безнадежная. Все равно что обучать астронавтов латыни.

— Красиво тут, — заметил Бойжер.

— Да.

— Сэр, а вы уверены, что они приходили сюда? Именно в это место?

— Да, — ответил Форрестер. — Куда еще они могли поехать?

— Хотя бы в Ливерпуль.

— Нет.

— Тогда в Блэкпул.

— Нет. К тому же если бы они собирались в другое место, то отправились бы на пароме в Беркенхед. Там они попали бы прямиком на автостраду. Но они прибыли в Хейшем. Из Хейшема нет почти никаких дорог, кроме как в Озерный край и сюда. Уверен, они не собирались любоваться красотами водоемов. На Мэне они побывали на захоронении викингов, где, как известно, совершались жертвоприношения. Потом они прибыли в Каслриг. Еще одно место, с которым упорно связывают ритуальные убийства. Не забудь, что докер подслушал часть их разговора. Они ехали сюда.

Бойжер и Форрестер подошли к высокому менгиру. Тот был покрыт причудливыми пятнами лишайников. Показатель чистоты воздуха. Форрестер приложил ладонь к древнему камню, который на ощупь казался чуть нагревшимся под горным солнцем и старым, очень старым. Три тысячи двести лет до нашей эры.

Бойжер вздохнул.

— Но чем их так манят эти круги и развалины? Какой в них смысл?

Форрестер хмыкнул. Вопрос был очень толковый. Вот только найти бы ответ на него.

Внизу, в долине реки, огибавшей высокое плато Каслриг, детектив отчетливо видел автомобили полицейского управления Камберленда; четыре стояли на ярко освещенной солнцем площадке для пикников, еще пара колесила по узкой проселочной дороге от фермы к ферме, от села к селу, пытаясь разыскать кого-нибудь, кто видел преступников. Пока что они не добились никакого успеха, однако Форрестер был убежден: те, кого он ищет, побывали в Каслриге. Слишком уж хорошо подходило одно к другому.

Внутри круга ощущалась потрясающая аура. Тот, кто возвел это сооружение в уединенной седловине между холмами, знал толк в эстетике. Даже в фэн-шуй. Сам круг, стоящий на плато, покрытом влажной травой, представлял собой нечто вроде сцены, а вся местность сильно напоминала театр. Окружающие холмы служили партером, балконами, галеркой. Но для чего создавался этот театр?

Рация Бойжера затрещала. Он нажал кнопку; его вызывал один из камберлендских офицеров. Форрестер не прислушивался к репликам помощника. По выражению лица и небрежному тону Бойжера было ясно, что полиция так ничего и не нашла. Возможно, убийцы здесь не появлялись вообще.

Форрестер пошел дальше. По лежавшему в долине полю вдоль опушки рощи кралась лиса — шустрая рыжая полоска. Вдруг лиса обернулась и посмотрела через всю долину прямо на детектива; в ее взгляде читались звериный страх и жестокость. А затем она метнулась в подлесок и исчезла.

Небо было затянуто облаками, сквозь которые то тут, то там проглядывала синева. От облаков по заросшим вереском холмам скользили большие черные тени.

Бойжер нагнал Форрестера.

— Знаете, сэр, у нас в Финляндии несколько лет назад был совершенно дикий случай. Может, он впишется в наши дела?

— Что еще за случай?

— Его назвали «помойным убийством».

— Потому что труп выбросили в помойный бак?

— Почти. Все началось в октябре девяносто восьмого года. Если мне не изменяет память, на свалке возле маленького городка Хивинкаа — это к северу от Хельсинки — нашли левую ногу мужчины.

Форрестер растерялся.

— Но ведь ты, кажется, тогда уже переехал в Англию.

— Да, но я следил за происходящим дома. Как и вы. Особенно за жестокими убийствами.

Детектив кивнул.

— И что же там случилось?

— Ну, поначалу полиция топталась на месте. У нее не было ничего, кроме этой ноги. Но потом внезапно, по крайней мере так сообщалось в газетах, полиция объявила об аресте троих человек, подозреваемых в убийстве; сообщалось, что они были приверженцами сатанинского культа.

Ветер налетал порывами, свистел в кругу древних камней.

— В апреле девяносто девятого, когда дошло до суда, об этом деле много писали в прессе. Обвинялись трое совсем молодых людей. Странность состояла в том, что судья постановил засекретить протоколы суда на сорок лет и не разглашать никаких подробностей. Для Финляндии очень необычно. Но кое-что, конечно же, просочилось. Дело оказалось кошмарным. Садистское убийство, некрофилия, каннибализм, расчленение… список можно продолжить.

— Кто же был жертвой?

— Парень двадцати трех лет. Замучен и убит своими дружками. По-моему, всем было чуть меньше или чуть больше двадцати. — Бойжер наморщил лоб, вспоминая. — Девушке — самой младшей из всех — было семнадцать. В общем, перед тем как его убить, они долго пили. Несколько дней. Самогон по особому рецепту. В Исландии его называют бреннивин. И еще «черная смерть».

— Расскажи-ка о способе убийства, — попросил, заинтересовавшись, Форрестер.

— Его медленно кромсали ножами и ножницами. Это продолжалось несколько часов. От еще живого тела отрезали кусок за куском. Судья назвал это пролонгированным человеческим жертвоприношением. Когда бедняга скончался, все трое надругались над трупом, с извержением семени ему в рот и тому подобными штучками. Потом отрезали голову и, кажется, руки и ноги. И вырезали часть внутренних органов — почки и сердце. В общем, самым натуральным образом расчленили труп. И частью съели.

Форрестер смотрел на фермера, шедшего по узкой проселочной дороге в полумиле от них.

— И о чем это тебе говорит? То есть какие ассоциации с нашим делом?

Молодой детектив пожал плечами.

— Все те щенки поклонялись сатане и балдели от дез-метал. За ними имелся солидный список святотатств: поджогов церквей, осквернения могил и тому подобного.

— И?

— Они любили ошиваться во всяких старинных местах, связанных с язычеством. Вроде этого.

— Но труп они все же зарыли на свалке, а не в Стоунхендже.

— Да. У нас в Финляндии нет Стоунхенджа.

Форрестер кивнул. Фермер скрылся из виду — исчез за грядой кустов. На солнце набежали тучи, и древние стоячие камни сразу потемнели, сделались однотонно-серыми. Типичная для Озерного края погода — солнечный весенний день, и уже через полчаса веет почти зимним холодом.

— Что из себя представляли убийцы? В социологическом плане?

— Самый что ни на есть средний класс. Даже, можно сказать, богатые ребятишки. Не какое-нибудь отребье. — Бойжер поежился от холода и застегнул молнию куртки. — Молодежь из элиты.

Детектив жевал травинку и рассматривал молодого помощника. Ярко-красный анорак вызвал у Форрестера совершенно неожиданную ассоциацию — труп со вспоротым животом, истекающий алой кровью… Форрестер поспешно выплюнул травинку.

— Бойжер, а ты скучаешь по Финляндии?

— Нет. Иногда… Может быть, самую малость.

— Чего же тебе не хватает?

— Безлюдных лесов. Нормальной сауны. И еще… морошки.

— Морошки?

— Сэр, Финляндия не слишком интересная страна. У нас в языке существует десять тысяч слов для обозначения выпивки. Зимы очень холодные, остается только пить. — Ветер швырнул белокурый чуб Бойжера на глаза, и он рукой поправил волосы. — Есть даже анекдот такой. Его шведы любят рассказывать. О том, как много финны пьют.

— Валяй.

— Швед с финном как-то решили выпить. Взяли несколько бутылок самой крепкой финской водки. Сидят друг против друга и молча, без единого слова, пьют рюмку за рюмкой. Через три часа швед налил обоим и говорит «сколь», то есть «твое здоровье». А финн на него посмотрел презрительно и спрашивает: «Ты пить пришел или болтать?»

Форрестер рассмеялся и спросил Бойжера, не проголодался ли он. Тот радостно закивал и был отпущен в машину, где его ждали любимые сэндвичи с тунцом.

Детектив продолжал прохаживаться в одиночестве, рассматривал окрестности, думал. Леса вокруг находились в государственной собственности — участки лесоразведения Комиссии по лесному хозяйству. Ровные ряды чахлых елок тянулись вдаль, словно наполеоновские полки. Отряды берез, в отличие от них, маршировали вразброд. Полицейский задумался над рассказом Бойжера. Над «помойным убийством» в Хивинкаа. Не могло ли быть так, что банда убийц не выкапывала что-то на местах своих преступлений, а наоборот, закапывала трупы или кости? Но кажется на Крэйвен-стрит ничего не было зарыто. И в форте Сент-Эннз. Или плохо искали?

Форрестер подошел к краю каменного круга. В обе стороны от него уходили по дуге безмолвные менгиры. Некоторые из них распростерлись, словно погибшие могучие воины. Некоторые, напротив, стояли гордо и вызывающе. Он вспомнил прочитанное о Каслриге, о прямоугольной формации «важного, но неизвестного предназначения». Для того, кто проехал немалое расстояние, чтобы захоронить нечто, это очень подходящее место — самая символическая часть сооружения! Если Каслриг был настолько важен для убийц, значит, они просто обязаны появиться здесь.

Детектив обвел взглядом круг. Чтобы найти нужное место, много времени не требовалось: невысокие камни обрамляли прямоугольный участок возле сильнее всего изъеденных эрозией мегалитов.

Минут двадцать Форрестер исследовал пространство между ними. Он щупал ногой и, присев на корточки, тыкал пальцами в сырую темную землю и насквозь пропитанный водой кислый торф. Заморосил налетевший из Озерного края дождик. Форрестеру на шею посыпались холодные капли. Возможно, он уперся в очередной тупик.

Но в конце концов полицейский заметил кое-что в мокрой высокой траве: узкую полоску взрыхленной земли. Кусочек дерна вынули, а потом положили обратно.

Этого места не заметил бы случайный взгляд; его мог найти лишь тот, кто искал специально, зная, что ищет. Форрестер присел на корточки и принялся голыми руками выкапывать дерн. Он действовал против всяких правил, но просто должен был выяснить все немедленно.

Через несколько секунд пальцы коснулись чего-то холодного и твердого — но это был не камень. Он извлек находку из ее неглубокой могилы и обтер о траву. Это оказался маленький стеклянный флакон, наполненный жидкостью цвета темно-красного рома.

Улицы были красны от крови. Роб шел по старому городу, чтобы встретиться с Кристиной в караван-сарае. Сгущались сумерки. Везде, куда ни глянь, была кровь — на тротуарах, на стенах, в водостоках. Местные жители чуть не поголовно резали овец, коз и делали это публично, прямо на улицах. Роб предположил, что происходящее являлось частью того праздника, о котором упомянула Кристина; тем не менее картина действовала на нервы.

На углу возле башни с часами он остановился, глядя на мужчину, который пытался удержать белую козу между ногами в мешковатых черных шароварах — традиционной курдской одежде. Стиснув животное коленями, курд вынул изо рта дымящуюся сигарету, положил ее на стоявшую рядом табуретку, взял нож с длинным блестящим лезвием и всадил в брюхо козе.

Животное громко завопило. Однако на мужчину это никак не подействовало. Он взял сигарету, затянулся разок и вновь положил окурок. Из разреза текла кровь. Мужчина наклонился, поморщился и яростным движением полоснул ножом по всей длине дрожащего бело-розового брюха козы. Кровь ручьем хлынула на дорогу. Коза больше не орала и не билась, а лишь жалобно постанывала. Веки с длинными ресницами трепетали; она умирала. Мужчина раздернул края страшной раны, и из живота вывалились внутренности. Бледные кишки аккуратно ссыпались в пластмассовый таз, предусмотрительно поставленный на тротуар.

Роб пошел дальше. Кристину он отыскал в сводчатом проходе, который вел к караван-сараю. Очевидно, удивленное и растерянное выражение его лица сказало археологу все.

— Курбан-байрам, — пояснила она. — Последний день хаджа.

— Но почему козы?

— И овцы.

Кристина взяла его под руку, и они пошли по многолюдным улицам, прилегавшим к базару. Отовсюду наплывали запахи еды. Жареной козлятины и вареной баранины.

— Это так и называется: праздник жертвоприношения. Его отмечают в память Авраама и несостоявшегося жертвоприношения Исаака.

— Как же, Курбан-байрам… Его отмечают и Египте, и в Ливане. Я хорошо с ним знаком; только там его называют Эйд… Но, — Роб покачал головой, — там не убивают животных на улицах! Этим занимаются где-то внутри и не брюхо вспарывают, а перерезают горло…

— Да, — кивнула Кристина. — Для жителей Урфы это особый, местный праздник. Потому что Авраам родом отсюда. — Она улыбнулась. — И потому торжество получается таким… кровавым.

Они дошли до небольшой площади, по краям которой располагались несколько чайхан и кофеен, где мужчины покуривали кальян. Многие из них ради Курбан-байрама надели длинные мешковатые черные курдские шаровары. На других были специальные вышитые одеяния. Сидевшие рядом с ними женщины сверкали украшениями и серебряным шитьем на праздничных пурпурных платках. На некоторых красовались сделанные хной татуировки — открытые кисти рук и ступни были обильно, вычурно раскрашены; на платки женщины нацепили массу серебряных побрякушек. Чрезвычайно колоритное зрелище.

Но Роб и Кристина пришли сюда не для того, чтобы смотреть по сторонам.

— Вот. — Кристина кивком указала на небольшой домик, укрывшийся в тени возле дороги. — Здесь живет Бешет.

Накопленная за день жара утекала с улиц, словно вода после наводнения. Роб сжал руку Кристины.

— Удачи.

Кристина пересекла улицу и постучала в дверь. Латрелл подумал о том, сколь необычным и пугающим может показаться Бешету приход западной женщины к нему домой. Когда хозяин открыл дверь, Роб вгляделся в его лицо, увидел на нем удивление и тревогу, которые, правда, тут же сменились щенячьим обожанием. Теперь Роб не сомневался: Кристине удастся выяснить код.

Журналист вернулся на площадь и осмотрелся по сторонам. Его окликнули несколько ребятишек, бежавших куда-то со снаряжением для фейерверка:

— Эй, американ!

— Привет!

— Счастливого Байрама!

Дети рассмеялись, как будто поддразнивали диковинного и опасного зверя в зоопарке, и помчались дальше.

Мостовые все еще были красными от крови, но резня прекратилась. Усатые курды, посасывавшие мундштуки кальянов за столиками кофеен, приветливо улыбались Робу. Шанлыурфа, решил он, очень странное место. Чрезвычайно экзотическое, временами враждебное; и тем не менее ему редко приходилось встречать столь приветливых людей, как здесь.

Латрелл даже не заметил возвращения Кристины, пока та не подошла и не окликнула его.

Вздрогнув, он обернулся.

— Ну как?

— Узнала. Он не обрадовался, но… сказал то, что я просила.

— Отлично. Значит…

— Давайте дождемся темноты.

Быстрым шагом они вскоре добрались до большой улицы, уводящей от старого города. Такси доставило их к дому Кристины, где они провели несколько часов, копаясь в Интернете, стараясь не волноваться, но все же волнуясь. В одиннадцать покинули дом и направились к музею. На улицах стало намного спокойнее. Кровь почти везде смыли; праздник подходил к концу. В небе висела сверкающая кривая сабля месяца. Вокруг шпилей минаретов, как тиары, блестели звезды.

Возле ворот музея Роб окинул взглядом окрестности.

Ни души. Из зашторенных окон дома в соседнем квартале доносились звуки телепередачи на турецком языке. Больше ничего не было слышно. Роб толкнул створку, и калитка отворилась. Ночью в музейном саду ощущалось совсем особое настроение. Лунный свет серебрил крылья демона пустыни Пазузу. Рядом стояли щербатые бюсты римских императоров, застывшие в мраморе воинственные вожди ассирийцев, чьей охоте на львов суждено было продолжаться вечно. Здесь, в саду, дремала в свете луны вся история Шанлыурфы. Из разинутых пять тысяч лет назад каменных клювов шумерских демонов рвался безмолвный крик.

— Оказывается, нужны два кода, — сказала Кристина. — Бешет назвал мне оба.

Они подошли к входной двери. Роб оглянулся, проверяя, не появился ли кто-нибудь поблизости.

Никого. Только машина под большими инжирами. Но у нее такой вид, будто она стоит уже несколько дней. На ветровом стекле пятна от разбившихся гнилых ягод: ошметки мякоти и мелкие семечки.

Дверной замок щелкнул. Роб обернулся и увидел, что главный вход открыт. Латрелл взбежал по ступенькам и догнал Кристину. В музее оказалось жарко — сегодня некому было открыть окна, а кондиционеров здесь не имелось. Журналист стер пот со лба. Ему пришлось надеть куртку, чтобы сложить в карманы все, что могло понадобиться: фонари, телефон, блокноты. В главном зале тускло поблескивала древнейшая в мире статуя, устремившая задумчиво-печальный взгляд обсидиановых глаз во мрак.

— Нам сюда, — сказала Кристина.

Роб разглядел небольшую дверь в дальнем конце помещения. За ней уходили вниз ступеньки. Он дал фонарь Кристине и включил свой. Два луча прорезали мглу.

Подвал оказался на удивление большим. Куда обширнее, чем музей над ним. Во все стороны вели коридоры с бесчисленными дверями. Роб провел лучом вокруг; на полках лежали черепки немыслимо древних горшков, осколки уродливых изваяний, копья, вазы и куски кремня.

— Это же просто необъятное подземелье!

— Да. Под Шанлыурфой сплошь древние пещеры; их тут используют вместо подвалов.

Латрелл наклонился и всмотрелся в сломанную фигурку, лежавшую навзничь, вперив злобный взгляд в верхнюю полку.

— Что это?

— Азаг. Чудовищный демон, насылающий болезни. Шумерский.

— Ну-ну… — Роб поежился, невзирая на жару. Ему хотелось, чтобы все как можно скорее кончилось — холодный страх перед тем, во что они ввязались, делался все сильнее. — Кристина, давайте пошевеливаться. Где тут эдесский подвал?

— Сюда.

Они прошли еще одним коридором мимо жестоко разрезанной римской колонны и множества стеллажей с вазами и горшками. Все было покрыто толстым слоем пыли. Кристина уверенно направилась в старейшую часть пещерного хранилища.

Вдруг путь им преградила большая железная дверь. Кристина принялась нажимать кнопки на пульте.

— Проклятье…

Было видно, как трясутся пальцы.

Роб посветил фонарем, чтобы ей удобнее было набирать код. В конце концов замок щелкнул, и дверь отворилась. Эдесский подвал встретил их жарким выдохом.

Воздух пах чем-то нехорошим. Слабо, неопределенно… Впрочем, запах, без сомнения, был органическим и неприятным. И застарелым.

Журналист постарался не обращать на него внимания. Они остановились, переступив порог. Ряды железных стеллажей уходили в глубь обширной пещеры. Большая часть хранившихся тут экспонатов размещалась в пластиковых коробках, помеченных названиями и номерами, но некоторые находки лежали как есть. Кристина называла кое-что из того, мимо чего они проходили: сирийские и аккадские богини; большая голова Анзу; часть нагой статуи эллинского периода. Призрачные руки и крылья, распростертые во мраке.

— Здесь ничего нового нет, — произнесла она чуть ли не с облегчением, быстро пройдя мимо последнего стеллажа. — Я это уже видела прежде.

— Тогда, пожалуй, будет лучше…

— Погодите.

— Что?

Кристина указала куда-то в темноту.

— Вот. Находки из Гёбекли.

Роб замер на месте. Его вновь посетило дурное предчувствие. Вспомнилась иракская террористка-смертница. Он на всю жизнь запомнил ее лицо, то, как она осматривалась, прежде чем взорвать заряд.

Латрелл почувствовал сильное желание уйти. Как можно скорее. А лучше — немедленно.

— Закройте дверь, — сказала Кристина.

Роб неохотно вернулся к выходу. Через минуту они снова были вдвоем, в самой дальней части музейного подвала, где хранилось то неведомое, что отыскал Франц.

То, что, по его мнению, следовало сравнить с ужасными черепами из Чайеню.

— Идите сюда. Взгляните.

Кристина осветила фонарем очень необычное изваяние. Женщина, лежащая с раздвинутыми ногами; влагалище у статуи было непропорционально большим и очень тщательно изваянным. Оно походило на рану, зиявшую в животе козы.

Рядом с женщиной стояли три зверя. Возможно, дикие кабаны. У каждого под брюхом торчал возбужденный пенис; звери окружали распростертую человеческую самку. Картина походила на сцену группового изнасилования.

— Это из Гёбекли, — прошептала Кристина.

— То, что ищем?

— Нет. Я помню, как мы обнаружили эти фигуры. Франц решил отправить их сюда. Он собирал все свои… самые странные находки в одном месте. Значит, и то, что он раскапывал по ночам, тоже должно быть где-то здесь.

Роб повел лучом фонаря налево, направо, потом опять налево. В воздухе висела взбудораженная пыль, лезла в нос и рот. Хмурые лики богов и злорадные — демонов встречали его взглядами и вновь скрывались в темноте. Журналист ничего не видел; впрочем, он понятия не имел, что именно нужно искать. «Безнадежно», — подумал он.

И тут же фонарь осветил большую полистироловую коробку, на которой маркером было крупными буквами написано «Гёбекли». Роб почувствовал, как у него заколотилось сердце.

— Кристина, — громким шепотом позвал он.

Коробка была задвинута в глубину широкой железной полки, к самой стене пещеры. Даже на вид она казалась тяжелой. Женщина потянулась за нею. Положив фонарь на другую полку, Роб поспешил ей на помощь.

Вдвоем они поставили коробку на пол.

Роб — у него тяжело и часто билось сердце — вновь схватил фонарь и принялся светить Кристине, снимавшей крышку. Внутри оказались четыре пузатых сосуда высотой до полуметра. Латрелл почувствовал острый приступ разочарования. Одна его половина жаждала какой-нибудь ужасающей находки. Чем гнуснее, тем лучше. Его журналистская половина; может быть, ребяческая.

Кристина извлекла сосуд.

— Это из Гёбекли?

— Несомненно. И, если это так, ему должно быть десять тысяч лет. Значит, у них существовало гончарное ремесло…

— Поразительно хорошо сохранился.

— Да.

Археолог осторожно перевернула находку. На боку оказалось интересное изображение — нечто вроде шеста с птицей на верхнем конце.

— Где-то я уже видела такое, — очень тихо произнесла Кристина.

Роб вынул из кармана мобильник и поспешно сделал несколько снимков.

Вспышки встроенного фотоаппарата вызывающе сверкнули в мрачном сумраке подземелья. Джинны и императоры встретили этот кратковременный наглый блеск неприязненными ухмылками.

Убрав телефон, Роб наклонился к коробке и вынул еще один сосуд с удлиненным горлом. Он оказался неожиданно тяжелым. Журналисту стало интересно, что в нем.

Какая-то жидкость? Зерно? Мед? Он повернул сосуд и посмотрел на горлышко. Закупорено.

— Открывать будем?

— Осторожнее!

Предупреждение запоздало. Роб почувствовал, что сосуд внезапно провис в руках — слишком уж резко он его повернул. Горлышко словно вздохнуло и упало на пол, затем образовавшаяся трещина раскрылась шире и прошла по всей длине пережившей несчетные века керамики. Сосуд разваливался прямо в руках. Просто-напросто крошился. Осколки падали на землю; часть из них сразу же обратилась в пыль.

— Боже мой!

Омерзительно завоняло. Роб закрыл нос рукавом.

Кристина направила луч фонаря на содержимое кувшина.

— Черт побери!

На полу лежало крохотное тельце. Человеческое — младенец в позе эмбриона. Трупик частично мумифицировался, частично превратился в вязкую массу, все еще продолжающую разлагаться после всех этих столетий. Вонь стояла такая, что Роба затошнило. Из черепа сочилась какая-то жижа.

— Посмотрите на лицо! — воскликнула Кристина. — На лицо!

Латрелл направил луч на голову детского трупа. Лицо застыло в безмолвном крике, крике умирающего младенца, эхом доносящемся через двенадцать тысяч лет.

И вдруг вспыхнуло множество огней. Свет, голоса, шум. Роб резко обернулся и увидел в глубине подземелья несколько мужчин. Мужчин с ружьями и ножами, надвигавшихся на незваных гостей.

Хьюго де Савари выглядел слишком элегантно для профессора. Форрестер ожидал увидеть кого-то с более ординарной, даже неряшливой внешностью: с кожаными заплатками на локтях, обильной перхотью на плечах. Но кембриджский преподаватель оказался бодрым, веселым, моложавым, подтянутым, стройным и излучал ауру несомненного преуспеяния.

Каковым он был обязан, вне всякого сомнения, своим книгам — популярные описания сатанизма, различных культов, каннибализма и целой кучи готических изысков имели большой коммерческий успех. Что, в свою очередь, навлекло на автора серьезную немилость не столь удачливых членов академического сообщества. По крайней мере, такое предположение родилось у Форрестера после изучения нескольких критических статей.

Именно де Савари предложил побеседовать за обедом в чрезвычайно фешенебельном японском ресторане близ Сохо. Форрестер связался с ним по электронной почте и попросил о встрече, когда профессор в следующий раз окажется в городе. Де Савари с готовностью согласился и даже сам вызвался заплатить за обед, что было хорошо, поскольку выбранный им ресторан отнюдь не относился к числу тех мест, которые детектив обычно посещал, когда ему требовалась информация, и цены там были раз в пять выше.

Де Савари с огромным энтузиазмом поедал мисо из угольной рыбы. Они сидели на дубовой скамейке перед стойкой, окружавшей расположенную посреди зала кухню с большой черной плитой, вокруг которой хмурые и сосредоточенные повара-японцы жестоко крошили какие-то непонятные овощи громадными ножами устрашающего вида. Профессор взглянул на Форрестера.

— Как ваши криминалисты выяснили, что эта жидкость — даму?

Профессор говорил о содержимом флакона, найденного в Каслриге. Форрестер попытался подцепить кусок сырого кальмара палочками. Безуспешно.

— В Лондоне случилось несколько мути — ритуальных убийств. Приносили в жертву ребятишек-африканцев. Так что наши эксперты в лабораториях уже сталкивались с даму.

— Вы о том случае, когда из Темзы выловили обезглавленный труп несчастного мальчишки?

— Угу. — Форрестер пригубил теплое саке. — Даму, по-видимому, концентрированная кровь жертв. Так мне объяснили патологоанатомы.

— Что ж, они совершенно правы. — Прямо перед ними могучий повар-японец с непостижимой быстротой разделывал ослепительно розовую рыбу. — Мути, несомненно, ужасная вещь. В черной Африке ежегодно погибают сотни детей. Вы имеете представление о том, что с ними делают?

— Насколько я знаю, отрезают различные части тела.

— Да. Но известно ли вам, что это делают заживо? И заодно отрезают гениталии. — Де Савари отхлебнул пива. — Считается, будто вопли живых жертв усиливают могущество мути. Как насчет жареного желтоперого тунца?

— Простите?..

Идея посещения фешенебельного ресторана, похоже, состояла в том, чтобы есть блюда крохотными порциями. К тому же здесь не заказывали все сразу — посетитель вновь и вновь подзывал официанта, пока не наедался. Забавно. Форрестер никогда не бывал в подобных местах. И сейчас гадал, кому по карману такие цены. Нежное суши из крабов, доставленных с Аляски. Каранг с аспарагусом и севрюжьей икрой. Что такое каранг?

— Здесь замечательно готовят темпуру из скальных креветок, — сообщил де Савари.

— Знаете что? — сказал Форрестер. — Заказывайте на свой вкус. И расскажите, что вы думаете об этой банде.

— Конечно, — с серьезной улыбкой ответил де Савари. — Лекция у меня в три. Давайте перейдем к делу.

— Итак, ваши соображения?

— Данной бандой, похоже, владеет идея человеческих жертвоприношений.

— Это нам известно.

— Но у них, я бы сказал, эксцентричная атрибутика.

— Что вы имеете в виду?

— Элементы акта жертвоприношения, которые они используют, относятся к нескольким различным культурам. Отрезать язык — это, по всей видимости, что-то нордическое, закапывание головы — японское или израильское. Бритье головы, бесспорно, ацтекское. Звезда Давида, как вы сами сказали, имеет отношение к Соломону.

К ним подошла молодая тайская официантка, и де Савари сделал заказ. Официантка присела в коротком реверансе и удалилась. Профессор вновь повернулся к Форрестеру.

— А теперь еще и даму, захороненное в месте, издавна предназначенном для жертвоприношений. Именно так поступают африканские знахари перед массовым убийством мути. Закапывают даму в священной земле.

— А потом приступают к жертвоприношению.

— Значит… значит, вы считаете, что они планируют новые убийства?

— Естественно. А вы сомневаетесь?

Форрестер вздохнул. Хочешь не хочешь, приходилось согласиться. Конечно, банда намерена убивать и дальше.

— Так… А при чем тут «Клуб адского огня»? Он-то каким боком причастен?

— Я не могу ничего утверждать. Но очевидно, они ищут что-то, имеющее отношение к клубу. А вот что именно — это не столь ясно.

На дубовой столешнице перед ними возникли три тарелки. Запах от блюд исходил изумительный. Форрестер с тоской подумал о ложке.

Де Савари между тем продолжал.

— Пожалуй, имеет смысл объяснить вам, как эти сатанинские культы действуют, в чем особенности их групповой психологии. Они, как правило, объединяют представителей среднего и даже высшего класса. Мэнсон и его последователи вовсе не бездомные бродяги — все они выросли в богатых семьях. Самые ужасные преступления совершают богатые, пресытившиеся жизнью интеллектуалы. Можно, кстати, провести параллель с немецкой террористической группой Баадера и Мейнхоф. Она состояла из сыновей и дочерей миллионеров, банкиров, бизнесменов. Дети элиты.

— Тогда и Бен-Ладен?..

— Вот-вот. В самую точку! Бен-Ладен — умный, образованный, уважаемый сын знаменитого миллиардера — оказался втянутым в самое человеконенавистническое, безумное ответвление ислама.

— Значит, вы видите здесь параллель с «Клубом адского огня»?

Де Савари ловко отделил палочками кусочек тунца. Форрестер не без труда последовал его примеру. Блюдо оказалось чрезвычайно вкусным.

— И опять вы совершенно правы. «Клуб адского огня» являлся образчиком для bon chic bon genre, респектабельных культов смерти сегодняшнего дня. Группа английских аристократов, среди которых очень талантливые люди — писатели, ученые, государственные деятели, — оказалась втянута в безусловно греховные деяния. Возможно, чтобы épater les bourgeois?[17]

— Но ведь существует мнение, что «Клуб адского огня» был всего лишь кружком любителей выпить. Иначе говоря, сборищем бездельников.

Де Савари покачал головой.

— Сэр Френсис Дэшвуд был одним из виднейших богословов того времени. Ради удовлетворения своего тайного интереса к религиозной эзотерике он даже ездил на Ближний Восток. Отнюдь не дилетантский поступок. Ну а Бенджамин Франклин относится к числу самых блестящих умов своей эпохи.

— Выходит, вряд ли они собирались вместе, просто чтобы пить джин. И нагишом танцевать твист.

— Да, я тоже думаю, не для этого. — Де Савари усмехнулся.

Повар-японец перед ними ловко орудовал двумя ножами сразу. Он разделывал и резал на порции длиннющего скользкого угря. Тело извивалось на доске, как будто рыба была еще жива. Может, впрямь так и было.

— Чем занимались в английском «Клубе адского огня» — вопрос до сих пор спорный. Зато известно, что ирландские поклонники были ужасными садистами. Они, например, поливали кошек спиртом и поджигали. Вопли горевших заживо животных будили половину георгианского Дублина. Больше того, они как-то раз и слугу убили точно так же. На пари. — Ученый немного помолчал. — Думаю, история «Клуба адского огня» и других сатанинских культов в Европе поможет нам понять, что представляет собой ваша банда. Иерархически. Мотивационно. Психологически. У нее должен быть единоличный лидер, наделенный харизмой и выдающимся умом. Вероятно, из высших слоев общества.

— А его последователи?

— Близкие друзья с несколько менее яркой индивидуальностью. Но тоже неглупые. Совращенные личным обаянием предводителя сатанинского культа. Они тоже относятся к привилегированным кругам.

— Это соответствует описаниям — правильный выговор и все такое.

Де Савари взял со стойки тарелку. Несколько секунд он думал, глядя на еду, а потом продолжил:

— Однако я считаю, предводитель вашей банды полностью безумен.

— Простите?

— Вспомните, что именно он делает? Это же совершенно внеисторическая мешанина разнородных элементов жертвоприношений. Притом что идея жертвоприношения сама по себе форменное безумство. Если он ищет что-либо, связанное с «Клубом адского огня», то мог бы заниматься этим намного осторожнее, а не разъезжать по Британским островам и резать людей. Да, банда готовит убийства и осуществляет их с известной ловкостью. Вы сами сказали: им удается хорошо заметать следы. Но зачем вообще нужно убивать, если у тебя цель что-то найти? — Де Савари пожал плечами. — Et voilà[18], это не пользовавшийся дурной славой, но логичный Френсис Дэшвуд, нет, это, скорее, Чарльз Мэнсон. Психопат. Возможно, гениальный, но психопат.

— И это означает?

— Кто из нас детектив, я или вы? Я думаю, он может зайти сколь угодно далеко. В своем безумии преступники совершат ошибку. Единственный вопрос…

— … Сколько народу они успеют убить до того?

— Именно так. А теперь попробуйте вот это. Дайкон. Что-то вроде редьки. Вкус райский!

Наполовину сгнивший, наполовину мумифицированный трупик ребенка лежал на полу. В воздухе смердело начавшимся много тысяч лет назад разложением. Под сводами музейного подвала, над стеллажами и монументами сверкали электролампочки без абажуров. Приближавшиеся люди были крупными, вооруженными и рассерженными. Робу показалось, что он узнал несколько лиц, которые видел на раскопках. Курды. Судя по облику, курды.

В подвале имелась только одна дверь. И путь к ней преграждали устрашающие фигуры. Восемь или девять человек. У одного был пистолет, у другого дробовик, у третьего новое охотничье ружье. Прочие были вооружены ножами; один держал такой громадный кинжал, что он вполне мог бы сойти за мачете. Роб кинул растерянный, виноватый взгляд на Кристину. Она печально, безнадежно улыбнулась в ответ. А потом подошла и сжала ему руку.

Их схватили и разделили. Роба держали за воротник, Кристину — за руки. Самый крупный из нападавших, судя по всему предводитель, разглядывал лежавшие в проходе обломки расколовшейся урны и жалкий трупик, вокруг которого растекалась лужица странной, мерзко пахнущей жижи. Главарь негромко прошипел что-то своим спутникам, и сейчас же двое курдов отделились от группы и направились туда — по всей вероятности, чтобы замести следы, что-то сделать с отвратительным комочком гниющей плоти.

Роба и Кристину вывели из подвала. Один из тех, кто держал журналиста, с силой вдавил ему в щеку пистолет. Холодное дуло пахло смазкой. Еще двое яростно вцепились в обнаженные руки Кристины. Высокий мужчина с охотничьим ружьем и двое его приближенных замыкали шествие.

Куда их вели? Латрелл чувствовал, что курды тоже напуганы; возможно, не меньше, чем он и Кристина. Однако настроены они были решительно. Они тащили и толкали Роба и Кристину вдоль длинных рядов памятников древности: демонов пустыни, римских генералов и ханаанских богов бури. Мимо Анзу, Иштар и Нимрода.

Все поднялись по ступенькам в главный зал музея. Кристина отважно ругалась по-французски. Роб испытывал отчаянное желание защитить ее и стыд за себя. Ведь он же мужчина! Нужно что-то сделать. Проявить героизм. Выбить ножи из рук курдов, пошвырять похитителей наземь, схватить Кристину за руку и спасти ее, утащить туда, где ждет желанная свобода.

Но жизнь не имеет ничего общего с фантазиями. Их вели куда-то, словно пойманных животных, медленно, но непреклонно — к какой-то заранее предначертанной участи. А она была… какой же она была? Их похитили? А может, это какой-то розыгрыш? Или напавшие — террористы? Вообще, что происходит? У журналиста мелькнула отчаянная надежда, будто курды как-то связаны с полицией, но он осознавал, что это не так. Не тот случай. Происходящее ничуть не походило на арест. Парни держались скрытно, воровато — и их окружала легкая, но явственная атмосфера убийства. В мыслях замелькали сцены обезглавливания. Все эти бедняги, которым не повезло в Ираке, Афганистане, Чечне. Прижмут к земле, нож полоснет поперек сонных артерий и гортани, из обезглавленного тела с хрипом вырвется воздух, хлынет кровь, а потом труп обмякнет на земле. «Аллах акбар! Аллах акбар!» Низкокачественная съемка, выложенная в Интернете. Ужас. Человеческое жертвоприношение, вживую, во «всемирной паутине».

Археолог продолжала браниться. Роб дергался, пытался вывернуться, но держали его крепко. Не получалось у него быть героем. Но хоть слово сказать…

— Кристина! — позвал он. — Кристина!

— Да! — послышалось сзади.

— Как вы? Что за…

Кулак врезался прямо в губы Робу. Рот наполнился соленой кровью. Боль была резкой и сильной; у Латрелла чуть не подкосились ноги.

Предводитель подошел, остановился перед журналистом и, взяв за подбородок, приподнял его лицо.

— Молчать! Не говорить!

В лице главаря не было жестокости. Его выражение было скорее… покорным. Как будто курдам нужно сделать нечто такое, чего делать не хочется, но придется. Нечто поистине ужасное…

Вроде казни.

Роб смотрел, как один из них медленно и осторожно приоткрыл входную дверь музея. При виде этой двери на Роба нахлынули воспоминания. О нескольких странных последних часах его жизни — об овцах, которых убивали на улицах Урфы, о мужчинах в черных праздничных шароварах, о том, как они с Кристиной тайком пробирались в музей. И о безмолвном вопле младенца, погребенного заживо двенадцать тысяч лет назад.

Курд, стоявший у входа, кивнул своим товарищам. Горизонт, похоже, был чист.

— Идти! — рявкнул главарь на Роба. — Идти в машина!

Стражи бесцеремонно поволокли Роба через все еще неостывшую, освещенную луной автостоянку. Возле машины, заляпанной ягодами инжира, теперь стояли еще три. Все старые, помятые местные авто — они никак не могли быть полицейскими. Роб почувствовал, как его покинула последняя тень надежды.

Намерения похитителей были очевидны — увезти Роба и Кристину куда-то подальше отсюда. Возможно, за город. В уединенный дом, где их можно будет привязать к стульям. Роб представил себе звук, с которым лезвие ножа рассечет ему глотку. «Аллах акбар!» Он постарался выкинуть возникшую в воображении картину из головы. Нужно сохранять ясность мысли. Спасти Кристину. Спастись самому. Ради дочери.

Его дочери!

Чувство вины кольнуло Роба в сердце, словно острый стеклянный кинжал. Лиззи, дочурка! Он же не далее чем вчера пообещал ей, что через неделю вернется домой.

А теперь получается, никогда больше ее не увидит. Глупость, глупость, глупость!

Ладонь с силой нажала Робу на голову. Его заставляли пригнуться и залезть на заднее сиденье машины, провонявшей невесть чем. Латрелл упирался, понимая, что его везут на смерть. Он оглянулся и увидел совсем рядом Кристину с ножом возле горла. Ее запихивали в другую машину, и журналист ничего не мог поделать.

И вдруг…

— Стоять!

Время, казалось, замерло. Стоянку залили лучи яркого света.

— Стоять!

Свет слепил глаза. Роб ощутил присутствие множества людей. Громко выли сирены. Мигали синие и красные огни. Свет и шум вокруг. Полиция. Неужели полиция?! Журналист вырвал руку у державшего его курда, прикрыл глаза, как козырьком, и всмотрелся в скопище слепящих, мелькающих огней…

Это был Кирибали в сопровождении двух, если не трех десятков полицейских. Они выбегали на стоянку. Рассыпались в цепочку. Заученным движением припадали на колено. Вскидывали оружие. Тут были не обычные полицейские. Все в черном, с военного образца шлемами на головах, вооруженные автоматами.

Кирибали закричал на курдов по-турецки. И курды отступили. Стоящий рядом с Робом бросил наземь старенький пистолет и поднял руки. Роб увидел, как Кристина вырвалась из рук своих конвоиров и побежала через площадку под защиту полиции.

Латрелл высвободил вторую руку и пошел по стоянке к Кирибали, на лице которого можно было прочесть очень немного. Разве что, пожалуй, презрение.

— Идите за мной! — рявкнул офицер.

Роба и Кристину без особой деликатности препроводили к большому новому «БМВ», стоявшему за пределами территории музея. Кирибали велел обоим сесть сзади, а сам устроился на переднем сиденье, повернулся и посмотрел на них.

— Сейчас я отвезу вас в аэропорт.

— Но… — начал было Роб и осекся от боли в разбитых губах.

Впрочем, Кирибали не дал ему сказать ни слова.

— Я побывал у вас в квартире и в гостиничном номере. Пусто и там, и там. Я знал, что вы можете отправиться только сюда. До чего же вы глупы! На редкость глупы!

«БМВ» выехал на широкую, ярко освещенную улицу и набрал скорость. Кирибали что-то сказал водителю по-турецки, тот почтительно ответил. Офицер хмуро взглянул на Роба.

— В багажнике две ваши сумки. Паспорта. Ноутбуки. Остальные вещи мы вам вышлем. Вы покинете Турцию сегодня ночью. — Он протянул через спинку сиденья два конверта. — Билеты. В Стамбул и дальше в Лондон. В один конец.

Кристина попыталась запротестовать, но говорила неуверенно, дрожащим голосом. Кирибали посмотрел на нее с откровенным презрением и, повернувшись к водителю, перекинулся с ним несколькими словами. Автомобиль уже выехал за пределы города. Безжизненная ночью плоская полупустыня серебрилась в лунном свете.

Когда они добрались до аэропорта, водитель достал из багажника сумки и отдал им. Кирибали лично проводил их в аэропорт и проследил за регистрацией. Затем указал на выход в зону вылета.

— Надеюсь никогда больше вас не увидеть. Если вы сюда вернетесь, курды, по всей вероятности, убьют вас. Если они этого не сделают, я лично упрячу вас в тюрьму. Надолго.

Он щелкнул каблуками, словно прусский офицер, выполнивший приказ, еще раз смерил их сердитым, высокомерным взглядом — и удалился.

Роб и Кристина прошли контроль и погрузились в самолет. Почти сразу же лайнер тронулся с места и взлетел. Роб откинулся в кресле, его трясло от боли и адреналина. Все навалилось сразу: взрыв эмоций, страх, гнев.

Точно такие же чувства журналист испытывал в Ираке после того, как смертница взорвала себя. Латрелл сжал и разжал челюсти. Губы все еще болели, один зуб треснул. Роб постарался расслабиться. В голове бурлили мысли, почти мучительные. История не закончилась. Он журналист. Хороший журналист. Пусть больше ничего — но то, что есть, он может использовать. Ему нужно во что-то воплотить свой гнев, бессильный гнев, униженное мужское достоинство. Если они решили, что его можно испугать ножами и ружьями, то здорово ошиблись. Он напишет очерк. Он не позволит себя запугать. Нужно расслабиться… притом что хотелось кричать. Он взглянул на Кристину.

И в этот момент, впервые с того мгновения, когда урна с детским трупиком развалилась у Роба в руках, женщина обратилась к нему.

— Ханаанцы, — тихо, но внятно произнесла она.

— Что?

— Такое характерно для древних ханаанцев. Они погребали своих младенцев. Заживо. — Она отвернулась и уставилась вперед. — В глиняных горшках.

Роб убрал телефон и вновь погрузился в утомительную суматоху стамбульского аэропорта. Журналист провел целый час в разговоре с дочкой — счастливый, веселый, исполненный затаенной тоски час. А потом еще десять минут в куда менее приятном разговоре с ее матерью. Как выяснилось, его бывшая жена вознамерилась увезти Лиззи на две недели из города. Уже сегодня. Даже если бы он вылетел немедленно, то все равно не застал бы дочь.

Латрелл потер ладонью лицо, разгоняя усталость. Они прилетели глубокой ночью и сумели кое-как вздремнуть в креслах зала аэропорта. Впрочем, совсем не это расстраивало его. Какими немыслимыми были минувшие сутки! До чего причудливая цепочка событий! И что делать дальше?

— Эй, солдат! — бодро окликнула его Кристина, взмахнув двумя баночками диетической колы. — Думаю, вы не откажетесь.

Журналист с благодарностью взял банку и вскрыл; от ледяной колы разбитым губам полегчало.

— Ну что, Роберт, дома все в порядке?

— Да… — Он посмотрел на китайца-бизнесмена, который откашливался и смачно сплевывал в пластиковое ведро. — Нет. Не слишком. Семейные дела…

— А-а. — Археолог окинула спокойным взглядом зал ожидания транзитных пассажиров. — Вы только посмотрите на это. Все так обычно. «Старбакс». «Макдоналдс»… Даже не верится, что нас чуть не похитили сегодня ночью.

Роб понимал свою спутницу. Он вздохнул и задумчиво взглянул на табло «Вылет». До рейса в Лондон было еще далеко. Ужасно не хотелось торчать в аэропорту и бесцельно убивать время. Но в Лондон тоже не хотелось. Какой смысл лететь туда, если дочери там нет? А вот чего ему хотелось — разобраться со всей историей, закончить начатую статью. Он уже поговорил с редактором и изложил несколько смягченную версию последних событий. Стив дважды ругнулся, а потом спросил, чувствует ли себя его подчиненный в безопасности. Роб ответил, что, несмотря на все случившееся, он чувствует себя превосходно. После этого Стив с готовностью позволил Робу продолжить работу над темой. «Только смотри не заработай дырку в голове!» Он даже обещал подбросить денег на счет журналиста, чтобы тот мог спокойно трудиться. В общем, компас твердо указывал в одном направлении. Не отступать. Продолжать. Нажимать. Разрабатывать материал.

Но с тем, чтобы «нажимать», возникала серьезная проблема: Роб не знал, как ко всему этому отнесется Кристина. В музее они перенесли поистине тяжелое испытание. Насчет себя Латрелл не сомневался — он справится, ему не привыкать к опасности. В Ираке он ведь преодолел все! Ну, почти. Но можно ли рассчитывать, что Кристина проявит подобный стоицизм? Не слишком ли многого он хочет? Она ведь ученый, а не журналист из агентства новостей. Латрелл допил колу и отправился искать мусорное ведро, чтобы выкинуть банку. Когда вернулся, Кристина встретила его невеселой улыбкой.

— Не хотите лететь домой?

— Как вы догадались?

— Ну… вы смотрите на табло вылета, словно на злейшего врага.

— Извините…

— Роберт, я чувствую то же самое. Слишком много остается неясностей. Не можем же мы просто сбежать, правда?

— Но… Что нам делать?

— Давайте съездим в гости к моей подруге, Исобель Превин. Она живет здесь.

Клонкерри. Этим именем завершался список, и на него возлагалась самая большая надежда. Форрестер перебирал на коленях бумаги и фотографии. По лобовому стеклу стекали струйки дождя. Они с Бойжером ехали на взятом напрокат автомобиле по северной Франции.

Место назначения располагалось чуть севернее Лилля. Бойжер вел машину, Форрестер читал. И надеялся, что они наконец-то на верном пути. Во всяком случае, пока что у него складывалось именно такое впечатление.

Несколько последних дней они беседовали с директорами, ректорами и кураторами студентов, обзванивали не склонных к разговорам врачей из университетских клиник. Таким образом удалось откопать несколько вероятных кандидатур. Бросивший занятия студент из оксфордского Крайст-черч. Пара изгнанных из Итона и Мальборо. Шизофреник-прогульщик из Сент-Эндрю.

Форрестер был поражен тем, как много оказалось студентов с диагнозом «шизофрения». Не одна сотня по стране.

Но кандидатуры отпадали одна за другой, по той или иной причине. Дезертир из Оксфорда находился в психиатрической клинике. Прогульщик из Сент-Эндрю — на Таиланде. Парень, исключенный из Итона, умер.

В конце концов от списка осталось только одно имя — Джейми Клонкерри.

Все говорило, что он может оказаться тем самым человеком. Он родился в чрезвычайно богатой семье, принадлежавшей к старой аристократии. Учился в очень дорогой школе в Вестминстере, по словам директора, отличался весьма эксцентричным поведением и склонностью к насилию. Как-то раз сильно избил ученика и едва не был отчислен. Но, учитывая способности и прекрасную успеваемость, ему дали возможность доучиться.

Затем Клонкерри поступил в лондонский Империал-колледж — один из лучших университетов мира — учиться математике. Но замечательная возможность не разрешила его проблем; напротив, странности лишь усилились. Он пристрастился к тяжелым наркотикам, его ловили на том, что в общежитии к нему ходили «девушки по вызову». Одна из них пожаловалась в полицию на жестокое обращение, но жалобу сочли недостаточно убедительной: как-никак девушка была проституткой и обвиняла талантливого студента одного из ведущих университетов.

Самым важным представлялось то, что Клонкерри собрал вокруг себя компанию очень близких друзей — итальянцев, французов и американцев. Его университетский однокашник отозвался о компании Клонкерри как о странной секте. «Эти парни, — заявил он, — боготворят его». А недели две или три назад секта исчезла в полном составе. Их не видели на лекциях. Встревоженной сестре одного из парней сообщили, что ее брат пропал. Администрация колледжа развесила портреты пропавшего в «Юнион-баре». Парень был из Италии. Лука Марсинелли.

Молодые люди не оставили никаких следов. Опрос студентов тоже не принес результатов. Никто не знал, где сейчас компания Клонкерри, и не слишком беспокоился по данному поводу. Она не пользовалась любовью.

Соседи и знакомые лишь пожимали плечами и давали расплывчатые ответы.

— Студенты постоянно приходят и уходят.

— Наверно, домой уехал, в Милан уехал.

— Он как-то говорил, что собирается устроить себе каникулы.

В результате Скотленд-Ярду пришлось принять несколько жестких решений. Группа Форрестера не могла с равным вниманием разрабатывать все возможные версии. Время уходило. Брошенную «тойоту-лендкрузер» нашли в пригороде Ливерпуля; преступники, судя по всему, сообразили: машина может их выдать. Банда залегла на дно, и все же детектив не сомневался в том, что она скоро нанесет новый удар. Но где? Времени для размышлений не было, и Форрестер приказал своей группе сосредоточиться на Клонкерри, предполагаемом главаре.

Как выяснилось, его семья жила в Пикардии, на севере Франции. Клонкерри имели фамильный особняк в Суссексе, просторную квартиру в Лондоне и даже виллу на Барбадосе. Но почему-то предпочитали жить в глубине Пикардии, неподалеку от Альберта. В результате Форрестеру и Бойжеру пришлось сесть на первый утренний рейс «Евростара», соединяющий лондонский Сент-Панкрас и Лилль.

Форрестер разглядывал раскинувшиеся под серо-стальным небом северной Франции просторные поля на холмах и втиснутые между ними рощицы. Время от времени на каком-нибудь холме возникало оставшееся с войны британское кладбище — лирический, но исполненный меланхолии парад скромных мраморных надгробий. Тысячи и тысячи могил. Угнетающее действие этих пейзажей еще больше усугублялось дождем. Деревья стояли в цвету, но даже майские цветы поникли и поблекли под беспрерывной моросью.

— Не самая привлекательная часть Франции, правда, сэр?

— Ужасно, — ответил Форрестер. — Эти кладбища…

— Здесь ведь не одна война прошлась?

— Да. И умирающая промышленность тоже не улучшает настроения. — Он помолчал и добавил: — Мы ездили сюда в отпуск.

— Оригинальный выбор, — усмехнулся Бойжер.

— Не совсем сюда. Когда я был маленьким, мы ездили в кемпинг на юг Франции. Полеты нам были не по средствам, вот и приходилось добираться на машине из Гавра через всю Францию. И мы всегда проезжали здесь. Мимо Альберта и Соммы, и так далее. И каждый раз я плакал. Страшные места. Деревни уродливы, потому что все они были заново выстроены после Первой мировой. Из бетона. Бойжер, на этих сырых полях полегли миллионы. Миллионы. Фландрские поля…

— Знаю.

— Ну а я-то думал, что финны до сих пор живут в иглу.

— Да, сэр. И питаются мхом.

Оба рассмеялись — громко и немного нарочито. Форрестеру требовалось хоть немного разрядки. Поездка на «Евростаре» тоже прошла уныло — они воспользовались свободным временем, чтобы еще разок просмотреть отчеты патологоанатомов: не упущено ли что-нибудь? Но нет, от их внимания не ускользнула ни одна мелочь. Леденящее душу научное описание ран было изучено до мельчайших подробностей. Массивная кровопотеря. «Колотая рана в области пятого межреберья. Смерть от травматической асфиксии».

— Похоже, приехали, — сказал Бойжер.

Форрестер взглянул на указатель. «Рибмон-сюр-Анкр. 6 км».

— Ты прав. Сворачивай.

Автомобиль свернул на размокшую грунтовую дорогу и покатил, разбрызгивая лужи. Форрестер подумал: «Интересно, почему на северо-востоке Франции так часто идут дожди?» Он хорошо помнил рассказы о Первой мировой, о том, как солдаты тонули здесь в грязи, тонули в самом буквальном смысле, сотнями и тысячами, в глине, превратившейся от непрерывных дождей в вязкую жижу. Это надо же — погибнуть так!

— А здесь направо.

Он сверился с адресом Клонкерри. О встрече с ними детектив договорился лишь накануне. Мать отвечала по телефону холодно, но голос ее слегка дрожал. Все же она подробно описала дорогу. Проехать мимо рю Вольтер. Еще километр. А потом налево в направлении Альберта.

— Здесь налево.

Бойжер повернул баранку, и прокатный автомобиль потащился по глубокой колее — дорога представляла собой самый обычный разъезженный проселок.

Потом они увидели дом. Большой, внушительный, с мансардами, со ставнями на окнах, с резко скошенным, во французском стиле, скатом крыши. Но при всем том он выглядел мрачным, темным и производил гнетущее впечатление. Странно, что нашлись желающие здесь жить.

В конце широкой подъездной аллеи, описывавшей петлю перед домом, их поджидала мать Джейми Клонкерри. У нее было очень правильное произношение. Чрезвычайно английское. Ее муж, облаченный в дорогую твидовую куртку и бриджи из мягкого вельвета, стоял в дверном проеме. Носки у него были ярко-красные.

В гостиной горничная подала кофе. Миссис Клонкерри села напротив детективов, сжав пальцами колени.

— Итак, инспектор Форрестер. Вы хотели поговорить о моем сыне Джейми…

Разговор оказался очень трудным. Напряженным и неприятным. Родители сразу же признались, что утратили всякое влияние на Джейми, когда ему было лет пятнадцать. Ко времени его поступления в университет прекратились и контакты между ним и родителями. Пока мать рассказывала о «проблемах» Джейми, ее губы чуть заметно подергивались.

Она винила во всем наркотики. И его друзей. Призналась, что винит и себя — за то, что отправила ребенка в закрытую школу, оставила его пансионером в Вестминстере. Это еще больше отдалило мальчика от семьи.

— В результате мы стали совсем чужими. Вот и все.

Форрестер пал духом. Было ясно, куда клонится разговор. Родители ничего не знали, они практически отрекались от сына.

Так что Форрестер передал инициативу Бойжеру, а сам не слишком откровенно осматривал большую гостиную. Здесь было много семейных фотографий дочери, сестры Джейми. На каникулах; верхом на пони; на выпускном экзамене. Но не было фотографий сына. Ни одной. А еще там были семейные портреты. Фигура воинственного облика — Клонкерри из девятнадцатого века. Виконт служил в Индии. И адмирал. Со стен глядело несколько поколений предков, сплошь достойных людей. А теперь — возможно или даже весьма вероятно — в семье появился убийца. Убийца-психопат. Форрестер чувствовал, насколько стыдно Клонкерри. Чувствовал боль матери. Отец же произнес от силы несколько слов.

Два часа тянулись утомительно долго. Когда все вопросы были заданы, миссис Клонкерри проводила детективов к выходу. Проницательный взгляд ее голубых глаз был устремлен в Форрестера, не на него, а именно в него. Ее лицо с орлиным носом имело немалое сходство с фотографией Джейми Клонкерри, которую Форрестер изъял из документов Империал-колледжа. Красивое лицо с высокими скулами. Мать в молодости, несомненно, тоже была красавицей и сейчас оставалась стройной, как фотомодель.

— Инспектор, — сказала она, остановившись в дверях, — я хотела бы верить, что Джейми не делал… не делал этих ужасных вещей. Но… но…

Она осеклась. Муж все так же бессловесно маячил у нее за спиной, его алые носки словно светились в темноватом холле.

Форрестер кивнул и пожал женщине руку. По крайней мере, они получили подтверждение своим подозрениям. Но к тому, чтобы найти Джейми Клонкерри, не приблизились ни на шаг.

Полицейские захлюпали по лужам к машине. Дождь наконец-то ослаб, пусть немного.

— Итак, мы знаем, что это он, — сказал Форрестер, забираясь на сиденье.

Бойжер включил двигатель.

— Похоже на то.

— Но где его искать, будь он неладен?

Выбрасывая из-под колес мокрый гравий, автомобиль выкатился на извилистую дорогу. Теперь им предстояло пробираться по узким деревенским улочкам до автострады. А там — до Лилля. Когда они ехали через Рибмон, Форрестер заметил маленькое, скромное французское кафе, приветливо манившее огнями сквозь промозглую серость.

— Как насчет перекусить?

— Я с удовольствием.

Они припарковались на Плас-де-ла Революсьон. Над тихой площадью господствовал огромный, гнусного вида мемориал погибшим на Первой мировой. Эта жалкая деревушка, размышлял Форрестер, наверное, оказалась в самой гуще сражений. Он представил себе, что тут творилось в разгар наступления на Сомме. Томми[19], шатающиеся по борделям. Раненые в санитарном транспорте, мчащемся к палаткам полевых госпиталей. Непрерывные разрывы снарядов на расстоянии всего нескольких миль.

— Странное место для жизни, — заметил Бойжер. — Вам не кажется? Вот вы поселились бы здесь? Если бы у вас было много денег.

— Я и сам подумал об этом. — Форрестер не мог оторвать взгляда от фигуры благородно агонизирующего французского солдата, увековеченного в мраморе. — По-моему, если кто-то решает переехать во Францию, то выбирает Прованс или что-нибудь в том же роде. Корсику.

— Канны. В общем, где есть солнце. А не этот… писсуар.

Они подошли к кафе. Уже взявшись за ручку двери, Бойжер вдруг сказал:

— Не верю я.

— Ты о чем?

— Не верю в мамашины слезы. Сомневаюсь, что они не при делах. Что-то есть во всем этом странное.

Других посетителей в кафе не было. Вытирая руки засаленным полотенцем, подошел официант.

— Жареный стейк? — спросил у спутника Форрестер. Французский он знал как раз настолько, чтобы сделать заказ. Бойжер кивнул. Форрестер улыбнулся официанту. — Deux steak frites, s'il vous plaît. Et un bière pour moi, et un…[20]

Бойжер вздохнул:

— Пепси.

Официант вежливо поблагодарил и исчез.

Сержант вытащил смартфон «Блэкберри» и углубился в Интернет. Форрестер видел, что его молодого напарника посетила какая-то светлая идея — тот смешно высунул кончик языка, словно школьник, решающий арифметическую задачу. Пока Бойжер лазил по Google, Форрестер молча потягивал пиво. Наконец финн откинулся на спинку кресла.

— Ну вот. Действительно, кое-что интересное.

— Что?

— Я прогнал через Google фамилию Клонкерри и название Рибмон-сюр-Анкр. А потом то же самое, но просто с Анкром.

— Ну и…

Бойжер подмигнул и расплылся в победоносной улыбке.

— Ну и вот, сэр. Лорд Клонкерри в Первую мировую войну был генералом. И в шестнадцатом году стоял где-то здесь, совсем рядом.

— Мы и так знаем, что у них в роду было много военных…

— Да, конечно. — Бойжер улыбался все шире. — Вы только послушайте.

Он прочел выписку, которую сделал прямо на бумажной скатерти:

— «Летом тысяча девятьсот шестнадцатого года лорд Клонкерри заслужил весьма дурную известность своими поразительно безрезультатными атаками на неприступные немецкие позиции. Таких потерь, как в его части, не было ни у одного другого британского генерала за всю войну. После чего Клонкерри прозвали Мясником из Альберта».

Это было и впрямь очень любопытно. Форрестер внимательно смотрел на помощника.

Бойжер поднял палец и процитировал дальше:

— «Кровавая бойня, которой подверглись войска под командованием Клонкерри, вновь и вновь посылавшего их под беспощадный пулеметный огонь хорошо подготовленной и прекрасно оснащенной Ганноверской дивизии, была такого размаха, что некоторые историки сравнивают его совершенно бесплодную тактику… с массовым человеческим жертвоприношением».

В кафе воцарилась мертвая тишина. Потом дверь открылась, и, стряхивая на ходу воду с зонта, вошел посетитель.

— Это не все, — продолжал Бойжер. — Там была еще одна ссылка. Весьма любопытная. В Википедии.

Официант поставил на стол две тарелки с жареным мясом. Форрестер не сводил глаз с Бойжера.

— Продолжай.

— Во время войны здесь рыли траншеи или ямы под братские могилы… Так или иначе, при этом обнаружили еще один участок человеческих жертвоприношений, относящийся к железному веку. Кельтские племена. Восемьдесят скелетов.

Бойжер вновь прочел по записи:

— «Все скелеты были обезглавлены, сложены штабелями вместе с оружием и перепутаны между собой. — Сержант взглянул на босса. — Тела лежали в самых неестественных позах. Это, по-видимому, место самого большого человеческого жертвоприношения на всей территории Франции».

— И где же оно?

— Здесь, сэр. В Рибмоне-сюр-Анкр.

Роб поднял голову. Рядом с ним крепко спала Кристина. Ночью она наполовину сбросила с себя простыни. Журналист посмотрел на покрывающий милое тело загар. Погладил шею, поцеловал голое плечо. Подруга пробормотала его имя, повернулась на другой бок и негромко засопела.

Время шло к полудню. В окно вливался яркий солнечный свет. Роб выбрался из постели и пошел в ванную. Смывая сон с лица, он думал о Кристине — о том, как все вышло. Никогда еще у Латрелла не случалось подобного романа. Сначала отношения были чисто дружескими, потом мужчина и женщина как-то само собой стали держаться за руки, целоваться. И оказались в одной постели, как будто ничего естественнее быть не могло. Простое и ожидаемое развитие событий. Роб не забыл, как переживал из-за нее, стараясь не показывать своих чувств. Теперь собственное поведение выглядело забавным.

Но хотя отношения сложились столь просто и ясно, они, как ни парадоксально, оказались на удивление яркими и чудесными. Возможно, думал Латрелл, самым подходящим было бы сравнение с потрясающей новой песней, которую впервые слышишь по радио. Мелодия кажется такой верной, точно угаданной, что поневоле удивляешься: как это получилось, что никто прежде не додумался до такой изумительной музыки? Всего-то и нужно было положить ее на ноты.

Роб еще раз ополоснул лицо и потянулся за полотенцем. Не спеша вытерся и вышел из-под душа. Окно ванной было широко распахнуто, из него открывался вид на Мраморное море и другие Принцевы острова: Яссиади, Седеф-Адаси. А вдали — деревни и леса Анатолии. На синем фоне неспешно скользили белые паруса яхт. В маленькой ванной комнате ощутимо пахло нагретыми на солнце сосновыми иглами.

Пребывание здесь, несомненно, помогло развитию любви, поддержало и укрепило ее. Остров был поистине оазисом рая, полной противоположностью кипящей, буйной Шанлыурфе. И дом оттоманского вельможи, в котором жила теперь Исобель, был таким тихим, таким уютным и безмятежным. Солнце и шепот волн Мраморного моря; здесь не было даже автомобилей, которые могли бы нарушить покой.

Десять дней Роб и Кристина приходили в себя и набирались сил. Обследовали понемногу другие острова. Видели могилу первого английского посла в Оттоманской империи, представлявшего интересы Великобритании еще при Елизавете I. Кивая, слушали местного гида, который показывал деревянный дом, где жил Троцкий. Смеялись, попивая кофе по-турецки в стоящих над самой водой кофейнях Бююкады, и вместе с Исобель пили из тяжелых стаканов ракию в ее благоухающем розами саду под косыми лучами солнца, которое садилось за лежавшей вдали Троей.

И вот одним из таких тихих теплых вечеров, под бесчисленным множеством рассыпавшихся над Мраморным морем звезд Кристина наклонилась и поцеловала Роба. И он ответил на поцелуй. Через три дня Исобель деликатно, как бы между делом, попросила свою горничную перенести полотенца гостей в одну спальню.

Латрелл вышел из ванной. Ставни на окне чуть слышно поскрипывали от летнего ветерка. Кристина все еще спала, ее черные волосы рассыпались по наволочке из тончайшего египетского хлопка. Босиком Роб прошел по паркетному полу, оделся, обулся и неслышно спустился вниз.

Исобель говорила по телефону. Она улыбнулась гостю, помахала рукой и указала в сторону кухни, где Андреа, горничная, варила кофе. Журналист выдвинул из-под кухонного стола кресло и поблагодарил горничную за напиток. И потом сидел, бездумно и счастливо глядя через широко раскрытую кухонную дверь в сад, на розы, азалии и бугенвиллеи.

Кошка Иезекииль — Иззи, как называла ее Исобель — гонялась по кухне за бабочкой. Роб несколько минут поиграл с кошкой. Потом выпрямился, взял газету, вчерашнюю «Файнэншл тайме», и прочел о курдских террористах-самоубийцах в Анкаре.

Он тут же отложил газету. Не желал знать ни о чем подобном. Не хотел слышать о насилии, об опасности, о политике. Он хотел, чтобы идиллия длилась и длилась, он хотел навеки остаться здесь с Кристиной и, конечно, привезти сюда Лиззи.

Но идиллия не могла быть долгой — Стив уже довольно откровенно поторапливал. Он хотел, чтобы его сотрудник или заканчивал сюжет, или брался за следующее задание. Роб послал ему пару материалов о событиях в Турции, это немного снизило напряжение, но было ясно: благодати вот-вот наступит конец.

Журналист вышел в сад, остановился и стал смотреть на море. Существовала ведь и альтернатива. Он мог просто отказаться от своей работы. Остаться здесь с Кристиной. Зафрахтовать катерок, возить туристов. Заняться ловлей кальмаров, по примеру греков с Бургазады. Или влиться в число владельцев армянских кафе на Яссиади. Ухаживать за садом Исобель. Просто отказаться от всего и прожить оставшиеся годы под южным солнцем. Ведь он наверняка сможет придумать, как перевезти сюда Лиззи. Рядом со смеющейся на пляже дочкой, рядом с любимой женщиной — чем не идеальная жизнь?..

Роб вздохнул и улыбнулся иллюзиям. От любви совсем в голове помутилось. У него есть работа, ему требуются деньги; значит, нужно быть практичным, а не витать в облаках.

Латрелл смотрел на далекий катамаран. Изгиб белого паруса напоминал плывущего по гладкому морю лебедя.

От грез отвлек звук, раздавшийся за спиной. Он обернулся и увидел выходившую из кухни Исобель.

— У меня только что состоялась очень любопытная телефонная беседа с моим старым другом из Кембриджа, профессором Хьюго де Савари. Вам не приходилось слышать это имя?

— Нет…

— Он много публикуется. Ведет телевизионные передачи, однако остается хорошим ученым. Кристина с ним знакома. По-моему, она слушала его лекции в Королевском колледже. Мне даже кажется, они тогда подружились. — Исобель улыбнулась. — Кстати, а где Кристина?

— Спит крепким сном.

— Ах, молодость! Ах, любовь! — Хозяйка взяла Роба под руку. — Давайте прогуляемся по пляжу.

Пляж был маленький, каменистый, но тем не менее очень приятный и почти полностью изолированный. Они сели на каменную скамью, и Исобель поведала, что сообщил ей Савари. Историк из Кембриджа пересказал узнанное от полиции и добавил собственные соображения по поводу страшных убийств, происходящих в Англии. О банде убийц, о связи с «Клубом адского огня» и о человеческих жертвоприношениях.

— Почему де Савари позвонил вам?

— Мы с ним старые друзья. Не забывайте, я ведь тоже работала в Кембридже.

— Да, но я имею в виду другое — какое отношение события в Англии имеют к нашим находкам?

— Хьюго знает, что я считаюсь специалистом по древней Турции и Шумеру, а также по старинным религиям Ближнего Востока. Например, по езидизму. Ему захотелось узнать мое мнение о своей теории. Он усматривает тут связь именно с езидизмом. Странные мелкие совпадения. А может, и не совпадения. — Она немного помолчала. — Хьюго уверен: объявившаяся банда, скажем просто — убийцы, ищет что-то, непосредственно связанное с «Клубом адского огня».

— Что ж, я понимаю — они копают в местах, имеющих отношение к этому клубу. Но что они ищут? И при чем тут езиды?

— Пока одни только предположения. Хьюго даже полиции не стал о них говорить. В общем, по его мнению, то, что происходит сейчас в Англии, может быть связано с Черной Книгой. Возможно, именно ее и ищут эти преступники.

— Черную Книгу? Что это?

Исобель изложила ему историю Иерусалима Уэйли. Как давняя знакомая Хьюго де Савари, она вдоволь наслушалась колоритных рассказов о «Клубе адского огня». Бесконечный перечень человеческих гнусностей.

— Когда Томас Уэйли, или Иерусалим Уэйли, как стали его впоследствии называть, возвратился из Святой земли, он привез с собой некую вещь. Ларец. Коробку. Точно неизвестно, что именно.

— И что там было?

— Можете строить какие угодно догадки. Ваши предположения будут ничем не хуже моих. Впрочем, нам доподлинно известно: он чрезвычайно высоко ценил находку и был уверен, что она подтверждает какую-то теорию. В письмах друзьям не единожды называл ее «мое великое доказательство». Опять же, согласно предположению, он получил свое тайное достояние от кого-то из старых езидских жрецов. У езидов существует каста жрецов, поющих жрецов, которые изустно, в напевной манере передают традиции своей веры, поскольку по части литературной традиции у них слабовато.

— То есть в Иерусалиме он познакомился с одним из таких жрецов? И что-то от него получил?

— Предположительно. Утверждать что-либо наверняка мы не можем, поскольку мемуары Уэйли написаны очень невнятно. Однако некоторые ученые считают, что это могла быть Черная Книга езидов. Священный канон тех, кто поклоняется ангелу.

— Вы хотите сказать, у них есть своя Библия?

— Больше нет. Но в устных преданиях говорится, будто некогда у них имелся большой свод священных и мистических текстов — езидских мифов и верований. В более поздних легендах также утверждается: единственную копию несколько веков назад увез некий англичанин. Разве нельзя предположить, что какой-то изгнанный езидский жрец передал книгу Уэйли? Просто на сохранение. Езиды всегда ожидали нападения и вполне могли принять такое решение: сберечь свою главную драгоценность в безопасном месте. Например, в Англии, находящейся на другом краю света. Совершенно точно, что Повеса Уэйли привез из своего путешествия в Левант нечто очень неординарное. Больше того, вещь, чем бы она ни была, в конце концов сломила его.

— Допустим. Но где она теперь, эта Черная Книга? Если речь действительно идет о ней.

— Исчезла. Возможно, уничтожена. Возможно, спрятана.

В голове журналиста замелькали самые разные соображения. Он взглянул в спокойные серые глаза пожилой собеседницы и спросил:

— Как мы можем выяснить, что именно ищут бандиты? И как можно установить, есть ли тут связь с езидами?

— Лалеш, — ответила Исобель. — Ответ, который что-либо значит, можно получить только там. В священной столице езидов Лалеше.

Латрелл почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он сразу понял: придется ехать в этот самый Лалеш, получить ответ и закончить свой репортаж. Стив все настойчивее требовал от него второй, заключительной статьи, а чтобы написать ее как следует, Робу было необходимо свести концы с концами. В частности, разобраться в том, что касалось этой Черной Книги.

Однако Роб знал о Лалеше. Он не раз слышал об этом городе от других журналистов. В последние годы название нет — нет да и мелькало в новостях. И всегда в очень нехорошем контексте.

— Я знаю, где находится Лалеш, — сказал он. — Тоже в Курдистане, да? Южнее границы?

Исобель кивнула.

— Да. В Ираке.

Тем же вечером Роб сообщил Кристине, что ему нужно ехать в Лалеш, и объяснил зачем.

Женщина посмотрела на него и ничего не сказала. Роб повторил: в Лалеше он, по всей вероятности, сможет завершить свой репортаж. Ответы на многие загадки кроются у езидов, а по-настоящему осведомленных езидов можно отыскать лишь в их священной столице. Ученых, способных раскрыть тайну. И, совершенно очевидно, Робу следовало ехать туда одному. Он знал Ирак, представлял себе возможные опасности. У него были знакомые в этой стране. За него газета вносит страховой взнос — огромный, между прочим, — а вот за Кристину она платить не станет. Так что хочешь не хочешь, ему надо ехать в Лалеш. И ехать одному.

Кристина, как ему показалось, все поняла и согласилась. А затем повернулась и, не говоря ни слова, ушла в сад. Роб растерялся. Идти за нею? Оставить в одиночестве?

Его размышления прервала Исобель, которая вышла из кухни, что-то негромко напевая под нос. Бросила короткий взгляд на Роба, потом на одинокую фигуру в саду.

— Вы сказали ей?

— Сначала вроде все было в порядке, но потом…

Исобель вздохнула.

— Точно так же она вела себя и в Кембридже. Если чем-то расстроена, то не бьет посуду. Просто держит все в себе.

Роба раздирали противоречивые чувства. Страшно не хотелось расстраивать Кристину, однако без поездки никак нельзя было обойтись — он как-никак иностранный корреспондент. И не может сам выбирать, куда ехать, — путь ему указывает сюжет.

— Знаете, я немного удивлена, — сказала Исобель.

— Чем же?

— Тем, что она так сильно увлеклась вами. Такие мужчины, как вы, ей обычно не нравятся — с высокими скулами, синими глазами. Искатели приключений. Ее привлекают мужчины постарше. Вы знаете, что она еще ребенком лишилась отца? И потому в ее психологии имеется определенный изъян, типичный для девушек с такой биографией. Их всегда привлекают люди, напоминающие утраченного родителя. Советчики. Наставники. — Исобель поглядела Робу в глаза. — Защитники.

Над водой разнесся гудок парома. Роб вслушивался в медленно замиравшее эхо. А затем вышел в сад.

Кристина одиноко сидела в саду на скамейке, глядя сквозь озаренные луной сосны.

— Исобель — счастливица, — сказала она, не оборачиваясь. — Какой у нее чудесный дом.

Латрелл присел рядом и взял женщину за руку. В лунном свете ее пальцы казались снежно-белыми.

— Кристина, я хочу попросить об одолжении.

Она обернулась и взглянула на него.

— Видишь ли, пока я буду в Лалеше… — он помолчал. — Лиззи. Присмотри за нею немного. Сможешь?

Лицо Кристины омрачилось — может, оттого, что луну закрыло проплывавшее облако?

— Подожди, я не понимаю. Ведь Лиззи с матерью.

Роб вздохнул.

— Салли очень занята. Работа. Учеба. Экзамены по праву. Мне просто хочется, чтобы кто-то, кому я по-настоящему доверяю, тоже… тоже приглядывал за Лиззи. Ведь ты можешь остановиться у своей сестры, верно? В Камдене?[21]

Кристина кивнула.

— Это всего какие-то три мили от дома Салли. Если я буду знать, что ты там или где-то поблизости, мне будет намного легче. И еще: может, тебя не затруднит писать мне по электронной почте? Или звонить? Я позвоню Салли, объясню ей, кто ты. Она, вероятно, даже обрадуется помощи. Может…

В кронах сосен зашелестел ветерок.

— Ладно, я поеду и пригляжу за нею. И буду писать тебе каждый день… пока ты в Ираке.

Кристина произнесла слово «Ирак», и по спине Роба пробежали холодные мурашки. Ведь именно в этом и заключалась реальная причина, почему он хотел устроить знакомство Кристины со своей дочерью — из страха за себя. Вернется ли он оттуда? И если вернется, то сможет ли быть хорошим отцом? Террористка-самоубийца из Багдада никак не желала уходить из воспоминаний. В тот раз ему повезло; повезет ли так же снова? И если он не вернется… что ж, он хотел, чтобы дочка познакомилась с женщиной, которую он полюбил.

Ирак… Роб снова вздрогнул. Слово, казалось, воплощало собой всю опасность, с какой ему предстояло встречаться. Города, где царит смерть. Где рубят головы. Где мужчины поют жуткие заклинания, где древние камни и ужасные открытия. И террористки-смертницы с яркой помадой на губах.

Кристина сжала ему руку.

На маленькой станции Хьюго де Савари взял такси. Непродолжительная поездка проходила по живописным пригородам Дорсета. Май был великолепен. Пышно цветущий боярышник и усыпанные розовыми цветами яблони. Высокие кучевые облака на улыбчивом небе.

Такси свернуло на подъездную аллею, окаймленную высокими буками, и остановилось перед большим помещичьим домом с беспорядочно выстроенными флигелями и изящными башенками. Вокруг дома суетились полицейские, они прочесывали газоны в поисках вещественных доказательств; еще несколько человек вышли из передней двери, снимая на ходу резиновые перчатки. Профессор расплатился с водителем, выбрался из машины и взглянул на вывеску, украшавшую фасад: «Школа „Кэнфорд“». Благодаря предварительной работе, наскоро проделанной в поезде, он знал, что в школу здание было превращено недавно — по крайней мере, недавно по историческим меркам.

История самого поместья восходила к саксонской эпохе, тогда оно включало в себя значительную часть Кэнфорд-магна, соседней деревни. Но от тех ранних времен сохранились только норманнская церковь и выстроенная в четырнадцатом веке кухня «Джона из Гонта». Все прочие части здания возникли в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого века. Тем не менее здание выглядело красиво. Громадный дом, в тысяча девятьсот двадцатых годах преобразованный в школу, стоял посреди прекрасного парка близ реки Стаур. Даже в этот очень теплый, почти жаркий день де Савари ощущал в воздухе свежесть — определенно река находилась где-то совсем рядом.

— Профессор де Савари! — воскликнул Форрестер. — Замечательно, что вы смогли так быстро приехать.

Де Савари пожал плечами.

— Вряд ли от моего присутствия будет много пользы.

Форрестер улыбнулся, хотя де Савари заметил, что у полицейского измученный вид.

«Что такого скверного в этом убийстве?» — удивился де Савари.

Утром в телефонном разговоре детектив сообщил лишь, что и здесь присутствуют «элементы жертвоприношения»; потому-то профессор и согласился приехать.

Тема имела для него профессиональный интерес, и в голове уже бродили неясные мысли: вдруг такой поворот сюжета — ритуальные убийства в современном обществе — поможет ему написать еще одну книгу? Или даже снять телевизионный сериал?

— Когда обнаружили тело? — спросил он.

— Вчера. По чистой случайности. Сейчас короткие каникулы, и школа закрыта. В здании был только сторож. Жертва. Но вчера привезли… кое-какой спортинвентарь. Любопытный парнишка, доставивший его, заподозрил что-то неладное и сунул свой нос…

— И обнаружил труп?

— Бедняга. Его до сих пор приводят в чувство. — Форрестер в упор взглянул на профессора. — Мистер де Савари…

— Называйте меня Хьюго.

— Это чертовски неприятное зрелище. Я полицейский с немалым стажем, видел очень жестокие убийства, но это…

— А я, по-вашему, нежный цветочек из академических оранжерей? — с улыбкой ответил де Савари. — Марк, я десять с лишним лет изучаю сатанинские культы и деятельность самых разных психопатов. И привык иметь дело с весьма тяжелым… материалом. К тому же, смею надеяться, у меня крепкие нервы. Я даже по дороге сюда съел сэндвич из тех, которыми угощает пассажиров Юго-Западная железная дорога.

Полицейский не рассмеялся шутке, даже не улыбнулся. Он лишь равнодушно кивнул. И де Савари снова отметил его подавленность. Детектив, похоже, действительно встретился с чем-то ужасным. Форрестер откашлялся.

— Я специально не рассказываю о том, что вам предстоит увидеть. Не хочу навязывать своего мнения. А хочу, чтобы вы прямо и откровенно сказали, что думаете по поводу происшедшего. Без всякой предвзятости.

Предупредительный констебль распахнул перед ними дверь. За нею оказался типичный для английской частной школы вестибюль. Мраморные доски с перечнем фамилий учеников, погибших на войне, спортивные трофеи, почетные грамоты, а также несколько памятников старины, изрядно попорченных многими поколениями школьников, проносящихся мимо с бутсами для регби через плечо. Де Савари невольно вспомнил о школьных годах в Стоу и почувствовал легкую ностальгию.

В глаза сразу бросилась громадная дверь в дальнем конце вестибюля. Она была закрыта, возле стоял еще один полисмен. Форрестер скосил взгляд на ноги де Савари и протянул ему пластиковые бахилы.

— Там много крови, — вполголоса пояснил детектив и подал знак констеблю.

Тот коротко отсалютовал, распахнул дверь и отступил в сторону, пропуская их.

Помещение наводило на мысль о средневековых баронах. Деревянные панели, украшенные гербами доспехи: викторианское попурри, долженствующее воссоздать атмосферу главного зала старинного дворянского замка.

«Но ведь хорошо сделано», — подумал де Савари.

Он представил, как менестрели с галереи первого этажа услаждают пением слух герцога, сидящего во главе огромного пиршественного стола у противоположной стены. Но что в данный момент находилось там? Полицейские поставили большую ширму.

Форрестер и профессор шли по скрипучим половицам. Чем ближе они подходили к ширме, тем громче звучали их шаги; только теперь это был уже не скрип, а какое-то чавканье. Де Савари сообразил, что причина изменения звука — разлитая кровь. Полированные половицы были липкими от крови.

Детектив откатил в сторону ширму на колесиках, и де Савари ахнул. Перед ним оказались переносные футбольные ворота. Деревянная рама, которую перенесли под крышу со спортивной площадки, и на этой раме, привязанный ремнями к ее боковым столбам и верхней перекладине, висел человек.

Вернее, то, что осталось от человека. Обнаженная жертва, примотанная ремнями к перекладине за щиколотки, была подвешена вниз головой. Распростертые руки привязаны к стойкам за запястья. На лице убитого, лишь немного не достававшем до густо залитых кровью половиц, застыла ужасающая гримаса боли, свидетельствующая о том, через какие мучения прошел несчастный.

С него содрали кожу. Содрали заживо и, похоже, очень медленно и тщательно, срезая или отрывая ее от человеческого тела, клочок за клочком, одним кошмарно болезненным рывком за другим. На ободранной пульсирующей плоти тут и там виднелись желтые пятна жира, хотя кое-где был содран и жир, выставляя напоказ темно-красные мышцы. Местами можно было разглядеть внутренние органы и кости.

Де Савари прикрыл нос указательным пальцем. Он чувствовал запах тела, запах мышц и блестящего жира, видел сведенные судорогой шейные мышцы, беловато-серые легкие, отчетливо различимую кривизну грудной клетки. То, что открылось его взору, походило на картинку из анатомического атласа — мускулы и связки человека. Гениталии, естественно, отсутствовали. На их месте темнела глубокая рана. Де Савари предположил, что их засунули жертве в рот и, скорее всего, заставили съесть.

Он обошел труп. Было очевидно: тут действовал не один человек. Чтобы проделать такое аккуратно, не убивая жертву сразу, нужно терпение и умение. Если правильно освежевать человека, он может прожить не один час, пока мускулы и органы будут медленно высыхать и коробиться. Временами жертва может терять сознание от боли, рассуждал де Савари, но ее нетрудно привести в чувство, прежде чем продолжать.

Ему совершенно не хотелось мысленно реконструировать случившееся, но это было необходимо. Перепуганного сторожа приволокли сюда. Привязали вниз головой: ноги к перекладине, руки к стойкам. Как распятие, только наоборот.

А потом — это де Савари тоже отчетливо представил себе — всепоглощающий ужас, который охватил жертву, осознавшую, что происходит; первый осторожный надрез кожи вокруг щиколотки. Умопомрачительную боль, возникшую, когда стали отдирать кожу, подставляя пульсирующую плоть перепадам холода и жары.

Ведь при малейшем прикосновении к голой плоти испытываешь нестерпимую боль. Несчастный, несомненно, кричал, пока мерзавцы «трудились» над его трепещущим от немыслимых страданий телом. Возможно, кричал так громко, что они отрезали гениталии и заткнули окровавленною плотью орущий рот.

А потом настал черед еще более сложной работы — грудь, руки. Они наверняка практиковались на овцах, козах или, может быть, кошках. Чтобы сделать все как следует.

Ученый отвернулся, содрогаясь всем телом.

Форрестер положил руку ему на плечо.

— Простите меня.

— Сколько ему было? Это трудно определить, когда… на лице нет кожи.

— Хорошо за сорок, — ответил Форрестер. — Может быть, выйдем?

— Пожалуйста…

Полицейский снова шел впереди. Выйдя из дома, они подошли к ближайшей садовой скамейке, и де Савари с облегчением опустился на нее.

— Ужасно, — сказал он.

Солнце все еще грело. Форрестер, громко крякнув, содрал с ног бахилы. Некоторое время они сидели в напряженной тишине. Ароматы начала лета казались сейчас чуть ли не тошнотворными.

В конце концов де Савари нарушил молчание.

— Пожалуй, я смогу вам помочь.

— Правда?

— Вернее сказать, я, кажется, понимаю психологию тех, кто это сделал, — уточнил де Савари.

— И?..

— Почти наверняка здесь ацтекские мотивы. У ацтеков было… много методов человеческого жертвоприношения. Самый известный из них — когда у живого человека вырывали из груди сердце.

Оба следили за приближавшимся к дому полицейским автомобилем. Оттуда вышли два офицера с металлическими чемоданчиками, коротко кивнули Форрестеру, и тот кивнул в ответ.

— Медэкспертиза, — пояснил он. — Итак, ацтеки?..

— Ацтеки могли скормить человека ягуарам. Могли медленно выпускать из него кровь. Могли расстреливать его маленькими стрелами, пока не умрет. Но чуть ли не самым изощренным способом было сдирание кожи. Для этого даже специальный день существовал — праздник свежевания людей.

— Специальный день для сдирания кожи?

— Они поступали так со взятыми в плен врагами. Снимали кожу единым куском. А потом, накинув ее на себя, плясали на улицах городов. Ацтекские вельможи часто носили одежду из человеческой кожи — считалось, таким образом они воздают честь побежденному врагу. Сохранилась даже легенда. Однажды они захватили в плен принцессу враждебного государства, а спустя несколько недель пригласили ее отца в гости, как бы с целью заключить мир. Тот, понятно, рассчитывал получить обратно свою дочь живой и невредимой. Но когда пир подходил к концу, ацтекский император хлопнул в ладоши, и явился жрец, одетый в кожу убитой принцессы. Ацтеки считали, что таким образом оказывают наивысшие почести вражескому королю. Мне, правда, не думается, что в тот раз мирные переговоры закончились успешно.

Форрестер побледнел.

— Вы считаете, что они станут ее носить? Что Клонкерри разъезжает по стране в… коже этого бедняги?

— Вполне возможно. По крайней мере, ацтеки поступили бы именно так. Носить кожу своего врага, словно костюм, пока она буквально не сгниет. Вонь должна быть непередаваемая.

— Вообще-то кожу мы пока не нашли. Ждем служебных собак.

— Хорошая мысль. Думаю, бандиты вполне могли напялить кожу на себя, раз уж они так скрупулезно следуют ацтекским методам.

Оба вновь умолкли. Де Савари смотрел по сторонам, на холмистый парк, на старые деревья, склонившиеся к реке, — идиллия, мирный, буколический, чисто английский пейзаж. Он плохо согласовывался с тем… объектом, распятым на деревянной раме в нескольких ярдах отсюда. С висящим вниз головой красным трупом с устрашающим оскалом боли на лице.

Детектив поднялся.

— Но все-таки, что они ищут? Эта банда? Я выяснял, дом никак не связан с «Клубом адского огня».

— Действительно, — подтвердил де Савари. — Зато существует любопытная связь между этой школой и Ближним Востоком.

— Какая?

Де Савари улыбнулся, немного неуверенно.

— Насколько помню, в путеводителе, который я листал в поезде, сказано, что где-то здесь должен быть буфет.

Ученый неспешно двинулся вдоль фасада, полицейский за ним. Южное крыло замыкала оригинальная пристройка с высокой остроконечной крышей. Больше всего она походила на часовню. Де Савари остановился.

Форрестер рассматривал массивную дверь с черно-красным рельефным узором, в котором повторялись крылатые львы.

— Что это?

— Ниневийский павильон. А это означает прочную связь с Ираком и Шумером. Давайте посмотрим — вдруг наши молодцы побывали и здесь?

Детектив кивнул.

Де Савари толкнул металлическую дверь, и она легко отворилась. Внутри — если, конечно, не обращать внимания на витражные стекла — все выглядело точно так, как в буфете любой дорогой частной школы. Автомат по продаже «пепси». Касса. Коробки для всяких вкусностей, содержимое которых валялось на полу.

Но сюда ворвались не для того, чтобы разгромить буфет. Помещение обыскивали. При ближайшем рассмотрении оказалось: деревянные панели вдоль одной стены оторваны, окно разбито. Те, кто проник сюда, искали что-то определенное. Нашли или нет — другой вопрос. Де Савари склонялся к мысли, что не нашли. Чувствовалось, что разбросанные по полу предметы злобно пинали в досаде и разочаровании.

Мужчины вернулись на мирный солнцепек и пошли по дорожке. В напоенном солнцем воздухе медленно перемещалась пыльца. Де Савари рассказывал детективу историю Ниневийского павильона.

— Его построили по приказу леди Шарлотты Гест и ее супруга сэра Джона примерно в тысяча восемьсот пятидесятых годах. Проектировал архитектор Чарльз Барри, больше известный как создатель…

— … здания парламента, — перебил его Форрестер. И добавил с застенчивой улыбкой: — Архитектура — мое хобби.

— Именно так! Здание парламента. Как бы там ни было, Ниневийский павильон построили как частное хранилище знаменитых ассирийских рельефов, которые привезли в викторианские времена исследователи Месопотамии. Потому здесь и дверь такая необычная — с ассирийскими львами.

— А-а…

— Рельефы, которые хранились в павильоне, отыскал на раскопках Остин Генри Лейярд, двоюродный брат леди Шарлотты Гест. Это очень впечатляющие украшения, и тяжелые, по несколько тонн каждая. Первоначально они украшали въездные ворота в Нимруде.

— А Лейярд и Барри привезли их сюда?

— Да. И вместе со многими другими экспонатами они хранились здесь, в Ниневийском павильоне, вплоть до окончания Первой мировой войны. А потом вся коллекция была выставлена на продажу.

— И тут ничего не осталось?

— Не спешите. Антикварные изделия заменили гипсовыми слепками. А в тысяча девятьсот двадцать третьем году Гесты продали Кэнфорд-холл, и здесь была устроена школа для мальчиков. Тогда-то Ниневийский павильон, в котором совсем не осталось древних сокровищ, и превратился в школьный буфет, где торгуют сэндвичами и шоколадками.

— Выходит, наши парни должны были знать об этом?

— Что тут ничего не осталось. Зачем же было вламываться?

— В истории есть еще один довольно странный поворот. В девяносто втором году сюда явились двое ученых, известных как выдающиеся ассириологи. Они ехали на конференцию в Борнмут, у них оказалось свободное время, вот и решили наскоро осмотреть это место — такое важное для людей их специальности. Они не рассчитывали что-либо найти. Полюбовались витражами, сделанными по шумерским мотивам, обнаружили намеки на Ассирию в архитектуре. А потом заглянули за автомат с «пепси» — и обнаружили самый настоящий древний рельеф.

— Шутите!

— Нет. А ведь все считали, что тут остались только слепки. И вдруг — вот те на! Один оригинал сохранился. Его распознали, несмотря даже на толстый слой белой водоэмульсионной краски. Рельеф извлекли, отвезли в Лондон, почистили и выставили на аукцион Кристи. Его купил японский маклер, действовавший, по-видимому, от имени какой-то религиозной секты. И выложил без малого восемь миллионов фунтов. Наивысшая цена, которую когда-либо платили за древности. Et voilà.

Они вышли на берег реки. Солнечные блики, пробивавшиеся сквозь кроны деревьев, играли на быстрых водах Стура.

— И все же я не понимаю. — Форрестер нагнулся, поднял камешек и бросил в реку. — Какую связь все это может иметь с «Клубом адского огня»?

— Помните, что я вам на днях говорил по телефону?

— О езидах и Черной Книге? Но ведь не может быть, чтобы они искали ее.

— Нет, вполне может. Видите ли, Остин Генри Лейярд был одним из самых первых представителей западного мира, вступивших в контакт с езидами. Это случилось в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году. Он вел раскопки на севере Ирака, в Уре и Ниневии. Юные годы современной археологии. Там он и услышал об удивительной секте, сосредоточенной близ Мосула, неподалеку от Дахука. Лейярд познакомился с езидами. Они пригласили его в Лалеш, свою священную столицу, расположенную в горах. До сих пор довольно опасное место.

— По крайней мере, негостеприимное.

— И что он там делал?

— В том-то и вопрос. Известно, что ему позволили присутствовать на некоторых из самых тайных церемоний. Насколько я знаю, до и после него такой чести не удостаивался ни один посторонний человек.

— Так что же, ему отдали Черную Книгу?

Де Савари улыбнулся.

— Сразу видно детектива! На первом месте работа. Да, есть и такая гипотеза. Чтобы добиться такого приема у езидов, Лейярд должен был установить очень близкие отношения с ними. Есть и предположение, что он вывез Черную Книгу. Оно основывается на легенде, согласно которой Книга попала в Англию.

— Значит, если он ее вывез, то должен был доставить сюда, в дом, выстроенный специально для лучших находок, которые он оставлял себе, верно?

— Vraiment![22]

Форрестер нахмурился.

— Но мы вроде пришли к выводу, что Черная Книга уже была у Иерусалима Уэйли. Каким же образом она могла оказаться у Лейярда?

Де Савари пожал плечами.

— Кто знает? Может быть, Иерусалим Уэйли заблуждался, считая, что Книга хранится у него. Может быть, он вернул ее езидам, и век спустя она оказалась у Лейярда. И ее возили туда-сюда. Лично я думаю, что Книга находилась у Иерусалима Уэйли, а Лейярд — просто-напросто ложный след.

— Но главное — мы можем теперь принять как версию: банда ищет именно ее. Иначе зачем было им сюда приезжать? Выходит, дело может быть и не связано напрямую с «Клубом адского огня». На самом деле банда ищет Черную Книгу езидов. Вот настоящая цель.

— Да.

Форрестер присвистнул — чуть ли не весело. И хлопнул де Савари по плечу.

— Спасибо, Хьюго, что приехали.

Де Савари улыбнулся, испытав при этом укол совести. Его ноздри еще ощущали запах лишенного покровов человеческого мяса.

Крики, раздавшиеся в тихой роще, показались особенно громкими.

— Ангус! Ангус!!!

Над откосом что-то происходило. Тот же крик вновь разнесся по парку. А затем — еще. Крики приближались.

Де Савари и Форрестер вскарабкались на откос. По газону бежал констебль; он, похоже, за кем-то гнался.

И призывал на бегу какого-то Ангуса.

— Это проводник собаки, — объяснил Форрестер. — Упустил своего пса. Эй, Джонсон! Где пес?

— Сэр! Сэр, он должен быть где-то здесь, — отозвался констебль, не замедляя бега, — рядом с вами!

Де Савари обернулся и увидел большую собаку, галопом мчавшуюся к школьным зданиям. Увидел и опять встревожился. Собака несла что-то в зубах. Что-то длинное, неприятно серое и скользкое на вид. Что это могло быть? Выглядело оно очень странно. У профессора даже мелькнула совершенно невероятная, вернее, дикая мысль, будто ищейка изловила привидение.

Он бросился наперерез собаке. Пес повернулся и приготовился защищать добычу. Когда де Савари подошел поближе, пес зарычал.

Профессор пожал плечами, остановился в нескольких шагах и посмотрел на лежащий на земле предмет. Собачья находка выглядела как длинная, сильно разлохмаченная, дырявая тряпка.

Это была человеческая кожа.

Роб находился в Дахуке уже десять дней. Таксист из Хабура не согласился везти его дальше.

Поначалу журналист даже обрадовался этому. Дахук оказался довольно приятным и оживленным курдским городом; заметно беднее Шанлыурфы, зато здесь не чувствовалось турецкого владычества. Хорош был Дахук еще и тем, что в нем явно и откровенно присутствовали езиды. Имелся даже Езидский культурный центр — большое обветшавшее здание оттоманской эпохи в предместье города, — где кипела жизнь. Несколько дней Роб слонялся вокруг этого центра. В нем было полно хорошеньких, улыбчивых темноволосых девушек в длинных одеяниях, обильно украшенных вышивкой, и хохочущих парней в футболках с эмблемой «Барселоны».

На стене вестибюля красовалось изображение Мелек Тауса, ангела-павлина. Впервые увидев его, Роб минут десять не мог отвести взгляда. Странной безмятежности было исполнено изображение бога-демона, падшего ангела с роскошным изумрудно-аквамариновым хвостом. Тысячеглазым хвостом.

Усатые езиды в Центре отнеслись к журналисту настороженно, однако не сказать, что неприветливо, и даже угощали чаем и фисташками. Два-три человека могли изъясняться на ломаном английском языке, еще несколько владели немецким. Выяснилось, что в Германии много езидов. «Нас уничтожают в других местах. Здесь у нас нет будущего. Теперь только вы, христиане, можете нам помочь…»

А вот любые вопросы, связанные с их верой, езиды обсуждать упорно отказывались. Стоило Робу завести разговор о Черной Книге, или о Шанлыурфе, или о санджаке, или о поклонении Мелек Таусу, как лица собеседников принимали либо отсутствующее, либо недовольное, либо непонимающее, туповатое выражение. Усачи начинали говорить отрывистыми репликами и переставали подносить ему блюдца с фисташками.

Еще одним раздражающим фактором оказался сам Лалеш. Выяснилось — Роб сердился на себя, что не разузнал заранее и слишком поспешно ринулся в поездку, — что в Лалеше на самом деле никто не живет. Это священный город в самом прямом смысле слова: призрачный город, предназначенный для ангелов, город для сакральных сущностей — святых духов, древних текстов, почитаемых усыпальниц. Вокруг Лалеша было много густонаселенных деревень, но в свою столицу езиды являлись только для молитвы, или поклонения, или для того, чтобы провести там праздник. Так что чужак не мог остаться незамеченным.

Более того, просто попасть в Лалеш для неезида было трудным и, пожалуй, опасным делом. Во всяком случае, никто не соглашался отвезти туда Роба. Даже за сотню долларов. Он предпринял не одну попытку. Таксисты недоверчиво рассматривали купюру, а потом отрицательно мотали головами.

На десятый вечер Роб решил, что с него довольно. Он лежал на кровати в гостиничном номере. Было жарко, снаружи доносился шум города. Латрелл подошел к открытому окну и посмотрел на бетонные плоские крыши и темные извилистые переулки. Жаркое иракское солнце спускалось за серые с золотом горы Загрос. Старухи в розовых головных платках выносили в громадных тазах стираное белье — развешивать на просушку. Среди минаретов Роб видел множество шпилей церквей. Может быть, гностических. Или мандеистских. Или ассирийских христиан. Халдеев. Здесь так много древних сект…

Закрыв окно, чтобы приглушить громогласный призыв на вечернюю молитву, Роб вновь улегся на кровать и достал мобильный телефон. Отыскав курдскую сеть с сильным сигналом, набрал Англию. После нескольких продолжительных гудков ему ответила Салли. Роб ожидал обычного вежливого, но отчужденного разговора, однако Салли отвечала на удивление приветливо и даже весело. Причина выяснилась быстро. Бывшая жена сказала Робу, что познакомилась с его новой «подружкой» и та ей очень понравилась. Салли сказала также, что одобряет Кристину и рада за бывшего мужа. Роб наконец-то взялся за ум и начал встречаться с настоящими женщинами, а не с пустыми куклами.

Латрелл рассмеялся и ответил, что никогда не считал Салли пустой куклой. Она осеклась, но после немалой паузы тоже расхохоталась. Они не смеялись с самого развода. Потом просто поболтали — как не болтали тоже довольно продолжительное время. Наконец трубка оказалась у дочери. Лиззи рассказала папе, что была в «зверопарке». И поднимает руки так, что «пальчики будут прямо над головой». Роб слушал ее со смешанным чувством радости и тоски, а потом сказал о своей любви к ней, а Лиззи потребовала скорейшего возвращения папочки. Он спросил дочку, познакомилась ли она с французской леди по имени Кристина. Лиззи ответила, что да, леди ей очень понравилась и маме тоже. Роб сказал, как это замечательно, громко чмокнул в трубку и услышал смех дочери. На этом он закончил разговор. Его изрядно изумило, что его новая подруга и бывшая жена подружились. Но это куда лучше, чем обоюдная неприязнь. К тому же за его дочкой, пока он здесь, есть дополнительный присмотр.

Но тут в голову пришла еще одна мысль: может, хватит ему торчать здесь, может, пора возвращаться домой? Может, стоит просто взять и уехать? Работа над материалом шла отнюдь не так, как он рассчитывал. Ему даже не удалось побывать в Лалеше. Впрочем, вряд ли следовало ожидать от поездки многого, даже если бы она и состоялась. Слишком уж скрытны езиды. Роб знал лишь несколько арабских и курдских слов, и их было явно недостаточно, чтобы проникнуть сквозь завесу извечного обскурантизма. Вряд ли можно разгадать тайны религии, существующей шесть тысяч лет, прогуливаясь по улицам древнего города и повторяя: «Салам». Он чувствовал, что попал в тупик, и надежды таяли с каждым часом. Такое случается. Иной раз не удается справиться с материалом.

Латрелл взял ключ и вышел из номера. Было жарко, он нервничал и жаждал пива. Как раз на углу его улицы имелся хороший бар. Роб шлепнулся на любимый пластмассовый стул возле «Кафе Сулеймана». Журналист давно установил вполне приятельские отношения с хозяином заведения, кстати, вопреки названию, не Сулейманом, а Равазом. Сейчас Раваз принес ему холодного турецкого пива и вазочку с зелеными оливками. Рядом шла повседневная жизнь дахукских улиц. Роб поставил локти на стол, оперся лбом о ладони и задумался о своей статье. Вспоминая тот порыв решительности и возбуждения, который охватил его в доме Исобель, он стал соображать, чего же хочет на самом деле. Чтобы какой-нибудь жрец, по облику не от мира сего, объяснил ему все с начала до конца, предпочтительно — в тайном храме с украшенными дикарской резьбой стенами при пляшущем свете масляных ламп. И конечно, чтобы рядом оказалась парочка добропорядочных поклонников дьявола, изнывающих от желания сфотографироваться и попасть в газету. Но вместо того чтобы воплотить в жизнь свою наивную журналистскую мечту, Роб сидел тут, потягивал «эфес» и слушал непривычную для уха курдскую поп-музыку, доносившуюся из близлежащего музыкального магазина. С таким же успехом он мог торчать в Шанлыурфе. Или в Лондоне.

— Здравствуйте.

Роб поднял голову. Перед его столиком стоял молодой человек. На лице его можно было прочесть легкую неуверенность. Одет в светлые джинсы и хорошо отглаженную рубашку. Круглолицый. Похож на студента. Из тех, кого называют чокнутыми, но вполне преуспевающий и добродушный. Роб предложил ему присесть. Незнакомец представился. Его звали Карван.

— Я езид, — улыбнувшись, сказал Карван.

— Прекрасно…

— Сегодня я зашел в Езидский культурный центр, и кто-то из женщин рассказал мне о вас. Вы ведь американский журналист? И хотите узнать о Мелек Таусе?

Роб кивнул.

Карван между тем продолжал:

— Мне сказали, что вы, наверно, скоро уедете, потому что вы несчастны.

— Я вовсе не несчастен. Я просто… я всего лишь расстроен.

— Почему?

— Потому что пишу статью о езидской религии. Вам виднее, во что вы на самом деле веруете. Я работаю на британскую газету. Но никто не желает мне сказать хоть что-нибудь, вот я и расстраиваюсь.

— Но вы должны понять, почему мы так себя ведем. — Карван наклонился через стол с выражением глубочайшей искренности на лице. — Мистер, уже много тысяч лет нас гонят и убивают за нашу веру. За то, во что мы, по мнению посторонних, верим. Нас убивают мусульмане, убивают индусы, убивают татары. Все сходятся на том, что мы поклоняемся шайтану, Сатане. Нас убивают и изгоняют. Даже Саддам убивал нас, даже наши соседи курды убивают нас. Сунниты убивают нас точно так же, как и шииты. Все, все.

— Но потому-то я и хочу написать статью. Рассказать правду. О том, во что езиды на самом деле веруют.

Карван нахмурился, словно что-то взвешивал, прежде чем принять решение. Молчал он не менее минуты. А потом сказал:

— Ладно. Хорошо. Я так понимаю: вы, американцы, великий орел, вы помогали курдам, вы защищали езидов. Я видел американских солдат — они хорошие. Они вправду стараются нам помочь. Ну… а теперь я помогу вам. Потому что вы американец.

— Правда поможете?

— Да. Помогу еще и по той причине, что я учился год в Америке, в Техасском университете. Вот почему я не совсем плохо говорю по-английски. Американцы ко мне хорошо относились.

— Вы учились в ТУ?

— Да. Не верите? У рогоносцев. В Остине.

— В Остине отличная музыка.

— Да. Хорошее место. Одно плохо. — Карван кинул в рот оливку и разжевал. — У женщин в Техасе очень огромные задницы. Это всегда было для меня проблемой.

Роб рассмеялся.

— И что же вы изучали в ТУ?

— Религиозную антропологию. Так что не сомневайтесь, я могу рассказать все, что вам нужно. А потом вы уедете и расскажете всем, что мы не сатанисты. Может, начнем?

Латрелл полез за блокнотом и заказал еще два пива. И целый час засыпал Карвана вопросами. Как выяснилось, большую часть услышанного он уже знал — от Исобель и по своим собственным изысканиям. В частности, происхождение езидизма и культа ангелов. Роб испытал легкое разочарование. Но затем Карван сказал нечто такое, отчего Роб сразу встрепенулся и выпрямился на стуле.

— Сказание о происхождении езидов изложено в Черной Книге. Конечно, Черная Книга давно исчезла, но ее содержимое передается из уст в уста. Там говорится, что мы имеем особую… линию крови, как это… Вот! Особое происхождение, и объясняется, чем мы отличаемся от всех других рас.

— Чем же?

— Наверно, лучше всего это отражено в езидской мифологии. В одной из наших легенд о сотворении мира сказано, что Адамов было семьдесят два, каждый следующий совершеннее предыдущего. Семьдесят второй Адам женился на Еве. И Адам с Евой откладывали свое семя в два кувшина.

Роб, лихорадочно записывавший в блокноте, прервал его:

— В два кувшина?

Карван кивнул.

— Эти кувшины запечатали и оставили на девять месяцев. Когда их открыли, кувшин, где было семя Евы, оказался полон насекомых и всяких других злых существ, змей, скорпионов. Ну а в кувшине Адама оказался прекрасный младенец. — Карван улыбнулся. — Мальчика назвали Шахид ибн Джер — Сын Кувшина. И имя тоже закрепилось за езидами. Видите — мы Сыны Кувшина. Это дитя Адама стало предком езидов. Адам — наш дед. А все остальные народы происходят от Евы.

Журналист дописал фразу и остановился. Через перекресток напротив кафе проехал белый «шевроле» с эмблемой ООН.

— Ладно, хватит! — вдруг резко сказал Карван. — Мне пора идти. Только еще одно. Мистер, езиды в культурном центре сказали, что вы хотите побывать в Лалеше.

— Да, хочу! Но все говорят, поездка очень опасна. Просто не хотят везти меня туда. А что, это можно устроить?

Карван изогнул губы в улыбке. Задумчиво пожевал еще одну оливку, поднес сложенную лодочкой ладонь ко рту, выплюнул косточку и аккуратно положил ее на край пепельницы.

— Я могу отвезти вас туда. У нас будет праздник. Это не так опасно.

— Когда?

— Завтра. В пять утра я буду ждать вас здесь. А потом доставлю обратно. И вы сможете написать о нас в вашей знаменитой английской газете «Таймс».

— Это замечательно. Фантастика! — И Латрелл поблагодарил по-арабски: — Шукран!

— Хорошо. — Молодой человек наклонился и пожал Робу руку. — Значит, завтра, в пять утра. Так что лучше лечь пораньше. До свидания.

Он поднялся и почти сразу же затерялся среди людей на раскаленной улице.

Роб залпом допил пиво. Он был счастлив. Даже, пожалуй, очень счастлив. Он закончит свой очерк. Он первым из всех посетит священную столицу езидов! Наш человек в сердце самого засекреченного из иракских культов!

В гостиницу журналист вернулся чуть ли не бегом.

Из номера первым делом позвонил Кристине и восторженно сообщил новость. В ее голосе прозвучали сразу и радость, и тревога. Разговаривал Роб, лежа на кровати; улыбка не сходила с его лица: скоро он вернется домой, увидит дочь и возлюбленную — как только благополучно выполнит свои журналистские обязанности.

На следующее утро Карван, как и обещал, ждал возле столиков еще закрытого кафе. Рядом стоял старенький грузовик, нагруженный хлебными лепешками и фруктами в пластиковых пакетах.

— Это все для праздника, — пояснил Карван. — Пойдемте. Места у нас немного.

В кабину их втиснулось трое: Карван, Роб и заросший могучей щетиной немолодой мужчина. Водитель, как решил Роб, был дядей его проводника. Журналист пожал ему руку, а Карван сказал:

— У него в этом году уже было три аварии. Так что с нами ничего не случится.

Грузовичок неспешно выкатился из Дахука и затарахтел в горы. Поездка оказалась долгой, в машине немилосердно трясло, но Роб ничего не замечал. Он приближался к материалу, который позволит ему завершить очерк.

Путь пронзал сосновые и дубовые леса. Чем выше машина взбиралась в горы, тем прозрачнее становился воздух серого утра. Показалось яркое ласковое солнце. А потом дорога нырнула в поросшую сочной зеленью долину. Над бурливыми ручьями стояли бедные, но красивые каменные домики. Чумазые ребятишки подбегали к обочине, ослепительно улыбались и махали машине. Роб махал в ответ и опять думал о дочери.

А дорога все не кончалась. Вот она обогнула большую гору. Карван сообщил Робу, что гора — один из семи столпов Сатаны. Журналист кивнул. Пришлось пересечь по шатким деревянным мостикам несколько стремительных речек. И наконец машина остановилась.

— Лалеш!

Удалось! Прежде всего в глаза Робу бросилось странное здание с высокой конической крышей, изрезанной множеством желобков. По периметру центральной площади было разбросано еще несколько подобных построек, почему-то ассоциировавшихся у Латрелла с изображениями роговицы глаза с рекламных проспектов офтальмологических клиник. И эта центральная площадь Лалеша бурлила от шествующего, молящегося и поющего народа. Отдельной колонной двигались старики, игравшие на длинных деревянных флейтах. Роб вылез из машины вслед за Карваном и во все глаза смотрел на происходящее.

Из мрачного здания появилась фигура, задрапированная в черные одеяния. Она проследовала на площадку, где помещались несколько каменных чаш с поднимающимися над ними языками огня. За первым священнослужителем двигалось еще несколько мужчин — в белых одеждах.

— Священные огни, — указал Карван на желтое пламя, пляшущее над каменными чашами. — Нужно семь раз обойти вокруг священных огней.

Толпа подалась вперед.

— Мелек Таус, Мелек Таус! — скандировали все.

Проводник кивнул на них.

— Восхваляют ангела-павлина.

Церемония продолжалась — красочная, странная и, непонятно почему, трогательная. Роб наблюдал за присутствовавшими: после первых эпизодов церемонии многие рядовые езиды удалились на поросшие травой полянки и склоны холмов, возвышавшихся над остроконечными башнями Лалеша. Там люди раскладывали помидоры, сыр, лепешки, сливы и приступали к немудреному пиршеству. Солнце поднялось высоко. Стоял теплый летний день.

— Каждый езид, — сказал Карван Робу, — обязан хотя бы раз в жизни побывать здесь, в Лалеше. Поклониться усыпальнице шейха Ибн Музаффара. Это он учредил езидские церемонии.

Латрелл подошел поближе и заглянул в почерневший от многолетней копоти дверной проем храма. Внутри оказалось темно, однако Роб хорошо видел, как паломники обматывали пестрыми лентами деревянные колонны. Другие раскладывали хлеб на низеньких скамейках. На одной стене журналист разглядел надпись, сделанную явно клинописью — древнейшим и самым примитивным алфавитом из всех существовавших на земле. Восходящим к эпохе древних шумеров.

Клинопись! Отойдя от храма, Роб ощутил озноб, осознав, насколько исключительно то, что с ним происходит. То, что он находится здесь. Посреди чудом сохранившегося пережитка далекого прошлого — города, религии, народа, службы, ритуала. И, между прочим, восхитительного пережитка. Вся атмосфера Лалеша и самого праздника была лирической и исключительно пасторальной. Лишь одно нарушало умиротворение — вызывающе яркие изображения Мелек Тауса, вездесущего бога-дьявола, пестревшие на дверях, стенах и даже на плакатах. Но люди сами по себе казались дружелюбными; они радовались тому, что греются здесь на солнышке, что исполняют обряды своей уникальной религии.

Робу захотелось поговорить с кем-нибудь из езидов.

Он попросил Карвана помочь с переводом. На одной из лужаек они подошли к жизнерадостной женщине средних лет, наливавшей чай своим детям.

— Расскажите мне о Черной Книге, — попросил, склонившись к ней, Роб.

Женщина улыбнулась и энергично ткнула в Роба пальцем.

Проводник переводил ее слова.

— Она говорит, что Черная Книга — Библия езидов и что она написана золотом. Говорит, что она у вас, у христиан! У англичан. Говорит, что вы забрали нашу священную Книгу. Потому-то на Западе есть науки и образование. Потому что у вас есть Книга, сошедшая с небес.

Женщина приветливо улыбнулась Робу. И укусила большой сочный помидор, сок из которого обильно брызнул ей на платье. Сидевший рядом с ней муж громко расхохотался.

Церемония на площади подходила к концу. Теперь в центре событий оказались юноши и девушки, завершавшие хоровод вокруг священных огней. Роб рассматривал танцующих. Он сделал множество снимков мобильником. Исписал несколько страничек в блокноте.

А потом, вновь подняв голову, заметил кое-что еще. Все почтенные старцы один за другим скрывались в приземистом строении на дальнем краю площади. Причем никто не обращал на это ни малейшего внимания. И уходили эти люди как-то осторожно, скрытно. По крайней мере, не слишком откровенно. И еще у двери стоял охранник, хотя ни одну из прочих дверей никто не охранял.

В чем дело? Журналист заметил также, что рядом с проходом красовалась отметка — вырезанная в камне черная змея. Роб почувствовал: вот оно! Нужно узнать, что там происходит, проникнуть за таинственный барьер. Только не выйдет ли это боком? Латрелл оглянулся. Проводник дремал, лежа на траве. Водителя вообще не было видно. Возможно, залез в кабину и уснул там. День начался рано и выдался утомительным.

Да, это шанс. Сейчас или никогда. Спустившись с холма, Роб быстрым шагом пересек площадь. Один из юношей, певших гимны, сбросил свой белый головной убор возле источника. Журналист огляделся по сторонам, поднял убор и нахлобучил себе на голову. И снова оглянулся. Никто на него не смотрел. Латрелл устремился к приземистому строению. Страж все так же стоял возле двери и, похоже, собирался ее закрыть. Или сейчас, или никогда. Роб опустил голову, закрыл подбородок и рот белым полотнищем и шагнул через порог.

Зевающий страж рассеянно посмотрел на него. Мгновение он, кажется, пребывал в нерешительности. Но затем пожал плечами, вошел следом за Робом и закрыл дверь.

В храме было очень темно. Глаза щипал едкий дым масляных ламп. Старейшины езидов стояли рядами и очень тихо бормотали что-то или, может быть, напевали. Молились. Остальные преклонили колени и все время низко нагибались, касаясь лбами пола. В дальнем конце помещения было светлее. Роб, щурясь, всмотрелся сквозь дымный воздух. Вдруг дверь открылась и закрылась. Вошла одетая в белое девушка. В руках у нее был какой-то предмет, завернутый в грубую материю. Молитва зазвучала немного громче. Девушка положила ношу на алтарь. Тускло сиявший над ним образ ангела-павлина глядел сверху вниз на всех присутствующих, безмятежно и надменно, презрительно и жестоко.

Роб стал пробираться вперед, насколько это можно было сделать, не привлекая к себе внимания. Ему отчаянно хотелось увидеть, что же там лежит, завернутое в ткань. Он подходил ближе, ближе… Молитва становилась все громче, но, казалось, все мрачнее. Тон постепенно понижался. Гипнотическая мантра. Дым от светильников сгустился настолько, что из глаз Роба потекли слезы. Он потер лицо и вытянулся, чтобы лучше видеть.

В этот момент девушка сдернула покров, и пение смолкло.

На алтаре лежал череп. Но такого черепа журналист никогда еще не видал. Человеческий и в то же время нечеловеческий. Со скошенными глазницами. С высокими скулами. Он походил на череп чудовищной птицы или какой-то фантастической змеи, при этом оставаясь человеческим.

И тут Роб почувствовал, как к его гортани с силой прижалось холодное лезвие ножа.

Все кричали и размахивали руками. Нож замер, придавив гортань Роба. Кто-то накинул ему на голову мешок, и теперь журналист беспомощно моргал в темноте.

Дверь открылась. Роб почувствовал, как его выволокли в другую комнату. Голоса здесь звучали по-иному, рождая эхо послабее. Помещение определенно было меньше, он чувствовал это. Но выкрики оставались яростными, интонация была понятна, невзирая на то что все говорили по-курдски. Громко. Угрожающе.

Роба пнули сзади под коленки. Он упал на пол. Воображение тут же разыгралось: жертвы из видеофильмов, выложенных в Интернете. Оранжевые одеяния. «Аллах акбар!» Звук, с которым лезвие ножа рассекает горло, и густой пенящийся поток крови. «Аллах акбар!»

Нет! Латрелл попытался сопротивляться. Он рванулся в одну сторону, в другую, однако повсюду натыкался на руки, не позволявшие ему выпрямиться. Колпак и впрямь оказался старым мешком, от него пахло затхлостью. Сквозь ветхую тряпку Роб видел свет. Он даже различал контуры орущих людей.

Где-то открылась еще одна дверь. Голоса зазвучали громче, Роб услышал женский голос, задающий вопрос, и несколько мужских, сразу заоравших в ответ. Суматоха продолжалась. Журналист постарался дышать медленно и ритмично, чтобы успокоиться. Теперь его повалили на бок; лежа, он смутно различал езидские мантии. Мантии, сандалии и людей.

Латреллу связали руки за спиной. Грубая веревка больно врезалась в кожу. Роб невольно скривился. Потом услышал грозно рычащий мужской голос — обращались, безусловно, к нему. На арабском? Доводилось ли ему уже слышать подобные слова? Он извернулся, насколько смог, и прищурился, чтобы лучше видеть сквозь тряпку. Тут же перехватило дух: что там блеснуло? Неужели снова нож? Громадный кинжал, которым перережут горло?

Страх навалился с почти неодолимой силой. Латрелл подумал о дочери. О ее очаровательном смехе. О ее белокурых волосах, сияющих под солнцем, как само светило. О ее голубых глазах, глядящих на него снизу вверх. «Папа. Зверопарк. Папочка». А он, похоже, умрет через несколько минут и никогда больше ее не увидит. И сломает ей жизнь своей нелепой смертью. Охватила тоска. Навернулись слезы. Кинуло в жар, сердце отчаянно заколотилось. Нужно было прекратить панику. Он еще не умер. С ним пока не сделали ничего особенно плохого. Только скрутили. И пугали.

Но как только в душе Роба проснулась надежда, он вспомнил о Франце Брайтнере. Его убили. Для езидов, работавших на раскопках Гёбекли, это не составило проблемы. Ученого скинули с высоты на железный штырь, проткнули, как лягушку в лаборатории. Да-да, так оно и было. Латрелл вспомнил кровь, лившуюся из груди Франца. Кровь, впитывавшуюся в желтую пыль Гёбекли. А потом вспомнил отчаянно бившихся коз, которых резали на улицах Шанлыурфы.

Роб закричал во всю силу легких. Оставалась надежда только на Карвана. Его друга. Его друга-езида. Может быть, он услышит… От стен комнаты отлетало эхо. И вновь загремели голоса курдов. Его проклинали. Толкали и пинали. Чья-то рука стиснула журналисту шею, и он почувствовал, что задыхается. Еще кто-то вцепился в руку. Но и Роб принялся в ярости брыкаться вслепую. Он мотал головой, пытаясь скинуть с головы мешок. Если уж они решили его убить, он будет драться, он сделает все, что сможет, он не позволит им так просто…

И тут с головы сдернули колпак.

Роб открыл рот и заморгал от света. Над собой он увидел лицо. Лицо Карвана.

Но это был не тот Карван, что прежде, не тот добродушный круглолицый парнишка. Лицо нынешнего Карвана было неулыбчивым, мрачным, гневным. И властным.

Карван отдавал приказы окружавшим его старикам, резко бросая фразы по-курдски. Говорил им, что делать. И старики в мантиях совершенно явно слушались, чуть ли не кланялись ему. Один из стариков вытер Робу лицо мокрой тряпкой. Тряпка была не слишком чистая, от нее неприятно пахло. Но от влаги сразу стало легче. Еще кто-то помог Робу сесть прямо и прислониться к стене.

Карван рявкнул, отдавая очередной приказ. Судя по всему, он велел людям в мантиях убираться — они поспешно вышли один за другим. Дверь захлопнулась, и в комнате остались лишь Карван и Роб. Помещение впрямь оказалось совсем небольшим, почти без росписи на стенах, но с двумя узкими высокими окнами, пропускавшими немного света. Нечто вроде кладовой или, возможно, вестибюль храма.

Веревка немилосердно резала запястья. С Роба сняли мешок, но руки не освободили. Журналист попытался пошевелить кистями, чтобы хоть немного восстановить кровообращение. И лишь после этого посмотрел на Карвана. Молодой езид сидел, поджав ноги, на потертом, но богато вышитом ковре и глядел на пленника. Потом вздохнул.

— Я хотел помочь вам, мистер Латрелл. Мы решили, что, если позволим вам попасть сюда, вы будете удовлетворены. Но вам показалось мало. Как всегда. Всегда вам, людям Запада, мало.

Роб растерялся: о чем он говорит? Карван потер глаза пальцами. Он казался усталым. За узкими окнами Роб слышал негромкие звуки Лалеша: смех и выкрики детей, журчание фонтана.

Карван подался вперед.

— Ну что вы за люди? Почему вам обязательно нужно знать все на свете? И Брайтнер был точно таким же. Тот немец. Точно таким же.

Роб раскрыл глаза от изумления. Карван кивнул.

— Да, Брайтнер. Из Гёбекли-тепе.

Молодой езид задумчиво разглядывал узоры на ковре. Водил указательным пальцем по алым завиткам. Можно было подумать, он погрузился в медитацию, пытаясь принять важное решение. Роб выжидал. Во рту совсем пересохло, связанные руки начали неметь. В конце концов журналист все же попросил:

— Карван, нельзя ли попить?

Езид пошарил за спиной и нащупал пластиковую бутылочку минеральной воды. Отвернув крышку, поднес горлышко к губам Роба, и тот принялся пить, отдуваясь и жадно глотая. Потом Карван поставил бутылку на бетонный пол между ними и снова вздохнул.

— Я хочу рассказать вам правду. Нет смысла и дальше скрывать. Может быть, эта правда пойдет на пользу нам, езидам. Потому что ложь и скрытность только вредят. Я сын шейха езидов. Вождь. Но я, кроме того, изучал нашу веру со стороны. Поэтому, мистер Латрелл, я нахожусь в особом положении. У меня даже имеется некоторая… некоторая свобода действий. — Он старательно избегал взгляда Роба. Из-за угрызений совести, что ли? — То, что я собираюсь вам рассказать, никогда за много тысяч лет не открывалось ни одному неезиду. Может быть, и впредь не откроется.

Журналист слушал, не упуская ни слова. Голос Карвана звучал ровно, почти монотонно. Как будто он произносил заученный монолог или нечто такое, над чем думал не один год.

— Езиды верят, что Гёбекли-тепе — то самое место, где находился Сад Эдема. Я думаю, вам это уже известно. И еще я думаю, что от нашей веры другие религии… ммм… получили информацию. — Он пожал плечами и тяжело вздохнул. — Как я вам уже говорил, мы верим, что являемся прямыми потомками Адама. Мы — Сыны Кувшина. Следовательно, Гёбекли-тепе — дом наших предков. Всем езидам из каст духовенства — это высший класс нашего общества, — таким как я, внушается, что мы должны охранять Гёбекли-тепе. Охранять и защищать храм наших предков. По той же причине наши отцы учат нас — а их учили их отцы, а тех отцы отцов, — что мы должны тщательно хранить тайны Гёбекли. Все, что оттуда вынесут, мы должны спрятать или уничтожить. Как, например, те… останки… в музее Шанлыурфы. Потому что наши предки погребли Гёбекли-тепе под землей… не без причины. — Карван взял бутылочку, отхлебнул и посмотрел прямо в лицо Робу; его темно-карие курдские глаза блестели в полумраке каморки. — Конечно, мистер Латрелл, я предвижу ваш вопрос. Почему предки езидов захоронили Гёбекли-тепе? Почему мы должны его охранять? Что там случилось? — Карван улыбнулся, но улыбка вышла напряженной, почти болезненной. — Увы, причины нам не сообщили. Никто ничего не говорил. Наша религия не имеет письменной традиции. Все передается из уст в уста, от отца к сыну. Когда-то, очень молодым, я порой спрашивал отца: почему у нас именно такие традиции? А он отвечал: потому что это традиции, вот почему.

Роб открыл рот, но Карван вскинул руку, призывая к молчанию.

— Все это, конечно, не имело никакого значения. Много и много веков. Никто никогда не угрожал Гёбекли-тепе. Никто даже не знал, что там находится, — кроме езидов. Храм оставался погребен в древней земле. Но потом появились немцы, археологи со своими лопатами, землекопами и машинами, и принялись искать и рыть, рыть и открывать всем взорам. Для езидов обнаружение Гёбекли — ужасная вещь. Все равно что выставлять напоказ страшные раны. Это причиняет нам чудовищную боль. То, что схоронили наши предки, должно остаться схороненным; то, что на виду, должно быть спрятано и защищено. Поэтому мы, езиды, нанялись к Брайтнеру, стали у него работать и делать все возможное, чтобы остановить раскопки или хотя бы замедлить их. Но он не отступал. Продолжал расковыривать нашу рану…

— И потому вы убили Франца, а потом…

— Нет! — рявкнул Карван. — Нет. Мы не дьяволы. Мы не убийцы. Мы пытались напугать его, запугать вас всех, чтобы вы ушли оттуда. Но он упал. Так ему было суждено. Вот и все.

— А… Пульса Динура?

— Да. Да, конечно. И всякие беспорядки в храме. Мы старались… как это сказать?., воспрепятствовать раскопкам, остановить их. Но немец был таким целеустремленным. Он продолжал копать. Копать в Саду Эдема, Саду Кувшинов. Он работал даже по ночам. Произошел спор. И он упал. Я думаю, несчастный случай.

Роб начал возражать. Карван пожал плечами.

— Можете верить, можете не верить. Как вам будет угодно. Я устал лгать.

— Что это за череп?

Карван в который раз глубоко вздохнул.

— Не знаю. В Техасе я изучал свою родную религию. Я понял… структуру наших мифов, посмотрев на них со стороны. И я не знаю. Не знаю, кто такой Мелек Таус, и не знаю, что это за череп. Знаю лишь, что мы должны поклоняться павлину и черепу. И что мы никогда не должны раскрывать свои секреты. И что мы во веки веков не должны смешивать кровь с кровью неезидов, никогда не должны вступать в брак с иноверцами. Потому что вы — неезиды — нечисты.

— Этот череп… Он принадлежит животному?

— Не знаю! Поверьте. Я думаю… — Карван не без труда подбирал слова, — я думаю, что в Гёбекли-тепе что-то произошло. С нашим храмом в Эдеме. Что-то ужасное, десять тысяч лет назад. Если нет, то зачем было хоронить его? Зачем скрывать такое прекрасное место, если оно не стало местом позора или страданий? Должна быть причина, для того чтобы похоронить храм.

— Почему вы рассказываете все это? Почему сейчас? Почему мне?

— Потому что вы продолжили поиски. Не захотели отступить. Вы нашли кувшины с ужасными останками. Что это значило? Почему там оказались младенцы? Случившееся напугало меня. Слишком многого я не знаю. Все, что у нас есть, это мифы и традиции. У нас нет Книги, которая все объяснила бы. Давно уже нет.

Снаружи вновь послышались голоса. Там, похоже, прощались. К голосам присоединились звуки автомобильных моторов. По-видимому, народ стал разъезжаться из Лалеша. Робу хотелось записать слова Карвана, он: чувствовал прямо-таки физиологическую потребность занести услышанное на бумагу, но веревка по-прежнему стягивала запястья. Так что он смог лишь спросить:

— А какое отношение ко всему имеет Черная Книга?

Карван покачал головой.

— Да, конечно. Черная Книга. Что это такое? Я даже не уверен, что это вообще книга. Я думаю… какой-то ключ, нечто такое, что объясняло нашу великую тайну. Но ее у нас нет. Она исчезла. И остались… только волшебные сказки. И ангел-павлин. Достаточно. Я рассказал вам то, чего не должен говорить никому. Но у меня не было выбора. Мир отвергает езидов. Нас гонят и притесняют, называют дьяволопоклонниками. Что может быть хуже? Но если мир узнает правду, он, возможно, станет относиться к нам иначе. — Он глотнул минеральной воды. — Мистер Латрелл, мы хранители ужасной тайны, которую сами не понимаем. И все же мы обязаны молчать и защищать погребенное прошлое. Это наше бремя. Многовековое бремя. Мы — Сыновья Кувшина.

— И теперь…

— И теперь я отправлю вас обратно в Турцию. Довезем до границы, и можете лететь домой, а там расскажете о нас всему миру. Расскажете, что мы не сатанисты. Расскажете о нашем горе. Расскажете все, что захотите. Только без лжи.

Езид поднялся и что-то крикнул в окно. Дверь тут же распахнулась, и в комнату вошли несколько мужчин. Роб напрягся, но на сей раз с ним обращались хоть и решительно, но вполне вежливо.

Его вывели наружу через храм. Проходя мимо, журналист искоса взглянул на алтарь — черепа не было. А потом Латрелл очутился под ярким солнцем. Ребятишки показывали на него пальцами. Роб заметил женщин, которые рассматривали его, прикрыв рты ладонями. Пленника без остановки привели к тому же грузовику.

Водитель уже ждал за рулем. На сиденье лежала наготове сумка Роба. Руки ему так и не развязали. Двое мужчин помогли забраться в кабину. Латрелл выглянул в окно, и тут же в кабину залез еще один человек — бородатый и смуглый, даже моложе Карвана. Крепкий, мускулистый и молчаливый. Он сел между Робом и дверью. Журналист оказался на среднем сиденье.

«Форд» тронулся с места, из-под колес поднялся шлейф пыли. Бросив последний взгляд на Лалеш, Роб увидел Карвана, стоявшего среди ребятни возле одной из конических башен. У него было необыкновенно грустное лицо.

А потом Лалеш скрылся за гребнем холма, и грузовичок покатил по склону, направляясь к турецкой границе.

Пройдя через границу и оказавшись в Турции, Роб первым делом позвонил Кристине, а потом вскочил в такси и помчался в ближайший город Мардин. По прошествии семи утомительных часов он вселился в гостиницу, снова позвонил Кристине, затем дочке и уснул, зажав телефон в руке, — настолько был измотан.

Утром он сел за портативный компьютер и принялся писать очерк — страстно, увлеченно, на одном дыхании.

Латрелл чувствовал: единственный возможный путь — записать все в один присест, без раздумий. Слишком уж много в сюжете было всяких разветвлений и подробностей; если он попытается все продумать, если постарается построить связное, последовательное повествование, то потеряет значительную часть подробностей и увязнет в бесчисленных побочных линиях. К тому же, если слишком старательно «причесывать» материал, статья утратит свою естественность — весь сюжет настолько причудлив, что для его восприятия следует изложить все как можно проще и искреннее. Очень непосредственно. Очень честно. Как будто автор за кофе рассказывает знакомому приключившуюся с ним переделку. И потому Роб просто написал все разом, почти не разгибаясь. Гёбекли-тепе, сосуды в музее, езиды, культ ангелов, поклонение Мелек Таусу. Церемония в Лалеше, череп на алтаре, тайна Черной Книги. Убийство и постоянные акты насилия придавали повествованию особую остроту. А уж какой мощный финал в запасе — Роб лежит на боку в полутемной комнатушке храма, затерянного в горах Курдистана, и ждет скорой смерти.

Работа над статьей заняла пять часов. Пять часов журналист почти не отрывался от ноутбука, сосредоточившись на изложении. Потратив еще шесть минут на проверку правописания, Роб скопировал материал на флешку и направился в интернет-кафе. Там он подключил флешку к компьютеру и отправил письмо Стиву, с нетерпением дожидавшемуся статьи.

А потом журналист сидел, весь на нервах, в тихом интернет-кафе перед монитором в надежде, что Стив вот-вот позвонит и сообщит свое мнение. Улицы Мардина заливало яркое жаркое солнце, но здесь было тихо и темно, как в склепе. В кафе кроме Роба находился лишь один человек, игравший в какую-то стрелялку, то и дело отхлебывая мутной турецкой газировки. Юноша с огромными наушниками на голове палил из виртуального АК-47, разнося в клочья мечущегося по экрану монстра. У монстра были лиловые когти и печальные глаза. Из него вываливались ярко-зеленые потроха.

Роб повернулся к своему экрану. От нечего делать выяснил, какая погода в Испании. Набрал в Google свое имя. Набрал имя Кристины. Узнал, что она опубликовала в последнем выпуске «Американской археологии» статью под названием «Каннибализм у неандертальцев, населявших Баскскую область в ледниковый период». Нашел также отличный снимок — она получала какую-то малопонятную премию в Берлине.

Латрелл долго смотрел на фотографию. Он скучал по Кристине. Не так сильно, как по дочке, но определенно скучал. По ее милому и умному разговору, ее духам, ее изяществу. По тому, как она улыбалась с закрытыми глазами во время секса, как будто вспоминала о чем-то очень хорошем, что случилось очень, очень давно.

Телефон зазвонил.

— Робби!

— Стив… — Сердце так и оборвалось. Он ненавидел такие моменты. — Ну?..

— Ну… — повторил Стив. — Даже не знаю, что и сказать.

Сердце Роба почти остановилось. Пауза.

— Не понравилось?

— Ну ты и засранец. Понравилось. Обалденно понравилось!

Латрелл сразу воспрянул духом. Редактор расхохотался.

— Роб, я ведь послал тебя, чтобы ты накропал статейку о каких-то поганых историках. Решил, что тебе на пользу пойдет. Передохнешь немного. А тут — на тебе! — убийство, прямо на глазах. На тебя нападают сатанисты! Ты находишь в каком-то трухлявом горшке труп доисторического младенца. Потом отыскиваешь дьяволопоклонников. Слышишь курдские заклинания, наводящие смерть на человека. Ты… ты… ты… — Стив, похоже, задыхался. — Вдобавок тебя заносит в иракскую пустыню, ты знакомишься с каким-то малым, который везет тебя в священную столицу, где его народ молится какому-то долбаному петуху, и едва успеваешь обнаружить, что они поклоняются черепу не то космического пришельца, не то еще кого, как вбегают дзурдзуки и хотят тебя зарезать, но не режут, а объясняют, что происходят прямиком от Адама и Евы.

Роб некоторое время молчал. А потом расхохотался.

Он хохотал громко — так громко, что азартно истреблявший монстров подросток в дальнем углу оглянулся и подергал наушники, явно думая: не испортились ли они?

— Ты хочешь сказать, очерк получился? Я постарался быть справедливым по отношению к езидам. Может быть, даже перебрал со справедливостью, но…

— Он не просто получился, — перебил Стив. — Я в восторге. Босс — тоже. Мы даем его завтра центральным разворотом с шапкой на первой полосе.

— Завтра?

— Ага. Прямиком в печать. И снимки твои пойдут. Нет, правда, отличная работа.

— Что ж, прекрасно. Значит…

— Да, офигеть можно, это я серьезно. И когда ты домой собираешься?

— Точно не знаю. В смысле, я пытаюсь купить билет на первый же рейс, но тут, похоже, все забито. А ехать сутки автобусом до Анкары совсем не хочется. Но к выходным наверняка буду в Лондоне.

— Отлично, дружище. Приходи прямо в редакцию, угощу тебя обедом. Может, даже свожу в приличную пиццерию.

Роб хохотнул. Попрощался с начальством. Затем расплатился с хозяином кафе и вышел наружу.

Приятным местечком оказался этот Мардин. За то недолгое время, которое провел тут журналист, сложилось впечатление города бедного, но со своеобразным исторически сложившимся лицом. Дата основания Мардина, как сказали Робу, восходила ко временам потопа. Здесь были римские улицы, византийские развалины, ювелиры-сирийцы. Здесь были переулки, над которыми, как сплошная крыша, нависали дома. Но Роба все это не интересовало. Он устал от исторических памятников и восточной экзотики. Он хотел домой — в прохладный, современный, дождливый, прекрасный, высокотехнологичный, европейский Лондон. Обнять дочь и поцеловать подругу.

Остановившись возле пекарни, журналист позвонил Кристине. Сегодня он уже дважды разговаривал с нею — но хотел поговорить еще. Она сразу же откликнулась. Роб сообщил, что очерк в газете похвалили, а она в ответ: это замечательно, и поскорее бы ты возвратился в Англию. Он сказал, что приедет, как только сможет, самое большее через пять дней. Потом она сказала, что часто видится с его дочерью и что они подружились. Больше того, Салли попросила Кристину, если та не против, помочь ей с Лиззи. У Салли занятия по юриспруденции в Кембридже, и Кристина согласилась провести день с дочкой Роба. Во второй половине дня она намеревалась поехать с девочкой к де Савари, старому учителю и другу, если, конечно, Роб не будет возражать. Она рассчитывает поговорить с де Савари в связи с ритуальными убийствами в Англии, поскольку он, по-видимому, хорошо осведомлен о действиях полиции. А Лиззи очень хочется посмотреть овечек и коровок.

Еще Кристина сказала, что очень скучает по Робу, а Роб сказал, что ждет не дождется, когда увидит ее, и на этом они закончили разговор. Латрелл шел по улице в отель, собираясь пообедать. Шел легкой, непринужденной, счастливой походкой. Но едва он положил телефон в карман, как его оглушила новая мысль. Де Савари. Кембридж. Убийства.

Ведь это была следующая, пока не затронутая часть его сюжета, британская часть. Над темой предстояло еще работать и работать. Только в другом направлении.

Счастливая удовлетворенность уступила приливу энергии и готовности действовать, трудиться над новым материалом. И не только готовности. Журналист тревожился — вдруг произойдет что-нибудь интересное, а его не окажется рядом? Надо как можно скорее вылететь в Англию. Может, новым маршрутом, через Стамбул? Или нанять самолет?..

Форрестер и Бойжер глядели на реку Стикс.

— Я со школы помню, — сказал Бойжер. — Стикс — это река, опоясывающая загробный мир. Если пересечь ее, попадешь в царство духов.

Детектив всмотрелся в сырой подземный мрак. Стикс оказался не широк, но внушителен, его воды неслись по старинному каналу, огибали каменный утес и устремлялись дальше по пещерам и соединявшим их извилистым тоннелям. Подходящее место, чтобы покинуть земную юдоль. Единственную диссонирующую ноту вносил валявшийся на том берегу пакет из-под чипсов «Кэттл».

— Конечно, — нарушил непродолжительную тишину гид, — Стикс — всего лишь название. На самом деле это искусственная река, созданная пятнадцатым бароном Френсисом Дэшвудом в ходе реконструкции пещер. Впрочем, в пещерной системе, образовавшейся в здешних породах — мел и кремнистый известняк, — очень много естественных рек и водоносных горизонтов. Просто бесконечные лабиринты.

Гид Кевин Бигглстоун пригладил длинные неопрятные каштановые волосы и улыбнулся полицейским.

— Хотите смотреть дальше?

— Ведите.

Бигглстоун начал экскурсию по пещерам Адского Огня, в шести милях от Уэст-Уикомба, поместья Дэшвудов.

— Ладно, — сказал он, — пошли.

И воздел над головой зонтик, как будто вел целую толпу экскурсантов. Бойжер усмехнулся. Форрестер остановил своего молодого напарника предостерегающим взглядом. Требовалось любое содействие, какое только можно было получить здесь, в Уэст-Уикомбе, чтобы их план сработал.

— Итак, что нам известно о существовании «Клуба адского огня» в восемнадцатом веке? — Во мраке с трудом различались черты круглого лица Бигглстоуна. — Почему он собирался здесь, в холодных и сырых пещерах? В шестнадцатом веке в Европе образовалось много тайных обществ, например розенкрейцеры. Все они отличались свободомыслием и стремились к оккультным знаниям, к постижению тайн бытия. Но к восемнадцатому веку в верхних слоях этих обществ распространилась идея о том, что ключи к поставленным целям нужно искать в Святой земле, что этими ключами являются тексты и другие материальные свидетельства, которые позволили бы пошатнуть исторические и теологические основы христианства. Может быть, даже все основы. — Гид снова поднял зонтик. — Конечно, в эпоху антиклерикализма и революционного атеизма подобные стремления были вполне естественны. Но легенды и домыслы о наличии неких документальных источников увлекли многих очень богатых людей… — Он подошел к мостику, перекинутому через Стикс, остановился и обернулся. — Среди вольнодумных представителей английской аристократии многие прониклись такими идеями. Один из них, второй барон Ле Деспенсер, сэр Френсис Дэшвуд, отправился в восемнадцатом веке в Турцию на поиски истины. Вернулся он столь вдохновленным своими находками, что вскоре основал «Диван-клуб», а позднее «Клуб адского огня». И одним из raisons d'être[23] «Клуба адского огня» было ни много ни мало ниспровержение презираемой ими господствующей религии.

— Откуда вы это знаете? — прервал его Форрестер.

— Существует бесчисленное множество свидетельств того презрения, с которым Дэшвуд относился к ортодоксальной религии. Например, он широко использовал девиз «Fay ce que voudras» — «Делай, что хочешь». Его он позаимствовал у Рабле, великого сатирика, высмеивавшего церковь. В двадцатом веке лозунг подхватил дьяволопоклонник Алистер Кроули, и теперь он широко используется сатанистами по всему миру. Дэшвуд записал девиз над входом в Медменхэмское аббатство, разрушенную обитель неподалеку отсюда, которую он арендовал для своей организации.

— Так оно и есть, сэр, — сказал Бойжер, взглянув на Форрестера. — Я сам видел. Сегодня утром.

Бигглстоун сделал приглашающий жест и двинулся дальше, продолжая свой монолог:

— В тысяча семьсот пятьдесят втором году Дэшвуд совершил еще одно путешествие на восток, на сей раз в Италию. Поездка предпринималась втайне, никто не знает доподлинно, куда он направился. Согласно одной версии — в Венецию, чтобы купить книги по магии. Другие специалисты считают, что он ездил в Неаполь на раскопки древнеримского публичного дома.

— С какой стати его могло туда понести?

— Детектив Форрестер, говорят, Дэшвуд был человеком в высшей степени сексуально озабоченным. В садах Уэст-Уикомба имеется статуя Приапа — это древнегреческий бог, страдавший непрерывной эрекцией.

Бойжер рассмеялся.

— Такой бог разорил бы производителей виагры.

Бигглстоун пропустил его реплику мимо ушей.

— Дэшвуд велел своему скульптору изобразить на цоколе статуи Приапа надпись: «Peni Tento Non Penitenti». С латыни фразу можно перевести как «крепкий пенис не нуждается в покаянии», и это, детектив Форрестер, несомненно, подтверждает его яростное неприятие христианства. По крайней мере, в части религиозной этики. — Они быстро шли по пещере. Бигглстоун на каждом шагу протыкал сырой воздух зонтиком, как будто отбивался от разбойников. — Вот, посмотрите. По словам Хораса Уолпола, в небольших пещерах стояли кровати, где братья могли забавляться с молодыми женщинами. Во времена Дэшвуда здесь очень часто устраивали сексуальные оргии. Равно как и попойки. Ходили также слухи о мессах с поклонением дьяволу, групповой мастурбации и тому подобных делах.

Они вошли в пещеру побольше. Эта была украшена резьбой в готическом стиле на религиозные мотивы и представляла собой сдержанную пародию на церковь.

Гид указал зонтиком вверх.

— Прямо над нами церковь Святого Лоренса, построенная тем же Френсисом Дэшвудом. Ее купол в точности повторяет купол разрушенного храма Солнца в Пальмире — это Сирия. Френсис Дэшвуд увлекался не только древними тайнами, но и античными солнечными культами. Но во что он верил на самом деле? Очень сложный вопрос. Есть мнение, что его политическое и духовное кредо можно свести к короткой формулировке: Британией должна править аристократическая элита, которая должна придерживаться языческой религии. — Он улыбнулся. — И в полном согласии с этими представлениями присутствовала явственная склонность к распутству, кощунству и тому подобному. Отсюда еще один вопрос: каким был истинный смысл существования клуба?

— И что вы думаете по данному поводу? — осведомился Форрестер.

— Вы задали вопрос так, будто рассчитываете на короткий и четкий ответ. Боюсь, детектив, сие невозможно. Мы знаем лишь, что в период расцвета в состав «Клуба адского огня» входили виднейшие представители английского общества. К тысяча семьсот шестьдесят второму году медменхэмские братья, как они себя называли, находились на первых ролях в британском правительстве и, соответственно, в нарождающейся Британской империи. — Бигглстоун зашагал сквозь анфиладу высоких пещер в направлении автомобильной стоянки, продолжая на ходу рассказ. — В тысяча семьсот шестьдесят втором году о существовании клуба наконец-то объявили публично. Оказалось, что в его состав входили премьер-министр, канцлер казначейства, многие лорды, министры кабинета и другие аристократы. Разоблачение привело к тому, что название «Клуб адского огня» стало синонимом порочности и изощренного распутства аристократии. — Бигглстоун хохотнул. — Разразился скандал, вынудивший многих известных членов, таких как Уолпол, Уилкс, Хогарт и Бенджамин Франклин, покинуть клуб. Последнее собрание клуба состоялось в тысяча семьсот семьдесят седьмом году.

Они оказались в узком коридоре, выводящем из пещерного лабиринта к выходу и кассе; со стен и потолка капала вода.

— С тех пор пещеры заброшены, но до сих пор несут в себе пикантные, а порой и страшноватые воспоминания. Впрочем, на то, что они когда-нибудь раскроют свои последние тайны, надежды мало, поскольку члены клуба приложили огромные усилия, чтобы унести их с собой в могилу. Говорили, последний распорядитель клуба, Пол Уайтхед, незадолго до смерти три дня жег бумаги. Поэтому ответ на вопрос, что же на самом деле происходило под землей, пожалуй, можно найти… лишь в адском огне!

Он умолк. Бойжер вежливо захлопал в ладоши. Гид ответил легким поклоном, а потом взглянул на часы.

— Ого! Почти шесть. Офицеры, я должен идти. Надеюсь, намеченное на завтра принесет свои плоды. Двенадцатый баронет готов приложить все силы, чтобы помочь полиции поймать этих ужасных убийц.

Он быстро пересек асфальтированную площадку и удалился по дорожке, уводившей за холм. Бойжер и Форрестер неторопливо пошли к украшенной атрибутами полиции машине, стоявшей в тени большого дуба.

По пути они обсуждали свой план. Хьюго де Савари в телефонных разговорах и электронных письмах убедил Форрестера в том, что банда непременно должна наведаться в пещеры Адского Огня. Если преступники действительно ищут Черную Книгу, если она и есть то сокровище, которое Уэйли привез из Святой земли, они никак не могут оставить без внимания эпицентр феномена «Клуба адского огня».

Но когда банда наведается в пещеры? Форрестер пришел к выводу, что для налетов преступники выбирали такое время, когда чье-либо присутствие было маловероятно. На Крэйвен-стрит они вломились глубокой ночью с субботы на воскресенье, в школу Кэнфорд — ранним утром посреди каникул.

И полиция решила устроить ловушку. Форрестер нанес визит нынешнему владельцу поместья Уэст-Уикомб, двенадцатому баронету Эдварду Френсису Дэшвуду, прямому наследнику основателя «Клуба адского огня», и получил разрешение закрыть пещеры на один день. Неожиданный перерыв в работе туристского аттракциона должен был получить широкую огласку; причиной его назвали празднование годовщины бракосочетания баронета, в связи с чем он якобы решил предоставить всему штату служащих и рабочих Уэст-Уикомба дополнительный выходной. Новость опубликовали на соответствующих веб-сайтах и в местных газетах. Скотленд-Ярд даже убедил Би-би-си сделать небольшой телесюжет с упором на скандальную историю достопримечательности и между делом упомянуть о внеплановом выходном.

По данной причине, сообщалось в СМИ, в пещерах Адского Огня не должно быть ни единого человека.

Но попадутся ли в капкан преступники? Форрестер понимал, что шансов на успех не слишком много, однако никаких других идей у него не возникло. И потому, пока Бойжер вел машину по узкой сельской дороге к гостинице, Форрестер никак не мог отделаться от пессимизма.

Единственной новой ниточкой были кадры, снятые камерой наружного наблюдения в школе Кэнфорд. Все остальные камеры преступники вывели из строя — попросту перерезали кабели. Но одна продолжала работать, и на ней сохранилось нечеткое изображение Клонкерри. Проходя мимо камеры, вожак банды бросил на нее злобный взгляд. Как будто знал, что его снимают, и плевал на это.

Форрестер часами рассматривал увеличенную до грубого зерна фотографию Клонкерри, пытаясь проникнуть в мысли молодого человека. Это было непросто: ведь перед ним было изображение негодяя, способного заживо содрать кожу с распятой жертвы, отрезать язык, забить орущий рот землей. Способного на что угодно.

Преступник был очень красив, с высокими скулами и узким, почти восточным разрезом глаз. С четким и энергичным профилем. И каким-то образом благодаря красоте его порочность проступала с еще более зловещей очевидностью.

Бойжер завел машину на стоянку. Они поселились в «Хай-Уикомб холидей инн», совсем рядом с шоссе М40. Ночь прошла беспокойно. Форрестер выкурил косячок после обеда, но легкий наркотик не помог ему заснуть. Всю ночь детектив ворочался, обливаясь потом, время от времени погружаясь в дремоту, в которой ему мерещились пещеры, голые женщины, разгульные пирушки; и еще ему снилась маленькая девочка, затерявшаяся среди хохочущих взрослых, заблудившаяся в пещерах маленькая девочка, сквозь слезы зовущая папу.

Он проснулся рано утром с пересохшим ртом. Повернувшись поперек кровати, дотянулся до телефона и позвонил Бойжеру, пробудив своего молодого напарника от крепкого сна. Полицейские сразу же направились в фургончик, подготовленный для засады.

Фургон заблаговременно укрыли за холмом позади главного входа в пещеры. В пещерах не было ни души. Кассу заперли. Да и в поместье почти никого не было — весь персонал попросили держаться подальше.

Вместе с Бойжером и Форрестером дежурили трое констеблей. Все по очереди следили за экранами наружного наблюдения. День выдался жаркий — безоблачный, безветренный. Медленно тянулись часы. Форрестер смотрел в окошко и размышлял о прочитанной статье в «Таймс», в которой рассказывалось о езидах и Черной Книге. Можно было подумать, какой-то журналист потянул в Турции за другую нить запутанной истории.

Форрестер перечитал статью минувшей ночью, а потом позвонил де Савари и поинтересовался его мнением. Де Савари ответил, мол, статью читал, согласился с тем, что ее появление именно сейчас представляется любопытным и очень интригующим совпадением, а потом сказал Форрестеру, что этим совпадения не исчерпываются. Француженка, подруга журналиста, упомянутая в статье, в прошлом была его, де Савари, студенткой, и они остались добрыми друзьями. Она собирается посетить его завтра.

Необходимо расспросить девушку поподробнее, сказал детектив. Постараться понять, какая может быть связь между Турцией и Англией. Между происходившим там и здесь. Между страхом, вдруг охватившим езидов, и внезапной вспышкой жестокого насилия, развязанного Клонкерри. Де Савари согласился задать вопросы. В результате Форрестер почувствовал некоторую надежду. Может, им все же удастся разобраться во всем этом. Но теперь, пятнадцать часов спустя, оптимизм улетучился напрочь. Не происходило ровным счетом ничего.

Форрестер вздохнул. Бойжер рассказывал какую-то скабрезную историю о коллеге в плавательном бассейне. Слушатели хихикали. Кто-то раздавал стаканчики с кофе. Время шло, и в крохотном помещении делалось все более душно. Где же эти парни? Чем они занимаются? Или Клонкерри обо всем догадался и попросту издевается над полицией?

Наступили благодатные сумерки. Тихий, безмятежный майский вечер. Однако настроение Форрестера оставалось мрачным. Детектив вышел прогуляться. Уже перевалило за десять вечера. Банда не появилась, план не сработал. Полицейский плелся в темноте, подняв взгляд на луну, и не глядя пинал помятую бутылку из-под сока. Он думал о дочери. «Я-по-ко. Я-по-ко. Па-па, я-по-ко». Сердце заполнилось тяжелой, как ртуть, печалью и ощущением бесцельного холодного гнева, бесплодности собственного существования. Он слабо противился этим чувствам.

Может быть, старина сэр Френсис Дэшвуд был прав? Где Бог, чем Он занимается? Почему позволяет совершаться таким ужасным вещам? Почему допускает смерть? Почему допускает гибель детей? Почему позволяет существовать таким людям, как Клонкерри? Нет никакого Бога. Ничего нет. Только маленький ребенок, заблудившийся в пещерах, а потом тишина.

— Сэр!

Из укрытия выскочил Бойжер в сопровождении трех вооруженных констеблей.

— Сэр, здоровенный «бумер» на автостоянке. Только что заехал!

К Форрестеру сразу вернулась, казалось бы, полностью утраченная энергия. Он побежал следом за Бойжером и констеблями. Вместе они вырвались из-за угла и устремились вперед. Кто-то включил освещение; прожектора, установленные на ограде, залили все пространство перед входом в пещеры ослепительным светом.

Посреди пустой стоянки торчал большой, новый, лоснящийся черный «БМВ». Даже сквозь тонированные стекла Форрестер различал внутри крупные силуэты.

Констебли взяли автомобиль на прицел. Форрестер забрал у Бойжера мегафон, и его голос заполнил залитую светом пустоту.

— Не двигаться! Вы окружены вооруженной полицией.

Он считал темные силуэты в автомобиле. Пять или шесть человек?

«БМВ» как стоял, так и стоял.

— Выходите из автомобиля. Очень медленно.

Двери оставались закрытыми.

— Вы окружены вооруженной полицией. Приказываю выйти наружу!

Констебли припали на колено, вскинули оружие. Водительская дверь очень медленно приоткрылась. Форрестер подался вперед, чтобы увидеть наконец эту жестокую банду.

На бетон с дребезжанием упала пустая банка из-под сидра. А следом появился и водитель. Лет семнадцати, сильно пьяный и явно напуганный. За ним выбрались еще двое и подняли трясущиеся руки. Тоже лет по семнадцать-восемнадцать. У каждого на шее висело по гирлянде хлопушек. У одного на щеке отпечатался яркий след окрашенных помадой губ. Самый высокий обмочился от страха, по его джинсам быстро расползалось темное пятно.

Мальчишки. Всего лишь мальчишки. Студенты, вознамерившиеся развлечься. Поискать ужасов в страшных пещерах.

— Мать твою! — рявкнул Форрестер, глядя на Бойжера, и плюнул на асфальт. — Задница!

Детектив проклял свое невезение. А потом велел Бойжеру пойти и арестовать мальчишек. За что угодно. Все равно за что. Хотя бы за вождение в пьяном виде.

Форрестер устало побрел к фургону, ощущая себя полным идиотом. Этот мерзавец Клонкерри одурачил его. Молодой жестокий безумец снова улизнул; слишком он умен, чтобы попасться в такую примитивную ловушку. Чего ждать дальше? Кого еще он убьет? И как он это сделает?

И тут Форрестеру в голову пришла неожиданная и очень страшная мысль. Конечно!

Он побежал к полицейскому автомобилю, схватил куртку и нашарил в кармане телефон. Трясущимися руками набрал номер. Поднес аппарат к уху, уговаривая сеть сработать как можно скорее. Ну же, ну же, ну же, повторял про себя детектив, всей душой молясь, чтобы не оказалось слишком поздно.

Однако в телефоне раздавались одни лишь гудки.

Когда Хьюго де Савари проснулся, его бойфренд уже направлялся к двери. На ходу юноша пробормотал, что у него лекция по антропологии в Сент-Джоне.

Спустившись вниз, де Савари увидел, что красивый молодой любовник оставил в кухне обычный беспорядок — повсюду хлебные крошки, измятая «Гардиан», размазанный по тарелке мармелад, слив раковины забит кофейной гущей. Но профессора все это нисколько не рассердило. Он был счастлив. Этим утром бойфренд разбудил его страстным поцелуем. Они прекрасно ладили. И, что еще лучше, де Савари ожидал один из любимых дней — дней, посвященных чистой науке. Никаких писаний через силу, никаких скучных заседаний в Кембридже, не говоря уже о Лондоне, никаких важных телефонных разговоров. Сегодня он мог спокойно сидеть в саду своего загородного дома и читать всякую всячину: газеты да парочку еще неопубликованных статей. Очень хороший день для праздного чтения и размышлений. Потом можно будет съездить в Грантчестер, произвести рутинные закупки и посетить книжные магазины. А около трех часов намечено единственное обязательное дело — встреча с бывшей студенткой Кристиной Мейер. Она собиралась навестить его и привезти дочку своего друга, того самого журналиста, который напечатал в «Таймс» столь интригующую статью о езидах, Черной Книге и загадочном Гёбекли-тепе. Позвонив ему, Кристина сказала, что хотела бы обсудить возможные связи между тем, что описал ее друг, и происходящими в Англии убийствами.

Предстоящий разговор очень интересовал де Савари. Кроме того, ему просто хотелось увидеть Кристину. Она относилась к числу самых блестящих его студенток — его любимых студенток — и, похоже, проделала хорошую работу в Гёбекли-тепе. Хорошую, однако такую, если верить особенно впечатляющим фрагментам статьи в «Таймс», от которой волосы встают дыбом на голове.

Десять минут он потратил на уборку беспорядка, оставшегося после завтрака. Потом написал записку любовнику:

Промывая засорившийся слив, он сделал приписку:

И рассмеялся вслух. Он спрашивал себя, не влюбился ли в Эндрю Халлорана. Ученый хорошо понимал, что это было бы глупо — парню всего двадцать один, де Савари — сорок пять. Но Эндрю так красив, обольстительно красив, причем естественной красотой, без всяких усилий со своей стороны. Каждое утро ему достаточно натянуть одежду, чтобы выглядеть идеально. Особенно шла ему еще не загрубевшая щетина, оттенявшая ярко-голубые глаза. Де Савари нравилось и то, что Эндрю, по всей вероятности, встречался с другими мужчинами. Ложечка горчицы улучшает вкус сэндвича. Сладкие муки ревности…

Взяв газеты и книги, ученый вышел в сад. День выдался изумительный. Настолько, что даже сосредоточиться было трудно. Нежно пели птицы. Аромат цветов в конце мая был просто одуряющим. Де Савари отчетливо слышал смех детей, доносившийся с кембриджширских лугов, хотя его дом стоял в изрядном отдалении от других.

Он все же попробовал сосредоточиться на работе. Просмотрел длинную и весьма познавательную статью в литературном приложении к «Таймс», посвященную насилию как свойству английской культуры. Но пока сидел под нежарким еще утренним солнцем, мысли то и дело возвращались к тому, что сильнее всего занимало его в последнее время. К банде, убивающей людей в разных местах Великобритании, и возможной связи с любопытной историей, происходившей в Турции.

Подняв из травы нагревшийся на солнце телефон, де Савари собрался позвонить детективу Форрестеру и узнать, добилась ли полиция каких-либо успехов в пещерах Уэст-Уикомба, но передумал и положил аппарат на место. Он был уверен, что банда рано или поздно отправится обыскивать пещеры. Раз уж она так отчаянно, не останавливаясь ни перед чем, ищет Черную Книгу, то мимо пещер Адского Огня пройти никак не может. Другое дело, сработает ли полицейский капкан. Это игра наудачу. Но и такие игры, бывает, окупаются.

Солнце уже грело по-настоящему. Де Савари сбросил свои бумаги в траву, вытянулся в шезлонге и закрыл глаза. Дети все так же смеялись где-то на заливных лугах. Ученый думал о езидах.

Совершенно очевидно, этот журналист, Роб Латрелл, обнаружил что-то любопытное. В Черной Книге езидов, судя по всему, должна быть какая-то важная информация об уникальном храме Гёбекли-тепе, который, несомненно, занимал ключевое место в их религии и истории. Размышляя, де Савари почувствовал крошечный укол тревоги. Преступники, конечно же, видели и прочли статью. Глупцами они отнюдь не были. В статье имелся намек, будто Роб Латрелл собрал очень важную информацию о Черной Книге. Там также упоминалось имя Кристины. Значит, банда могла без труда отыскать и автора, и его подругу. Де Савари отметил в мыслях, что нужно сказать об этом Кристине при встрече — ведь ей может грозить серьезная опасность. Они оба, Роб и Кристина, должны не забывать об осторожности, пока бандиты на свободе.

Ученый свесился с шезлонга и взял ксерокопированные материалы. «Страх толпы: мятежи и шумные гуляния в Лондоне эпохи Регентства». Над головой в листве яблони щебетала птичка. Де Савари читал и делал пометки.

Через три часа он закончил работу. Обулся, сел в маленький спортивный автомобиль и покатил в Грантчестер. Там пошел в книжный магазин и с удовольствием добрый час бродил между полками. Заглянул в компьютерный магазин и приобрел чернильные картриджи для принтера. Вспомнил, что ждет в гости Кристину, заехал в супермаркет, купил лимонад и три корзиночки земляники. Можно будет сидеть в саду на солнышке и есть ягоды.

На обратном пути де Савари напевал под нос. Бах, концерт для двух скрипок. До чего же красив мир музыки! Ученый решил, что, когда появится время, обязательно отыщет новое исполнение.

Еще с час он сидел в кабинете и рылся в Google. Потом раздался стук дверного молотка, и появилась Кристина. Улыбающаяся, загорелая, в сопровождении похожей на ангелочка белокурой малютки. Де Савари просиял от удовольствия: он всегда считал, что, не будь геем, полюбил бы именно такую девушку, как Кристина, — мечтательную и сексуальную, но притом скромную и каким-то образом излучавшую невинность. И конечно, чрезвычайно талантливую и умную. Ей очень шел загар. Равно как и компания маленькой девочки.

Кристина положила руку спутнице на плечо.

— Это Лиззи, дочь Роберта. Ее мама в городе, на занятиях… и я сегодня заменяю ей маму!

Девочка потупила глазки и сделала реверанс, как будто ее представляли королеве, но тут же захихикала и старательно потрясла руку де Савари.

Кристина с Лиззи направились вслед за ним в сад; уже на ходу бывшая студентка принялась сообщать сплетни, новости и теории. Все было точно так же, как в его кабинете в Королевском колледже. Увлеченность, смех, необъяснимые прыжки от темы к теме — от археологии к любви, от Саттон-ху к Джеймсу Джойсу, от дворца в Паленке[24] к значению секса.

В саду де Савари налил в стаканы лимонад и предложил землянику. Кристина очень живо рассказывала о Робе. Профессор видел, что она всерьез увлечена журналистом. Некоторое время они говорили о нем, и Лиззи сообщила, что скоро приедет папа и привезет ей льва. И ламу. А потом спросила, можно ли поиграть на компьютере, и де Савари с готовностью разрешил, если только она будет сидеть так, чтобы взрослые все время ее видели. Девочка побежала в дом, уселась за стол рядом с открытым балконом и всецело погрузилась в игру.

Де Савари был рад этому: теперь они с Кристиной могли разговаривать свободнее.

— Ну, Кристина, — сказал он, — расскажите о Гёбекли. Это, похоже, нечто невероятное.

И весь следующий час Кристина описывала недавние события. Когда закончила, солнце уже коснулось верхушек деревьев, окаймлявших заливные луга. Профессор покачал головой. Они обсудили странный факт погребения храма. Затем перешли к «Клубу адского огня» и Черной Книге. Как в старые добрые времена, у них получился разговор интеллектуалов, людей с развитым живым умом и схожими культурными интересами: литература, история, археология, живопись. Де Савари поистине наслаждался беседой. Кристина как бы между делом сказала о попытках внушить Робу, какое удовольствие может доставить Джеймс Джойс, великий ирландский модернист, и глаза де Савари засверкали. Реплика напомнила ему об одной из его новейших теорий.

— Знаете, Кристина, я на днях в очередной раз листал Джеймса Джойса, и меня кое-что поразило…

— Что же?

— В «Портрете художника в юности» есть один эпизод. И я спросил себя, а что, если…

— Что?

— Простите?

— Что это было?!

Тут и он услышал. Грохот у них за спинами. Доносившийся из дома. Странный, зловещий грохот.

Де Савари сразу же подумал о Лиззи. Он поднялся, но не успел сделать ни шагу, как Кристина пронеслась мимо него. Ученый выронил стакан с недопитым лимонадом и кинулся следом. И услышал на бегу кое-что похуже: приглушенный вопль.

Вбежав в дом, он увидел, что Кристину крепко держат за руки несколько молодых мужчин в темных джинсовых костюмах и с лицами, закрытыми лыжными масками. Лишь у одного из них, черноволосого красавца, лицо было открыто. Де Савари сразу узнал его. Он видел изображение, полученное с телекамеры наружного наблюдения, которое Форрестер переслал по электронной почте.

Это был Джейми Клонкерри.

Ученому захотелось завыть от идиотизма происходящего. Бандиты были вооружены ножами и пистолетами.

Один из преступников нацелил пистолет на него. Это же просто-напросто нелепо. Это же Кембриджшир. Замечательный майский день. Он только что съездил в супермаркет и купил землянику. На обратном пути насвистывал Баха. А теперь в его доме вооруженные психопаты!

Кристина попыталась закричать, рванулась, один из мужчин сильно ударил ее кулаком в живот, и она перестала сопротивляться. Застонала. Ее глаза были широко раскрыты. Она смотрела на де Савари, и тот видел, что ею владеет непреодолимый ужас.

Самый рослый из налетчиков, Джейми Клонкерри, ткнул пистолетом в сторону де Савари.

— Привяжите его к стулу.

Произношение у него было на редкость правильное — устрашающе правильное. Де Савари услышал приглушенный плач в кухне. Лиззи. А потом детский плач стих.

Двое бандитов привязали профессора. В рот засунули тугой кляп и зафиксировали его полоской ткани — так туго, что из губ, прижатых к зубам, потекла кровь. Но не боль сильнее всего напугала де Савари, а то, каким образом его привязали к стулу. Заставили сесть задом наперед, так что грудь оказалась тесно прижата к спинке. Притянули крепкими ремнями. Лодыжки плотно привязали к ножкам. И запястья тоже очень крепко связали под сиденьем, отчего подбородок больно уперся в перекладину спинки. Все тело испытывало мучительную боль. Он не мог пошевелиться. Не видел ни Кристину, ни Лиззи, лишь уловил слабое хныканье, доносившееся из другой комнаты. Но потом все мысли отступили под натиском ужаса — как только он услышал слова, которые произнес стоявший у него за спиной Джейми Клонкерри.

— Профессор де Савари, вам доводилось слышать о такой процедуре, как выворачивание?

У него перехватило дух, а затем — он ничего не мог с этим поделать — хлынули слезы. Струйками побежали по щекам. Он предполагал, что его убьют. Но чтобы так? Таким немыслимо жестоким и мучительным способом?

Джейми Клонкерри обошел вокруг и наклонился к нему; на его красивом бледном лице появился легкий румянец.

— Конечно, вы знаете, что такое выворачивание, не правда ли? Как-никак вы сами написали эту книгу. Впечатляющий образчик популярной истории. «Жестокие нравы северных народов», — глумливо говорил Клонкерри. — Все об обрядах и верованиях викингов. Довольно жутко, если позволите мне высказать свое мнение. Но, я полагаю, это способствует увеличению тиражей… — Молодой человек раскрыл книгу и не спеша прочитал вслух: — «Теперь же мы подходим к одной из наиболее отталкивающих концепций, выделяющихся даже в исполненной жестокости летописи общества викингов: так называемому выворачиванию. Некоторые ученые сомневаются в том, что ужасный обряд жертвоприношения вообще имел место когда-либо, но неоднократные упоминания в сагах и скальдической поэзии позволяют нам заявить с практически полной уверенностью: процедура выворачивания существовала. И на самом деле практиковалась у народов Севера как жертвенная церемония. — Клонкерри взглянул на де Савари, оскалил зубы в улыбке и продолжил: — Жертвами достойного всяческого порицания обряда выворачивания стали, согласно норвежским анналам, такие выдающиеся личности, как король Эллу Нортумбрийский, Халфдан, сын короля Норвегии Харфагри, и король Эдмунд Английский».

Де Савари почувствовал резь в кишечнике и испугался, что может обделаться.

Клонкерри перевернул страницу.

— «Описания различаются в деталях, но основные элементы всегда одни и те же. Сначала жертве разрезали мускулы на спине вдоль позвоночника. Иногда перед этим со спины сдирали кожу. Потом оголенные ребра отламывали от позвоночника молотком или обухом топорика, возможно также, их отрубали. Потом отделенные ребра выворачивали подобно тому, как распластывают цыпленка перед жарением, открывая легкие. Жертва при этом оставалась полностью в сознании, а продолжающие работать легкие раздувались за пределами грудной клетки и выступали над плечами, так что жертва походила на орла, разворачивающего крылья. Иногда огромные раны посыпали солью. Рано или поздно должна была наступить смерть: или от потери крови, или от удушья, или просто от разрыва сердца. Ирландский поэт Симас Хини упоминает выворачивание в своей поэме „Викинг Дублин“: „Умело, как мясники, они вывернули наружу твои легкие, и над твоими плечами выросли теплые крылья“».

Клонкерри захлопнул книгу и положил ее на обеденный стол. Де Савари дрожал от страха. Высокий молодой человек широко улыбнулся.

— «Рано или поздно должна наступить смерть». Мы наконец-то выясним, так ли это. Верно, профессор де Савари?

Роб сидел в офисе Форрестера в Скотленд-Ярде.

Сквозь открытое окно задувал прохладный ветерок. Был не по сезону холодный, влажный и хмурый день. Борясь с яростью и отчаянием, Роб думал о дочери.

Однако чувства были так сильны! Возникло ощущение, будто он, погрузившись до бедер, стоит в быстро текущей воде и в любой момент может потерять власть над собой, унесенный потоком эмоций, как человек, захваченный азиатским цунами. Ему требовались все силы, вся сосредоточенность, чтобы не сорваться в истерику.

Он рассказал полицейским все, что знал о езидах и Черной Книге. Помощник детектива, Бойжер, записывал, а Форрестер в упор, очень серьезно смотрел на Роба. Когда журналист закончил, старший офицер вздохнул и развернулся в своем кресле.

— Теперь совершенно очевидно, почему их похитили.

Бойжер кивнул.

— То есть? — мрачно спросил Роб.

Он узнал о похищении дочери всего несколько часов назад, сразу после того, как самолет из Стамбула приземлился в Хитроу. Тут же бросился в дом бывшей жены, а потом к полицейским. Поэтому у него не было времени обдумать, как именно все произошло.

— Очевидно, Клонкерри прочел вашу статью, несколько дней назад напечатанную в «Таймс».

— А-а…

Слова ощущались во рту сухими и лишенными смысла. Всё ощущалось сухим и лишенным смысла. Помнится, Кристина говорила: ассирийское название ада звучит как Пустыня Боли.

Там он и находился сейчас: в Пустыне Боли.

Полицейский продолжал говорить:

— По всей видимости, они считают, что вы, мистер Латрелл, располагаете какими-то сведениями относительно Черной Книги. Должно быть, они ввели ваше имя в Google и нашли адрес вашей бывшей жены. Вы ведь и сами там раньше жили, верно? Там вы зарегистрированы как избиратель?

— Да.

— Понятно. Видите, как все оказалось просто для них? Наверно, они несколько дней наблюдали за этим домом. И ждали.

— А потом появилась Кристина… — пробормотал Роб.

В разговор вмешался Бойжер:

— Она еще больше облегчила им задачу. Втроем они отправились в Кембридж, и банда, без сомнения, за ними.

— И оттуда ваша девушка поехала с вашей дочерью в некий уединенный загородный дом. Худшее место из всех возможных… К тому времени бандиты, видимо, уже знали о де Савари. Он был писателем и пользовался огромным успехом. В его книгах рассказывалось и о жертвоприношениях, и о «Клубе адского огня». Уверен, Клонкерри читал его. Или видел по телевизору.

— И они… — Роба все еще затягивал серый поток воды. Он заставил себя сосредоточиться. — И они ждали за пределами дома, понимая, что имеют возможность заполучить сразу и Кристину, и мою дочь.

— Правильно, — ответил Бойжер. — Наверное, выжидали несколько часов, а потом ворвались в дом.

Роб вперил взгляд в Форрестера.

— Она умрет? Моя дочь? До сих пор они убивали всех.

Форрестер вздрогнул и покачал головой.

— Нет… Вовсе нет. Нам неизвестно, что они задумали…

— Ох, перестаньте!

— Как вам угодно.

— Нет! — Роб уже почти кричал; он вскочил и теперь сверху вниз яростно смотрел на полицейского. — Как вы можете говорить такое? «Нам неизвестно, что они задумали»? Вы не знаете, на что это похоже, детектив! Не можете знать, черт бы вас побрал! Мою дочь похитили убийцы! Я вот-вот потеряю свое единственное дитя!

Бойжер делал ему знаки, прося успокоиться и сесть. Роб несколько раз медленно вдохнул и выдохнул. Понимал, что устраивает сцену, но ему было плевать. Он должен был выплеснуть свои эмоции, не мог дольше держать их в себе. Несколько мгновений он просто стоял, почти ослепший от гнева. Наконец сел.

Форрестер продолжал очень спокойно:

— Я понимаю, вам сейчас очень трудно это воспринять, но факт тот, что банда не причинила вреда ни вашей дочери Лиззи, ни Кристине Мейер. Насколько нам известно.

Латрелл кивнул с мрачным видом, но промолчал. Опасался открыть рот.

Полицейский постарался объяснить свою логику.

— На месте преступления не обнаружено других следов крови, только кровь де Савари. Во всех предыдущих случаях, как вы правильно заметили, бандиты убивали без сожаления. Однако на этот раз они похитили. Почему? Потому что хотят добраться до вас.

Кружащийся вокруг Роба водоворот замедлил свое движение. Теперь журналист смотрел на Форрестера внимательно и даже с надеждой. Тут определенно присутствовала некоторая логика. Робу страстно хотелось верить этому детективу.

— Вы указали в конце статьи свой электронный адрес? — спросил Форрестер.

— Да. Такова стандартная практика. Электронный адрес «Таймс».

Бойжер что-то писал в своем блокноте.

— Уверен, Джейми Клонкерри свяжется с вами, — заявил Форрестер. — И очень скоро. Он отчаянно хочет заполучить Черную Книгу.

— И что, если свяжется? Как действовать?

— Немедленно звоните мне. Вот номер моего мобильника. — Форрестер протянул карточку. — Мы должны подцепить его на крючок, убедить в том, что Книга у вас. Материалы езидов.

Роб был явно сбит с толку.

— Хотя у меня ничего нет?

— Они этого не знают. Мы намекнем, что у вас есть нужная им вещь, и это позволит выиграть время. Драгоценное время — для того, чтобы схватить Клонкерри.

Поверх плеча Форрестера Роб смотрел на окно и думал о сотнях полицейских, работающих сейчас в здании. Этим делом занимаются, наверное, несколько десятков человек. Они ведь сумеют найти эту банду убийц? За которой тянется широкий и длинный хвост крови и жестокости… Об этом сейчас пишут все газеты. Робу хотелось закричать так, чтобы услышали все в здании: «Ловите их! Делайте свое дело! Схватите гадов! Неужели это так трудно?»

Вместо этого он спросил:

— По-вашему, где они могут быть?

— Кое-какие догадки имеются, — ответил Бойжер. — Лука Марсинелли — итальянец, и у него есть лицензия на управление частными самолетами. Может, они используют самолеты, частные самолеты, чтобы покидать страну и возвращаться обратно.

— Но ведь они же просто дети…

Форрестер покачал головой.

— Не просто дети. Это богатые дети. Марсинелли сирота, но он унаследовал производство миланского текстиля. Баснословно богат. Второй член шайки, по нашим сведениям, сын менеджера хедж-фонда[25] в Коннектикуте. У «деток» есть трастовые фонды, личные состояния, счета в банке Джерси. Они могут купить новый автомобиль только так. — Форрестер щелкнул пальцами. — В Восточной Англии хватает частных аэродромов, американских взлетно-посадочных площадок, оставшихся после войны. Может, они вывезли вашу дочь из страны. Скорее всего, в Италию, учитывая связи Марсинелли. У него поместье около Итальянских озер. Еще есть семья Клонкерри в Пикардии. Тоже под наблюдением. Французская и итальянская полиция подключены.

Латрелл неожиданно для себя зевнул, по-настоящему зевнул — от огорчения и горечи, не от усталости. От избытка адреналина. Он чувствовал жажду, истощение, взвинченность, гнев. Два женских существа, которых он любил больше всех на свете, похищены. Они плачут и страдают в Пустыне Боли. Мысль о случившемся была невыносима.

Роб встал.

— Ладно, детектив. Я буду регулярно проверять электронную почту.

— Хорошо, мистер Латрелл. И можете звонить мне в любое время, хоть в пять утра. — На мгновение глаза полицейского затуманились. — Роб, я понимаю, что вы сейчас испытываете. Поверьте… Клонкерри — самоуверенный молодой человек и, конечно, псих. Считает себя умнее всех. Людям такого типа хочется подразнить полицию своим хитроумием. На этом их и ловят.

Форрестер подал Робу руку. Рукопожатие полицейского было крепким, и не просто по причине профессиональной уверенности: в нем чувствовалось и сопереживание. И было что-то еще во взгляде: ясно различимая печаль, даже боль.

Журналист поблагодарил, покинул здание, дошел словно зомби до автобусной остановки и поехал в Ислингтон, в свою тесную квартирку. Поездка измотала его окончательно. Куда ни глянь, дети, маленькие девочки: играющие с друзьями, прыгающие по тротуару, ходящие с матерями по магазинам. Он не мог не смотреть: а вдруг случайно — совершенно случайно! — одна из них окажется Лиззи? Одновременно Робу хотелось отвернуться, потому что каждая девочка напоминала ему дочь. Запах ее волос после купания, когда она была еще совсем малышкой. Доверчивые голубые глаза. На Роба в очередной раз накатила волна боли, огромная и сокрушительная.

Добравшись до дома и не обращая внимания на нераспакованные чемоданы и скисшее молоко на кухонном столе, он устремился к своему ноутбуку, включил его и проверил почтовый ящик.

Ничего. Он проверил еще раз, перезагрузив компьютер. По-прежнему пусто.

Латрелл принял душ, начал одеваться и… остановился. Распаковал один чемодан и… остановился. Он изо всех сил старался не думать о Лиззи, но ничего не получалось; он был зол и напряжен. Однако все, что он мог делать, это снова и снова проверять электронную почту.

Без рубашки, босиком, он вернулся к компьютеру, снова заглянул в ящик и… вздрогнул. Вот оно, послано десять минут назад. Электронное сообщение от Джейми Клонкерри.

Роб в страхе и надежде смотрел на название темы: «Ваша дочь».

Что там? Жуткая фотография ее трупа? Сожженного или обезглавленного тела? Или утверждается, что она в безопасности?

Напряжение и тревога стали непереносимы. Истекая потом, он открыл письмо. Никаких фото; только текст.

Робу хотелось швырнуть компьютер об стену. Но он продолжал читать: это было не все, далеко не все.

Роб смотрел на экран. Вся эта расистская пакость в ее безумии потрясала до глубины души. Вызывала головокружение. И все же из нее можно было кое-что извлечь.

Он перечитал письмо дважды, взял телефон и позвонил детективу Форрестеру.

Форрестер звонил по телефону, стараясь организовать встречу с Дженис Эдвардс; хотелось выслушать ее мнение по делу Клонкерри, поскольку она была экспертом в области эволюционной психологии, написала ряд небольших, но хорошо встреченных читателями книг.

Ее секретарь отвечала уклончиво. Дескать, Дженис очень занята, и на этой неделе относительно свободное время найдется лишь завтра, когда она будет в Королевском хирургическом колледже на ежемесячной встрече учредителей колледжа.

— Ну что же, прекрасно. Я могу встретиться с ней там?

Секретарь вздохнула.

— Хорошо, я запишу вас.

На следующее утро Форрестер доехал на метро до Холборна и дождался в вестибюле Королевского колледжа прибытия Дженис. Она повела его в большой сверкающий — весь «стекло и сталь» — музей колледжа; дескать, это хорошее место, чтобы поговорить.

Музей производил впечатление. Лабиринт огромных стеклянных стеллажей, уставленных банками с анатомическими образцами.

— Так называемая Хрустальная галерея. — Дженис обвела рукой коллекцию. — Ее обновили пару лет назад, и мы очень гордимся ею. Стоит миллионы.

Форрестер вежливо кивнул.

— Это одно из моих любимых местечек, — продолжала доктор. — Смотрите. Вот это перерезанное в процессе самоубийства горло — отлично видно, как была вскрыта плоть. Хантер был блестящим прозектором. — Она улыбнулась Форрестеру. — Итак, о чем вы хотели поговорить, Марк?

— Как вы полагаете, может существовать ген убийства?

Она покачала головой:

— Нет.

— Совсем нет?

— Один ген — нет. Но, может быть, набор генов. Да. Не вижу, почему это невозможно. Однако точно мы не знаем. Это совсем юная наука.

— Понятно.

— Мы только-только начали открывать для себя генетику. Например, вы когда-нибудь замечали, как взаимосвязаны гомосексуализм и высокий интеллект?

— А они связаны?

— Да. — Она улыбнулась. — У геев ай-кью примерно на десять пунктов выше среднего. И не вызывает сомнений, что какую-то роль здесь играет генетический элемент. Набор генов. Однако мы даже примерно не представляем себе механизма действия.

Форрестер кивнул и огляделся. Тут были и образцы тканей животных. Банка, содержащая миксину. Бледно-серый желудок лебедя.

— Что касается наследуемости склонности к убийству… — продолжала Дженис Эдвардс. — Зависит от того, как эти гены взаимодействуют друг с другом и с окружением. Человек, имеющий такую особенность, может жить совершенно нормальной жизнью, если его позывы не катализировать и не провоцировать.

— Но… как вы считаете — склонность к убийству можно унаследовать? — спросил Форрестер.

— Давайте возьмем музыкальные способности. Похоже, они частично наследуемы. Рассмотрим родословную Баха — среди его родственников на протяжении нескольких поколений были исключительно яркие композиторы. Конечно, окружение играло свою роль, но гены тут тоже определенно задействованы. Значит, если можно унаследовать столь сложную вещь, как способность создавать музыкальные композиции, почему то же самое не применимо к такой примитивной потребности, как убийство?

— А что насчет человеческих жертвоприношений? Можно унаследовать тягу к ритуальным убийствам?

Она нахмурилась.

— Не уверена. Странная концепция. Как она возникла?

Форрестер рассказал ей историю аристократической семьи Клонкерри, в которой были военные, и кое-кто из них изливал свою агрессию в виде жутких человеческих жертвоприношений. А теперь они произвели на свет Джейми Клонкерри: убийцу, который совершает жуткие преступления, не имея на то ни оправданий, ни логических обоснований. Еще более странно, что эту семью как будто притягивают места массовой гибели людей: они живут неподалеку от самого большого во Франции захоронения и полей Первой мировой, обагренных кровью, пролитой их предком, генералом Клонкерри.

Дженис задумчиво кивнула.

— Интересно. Говорят, убийцы часто возвращаются на место преступления. Но все равно это странно. Зачем жить там? Рядом с полями сражений? Может, просто совпадение? Может, они таким образом проявляют уважение к предкам? Вам нужно побеседовать об этом с антропологом.

Она пошла по Хрустальной галерее. На полу, скрестив ноги, сидели две девушки с блокнотами для набросков на коленях; рядом стояли жестянки с краской. Студентки-художницы, предположил Форрестер. Одна из девушек была китаянка; сосредоточенно щурясь, она не сводила глаз с пяти законсервированных утробных плодов — деформированных человеческих близнецов.

Дженис Эдвардс повернулась к Форрестеру.

— Лично я воспринимаю это как наследуемый психоз одержимостью убийством, которое, возможно, в определенных ситуациях проявляет себя как жертвоприношение.

— Нельзя ли поподробнее?

— Думаю, психопатическая предрасположенность к крайнему насилию может быть наследуема. Как, с позиции теории Дарвина, удастся выжить субъекту с такой врожденной чертой? С точки зрения истории в целом тенденция к жестокому насилию не всегда так уж плоха. К примеру, если жажду крови и беспощадность направить в нужное русло, их можно использовать с положительным знаком.

— Как?

— Если, к примеру, в семье существует военная традиция. Чересчур склонного к убийствам отпрыска можно отослать в армию, где его агрессивность и кровожадность окажутся ценными свойствами.

Они миновали студенток. Дальше галерея демонстрировала целый ряд крошечных утробных плодов, показывающих развитие эмбриона от четырех недель до девяти месяцев. Все находились в прекрасной сохранности, плавали в прозрачной жидкости, словно крошечные инопланетяне при нулевой гравитации. С самой ранней стадии выражение их лиц было человеческим: гримасы и безмолвный крик.

Форрестер кашлянул и заглянул в свой блокнот.

— По-вашему, Дженис, люди и раньше несли в себе гены убийства и садизма, но прежде они просто были скрыты? Скажем, из-за британской империалистической истории? Из-за всех войн, в которых мы сражались?

— Очень может быть. Однако в наше время такое качество может превратиться в проблему. Яростная агрессия не получает выхода в эпоху запрета на курение и управляемых бомб. Мы почти никогда не убиваем сами — если убиваем вообще. И теперь мы имеем юного Джейми Клонкерри, которого можно назвать генетической звездой. Он несет в себе садистские гены предков в самом жестоком, беспощадном варианте. Куда ему приложить свои таланты, если не убивать? Мне понятна его дилемма, пусть это и звучит цинично.

Форрестер посмотрел на плавающий в жидкости человеческий мозг, напоминающий сморщенную цветную капусту. Он прочел прикрепленную рядом табличку. Мозг принадлежал Чарльзу Бэббиджу, «изобретателю компьютера».

— А при чем тут склонность к человеческим жертвоприношениям? Вы уверены, что это невозможно… унаследовать?

— Может, в исторические времена такой набор генов мог подтолкнуть к совершению подобного — в религиозном обществе, уже структурированном для аналогичных действий.

Форрестер задумался и достал из кармана распечатку электронного письма, переданного ему Робом Латреллом. Протянул бумагу Дженис, та пробежала глазами.

— Антисемитизм. Да, да. Такого рода явления — распространенный симптом психоза. В особенности если жертва заболевания очень яркая. Психи поглупее просто верят, что в тостере живут пришельцы, но умный человек, теряя рассудок, изобретает более сложные заговоры. И антисемитизм — очень распространенный образчик. Помните известного математика Джона Нэша?

— О котором снят фильм «Игры разума»?

— Один из величайших ученых своего времени. Получил Нобелевскую премию. К тридцати годам стал совершеннейшим шизофреником, и да, он был ярым антисемитом. Считал, что евреи захватили весь мир. Высокоразвитый интеллект не защищает от опасного безумия.

— Средний ай-кью нацистских лидеров был сто тридцать восемь. Очень высокий.

Форрестер взял распечатку, сложил и убрал в карман. У него остался последний вопрос. Надежда мала, но он должен попытаться.

— Когда мы нашли беднягу де Савари, выяснилось, что он написал какое-то слово, единственное слово, на обложке книги. Вся бумага была забрызгана кровью.

— Простите?

— Он держал во рту карандаш и кашлял кровью, когда писал.

Доктор состроила гримасу.

— Какой ужас!

Форрестер кивнул.

— Неудивительно, что написанное трудно разобрать.

— И?..

— Похоже, «undish».

— Undish?

— Undish.

— У меня нет абсолютно никаких идей, что бы это значило.

Форрестер вздохнул.

— Я поискал в Интернете. Оказывается, существует польская дез-метал-группа под названием «Undish».

— Ну… По-вашему, это не то, верно? Разве всякие сатанинские культы не склонны к ужасной музыке? Готике, металлу и тому подобному?

— Да.

Дженис пошла к выходу мимо старых, в темных пятнах крови досок. Форрестер двинулся следом, говоря:

— Но откуда де Савари знать о каких-то металлистах? И зачем сообщать нам о них? Он испытывал страшную боль и понимал, что пишет последнее в жизни слово, — но написал именно это. Почему?

Доктор Эдвардс взглянула на часы.

— Извините. Мне нужно идти. Можем встретиться снова. — Она улыбнулась. — Если хотите, наследующей неделе. Позвоните моему секретарю.

Детектив распрощался и спустился по лестнице, мимо бюстов важных, неулыбающихся светил медицины. С облегчением вышел на залитые солнцем улицы Блумзбери.

Фраза доктора «проявляют уважение к предкам» навела его на размышления. Нелегкие размышления. Она была созвучна статье Роба Латрелл а в «Таймс». Чему-то насчет предков. И тому, где предпочтительнее жить.

Добравшись наконец до Скотленд-Ярда, он взбежал по лестнице и ворвался в свой кабинет. Так сгорал от нетерпения, что, возможно, сбил бы фотографию погибшей дочери, если бы она уже не лежала на столе.

Включил с ходу компьютер, вызвал Google и напечатал в окне: «захоронения предков».

И был вознагражден. Угодил в точку. Нашел то, что упоминалось в статье «Таймс».

Чайеню и Чатал-Хёюк. Два древних кладбища в Турции, неподалеку от храма Гёбекли-тепе.

Крайне важным для Форрестера было то, что они находились под домами. Те, кто совершал человеческие жертвоприношения, прятали их следы под полами собственных жилищ. Получалось, что люди работали, спали, совокуплялись, ели и разговаривали прямо над собственными жертвами. И так продолжалось на протяжении столетий: новый слой трупов, новый пол и снова кости.

Он сделал большой глоток воды «Эвиан». Откуда берется желание жить рядом со своими жертвами? Почему для целой армии душегубов это в порядке вещей? Глядя в окно на золотистое небо, детектив думал о том, что во множестве современных дел встречаются отголоски этого явления. Взять хотя бы дело англичанина Фреда Уэста, похоронившего убитых дочерей на заднем дворе. Или Джона Вейни Гаси из Индианы, зарывшего десятки мальчиков прямо под собственным домом. Когда сталкиваешься с массовым убийством, первым делом ищешь тела в доме преступника. Стандартная полицейская процедура.

Прежде Форрестер никогда не анализировал этот феномен, и сейчас был поражен его странностью. Очевидно, существовала глубокая, может быть, подсознательная потребность — жить рядом с теми, кого убил собственной рукой. Потребность, возникшая не сегодня, а, может быть, десять тысяч лет назад. Вероятно, именно ей подчинялись Клонкерри, которые поселились над костями солдат, погубленных Мясником из Альберта.

Да.

Детектив отхлебнул еще тепловатого «Эвиана». Может, семья Клонкерри чувствовала — или вообразила, что чувствует, — какое-то родство с этими покойниками: в конце концов, захороненные в Рибмоне люди были кельтами. Галльскими воинами…

Роб сидел у себя в квартире, полностью поглощенный видеозаписью. Клонкерри прислал ее три дня назад по электронной почте.

Камера запечатлела дочь и Кристину в маленькой комнате без каких-либо характерных особенностей. Во рту Лиззи, как и во рту Кристины, был кляп. Обе были крепко привязаны к деревянным креслам.

Они были в чистой одежде и не выглядели физически травмированными. И все же крепкие кожаные ремни и ужас в глазах делали зрелище почти непереносимым для Роба.

Тем не менее он просматривал запись снова и снова, через каждые десять-пятнадцать минут. Просматривал, а потом слонялся по квартире в нижнем белье, небритый, немытый, сраженный отчаянием. Попытался съесть гренок, но не смог. Он уже давно не ел нормальной пищи. В последний раз это было несколько дней назад, когда его бывшая жена приготовила завтрак.

Он поехал к ней, чтобы поговорить о судьбе дочери, и Салли великодушно зажарила ему яичницу с ветчиной, и он почувствовал голод и съел почти половину, но потом Салли расплакалась. Роб встал, обнял ее, попытался успокоить, но только все испортил: она оттолкнула его и заявила, что это он виноват, и кричала, и плакала, и даже била его. И Роб просто стоял, пока она лупила его по лицу, а потом с силой двинула в живот. Он покорно сносил удары, потому что чувствовал: Салли права. Это он создал ужасную ситуацию. Своей безостановочной погоней за материалом, эгоистичной жаждой журналистской славы, небрежением к подрастающей дочери. Самим фактом того, что находился за границей и не мог защитить Лиззи. Всем в совокупности. Огромное чувство вины и ненависть к себе в тот момент ощущались почти четко. По крайней мере, это были реальные, искренние, обжигающие эмоции, которым удалось пробиться сквозь тупое отчаяние, в котором он пребывал почти все время.

Единственным спасательным тросом, позволяющим сохранять рассудок, был телефон. Роб часами угрюмо смотрел на него, ожидая звонка. И телефон звонил много раз. Иногда это были друзья, иногда коллеги по работе, иногда Исобель из Турции. Все пытались помочь, однако Роб в разговоре с каждым проявлял нетерпение, потому что единственное, чего он жаждал, это звонок из полиции.

Он уже знал, что появился многообещающий след. Четыре дня назад Форрестер сообщил, что банда может скрываться к югу от Дублина, где-то в районе Дома Монпелье, дома ирландского «Клуба адского огня». Детектив объяснил, как в Скотленд-Ярде пришли к такому выводу: убийцы определенно время от времени покидали страну. При этом они исчезали совершенно бесследно — ни таможня, ни паспортный контроль ни разу их не засекли. Это наводит на мысль, что они прячутся в единственном иностранном государстве, где не введен паспортный контроль для жителей Англии.

Должно быть, они уезжали или улетали в Ирландию.

Все звучало очень правдоподобно, и Роб слушал очень внимательно. Пока Форрестер не стал рассказывать, в подтверждение своей версии, о захоронении жертв в Рибмоне и Чатал-Хёюке, об убийце по имени Гаси, о семье Клонкерри, поселившейся рядом со своими давними жертвами… И тут Роб отключился.

Латрелл не очень-то поверил психологическим изыскам Форрестера. Они, скорее, напоминали предчувствие, а Роб не доверял предчувствиям. Он не доверял ничему и никому. Даже себе. Слишком горячо он себя ненавидел. Слишком глубоко страдал.

Ночью он лег в постель и проспал три часа. Приснилось распятое на кресте вопящее животное, не то свинья, не то собака. Когда журналист проснулся, начинался рассвет. В сознании упорно маячил образ несчастного зверя.

Роб принял валиум и в следующий раз проснулся уже днем. Мобильный телефон звонил. Звонил! Латрелл бросился к столу.

— Алло?! Алло?!

— Роб?

Исобель… Настроение резко упало. Ему нравилась Исобель, он нуждался в ее мудрости и поддержке, но в данный момент ждал звонка из полиции.

— Исобель…

— Пока никаких новостей?

— Со времени последнего разговора… нет. Ничего. Только… только электронные письма. От Клонкерри. И в них видео…

— Роберт, мне очень жаль. Но…

Она помолчала. Роб живо представил ее в изысканном деревянном доме, смотрящую на голубую гладь. Образ причинял боль, напоминая о том, как они с Кристиной влюбились друг в друга. Там, под звездами Мраморного моря.

— Роберт, у меня есть идея.

— Ммм…

— Насчет Черной Книги.

— Ну… да…

Ему было трудно даже изобразить интерес.

Исобель это не обескуражило.

— Послушайте, Роб. Книга. Ее ищут эти негодяи, верно? Черную Книгу? Ищут отчаянно. И вы сказали им, что можете найти ее, или нашли, или что-то в этом роде, только бы удержать их… Правильно?

— Да, но… Исобель, у нас ее нет. И мы понятия не имеем, где она.

— В том-то и суть! Представьте, что мы ее нашли. Если нам будет известно местонахождение Черной Книги, в наших руках окажется рычаг воздействия на них, верно? Мы сможем… произвести обмен… договориться… Улавливаете мою мысль?

Роб коротко выразил согласие. Хотелось бы ему более энергично реагировать на звонок, но он так устал!

Исобель продолжала говорить. Слушая ее, журналист босиком расхаживал по квартире, зажав телефон под подбородком. Сел за письменный стол, посмотрел на мерцающий экран компьютера. Никаких новых писем от Клонкерри не поступило. По крайней мере, никаких видеозаписей.

Латрелл попытался сосредоточиться на том, что говорила Исобель.

— Исобель, я ненадолго отключился, извините. Можете повторить?

— Конечно… — Она вздохнула. — Сейчас объясню. Думаю, бандиты сделали ставку не на того человека.

— Почему?

— Я произвела кое-какие исследования. Нам известно: в какой-то момент банда интересовалась Лейярдом. Ассириологом, который встречался с езидами. Правильно?

Смутное воспоминание проскользнуло в сознании Роба.

— Проникновение в школу, вы имеете в виду?

— Да. — Голос Исобель зазвучал тверже. — Остин Генри Лейярд, который способствовал строительству Ниневийского павильона. В школе Кэнфорд. Его знаменитая встреча с езидами в тысяча восемьсот сорок седьмом году.

— Ну да… Это нам известно…

— Однако истина в том, что он встречался с ними дважды! Второй раз в тысяча восемьсот пятидесятом.

— Хорошо… И что?..

— Это все есть в моей книге… просто я только сейчас вспомнила. «Завоевание Ассирии». Вот что там сказано. Лейярд отправился в Лалеш в тысяча восемьсот сорок седьмом. Потом он вернулся в Константинополь и встретился там с британским послом в Высокой Порте.

— В Высокой…

— Порте. Оттоманская империя. Посла звали сэр Стратфорд Кэннинг. И вот тогда-то все изменилось. Два года спустя Лейярд снова едет к езидам — и на сей раз его встречают с необъяснимым триумфом, и он совершает находки, сделавшие его знаменитым. И учтите, книга историческая, все так и было. Понимаете?

Роб никак не мог избавиться от образа дочери с закрытым кожаным ремнем ртом…

— По правде говоря, нет.

— Ладно, Роб, извините. Перейду прямо к сути. Я думаю, что во время первой поездки в Лалеш езиды рассказали ему о Черной Книге, о том, что ее забрал у них англичанин Иерусалим Уэйли. Лейярд был первым британцем, первым представителем западной культуры, с которым езиды встретились со времени визита Уэйли, поэтому предположение не лишено смысла. Езиды, видимо, дали понять, что хотят получить Книгу обратно.

— М-может быть…

— Лейярд едет в Константинополь и рассказывает послу Кэннингу о своих находках. Нам доподлинно известно об их встрече. И нам также известно, что сэр Стратфорд Кэннинг был англо-ирландцем и находился под большим влиянием протестантизма.

Роб начал понимать, пусть и смутно, куда ведут рассуждения.

— Кэннинг был ирландцем?

— Да! Англо-ирландский аристократ. Входил в избранный круг людей вроде Уэйли и лорда Лейджера.

— В «Клуб адского огня». Все они связаны между собой.

— Ну да, любопытно.

— Примерно в то же время в Ирландии начали распространяться слухи о некоем Эдвардс Хинксе.

— О ком?

— Хинкс был незаметным приходским священником в Корке. Он сумел в одиночку расшифровать клинопись! Правда-правда, Роб! Можете проверить в Google. Это одна из величайших тайн ассириологии. Вся образованная Европа билась над клинописью, и вдруг появляется сельский викарий из Ирландии… — Исполненная энтузиазма, Исобель торопливо вела свой рассказ. — А теперь давайте сложим два и два. Каким образом Хинкс внезапно расшифровал клинопись? Самый что ни на есть заурядный, никому не известный протестантский священник с болот Эйре?

— Думаете, он нашел Книгу?

— Да, я думаю, Хинкс нашел Черную Книгу. Можно утверждать почти с уверенностью, она была написала клинописью… Значит, Хинкс каким-то образом обнаружил ее в Ирландии, перевел и понял: вот оно, сокровище Уэйли. Знаменитый текст езидов, которым прежде владел «Клуб адского огня». Может, он пытался сохранить это в тайне — только несколько ирландских протестантов должны были знать о находке Хинкса, — но людям уже была известна история Уэйли, и прежде всего ирландского клуба.

— Вы имеете в виду ирландских аристократов? Людей типа… Кэннинга?

Исобель чуть не взвизгнула.

— В точку, Роб. Сэр Стратфорд Кэннинг был очень важной фигурой в англо-ирландских кругах. Как и многие люди его круга, он, без сомнения, стыдился репутации «Клуба адского огня». Поэтому, когда Кэннинг услышал, что Книга найдена, у него возникла прекрасная идея, как разрешить все проблемы. Посол знал: Книга нужна Лейярду, чтобы вернуть ее езидам. И Хинкс как раз нашел ее.

— Значит, Черную Книгу отправили в Константинополь…

— И в конце концов Остин Лейярд вернул ее владельцам!

Воцарилось молчание. Роб обдумывал услышанное, изо всех сил отгоняя мысли о дочери.

— Ну, это все гипотезы…

— Это больше чем гипотезы, Роб. Послушайте вот это! — Зашелестели страницы. — Реальный отчет о втором визите Лейярда. «Когда среди езидов прошел слух, что Лейярд в Константинополе, решено было послать четырех езидских жрецов и вождя»… И они действительно прибыли в Константинополь.

— И?..

— И это, конечно, не все. После неких «секретных переговоров» с Лейярдом и Кэннингом в оттоманской столице Лейярд с езидами направились в Курдистан, в земли езидов. — Исобель снова процитировала: — «Путешествие с озера Ван в Мосул превратилось в триумфальную процессию… Теплые чувства благодарности изливались на Лейярда. Он доказал, что стоил доверия езидов». Проехав по всем езидским деревням, они направились в Урфу, сопровождаемые «сотнями поющих и громко радующихся людей».

Роб чувствовал восторг Исобель, но был не в состоянии разделить его. Мрачно глядя на затянутое облаками лондонское небо, он сказал:

— Хорошо. Я понял. Возможно, вы правы. Следовательно, Черная Книга в Курдистане. Ну, где-то там. Не в Британии, не в Ирландии. Лейярд вернул ее. Банда ошибается.

— Конечно, дорогой, — ответила Исобель. — Но она не просто в Курдистане, она в Урфе. Понимаете? В моей книге упоминается Урфа. Конечно, Лалеш — священная столица езидов, но их древняя административная и политическая столица — Урфа. Книга в Шанлыурфе! Где-то там спрятана. И поскольку вернул ее езидам Лейярд, они рассказали ему, где найти выдающиеся произведения древности, обелиск Ниневии и все прочее. И Кэннинг с Лейярдом достигли известности, как того хотели. Все сходится!

Во рту у Роба пересохло. На него нахлынула волна отчаяния, приправленного иронией.

— Ладно, замечательно. Вполне возможно. Но, черт побери, нам-то это что дает? Езиды совсем недавно пытались нас убить. В Шанлыурфе нас не желают видеть.

— Вы советуете просто отправиться туда и потребовать, чтобы они отдали свой священный текст? Что еще мы должны сделать? Может, пройти по водам озера Ван?

— Я говорю не о вас. — Исобель вздохнула. — Это мой шанс! В Урфе у меня есть друзья. И если смогу заполучить Черную Книгу — даже просто на время, всего на несколько часов, чтобы снять копию, — нам будет что предложить Клонкерри. Мы сможем обменять ее на Лиззи и Кристину. Я действительно знакома с езидами и уверена, что смогу найти ее. Найти Книгу.

— Исобель…

— Не отговаривайте! Я еду в Шанлыурфу, Роб, чтобы найти для вас Книгу. Кристина — моя подруга, а вашу дочь я люблю как свою. Я хочу и могу помочь. Доверьтесь мне.

— Но, Исобель, это опасно. Совершенно дикий замысел. И езиды, с которыми я встречался, определенно считают, что Книга все еще в Британии. Как насчет этого? И потом, есть же и Кирибали…

Пожилая женщина рассмеялась.

— Кирибали не знает меня. И между прочим, мне шестьдесят восемь. Если меня обезглавит какой-нибудь псих, что ж, так тому и быть. Не придется беспокоиться о новом рецепте для очков. Но, думаю, со мной все будет в порядке, Роб. У меня уже есть идея, где может находиться Книга. И я вылетаю в Урфу сегодня вечером.

Роб заколебался. Надежда на успех предприятия Исобель была слабой, очень слабой, и все же она манила — возможно, потому, что никакой другой не было. И он понимал: Исобель рискует жизнью, независимо от результата.

— Спасибо, Исобель. Как бы все ни обернулось… Спасибо вам за это.

— De nada[28]. Мы спасаем ваших девочек, Роб. До скорой встречи. Со всеми троими!

Роб откинулся в кресле и потер глаза. Вышел из дома и направился в паб, чтобы перекусить и немного выпить. Вернулся обратно всего на несколько минут, потому что тишина была невыносима, и снова спустился на улицу. Переходил от паба к пабу, пил медленно, каждые пять минут глядя на мобильник. То же продолжалось и на следующий день. И на следующий. Пять раз звонила Салли. Звонили друзья из «Таймс». Звонил Стив. Опять Салли. Но из полиции звонка не было.

И на протяжении этих дней звонила Исобель, почти каждый час, рассказывала о своих делах в Урфе. Говорила, что чувствует — она «близка к истине, близка к Книге». Говорила, некоторые езиды отрицают, что Книга у них, некоторые думают, что Книга и вправду вернулась, но не знают, где она.

— Я близко, Роб. Совсем рядом.

Во время последнего разговора Роб уловил далекий призыв муэдзина. Как это странно, до жути — слышать гам Шанлыурфы. Если бы он не поехал туда однажды, ничего бы не произошло. Страстно хотелось забыть о Курдистане и никогда в жизни не вспоминать.

Следующие два дня были особенно мучительны. Исобель больше не звонила. Стив тоже. Тишина стала невыносимой. Роб пытался пить чай, пытался успокоить Салли; пошел в супермаркет и купил водки; вернулся домой и тут же ринулся к компьютеру. Теперь он делал это машинально, ничего не ожидая.

Однако на этот раз на экране появился маленький символ в виде конверта. Поступило новое письмо от… Клонкерри.

Латрелл открыл его, нервно стиснув зубы.

Послание содержало лишь ссылку на видео. Роб кликнул по ней. Экран очистился, а потом Роб увидел Кристину и свою дочь в голой комнате, снова привязанных к креслу. Помещение было другим, меньше, чем в прошлый раз. Изменилась и одежда пленниц. Очевидно, Кристину и Лиззи куда-то перевезли.

Но не это заставило Роба содрогнуться от нового страха и еще более глубокой муки, а тот факт, что на головах обеих заложниц были плотные черные колпаки.

Лицо Роба исказилось. Он вспомнил, какой ужас охватил его, когда в Лалеше на него надели грязный мешок. Лиззи и Кристина, молчащие, в колпаках, привязанные к креслам, пребывали на экране мучительно долгие три минуты. Потом появился Клонкерри и заговорил прямо в веб-камеру.

Роб не отрываясь смотрел на красивое худощавое лицо.

— Привет, Роб! Как видишь, мы перебрались в более интересное жилище. Девочки в колпаках, потому что мы хотим напугать их до смерти. Расскажи мне о Черной Книге. Ты действительно напал на след? Я должен быть полностью в курсе. Пожалуйста, не утаивай. Терпеть не могу секретов. Семейные секреты — ужасная вещь, тебе не кажется? Скажи, чего ты хочешь: чтобы семья вернулась к тебе или чтобы она умерла. И побыстрее. Не заставляй меня делать то, чего я не хочу.

Клонкерри отвернулся, как будто разговаривая с кем-то, стоящим позади веб-камеры. Роб слышал донесшиеся откуда-то со стороны неразборчивую речь и смех. Потом Клонкерри снова повернулся к камере.

— Давай перейдем к сути, Роб. Ты ведь знаешь, что мне нравится делать, каково мое ремесло? Это жертвоприношения. Сложность в том, что я стою перед выбором. В смысле: как убить твою дочь и Кристину? Знаешь ли, существует множество методов. Что тебе больше нравится, Роб? Лично мне — методы викингов. Выворачивание, к примеру. А тебе? По-моему, профессор немного взволновался, когда мы вытащили наружу его легкие. Это произвело на него впечатление, я бы сказал. Но мы можем поступить и более… жестоко.

Клонкерри улыбнулся. Роб сидел, истекая потом.

Убийца придвинулся к камере.

— Например, у кельтов был восхитительный ритуал. Они насаживали свои жертвы на кол. Особенно любили это делать с молодыми женщинами. Сначала их раздевали догола, потом выводили в поле, с расставленными ногами поднимали на остром деревянном колу… ну а потом просто резко дергали вниз. — Клонкерри зевнул. — Вообще-то мне не хочется проделывать подобное с твоей прекрасной девушкой, Роб. Она зальет кровью весь ковер, и придется покупать слишком много чистящего средства. Бессмысленные расходы! — Он снова улыбнулся. — Поэтому просто отдай мне эту чертову Книгу.

— Том Уэйли — дерьмо. Отдай то, что ты нашел в Лалеше. Отдай.

Веб-камера слегка покачнулась. Клонкерри протянул руку, поправил ее и продолжил, глядя прямо в камеру.

— А что касается детских жертвоприношений… Я имею в виду маленькую Лиззи. Сейчас…

Он подошел к креслу Лиззи, жестом фокусника сдернул с нее колпак… и да, под ним оказалась дочь Роба. Она в ужасе глядела в камеру, кожаный ремень по-прежнему стягивал ей рот.

Клонкерри погладил девочку по волосам.

— Так много способов, и всего одна маленькая девочка. Что выбрать? Например, можно отнести ребенка в горы и просто оставить его там. Но это слишком медленно, мне кажется. Слишком… скучно. А как насчет более изысканных ацтекских методов? Тебе приходилось слышать о боге Тлалоке?

Он обошел кресло Лиззи.

— Вообще-то бог Тлалок был настоящей дрянью, откровенно говоря. Он желал утолять свою жажду человеческими слезами, поэтому ацтекские жрецы заставляли детей плакать. Добивались этого, выдирая малюткам ногти. Очень медленно. Один за другим.

Сейчас Клонкерри развязал Лиззи одну руку; Роб видел, что ручонка его дочери дрожит от страха.

— Да, Роб, они вырывали ногти, а потом отрезали маленькие пальчики. Вот такие. — Он погладил пальцы Лиззи. — И это, конечно, заставляло ребят плакать. Ацтеки собирали слезы и отдавали их Тлалоку. После этого детям отрубали голову.

Клонкерри снова улыбнулся и резкими движениями привязал руку девочки к подлокотнику кресла.

— Я могу поступить так же, Роб, следуя примеру древних ацтеков. Но думаю, ты должен удержать меня от этого. Не заставляй меня выдирать ей ногти, отрезать пальцы и потом рубить голову. Если же своей неуступчивостью вынудишь меня сделать это, не сомневайся, я пошлю тебе ее слезы в пузырьке. Так что давай, действуй, шевелись, не сиди сложа руки. — Он улыбнулся. — Щелк!

Убийца наклонился вперед и нашел выключатель; сцена замерла.

Еще десять минут Роб смотрел на безмолвный компьютер. На застывшую прощальную ухмылку Клонкерри, на его высокие скулы, блестящие зеленые глаза, темные волосы. Позади него сидели дочь и девушка Роба, прикрученные к креслам, ожидающие, что их насадят на кол, искалечат, убьют. Латрелл ни мгновения не сомневался, что Клонкерри способен это проделать. Он читал отчет об убийстве де Савари.

Следующий день журналист провел с Салли, а потом пришло еще одно электронное письмо. И с ним очередная видеозапись. Она была настолько абсурдна, что Роба вырвало, когда он смотрел.

Получив послание, Роб немедленно отправился в Скотленд-Ярд, к Форрестеру. Он даже не предупредил звонком или электронным письмом. Просто прополоскал рот, вымыл лицо холодной водой и вызвал такси.

На пути в Викторию Латрелл смотрел на счастливых людей. Гуляют, посещают магазины, садятся в автобусы, разглядывают витрины. Трудно было совместить будничную невинность уличных сценок с той грязью и непристойностью, которую Роб только что увидел на экране компьютера.

Он пытался не думать об этом. Его дочь еще можно спасти, даже если для Кристины уже слишком поздно. Роб изнывал на заднем сиденье, испытывая желание разбить окно такси; но нет, он не потеряет самоконтроль. По крайней мере, пока. Но если когда-нибудь представится такой шанс, он с наслаждением прикончит Клонкерри. И не просто ножом или топором; он возьмет кочергу и будет колотить по черепу, пока мозги не полезут из глаз. Нет, еще хуже: он будет медленно лить кислоту на убийцу, сжигая его прекрасное лицо. Все, что угодно. Все, все, все!

Роб мечтал отплатить за то, что Клонкерри сделал с Кристиной под объективом веб-камеры. Он жаждал мести. Немедленной.

Такси остановилось перед зданием Нового Скотленд-Ярда — сплошь стекло и сталь. Латрелл расплатился с водителем и вошел в стеклянную дверь. Девушки в приемной попытались остановить его, но он глянул так злобно, что они не знали, как и поступить. А в вестибюле его заметил Бойжер.

— Вы должны кое-что увидеть, — сказал Роб.

Добродушный финн улыбнулся, однако журналист не среагировал. Лицо Бойжера омрачилось — под стать лицу Роба.

В лифте они молчали. Бойжер постучал в дверь начальника, но Роб толчком открыл ее, не дожидаясь ответа. Форрестер попивал чай из кружки, изучая содержимое каких-то папок, и испуганно подскочил, когда в офис ворвался Латрелл, сел в единственное свободное кресло и сказал без обиняков:

— Посмотрите электронное письмо от Клонкерри.

— Но почему вы не позвонили…

— Посмотрите!

Бросив обеспокоенный взгляд на Бойжера, Форрестер наклонился к экрану и открыл почтовый ящик Роба, сообщившего пароль.

— Вот, — сказал Роб. — Здесь только видео. Откройте.

Полицейский кликнул, видео ожило, демонстрируя ту же сцену, что и прежде: Кристина и Лиззи, привязанные к креслам. Та же одежда, те же колпаки, практически пустая комната.

— Я видел это, — мягко сказал Форрестер. — Мы работаем, Роб. Думаю, он надел колпаки, чтобы они не могли подмигивать вам. Некоторые люди умеют посылать сигналы, подмигивая…

— Детектив!

— Я порылся в родословных Клонкерри и Уэйли, проверил кое-какие соображения, и…

— Детектив! — Роба переполняли гнев и печаль. — Заткнитесь и смотрите.

Полицейские переглянулись. Бойжер обошел стол, чтобы тоже видеть монитор.

На левой половине экрана появилась фигура. Клонкерри. Он нес огромную серую металлическую кастрюлю, полную парящей воды. Поставив ее, исчез с экрана. Кристина и Лиззи сидели с черными колпаками на головах, по-видимому не догадываясь, чем занимается похититель.

Между тем он вернулся, на этот раз с металлическим треножником и переносной газовой плитой, уже испускающей голубое пламя. Установил треножник перед Кристиной, а газовую плиту между металлическими ножками; поднял кастрюлю с водой и поставил на треножник.

Вода быстро закипела.

Удовлетворенный своими действиями, Клонкерри повернулся к камере.

— Эти шведы такие странные, как по-твоему, Роб? Взять хотя бы их кухню. Дурацкие сэндвичи. Селедка во всех видах. И теперь это! Но мы все устроили. Надеюсь, ты оценишь нашу щедрость. Эта кастрюля стоит пятьдесят фунтов. Потом я смогу вернуть ее в магазин, обменяв на тостер. — Он отвел взгляд от камеры. — Ладно. Парни, есть у кого-нибудь нож? Какого черта? Большой нож, чтобы резать людей. Да. Спасибо.

Взяв нож у невидимого помощника, Клонкерри провел пальцем по лезвию.

— Превосходно.

Теперь он снова смотрел в камеру.

— Конечно, Роб, я говорю не о современных шведах. Нет. Я не имею в виду буфеты в «Икее». А также «вольво», «сааб» и теннисные корты. — Клонкерри рассмеялся. — Я имею в виду шведов до того, как они напустили на нас своих геев. Настоящих шведов. Средневековых шведов. Длинноволосых варваров, которые действительно умели совершать жертвоприношения… Одину. И Тору. Ну, ты понял. Сегодня утром мы будем действовать чисто по-шведски. Шведское жертвоприношение старых добрых времен. Кипячение внутренностей. — Нож сверкнул в воздухе. — Мы вскроем одну из твоих девочек и сварим ее легкие и другие жизненно важные органы в самой большой кастрюле, но так, чтобы девочка оставалась жива. Но кого мы принесем в жертву? Кого ты предпочитаешь? — Его глаза заблестели. — Какую? Маленькую или большую? А? Думаю, самое вкусное нужно оставить на потом. И хотя ты, конечно, любишь хорошенькую Кристину с ее родинкой около соска — да, вот эту, — мне все же кажется, что ты сильнее привязан к дочери. Поэтому я считаю, что стоит приберечь твою дочь для другого ритуала, который будет совершен попозже, может завтра, а вместо нее вскрыть француженку. Ведь у нее такой прелестный животик. Ну что, взрезаем подружку? Думаю, да.

Убийца наклонился к Кристине. Она напрягалась и выгибалась в своих ремнях, но без толку. Колпак то надувался, то опадал — это женщина тяжело дышала от страха.

Клонкерри на пару дюймов поднял ее джемпер, и Кристина дернулась от прикосновения.

— Мило. Она, по-моему, не очень довольна. Все, что я собираюсь сделать, это вытащить ее кишки, желудок и, может, мочевой пузырь и медленно прокипятить их в этой кастрюле. Она умрет минут через тридцать или чуть больше. Такое случается, к примеру, на приеме у дантиста. Что тебе не нравится, Кристина?

Напряженность в офисе достигла предела. Форрестер наклонился и закрыл окно видеоплеера.

— Нет, черт побери! — рявкнул Роб. — Мне пришлось смотреть до конца. Смотрите и вы!

Форрестер со слезами на глазах откинулся в кресле. Робу было плевать. Он просмотрел драму до конца. Теперь и они должны увидеть все.

И они увидели.

Клонкерри быстро сделал первый надрез. С профессиональной легкостью, как будто ему приходилось работать мясником, вонзил нож в обнаженный живот Кристины и повел вбок. Кровь потекла по лезвию ножа, пролилась на колени женщины. Послышался стон — несмотря на кляп и колпак, заглушающие звуки. Кровь текла медленно; горизонтальный разрез обнажил розово-красные внутренние органы, похожие на замазанные чем-то головы младенцев.

— Посмотри-ка сюда. — Клонкерри широко раздвинул края огромной раны. — Кто это у нас лезет вперед? Мисс Матка? Подожди, девушка, дай еще кому-нибудь шанс.

Положив нож, убийца погрузил руки в глубь разреза. Роб не мог не отметить, какой бледный у Кристины живот. В плену у бандитов с нее сошел загар, кожа выглядела почти белой, но белизна была окрашена медленно сочащейся кровью. Стоны перешли в завывания, когда Клонкерри осторожно вытянул наружу кишки: скользкие пастельно-серые и голубоватые кольца, похожие на связки сырых сосисок.

Маньяк с такой же осторожностью извлекал другие органы, по-прежнему связанные с телом венами, артериями, мышцами и серовато-белыми ганглиями; потом он поднес несколько внутренностей к кастрюле и с всплеском уронил в кипящую воду.

Теперь Кристина корчилась.

— Видишь, как сообразительны были шведы? Можно вынуть весь нижний ливер, но жертва будет жива. Главные-то органы еще в ней, и организм работает. Но в конце концов она умрет. Сварится. — Клонкерри усмехнулся. — Эй, может, добавить перчика? Приготовить ее с пряностями? Отличное рагу из девушки.

Сейчас Кристина издавала странный, рыдающий, приглушенный стон боли. Роб в жизни не слышал таких звуков.

Убийца взял большую деревянную ложку и принялся помешивать внутренности в кастрюле. Это длилось несколько минут, сопровождаясь отчаянными стонами жертвы.

— Ну и стонет, а? Ни разу так не застонала, когда я ее трахал. Думаешь, это она от удовольствия? — Клонкерри улыбнулся. — Я знаю, как развеселить ее по-настоящему. Нужно спеть ей шведскую балладу! — Клонкерри насвистел мелодию, потом зазвучали слова. — Мама Миа, почему ты меня отпустила? Как мог я забыть тебя! Да, мое сердце разбито с тех пор, как мы расстались, но теперь ты… сделала из меня классного повара!

Он перестал петь. Стоны перешли в бормотание, потом почти в шепот. Клонкерри снова помешал в кастрюле.

— Выше голову, Кристина, уже недолго осталось. Думаю, подливка густовата. Посмотрим, что у нас там? Глянь-ка! Мисс Почка!

Клонкерри повернулся к камере, подняв деревянную ложку, в которой лежала одна из почек Кристины, вся в венах и артериях.

Форрестер опустил взгляд.

— Это все, — сказал Роб. — На этом запись заканчивается. Кристина обмякает в своем кресле. Она просто… умирает.

Бойжер выключил компьютер и повернулся к Робу. Без единого слова, но глаза у него увлажнились.

Какое-то время все просто молча сидели. Наконец Роб с несчастным видом встал, собираясь уйти.

И тут зазвонил телефон.

Форрестер ответил на звонок. Разговаривая, он бросил взгляд на Роба. Положив трубку, произнес:

— Наверно, для Кристины… уже слишком поздно, но мы еще можем спасти вашу дочь.

Роб пристально смотрел на него.

— Это гардаи, полицейские из Ирландии. Они нашли банду.

Форрестер и Роб встретились в аэропорту Дублина. Детектива сопровождали несколько ирландских офицеров с золотыми звездами на фуражках.

О чем-то быстро переговорив, Форрестер и ирландцы повели Роба через зал прибытия на парковку. Без единого слова все уселись в мини-фургон.

Латрелл первым прервал мрачное молчание.

— Моя бывшая жена здесь?

Форрестер кивнул.

— Прилетела на час раньше вас. Она уже на месте.

— Это был последний билет на тот рейс. — Роб чувствовал необходимость объясниться. Его непрестанно мучила совесть — из-за гибели Кристины, из-за того, что может случиться с Лиззи, из-за собственной глупости. — Он изо всех сил старался справиться с эмоциями. — Ну, я и пропустил ее вперед, а сам полетел следующим самолетом.

Все полицейские закивали. Не зная, что еще сказать, Роб вздохнул и попытался не думать о Кристине.

Потом посмотрел на Форрестера и Бойжера и рассказал им об Исобель и о ее попытках найти Черную Книгу. Она не звонила уже день или, может, больше, сообщил он, а у него самого никак не получается дозвониться. Может, молчание означает, что она близка к цели? Что она где-то в глубине пустыни, куда не доходит сигнал.

На полицейских его рассказ особого впечатления не произвел, хотя они и пытались скрыть это. Роб не осуждал их: все казалось таким далеким, таким туманным по сравнению с реальностью холодной, дождливой Ирландии. И с загнанной в угол шайкой убийц. И с выпотрошенным трупом. И с его дочерью, которую могли вот-вот расчленить.

— И какие последние?… — наконец спросил он.

— Детектив Лиам Дули, — представился старший ирландский офицер, с седыми волосами и тяжелой нижней челюстью.

Они пожали друг другу руки.

— За ними установлено наблюдение. Мы не можем просто ворваться туда. Эти парни очень хорошо вооружены. Они убили… женщину… вашу приятельницу. Мне очень жаль. Но девочка жива, и мы хотим спасти ее. И спасем. Однако надо действовать крайне осторожно.

— Да, — ответил Роб.

Движение на дублинской кольцевой дороге было очень напряженное, и они продвигались медленно. Латрелл смотрел в забрызганное каплями дождя окно.

Дули наклонился вперед и похлопал водителя по плечу; тот включил сирену, и мини-фургон понесся между машинами, освобождающими ему дорогу.

— Хорошо, — напрягая голос, чтобы перекрыть вой сирены, сказал Дули. — Детектив Форрестер ввел вас в курс дела в общих чертах, а я расскажу последние новости. Мы поймали одного из них, итальянца…

— Марсинелли, — вставил Форрестер.

— Да, Марсинелли. Взяли его вчера. Конечно, это насторожило остальных: они поняли, что мы близко. Они очень хорошо вооружены.

Латрелл вздохнул и прислонился лбом к спинке переднего сиденья. Он думал о Кристине, о том, что ей пришлось пережить…

Форрестер успокаивающе положил руку ему на плечо.

— Мы их возьмем, не волнуйтесь, Роб. Гардаи дело знают туго — тридцать лет борьбы с ирландскими террористами. Мы вызволим Лиззи.

Журналист заворчал. Им владели не только печаль и страх, было еще растущее недовольство полицией. Они схватили только одного члена шайки, а его дочь по-прежнему в руках Клонкерри. И Кристина мертва. Ирландские копы облажались.

— Из ваших слов получается, что ситуация патовая? — спросил он. — Дом окружен, то есть они не могут выбраться, но и мы не можем войти из опасения, что они расправятся с моей дочерью. Но он уже убил Кристину! И нам известно: это не первое его преступление. Как мы можем быть уверены, что он не убивает Лиззи прямо сейчас?

Дули покачал головой.

— Мы знаем, ваша дочь жива. Мы все время разговариваем с Клонкерри.

— Каким образом?

— С помощью веб-камеры, на этот раз двусторонней. Мы видели вашу дочь. С ней все в порядке. Она не пострадала, просто привязана. Как прежде.

Роб посмотрел на Форрестера, и тот кивнул.

— Клонкерри не умолкает ни на мгновение. Может, под воздействием наркотиков.

— Что, если он внезапно сорвется?

В машине повисло тяжелое молчание. Сирену выключили. Потом Дули сказал:

— Такое впечатление, будто он рассчитывает получить что-то от вас. Ему нужна Черная Книга, или как там называется эта штука? Он снова и снова заводит о ней разговор. По-видимому, убежден, что она у вас. И не убьет вашу дочь, пока уверен в этом.

Роб не улавливал логику. Он сейчас вообще не мог мыслить здраво.

Они свернули с автострады, оставив позади последние пригороды Дублина, и понеслись по проселочной дороге меж зеленых холмов. Тут и там на полях стояли фермерские усадьбы. Дорожный указатель гласил:

По-прежнему моросил дождь.

— И конечно, при малейшем признаке опасности для вашей дочери, — добавил Дули, — мы пойдем на штурм, несмотря на весь риск. У нас много опытных людей, и они прекрасно вооружены.

Роб закрыл глаза. Перед его мысленным взором возникла сцена: полиция врывается в дом, возникают свалка и хаос. А Клонкерри молча улыбается и кухонным ножом перерезает его дочери горло или стреляет ей в висок за мгновение до того, как гардаи вышибают дверь. Что ему помешает? С какой стати безумец оставит ее в живых? Хотя, возможно, полиция права. Клонкерри страстно мечтает заполучить Черную Книгу, как и предполагала Исобель. И видимо, преступник поверил обещанию Роба. В противном случае он просто убил бы Лиззи. Как Кристину.

Проблема в том, что журналист понятия не имел, где находится Черная Книга. И совсем скоро этот факт станет очевиден — если только в самое ближайшее время не объявится Исобель и не сообщит о спасительной находке.

Как поступит когда Клонкерри, когда поймет, что у Роба ничего нет? Скорее всего, маньяк сделает то же, что делал уже много раз: убьет свою жертву. Чтобы доставить себе напоследок мрачное удовольствие, чтобы заглушить кровожадный внутренний голос. Чтобы ублажить своих демонов.

Роб, глядя в окно на пропитанную влагой зелень, заметил другой дорожный знак, наполовину скрытый ветками дуба.

Они почти приехали.

Журналист ознакомился с историей этого места в метро по дороге в аэропорт, просто чтобы занять себя, отвлечься от ужасных образов. Неподалеку стояло на вершине холма старое каменное сооружение, огражденное неолитическим каменным кругом. Дом Монпелье, так его называли. По слухам, в нем водились привидения. Тут проводили свои церемонии оккультисты, оттягивалась надравшаяся сидра молодежь; не уступали им и местные историки. Именно здесь чаще всего происходили сборища ирландского «Клуба адского огня». Они пили, жгли черных кошек, играли в вист с дьяволом.

Многое из якобы случившегося в этом доме, насколько мог судить Роб, относилось к разряду мифов и легенд. Однако слухи об убийствах имели под собой кое-какие основания. Дом Монпелье, согласно легенде, использовался Повесой Иганом, Иерусалимом Уэйли, Джеком Лейджером и другими садистами восемнадцатого столетия.

«Киллаки-хаус» — так называли постройку. Несколько десятилетий назад ее ремонтировали и при этом откопали скелет не то ребенка, не то карлика, а рядом с ним бронзовую статуэтку дьявола.

Роб посмотрел в другое окно. Сейчас дом Монпелье был уже виден: мрачное серое здание на вершине холма, еще более мрачное и еще более серое, чем тучи над ним. Для июня день выдался мерзкий, дождливый; в общем, очень подходящий — дьявольский. Роб думал о дочери, дрожащей где-то там, в доме. Нет, нужно прекратить это. Нужно надеяться на лучшее, хотя вероятность такого исхода ничтожно мала. Он даже не поздравил Форрестера с успехом.

— Кстати, хорошая работа.

Детектив нахмурился.

— Простите?

— На одной интуиции нашли этих парней.

Форрестер отрицательно покачал головой.

— Ничего подобного, просто вполне обоснованное предположение. Я пытался рассуждать, как они. Как чокнутый Клонкерри. Он любит исторические аналогии. Возьмите его семью. Помните, где они живут? Он бы тоже, чтобы спрятаться, выбрал место, которое для него что-то значит. И конечно, они ищут Черную Книгу, сокровище Уэйли. Отсюда вышел Поджигатель Церквей Уэйли, отсюда вышел Иерусалим Уэйли. Они могли начать поиски с этого дома, так почему бы не обосноваться в нем?

Фургон остановился рядом с фермой, на переднем дворе которой была установлена палатка. Все выбрались из машины. Войдя внутрь, журналист увидел в углу бывшую жену. Вместе с женщиной в полицейском мундире она пила из кружки чай. Тут было много гардаев, звучал характерный ирландский акцент, мерцали золотые кокарды на фуражках и мониторы телевизоров.

Дули взял Роба за руку и объяснил ситуацию. Дом, где укрылась банда, стоял всего в нескольких сотнях ярдов, у подножия холма, на котором разбили лагерь полицейские. Если выйти из задних ворот фермы и три минуты шагать влево, можно увидеть здание, втиснутое в узкую зеленую долину. Дом Монпелье находился прямо на макушке высокого холма позади них.

— Клонкерри арендовал этот дом несколько месяцев назад, — продолжал Дули. — У жены фермера. Именно она и вывела нас на банду, когда мы опрашивали местных жителей. После чего мы взяли дом под круглосуточное наблюдение. По нашим подсчетам, внутри их пятеро. Мы взяли Марсинелли, когда он поехал по магазинам.

Латрелл молча кивал — у него не было слов. Он впал в состояние тупой отчужденности. Повсюду в холмах и полях вокруг кишмя кишели полицейские с ружьями, держа дом под прицелом. Внутри скрывались четверо мужчин во главе с проклятым безумцем. Робу хотелось броситься вниз по склону холма и просто… сделать что-то. Что угодно. Вместо этого он смотрел на экраны. По-видимому, снаружи было установлено несколько камер (в том числе инфракрасная), направленных на убежище бандитов. На протяжении долгих часов ничего серьезного не происходило: занавески были задернуты, двери закрыты и, скорее всего, заперты.

На столе перед мониторами стоял портативный компьютер — видимо, через него с помощью веб-камеры связывались с Клонкерри.

Чувствуя, как его легкие наливаются холодным свинцом, Роб подошел к Салли. Они обнялись и сказали друг другу несколько слов.

Затем его окликнул Дули.

— Это Клонкерри! Снова включил веб-камеру. Мы сказали ему, что вы здесь. Он хочет поговорить с вами.

Роб бегом пересек палатку и остановился перед экраном компьютера. Да, вот он. Худощавое лицо, почти привлекательное и все же вызывающее дрожь. Умные глаза — как у змеи. Позади Клонкерри сидела Лиззи, в свежей одежде, по-прежнему привязанная к креслу, но без колпака.

— А, джентльмен из «Таймс»!

Латрелл молча смотрел на экран. Кто-то слегка толкнул его в бок: Дули. Одними губами он сказал: «Говорите с ним, заставляйте его говорить».

— Привет, — сказал Роб.

— Привет! — Клонкерри засмеялся. — Мне очень жаль, что нам пришлось сварить твою француженку, зато малютка в полном порядке. Мы даем ей много фруктов, поэтому она прекрасно себя чувствует. Конечно, я не уверен, что мы сможем долго поддерживать статус-кво, но все зависит от тебя.

— Ты… — заговорил Роб. — Ты…

Скверно; он не знал, как себя вести. В отчаянии повернулся к Дули, и тут его осенило. Ему есть что сказать. У него в рукаве припрятана карта, и теперь время выложить ее на стол. Он снова посмотрел на экран.

— Ладно, Клонкерри. Заключим сделку. Если вернешь мне Лиззи, я раздобуду для тебя Книгу. Я могу это сделать.

Джейми Клонкерри вздрогнул. Это была первая вспышка неуверенности, пусть и совсем слабая. Прежде на виду у Роба маньяк вел себя совершенно хладнокровно. Латрелл воспрянул духом.

— Конечно, — ответил Клонкерри. — Конечно можешь. — Улыбка была саркастическая; улыбка человека, который не выглядел убежденным. — Полагаю, ты получил ее в Лалеше?

— Нет.

— Где же тогда? Латрелл, какого черта морочишь мне голову?

— В Ирландии. Она здесь, в Ирландии. Когда я был в Лалеше, езиды сказали, где ее искать.

Это был рискованный ход — но он, похоже, сработал. По лицу Клонкерри скользнула тень сомнения и беспокойства — беспокойства, которое он замаскировал усмешкой.

— Понятно. Но ты, конечно, не скажешь мне, где она. Пусть даже я могу сигарным ножиком отрезать твоей дочери нос.

— Где она — это не проблема. Я принесу ее сюда. Мне на это нужен день-другой. Потом ты получишь свою Книгу и вернешь мне дочь. — Он посмотрел Клонкерри в глаза. — Что с тобой будет дальше, меня не волнует.

— Меня тоже. — Убийца рассмеялся. — Меня тоже, Робби. Все, что я хочу, это Книгу.

Они пристально смотрели друг на друга. Роб ощутил прилив любопытства, прежнего журналистского интереса.

— Но почему? Почему ты так одержим ею? Почему именно… ею?

Клонкерри, как бы раздумывая, отвернулся от камеры. Его зеленые глаза вспыхнули, когда он снова посмотрел в ее объектив.

— Пожалуй, я могу кое-что тебе рассказать. Как вы, журналисты, это называете? Трудная задача, которая не дает покоя?

Роб почувствовал, что слева от него полицейские пришли в движение. Что-то происходило. Может, сигнал? Может, полиция готовится к атаке? Может, судьба его дочери решится прямо сейчас?

Форрестер сделал рукой жест: «Заставляй его говорить!»

Однако Клонкерри не требовалось заставлять.

— Триста лет назад, Роб, из Святой земли вернулся Иерусалим Уэйли с материалами, полученными у езидов. Ему сильно повезло, так как он нашел то, что долгие годы искал «Клуб адского огня», искал Френсис Дэшвуд. Он нашел решающее доказательство того, что все религии, все верования, Коран, Талмуд и Библия, вся мерзкая пустая болтовня — сплошное дерьмо. Религия — просто вонь мочи, вытекающей из человеческой души, которая чувствует себя круглой сиротой. Для атеиста, ненавидящего священников, типа моего предка, решающее доказательство было все равно что Святой Грааль. Огромный. Лакомый. Выигрышный лотерейный билет. Бог не просто мертв — этот подонок никогда не существовал. — Клонкерри улыбнулся. — Однако находка Уэйли содержала в себе нечто большее. То, что он привез, выглядело настолько унизительно, что разбило ему сердце. Как это говорится? Будь осторожен в своих желаниях, они могут и сбыться.

— Что же такое он нашел?

— Ха! — засмеялся преступник. — Тебе интересно, да, Робби, наемный ты писака? Но нет, этого я тебе не скажу. Если и впрямь знаешь, где Книга, можешь сам прочесть. Однако не вздумай кому-нибудь рассказать, иначе я покромсаю твою дочь на мелкие кусочки. Но так и быть, кое-что я тебе открою. Томас Уэйли спрятал Книгу, но сообщил нескольким друзьям, что в ней и при каких обстоятельствах она должна быть уничтожена.

— Почему сам не уничтожил?

— Кто знает? Черная Книга такая необычная… Это такое… сокровище, такое ужасное откровение… Наверное, он просто не смог. Он так гордился своей находкой, которая не далась в руки даже великому Дэшвуду. Он, скромный Том Уэйли из глухой колонии, превзошел британского канцлера. Да, он, несомненно, гордился, потому и спрятал Книгу вместо того, чтобы уничтожить. Со временем забылось, где именно. Вот почему мы так рьяно ищем сокровище своего храброго предка. Но есть еще одна хитрость, Роб. Ты слушаешь?

Полиция определенно начала действовать. Роб слышал, как вооруженные люди покидают палатку, слышал отдаваемые шепотом команды. На всех экранах было заметно движение. Одновременно бандиты устанавливали что-то в саду. А-а, большой деревянный кол, вроде того, на который насаживают жертвы.

Однако Роб понимал, что должен сохранять спокойствие и понуждать убийцу говорить.

— Продолжай. Я слушаю.

— Уэйли сказал, что если в Турции откопают какой-то храм…

— Гёбекли-тепе?!

— Сообразительный мальчик. Гёбекли-тепе. Уэйли рассказал своим наперсникам, что в точности ему сообщили езиды. Если когда-нибудь Гёбекли-тепе отроют, Черная Книга должна быть уничтожена.

— Почему?

— В этом вся суть, придурок. Потому что Книга, оказавшись в правильных руках и прочтенная должным образом, в сочетании с тем, что скрывает Гёбекли-тепе, перевернет мир. Изменит все, Роб. Растопчет и разрушит общество, и не просто религии, а все структуры нашей жизни, все основы существования нашего мира — все окажется под угрозой, если истина выйдет наружу. — Клонкерри наклонился очень близко к камере; его лицо заполнило весь экран. — Какая невероятная ирония, а, Роб? Все время я просто пытаюсь защитить вас, жалких ничтожеств, от вас самих же. Защитить человечество. Вот какова миссия всех Клонкерри — защитить вас всех. Найти Книгу, если возникнет такая необходимость, и уничтожить ее. Спасти вас! Видишь — мы, можно сказать, святые. Со дня на день я ожидаю благодарности от Папы.

На его губах снова зазмеилась улыбка.

Роб поверх компьютера посматривал на экраны. Одна камера показывала троих человек, очевидно вооруженных, крадущихся ползком к саду при доме. Попытавшись сосредоточиться на разговоре с Клонкерри, он вдруг осознал, что тот, скорее всего, делает то же самое, но с другой целью: отвлечь Роба и полицию.

Однако Дули и его люди заметили деревянный кол — и поняли: момент настал. Роб смотрел на дочь, привязанную к креслу за плечом преступника. Потребовалось невероятное усилие, чтобы сдержать эмоции.

— Ладно, но к чему насилие? Эти убийства? Если тебе просто нужна Книга езидов, зачем жертвоприношения?

Лицо на экране нахмурилось.

— Потому что я Клонкерри, а наши предки Уэйли. Они же ведут свой род от Оливера Кромвеля. Ты в курсе, что тогда сжигали людей? Сжигали в церквях, публично. Говорят, Кромвель смеялся, убивая в сражениях.

— И что?

— Спроси мою двойную спираль ДНК. Поинтересуйся у моего дисбиндина.

Роб изо всех сил отгонял образ Лиззи, насаженной на кол.

— Ты хочешь сказать, что унаследовал эту склонность?

Клонкерри с ироническим видом зааплодировал.

— Блестяще, Холмс. Да. Совершенно очевидно, я психопат. Разве я еще не доказал этого? Не отходи от экрана, и ты своими глазами увидишь, как мы поедаем мозг твоей дочери. С хрустящим картофелем. Такого доказательства будет достаточно?

Латрелл проглотил свою ярость. Он просто должен делать так, чтобы Клонкерри оставался на месте и Лиззи по-прежнему находилась в поле его, Роба, зрения. Значит, надо слушать разглагольствования безумца. Он кивнул.

— Конечно, Роб, во мне есть эти проклятые гены насилия. И знаешь, что забавно? Что во мне есть и гены очень высокого интеллекта. Сказать, какой у меня ай-кью? Сто сорок семь. Это делает твоего покорного слугу гением. Средний ай-кью лауреатов Нобелевской премии сто сорок пять. Я умный, Роб. Очень умный. Однако высокий интеллект создает некоторые неудобства. К примеру, для меня общаться с обычным человеком — все равно что пытаться вести серьезный разговор с моллюском.

— И все же мы поймали тебя.

— Да, неплохая работа. Какой у тебя ай-кью с твоим дутым высшим образованием? Сто двадцать пять? Сто тридцать? Господи боже! Я Клонкерри. Я несу в себе благородные гены Кромвеля и Уэйли. К несчастью для тебя и твоей дочери, я также несу в себе их склонность к изощренному насилию. Что мы вот-вот и увидим. Однако…

Преступник повернулся влево. Роб окинул взглядом мониторы. Полиция перешла к действию: наконец-то заговорило оружие. Эхо выстрелов раскатилось по долине.

Крики, шум, стрельба повсюду — из компьютера, из мониторов, из долины. Изображение на экране метнулось в сторону и стало прежним — как будто камеру толкнули. Клонкерри все еще стоял перед ней. Раскатился новый залп, сразу за ним еще четыре, и потом… Вторая команда полицейских включилась в атаку, стреляя на ходу быстро и энергично.

Снайперы расстреливали бандитов. Роб увидел на мониторах темные фигуры, рухнувшие на землю. Двое. Потом он услышал новый звук, непонятно откуда доносившийся, действующий на нервы: заработали автоматы. Послышался вскрик: возможно, один из полицейских упал. И еще один? Однако атака продолжалась; ее можно было видеть вживую на всех мониторах.

Полицейские перелезали через заднюю стену сада, перепрыгивали через живую изгородь. Прямо на глазах у Роба двор заполнили люди в черных лыжных масках и черных шлемах.

Все происходило с ошеломляющей быстротой. По крайней мере один из бандитов был серьезно ранен — он распростерся на земле и еле двигался; второй, по-видимому, был мертв. Потом кто-то из полицейских бросился вперед и швырнул в дом гранату. Послышался оглушительный взрыв, из разбитого окна повалили клубы черного дыма.

Несмотря на дым, громкий шум и общее столпотворение, было ясно, что полицейские побеждают — но смогут ли они захватить и вожака? Роб перевел взгляд на экран компьютера. Держа в руках извивающуюся Лиззи, Клонкерри с хмурым видом пятился к выходу из комнаты. В поле зрения появилась его рука, отключила компьютер, и экран потемнел.

Не считая главаря, с бандой было покончено — ее члены либо мертвы, либо серьезно ранены, либо задержаны; двое полицейских получили ранения. Машины «скорой помощи» стояли вдоль дороги; врачи и медсестры были повсюду.

Теперь дом заполонили стражи порядка. Клонкерри, по-видимому, забаррикадировался в спальне наверху. Он снова включил свой портативный компьютер; Лиззи опять была привязана к креслу. Роб видел это с помощью веб-камеры. Настало время решающего поединка.

Журналист смотрел в злобное лицо врага. Плотно сомкнутые улыбающиеся губы производили впечатление, будто его рот прорезан ножом. Зеленые глаза мерцали в полумраке спальни.

Полицейские энергично обсуждали, что делать. Форрестер полагал, что нужно просто ворваться внутрь, взорвав дверь: с каждой секундой промедления возрастает угроза жизни Лиззи. Гардаи были более сдержанны; Дули считал необходимым обсудить и другие варианты. Может, проникнуть в спальню через крышу, тайком.

Роб хотел, чтобы они не тянули, чтобы ворвались прямо сейчас. Он считал, что разгадал психологию Клонкерри. Главарь банды, конечно, понимал, что он покойник, понимал, что не получит Книгу, но хотел прихватить Лиззи с собой на тот свет, причем сделать это самым отвратительным способом: чтобы отец своими глазами увидел ее смерть. Дрожь пробирала Роба до костей, когда он представлял себе, какими методами Клонкерри может умертвить его дочь. Прямо сейчас. Перед камерой.

Форрестер сжал плечо Роба, стремясь успокоить его. Гардаи в очередной раз изучали план дома: дымоход, окна и так далее. Может, бросить гранаты через окна верхнего этажа? Может, маньяка сумеет застрелить снайпер? Их спор безумно злил Роба, хотя он понимал — как только они попробуют хоть что-либо сделать, Клонкерри попытается убить его дочь. Дверь в комнату была прочно заперта на засов и замок. Тупиковая ситуация с единственно возможным исходом. Чтобы прорваться внутрь, понадобится две-три минуты. Как только полицейские начнут ломать дверь, преступник возьмет сверкающий нож и отрежет девочке язык. Выколет глаза. Рассечет артерию на бледном горлышке. Обезглавит…

Латрелл пытался не думать об этом. Салли беззвучно плакала. Их дочь, по-видимому, тоже. В дальней части «картинки» на экране журналист видел, как вздрагивают плечи Лиззи.

Салли вытерла мокрый нос тыльной стороной ладони и сказала то, что было у Роба на уме.

— Это тупик. Он убьет ее. О господи…

Журналист стиснул зубы. Его бывшая жена права.

Клонкерри на экране время от времени снова начинал говорить, и так на протяжении вот уже двадцати минут; его разглагольствования звучали странно, иногда почти бессвязно.

В данный момент он рассуждал о холокосте.

— Ты никогда не задумывался, Роб, почему Гитлер занимался подобным? Это было колоссальное человеческое жертвоприношение, разве нет? Я имею в виду холокост. Знаешь, как евреи называют его? Shoah. Всесожжение. Shoah означает всесожжение. Они подверглись всесожжению — точно так же, как сами жиды когда-то приносили своих младенцев в дань Молоху. В ben hinnom. В долине Смертной Тени. Да, именно здесь и мы с тобой, Роб, — в долине Смертной Тени. Где сжигают маленьких детей.

Маньяк облизнул губы. В одной руке он держал пистолет, в другой нож. И продолжал говорить.

— Великие люди всегда жертвуют другими. Наполеон переходил через реки по телам своих утонувших солдат. Сначала приказывал им бросаться в реку и тонуть, а потом использовал окоченевшие трупы как мост. Поистине великий человек. Был еще Пол Пот, в порядке эксперимента уничтоживший в Камбодже два миллиона своих соплеменников. Два миллиона, Роб. Это сделали красные кхмеры, а они, между прочим, были буржуа, верхний слой среднего класса, люди образованные и просвещенные.

Роб покачал головой и отвел взгляд от экрана. Клонкерри усмехнулся.

— Ах, ты не хочешь говорить об этом! Неудобно! Но тебе придется говорить, Роб. Взгляни в лицо фактам. Все политические лидеры мира в той или иной степени имеют склонность к насилию, то есть являются садистами. В Иракской войне мы сражались за свободу, да? Но сколько народу убили при этом кассетными бомбами? Двести тысяч? Полмиллиона? Мы просто ничего не можем поделать с собой, верно? Современное прогрессивное общество все равно продолжает убивать. Просто убивает более эффективно. Тут мы, люди, очень преуспели, потому что нами всегда руководили убийцы. Всегда. Что такое с нашими лидерами, Роб? Почему они всегда льют кровь? Что за потребность такая? Они кажутся безумными, но чем на самом деле отличаются от тебя и меня? Какую потребность ты испытываешь в отношении меня, Роб? Неужели не строишь в воображении сцен расправы? Сварить в масле? Исполосовать бритвой? Спорим, ты представляешь себе это. Все умные люди, сообразительные парни — все они убийцы. Все мы убийцы. Так что же с нами не так, Роб? Может, что-то… заложено в нас, а? — Он снова облизал губы. — Но я устал от этого, Роб. Я ни на миг не поверил, что Книга у тебя или ты знаешь, где она. Думаю, глупой мелодраме пришел конец.

Он отвернулся от камеры, подошел к креслу и развязал веревки, которыми Лиззи была привязана к креслу.

Дочь Роба корчилась в руках Клонкерри. Рот ее все еще был заткнут кляпом. Убийца поднес девочку к компьютеру, усадил ее на свое колено и снова заговорил в камеру.

— Ты когда-нибудь слышал о скифах, Роб? У них были странные обычаи. Они приносили в жертву своих коней. Загоняли их на горящие корабли и сжигали живьем. Изумительно! С той же жестокостью они относились и к потерпевшим кораблекрушение морякам: если человек сумел уцелеть во время бедствия на море, скифы бежали на берег, хватали его за руки, вели на утес и сбрасывали. Достойные восхищения люди.

Лиззи продолжала извиваться в руках Клонкерри, взглядом ища отца на экране. Салли рыдала, глядя, как дочь борется за жизнь.

— Сейчас я собираюсь зажарить ее голову. Живьем, конечно. Тоже в духе скифов — таким способом они приносили в жертву своих первенцев. Она ведь твой первенец, правда? На самом деле она твое единственное дитя? Ну, сейчас я разожгу небольшой костер и…

— Да пошел ты, Клонкерри! Пошел ты! — взорвался Роб.

Клонкерри рассмеялся.

— Да?

— Пошел ты! Если хотя бы прикоснешься к ней, я…

— Что, Робби? Что ты сделаешь? Станешь, словно кот, царапаться в дверь, пока я режу ей горло? Поносить меня, когда я сначала трахну, а потом застрелю ее? Что? Что? Что ты можешь сделать, жалкое хнычущее ничтожество, не то мужик, не то баба? Дамский угодник! Что? Что? Почему бы тебе не прийти сюда и не расправиться со мной? Эй? Беги прямо сюда и хватай меня, тупица! Давай, Робби, я жду…

Роб почувствовал, как его захлестывает гнев. Он вскочил с кресла и выбежал из палатки. Ирландские полицейские попытались остановить его, но он просто оттолкнул их с дороги. Он мчался со всех ног. Несся вниз по зеленому склону холма, чтобы спасти свою дочь. Бежал что было духу. Сердце, словно барабан, гремело в ушах. Он бежал и бежал, едва не упал на скользком от влаги дерне, но тут же выровнялся, помчался дальше, мимо других полицейских с пистолетами, в черных шлемах, попытавшихся остановить, но он заорал на них, и они отступили, и вот Роб добрался до двери в дом и оказался внутри.

Полицейские неслись вверх по узкой лестнице, но Роб обогнал их. Оттолкнул с дороги одного, чувствуя, что мог бы сбросить кого-нибудь и с утеса, если бы понадобилось. Он никогда в жизни не казался себе таким сильным и яростным; он собирался убить Клонкерри, причем немедленно.

Спустя несколько мгновений Роб оказался перед запертой дверью, и полицейские закричали, чтобы он убрался с дороги, но он проигнорировал их. Он бил в дверь ногами, бил, бил, и наконец она поддалась, замки уступили натиску. Едва не треснули лодыжки, но он стукнул еще раз, и дверь заскрипела, петли сорвало. Роб оказался внутри.

Он находился в спальне. И там…

… не было никого. Комната была… пуста!

Ни кресла, ни компьютера, ни Клонкерри, ни Лиззи. На полу мусор. Наполовину открытые консервные банки с едой. Какие-то тряпки и грязные кофейные чашки. Пара газет, и в углу груда одежды Кристины.

Роб почувствовал, как начинает терять рассудок, как его затягивает в водоворот безумия, в котором логике нет места. Где Клонкерри? Где кресло? Где сброшенный колпак? Где его дочь?!

Вопросы кружились в голове. Между тем комнату заполнили полицейские. Попытались увести Роба, но он отказывался уходить. Он должен был разрешить эту мрачную, страшную загадку. Он чувствовал себя обманутым, униженным и глубоко несчастным. Чувствовал, что находится в шаге от безумия.

Он неистово оглядывался по сторонам и вскоре увидел маленькие камеры, наведенные неизвестно куда. Клонкерри где-то в другом месте? Наблюдает за ними? Смеется? Латрелл почти слышал омерзительный смех главаря, находившегося невесть где; с помощью Интернета тот видит Роба и смеется над ним.

И потом он услышал реальный шум. Голос из шкафа в углу комнаты. Человеческий голос, приглушенный кляпом: к этому времени Роб научился очень хорошо распознавать подобные звуки.

Оттолкнув со своего пути полицейского, он бросился к шкафу и распахнул дверцу.

Из темноты на него глядели два круглых от ужаса глаза. Из-под кляпа вырывались звуки мольбы и облегчения, и даже любовный стон.

Это была Кристина.

Роб сидел во вращающемся кресле за письменным столом Дули в кабинете, расположенном на десятом этаже сверкающего нового здания, выходящего на реку Лиффи. Из окон открывалась изумительная панорама: от слияния реки с Ирландским морем на востоке до округлых холмов Уиклоу к югу от города. Под ясными небесами холмы выглядели девственно-зелеными. Прищурившись, Роб даже смог разглядеть километрах в десяти невысокий мрачный силуэт дома Монпелье на вершине одного из этих холмов.

Зрелище вернуло его к суровой реальности. Латрелл развернулся лицом к заполненной народом комнате. Всего полтора часа прошло после ужасающей драмы, развернувшейся в лесу Адского Огня. Они получили от Клонкерри одно короткое сообщение, демонстрирующее все еще живую Лиззи. Но откуда? Где она? Роб кусал ногти, пытаясь вычислить, пытаясь сложить вместе кусочки головоломки.

Кристина разговаривала живо и вполне здраво.

— Вам точно не требуется медицинская помощь? — спросил Дули, наклонившись к ней.

— Нет! Со мной все прекрасно. Я же говорила. Мне не причинили вреда.

В разговор вклинился Бойжер.

— Как они доставили вас в Ирландию?

— В багажнике машины. На пароме, судя по тошнотворному запаху дизельного топлива и морской воды.

— Вас засунули в багажник?

— Как видите, я уцелела. Всего несколько часов в машине, а потом судно.

— Ну, мы примерно так и предполагали, — заявил Форрестер. — Они переплыли из Британии в Ирландию на пароме, чтобы избежать таможенного контроля. Мисс Мейер, я знаю, это тяжело, но нам необходимо срочно выяснить все, что возможно.

— Как я уже говорила, детектив, со мной все в порядке. Спрашивайте о чем угодно.

— Хорошо. Что вы помните? Вам известно, когда бандиты разделились? Мы знаем, день или два они держали вас с Лиззи вместе в Англии. Есть хоть какое-то представление, где именно?

— Мне очень жаль. — Кристина говорила немного странно, заметил Роб: отрывисто, резко. — Я понятия не имею, где мы находились. Возможно, где-то около Кембриджа. Первая поездка была недолгой, примерно с час. Мы с Лиззи были в багажнике. Потом они вытащили нас, завязали рты и надели мешки. Бандиты много разговаривали, и я догадалась, что они разделились. Спустя полтора суток, наверно. Трудно сказать, когда ты с мешком на голове и дрожишь от ужаса.

Форрестер спокойно улыбнулся, но Роб чувствовал, что детектив изо всех сил пытается уразуметь логику событий.

— Я все равно пока не понимаю, — сказал Бойжер. — Ради чего целый спектакль? Несчастная женщина на видео, кол в саду, когда главарь угрожал убить девочку. К чему?

— Возможность терзать Роба психологически, — ответила Кристина. — Полностью в стиле Клонкерри. Он псих, склонный к пафосу и театральности. Я провела рядом с ним какое-то время. Поверьте, не лучшие часы моей жизни.

Они с Робом посмотрели в глаза друг другу.

— Он ни разу не прикоснулся ко мне. Возможно, он вообще лишен сексуальности. Одно знаю точно: по натуре он эксгибиционист. Хвастун. Любит все делать напоказ. Заставляет страдать и свои жертвы, и тех, кто их любит…

Форрестер встал и подошел к окну. Мягкое ирландское солнце осветило его лицо. Он повернулся и сказал:

— Человеческие жертвоприношения традиционно совершались на публике. Де Савари мне рассказывал. Как он выразился? Искупительная сила жертвоприношения исходит лишь в том случае, если оно совершается на глазах у зрителей. Ацтеки затаскивали людей на верхушки пирамид, чтобы весь город мог видеть, как у них вырывают сердца. Правильно?

— Да, — ответила Кристина. — Или вспомним погребальные суда у викингов — очень публичная церемония ритуального убийства. Или насаживание на кол в Карпатах — и снова публичное действо. Жертвоприношения для того и предназначались, чтобы их видели. Люди, короли, боги. Театр смерти. Именно это и нравится Клонкерри — растянутая во времени, демонстративная и очень изощренная жестокость.

— Именно это он планировал и для вас, Кристина, — мягко сказал Форрестер. — Публично насадить на кол.

— В саду дома. Вот только его банда в Ирландии напортачила.

— Как так?

— Они начали спорить и стрелять, — объяснил Дули. — Думаю, без него — без лидера — бандиты утратили контроль над ситуацией.

— Но здесь возникает другой вопрос, — сказал Бойжер. — Почему Клонкерри оставил своих подельников в Ирландии, почти наверняка зная, что их схватят или даже перестреляют?

Роб рассмеялся с оттенком горечи.

— Еще одно жертвоприношение. Он пожертвовал собственными людьми. Публично. Скорее всего, смотрел, как полицейские убивают их. По всему дому установлены камеры. Хорошо представляю, как он радовался, сидя у компьютера.

Пора было перейти к главному вопросу, что и сделал Бойжер.

— Итак, где Клонкерри? Где он, черт побери?

Латрелл переводил взгляд с одного полицейского на другого. Наконец высказался Дули:

— Видимо, в Англии?

— Или в Ирландии, — заметил Бойжер.

— Мне кажется, он во Франции, — добавила Кристина.

Форрестер насупил брови:

— Поясните.

— Когда я сидела там, связанная и с мешком на голове, то слышала, как он снова и снова заговаривал о Франции и своей семье. Он ненавидел родню, семейные тайны и все такое. Свое ужасное наследие. Основная тема его бесед — как сильно презирает близких, в особенности мать… и ее дурацкий дом во Франции.

— Иногда мне приходит в голову… — Бойжер выразительно посмотрел на Форрестера, и тот угрюмо кивнул. — Может, женщина на видео, которую он убил, его мать?

— Господи!

В комнате воцарилось молчание. Первым его прервал Роб:

— Но разве французская полиция не держит под наблюдением дом его родителей?

— Предполагается, что да, — ответил Бойжер. — Но мы связываемся с ними отнюдь не ежечасно. И они вполне могли упустить мать, если она тайком покинула дом.

Внезапно в разговор вмешалась Салли:

— Но как он мог добраться туда? На частном самолете? Вы сказали, что контролируете все авиарейсы.

Форрестер вскинул руку.

— Мы проверяли все отчеты авиадиспетчерских служб. Поддерживали постоянный контакт со всеми частными аэродромами в восточной Англии. Денег у преступников хватило бы на любой самолет. Марсинелли имел лицензию; может, и Клонкерри тоже. Тут вот какая проблема… — Он вздохнул. — В Объединенном Королевстве тысячи частных самолетов, а в Западной Европе десятки тысяч. Если Клонкерри под чужой фамилией успешно летал несколько месяцев, а может, целый год, как его поймать? Он имеет визу, все честь по чести. И вторая проблема: все искали шайку мужчин в машине или на частном самолете, а не парня, который летал один… — Он задумчиво потер подбородок. — Не думаю, что Франция позволила бы ему проскочить между пальцев — все крупные аэродромы начеку. Но в принципе такое возможно.

— Эти рассуждения не приближают нас к нему! — взорвался Роб. — Клонкерри может быть в Британии, Франции или Ирландии. Прекрасно. Надо обыскать всего три страны. Моя дочь по-прежнему у него. И возможно, он убил собственную мать. Что нам-то делать?

— А как насчет вашей подруги в Турции, Исобель Превин? — спросил Форрестер. — Она чего-нибудь достигла в поисках Черной Книги?

В душе Роба вспыхнула надежда, смешанная с отчаянием.

— Ночью я получил от нее сообщение. Она говорит, что близка к цели. Это все, что мне известно.

Солнце вспыхнуло на светлых волосах Салли, когда она наклонилась вперед.

— Что насчет Лиззи, вот главное? Хватит Черной Книги. Кого она волнует? Что Клонкерри собирается сделать с Лиззи? С моей дочерью?

Кристина подошла к дивану и мягко обняла Салли.

— Лиззи сейчас в безопасности. Я ему не нужна, потому что я всего лишь подруга Роба. Игрушка. Бонус. Материал одноразового использования, так сказать. Но этот парень не дурак. Он рассчитывает шантажировать Роба, пока не получит то, чего хочет. А хочет он Черную Книгу. И считает, что она у Роба.

— Но на самом-то деле я ничего не знаю, — подавленно сказал журналист. — Я солгал ему, сказал, что мне кое-что известно, но с какой стати он должен верить? Он не дурак, как ты только что сказала.

— Ты ездил в Лалеш, — ответила Кристина. — Я слышала, как он говорил об этом. Сколько неезидов побывало там? Может, несколько десятков за сотни лет. Вот что его зацепило. Он одержим Книгой и уверен: тебе что-то известно. Из-за Лалеша. Поэтому я думаю, сейчас Лиззи в относительной безопасности.

Последовала пауза, а за ней общий разговор на протяжении пары минут; беспомощный, фактически — о тех же самолетах, аэродромах и паромах, перевозящих машины. А потом сработала звуковая сигнализация портативного компьютера.

На линии появился Клонкерри.

Роб молча замахал рукой, и все в комнате повернулись к экрану.

Изображение было ясное, отчетливое. Звук прекрасный. Убийца ухмылялся.

— Снова привет! Я тут подумал, нам нужно немного поболтать. Итак, вы сумели схватить моих умственно отсталых помощников. Моих ирландских братьев. Какая скука! А я-то планировал насадить кое-кого на кол. Ну да вы наверняка поняли. Видели тот большой кол в саду?

Дули кивнул:

— Видели.

— Ах, детектив Дубина! Как поживаете? Стыд какой, что мы не сумели приготовить жаркое из французской суки! Столько суеты, и все без толку. Нужно было, по крайней мере, хорошенько помучить эту шлюху, как я и собирался. Впрочем, неважно. Потому что у меня по-прежнему есть друзья. Фактически одна из них прямо здесь. Поприветствуйте мою маленькую подружку.

Клонкерри протянул руку за пределы камеры и что-то взял.

Это была отрезанная человеческая голова.

Точнее, это была голова Исобель Превин, белая и слегка подгнившая. Серые нервы и зеленоватые артерии дрябло свешивались с шеи.

— Исобель! Скажи что-нибудь. Поприветствуй всех.

Движением руки он заставил голову кивнуть.

Кристина расплакалась. Роб в ужасе смотрел на экран.

Клонкерри лучился сарказмом и гордостью.

— Вот. Она говорит «привет». Но теперь, кажется, она хочет удалиться к себе. Я соорудил местечко для этой головы — из уважения к ее археологическим достижениям. — Клонкерри встал, сделал шаг вперед и точным ударом ноги послал голову через всю комнату. Она полетела к мусорной корзине в углу и со стуком упала в нее. — Го-ол! — Он снова повернулся к камере. — Я практиковался часами. Итак, с кем имею честь беседовать? Ах да! Роберт, журналист. Так называемый. Привет. Приятно снова увидеться с тобой. Не беспокойся, как я уже говорил, твоя дочь по-прежнему в безопасности. Смотри…

Наклонившись вперед, он повернул веб-камеру, пока не стала видна Лиззи. По-прежнему привязанная к креслу, но с виду живая и здоровая. Потом веб-камера возвратилась в исходное положение.

— Видишь, Робби-и-и… Она в полном порядке. В отличие от Исобель Превин. Я искренне каюсь, что не устоял перед соблазном устроить небольшой спектакль. По-моему, во мне есть что-то от кинорежиссера. Это была такая редкая возможность. Вот он я, слоняюсь по вонючим турецким улицам, и вот она, Исобель Превин! Знаменитый археолог! С лорнетом! На кой черт ей лорнет? Я и призадумался, всего на секунду. Я знаю своих археологов, знаю, что она коллега де Савари, знаю, что она учила счастливицу Кристину Мейер, знаю, что она эксперт по Ассирии, и особенно по езидам. И что же она делает в Стамбуле? Отдыхает?

Клонкерри фыркнул.

— Все правильно. Слишком много совпадений. Мы схватили ее, уж прости, и слегка отшлепали, и она рассказала нам немало, Робби, немало интересных деталей. А потом у меня было эстетическое озарение, если можно так выразиться. Я придумал нашу маленькую драму с колпаками, кастрюлей и ее кишками. Ты оценил, правда? Я ведь чего добивался? Чтобы ты думал, будто прямо на твоих глазах умирает Кристина, что это ее внутренности варятся в подливке, а потом — оцени всю красоту замысла! — потом ты объявляешься в Ирландии и видишь, как твоя сучка умирает снова, самым нелепым образом, насаженная на кол. Какая прелесть, правда? Скольким мужчинам довелось видеть мучительную смерть своей возлюбленной дважды? Сначала из нее варят суп, потом насаживают на кол… Продюсеры Уэст-Энда заплатили бы миллионы за такую пьесу! Coup de theatre! — Он сделал жест восхищения. — Разве я не заслуживаю аплодисментов? За сценарий, достойный Оскара?

Он смотрел с таким видом, будто всерьез ожидал одобрительных возгласов.

— Робби, ну скажи, разве я не молодец? Разве ты не испытываешь тайного восхищения? Одним заходом я сбил тебя со следа, провел через жуткие душевные страдания, заставил поверить, что ты увидишь, как на кол насаживают дочь, а потом на колу очутилась бы Кристина. В то время как сам я нахожусь в полной безопасности, но при этом ухитряюсь разговаривать с тобой и дергать своих кукол за ниточки. — Улыбка слегка увяла. — И тут мои кретины-помощники выходят и открывают стрельбу и этим все портят, не успев насадить на вертел Кристину. Ай-ай-ай! До чего же трудно в наше время нанять приличных работников. Итак, на чем мы остановились? Где… ты… был…

Голос Клонкерри «поплыл», взгляд утратил фокусировку. Выражение лица застыло. Роб многозначительно посмотрел на Форрестера, и тот кивнул.

— Нет, я не собираюсь сходить с ума, — усмехнулся Клонкерри. — Я уже давно это сделал. Ты наверняка заметил, детектив Форрест Гамп[29], что имеешь дело с форменным психом. Но я все равно в несколько раз умнее тебя. Поэтому все твои глупые ходы знаю наперед. Ну конечно, ты уже дошел до понимания того, что я в Курдистане. Ведь я тебе дал подсказку, поймав нашу бедненькую Исобель Превин и добравшись до ее поджелудочной железы. Сказать по правде, мне здесь не нравится. Паршивое местечко. Турки так плохо ведут себя с курдами! Просто стыд и позор. — Клонкерри покачал головой. — Я серьезно, они расисты, а я ненавижу расистов. Ты меня считаешь бессердечным психопатом, но это не так. Больше чем расистов я ненавижу только ниггеров. — Маньяк крутанулся вместе с креслом и остановился лицом к камере. — Почему чернокожие так тупы? Ну же, парни, признайте это. Вы никогда не удивлялись, глядя на чернокожих? Они теперь везде, куда ни сунься. Может, у них план такой? Собрались вместе ниггеры и подумали: эй, давайте посмотрим, не удастся ли нам иммигрировать в какое-нибудь милое местечко и превратить его в сортир? Будем жить в грязных халупах, грабить и стрелять в свое удовольствие. И жаловаться на белых людей. А пакистанцы! Пакистанцы! И арабы! Что им от нас надо? Сидели бы у себя в пустынях, любовались на своих баб через паранджу и слушали вой муэдзинов, так нет же… А как насчет жидов, вечно хнычущих про холокост?

Клонкерри фыркнул.

— «Холокост то, холокост се, пожалуйста, не бейте меня, я жертва холокоста». Холокост-шмолокост. Послушай, жиденок, может, пора уже перешагнуть через былое? Двигаться дальше? И если уж на то пошло, действительно ли холокост так плох? Нет, правда? По крайней мере, немцы действовали пунктуально. Они умеют соблюдать график. Даже имея дело с таким быдлом. Можешь себе представить, какой воцарился бы хаос, если бы этим занялись англичане? У них даже пригородные поезда не ходят по расписанию, где уж этим разгильдяям построить панъевропейскую Дорогу Смерти.

Преступник говорил теперь с акцентом кокни, вовсе ему не свойственным.

— Мы бы стали извиняться за опоздание в Освенцим. И обеспечили бы альтернативную доставку автобусом. А в поезд на Треблинку включили бы вагон-ресторан. — Он снова фыркнул. — Британцы! Тьфу! Пошли они… Высокомерные пьяницы, при малейшем затруднении умудряются перессориться. Ну а янки? Господи, спаси нас от янки с их толстыми задницами! Просто баснословными задницами! В чем тут дело? Почему у них такие большие задницы? Они еще не поняли, что есть связь между провалом в Ираке и их жирными задницами? Эй, Америка, вот в чем секрет! Хочешь знать, куда запропастилось оружие массового поражения? Оно в твоем Лос-Анджелесе, в «Данкин Донатc»[30]. На нем сидит какая-нибудь толстая сука. И даже не догадывается, потому что у нее задница размером с Нептун, не способная чувствовать, что под ней.

Клонкерри снова повернулся с креслом.

— Что до япошек, то это просто островные мартышки с талантом паять провода. А китаезы? Семь рецептов приготовления брокколи, надо же! Безмозглые пожиратели морепродуктов. — Он помолчал, задумавшись. — Если мне кто и нравится чуть-чуть, то это поляки. — Он усмехнулся. — Короче, Роб, ты меня видишь. Знаешь, чего я хочу. Лиззи у меня и до сих пор жива по единственной причине: мне необходима Черная Книга и я знаю, что ты знаешь, где она, Роб, потому что Исобель сказала: знаешь. Пришлось отрезать ей ухо, чтобы вытянуть информацию. Ухо я съел. Шучу. Я его скормил цыплятам. Нет, я и цыплят не кормил. Ладно, неважно. Суть в том, что она рассказала все. Рассказала, как ты послал ее сюда за Книгой, потому что не мог поехать сам из-за местного полицейского, элегантного мистера Кирибали, который засадил бы тебя в тюрьму. Поэтому ты послал Исобель Превин. К несчастью, здесь ее встретил я и приготовил ее печень a la Provencale[31]. Итак, Роб, в твоем распоряжении еще один день. Мое терпение подходит к концу. Где Книга? В Харране? В Мардине? В Согматаре? Где она? Куда собиралась Исобель? Мы пытали ее, как умеем, но старая лесбиянка оказалась не робкого десятка и главной подсказки не выдала. А мне нужно знать. Если в течение двадцати четырех часов ты не скажешь, мое терпение лопнет, и тогда придет черед Лиззи лезть в горшок для варенья.

Он покивал с серьезным видом.

— Я справедливый человек, как тебе известно, Робби, но пусть моя очевидная доброта не обманывает тебя. По правде говоря, я немного вспыльчив и могу не на шутку рассердиться. Теперь я обращаюсь к тебе, Салли, да, к тебе, бывшая миссис Латрелл, — я вижу, как ты таращишься на экран мокрыми поросячьими глазками. Салли, ты меня слышишь? Хватит лить слезы, шлюха. Одни сутки, вот что у вас с Робом есть, двадцать четыре часика, а потом… ну, потом я засуну вашу дочурку в горшок и похороню заживо. Поэтому рассчитываю очень скоро услышать ответ. — Он протянул руку к выключателю камеры.

Экран пошел полосами и потемнел. Салли попятилась к дивану и опустилась на него, негромко плача. Роб подошел и обнял ее.

Первой взяла себя в руки Кристина. Она вытерла слезы и сказала:

— Итак, он в Урфе. Это означает, что Клонкерри рассуждает так же, как… — она глубоко вздохнула, — как бедняжка Исобель.

— Ты имеешь в виду версию Остина Лейярда? — спросил Роб.

— Да, что же еще? Клонкерри, видимо, пришел к тому же выводу относительно Книги. И полетел в Курдистан с Лиззи на частном самолете.

Форрестер кивнул.

— Ну да. Может, летал не раз в течение нескольких месяцев. Фальшивые документы и все такое. Мы займемся турецкой авиадиспетчерской службой.

Роб отрицательно покачал головой.

— Вы не знаете Курдистана! Если Клонкерри умен — а он умен — то мог приземлиться практически незамеченным. В Турции есть области, где отсутствуют диспетчерская служба и таможенный контроль. И конечно, он мог полететь в Иракский Курдистан, а потом пересечь границу. Это огромная территория, там никакие законы не действуют.

Салли сделала умоляющий жест:

— Что же нам делать?

— Поищем здесь, — сказала Кристина. — В Ирландии.

— Что поищем?

— Черную Книгу. Она не в Урфе. Думаю, Исобель ошибалась. Книга все еще здесь.

Полицейские переглянулись. Роб нахмурился:

— Почему ты так считаешь?

— Я несколько дней просидела в шкафу, размышляя о Черной Книге. Мне известна история Лейярда. Но я думаю, Лейярд просто откупился от езидов деньгами, потому и сумел вернуться. Я считаю, что это тупик.

— Коли так, где же она?

— Давайте выйдем наружу. Мне нужен свежий воздух, чтобы додумать до конца. Дайте мне несколько минут.

Все послушно вышли из кабинета, спустились лифтом на первый этаж и вышли на летний воздух. Сейчас небо надо Дублином было бледно-голубым; с реки дул мягкий ветерок. Туристы с интересом разглядывали старые суда, пришвартованные у причала. Половину тротуара занимала странная «процессия» больших бронзовых статуй.

Дули кивнул на статуи.

— Мемориал Голода. Голодающие стояли в очереди на этой пристани, ожидая пароходов в Нью-Йорк. — Он сделал жест в сторону новых офисных зданий, тянущихся вдоль пристани. — Раньше здесь были ужасные трущобы с борделями — Монто, старинный район красных фонарей. Сюда ходил Джеймс Джойс, чтобы снять шлюху. — Он помолчал. — Теперь сплошные бистро.

— Все меняется, меняется до неузнаваемости… — пробормотала Кристина и… впала в молчание.

Роб посмотрел на нее и сразу догадался: она что-то поняла. Ее блестящий ум работал вовсю.

Они остановились у входа на красивый новый пешеходный мост, глядя на серую реку, вяло несущую свои воды в Ирландское море.

Потом Кристина попросила Форрестера повторить слово, которое де Савари написал перед смертью.

— Undish.

— Undish? — озадаченно переспросил Роб.

— Да. Произносится по буквам: UNDISH.

Кричали чайки. Салли первой задала вопрос, который был на уме у всех:

— И что означает это undish?

— Никто из нас понятия не имеет, — ответил Форрестер. — По-видимому, тут есть какая-то связь с музыкой, но вряд ли это имеет значение.

Роб посмотрел на Кристину и увидел на ее лице легкую улыбку.

— Джеймс Джойс! — сказала она. — Вот оно. Джеймс Джойс. Вот ответ.

— При чем тут Джойс? — нахмурился Роб.

— Это было последнее, что сказал де Савари. В Кембриджшире, перед появлением бандитов. — Она говорила быстро и так же быстро шла в направлении моста.

— Сказал, что у него возникла новая трактовка истории с Уэйли и Черной Книгой. И он упоминал в этом контексте Джойса. — Она подняла взгляд на Роба. — Хьюго знал, что я уговаривала тебя прочесть «Уллиса» или «Портрет»…

— Без успеха!

— Конечно. Но тем не менее я думала об этом все время, пока меня держали в плену. А теперь… Undish.

Она достала из сумочки ручку и написала это слово на чистой странице записной книжки: «UNDISH».

— Undish, undish, undish, — повторила она, глядя на запись. — Такого слова не существует. Хьюго написал его потому, что хотел обмануть убийц.

— Что?

— Если бы он написал все слово, они могли бы прочесть, и Клонкерри сообразил бы. Хьюго не знал, вернутся они или нет. Поэтому он написал бессмысленное слово, но такое, которое кто-нибудь сумел бы разгадать.

— Может, ты, Роб. Если когда-то слышал его.

— Все равно не понимаю, — пожал плечами Роб.

— Конечно. Ты же не прочел Джойса, несмотря на все мои восторги! Мы с Хьюго любили Джойса. И подолгу обсуждали его книги.

В разговор вмешался Дули:

— Прекрасно. Что же означает undish?

— Ничего не означает. Не хватает одной буквы, чтобы оно обрело смысл. Буквы «Т». Тогда оно превращается в… — она приписала к слову букву и показала всем, — tundish.

Роб вздохнул.

— Прекрасно, Кристина. Но кто или что такое tundish? Как, черт побери, это поможет Лиззи?

— Это редкое слово. Насколько мне известно, оно встречается в английской литературе только раз. И в этом вся суть. Оно есть в первом произведении Джойса, в «Портрете художника в юности». Я думаю, там должен быть ключ к нашей загадке. — Она обвела взглядом лица вокруг. — Не забывайте, Джеймс Джойс знал о Дублине больше, чем любой другой человек. Он изучил все легенды и были, вплоть до малейших эпизодов. И отразил это в своих книгах.

— Ну и?.. — с сомнением произнес Роб.

— Джойс знал все мифы и сплетни, имеющие отношение к ирландскому «Клубу адского огня». И чем действительно занимались его члены, знал. — Кристина захлопнула записную книжку. — Я полагаю, контекст может подсказать, где искать то, что нам нужно для спасения Лиззи. — Ее взгляд устремился за реку. — Там наверняка есть книжный магазин.

Роб повернулся. За другим концом длинного узкого моста, на противоположном берегу ленивой реки, находился магазин книготорговой сети «Изон».

Компания пересекла реку и ввалилась в магазин, вызвав удивление молодых продавцов. Кристина тут же направилась в отдел ирландской классики.

— Вот. — Она взяла экземпляр «Портрета художника в юности» и принялась лихорадочно листать. — А вот страница с… tundish.

— Прочти вслух, — попросил Роб.

— Это примерно в середине книги. Главный герой, художник Стивен Дедал, встречается со своим преподавателем, иезуитом, деканом Дублинского Юниверсити-колледжа. Они дискутируют на филологическую тему. И вот это место. «Ну хорошо, вернемся к лампе. Заправлять ее тоже дело довольно трудное. Нужно, чтобы масло было чистое, а когда наливаешь его, надо следить за тем, чтобы не пролить, не налить больше, чем может вместить воронка». — Кристина посмотрела в полные ожидания лица слушателей. — Я передаю сам диалог. — Она снова перевела взгляд на книгу. — «„Какая воронка?“ — спросил Стивен. — „Воронка, через которую наливают масло в лампу“. „А… — сказал Стивен. — Разве это называется воронкой? По-моему, это tundish“[32]».

Роб медленно кивнул.

— Значит, они говорят о воронке. При чем тут «Клуб адского огня»?

— Тот отрывок, что нам нужен, примерно двумя страницами раньше. — Кристина быстро перевернула страницы, просмотрев их по диагонали. — Вот он. «Деревья в Стивенс-Грин благоухали после дождя, а от насыщенной влагой земли исходил запах тления — словно чуть слышный аромат ладана, поднимающийся из множества сердец, сквозь гниющую листву. Душа легкомысленного, развращенного города, о котором ему рассказывали старшие, обратилась со временем в этот легкий тленный запах, поднимающийся от земли, и он знал, что через минуту, вступив в темный колледж, он ощутит иное тление, непохожее на растленность Повесы Игана и Поджигателя Церквей Уэйли».

Сейчас Роб энергично кивал, впитывая каждое слово.

— Подожди, тут есть еще. — Она перевернула страницу и продолжила чтение. — «Было уже слишком поздно идти на лекцию по французскому языку. Он миновал холл и повернул коридором налево в физическую аудиторию. Коридор был темный и тихий, но тишина его как-то настораживала. Откуда у него это ощущение настороженности, отчего? Оттого ли, что он слышал, будто здесь во времена Повесы Уэйли была потайная лестница?»[33]

Кристина закрыла книгу.

Воцарилась тишина.

— Ого! — воскликнул Дули.

— Да! — сказал Бойжер.

— Но, конечно, она не может быть на виду, — нахмурившись, заметила Салли. — Потайная лестница. Вот так просто? Тогда почему бандиты не заглянули туда?

— Может, они не читали Джойса, — сказал Форрестер.

— Это похоже на правду, — высказался Дули. — Связь с Уэйли не вызывает сомнений. На Стивенc-Грин выходят два больших дома. И я уверен, что один из них был построен во времена Поджигателя Церквей Уэйли.

— Дома еще существуют? — спросил Роб.

— Конечно. Кажется, их и сейчас использует Юниверсити-колледж.

Роб устремился к двери.

— Тогда пошли. Чего мы ждем? Пожалуйста! Нам же дали всего одни сутки.

Через несколько минут быстрой ходьбы они оказались в большом георгианском парке, окруженном высокими домами, — симпатичное ухоженное пространство с зелеными деревьями, кустами и лужайками. Сквозь густую листву проникал солнечный свет. На мгновение Роб представил себе, что его дочь, счастливая и беззаботная, играет в этом чудном уголке, и с трудом сдержал жгучую тоску. Страх не отпускал его ни на мгновение.

Старый Юниверсити-колледж оказался одним из самых больших домов на краю парка: изящный, строгий, облицованный серым портлендским камнем. В сознании Роба впечатляющее здание с трудом увязывалось со смертоносной порочностью Поджигателя Церквей Уэйли и его еще более безумного сына. Вывеска гласила:

Дули позвонил в звонок. Кристина и Роб расхаживали по тротуару, Салли решила подождать на скамье в парке, Форрестер велел Бойжеру остаться с ней. Динамик переговорного устройства исторг вопрос, Дули представился, и дверь открылась.

Прекрасно оштукатуренный вестибюль с изящными гипсовыми георгианскими завитушками на высоком потолке производил почти такое же впечатление, как и экстерьер дома.

— Вот это да! — воскликнул Дули.

— Действительно, мы очень гордимся всем этим.

Фраза прозвучала с заметным американским акцентом. По коридору к ним спешил мужчина средних лет в строгом, но изящном костюме, протягивая Дули руку.

— Райан Мэтьюсон, директор Дома Ньюмена. Приветствую вас, офицер… и вас…

Они представились; Форрестер продемонстрировал свой значок. Директор отвел их в загроможденную приемную.

— Но послушайте, офицеры, незаконное вторжение имело место на прошлой неделе, и мне непонятно, почему вас послали сейчас.

У Роба все поплыло перед глазами.

— Незаконное вторжение?! — воскликнул Дули. — Когда?

— Да ничего серьезного. Несколько дней назад компания юнцов проникла в подвал. Наркоманы, скорее всего. Их так и не поймали. Они сильно повредили ведущую вниз лестницу. Бог знает зачем. Однако полиция сразу же прислала констебля, мы ему все показали и рассказали…

Роб и Кристина обменялись грустными взглядами, однако Форрестера и Дули, похоже, не так легко было привести в уныние. Форрестер в общих чертах изложил директору историю Поджигателя Церквей и описал цель поисков Клонкерри. Роб чувствовал, как тщательно он подбирает слова, чтобы не сказать слишком много, не сбить с толку и не напугать собеседника. Все же к концу рассказа тот выглядел и сбитым с толку, и испуганным. Наконец он произнес:

— Потрясающе. Думаете, эти люди искали потайную лестницу? Ту, которая упоминается в «Портрете…»?

— Да, — ответила Кристина. — И получается, что мы, по-видимому, опоздали. Если бандиты не нашли ничего, значит, здесь ничего и нет. Merde![34]

Директор энергично покачал головой.

— На самом деле им вовсе не нужно было никуда вламываться. Могли просто войти. Ведь у нас бывают дни открытых дверей.

— Что?

— Это никакая не тайна. Да, здесь была потайная лестница, но в тысяча девятьсот девяносто девятом году ее обнаружили. Во время серьезного ремонта. Сейчас это черная лестница в задней части здания, и никто не делает из нее секрета.

— Значит, бандиты искали не там, где нужно? — спросил Дули.

Мэтьюсон кивнул.

— Ну да. Какая нелепость! Они могли бы просто прийти и спросить, где была потайная лестница, и я бы ответил. Полагаю, однако, такой modus operandi[35] для этой банды нехарактерен. Вежливо спросить? Еще чего!

— Где же лестница? — спросил Роб.

— Следуйте за мной.

Три минуты спустя они оказались в задней части здания и увидели узкую деревянную лестницу, поднимающуюся с первого этажа до чего-то наподобие антресолей. Лестница была плохо освещена, на сжимающих ее стенах темнели дубовые доски.

Роб присел на корточки и костяшками пальцев постучал по самой нижней ступеньке. Судя по звуку, полость отсутствовала. Кристина проделала то же самое со следующей ступенькой.

Директор с обеспокоенным выражением лица наклонился к ним.

— Что вы делаете?

— Да вот думаю, не спрятано ли под ней кое-что? Тогда, если я услышу гулкий звук…

— Неужели будете отдирать их?

— Да, — ответил Роб. — Конечно. Как же иначе?

Лицо директора стало пунцовым.

— Но это одно из самых серьезно охраняемых зданий Дублина! Нельзя просто войти сюда и выломать, что вам вздумается. Мне очень жаль, я понимаю ваши затруднения, но…

Роб уселся на ступеньку, пытаясь совладать с гневом. Форрестер о чем-то коротко переговорил с Дули, и тот повернулся к Мэтьюсону.

— Знаете, она ведь краски просит.

— Простите?

— Лестница, — пояснил Дули. — Запустили вы ее. Нужен мелкий ремонт.

Директор вздохнул.

— Ну да, с деньгами у нас туго. Вестибюль смогли оштукатурить, на прочее средств не осталось…

— Зато у нас есть, — заявил Дули.

— Что?

— У нас есть деньги. У гардаев. Если нам придется сломать несколько ступенек в интересах следствия, мы, разумеется, возместим колледжу ущерб. — Дули похлопал Мэтьюсона по плечу. — И жаловаться на скупость полиции вам не придется.

Мэтьюсон криво улыбнулся.

— Достаточно, чтобы отремонтировать и покрасить несколько лестниц? И может, пару аудиторий?

— Думаю, да.

Улыбка директора стала шире; у него будто камень свалился с души.

— Хорошо. Полагаю, я смогу дать разумное объяснение своим коллегам попечителям. Можете приступать. — Он помолчал. — Хотя… не уверен, что вы ищете там, где надо.

— У вас есть другая идея?

— Всего лишь предположение. На основе многолетнего опыта.

— Поделитесь с нами!

— Я всегда думал… — Он пробежал взглядом вверх по лестнице. — Я всегда удивлялся, почему у маленьких лестниц наверху часто бывает такой странный изгиб. Вон, посмотрите — она просто поворачивает. На самом верху. Без каких-либо архитектурных соображений. Это неудобно, когда несешь много книг: можно споткнуться. И темно вдобавок. Один студент в Рождество сломал тут лодыжку.

Роб и следом за ним Кристина уже взбегали по ступеням. Лестница действительно резко сворачивала влево. Роб начал в этом месте простукивать стенные панели. Звук получался гулкий.

Они поглядели друг на друга. Щеки Мэтьюсона вспыхнули.

— Потрясающе! Нужно вскрыть стену и посмотреть, да? В подвале есть долото и фонарик. Я сейчас принесу…

— Оставьте!

Роб достал из кармана швейцарский перочинный нож и откинул прочный клинок.

Кристина, Дули, Форрестер и Мэтьюсон молча смотрели, как Роб вонзил сталь в доску, с легкостью проткнув ее. Панель оказалась совсем тонкой, явно фальшивой. Роб несколько раз повернул нож, а потом принялся вырезать прямоугольное отверстие. Форрестер взялся за край отверстия, и вдвоем с журналистом они выломали изрядный кусок фанеры. Им открылась темная объемистая ниша, из нее потянуло плесенью. Роб просунул руки в дыру и принялся шарить.

— Такая темень! Я ничего не вижу…

Кристина достала мобильник, зажгла его экран и посветила в нишу над плечом Роба.

Роб и Форрестер потрясенно смотрели; Дули выругался; Кристина от удивления приложила ко рту руку.

В глубине ниши, покрытая толстым слоем пыли с паутиной, стояла большая коробка из ветхой кожи.

Кряхтя от натуги, Роб вытащил находку на лестницу.

Круглая с плоским верхом коробка была сделана из кожи — потрескавшейся, обшарпанной, обветшалой черной кожи — и определенно выглядела как вещь из восемнадцатого столетия, причем вещь аристократическая.

Наподобие ручного багажа какого-нибудь лорда, ездившего по просвещенным странам для завершения образования. Коробка по виду соответствовала архитектурному стилю дома, где так долго пролежала в тайном укрытии.

Ее покрывала толстая пелена пыльной паутины. Кристина протерла крышку, и проступили сначала буквы, а потом и слова, тонко, изящно написанные золотом.

ТУ, 1791 от P. X.

Кристина и Роб переглянулись. Молодая женщина сказала:

— Томас Уэйли.

— До того, как он съездил в Израиль и стал Иерусалимом Уэйли…

Директор возбужденно переступал с одной ноги на другую.

— Прошу извинить, но как насчет того, чтобы перенести это в более подходящее место? По лестнице часто ходят студенты, а я не хочу никакой… шумихи.

Форрестер, Дули и остальные согласились. Роб нес коробку перед собой, словно барабан, стараясь держать как можно ровнее. Она оказалась не очень тяжелой, просто громоздкой. Внутри перемещалось что-то большое. Каждое впустую потраченное мгновение он думал о Лиззи. Каждое мгновение приближало дочь к смерти.

Ему хотелось кричать; решительно стиснув зубы, он вслед за директором спустился по лестнице и прошел по короткому коридору. Наконец они оказались в светлом изящном кабинете директора, откуда открывался вид на деревья и залитые солнцем лужайки.

Форрестер посмотрел за окно в парк, там ждали на скамье Салли и Бойжер.

— Минуточку, — пробормотал он и достал мобильник.

Коробку водрузили на стол Мэтьюсона, подняв при этом тучу пыли.

— Ну что ж, — сказал Дули, — давайте откроем.

Кристина уже рассматривала крышку.

— Пряжки такие старые, — бормотала она, пытаясь расстегнуть одну. — Не поддаются.

Дули занялся другой пряжкой.

— Совсем проржавела.

Роб снова достал нож.

— Моя дочь ждет!

Он решительно перерезал ремни. Последний заставил с собой повозиться, но наконец уступил.

Форрестер поднял черную кожаную крышку с золотыми буквами, и все заглянули в историческую коробку.

На ее дне лежала Черная Книга, которую никто не видел в течение двухсот пятидесяти лет.

Вот только это была не книга в прямом смысле слова. Это был…

— Господи! — воскликнул Дули.

На дне коробки лежал череп.

Очень странный череп. На первый взгляд человеческий и все же не совсем. Сильно скошенные скулы, похожие на птичьи или, может, змеиные глазницы. Лицо прекрасной формы, азиатского типа, с зубами, как будто оскаленными в жестокой ухмылке.

Роб тут же узнал череп.

— Точно такой я видел в Лалеше. Наполовину человек… наполовину птица. Что это, черт побери? Кристина, ты же этот… остео… короче, эксперт? Что это?

Кристина достала из коробки череп.

— Очень хорошо сохранился, — заметила она, осматривая нижнюю челюстную кость. — Кто-то обработал его, чтобы предотвратить гниение.

— Насколько он древний? И кому принадлежит? Человеку? И что с глазами?

Кристина подошла к высокому окну и подняла череп, подставляя его косым солнечным лучам.

— Это определенно гоминид. Но в то же время и гибрид.

Дверь открылась, вошли Салли и Бойжер. Они потрясенно воззрились на предмет в руках Кристины.

— Что это? — спросил Бойжер. — Это и есть Черная Книга? Человеческий череп?

Роб кивнул:

— Ага.

— Не совсем человеческий. — Кристина рассматривала находку, поворачивая ее в руках. — Череп гоминида, но есть сильное различие между ним и черепом нормального Homo sapiens. Вот, смотрите. Больший объем мозга, больший сагиттальный размер, и эти глазницы, очень интересно…

— То есть это гибрид человека и… кого еще? — спросил Роб.

— Понятия не имею. Не неандерталец. Не Homo habilis[36]. Это какой-то неизвестный представитель рода Homo, причем с очень большим объемом черепной коробки.

Роб по-прежнему ничего не понимал.

— Но мне казалось, люди не могут скрещиваться с другими видами. Разве вообще могут скрещиваться разные существа?

Кристина покачала головой.

— Межвидовое скрещивание возможно. Тигры и львы, например. Случается, хотя и редко. И в человеческой эволюции подобное случалось. Некоторые специалисты считают, что мы скрещивались с неандертальцами.

Она положила мертвую голову на стол. Белые зубы гоминида блестели в свете ламп. Сам череп был желтовато-кремовый и действительно очень большой.

Дули снова заглянул в пыльную кожаную коробку.

— Там есть что-то еще.

Он достал сложенный документ. Роб, словно прикованный к месту, смотрел, как ирландский детектив положил бумагу рядом с черепом.

Грубый пергамент, пожелтевший и измятый, был очень стар. На вид несколько сотен лет. Роб очень бережно развернул его. Пергамент хрустел и испускал особый, отчасти даже приятный запах — печали, возраста и погребальных цветов.

Все склонились над расправленным Робом пергаментом. Он был исписан очень темными чернилами: изображенная в самых общих чертах карта и несколько неразборчивых строчек.

— Арамейский язык, — почти сразу сказала Кристина. — Точно, арамейский. Но форма букв необычная… дайте-ка я взгляну.

Латрелл разочарованно вздохнул: каждое проходящее мгновение причиняло ему боль. Он посмотрел на череп; казалось, тот насмехается над ним. Как Джейми Клонкерри.

Клонкерри! Роб встряхнулся. Они раздобыли Черную Книгу, и нужно немедленно сообщить об этом похитителю. Роб спросил Мэтьюсона, можно ли воспользоваться его компьютером, и тот кивнул.

Журналист подошел к письменному столу, включил компьютер и напрямую связался с Клонкерри. Заработала веб-камера. Спустя несколько мгновений на экране возник преступник со своей злобной усмешкой.

— Надо полагать, ты нашел ее. Наверно, на автобусной остановке? Или в зале для игры в бинго?

Роб заставил его умолкнуть, подняв череп.

Клонкерри уставился на него. Сглотнул, не сводя взгляда. Журналист еще ни разу не видел такого замешательства на лице главаря шайки. Тот выглядел не просто взволнованным — потрясенным.

— Ты нашел ее, действительно нашел! — внезапно охрипшим голосом сказал убийца, пожирая глазами череп. — А как насчет… документов? Было в коробке что-то еще?

Салли протянула Робу пергамент, журналист поднял его и показал Клонкерри. Убийца выдохнул, словно избавился от ужасной ноши.

— Все это время… Все это время… В Ирландии! Значит, Превин ошибалась. Я ошибался. Лейярд — тупик. И это даже не клинопись! Где была коробка? — вдруг резко спросил маньяк.

— В Доме Ньюмена.

Клонкерри покачал головой и горько рассмеялся.

— Под потайной лестницей? Господи! Я же велел все там обыскать! Мерзкие идиоты! — Он встал, нагло и высокомерно глядя в камеру. — Ну, теперь уже ничего не поделаешь. Мои коллеги лежат в гробах. Но ты можешь спасти жизнь своей дочери — если доставишь мне Книгу, то есть череп и документ. Идет? Боже! Снова отсрочка!.. Сколько времени вам понадобится, чтобы добраться сюда, придурки?

Роб не успел сказать ни слова, как Клонкерри вскинул руку.

— Заткнись! Заключим сделку. Я даю тебе еще три дня. Этого вполне достаточно. Даже более чем. Но такой уж я — щедрый донельзя. Но пожалуйста, поверь — мое терпение на исходе. Не забывай, что я психопат. — Он фыркнул и изобразил лицевой тик. — И не тащи сюда своих друзей-полицейских. От них не будет толка. Знаешь почему? Потому что ни Кирибали, ни другие курды помогать им не станут. Думаю, ты это понимаешь. Так что давай, Роб, действуй. Летишь сюда, отдаешь мне Книгу и забираешь свою Лиззи в самом натуральном, не маринованном виде. В твоем распоряжении семьдесят два часа, и это все. Последняя отсрочка. Чао!

Экран потемнел.

Молчание прервал Форрестер:

— Конечно, мы должны связаться с турецкой полицией. Я обращусь в Министерство внутренних дел Великобритании. Мы не можем отпустить вас одного, это было бы чистым убийством. Уверен, вы понимаете.

Роб сощурился:

— Конечно.

— Бюрократических проволочек не избежать, но мы будем действовать быстро, очень быстро. Обещаю. Просто необходима осторожность. Этот парень чокнутый, и если вы полетите один, нет никаких гарантий, что он не… Ну, вы понимаете. Нам необходима поддержка на месте. Надо подключить дублинских чиновников и с их помощью заручиться одобрением Анкары.

Латрелл вспомнил Кирибали, его улыбку ящерицы, его угрозы в аэропорту.

— Разумеется.

Мэтьюсон все переминался с ноги на ногу. Он явно мечтал поскорее избавиться от гостей с их неприятностями, но был слишком вежлив, чтобы просто указать на дверь. Но его поняли и покинули кабинет. Первым шел Роб, неся Черную Книгу — череп и карту в старой кожаной коробке. Салли и Кристина выходили следом, тихо разговаривая. Замыкавшие шествие полицейские оживленно беседовали, почти спорили.

Лондонский детектив тыкал пальцем в Бойжера.

— О чем, черт побери, они спорят? — спросил журналист.

— Кто знает? — с явной иронией сказала Кристина.

Роб посмотрел на нее и спросил:

— Ты думаешь так же, как я?

— Да, — ответила Кристина. — Полиция все испортит.

— Точно. Министерство внутренних дел Британии, дублинские чиновники… Господи! — Волна гнева и разочарования поднялась в душе Роба. — И договариваться с Кирибали, будь он проклят! На что они рассчитывают? Кирибали запросто может быть в сговоре с Клонкерри. Кто еще стал бы помогать такому подонку?

— И если действовать через Анкару, то уйдет вечность, — добавила Кристина. — Они насторожат курдов, и все может закончиться очень плохо. Они не понимают.

— Они ни разу там не были, не видели Шанлыурфы…

— Ты должен лететь сам, немедленно. — Салли сжала руку Роба. — Возьми Черную Книгу или череп, что там еще, отвези Клонкерри. Полиция тебя остановить не сможет. Сделай то, чего хочет похититель. Она же наша дочь.

Роб медленно кивал в ответ.

— Все правильно. И я знаю кое-кого, кто может помочь… в Шанлыурфе.

Кристина вскинула руку.

— Но Клонкерри действительно нельзя доверять. По крайней мере, тут Форрестер прав. — Освещенная последними лучами заката, археолог перевела взгляд с Роба на Салли. — Конечно, он охотится за Книгой. Но как только получит ее, как только мы отдадим ему Черную Книгу, он может просто… сделать все, что пожелает, понимаете? Он психопат и сам говорит об этом. Убийство доставляет ему радость.

— Как же нам быть? — в отчаянии спросил Роб.

— Возможно, есть выход. Я изучила карту…

— Что?

— Когда мы были в кабинете, — объяснила Кристина. — Текст, что на пергаменте, написан на арамейском. Это язык ханаанцев. Думаю, я смогу прочесть. Хотя бы уловить основной смысл.

— И?

Кристина посмотрела на кожаную коробку, стоящую у ног Роба.

— Дай еще раз посмотреть.

Он наклонился, достал пергамент и расправил его на колене.

— Я так и думала. — Кристина указала на древние письмена. — Тут сказано: огромный череп предков происходит из… долины Убийств.

— И что это значит?

— Тут не говорится.

— Прекрасно. Так каков же общий смысл?

— Здесь упоминается Книга Еноха. Не цитируется, нет… — Кристина сосредоточенно хмурила брови. — Просто упоминается. И потом сказано, вот: «Долина Убийств там, где умерли наши предки». Да. Да! — Кристина указала на другую строчку. — А здесь говорится, что долина находится в трех днях пути к закату от «места поклонения».

— И что?

— Здесь показаны река и долины. И вот еще один ключ. Сказано, что «место поклонения» также называется «Пуповинной горой»! Вот оно!

В голове Роба царила пустота. Он чувствовал себя таким усталым, таким расстроенным из-за Лиззи. Лицо Кристины, напротив, было полно энергии и энтузиазма.

Она подняла на него взгляд.

— Пуповинная гора. Неужели не помнишь?

Чувствуя себя полным идиотом, Роб покачал головой.

— Пуповинная гора — это английский перевод турецкого названия… Гёбекли-тепе.

В сознании Роба забрезжил свет.

На другой стороне лужайки полицейские, закончив дебаты, обменивались рукопожатиями. Кристина продолжала:

— Итак, согласно пергаменту, в дне пути от Гёбекли-тепе, если идти на запад, находится долина Убийств.

— И оттуда ведет происхождение этот череп. Мне кажется, там можно найти немало таких же. Мы должны действовать на опережение. Продумывать несколько ходов вперед. Мы можем заставить Клонкерри прийти к нам. Для этого необходимо иметь нечто очень важное для него, чтобы он отдал нам Лиззи целой и невредимой. Если мы действительно раскроем тайну, которую содержит в себе Черная Книга или, точнее, череп и карта, если мы откопаем в Долине Убийств то, что позволит нам понять суть, тогда он сам придет к нам с мольбой. Потому что именно в долине кроется тайна. Тайна, на которой он зациклился. Тайна, разгадка которой разрушила жизнь Иерусалима Уэйли. Тайна, которую Клонкерри хочет похоронить навсегда. Если мы стремимся обрести над ним власть, нужно скорее попасть в Долину Убийств, найти клад и пригрозить Клонкерри публичным раскрытием тайны, если он не отдаст Лиззи. Только так мы можем победить.

Полицейские направились к ним.

Роб одной рукой сжал руку Кристины, другой — кисть Салли.

— Ладно, так и поступим. Мы с Кристиной немедленно летим в Шанлыурфу. Вдвоем.

— И ни слова полиции, — добавила Кристина.

— Что скажешь, Салли? — спросил Роб. — Мне необходимо твое согласие.

Несколько секунд она молча смотрела на него.

— Я… верю тебе, Роб Латрелл. — На ее глазах выступили слезы. — Я верю, что ты спасешь нашу дочь. Пожалуйста, сделай это. Пожалуйста, привези Лиззи домой.

Подходя к ним, Форрестер потирал руки.

— Немного холодает, может, поедем в аэропорт? Нужно подключить Министерство внутренних дел. Мы надавим на него очень энергично, обещаю.

Роб кивнул. За спиной Форрестера вырисовывались мрачные контуры Дома Ньюмена. На мгновение журналист представил себе, каким был этот дом в те времена, когда Повеса Иган и Повеса Уэйли устраивали оргии в тусклом сиянии георгианских ламп. Представил, как красивые молодые люди с хохотом бросают в камин мокрого от виски черного кота.

Тем же вечером, скормив уйму лжи Форрестеру и Бойжеру, Кристина и Роб прямо из Лондона вылетели в Турцию.

Черную Книгу они решили взять с собой. В Хитроу Кристине пришлось предъявить документы археолога и очаровать всех ослепительной улыбкой, чтобы пронести через таможню странный череп, возможно принадлежавший человеку. В Турции пришлось вести себя еще более осторожно. Они летели в Диярбакыр через Стамбул, а потом по пыльной дороге шесть часов ехали на такси в Шанлыурфу сквозь ночь и рассвет. Не желая оповещать Кирибали о своем прибытии, они не полетели в аэропорт Шанлыурфы, где как представители европейской расы сразу обратили бы на себя внимание. Больше всего им хотелось, чтобы Кирибали вообще не узнал, что они где-то рядом с Турцией.

Просто находиться здесь, в Курдистане, было достаточно рискованно.

Оказавшись в центре ни на миг не умолкающей раскаленной Урфы, они направились к отелю «Харран», рядом с которым Роб нашел своего человека. Радеван прятался от жаркого утреннего солнца и шумно спорил с другими таксистами о футболе. Водитель поворчал, но это можно было понять: все ворчали и раздражались, испытывая голод и жажду в дневные часы.

Роб перешел прямо к делу и спросил, нет ли у Радевана друзей, которые помогли бы с раскопками в Долине Убийств. Еще он — очень тихо — попросил раздобыть какое-нибудь оружие. Роб хотел быть готовым ко всему.

Поначалу Радеван наотрез отказывался, потом заявил, что ему надо «посоветоваться» со своей бесчисленной родней. Но час спустя вернулся с семью не то друзьями, не то родственниками, улыбчивыми курдскими парнями. Роб между тем купил несколько подержанных лопат и взял напрокат пару очень старых лендроверов.

Им предстояли, видимо, самые дилетантские археологические раскопки за последние двести лет в этом краю. Но выбирать не приходилось. Оставалось всего два дня, чтобы найти окончательные ответы на все вопросы, два дня, чтобы перекопать Долину Убийств и вызволить ребенка из рук маньяка. И Радеван раздобыл оружие, привез его в потрепанном старом мешке: два дробовика и немецкий пистолет. Когда велся торг, Радеван подмигнул Робу.

— Видите, мистер Робби, какой я сговорчивый. Это потому, что я люблю англичан, они помогают курдам.

Он широко ухмыльнулся, получив от Роба пачку долларов.

Как только все расселись по машинам, Латрелл плюхнулся на сиденье водителя и завел двигатель. Его сжигало нетерпение. Быть в одном городе с Лиззи и не знать, где она и что испытывает… Этак недолго и до инфаркта. Сердце и в самом деле колотилось так, что в груди возникла боль, отдававшаяся в руках. А еще ныла челюсть. Последние пригороды Урфы растаяли позади в серых клубах пыли, а он все по-прежнему думал о привязанной к креслу Лиззи.

Кристина сидела рядом с ним, трое курдов сзади. Радеван вел второй лендровер. Мешок с оружием лежал под сиденьем Роба. Кожаную коробку с Черной Книгой жестко закрепили в багажнике.

Пока машины грохотали по дороге, обычная болтовня курдов снизилась до перешептывания, а потом и вовсе прекратилась. Их молчание было под стать однообразному ландшафту, в который они углублялись все дальше и дальше. Желтые, бескрайние, безлюдные просторы.

Жара была почти немыслимая — разгар лета на краю сирийской пустыни. В какой-то момент Роб ощутил близость Гёбекли, но на этот раз они пропустили поворот и поехали дальше по раскаленной дамасской дороге, без проблем миновав несколько армейских контрольно-пропускных пунктов. Кристина купила подробную карту и теперь считала, что знает точное расположение долины.

— Туда, — очень авторитетно заявила она на очередном повороте.

Они свернули направо и еще с полчаса неслись по пыльной разъезженной дороге — и наконец въехали на вершину небольшого холма. Машины остановились, все выбрались наружу: курды выглядели грязными, потными и недовольными. Лопаты, веревки и рюкзаки выгрузили на песок.

Слева от них тянулась узкая голая долина.

— Это она, — сказала Кристина. — Долина Убийств. Ее по-прежнему так называют. Даже на карте так обозначена.

Роб оглядывался и вслушивался, но не слышал ничего, кроме скорбной песни ветра. В этом месте — во всем регионе — царила тишина, необычная даже для пустыни.

— Где все? — спросил он.

— Правительство эвакуировало отсюда людей, — ответила Кристина.

— Почему?

— Вот почему. — Кристина указала влево, где вдали тянулось плоское серебристое пространство. — Это вода «Великого анатолийского проекта». Вода Евфрата. Они затопляют весь регион для орошения. Несколько мест, где велись раскопки, уже под водой. Очень скандальная затея.

— Господи… Всего в нескольких километрах от долины!

— И движется в нашем направлении. Но вон та дамба остановит ее. Земляная насыпь, видишь? — Кристина указала; ее белая рубашка была вся в мелких точках желтой пыли. — Но мы должны быть настороже: вода продвигается очень быстро. И непредсказуемо.

— В любом случае, нужно торопиться.

Они спустились с холма в долину. Спустя несколько минут курды уже орудовали лопатами. Только глядя на землекопов, Роб осознал размах задачи. Долина была по крайней мере в милю длиной. За два дня можно осилить лишь небольшую ее часть, процентов двадцать, максимум тридцать. И конечно, нет ни времени, ни возможности копать очень глубоко.

Можно считать, им несказанно повезет, если хоть что-нибудь найдется. К унынию и страху, владевшим Робом с момента возвращения в Курдистан, добавилось нарастающее чувство безысходности. Все бессмысленно. Лиззи предстоит умереть. Роб чувствовал свою беспомощность, тонул в ней, как эта жаждущая земля вот-вот утонет в водах «Великого анатолийского проекта».

И все же он понимал, что должен оставаться сильным, должен пройти через все. Бодрился, вспоминая слова Брайтнера о Кристине: «Один из лучших археологов своего поколения». Вспоминая, что она училась в Кембридже у выдающейся Исобель Превин.

Француженка выглядела такой уверенной: спокойно, но решительно указывала рабочим, где следует копать. На протяжении двух часов пыль поднималась и оседала; звенели, переворачивая землю, лопаты. Жаркий безрадостный ветер свистел над Долиной Убийств.

Вдруг один человек выронил лопату. Мамтаз, двоюродный брат Радевана.

— Мисс Мейер! — закричал он. — Мисс Мейер!

Женщина бросилась на крик, Роб за ней.

На пыльной земле лежал обломок белой кости. Явно изгиб черепа, маленького, но человеческого. Даже Роб это понял. Кристина казалась заинтересованной, но не торжествующей.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь копайте рядом.

Рабочие не поняли. Кристина объяснила Радевану по-курдски:

— Не надо копать вглубь. Копайте вокруг.

Нужно было захватить как можно большую поверхность: оставалось меньше двух дней.

Мужчины подчинились, очарованные уверенностью Кристины. Роб тоже взялся за лопату. Каждые несколько минут они обнаруживали новый череп. Журналист с лихорадочной энергией помогал отскребать землю. Еще один череп; еще один скелет. Обнаружив новый череп или скелет, они не откапывали его полностью. Как только становилось ясно, что это такое, Кристина приказывала двигаться дальше.

Опять череп, опять скелет. Какие-то странные люди, заметил Роб, очень мелкие люди. Типичные охотники-собиратели, объяснила Кристина, максимальный рост — пять футов. Выносливые обитатели пещер и пустынь, хорошо сложенные, но невысокие по нашим меркам.

Они копали все быстрее и быстрее. Солнце миновало зенит; Роб чувствовал, что огромная стена воды все ближе. Еще несколько дней, и все тут будет затоплено.

Они продолжали копать.

Потом Латрелл услышал возглас. На этот раз кричал Радеван.

— Мистер Роб! Взгляните! Очень большой человек. Прямо как американец. — Он соскреб землю с кости. — Как американец, который ест много гамбургеров.

Найденная бедренная кость была почти вдвое больше тех, что попадались раньше.

Кристина спрыгнула в ров, Роб — следом. Они помогли откапывать скелет. На это ушло немало времени — скелет и впрямь оказался огромный, по меньшей мере семь футов шесть дюймов. Они соскребли землю с таза, ребер, позвоночника и наконец добрались до черепа. Радеван вытащил его одним движением и поднял вверх.

У Роба полезли на лоб глаза: череп был огромен.

Кристина забрала находку у Радевана и принялась рассматривать. Этот череп нельзя было с уверенностью отнести к виду Homo sapiens. Он был гораздо больше, со скошенными, похожими на птичьи глазницами, мощными скулами, меньшей челюстью и очень большой черепной коробкой.

Латрелл склонился над усмехающейся челюстью с полным набором зубов.

— Это что же… — Он вытер пот, соль и пыль с лица. — Это гоминид, да?

— Да, — ответила Кристина. — Но…

Она поворачивала череп под лучами заходящего солнца.

Он был набит темно-желтой землей, что создавало видимость больших скошенных глаз и ощущение враждебного взгляда. Где-то призывно кричала птица — одинокая птица, медленно кружащая в небе. Скорее всего, гриф, которого привлекли кости.

Кристина стряхнула с находки желтую пыль.

— Определенно гоминид. И определенно не Homo sapiens. Таких еще не находили. Очень большая черепная коробка позволяет предположить высокий интеллект.

— У него вид какой-то… азиатский, нет?

— В некоторых отношениях это монголоид. Но… посмотри на глазницы… А сам череп… Поразительно. Тем не менее все сходится. Знаешь, я думаю… — она подняла взгляд на Роба, — думаю, вот он, ответ на вопрос о скрещивании. Это другой вид гоминида. Тот, который скрещивался с более мелкими здешними людьми, в результате чего и возник череп из Черной Книги.

Курды между тем откапывали скелет за скелетом. Огромное количество разбросанных вокруг костей вызывало тошноту. Солнце стояло над самым горизонтом, и люди радовались: завершился последний день месяца Рамадан, кончился главный мусульманский пост, и по возвращении домой можно поесть вволю.

Почувствовав, что больше нет сил продолжать, что его мутит от белых костей и огромных усмехающихся черепов, Роб лег на пыльный склон, отдохнул немного, а потом достал блокнот и начал писать, стремясь свести воедино фрагменты происходящего. Только так он мог отгадать загадку: подробно изложив на бумаге каждый факт, расставив все по местам. Закатный свет постепенно слабел.

Закончив, Латрелл посмотрел на Кристину. Она обмеряла кости и фотографировала скелеты. Близился вечер. Несильный пустынный ветер освежал. Затопление придвинулось ближе — Роб чувствовал запах воды. Скорее всего, до нее не больше двух-трех миль. Журналист усталыми глазами разглядывал раскопки. Фактически обнаружено большое захоронение протолюдей, лежащих рядом с гигантскими псевдолюдьми. Однако главная загадка так и осталась неразгаданной; Роб даже с помощью блокнота не сумел ее одолеть. И опустившаяся на пустыню тьма означала, что у них остался всего день.

Сердце Латрелла рыдало от тоски по дочери.

По дороге в Шанлыурфу они разговаривали о документе из кожаной коробки и об упомянутой в нем Книге Еноха. Перекрывая грохот машины, Кристина делилась соображениями.

— Книга Еноха — апокриф.

— Что это означает?

— Это означает, что она, не являясь частью канонической Библии, рассматривалась как истинно священная некоторыми древними ответвлениями христианства, такими, скажем, как Эфиопская церковь.

— И что с того?..

— Книге Еноха примерно две тысячи двести лет. Скорее всего, она была написана израильтянами, хотя это лишь предположение. — Кристина безотрывно смотрела на разворачивающуюся перед ними пустыню. — Она была найдена вместе с документами, известными как «Свитки Мертвого моря». Книга Еноха описывает времена, когда пять падших ангелов — пять дьяволов или пять стражей — и их приспешники сошли к древним людям. Якобы они были близки к Богу, но не могли противиться женской красоте. Красоте дочерей Евы. Падшие ангелы вступали в связь с женщинами, а взамен пообещали мужчинам открыть секреты письма и строительства, искусства живописи и резьбы. Также эти… демоны научили женщин «целовать фаллос».

Роб повернулся к Кристине и сумел выдавить улыбку; она улыбнулась в ответ.

— Это точная фраза из Книги Еноха. — Кристина отпила немного воды из бутылки и икнула. — Вода теплая.

— Продолжай, — сказал Роб. — Что там дальше?

— Союзы демонов с человеческими женщинами создали расу злых, неистовых исполинов, так называемых нефилимов, согласно все той же Книге.

Латрелл смотрел на утопающую в сумерках дорогу. Он хотел понять, о чем говорит Кристина. Очень хотел, старался изо всех сил. Даже попросил ее повторить… но потом сдался. Все его мысли были только о Лиззи. Он думал о том, нужно ли связаться с Клонкерри. Нет, это глупо; они должны ошеломить его, внезапно сообщить, что разгадали тайну — если разгадают ее. Только так мог сработать их план.

Однако журналист устал, обгорел на солнце, был исполнен страха и все еще находился под воздействием особого, сверхъестественного обаяния пустыни. Чувствовал близость древних камней Гёбекли. На память пришла резная фигура привязанной к столбу крылатой женщины, окруженной дикими вепрями с торчащими пенисами, готовыми изнасиловать ее. Он вспомнил о младенцах, кричащих в древних горшках-гробах.

И снова возвращались мысли о Лиззи и Клонкерри, и снова он пытался выкинуть их из головы.

Поездка завершилась в тревожном молчании. Курды пробормотали слова прощания и отправились поесть и выпить; Роб и Кристина устало припарковали машины и побрели в отель «Харран». Латрелл нес Черную Книгу, прижимая ее к груди дрожащими от утомления руками.

Однако не было времени расслабляться. Журналист безумно устал, но был полон лихорадочной решимости и хотел обсудить сделанные в пустыне записи. Едва они оказались в своем номере — Кристина не успела даже принять душ, — он засыпал ее вопросами.

— Чего я не понимаю, так это предназначения этих кувшинов. Кувшинов с младенцами.

Археолог подняла на него взгляд. Ее карие глаза были прекрасны, но покраснели от усталости; тем не менее Роб не отступал.

— Ты имеешь в виду… сам факт существования кувшинов. Это тебя смущает?

— Да. Ведь культура в окрестностях Гёбекли-тепе… как это говорил Брайтнер?.. не знала гончарного производства. А потом вдруг появляется некий благодетель и учит местный люд делать кувшины, задолго до того, как гончарное ремесло проникло к другим народам региона.

— Раньше, чем оно вообще появилось на земле.

— Да, действительно… — Кристина помолчала. — Если не считать одного места, где гончарное производство возникло раньше, чем в Гёбекли.

— И где же это?

— В Японии. Культура Дзёмон.

— Что?

— Очень ранняя культура. Первобытные японцы. Айны, которые все еще живут в северной Японии, возможно, связаны… — Кристина встала, подошла к мини-бару, достала бутылку холодной воды и осушила жадными глотками, после чего снова улеглась на кровать и продолжила объяснения. — Дзёмон возникла буквально из ниоткуда. Возможно, эти древние японцы первыми стали выращивать рис. А потом научились изготавливать глиняную посуду.

— И как давно?

— Шестнадцать тысяч лет назад.

— Шестнадцать тысяч лет назад? То есть больше чем за три тысячи лет до Гёбекли?

— Да. И некоторые считают, что восточноазиатская культура Дзёмон переняла все от какой-то еще более ранней культуры. Типа амурских монголоидов. Амур — река на севере Монголии, где обнаружены самые ранние признаки гончарного производства. Вот что самое непонятное. Они пришли и ушли, эти странные северные люди. Охотники-собиратели, которые вдруг совершили резкий, иррациональный технологический скачок.

— В каком смысле иррациональный?

— Сибирь, внутренняя Монголия, крайний север Японии — не самые перспективные территории для возникновения ранней цивилизации. Суровый климат, солнечной энергии и пахотных земель недостаточно для получения высоких урожаев. Зимой бассейн Амура — одно из самых холодных мест на планете. — Она перевела взгляд на голый потолок. — Иногда я задаюсь вопросом: может, существовала протокультура еще дальше к северу? В Сибири, например? Оказавшая влияние на все племена, прежде чем исчезнуть? Потому что иначе все слишком странно…

Роб покачал головой. Он сидел, положив блокнот на колени, с ручкой в руке.

— Но, может, эти культуры не исчезли?

— Не поняла?

— Черепа явно азиатские. Монголоидные. Что, если восточные культуры не погибли, а просто переместились на… запад. Могла существовать какая-то связь между высокоразвитыми азиатскими народами и Гёбекли?

Кристина кивнула и широко зевнула.

— Да, пожалуй, могла. Роб, я безумно устала!

Журналист мысленно выбранил себя. Они не спали уже двадцать четыре часа и сделали все, что смогли. Латрелл извинился и лег рядом с ней.

— Робби, мы спасем ее, — пробормотала Кристина, обнимая его. — Обещаю.

Латрелл закрыл глаза.

Клонкерри помахал пистолетом Робу и Кристине.

— Идите вон туда, неразлучники.

Глядя на стоявшую на коленях дочь, Роб чувствовал полную опустошенность и ужасную душевную боль. Потом он поднял взгляд на Клонкерри. Никогда в жизни Латрелл не испытывал такого неистового желания убить кого-то — ему хотелось разорвать Клонкерри руками и зубами, пальцами выдавить ему глаза.

Однако что могли сделать Роб и Кристина, оставшись совсем одни, не имея никакого оружия? Повинуясь ленивым жестам Клонкерри, они поднялись на небольшой холмик в центре долины, даже не догадываясь, зачем это понадобилось маньяку.

Меланхолично шептал ветер. Кристина, казалось, вот-вот расплачется. Роб оглядывался по сторонам, все еще помышляя о бегстве. Но нет, это было невозможно.

Что делает Клонкерри? Роб прищурился, снова прикрыв рукой глаза от солнца. Похоже, убийца держит в руке телефон или какое-то другое устройство. Он направил его влево, в сторону приближающейся воды и дамбы, защищающей их от затопления.

Наконец Клонкерри заговорил:

— Не каждый день выпадает такая удача — изувечить и убить ребенка на глазах у папочки. Думаю, событие нужно отпраздновать. Устроить небольшой фейерверк. Пли!

Он нажал кнопку на устройстве. Спустя долю секунды по пустыне прокатился гул, а за ним физически осязаемая взрывная волна: Клонкерри взорвал маленькую пастушью хижину на дамбе. Когда дым и пламя рассеялись, Роб понял зачем.

Маньяк не просто разнес на куски хижину, половина дамбы тоже исчезла. И вода уже текла в образовавшуюся брешь, устремляясь туда, где почва ниже, и разливаясь по краям долины, — тонны воды с шумом били сквозь узкое «горлышко» и очень быстро приближались к Робу и Кристине.

Латрелл крепко обхватил возлюбленную и подтянул ее на самый верх холмика. Вода уже плескалась рядом, лизала щиколотки низкой волной. Журналист посмотрел на вершину холма: Клонкерри смеялся.

— Надеюсь, вы умеете плавать.

Вода теперь низвергалась селем, заливая долину. Стена воды, ревущая, все поглощающая, несущая отвратительный мусор — кости и черепа воинов, мумии младенцев плыли, кувыркаясь, на поверхности. Скоро буйная стихия полностью окружила холмик с Робом и Кристиной. Если она будет подниматься, они утонут.

— Превосходно! — воскликнул Клонкерри. — Не передать словами, чего мне это стоило. Как я пробрался сюда ночью, заложил в вонючей хибарке мощный заряд… Рискованно, конечно, но результат получился великолепным, возблагодарив меня за все труды!

Роб угрюмо смотрел на врага, стоящего в безопасном месте. Кто он, в конце концов? С одной стороны, совершеннейший безумец, с другой… столь изощренное коварство требует недюжинного ума. И уже в который раз, словно прочтя мысли Роба, убийца заметил:

— Надо полагать, ты слегка сбит с толку, малыш Робби.

Латрелл не отвечал; Клонкерри улыбнулся.

— Не можешь понять, почему законченный псих оказался в итоге на суше, а хорошие ребята — в воде?

И снова Роб промолчал. Улыбка маньяка стала шире.

— Неплохо я использовал вас всех, согласись. Ты нашел для меня Черную Книгу. Я заставил поработать на себя светлые головки наших милых дам — Кристины Мейер и Исобель Превин. Признаю, головка Исобель пострадала, но не раньше, чем выполнила свою часть задачи, убедила меня в том, что Книга, конечно, не в Курдистане.

Клонкерри сиял от гордости.

— Потом я сидел здесь сложа руки, а вы доводили дело до конца. Расшифровали Книгу, нашли долину Убийств и единственное доказательство Тайны Бытия. Видите ли, мне надо было точно знать, где оно, это доказательство, чтобы уничтожить его. — Он махнул рукой на бурлящий поток. — И теперь все будет похоронено под водой. Уничтожая свидетельства, я заодно убью единственных людей, которые знают Тайну. — Он смотрел на них, очень довольный собой. — Да, почти забыл, у меня еще есть Черная Книга! По крайней мере, я так думаю. Сейчас посмотрим…

Клонкерри наклонился, поднял коробку и откинул кожаную крышку. Заглянул внутрь и вынул череп. Подержал в руках, лаская гладкую поверхность, и повернул глазницами к себе.

— Увы, бедный Йорик! У тебя чертовски необычные глаза, но зато скулы потрясающие!

Он отложил череп в сторону, достал документ и расправил его на колене.

— Восхитительно, поистине восхитительно! Я ожидал, что это будет клинопись. Все ожидали, что это будет клинопись. Но древний арамейский? Удивительное открытие. — Клонкерри перевел взгляд на Кристину и Роба. — Спасибо вам, ребята! С вашей стороны было очень любезно принести все сюда. И откопать то, что требовалось.

Он сложил документ, убрал в коробку, сверху положил череп и накрыл кожаной крышкой.

Роб следил за его действиями с ненавистью и возмущением. Самый мерзкий привкус этой трапезе полного поражения придавало сознание правоты убийцы. Весь его план преступления-игры отличался неземным совершенством. Клонкерри все время оказывался умнее и хитрее их, начиная с истории с домом, где нашли Кристину, и заканчивая курдами и этим наводнением. Клонкерри не просто победил — он победил триумфально!

Теперь его триумф будет отпразднован кровью.

Латрелл посмотрел в блестящие от слез глаза дочери и закричал во всю силу легких, что любит ее.

Глаза Лиззи молили беспомощного отца: «Помоги!»

Клонкерри ухмылялся.

— Очень трогательно. С точки зрения тех, кому такие вещи нравятся. Меня же тянет блевать. Как бы то ни было, пора переходить к последнему акту драмы. Последнему, если не считать вашей гибели. Хватит разглагольствований. — Убийца посмотрел на небольшие волны, бьющиеся в щиколотки Кристины, и как раз в это время поток пронес мимо очень крупный череп, чем-то напоминающий игрушку для ванной. — Гляньте-ка, этот из старичков. Попрощайся с дедушкой, Лиззи.

Он снова рассмеялся; девочка заплакала громче.

— Да, да. — Клонкерри шумно вздохнул. — Я тоже никогда не любил свою родню. — Он посмотрел на Роба. — Тебе оттуда хорошо видно? Замечательно. Потому что мы собираемся совершить один ацтекский ритуал, и я хочу, чтобы ты все хорошо рассмотрел. Мы уложим твою дочь на скалу, разрежем ей грудь и вырвем бьющееся сердце. Может, я ошибаюсь, вроде у моего друга Навда есть бумажные носовые платки.

Клонкерри ткнул локтем одного из приспешников, курда с пышными черными усами; тот заворчал, но не сказал ничего. Убийца снова вздохнул.

— Не слишком эмоциональные парни, но лучшие из доступных. Правда, меня немного удивляют усы. Что-то в них есть… настоящее, правда? — Он улыбнулся. — Впрочем, это не относится к делу. Немногословные курдские господа, окажите услугу, не сочтите за труд устроить девочку вон на том камне.

Он показал жестами, что от них требуется.

Курды закивали, подняли Лиззи, отнесли к небольшому валуну и положили на него лицом вверх; один курд удерживал ноги, второй руки. И все время Лиззи плакала и старалась вырваться. И все время Клонкерри глумливо усмехался.

— Очень хорошо, очень хорошо. По правилам, мистер Робби, у нас должен быть чак-мооль, это такая Каменная чаша, куда я мог бы собрать кровь твоей дочери и положить все еще бьющееся сердце. Но у нас чак-мооля нет. Думаю, я скормлю сердце воронам.

Он отдал пистолет курду и достал из кармана куртки большой нож. Торжествующе взмахнул им, блестя глазами и любуясь острым лезвием. Потом подмигнул Робу.

— На самом деле у ацтеков и нож был особый, из обсидиана. Но такая большая и крепкая штуковина подойдет не хуже древнего кинжала. Узнаешь? — Он поднял нож, поворачивая его, и лучи солнца заиграли на лезвии. — Кристина? Есть идеи?

— Будь ты проклят, — ответила француженка.

— Тихо, тихо. Этим ножом я разделал на филе твою старую подругу Исобель. Может, на рукоятке еще осталась ее кровь и фрагменты селезенки. — Он ухмыльнулся. — Ну, к делу. Вижу, вода уже поднялась до ваших колен. Пройдет минут десять, и вы утонете. Но я хочу, Роб, чтобы ты напоследок увидел, как сердце твоей дочери вырывают из груди, а она вопит в своей трогательной, бессмысленной и, я бы сказал, трусливой манере. Ну, парни, держите девчонку крепче, вот так. Да, да, очень хорошо.

Клонкерри двумя руками воздел нож; лезвие зловеще заблестело на солнце. И остановился.

— Ацтеки были такие загадочные, правда? Есть основания считать, что они пришли из Азии через Берингов пролив. Как я и ты, Роб. Все мы вышли из Северной Азии. — Нож сверкал; глаза Клонкерри сияли под стать ему. — Им нравилось убивать детей. Вначале они резали вражеских детей, однако на закате империи настолько выжили из ума, что начали убивать собственных отпрысков. Я не шучу. Жрецы платили семьям ацтекских бедняков, и те отдавали своих младенцев, которые потом гибли на алтарях. Вся цивилизация буквально уничтожила себя, убивая грядущее. Фантастика! И как они это делали! Взрезали грудную клетку, вырывали сердце и держали его, по-прежнему бьющееся, перед глазами еще живой жертвы. — Клонкерри повернулся к девочке. — Ты готова, Лиллибет? Малышка Бетси? А, моя маленькая Бетти Буп?[37]

Маньяк устремил сияющий взгляд на дочь Роба. Изо рта убийцы стекала слюна, капая на кляп Лиззи и ее искаженное ужасом лицо. Зрелище был таким, что душевные муки не помешали журналисту испытать отвращение к врагу.

Страшный момент настал. Клонкерри крепче сжал обеими руками рукоятку, поднял нож еще выше… Роб закрыл глаза, охваченный чувством бездонной печали и беспомощности…

… И тут прогремел выстрел. Выстрел непонятно откуда. Выстрел с небес.

Латрелл открыл глаза. Пуля пронеслась над водой и врезалась в Клонкерри с такой силой, что оторвала руку.

От изумления у Роба глаза полезли на лоб. Убийца потерял руку! Кровь с силой хлестала из перебитой артерии. Нож полетел в воду.

Преступник смотрел на ужасную рану. Странным образом к выражению полного замешательства на его лице добавилось любопытство. Прилетела вторая пуля, посланная непонятно откуда и неизвестно кем, почти оторвав ту же руку от плеча. Левое предплечье Клонкерри, уже лишенное кисти, держалось теперь на нескольких красных мышцах, а из зияющей новой раны кровь потоком лилась на песок.

Курды мгновенно отпустили Лиззи и, когда прогремел третий выстрел, в панике бросились бежать.

Клонкерри упал на колени. Видимо, третья пуля угодила ему в ногу ближе к бедру. Истекая кровью, маньяк стоял на коленях и шарил уцелевшей рукой по песку.

Что он искал? Оторванную кисть? Нож? Лиззи лежала рядом с ним, Роб стоял по колени в воде. Кто стрелял, кто? И где пистолет Клонкерри? Роб посмотрел вдаль и увидел облако пыли. Может, к ним приближался автомобиль, но пыль мешала разглядеть как следует. Может, Лиззи тоже хотят застрелить?

И тут до Роба дошло, что у него имеется один-единственный шанс. Журналист бросился в воду и поплыл, поплыл, чтобы спасти Лиззи жизнь, поплыл между костей и черепов. Никогда в жизни он не греб столь энергично, никогда не сражался с такой бурной и грозной стихией.

Латрелл молотил руками и ногами, наглотался холодной воды, но в конце концов ударил рукой по горячей сухой земле. Когда он выбрался на сушу, тяжело дыша и отплевываясь, Клонкерри находился в нескольких ярдах от него.

Маньяк лежал, прикрываясь Лиззи как щитом — от новых выстрелов; однако его истекающий слюной рот был широко открыт и… приближался к мягкому горлу Лиззи. Словно тигр, убивающий газель, Джейми Клонкерри был готов вонзить зубы в шею девочки и перекусить яремную вену.

Волна ярости захлестнула Роба. Он бросился вперед по песку и ногой ударил Клонкерри по голове, ударил в тот момент, когда острые белые зубы сомкнулись на горле Лиззи. Удар отбросил убийцу в сторону. Роб ударил снова, потом в третий раз, и Клонкерри с пронзительным криком боли распростерся на песке.

Роб прыгнул на противника, коленом придавив его неповрежденное плечо и тем самым лишив возможности двигаться. Теперь враг был полностью отдан на его милость. Журналист мог удерживать его в таком положении столько, сколько захочет.

Но милости в его сердце не осталось.

— Пришел твой черед, — сказал Роб.

Он достал из кармана перочинный нож, медленно раскрыл лезвие, посмотрел вниз…

… и почувствовал, что улыбается. Он спрашивал себя, с чего начать, как пытать и уродовать Клонкерри, чтобы тот испытал максимум боли перед смертью? Выколоть глаз? Отрезать ухо? Снять скальп? Что? Однако, подняв нож, Латрелл разглядел что-то в злобном выражении лица маньяка. Что-то вроде ликования. Сейчас мерзкий порок будет разделен, он потерпел поражение, но не утратил надежды. Роба охватило отвращение.

Качая головой, он закрыл нож и убрал в карман. Никуда Клонкерри не денется, истечет кровью и так. Нога у него пробита, кисть оторвана, рука едва болтается. Он безоружен и жалобно скулит, умирая от болевого шока и кровопотери. Робу не надо ничего делать.

Скатившись с убийцы, он бросился к дочери.

Прежде всего развязал кляп. Она кричала: «Папочка, папочка, папочка!» — а потом вдруг сказала: «Кристина!» Роб повернулся, исполненный стыда. В своем яростном желании спасти Лиззи он совсем забыл о возлюбленной. Но она сама о себе позаботилась, и спустя мгновение журналист протянул руку и помог ей выбраться из воды. Женщина, тяжело дыша, упала на песок.

Потом Латрелл услышал шум, повернулся и увидел, что Клонкерри медленно ползет по песку, волоча за собой наполовину оторванную руку и с трудом передвигая ногу, в которой зияла дыра. Оставляя за собой кровавый след, он полз прямо к воде.

Он собирался совершить последнее жертвоприношение: самоубийство. Джейми Клонкерри был полон решимости утопиться. Роб застыл на месте от жуткого зрелища. Со стоном ужасной боли негодяй преодолел последний ярд, а потом с громким всплеском рухнул в грязную холодную воду. Мгновение его голова торчала среди оскалившихся черепов, яркие глаза смотрели прямо на Роба.

Затем он ушел под воду, туда, где лежали кости его предков.

Два часа спустя они медленно ехали в Шанлыурфу. Завернутые в одеяла Роб, Кристина и Лиззи сидели в задней части самого большого полицейского автомобиля.

Наступил вечер. Жара пустыни высушила одежду Роба, мягкий ветерок свистел в окнах машины. На фоне фиолетово-черного неба на западе угасали последние кроваво-красные лучи солнца.

Кирибали, сидевший на переднем сиденье, повернулся, посмотрел на Роба, Кристину и улыбнулся Лиззи.

— Клонкерри, конечно, регулярно платил курдам, — заговорил он. — Платил больше, чем мы и вы. Мы все время чувствовали: что-то происходит. Взять хотя бы гибель Брайтнера. Езиды не собирались его убивать, хотели только отпугнуть. Однако его убили. Зачем? Кто-то уговорил людей на раскопках… оказать эту дополнительную услугу. Ваш друг Клонкерри.

— А потом?..

Кирибали вздохнул и смахнул с плеча лишь ему одному заметную пыль.

— Должен признаться, какое-то время мы не понимали ничего, находились в полном замешательстве. Но потом мне позвонил один замечательный полицейский из Скотленд-Ярда. Однако мы по-прежнему не видели выхода из создавшегося положения, поскольку не знали, где вы. — Кирибали улыбнулся. — И тут появился Мамтаз! Невысокий такой, помните? Он пришел ко мне и рассказал все как раз вовремя. Это всегда полезно — иметь связи.

Латрелл смотрел на Кирибали, с трудом понимая его слова. Потом он перевел взгляд на свои руки, все еще в пятнах засохшей крови Клонкерри. А, ерунда: главное, дочь спасена! Только это имело значение. В сознании Роба смешались тревога, облегчение и странная, болезненная радость.

Какое-то время они ехали в молчании, а потом Кирибали снова заговорил.

— Вы поняли, что я собираюсь отобрать у вас пергамент с картой и череп? Всю так называемую Черную Книгу.

— И что вы собираетесь с ними делать?

— Поместить туда же, где хранятся другие доказательства.

— Вы имеете в виду подвал музея?

— Конечно. И мы сменили код замка!

Их обогнал большой полицейский фургон, его задние огни светили красным сквозь поднятую пыль.

— Поймите, вы в безопасности, — продолжал Кирибали. — Это хорошо. Мы какое-то время подержим Радевана и его глупых друзей, а потом отпустим на все стороны. Я это сделаю, потому что моя задача — поддерживать мир между турками и курдами. Но все остальное навсегда останется под замком.

Поездка продолжалась. Теплый вечерний воздух нес мягкую свежесть. Роб с наслаждением дышал и поглаживал волосы дочери. И в какой-то момент заметил, что они проехали поворот на Гёбекли, едва различимый в свете восходящей луны.

Роб заколебался, но потом не выдержал и спросил Кирибали, нельзя ли взглянуть на Гёбекли в последний раз.

Кирибали велел водителю остановить машину и посмотрел на своих пассажиров. Кристина и Лиззи спали. В улыбке полицейского мелькнула снисходительность, он кивнул, связался по радио с другими машинами и сообщил подчиненным, что встретится с ними позже в Урфе. Потом его машина развернулась и поехала обратно.

Той же хорошо знакомой дорогой, через невысокие холмы, мимо курдских деревень с их открытыми канализационными стоками, беспризорными козами и освещенными бледно-зеленым светом минаретами. Какой-то пес залаял на машину и побежал следом, но потом отстал и растаял во тьме.

И вот наконец автомобиль остановился на гребне невысокого холма, откуда открывался вид на храм. Роб выбрался из машины; Лиззи крепко спала, положив голову на колени уснувшей Кристины.

Кирибали тоже вышел наружу. Двое мужчин пошли по извивающейся тропинке к храму.

— Ну а теперь расскажите, — сказал Кирибали.

— Что?

— Что вы делали в долине? Я имею в виду Долину Убийств.

Роб задумался, а потом объяснил очень коротко. В самых общих чертах сформулировал Тайну Бытия, но этого хватило, чтобы заинтриговать Кирибали: в лунном свете было хорошо видно, как глаза полицейского расширились.

— И вы убеждены, что действительно во всем разобрались? — с улыбкой спросил он.

— Может быть… Но не осталось никаких фотографий. Все ушло под воду. Никто не поверит нам, а раз так, какое это имеет значение?

В глубоком вздохе Кирибали чувствовался оттенок удовлетворения. Сейчас они стояли на вершине невысокого холма с одиноким тутовым деревом, откуда хорошо видны были мегалиты, отбрасывающие в лунном свете длинные тени. Полицейский хлопнул Роба по плечу.

— Друг мой писатель, это имеет значение для меня. Вы же знаете, я люблю английскую литературу. Поведайте, что вы думаете… откройте мне Тайну Бытия!

Роб протестовал; турок настаивал.

Журналист опустился на каменную скамью, достал блокнот и, напрягая глаза в лунном свете, перечитал свои записи. Потом закрыл блокнот и устремил взгляд на бесконечную всхолмленную равнину. Кирибали сидел рядом и слушал рассказ Роба.

— Библейские легенды о падших ангелах, упоминаемых в Книге Еноха, частично отражены в Бытии: я убежден, что это воспоминания людей о скрещивании между разными видами гоминидов, первыми людьми…

— Понимаю.

— Около десяти тысяч лет до нашей эры некий вид человека мигрировал с севера в турецкий Курдистан. Хлынувшие сюда гоминиды были очень крупны. Возможно, они вели свое происхождение от гигантопитеков, самых больших известных гоминидов. Судя по культурному воздействию на местных жителей, великаны пришли из Восточной Азии. Каково бы ни было их происхождение, давайте назовем их северными людьми. По сравнению с Homo sapiens северные люди были гораздо лучше развиты и, несомненно, более агрессивны. Они изготавливали глиняную посуду, строили дома, знали резьбу, ваяли скульптуры; возможно, у них была даже письменность, в то время как Homo sapiens все еще жили в пещерах.

Детектив задумчиво слушал; Роб продолжал развивать свою мысль.

— Почему северные люди были умнее и беспощаднее? Ответ кроется в их происхождении: они пришли с севера. Ученые давно считают, что чем суровее климат, тем более развит и стратегически заострен формируемый им интеллект. Во времена ледникового периода необходимо было планировать наперед — просто чтобы выжить. И беспощаднее сражаться за ресурсы. По контрасту, более теплый, мягкий климат способствует развитию общественных взаимоотношений, более дружелюбному сотрудничеству…

Однако у северных людей имелась проблема; отсюда и миграция. Можно предположить, что они вымирали — как неандертальцы до них. Похоже, северные люди имели определенный генетический дефект, предрасполагающий к насилию в самой грубой, жестокой форме. Возможно, суровая среда обитания вселяла в них страх перед мстительным, жаждущим крови божеством, для умилостивления которого приносились человеческие жертвы.

— Какова бы ни была причина, северные люди убивали себя, принося в жертву собственных людей. Умирающая цивилизация, типа ацтеков. В отчаянии они бросились на поиски более мягкой среды обитания, на поиски райского климата, где все растет и плодоносит. Они мигрировали на юго-запад и тут, на равнинах Курдистана, начали скрещиваться с более мелкими и непритязательными здешними жителями — охотниками-собирателями, живущими в пещерах. И, смешиваясь с ними, учили их искусству строительства домов, резьбе, религии, более сложным общественным взаимоотношениям: отсюда пугающий культурный скачок, воплощенный в Гёбекли-тепе. Я подозреваю, что Гёбекли представлял собой храм, построенный этими сверхлюдьми с целью внушить благоговейный ужас аборигенам.

Где-то во мраке заблеяла коза.

— Гёбекли-тепе должен был казаться местному населению чем-то вроде рая, Садами Эдема, местом, где боги ходят среди людей. Но подобное не могло продолжаться вечно. Ситуация начала меняться — источники пищи таяли. Как результат, северные люди начали принуждать охотников-собирателей к работе совсем иного рода: к возделыванию диких трав на курдистанских равнинах, к тяжкому фермерскому труду. Начался вроде бы необъяснимый сдвиг в сторону земледелия. Революция каменного века, и мы, люди, стали рабами. Тружениками полей.

— По вашему мнению, это и было грехопадение человека? — спросил Кирибали. — Изгнание из рая?

— Возможно. Тайна углубляется странными намеками на изменение сексуального поведения в те времена.

— Может, северным людям нравилось насиловать маленьких пещерных женщин, и не только насиловать самим, но и натравливать на них вепрей — как это демонстрирует статуя в вашем музее. Может, они и впрямь научили женщин «целовать фаллос», как об этом сказано в Книге Еноха. Естественно, женщины стали осознавать свою сексуальность — как Ева осознала собственную наготу в Эдеме, — когда начали совокупляться с пришельцами. Гоминиды скрещивались, и злосчастные гены насилия и тяги к жертвоприношениям передавались дальше, хотя и в несколько выхолощенной форме. Их наследовали дети, рожденные от этих союзов.

Грузовик просигналил в отдалении, выезжая на шоссе, ведущее в Дамаск.

— Да, это было грехопадение человека. Сообщество людей, живущих в Гёбекли и на окружающих равнинах, было травмировано, в него проникли жестокие нравы и гиперсексуальность. Более того, фермерство губило ландшафт, делало жизнь труднее. И какова была реакция северных людей на эти зловещие признаки? Снова проявились старые характерные черты: они начали совершать жертвоприношения, чтобы умилостивить жестоких богов природы — или демонов собственного сознания. А умилостивить их они могли лишь человеческой кровью. Например, заживо погребая в кувшинах младенцев.

— А потом? — спросил Кирибали.

— Теперь мы добрались до времени, начиная с которого история фиксируется в записях. Примерно за восемь тысяч лет до нашей эры стало слишком много страданий, жертв и насилия, и отношение местных охотников-собирателей к северным пришельцам изменилось. Придя в отчаяние, они начали сопротивляться. Произошла огромная битва, и обычные пещерные люди убили последних северных людей, которых значительно превосходили числом. А потом похоронили все тела рядом с захоронениями принесенных в жертву детей. Создали одну огромную братскую могилу не очень далеко от Гёбекли. В Долине Убийств.

— А в довершение засыпали землей храм!

Роб кивнул.

— И потом Гёбекли-тепе был погребен, очень старательно, чтобы скрыть позор скрещивания и похоронить злое семя. Охотники-собиратели сознательно погребли исполинский храм, чтобы истребить все воспоминания об ужасах, об изгнании из Эдема, об их столкновении со злом. Однако замысел не удался. Было уже слишком поздно. Гены насилия северных людей проникли в ДНК Homo sapiens. Ген Гёбекли стал частью человеческой наследственности. И он распространялся. Опираясь на Библию и другие источники, мы можем проследить данный ген, изгнанный из Гёбекли и двинувшийся дальше на юг, в Шумер, Ханаан и Израиль, несущий в себе агрессивность и склонность к ритуальным убийствам. В этих странах существуют доказательства ранних человеческих жертвоприношений.

— В землях Авраама, — сказал Кирибали.

— Да. Пророк Авраам, рожденный около Шанлыурфы, видимо, частично вел свое происхождение от северных людей Гёбекли: он был умным, харизматичным лидером. И еще одержимым идеей жертвоприношений. Согласно Библии, он был готов убить собственного сына в знак покорности разгневанному богу. А кроме того, Авраам основал три великие религии: иудаизм, христианство и ислам. Верования Авраама основаны на верованиях, сохранившихся в памяти живших вокруг него людей.

— Эти великие монотеистические религии возникли из-за травмы, полученной в Гёбекли-тепе. Все религии базируются на страхе перед огромными ангелами и жестоким богом: массовое подсознательное воспоминание о том, что произошло в курдистанской пустыне, когда могущественные, склонные к агрессии существа оказались среди нас. Символично, что все три религии по-прежнему базируются на принципе человеческого жертвоприношения: в иудаизме его пародирует обряд обрезания, в исламе эту роль исполняет джихад…

— Или, возможно, безжалостное убийство пленных «Аль-Каедой»?

— Возможно. И в христианстве мы имеем жертвоприношение Христа, первенца Бога, вечно умирающего на кресте. Так что все три религии — синдром стресса, что-то вроде ночного кошмара, в котором мы постоянно заново переживаем травму северного вторжения, когда люди были изгнаны из рая и вынуждены отказаться от свободной жизни. Вынуждены заняться земледелием. Вынуждены «целовать фалл ос». Вынуждены убивать собственных детей, чтобы умилостивить гневных богов.

— Но, Роберт… Как во все это вписываются езиды?

— Они чрезвычайно важны. Потому что существуют только два источника знания о том, что в действительности произошло в Гёбекли. Первый — это курдские культы, ярсенизм, алевизм и езидизм. Приверженные им племена считают, что являются прямыми потомками чистокровных пещерных людей Гёбекли. Они — Сыны Кувшина. Сыны Адама. Остальное человечество, говорят они, ведет свое происхождение от Евы, от второго кувшина с гибридами: кувшина, полного скорпионов и змей.

— Понимаю…

— У данных культов много общих мифов о Садах Эдема. Но даже для их поклонников случившееся в Гёбекли просто смутное, пугающее воспоминание о каких-то полных презрения, похожих на птиц ангелах, которые требовали поклоняться им. Однако даже туманная память народа очень сильна. Вот почему езиды не допускают смешанных браков. В них живет мифический страх запятнать свою родословную склонностью к насилию и жертвоприношениям, которую они видят в остальном человечестве. В нас, несущих в себе ген Гёбекли.

Кирибали молчал, вникая в услышанное.

— Езиды также несут ужасную ношу. Унижение. Пусть они и твердят, что чисты, но в глубине души знают истину: некоторые их предки скрещивались со злыми северными людьми, позволяя им распространять ген Гёбекли, а значит, зло в мире существует и это в большой степени их вина. Отсюда и запреты, и секретность, и особое, свойственное только езидам чувство стыда. Отсюда и тот факт, что они не селятся далеко от храма, из которого вышли. Они должны защищать его. Они все еще опасаются, что если истина когда-нибудь выплывет наружу и мир узнает об их деяниях, то остальное человечество в ярости истребит их. Предки езидов не сумели защитить человечество от северных людей. Их женщины делили ложе с северными демонами. Типа коллаборационистов в оккупированной Франции.

— И это объясняет, почему у них такой бог, — заметил Кирибали. — Ангел-павлин.

— Да. Тот факт, что езиды знают правду, делает для них невозможным поклонение нормальным богам. Вот почему они поклоняются Мелек Таусу — Молоху, сжигающему детей. Символическому дубликату злого сверхчеловека, с его «птичьими» глазами. И на протяжении многих тысяч лет эта странная вера и не менее странное кредо оставались под покровом тайны. Ген Гёбекли распространялся по миру, он уже перешагнул через Берингов пролив в Америку. Однако настоящая тайна езидов, Тайна Бытия, была в полной безопасности — до тех пор, пока Гёбекли-тепе оставался погребенным под землей.

— А что за второй источник знания? Вы сказали, что существуют два…

— Тайные общества в Европе, возникшие в шестнадцатом столетии. Франкмасоны и прочие. Люди, заинтересовавшиеся слухами и традициями, в которых упоминалось о доказательстве, даже о документах, существующих где-то на Ближнем Востоке и угрожающих исторической и теологической основе как христианства, так и религии в целом.

Звезды поднялись высоко и мерцали над головами.

— Некоторых представителей английской антиклерикальной аристократии эти слухи в особенности заинтересовали, — продолжал Роб. — Один из них, Френсис Дэшвуд, отправился в Анатолию. То, что он там узнал, убедило его: с происхождением христианства не все так просто. Впоследствии он учредил «Клуб адского огня» вместе с придерживающимися тех же убеждений интеллектуалами, художниками и писателями, чьим raison d'etre[38] было неуважение и осмеяние укоренившейся веры.

Роб устремил взгляд на самый большой мегалит.

— Однако у «Клуба адского огня» по-прежнему не имелось убедительных доказательств того, что религия ложна и «неправильна». Только когда Иерусалим Уэйли, из ирландского «Клуба адского огня», вернулся из поездки в Израиль, стала известна истинная история Гёбекли. В Иерусалиме он получил от езидских жрецов так называемую Черную Книгу. Мы не знаем, почему это произошло. Мы не знаем, была ли Черная Книга на самом деле коробкой, которая сейчас у нас, содержащей странный череп и карту. Череп нечеловеческий, принадлежавший гибридному созданию. На карте обозначено захоронение рядом с Гёбекли-тепе, захоронение злых богов: Долина Убийств. Жрец объяснил Уэйли значимость и того и другого.

— И в чем же их значимость? — спросил Кирибали.

— Иерусалим Уэйли узнал истину о грехопадении человека и возникновении религии. Он получил доказательства того, что религия — не более чем народная память, снова и снова переживаемый кошмар. Но он обнаружил и кое-что еще, а именно то, что в человеческую кровь проникла характерная склонность к насилию и злу и что данная особенность одаряет ее носителей величайшим талантом, умом и харизмой. Делает их лидерами, но лидерами, тяготеющими к садизму и жестокости — потому что все это включено в один и тот же набор генов. Чтобы убедиться в истинности знания, Иерусалиму Уэйли достаточно было вспомнить собственную родословную, в особенности жестокого отца, ведущего, в свою очередь, происхождение от Оливера Кромвеля. Другими словами, Уэйли обнаружил ужасный факт: человечество обречено иметь своими лидерами людей, безусловно умных и харизматичных, но одновременно тяготеющих к садизму. Потому что весь этот комплекс содержит в себе те самые гены северных людей.

Кирибали начал что-то говорить, но Роб остановил его, вскинув руку; он уже почти закончил.

— Открытие потрясло Иерусалима Уэйли, и он спрятал доказательство: череп и карту, Черную Книгу, которую мы с Кристиной нашли в Ирландии. И потом, сломленный и охваченный ужасом, удалился на остров Мэн. Он был убежден, что человечество не вынесет бремя истины, которая не сводится лишь к тому факту, что все Авраамовы религии имеют ложную основу, состоящую из смеси хранящихся в памяти ужасов и потребности к насилию. Нет, страшнее другое: все политические системы — аристократические, феодальные, олигархические и даже демократические — обречены выдвигать из своей среды лидеров, предрасположенных к агрессии. Тех, кому нравится убивать и совершать человеческие жертвоприношения. Тех, которые с легкостью будут посылать в траншеи тысячи и тысячи. Тех, кто способен врезаться на самолете в башню с множеством ни в чем не повинных людей. Тех, кто будет сбрасывать кассетные бомбы на беспомощные деревни в пустыне.

Кирибали с мрачным видом смотрел на него.

— В результате «Клуб адского огня» распался, и решение загадки было скрыто. Однако одна семья знала и хранила ужасную истину, обнаруженную Иерусалимом Уэйли.

— Клонкерри.

— Именно. Потомки Иерусалима и Поджигателя Церквей Уэйли. Богатые, привилегированные и кровожадные, Клонкерри несут в себе гены Гёбекли. Они сохранили знание, когда-то полученное ими от Тома Уэйли. Это было глубочайшей семейной тайной, которая никогда не могла быть разглашена. Если бы факты выплыли наружу, элиты по всему миру были бы свергнуты, а ислам, иудаизм и христианство разрушены. Наступил бы всеобщий апокалипсис. Конец всему. Задача семьи Клонкерри, как они ее понимали, состояла, следовательно, в обеспечении того, чтобы ужасная истина оставалась скрыта от всех.

— И тут появляется бедняга Брайтнер.

— Правильно. Столетия молчания, и вдруг Клонкерри узнают, что Франц Брайтнер докопался-таки до Гёбекли. Угрожающая ситуация. Если будут также найдены череп и карта, а потом кто-то сопоставит одно с другим, истина выйдет наружу. Самый младший член семьи, Джейми Клонкерри, собирает богатых парней в качестве своих помощников, сколачивает банду с одной-единственной целью — найти и уничтожить Черную Книгу.

Однако над Джейми Клонкерри тяготеет другое династическое проклятие: он несет в себе ярко выраженный набор генов Гёбекли. Красивый и харизматичный, одаренный лидер, он одновременно законченный психопат, убежденный, что обладает правом убивать кого угодно. Всякий раз, когда он ошибался в своем предположении о местонахождении черепа и карты, гены Гёбекли давали о себе знать.

Последовало долгое молчание.

Наконец Кирибали встал, выправил манжеты рубашки, выровнял галстук.

— Очень хорошо. Обожаю подобные рассказы. Лучшие места в Библии и Коране — как раз такого рода истории. Как по-вашему? Лично я всегда был убежден в этом.

Роб улыбнулся.

Кирибали зашагал в направлении мегалитов; носки его элегантных ботинок блестели в лунном свете.

— Мистер Латрелл… — в голосе Кирибали слышались шипящие звуки, — я разговаривал с детективом Форрестером, и он рассказал кое-что любопытное о вас и о Клонкерри. По правде говоря, я надавил на него, чтобы получить информацию. Вы же знаете, я человек настойчивый. Вопрос за вопросом, и в конце концов Форрестер признался, что именно обнаружил в Интернете.

Роб пристально смотрел на Кирибали.

— Роберт Латрелл. Довольно необычная фамилия.

— Я не прав?

— Думаю, она шотландско-ирландская.

— Правильно. Ее и сейчас можно встретить в районе Дублина, хотя большая часть рода эмигрировала в Америку. В Юту, откуда и вы родом. — Кирибали поправил безупречно сидевший на нем пиджак. — И теперь можно почти с полной уверенностью утверждать, что вы потомок дублинских Латреллов. А они тоже являлись членами «Клуба адского огня». Ваши предки состояли в родстве с Клонкерри.

Последовала многозначительная пауза.

— Мне это уже известно.

— Правда?

— Ну да. По крайней мере, я догадывался о чем-то таком. И Клонкерри это знал. Вот почему не раз намекал на какие-то родственные связи.

— Но это означает, что в вас, возможно, тоже есть гены Гёбекли? Вы понимаете?

— Конечно, — ответил Роб. — Хотя тут всего лишь набор генов, даже если я и несу его в себе. Я в такой же степени сын своей матери, как и своего отца.

Кирибали энергично закивал:

— Да, да, да. Мать человека очень важна!

— И даже если во мне есть некоторые из этих свойств, не обязательно, что я обречен. Нужно оказаться в определенной ситуации, да и немалую роль играет окружение. Тут очень сложное взаимодействие. — Роб помолчал. — Так или иначе, я не собираюсь становиться политиком…

Детектив рассмеялся.

— Так что, думаю, со мной все будет в порядке, — закончил журналист. — Пока мне в руки не попадет атомная бомба.

Кирибали щелкнул каблуками, как бы повинуясь приказу невидимого командира, достал из кармана мобильник и зашагал к машине; возможно, почувствовал, что Роб хочет остаться в одиночестве.

Латрелл постоял, отряхивая пыль с джинсов, а потом по знакомой каменистой тропе начал спускаться к самому центру храма.

На дне котлована он остановился, оглядываясь по сторонам, вспоминая смех и шутки с археологами. Здесь, в Гёбекли, он впервые встретился с Кристиной женщиной, которую полюбил. Однако здесь же погиб Брайтнер; и здесь тысячи лет назад начался весь ужас с жертвоприношениями.

Луна плыла высоко, белая и равнодушная. В ночи застыли молчаливые и высокомерные камни. Роб пошел между ними, наклоняясь и бережно прикасаясь к резьбе, исполненный благоговейной робости и почти вынужденного, но несомненного уважения к удивительным древним камням, к таинственному храму Эдема.

Роб и Кристина хотели, чтобы свадьба была простой и скромной: в этом оба были согласны. Единственный вопрос — где ее провести? Но когда археолог узнала, что унаследовала дом Исобель на Принцевых островах, проблема была решена.

— Таким образом мы почтим ее память. Она одобрила бы, я уверена.

Прекрасный сад Исобель — вот место, лучше которого не придумать. Они пригласили бородатого греческого священника-выпивоху, наняли певцов, довольных тем, что получат бесплатное пиво, и даже нашли трех замечательных музыкантов, играющих на базуках. Были приглашены близкие родственники и лучшие друзья. Из Лондона прибыли Стив и несколько коллег Роба; Салли привезла с собой замечательный подарок; мать Роба, в своей лучшей шляпке, одаривала всех горделивой улыбкой.

Простая церемония протекала в лучах солнечного света. Лиззи, босиком, но в красивом летнем платье, была подружкой невесты. Священник стоял на террасе и нараспев произносил магические заклинания. Солнечный свет пробивался сквозь ветви сосен и тамариска; пересекающий глубокие голубые воды Босфора паром громко гудел. Певцы пели, и Роб целовал Кристину, а потом они стали мужем и женой. Латрелл женился во второй раз.

Затем состоялось собственно празднество. В саду, где над розовыми кустами летали золотистые бабочки, гости пили шампанское. Стив болтал с Кристиной, мама Кристины болтала со священником, и все лихо отплясывали под звуки базук. Кирибали цитировал стихи и флиртовал со всеми женщинами, в особенности с теми, что постарше.

Где-то в середине дня Роб оказался рядом с Форрестером в тени деревьев. Воспользовавшись случаем, журналист поблагодарил детектива — за то, что тот сознательно закрыл глаза кое на что.

Форрестер, с бокалом шампанского на коленях, залился краской.

— Как вы догадались?

— Вы мудрый человек, Марк. Вы позволили нам сбежать с Черной Книгой. Вот о чем вы спорили с Дули в Дублине, правда?

— Простите?

— Вы знали, куда мы собираемся, и хотели нам немножко помочь, потому и убедили Дули оставить коробку у нас.

Форрестер вздохнул.

— Все верно. Я знал, что вы затеяли. И не мог осуждать вас, Роб. Я поступил бы точно так же, если… если бы мой ребенок оказался в опасности. Пойдя официальным путем, мы бы почти наверняка опоздали.

— И вы очень вовремя позвонили Кирибали. Спасибо… за то, что прикрывали нас. — Латрелл с трудом подбирал слова. В сознании промелькнул ужасный образ Клонкерри с оскаленными белыми зубами. — Страшно даже подумать, что могло бы случиться, если бы не ваше вмешательство.

Детектив отпил шампанского и кивнул.

— Как она?

— Лиззи? Замечательно. Такое впечатление, будто вообще все забыла. Правда, немного боится темноты. Думает, что на ней опять колпак.

— И никаких других проблем?

— Нет… По-моему, нет.

— Хорошо быть пяти лет от роду, — улыбнулся Форрестер. — Малыши быстро приходят в норму. Если выживают.

Разговор иссяк. Роб смотрел на гостей, танцующих на лужайке. Кирибали подпрыгивал и хлопал в ладоши: изображал казачий танец.

Полицейский кивнул в его сторону.

— Вот кого вам надо благодарить.

— За своевременные и точные выстрелы?

— Я слышал, как все было. Невероятно.

— Отменный стрелок. Ему бы медали брать на Олимпиаде.

— Считаете, что его меткость решила дело?

— Да, — ответил Роб. — Кирибали видел, что до Клонкерри еще далеко и полиция не успеет добраться до нас из-за разлива воды. Ну, тогда он взял свое охотничье ружье и…

Музыка возбуждала; собственно, этого и добивались игроки на базуках. Журналист допил шампанское.

Мужчины вернулись к танцующим. Тут же подбежала Лиззи, смеясь и напевая. Роб наклонился и нежно погладил блестящие волосы дочери; малышка снова рассмеялась и протянула папе руку.

Глядя на отца и дочь, идущих рука в руке, улыбающихся и полных жизни, Форрестер ощутил укол печали и тоски. Однако хорошо знакомое чувство потери было окрашено другим, поистине удивительным, пусть мимолетным и несмелым.

Чувством, которое называется «счастье».

Георгианский период — время правления четырех подряд английских королей, носивших имя Георг (1714–1830). (Здесь и далее примечания переводчиков.)

Нет (нем.).

Добро пожаловать (нем.).

Да (нем.).

Идем (нем.).

Добрый день (нем.).

Да, естественно (нем.).

Homo erectus (лат.) — человек прямоходящий, рассматривается как непосредственный предшественник современного человека. Homo antecessor (лат.) — человек предшествующий, самый древний гоминид Европы, прямой предшественник человека гейдельбергского; возможно, оба они предки неандертальца и человека разумного. Homo heidelbergensis (лат.) — человек гейдельбергский, европейская разновидность человека прямоходящего.

Конечно (фр.).

Здесь: «как прикажете» (нем.).

Флит-стрит — улица в Лондоне, где расположены основные издательства.

Арки — национальный парк в США, в штате Юта, на территории которого находятся гигантские естественные каменные арки, сформированные эрозией.

Табернакль — знаменитый молельный дом мормонов в США, в городе Солт-Лейк-Сити.

Возможно (фр.).

Пене арабиата — разновидность очень острой итальянской пасты.

Это тайна (фр.).

Эпатировать буржуа (фр.).

Так вот ( фр.).

Томми — прозвище английских солдат.

Два жареных бифштекса, пожалуйста. Одно пиво для меня и… (фр.)

Камден — район Лондона.

Совершенно верно (фр.).

Здесь: «смысл существования» (фр.).

Саттон-ху — курганный некрополь VI–VII веков в Англии; Паленке (название условное; подлинное название не сохранилось) — развалины большого майяского города в Мексике, существовавшего до IX века.

Хедж-фонд — инвестиционный фонд, как правило спекулятивный, нацеленный на получение максимальной прибыли при любых условиях.

В расчете на душу населения (um.).

Целиком, полностью (um.).

Не за что (исп.).

Форрест Гамп — герой одноименного американского фильма, слабоумный молодой человек с мягким характером.

«Данкин Донатс» — сеть закусочных быстрого обслуживания, в которых продаются фирменные пончики и кофе.

По-провансальски (фр.).

В данном русском переводе вместо tundish стоит «цедилка», но это импровизация переводчика (весьма удачная, надо признать); это слово действительно редкое для литературного произведения, поскольку носит сугубо технический характер (применяется в металлургии) и буквально означает «разливочное устройство или разливочный желоб».

Отрывки из книги Д. Джойса в переводе М. Богословской-Бобровой.

Черт побери! (фр.)

Образ действия, «почерк» (лат.).

Человек умелый, высокоразвитый австралопитек (лат.).

Бетти Буп — персонаж короткометражных мультфильмов 1920-1930-х годов.

Здесь: «побудительный мотив» (фр.).