Японский ниндзя пробирается с секретным заданием в замок германского императора. Татарский нойон принимает участие в рыцарском турнире. Никейская царевна-ворожея, наследница византийского престола, выходит замуж за русского князя-волхва, но таит от супруга свои истинные помыслы…
В этом мире интриги, колдовство, магические поединки и кровавые схватки — в порядке вещей. Здесь чародейские Темные Тропы, скрадывающие пространство, позволяют переноситься на немыслимые расстояния. И где-то здесь же спрятана Черная Кость — древняя реликвия, способная подарить неслыханное могущество.
v 1.0 — создание файла Corvi;
Прошу уважаемого проницательного читателя учесть, что Ищерское княжество — вымышленное и его не следует путать с мещерскими землями. Также недопустимо утверждать, будто упомянутый в романе Острожец имеет какое-либо отношение к реально существовавшему Городцу. И конечно, совершенно неуместны прямые аналогии (как бы порой ни хотелось их провести) между книжными героями и историческими личностями. Император Феодорлих II Гуген не имеет ничего общего с Фридрихом II Гогенштауфеном, а хан Огадай — с сыном Чингисхана Октаем. Равно как нет абсолютно никакой связи между магом Михелем Шотте и известным при дворе Фридриха II ученым, переводчиком и астрологом Михаилом Скоттом. И уж тем более не нужно отождествлять царевну Арину с сестрой никейского (а впоследствии — византийского) императора Михаила Палеолога Ириной. Все прочие аллюзии, могущие возникнуть при чтении книги по не зависящим от автора причинам, тоже излишни.
Бурлила и весело поблескивала на солнце небольшая, но весьма опасная речушка, стремительное течение и коварные водовороты которой в два счета утопили бы даже опытного пловца. У горбатого мостика, переброшенного через шумный поток, нес службу дальний дозор Вебелингского замка.
Служба, не в пример бурной реке, текла спокойно и однообразно. Здесь, на отдаленных подступах к крепости его величества Феодорлиха Второго, властителя Священной Германо-Римской империи, не происходило ничего, ну то есть абсолютно ничего, заслуживающего хотя бы маломальского внимания. На широком тракте, ведущем к мосту, и открытых, хорошо просматриваемых лугах на противоположном берегу давно не появлялось ни одной живой души, на рогатки, перегораживающие дощатый настил, никто не покушался, и мостовая стража вот уже вторые сутки маялась от безделья и скуки.
Полдюжины кнехтов лениво поглядывали за реку. Чуть поодаль — в тени одинокой сосны — дремал, привалившись к шершавому стволу, долговязый рыцарь, поставленный над кнехтами. Сброшенные шлем и подшлемник валялись рядом. Меч в ножнах, прикрепленных к перекошенной перевязи, лежал на коленях. Глаза рыцаря были прикрыты, зато с гербовой котты, надетой поверх кольчуги и стального нагрудника, на мост грозно взирала рогатая бычья голова. Такая же голова украшала и большой треугольный щит, подвешенный на сухой сосновый сук.
В стороне паслись стреноженные лошади. У самой воды молодой оруженосец прилежно чистил статного и крепкого рыцарского коня белой масти. Именно этот глазастый юнец и заметил первым темное пятно, движущееся по безлюдному тракту.
При ближайшем рассмотрении пятно оказалось черной монашеской рясой, и встрепенувшаяся было стража вновь расслабилась. В самом деле, какую опасность может представлять одинокий богомолец?
Росточка путник был невеликого, сложения — худощавого. Просторная ряса, судя по цвету — бенедиктинская, висела на нем, как тряпка на пугале, и к тому же зияла прорехами. Рваную рясу подпоясывала длинная грубая веревка того же черного цвета, небрежно обмотанная вокруг талии. Оба конца веревочного пояса зачем-то были пропущены в дыры между широкими складками балахона и упрятаны где-то под полами рясы. На груди покачивался простенький деревянный крестик. Широкий куколь, наброшенный на голову и тщательно затянутый у подбородка, полностью скрывал смиренно опущенное лицо. То ли монах пообещал Господу во искупление грехов хорониться от солнечного света, то ли просто лик имел настолько уродливый, что всячески избегал показывать его окружающим.
При ходьбе странник опирался на небольшой, чуть выше пояса, посох с острым металлическим наконечником снизу и с тремя широкими железными кольцами посередине. Впрочем, едва ли пилигрим нуждался в такой подпорке. Ноги странствующий клирик переставлял бодро — как сильный и опытный ходок, нимало не утомившийся в пути.
Бенедиктинец явно намеревался перейти на противоположный берег, и ни мостовая стража, ни рогатки, преграждавшие путь, его не смущали. Это было любопытно. Это могло хоть ненадолго развеять скуку.
Когда монах уже подходил к мосту, от группки стражников отделился рослый воин в легкой кольчужной рубахе и широкополом шлеме-шапеле. Взвалив на плечо короткое копье, кнехт чуть сдвинул рогатки, протиснулся в образовавшуюся щель, вновь закрыл за собой проход и направился навстречу путнику.
— Святой отец, нельзя вам дальше! — пробасил страж. — К Вебелингу никого пускать не велено.
Маленькая фигура в черном одеянии даже не замедлила шага. Незнакомец двигался себе дальше, будто не видя и не слыша ничего вокруг. Вставшего на пути вооруженного стражника пилигрим обошел стороной, словно какое-нибудь дерево или пень.
— Святой отец, да вы никак оглохли! — окликнул его озадаченный кнехт. — Сказано же: на тот берег ходу нет. Поворачивайте назад.
Ответа не последовало. Уста монаха либо сковывал обет молчания, либо путник просто не желал разговаривать. Странный бенедиктинец упрямо двигался к мосту, проход через который был закрыт. Для всех закрыт. Для странствующих служителей божьих — тоже.
— Слышите меня, святой отец? — Кнехт следовал уже позади шустрого клирика и едва за ним поспевал. — Обойдите замок южным трактом, коли так невтерпеж. Потом продолжите путь…
Монах закивал невпопад, чуть колыхнув плотную ткань капюшона. Кивал пилигрим быстро и часто: по кивку на каждый шаг. Только шагал он при этом по-прежнему к мосту. За рогатками зашевелились кнехты. Поднялся, недовольно бормоча что-то под нос, разбуженный рыцарь с быком на груди. Юный оруженосец, забыв о коне господина, с интересом пялился на противоположный берег. Намечалось развлечение.
— Вернетесь за холмы, дойдете до первой развилки… — объяснял копейщик путнику.
Кнехт пока сдерживался, стараясь быть любезным с монахом.
А непонятливый бенедиктинец уже вступал на мост. Все так же — согласно кивая. Все так же — не сбавляя скорости.
— … Там свернете направо — к лесу…
А острый конец монашеского посоха уже — тук-тук-тук — бодренько стучал по дощатому настилу.
— … Потом — пойдете прямо. Потом…
А монах уже подходил к запретным рогаткам, перегораживавшим мост. Туда же с противоположного берега подтянулись хмурые стражники, которые, в отличие от своего товарища, явно не были склонны к долгим словесным увещеваниям.
— Да куда ж ты прешь-то, осел чернорясный! — Кнехт, семенивший позади бенедиктинца, наконец взорвался. Терпение копейщика было утрачено, весь имевшийся в наличии запас уважения к духовному сану — исчерпан. — Стой, тебе говорят! И капюшон сними! Нечего морду прятать!
Одной рукой стражник грубо схватил пилигрима за плечо. Другой поднял копье, намереваясь хорошенько наподдать древком. И…
Что-то странное произошло в следующий миг. Монах вроде бы и не сделал ничего, а посох в его руке вдруг взметнулся вверх, словно бы сам собой. Острый железный наконечник оторвался от досок и ударил снизу — под подбородок кнехта, за кожаный ремешок, удерживавший шлем на голове.
Удар был стремительным, точным и сильным. Острие посоха проломило кадык, разорвало артерию. И тут же с влажным смачным хлюпом вынырнуло из пробитой шеи. Тугая красная струя окропила заградительные рогатки и доски моста.
Хрипящий, хлещущий кровью в два горла — изо рта и из жуткой рваной раны на шее, — кнехт отшатнулся к невысоким перильцам. Повалился навзничь — спиной проламывая хлипкие перильца. Выроненное копье сразу полетело вниз. Его хозяин на миг задержался над водой. Одной рукой копейщик держался за пробитую глотку, другой — беспомощно хватался за воздух. Увы, воздух оказался плохой опорой. Над краем моста мелькнули ноги. Кнехт с шумным всплеском ушел на дно, придав мутному бурлящему потоку красноватый оттенок.
— Тревога! — истошно проорал кто-то.
Крепкая солдатская брань неслась со всех сторон. Стражники, всполошившись уже по-настоящему, хватались за оружие. Один из кнехтов, отступив назад, спешно прилаживал к арбалету зарядный рычаг «козьей ноги». Стряхнув остатки сна, к мосту бежал бычий рыцарь. Как был бежал — без шлема, без щита, на ходу вырывая из ножен длинный меч.
— Взя-а-ать! — Крик рыцаря разнесся над рекой, перекрывая ругань кнехтов. — Схватить его!
На прежнем месте остался только оруженосец. Растерявшийся юнец стоял столбом со скребком в руке, с вытаращенными глазами и с отвисшей челюстью. Белый конь, подняв голову, тоже смотрел на мост, где события уже развивались вовсю.
Бенедиктинец, хлопнув подолом и широкими рукавами рясы, с невероятной легкостью перемахнул через заостренные колья рогаток. Словно огромная черная птица перепорхнула…
Монаха тут же обступили кнехты. Участь безумца казалась предрешенной. Два копья — справа. Боевой топор на длинной рукояти и булава — слева. Щиты толкают к рогаткам. И вот-вот подоспеет рыцарь с мечом. И арбалетчик уже вкладывает болт в ложе взведенного самострела.
У дерзкого клирика с палкой в руках не было никаких шансов. Но палка эта… вдруг…
Раз — и руки пилигрима провернули посох.
Два — и посох преломился надвое.
Три — и из-под дерева показалась полоска темной стали.
В правой руке бенедиктинец держал диковинный потаенный меч — не очень длинный, прямой и узкий, без эфеса, без дола, с односторонней заточкой, с резким скосом на конце, образующим острие. Верхняя часть монашеского посоха оказалась удлиненной рукоятью, вполне пригодной не только для боя одной рукой, но и для обоерукого хвата. Нижняя — полая, с выточенной сердцевиной, укрепленная железными кольцами — представляла собой ножны. Ее бенедиктинец сжимал в левом кулаке. И не просто так сжимал.
Сильный взмах… Полая палка-ножны описала широкую дугу перед лицами воинов, подступавших слева. Кнехты инстинктивно прикрылись щитами. Только это не помогло.
Ножны были потаенным вместилищем не только для клинка. От резкого движения из нижней части посоха вылетел мелкий и чрезвычайно едкий порошок. Размазанная по воздуху пыльная струйка окутала головы двух стражников. Вопли, проклятия, стоны… Побросав щиты и оружие, оба кнехта схватились за глаза.
Рыцарь с быком на груди больше не требовал хватать чернорясного путника живым.
— Убить! — запоздало прокричал он. — Убить монаха!
А бенедиктинец уже расправлялся с другой парой стражников. Убивал он — не его. Причем убивал клирик быстро, ловко и хладнокровно. Убивал просчитанными, стремительными, скупыми, но смертоносными движениями.
Темный, не отражавший света клинок легко, как хворостину, срубил наконечник с копья, целившего в грудь пилигрима. Второе копье отвели в сторону крепкие ножны, вовремя подставленные под удар. Два ответных удара монаха были столь молниеносны, что практически слились в один.
Рубящий…
Узкая полоска стали, чуть скрежетнув, рассекла кольчужную рубаху и, отмечая свой след другой полосой — широкой, кровавой, — прошла через плечо и грудь ближайшего копейщика. Из пальцев разрубленного кнехта выскользнуло бесполезное древко с косым срезом на конце.
… И — колющий.
Шагнув вперед, монах с силой выбросил руку на всю длину. Ткнул окровавленным клинком под нагрудную железную пластину — в кожаный доспех, прикрывавший живот второго копейщика. Пропорол и доспех, и живот. Плечом спихнул раненого с моста, предоставляя мутным водам возможность поглотить очередную жертву.
С воющими и стенающими кнехтами, ослепленными неведомым порошком, бенедиктинец расправился еще быстрее.
— Ваша милость! — предупреждающе выкрикнул арбалетчик и вскинул заряженный самострел.
Бычий рыцарь, не оглядываясь, отпрянул от моста — с пути арбалетного болта. Рявкнул через плечо:
— Стреляй!
Воинствующий клирик, однако, опередил их и на этот раз. Черный монах вдруг бросил под ноги свой меч и ножны. Правая рука бенедиктинца нырнула в прореху под левым рукавом дырявой рясы и тут же резко, с подкрутом дернулась обратно — словно пуская по воде плоский голыш. И в самом деле — в воздухе мелькнуло что-то маленькое, темное, приплюснутое. Одно, второе, третье…
Глухой стук, звон металла о металл и вскрик раздались почти одновременно.
От шлема арбалетчика отскочила черная металлическая звездочка с отточенными до бритвенной остроты лучами. Еще одна такая же застряла в ложе самострела. Третья торчала между глаз стрелка.
Арбалетчик покачнулся. Шагнул назад. Рука судорожно сжала пусковую скобу, но сорвавшийся с тетивы болт летел уже не прицельно, а вверх и в сторону. Над мостом. За реку.
Стрелок медленно оседал наземь. Арбалетчик стал шестой жертвой монаха, однако рыцарь, потерявший всех кнехтов, был столь же упрям и бесстрашен, как и животное, изображенное на его гербе. Он вновь бросился в атаку, торопясь взбежать на мост, прежде чем убийца в бенедиктинской рясе успеет схватиться за меч. Свой клинок бычий рыцарь держал перед лицом — на тот случай, если придется отражать смертоносные черные звезды противника. Но пилигрим не поднимал меча и больше не метал диковинных снарядов. Быстро и мягко отступив на шаг, на два, на три — и тем немного увеличив дистанцию, — монах неожиданно рванул из-под рясы конец черного веревочного пояса. А впрочем, пояса ли?
Под широкой полой укрывался аккуратно свернутый моток длинной прочной веревки с диковинным кинжалом-крюком на конце. Затемненная, как у потайного меча и метательных звездочек, сталь. Два клинка на одной рукояти. Один — прямой, обоюдоострый. Другой — загнутый, будто птичий клюв или острие боевого молота, — больше похож на миниатюрный серп с односторонней внутренней заточкой.
Именно это оружие пилигрим намеревался использовать против рыцарского меча. Веревку бенедиктинец придерживал левой рукой. В правой сжимал рукоять раздвоенного кинжала.
Расстояние между противниками сокращалось. Монах уперся спиной в рогатки. Бычий рыцарь поднял клинок, намереваясь одним ударом покончить с опасным богомольцем. Не вышло.
Резким боковым взмахом справа бенедиктинец метнул кинжал-крюк в ноги противнику. Веревка с грузом на конце захлестнула лодыжки рыцаря. Темная сталь звякнула о блестящие поножи. Крюк, словно коготь, зацепился за позолоченную шпору.
Тяжелый длинный меч так и не дотянулся до монашеского куколя. Клирик дернул веревку на себя. Дощатый настил ушел из-под ног рыцаря, и тот рухнул навзничь. Затылок, не защищенный шлемом, глухо стукнулся о сухое дерево.
Зловещая фигура в черной монашеской рясе коршуном налетела на обмякшего мечника. Стремительный удар под правое запястье — и малопригодный для ближнего боя меч выскользнул из ослабевших пальцев.
Поверженный рыцарь успел, правда, левой рукой рвануть из-за пояса мизерикордию, но ловкий противник вовремя перехватил и ее. Руку с кинжалом милосердия, целившим под черный капюшон, он быстро, в одно движение, и отнюдь не милосердно преломил о подставленное колено. Хрустнула кость. Звякнула выпавшая мизерикордия. Громкий крик огласил окрестности.
Бенедиктинец рывком перекатил орущего рыцаря со спины на живот. Затем, оттянув ворот кольчуги, нанес короткий и не то чтобы очень сильный, не удар даже — тычок твердыми, как железо, пальцами. Пальцы ткнули под шею — в верхнюю часть хребта. В особую, неведомую непосвященным точку промеж позвонков.
Позвоночные диски шевельнулись и чуть сдвинулись. Чуть-чуть, самую малость. Крик оборвался.
Нет, бычий рыцарь не был мертв. Пока — нет. Скованный, обездвиженный и потерявший всякую чувствительность, он прекрасно видел и слышал все происходившее вокруг, но не мог при этом пошевелить хотя бы мизинцем. Да что там пошевелить — он не мог сейчас даже стонать. Дышать в полную грудь не было сил. Рыцарь лишь жадно ловил воздух мелкими-мелкими глотками.
Задерживаться над парализованным противником монах-убийца не стал. Подхватив свой крюкастый кинжал, он метнулся на стук копыт.
Это мальчишка-оруженосец, выйдя наконец из оцепенения, вскочил на неоседланного господского коня. Юнец решил не испытывать судьбу в единоборстве с нечистью, каким-то чудом облачившейся в монашескую рясу. Ибо только нечисть, но никак не обычный человек, способна была сотворить то, что было сотворено.
Вцепившись в пышную белую гриву, оруженосец отчаянно колотил пятками по конским бокам. Рослый жеребец зарысил, набирая скорость, перешел в галоп… Скакун, привыкший к острым шпорам, жесткой узде и более крепкой руке, разгонялся неохотно. Но все же разгонялся. Однако и демон в черной рясе никого не собирался отпускать живым с речной заставы.
Безжалостный пилигрим не только дрался, но и бегал так, как недоступно человеку из плоти и крови. Оглянувшись, оруженосец в ужасе увидел, что пеший пилигрим нагоняет его — скачущего на коне! Черная фигура словно летела над землей. Ноги монаха мелькали так, что трудно было уследить. Широкая ряса развевалась, подобно крыльям. Веревка от крюка-кинжала, будто хвост, волочилась сзади.
Порывом встречного ветра с головы преследователя сорвало капюшон. Под монашеским куколем открылось чужое, нехристианское лицо. Плоское, желтое, с маленькими злыми щелочками глаз.
Перепуганный оруженосец заорал в самое ухо коня, зарылся лицом в гриву, не желая больше смотреть. Преследователь же, не останавливаясь и не сбавляя скорости, рывком подтянул веревочный хвост, взмахнул рукой…
Крюкастый кинжал полетел вдогонку всаднику.
Беглец ощутил хлесткий удар по левому плечу. Перед глазами мелькнула черная веревка… И — изгиб темного металла. А в следующий миг заточенный с внутренней стороны крюк серпом полоснул по незащищенному горлу.
Юный оруженосец, которому не суждено было стать рыцарем, не успел даже всхрипнуть. Пальцы судорожно вцепились в гриву. Натянулась, как струна на лютне, веревка в руке монаха.
И крюк срезал, сорвал.
Голову. Целиком.
Отделенная от тела, она мячиком… комком волос… растрепанным клубком шерсти отлетела в сторону.
Мгновение, два или три обезглавленный наездник еще каким-то чудом удерживался на голой спине жеребца, брызжа кровавым фонтаном. Потом безжизненное тело оруженосца соскользнуло наземь.
Белый рыцарский конь в алых пятнах человеческой крови ошалело мчался дальше уже без всадника и без понуканий.
За жеребцом желтолицый иноземец в черной бенедиктинской рясе гнаться не стал. Вновь накинув на голову капюшон, подняв с земли окровавленный крюк-кинжал и намотав на руку веревку, он неспешно возвращался к мосту. По пути пилигрим собрал и вложил в потаенный кармашек метательные звездочки. Затем спрятал в ножны-посох короткий меч из темной стали. Лишь после этого он склонился над обездвиженным рыцарем.
Вслух черный монах не произнес ни слова. Слова сейчас были не нужны. Монах просто смотрел в лицо беспомощного пленника. Смотрел долго, молча, пытливо, не моргая. Ломая волю гипнотизирующим взглядом змеи.
Однако на поверженного рыцаря смотрел не только он. Не он один. Через узкие глазки-щелочки, едва различимые в тени капюшона, из невообразимой дали взирали и другие глаза. Чьи-то. Невесть чьи. Колдовские. Чародейские. Давящие. Перемалывающие.
Неумолимый взгляд ИНЫХ глаз становился все более отчетливым и явственным. ИНОЙ взгляд постепенно заполнял глаза человека в рясе, глаза-посредники, лишь переносившие сюда, в это «здесь» и в это «сейчас» взор истинного ХОЗЯИНА.
Взгляд неведомого колдуна — сильного и могущественного — проникал глубоко в душу и мозг бычьего рыцаря. Взгляд пронзал сердце и забирался под череп. Взгляд буравил насквозь, бесцеремонно ощупывал потаенные уголки разума и настырно ворошил память. Взгляд ГОВОРИЛ. Взгляд ВОПРОШАЛ. Один только всепроникающий взгляд. И было… это непостижимо, необъяснимо, но все-таки было ясно, о чем спрашивал тяжелый колдовской взгляд из неведомого далека. И не было ни сил, ни возможности ему противиться.
«Где?»
Безмолвный голос, неслышная речь. Особая речь, состоящая не из слов и даже не из образов, не знающая языков, звуков и жестов, но понятная обоим — и тому, кто спрашивал, и тому, кому надлежало отвечать на вопросы. И кто не отвечать не мог.
Ибо невозможно было не ответить на те вопросы, что задавались ТАК.
«Где спрятана Кость? Черная Кость?»
И не нужно было толмачей, чтобы переводить вопросы. Нужно было только мысленно выстраивать ответы. Честные ответы. Потому что сейчас других не дано. Не время и не место потому что сейчас для других.
«Не знаю. Не понимаю».
Рыцарь с бычьим гербом на нагрудной котте не лгал и ничего не скрывал. В ТАКОЙ беседе нет места ни лжи, ни скрытности. Он действительно не знал, и он в самом деле не понимал, о чем идет речь… о чем течет мысль. О чем его вопрошают ИНЫЕ глаза.
И у вопрошающего не было оснований усомниться в искренности ответа.
«Что?»
Вопрошающий задавал новый вопрос.
«Что строже всего охраняется в крепости, в которую ведет эта дорога?»
Безмолвная речь опять лилась из глаз в глаза. И через глаза-посредники, поблескивающие под черным капюшоном.
«Донжон, — покорно и без промедления отвечал рыцарь черному монаху и тому, кому монах служил. — Главная башня замка. Центральная башня за внутренней стеной. Ее верхний этаж».
«Как?»
Настойчивый вопрос пульсировал в висках вместе со стынущей кровью.
«Как туда добраться?»
И рыцарь начал воссоздавать в памяти Вебелингский замок. Полностью, во всех подробностях. Все, что знал, все, что помнил. ИНЫЕ глаза впитывали новое знание, но не вбирали его в себя, а передавали монаху-посреднику, которому надлежало войти в крепость и проникнуть в главную башню.
Потом чародейский взгляд ИНЫХ глаз исчез, бесследно растворившись в блестящих щелках черного монаха с желтым лицом. Руки пилигрима опустились на голову рыцаря, словно одаряя страждущего последним благословением. Крепкие пальцы чуть шевельнулись, сдвигая шею.
Хруст.
И чувства вернулись. А с ними — боль. Резкий, непереносимый, всепоглощающий всплеск ее на бесконечно долгий миг наполнил, заполнил, переполнил все.
И вновь бесчувствие. Теперь уже полное, абсолютное. И конец.
Боль ушла. Навеки. Всякая боль.
Бычья морда на гербовой котте больше не двигалась в такт слабому дыханию. Лишь ветерок, гуляющий над рекой, шевелил расшитую ткань на груди мертвеца. Стекленеющие глаза рыцаря — голубые и холодные — неподвижно смотрели в небесную синеву.
Иноземец в бенедиктинской рясе спустился под мост. Прежде чем продолжить путь по чужой земле, следовало отмыть одежду от чужой крови.
— Великий хан Огадай шлет сердечный привет и искренние пожелания долгих счастливых лет жизни своему возлюбленному сыну, правителю германских, италийских и прочих земель Западной стороны, достойнейшему Хейдорху из славного рода Хоохенов…
Речь держал глава татарского посольства Бельгутай. Многоопытный нойон из знатного мунгитского рода, низкорослый, крепкий и кряжистый степняк с обветренным лицом и непроницаемыми раскосыми глазами говорил неторопливо, взвешивая на невидимых весах каждое слово. Однако не избегая при этом опасных слов. На шее посла висела золотая пайцза великого хана, оберегавшая жизнь Бельгутая лучше тумена отборных тургаудов. Но только не в этих землях. В этих землях охранная пайцза теряла свою силу.
— … достойнейшему Феодорлиху из славного рода Гугенов.
Ищерский дружинник Тимофей владел языками степняков и латинян в совершенстве, а потому и был поставлен при посольстве толмачом. Усердно, с торжественно-серьезным видом он переводил на немецкий сказанное Бельгутаем. Переводил, усмехаясь про себя.
«Сердечный… искренние… возлюбленному… достойнейшему… славного…» — все эти словеса были не более чем дипломатическим лукавством. Истинная же суть витиеватой речи Бельгутая заключалась в другом: великий хан устами своего посла называет могущественного европейского монарха, императора необъятной Германо-Римской империи Феодорлиха II Гугена, не братом-ровней, а сыном и тем самым ставит латинянского правителя в подчиненное положение. Бельгутай упрямо подчеркивал это раз за разом, не страшась императорского гнева.
— … Великий хан заверяет горячо любимого сына в дружественности своих намерений, — продолжал Бельгутай. — Но великий хан выражает недоумение и глубочайшее сожаление по поводу вторжения германских рыцарей в северные урусские земли и захвата не принадлежащих немцам городов: Юрьев, Копорье, Изборск, Псков, Новгород…
Бельгутай перечислял.
Тимофей добросовестно повторял названия павших градов.
Феодорлих слушал. Молча. Пока — молча.
Аудиенция, против ожидания, проходила не в неприступной швабской крепости — родовом Вебелингском замке Гугенов, куда, собственно, и направлялся Бельгутай, а на изрядном отдалении от императорской цитадели — в баварских землях. Сюда, к берегам Дуная, со всех концов Европы сейчас стягивалось несметное разногербовое воинство. Здесь же расположилась временная ставка Феодорлиха.
Почему германо-римский император пожелал встречать послов на полпути к своему замку, было не совсем понятно. То ли Феодорлих не доверял чужакам, которые могли высмотреть для татарской конницы удобные подходы к крепости. То ли император стремился продемонстрировать силу стекающейся под его знамена рати. А может быть, имелись и иные соображения. Так или иначе, но ханское посольство препроводили от восточных границ империи в этот необъятный воинский стан.
Шатер Феодорлиха высился в самом центре лагеря. Тяжелый полог, расшитый золотом и удерживаемый толстыми подпорками-бревнами, поражал своими размерами. Просторный, как горница в княжеских хоромах, императорский походный шатер вмещал в себя и пышно разодетую свиту, и знатных рыцарей, и многочисленную вооруженную стражу, внимательно следившую за каждым движением послов.
— Как должно быть известно мудрейшему императорскому величеству, урусы являются добрыми соседями и союзниками великого хана. — Речь посла текла, как вода из неиссякаемого источника. — Более того, их земли входят в Дужучи-улус, а их коназы исправно платят хану дань и, следовательно, могут рассчитывать на военную помощь и защиту с его стороны. По этой причине посягательства германских рыцарей на северные земли беспокоят великого хана и вызывают с его стороны озабоченность не вполне понятными поступками возлюбленного сына-императора…
«Возлюбленный сын-император» — долговязый, крепкий и жилистый тевтон средних лет — восседал на высоком походном троне с резной спинкой подобно неживому истукану. Все пространство позади трона закрывала плотная занавеска — видимо, за ней располагалась опочивальня. А может быть, пряталась дополнительная стража.
Феодорлих не шевелился. С плеч императора ровными и прямыми — словно вырубленными зубилом каменотеса — складками ниспадала тяжелая мантия, обшитая мехом горностая. На голове Феодорлиха сверкала драгоценными каменьями массивная золотая корона, похожая на круглую зубчатую башню. Крупные самоцветы, вмурованные в желтый металл, особо подчеркивали рыжеватый оттенок длинных ухоженных волос. Сильные руки свободно и расслабленно возлежали на широких подлокотниках, украшенных оскаленными львиными мордами. Феодорлих смотрел поверх голов. Император, казалось, был сейчас несказанно далек от всего происходящего у подножия трона. Глаза его будто и не видели ханских послов.
Зато послов внимательно изучали другие глаза, взгляд которых особо выделялся среди прочих взглядов. В них, в глазах этих, не было ни насмешливого любопытства праздной свиты, ни кичливого презрения благородных имперских рыцарей, ни настороженной подозрительности стражей-телохранителей. В них крылось что-то иное — гораздо более опасное.
Глаза, так встревожившие Тимофея, — огромные, черные, пронзительные, — принадлежали маленькому сморщенному человечку неопределенного возраста. Неестественная худоба, заостренные черты лица и редкая козлиная бородка делали его облик смешным, однако придворным шутом он не был. Не бывает шутов с такими глазами.
Одетый в длиннополую и широкорукавную красную накидку, в легком красном колпаке, свисавшем к левому плечу и подвязанном у подбородка узкой тесемкой, в красных остроносых башмаках, латинянин расположился на невысоком стульчике у ног Феодорлиха. Что само по себе удивительно: этот большеглазый и козлобородый был единственным, кто осмеливался сидеть в присутствии императора. Кому дозволялось сидеть…
Кого Феодорлих мог одарить такой привилегией? Советника и мудреца, мнением которого особенно дорожит монарх? Нет, не в этом дело. Не только в этом, по крайней мере.
Незнакомец в красном словно восполнял недостаток внимания со стороны Феодорлиха к ханским посланцам. Он всматривался в каждого колючими пытливыми глазами. И всякий раз, когда неприятный взгляд его скользил по Тимофею, русич кожей, плотью, всем своим существом ощущал враждебные магические фибры и настырную чужую волю, бесцеремонно пытавшуюся влезть в душу и разум, норовившую прочесть сокрытые мысли и вызнать потаенные чувства.
Чтобы выдержать такое, мало было просто сопротивляться. Чтобы не открыться такому, следовало иметь волю, укрепленную силой охранных заклинаний. Если бы не колдовская защита, которую предусмотрительно поставил над ним князь-волхв Угрим Ищерский, вряд ли Тимофей устоял бы под натиском этого взгляда.
Придворный чародей — вот кем являлся латинянин, носивший одежды цвета крови… И притом чародей не из слабых.
Тимофей чувствовал, как стекает пот по спине. В глазах полыхали багровые блики. А глаза латинянского колдуна давили все сильнее, глаза старались прорвать незримый волховской щит. Напряжение росло. Но к счастью, дело близилось к концу.
— В знак своего расположения великий хан передает возлюбленному сыну-императору скромные дары…
Бельгутай выдержал паузу.
Татарский нойон был все же опытным послом. На самом деле дары, привезенные из Орды, представляли собой немалое сокровище. Золото и меха, драгоценные каменья и прекрасное оружие, дорогие одежды и лучшие кони из ханских табунов — все это было вполне достойно императора. Однако в подчеркнутой «скромности» подарков крылся тайный намек. Хан Огадай через своего посланца давал понять: он невообразимо богат, настолько богат, что нисколько не обеднеет после щедрых даров.
— … И великий хан надеется, что недоразумение, связанное с северными урусскими землями, будет улажено без ненужного кровопролития, — завершил наконец свою речь Бельгутай.
Тимофей закончил перевод.
Томительное молчание повисло в шатре. Заключительные слова кочевника можно было расценивать и как заверение в дружбе, и как предупреждение или даже угрозу.
Теперь оставалось ждать ответного слова. Приказа казнить дерзких посланцев или повеления миловать.
Феодорлих нехотя возвращался из неведомых далей, где по сию пору блуждал его взор. Император опустил глаза, нарочито небрежным взглядом скользнул по лицам послов. Покосился на колдуна у своих ног.
На миг Тимофею показалось, что между Феодорлихом и магом произошел краткий безмолвный диалог. Почудилось даже, будто латинянский колдун кивнул. Соглашаясь? Давая знак? Или позволение? Позволение императору?!
Феодорлих заговорил.
— За дары — благодарю. — Голос монарха звучал негромко, но внушительно. — Хан проявляет достойный пример поистине королевской щедрости. Ответные подарки вам вручат при следующей нашей встрече.
Тимофей переводил слова Феодорлиха, склонившись к самому уху татарского нойона, и лишь потому увидел, как дернулась — едва-едва заметно, но все же дернулась — щека Бельгутая. Слабая тень недовольства (только тень — большего послу не позволено) скользнула по каменному лицу степняка. Еще бы! Бельгутаю было от чего яриться: латинянский император сознательно избегал именовать Огадая ВЕЛИКИМ ханом.
— Что же касается всего остального… — Лицо Феодорлиха утратило былую невозмутимость. Глаза вспыхнули. Брови сошлись у переносицы. В голосе отчетливо звякнула сталь. — У меня есть только один отец. Достославный Феодорлих Первый Огненнобородый. И никакого иного отца над собой признавать я не намерен. Равно как и ничьей власти. Запомните и передайте хану мои слова. Сыновьями пусть он называет своих вассалов.
Нет, император вовсе не витал в облаках все это время. Глядя поверх голов, Феодорлих внимательно слушал послов. И главное — слышал каждое произнесенное слово.
— Теперь о русских княжествах…
Тень гневливой суровости покинула лик монарха. Губы императора неожиданно скривились в изумленной улыбке.
— Разве это я воюю земли русинов? Разве под моим предводительством взяты Псков, Новгород и прочие северные города? Разве не магистры Тевтонского и Ливонского орденов, объединившись друг с другом и призвав под свои знамена европейское рыцарство, провозгласили очередной Крестовый поход в восточные земли?
— Но разве шатры прусских и ливонских крестоносцев не стоят в этом лагере? — бесстрастно спросил в свою очередь Бельгутай. Тимофей столь же бесстрастно перевел слова степняка. — Разве рыцарские ордена не выполняют нынче волю вашего величества? Разве осмелились бы магистры сами, без одобрения императора и без наущения из Рима, тоже, впрочем, подчиняющегося вашему величеству, объявлять походы, собирать рыцарские отряды и нападать на соседей?
По шатру прокатилась волна недовольного гула. Подобный ответ-вопрос со стороны послов при желании можно было счесть непозволительной дерзостью. Однако Феодорлих предпочел улыбнуться. Еще раз. И еще шире.
— Хан Огадай хорошо осведомлен о тонкостях европейкой политики, что, несомненно, делает ему честь. Но ведь он, насколько я могу судить, разумный человек. А зачем двум умным и могущественным властителям портить отношения из-за клочка никчемной русинской земли, когда вокруг так много непокоренных народов и недоделанных дел?
«Ах, никчемная русинская земля!» Тимофей мысленно скрежетал зубами, но внешне сохранял спокойствие, как и подобает посольскому толмачу. Тимофей переводил…
— Хан еще не подчинил полностью своей власти китайские царства и южные страны, — продолжал Феодорлих. — Его конница не вытоптала персидские земли и не испробовала крепость своих мечей на сарацинских шлемах. Как видите, я тоже кое-что знаю. А потому спрашиваю…
Феодорлих выдержал паузу, прежде чем задать вопрос. Затем четко и внятно произнес:
— Стоит ли скудная дань, собираемая с русских княжеств, раздора между нами? Или дружба со слабыми, раздробленными русинами хану Огадаю важнее прочного мира со мной?
— Урусы — соседи и союзники великого хана, — сухо заметил Бельгутай.
Тимофей перевел.
— Это всего лишь слова, — небрежно отозвался император. — Любой союз действен лишь до тех пор, покуда он выгоден. Когда же вреда от него оказывается больше, чем пользы, когда союз становится ненужным и тем более опасным, от него отказываются.
— Так поступают правители Запада? — В почтительном тоне Бельгутаева вопроса и в холодно-бесстрастном переводе Тимофея не было слышно ни упрека, ни насмешки. Однако ропот в шатре усилился.
Какой-то молодой рыцарь с вышитыми на синей гербовой котте золотыми львами потянул из ножен клинок. К счастью, горячего юнца вовремя одернули более сдержанные соседи.
— Так поступают разумные правители, — процедил сквозь зубы Феодорлих. — Почему хан Огадай столь сильно дорожит дружбой с русинами? Зачем владыке степей понадобилась дикая и холодная земля, покрытая непроходимыми лесами и непролазными болотами?
Феодорлих чуть подался вперед, впившись взглядом в лица татарского нойона и толмача. Маг, сидевший у ног императора, тоже не сводил глаз с Бельгутая и Тимофея. Тимофей почти физически ощущал, как тяжелый взгляд латинянского колдуна бьется о волховскую защиту ищерского князя. Бьется, но никак не может проломиться.
Зачем? — вот вопрос, который действительно интересовал латинян. Они в самом деле хотели знать — зачем? Больше всего они сейчас хотели знать именно это.
— А зачем дикая и холодная земля урусов понадобилась могущественному императору? — вновь вместо ответа спросил Бельгутай.
И вновь Тимофей перевел вопрос на немецкий.
— Посол! — Губы Феодорлиха дрогнули. — Не слишком ли ты много себе позволяешь? Не забывай: моему терпению есть предел, а в этом лагере хватает палачей.
— Я лишь делаю то, что мне поручено: говорю слова и задаю вопросы от имени великого хана, — спокойно, не отводя глаз, произнес Бельгутай. Тимофей переводил произносимые фразы сразу же — слово за словом. — Я должен вернуться к своему повелителю с ответом самое позднее через месяц. Если я не появлюсь к оговоренному сроку, это будет наихудшим из всех возможных ответов.
Бельгутай поклонился — низко и почтительно.
Феодорлих вздохнул — глубоко и шумно.
— Пока никакого ответа я не услышал, — продолжал Бельгутай. — И я не знаю, что мне сказать великому хану об урусских землях, захваченных германскими крестоносцами. Только этим и ничем иным объясняется моя настойчивость, которая, возможно, была ошибочно принята за дерзость. Однако, уверяю вас, ваше величество, я ничем и никого не желал оскорбить.
Император и маг снова переглянулись. Островерхая шапочка колдуна чуть шевельнулась, обозначив слабый кивок.
Феодорлих повел ладонью, извещая об окончании аудиенции:
— Ступай, посол. Ответ ты получишь позже. А пока ступай.
— Фу-у-ух, крысий потрох! — выдохнул Тимофей, вытирая рукавом лоб.
Противный липкий пот до сих пор тек ручьями. Сердце в груди никак не желало утихомириться. Но послы уже отъехали от императорского шатра достаточно далеко. Теперь можно было дать волю чувствам.
— Нешто закончилось все наконец?! — пробормотал Тимофей, поглаживая верного гнедка и осматриваясь вокруг. Солнце уже клонилось к закату. — Прямо как гора с плеч! А я уж думал, головы нам поснимают за такие речи…
— Закончилось, говоришь? — Бельгутай невесело усмехнулся. — Э-э-э, нет, рано радуешься. Все еще только начинается, Тумфи.
Тимофей не обижался, когда степняки коверкали его имя, непривычное бесерменскому языку. Чего обижаться-то, если даже латинянского императора и того, вон, ханский посол на свой манер кличет. Главное, что с Бельгутаем можно иметь дело. Пока, во всяком случае, можно. И нужно.
Бельгутай не кичился данной ханом властью и не проявлял спеси, свойственной иным заносчивым татарским царевичам, князькам и темникам, был прост в общении, к посольской свите и охране относился уважительно — не как господин к слугам, а скорее как мудрый воевода к соратникам. Оно и неудивительно. В дальнем походе по чужим и отнюдь не дружественным землям любое посольство со временем становится сплоченным боевым отрядом, в котором от поступков одного человека слишком часто зависит жизнь остальных. А с русичем-толмачом ханский посланник вовсе держал себя как с равным.
Бельгутай был нойоном — кем-то вроде боярина или знатного дружинника-ипата[1] в татарском войске. Тимофей, конечно, в боярах никогда не хаживал, но вот дружинником у Угрима Ищерского тоже числился не из последних. Еще в отрочестве князь выделил его за сметливость и тягу к знаниям. Угрим специально посылал Тимофея к купцам обучаться западным и восточным языкам. С торговыми людьми Тимофей обошел все русские княжества, часто бывал в новгородских землях и за их пределами, еще чаще — у татар, с которыми ищерцы всегда старались водить дружбу, как с сильным и грозным соседом.
В общем, постранствовать и мир повидать Тимофею довелось — дай бог каждому. К двадцати пяти годкам он был знатоком иноземных обычаев и толмачом, каких поискать, и, что не менее важно, считался своим человеком при ханской ставке. Настолько своим, что, когда Угрим предложил его, «Тумфи-богатура», толмачом в посольство, снаряжавшееся в латинянские земли, татары согласились без долгих раздумий.
В воинских науках Тимофей тоже преуспел изрядно — не меньше, чем в языках. Потому и был поставлен сотником в ищерской дружине. Угрим доверял ему как никому другому. Достаточно вспомнить хотя бы, что именно Тимофей с десятком лучших гридей встретил и сопроводил к князю никейскую царевну, спасавшуюся от латинян, которые, вслед за Царьградом, подминали под себя остатки Византийской империи. Черноокая гречанка Арина искала убежища в ищерских землях. И нашла: несколько месяцев назад царевна-беглянка стала супругой князя-волхва — горбатого, старого, ликом далеко не пригожего. Но ведь стала же… Ох, Арина-Арина!
Образ молодой красавицы княгини всплыл перед внутренним взором Тимофея, не к месту и не ко времени будоража кровь и наполняя сердце непозволительной завистью к господину.
— Сегодня первый день переговоров, — задумчиво произнес ханский посол.
Тимофей тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли и возвращаясь к текущим делам.
— И сколько впереди еще дней этих — одному лишь Вечному Небу-Тэнгри ведомо, — продолжал Бельгутай. — Так что если Хейдорх вдруг пожелает покарать нас за дерзкие речи, времени у него будет предостаточно.
— М-да, Бельгутай, — со вздохом посетовал Тимофей, — служба, однако, у вас, у послов…
— У нас, — поправил татарский нойон. Затем спросил с сочувствием: — Тяжко?
— Не то слово! Будто в сече рубился от зари до заката, да без передыху.
— Непросто с императорами-то разговаривать, а?
— Эт точно, — согласился Тимофей. И, подумав немного, добавил: — Хотя, знаешь, не в императоре даже дело. Другое меня беспокоит.
— Красный шаман? — бросил на него понимающий взгляд Бельгутай. — Колдун, что сидел у ног Хейдорха?
— Ты тоже почувствовал? — встрепенулся Тимофей.
— Еще бы! — Степняк прищурил и без того узкие глаза. — Кто это, знаешь?
Тимофей пожал плечами:
— Знать не знаю, но догадываюсь. Доводилось слышать от иноземных купцов о некоем Михеле Шотте, что служит при императорском дворе. Говорят, могущественный чародей…
Тимофей выжидательно глянул на татарского посла.
— Так и есть, — кивнул Бельгутай. — В ханской ставке о Махал-шамане тоже наслышаны.
— От купцов?
— И от купцов, — неопределенно ответил степняк.
«А еще — от тайных лазутчиков хана», — мысленно закончил за него Тимофей.
Бельгутай оглянулся на высокий шатер, процедил сквозь зубы:
— Он это, колдун императорский. Точно — Махал-шаман. Больше некому. И сдается мне, Тумфи, не случайно он здесь. Что-то серьезное задумал Хейдорх. Очень серьезное.
Тимофей фыркнул:
— Вообще-то о серьезности намерений Феодорлиха можно судить уже по тому, какую рать он собирает. Ты посмотри вокруг, Бельгутай! Внимательно посмотри…
А вокруг — насколько хватало глаз — пестрели разноцветные шатры, палатки и навесы, дымились костры и бурлили подвешенные над ними походные котлы. Сновали люди, ржали кони, звенело железо. В воздухе висел несмолкаемый гомон. Многочисленные станы, сливаясь и смешиваясь друг с другом в один, великий и необъятный, тянулись вдоль правого берега Дуная.
Тимофей уже научился довольно сносно различать пестрое императорское воинство по гербам, стягам, вооружению и доспехам. Истинным хозяином латинянского лагеря являлось, конечно же, германское рыцарство. Однако доносившаяся отовсюду лающая немецкая речь была изрядно разбавлена множеством иных наречий. Над дунайскими водами расположились также итальянские и испанские, французские и бургундские, британские и моравские, датские и шведские рыцари — все как один шумные, задиристые, хвастливые, каждый при своре оруженосцев и слуг.
Гораздо тише и сдержаннее вели себя потрепанные в недавних стычках с татарами угорские и силезские отряды, которые отступили под защиту имперских границ и примкнули к силам Феодорлиха. Особняком — под знаменами с черными, красными и белыми крестами — держались молчаливые и неулыбчивые Христовы братья: тевтоны, ливонцы, иоанниты-госпитальеры, храмовники-тамплиеры…
В состав императорской армии входила также лучшая европейская пехота, успевшая уже громко заявить о себе на полях сражений. Легковооруженные английские стрелки с длинными, в рост человека, тисовыми луками, лишь немногим уступающими по дальности стрельбы клеенным из дерева и кости степняцким номо.[2] Генуэзские щитоносцы и арбалетчики с мощными тяжелыми самострелами. Наемники-кондотьеры других богатых италийских городов — закованные в латы, вооруженные копьями, шипастыми булавами и кистенями на длинных древках. Плохо одетые, почти бездоспешные, но хорошо обученные бою в строю ополченцы швейцарских кантонов с массивными алебардами. Фламандцы с огромными пиками…
Грозный вид чужого воинства волновал, тревожил, угнетал.
— Как тебе все это, а, Бельгутай? — напирал Тимофей. — Как тебе эдакая силища?
— Да, армия Хейдорха впечатляет, — согласился ханский посол.
— А для чего, по-твоему, собирают подобные армии, если не для войны?
— Для войны и собирают, — пожал плечами Бельгутай. — Иначе бы нас с тобой сюда не отправили.
— А проку-то с того, что отправили?! — Тимофей в сердцах мотнул головой. — Думаешь, Феодорлих, имея такое войско, прислушается к предупреждению хана и отступится от наших северных земель?
— Нет, я так не думаю, — спокойно ответил татарин.
— Тогда что мы здесь делаем?!
Ханский посол натянув поводья и окинул его внимательным взглядом. Тимофей глаз не отвел.
— Что мы здесь делаем, Бельгутай? — повторил он свой вопрос. — Все ведь уже ясно. Все было ясно с самого начала. Войны не избежать. Так к чему терять время на бессмысленные переговоры? Или ты приехал сюда не только для того, чтобы говорить с императором? Скажи честно, Бельгутай…
— Честно хочешь, Тумфи? — прищурившись, усмехнулся степняк. — Но тогда и ты ответь мне — тоже честно. А ты? Ты сам, Тумфи? Зачем ты примкнул к посольству? С каким напутственным словом послал тебя твой Угорим-коназ? — Улыбка ушла с обветренного лица кочевника, будто стертая незримой рукой, а вот пытливый прищур остался. — Ты ехал сюда для того лишь только, чтобы переводить чужие речи, или тебе дадено иное задание?
Бельгутай, не моргая, вглядывался в него из темных щелочек-бойниц.
Тимофей стиснул зубы. Все верно. Было! Было задание. Прозорливый нойон, конечно, не знал о том наверняка, но вполне мог догадываться. «Наблюдай не только и не столько за латинянским императором, сколько за татарскими послами, — велел Тимофею ищерский князь-волхв. — За каждым их поступком, за каждым словом. Смотри, слушай. Все. Всегда. Всюду. Помни: мое защитное слово, произнесенное над тобой, не только оберегает тебя от дурного глаза и чужой магии, но и связывает нас незримой колдовской нитью. Так что я тоже буду смотреть твоими глазами и слушать твоими ушами. Это может оказаться полезным».
Солнце медленно садилось, озаряя императорский лагерь багровыми отблесками. Посол и толмач сверлили друг друга холодными изучающими взглядами. Смотрели молча, долго, целую вечность. Так смотрят два хищника из одной дружественной — пока еще дружественной — стаи, случайно задевшие один другого. Случайно или не очень. Задевшие, а после показавшие зубы. По привычке или с тайным расчетом. Показавшие и…
И спрятавшие.
Напряженный момент испытующих взглядов миновал. Бельгутай вновь раздвинул губы в приязненной улыбке:
— Я — посол великого хана, ты — толмач при посольстве. Пусть все так и остается впредь, Тумфи, договорились? Пусть каждый несет свою службу. Сейчас мне, как никогда, нужен хороший переводчик, так к чему усложнять жизнь? Да, я тоже полагаю, что войны не избежать, но это не дает мне права прекращать переговоры с Хейдорхом.
— Зачем они нужны, переговоры эти? — прорычал Тимофей. — Кому?! Для чего?!
Два проезжавших мимо всадника в белых с черными крестами плащах покосились в их сторону. Взгляды рыцарей ордена Святой Марии были настороженными и недружелюбными. Впрочем, тевтонские братья на татарских послов иначе здесь и не смотрели.
— Ты задаешь ненужные и лишние вопросы, — негромко, но твердо ответил Бельгутай. — Тебя послал сюда твой коназ, меня — мой хан. Им, должно быть, виднее, а мы… мы просто делаем свое дело, не делать которого не можем. Вот и все.
— Все? — Тимофей шумно выдохнул. — Ох, кабы так просто оно было!
Бельгутай снова заглянул ему в глаза.
— Что с тобой, Тумфи? Объясни, что на тебя нашло? В императорском шатре ты держал себя в руках. А сейчас вдруг, ни с того ни с сего… как вы, урусы, говорите?.. Воз-бе-ле-нил-ся. Почему?
— Почему?! — Тимофей сплюнул в сердцах. — Да потому, крысий потрох, что тошно смотреть на все это воинство латинянское и ждать, пока оно двинет на Русь.
Бельгутай неодобрительно покачал головой:
— Послушай, Тумфи, ты же знаешь, великий хан…
— Что — хан?! — злобно прошипел Тимофей. — Что, Бельгутай? Думаешь, мне легче от того, что твой хан и латинянский император делят промеж себя наши земли, словно вынутый из печи пирог? А я… — Вздох, похожий на стон, вырвался из его груди. — А я вам в том помогаю.
— Вы, урусы, сами нарезали этот пирог, — беззлобно, но сухо и жестко заметил Бельгутай. — Для других нарезали — для тех, кто окажется достаточно проворен, велик и силен, чтобы проглотить его по частям, не подавившись при этом. Не ищи виноватых на стороне, Тумфи, и уж тем более не вини себя, коли ваши неразумные коназы-честолюбцы никак не могут договориться и не способны принять власть одного над всеми. Кто, как не они, в нескончаемых усобицах растерзали и обескровили ваши земли? Кто, как не они, продолжают заниматься этим по сию пору?
— Хорошо тебе рассуждать, — хмуро процедил Тимофей. — Вам-то повезло, вы-то сами все в едином кулаке собраны. Оттого и сильны в битвах. И в походах удачливы.
— Да, собраны, да, сильны и удачливы, — задумчиво покивал Бельгутай. — Сейчас — собраны, сильны и удачливы. — И почему-то отвел глаза. — Вот только не знаешь ты, Тумфи, каково нам было раньше, какие битвы кипели в степях Орхона и Керулена,[3] как жестоко сражались между собой за скудные кочевья наши курени, рода и племена и сколько доблестных богатуров полегло у отрогов Небесных гор.[4] Неведомо тебе, с какой яростью мы истребляли друг друга. И тебе, урус, не вообразить даже, какой боли и крови стоило нам единство. Но ты прав: нам повезло. Великое Небо послало моему народу великого хана — Собирателя Земель и Потрясателя Вселенной. Ибо только по-настоящему великому человеку под силу объединить свои враждующие улусы и вознестись над чужими…
Бельгутай помолчал.
— В ваших же урусских землях нет пока своего Чингисхана — достойного, честного, сурового, но справедливого правителя, думающего не только о собственном благополучии и о благополучии кучки знатнейших нойонов-бояр, а о величии — истинном, подлинном величии — всего народа. Вам попросту некого сейчас поднимать на белом войлоке к Извечному Синему Небу. В этом ваша главная беда, и в этом ваше несчастье. Коназы ваши, Тумфи, как малые дети, мыслят мелко и считают лишь городки и деревеньки — свои да соседские. Они видят не дальше приграничных поселений. Быть может, оттого так происходит, что нет в ваших землях степного простора, а леса закрывают небо и горизонт. А может быть, души ваши поросли иными лесами, мешающими единению. Никто из ваших гордых коназей не смотрит широко. Никто не зрит даже в мечтах целостной Урусии под своим началом. И — что гораздо важнее — никто из них не согласен вставать под начало другого, более достойного властителя, чем он сам. Потому-то к вам и норовят прийти чужие властители.
— Ага, а в латинянских землях и душах, значит, леса не растут? — огрызнулся Тимофей. — И спесивые имперские курфюрсты, герцоги, графы и бароны, не менее яростно, чем наши князья, грызущиеся между собой, вот так сразу взяли и покорились Феодорлиху? И воинственные ордена рыцарей-монахов тоже подчинились ему беспрекословно? И богатые вольнолюбивые города открыли ворота? И жители непримиримых провинций сложили оружие? И соседние европейские государи ничуть не противились усилению империи? И даже давний враг императорской власти — римская курия, неоднократно обвинявшая Феодорлиха в пособничестве колдовству и отлучавшая его от церкви, вдруг благословила эту самую власть? И все прошло спокойно и быстро, без крови и без розни?
— Вот в том-то и дело, что случилось это именно вдруг и сразу, — ответил Бельгутай. — В том-то и странность, что все прошло спокойно, быстро и бескровно. Так не бывает, не может и не должно быть. Даже мудрейший и могущественнейший Чингисхан объединял враждующие степные народы не один год и не один десяток лет. Он добился своего, пролив реки крови, уничтожив непокорных ханов и стерев с лица земли целые племена. Здесь же вышло иначе.
Бельгутай покачал головой:
— Еще меньше года назад страна немцев и ромеев была таким же изорванным в клочья войлоком, как и твоя Урусия, Тумфи. Но Хейдорх сумел не просто собрать разрозненные лоскутки воедино, он укрепил свою державу и расширил ее границы. За несколько месяцев! Без единой битвы! Такое не в силах человеческих. Такое можно объяснить только вмешательством иных сил. И я не думаю, что Великое Небо-Тэнгри поспособствовало в этом императору-германцу. Вряд ли стал бы помогать ему и латинянский бог, чьи служители уже не раз и не два проклинали Хейдорха. Нет, тут замешан не божий промысел, а скорее колдовство.
— Придворный чародей? — нахмурился Тимофей. — Михель Шотте?
Бельгутай утвердительно кивнул:
— Махал-шаман. В нем все дело.
Тимофей недоверчиво посмотрел на степняка:
— Хочешь сказать, что создать ТАКУЮ империю под силу колдуну?
— Не всякому колдуну, Тумфи, и не всегда. Многое зависит от того, откуда берут силу колдовские заклинания. Шаманское могущество имеет разную природу, а на свете встречаются источники поистине неисчерпаемой магической мощи.
— Какие, например?
Глаза Тимофея наткнулись на пристальный взгляд степняка. Посол что-то обдумывал. Решал: сказать? нет? Решился. Сказал. Вернее, спросил:
— Ты слышал что-нибудь о Черной Кости, Тумфи?
Бельгутай напряженно следил за лицом собеседника, высматривая каждое движение, каждое дрожание мускула…
— О чем? — изумился Тимофей.
… Но, видимо, так ничего и не выследил.
— Ладно, забудь. — Нойон небрежно махнул рукой. Как-то уж нарочито небрежно. — Это не важно. Глупые слухи, пустые сказки.
Ну, нет! Теперь уже сам Тимофей внимательно следил за татарским послом. И забывать, конечно же, ни о чем не собирался. Впрочем, щелочки-бойницы на обветренном лице степняка больше не смотрели на Тимофея. Взор Бельгутая рассеянно скользил по латинянскому лагерю.
— Я просто хочу объяснить тебе, Тумфи, что империи появляются или естественным путем, или противоестественным, — спокойно и убаюкивающе текла речь нойона. — Империю создает либо сильный правитель, стоящий над подданными, согласными признавать его силу, либо сильное колдовство, морок и обман, исподволь заставляющее подчиняться чужой воле. Иного не дано. Моему народу милостивым Небом-Тэнгри был послан Потрясатель Вселенной, пред которым склонились прочие ханы. При Хейдорхе же служит могущественный шаман, укрепляющий власть своего императора с помощью чародейства.
Бельгутай резко повернулся к Тимофею, царапнув его колючим взглядом:
— А кто и что есть у вас, Тумфи, в ваших холодных урусских краях? Справедливый и сильный правитель? Разумные коназы-ханы, готовые без ссор и взаимных обид избрать на курултае достойнейшего? Вожди-нойоны и воины-нукеры, поддерживающие лишь одного из многих? Простой люд, желающий встать под единую руку и как-то выражающий это желание? Или, быть может, где-то в ваших краях кроется великая колдовская сила, способная сравниться с силой Махал-шамана? Может, твой Угорим-коназ, о котором говорят всякое, втайне владеет такой силой?
Узкие глаза Бельгутая смотрели на него внимательно и без тени насмешки. Слишком внимательно и серьезно они смотрели.
Тимофей скривился. Ну, ведет свой род Угрим Ищерский, хозяин небольшого, затерянного в дремучих лесах княжества, от волховского племени. Ну, поговаривают в народе, будто княжий град Острожец возведен на древнем языческом капище и поставлен там неспроста. Ну, знает и умеет князь многое из того, что недоступно обычному человеку. И что с того?
Да, приколдовывал Угрим понемногу — так, самую малость. Во врачевании, к примеру, ему не было равных. И защитный заговор против черного глаза и недоброй ворожбы на Тимофея опять-таки наложил именно князь. Но в ищерских землях, где по сию пору чтут старое язычество, где ведуны и берегини встречаются в каждой деревеньке, а земля буквально пропитана магическими токами, подобное легкое кудесничество и за чародейство-то не считается.
— Обладал бы мой князь силой, на которую ты, Бельгутай, намекаешь, так давно бы ею воспользовался, — раздраженно пробурчал Тимофей. — Вся Русь была бы уже под его началом, как латинянская империя под рукой Феодорлиха. И еще неизвестно, кто кому дань платил бы — мы твоему хану или хан нам.
— Да, — задумчиво кивнул Бельгутай. — Может быть, и воспользовался бы.
Может быть?! Ишь, он еще сомневается, бесермен косоглазый!
— Э, да чего с тобой говорить-то! — досадливо махнул рукой Тимофей, отказываясь от дальнейшей беседы.
Сытый голодного не разумеет. И сильный не поймет — нет, не слабого даже, но никак не умеющего собрать в единый кулак свою тоже немалую, в общем-то, силушку. Немалую, но разбросанную, рассеянную, раскиданную. Растрачиваемую на бестолковую и бессмысленную борьбу против себя самой.
Хотя, пожалуй, кривил тут все же душой Тимофей. Понимали они с Бельгутаем друг друга, хорошо понимали. Но только горше от того понимания становилось. Тимофей аж давился лютой бессильной злобой, чувствуя в глубине души: прав татарский посол, кругом прав. Как ни крути, а нечем нынче похвастаться Руси-матушке, вконец ослабевшей в междоусобных раздорах. И надеяться ей пока не на что.
Дальше ехали молча. Бельгутай искоса поглядывал на толмача. Тимофей угрюмо смотрел вперед. В голове неподъемными валунами ворочались тяжелые, безрадостные думы.
Вот Германо-Римская империя — это не Русь, это совсем другое дело. Верно ведь подметил ханский посланник: Феодорлиху в последнее время действительно сопутствовала небывалая, невиданная, необъяснимая удача. Везде, во всем. За короткое время латинянскому императору удалось объединить разрозненные немецкие княжества и герцогства, приструнить гордых курфюрстов, вернуть и приумножить влияние в заальпийских областях, подчинить своей воле богатые города Германии и Италии и всю торговую северную Ганзу, сломить сопротивление швейцарских кантонов и урвать изрядные территории у соседей.
Феодорлих умудрился также завершить затянувшееся противостояние императорской короны с папской тиарой в свою пользу. Случилось это после странной и внезапной, но пришедшейся так кстати кончины Геогория Девятого — того самого понтифика, что проклинал и отлучал Феодорлиха от церкви за пособничество чернокнижию.
Со смертью Папы словно бы умерли и все обвинения против императора. Что произошло на самом деле — неведомо никому, но некоторое время спустя святой престол занял если и не прямой ставленник Феодорлиха, то уж во всяком случае не желавший вступать в открытую конфронтацию с императорской властью новый понтифик Оцелесиан.
Заручившись поддержкой Рима, демонстрируя мощь имперской армии и необыкновенную удачливость, Феодорлих легко заключал выгодные договора с европейскими государями. Священная Германо-Римская империя столь же стремительно набирала мощь на западе, сколь неотвратимо росло на востоке могущество татар. Столкновение было неизбежным, и меж двух жерновов попадали раздробленные, ослабленные междоусобными войнами русские княжества.
Особого выбора тут не было: не имея возможности отбиваться от наседавших с двух сторон чужаков, приходилось либо идти под латинян, либо водить дружбу со степняками. Большая часть князей предпочла последнее, рассудив, что татары будут меньшим из зол. Что, впрочем, и неудивительно. Германские рыцари приходили на захваченные земли всерьез и надолго. В завоеванные территории латиняне вцеплялись мертвой хваткой: занимали города и крепости, строили новые замки, огнем и мечом насаждали римскую веру, истребляли или полностью онемечивали население, которое и за людей-то не считали. Степняки же по большому счету не особенно и зарились на малопригодные для кочевий русские земли и практически не вмешивались в управление княжествами.
Хан, в отличие от императора, предлагал не столько рабство, сколько союз. Да, облагал данью, но она была не больше, чем та, что допрежь сами русские князья платили друг другу, или та, что платят младшие ханы старшему. И уж во всяком случае, дань эта оказалась несоизмеримо меньше платы, взимаемой с покоренных народов латинянами.
Собственно, дело было даже не в дани как таковой. В грядущей войне с Западом татарам требовались беспрепятственные проходы по неприветливым русским лесам, продовольствие, фураж и хотя бы маломальская поддержка населения. Хану нужны были надежные тылы, а потому кочевники старались не восстанавливать русичей против себя. Наоборот — всячески привлекали на свою сторону. Немало русских ратников, жаждавших поквитаться с латинянами за прежние обиды, вступали в татарские войска. Особенно много желающих приходило из новгородских земель, разоренных тевтонскими и ливонскими крестоносцами.
Орденские рыцари и примкнувшие к ним многочисленные полубратья нанесли удар по Северной Руси не случайно. Татарская конница не могла вовремя поспеть на помощь по непролазным болотам и чащобам, а потому новгородцы бились с рыцарями сами. Сопротивлялись отчаянно, но силы оказались неравными, а хорошо подготовленный натиск бронированных «свиней» — внезапным и мощным. К тому же среди купцов — как немецких, так и новгородских, тесно связанных торговыми интересами с Ганзой, — нашлись пособники, охотно открывавшие перед крестоносцами крепостные врата.
Северо-западный оплот Руси пал. Толпы беженцев устремились на юг и восток. А вслед за беженцами двинулись передовые рыцарские отряды. Угроза нависла над Полоцким, Смоленским и Ростово-Суздальским княжествами. Да и ищерцы уже начинали чувствовать себя неуютно.
Татары, пропущенные низовыми русскими князьями и поддержанные ими, нанесли ответный удар с юга. Степняки совершили опустошительные набеги по силезским, моравским и угорским землям, прошлись сокрушительным смерчем вдоль восточных границ латинянской империи от Далмации до Одера, грозя отрезать от Германии Померанию, тевтонскую Пруссию и Ливонию.
Крестоносцы прекратили продвижение по русским землям. Остановились и татары. На время война, о которой пока в открытую не объявляла ни одна из сторон, затихла. Противники накапливали и перегруппировывали силы для нового — решающего — удара. В ставку императора прибыло ханское посольство…
Императорский шатер опустел. Феодорлих повелел удалиться всем, оставив при себе только мага-советника и распорядившись оцепить шатер снаружи, чтобы никто не смел помешать предстоящему разговору.
Огромный плотный полог, растянутый на бревнах-подпорках, огораживал пространство размером с небольшой замковый зал. Дополнительные тяжелые занавеси, спускавшиеся вдоль стен, скрадывали любые звуки. А особое колдовское заклинание, произнесенное придворным чародеем, вовсе не позволяло подслушивать тайные беседы. В таком шатре можно было говорить, не опасаясь чужих ушей.
Феодорлих заговорил первым:
— Ты что-нибудь нащупал, Михель?
— Ничего, ваше величество, — вздохнул маг. — Над главным татарским послом свершен защитный ритуал, укрепляющий его волю и препятствующий воле чужой. Магическая защита крепкая, опытным колдуном поставленная. В истинные помыслы ханского посланца я проникнуть не смог.
— Защищен только он?
— Не только, — качнулся красный колпак чародея. — Еще — посольский толмач.
— Толмач? — Император удивленно поднял бровь. — Он ведь вроде бы даже не из татар?
— Русин, — кивнул маг. — Я узнавал.
— Любопытно… очень любопытно… — Холеные пальцы Феодорлиха забарабанили по лакированному подлокотнику трона. — А впрочем, все эти восточные варвары одинаковы. Так, говоришь, русин-переводчик тоже закрыт?
— Да, ваше величество. Его мысли мне прощупать не удалось.
— Кто-нибудь еще, Михель?
— Нет, — покачал головой маг. — Больше ни над кем не стоят магические щиты. Посольская свита и стража открыты.
— И что? — нетерпеливо подался вперед Феодорлих.
— Они не несут в себе никаких тайн. Они просто приставлены сопровождать и охранять, но сами ничего более не ведают.
— Значит, истинную цель посольства знают только двое?
— Или у каждого из этих двоих есть своя сокрытая цель.
Феодорлих задумался.
— Можно будет что-нибудь выяснить, когда они уснут?
— Не выйдет, ваше величество. Когда человек спит, спят и его сокровенные мысли, и его память. А вот воля — не спит. Попытка взломать защиту ничего не даст. Такая попытка только разбудит и насторожит послов.
— Возможно ли вообще пробить их магический щит?
— Если бы при мне были Черные Мощи, — чародей поднял глаза на императора, — это не составило бы труда. Но поскольку реликвия сейчас находится в Вебелинге, а вы не пожелали пускать туда послов…
— Пускать чужаков в крепость, где хранится главное сокровище империи, слишком рискованно, — строго оборвал его Феодорлих. — Вывозить Мощи оттуда тем более опасно. Вебелинг — надежное место. Ты же сам заговаривал замковый донжон до такого состояния, что теперь туда не проникнет незамеченным ни один колдун. Ни один маг не сможет даже приблизиться к крепости. А прочих злоумышленников остановят мои дозоры, каменные стены и замковый гарнизон. Так что забудь пока о Мощах, Михель. Пусть они лежат там, где лежат.
— Да, я все понимаю, ваше величество, — склонился красный колпак. — Просто беспокоюсь, когда приходится удаляться от Мощей.
— Что именно тебя беспокоит? — нахмурился император.
Чародей вздохнул:
— Прятать Черные Мощи за непроницаемыми колдовскими запорами я уже не могу. Слишком много долгоиграющих заклинаний произнесено над ними и слишком много запущено магических процессов, необходимых для укрепления империи и нуждающихся в постоянной подпитке от реликвии.
Феодорлих недовольно повел бровью:
— Хватит, Михель! Сейчас ты мне нужен здесь. О Мощах не волнуйся — они находятся под надежной охраной и никуда из Вебелинга не денутся. Подумай лучше о том, как преодолеть колдовскую защиту послов, не прибегая к помощи реликвии.
Михель развел руками.
— Есть только два способа: либо сломить волю ханских посланцев, что мне представляется маловероятным, либо чем-то отвлечь ее…
— Сломить? Отвлечь? — повторил Феодорлих. Кривая усмешка скользнула по губам императора. — Ты предлагаешь пытки?
— Нет-нет-нет, — трижды дернулся красный колпак. — Как раз пытать послов не следует, ваше величество. Пока, во всяком случае. От любого магического щита может тянуться незримая нить к поставившему его. Маг или маги, закрывшие послов, наверняка все видят их глазами и слышат их ушами. Возможно, они даже смогут заставить послов покончить с собой, если сочтут это необходимым для сохранения тайны. А от мертвеца не будет проку. Мертвец не расскажет уже ничего. Мертвого не оживят и не подчинят даже Черные Мощи. По крайней мере, одной реликвии для этого недостаточно.
— Тогда что нам делать, Михель? — хмуро спросил Феодорлих. — Как тогда поступить? Мне нужно знать, с какими помыслами прибыли сюда эти двое.
— Я сказал все, что мог, ваше величество. Нужно придумать, чем отвлечь внимание послов. Внимание и волю. Целиком.
— И что же, по-твоему, может без остатка поглотить внимание и волю человека?
— Ну-у-у… — Маг закатил глаза. — Это могла бы быть, к примеру, вооруженная стычка.
— Стычка? — встрепенулся Феодорлих. — С послами? Это-то как раз устроить проще простого. Внезапно атаковать лагерь татар, заставить их сражаться… Вот только…
Император осекся.
— Ты же утверждал, что в случае опасности послы могут убить себя по воле колдунов, которые закрыли их магическими щитами.
— Могут, — кивнул Михель. — Если тем, кто стоит за послами, покажутся подозрительными наши действия по отношению к ним.
— Значит… — Император надолго замолчал, размышляя. — Значит, схватка, о которой ты говоришь, не должна вызывать подозрений.
— Правильно, ваше величество, — улыбнулся маг. — Пусть это будет не смертельная рубка и не попытка пленить послов, а битва, сражаться в которой глава и толмач татарского посольства пожелают сами, без принуждения и опаски. И притом не только они, но и другие воины посольства — так у неведомых нам наблюдателей окажется еще меньше поводов для беспокойства. Пусть это будет битва-игра, битва-состязание, достаточно безобидная, но полная боевого азарта и некоторой доли риска, чтобы участвующие в ней целиком сосредоточились на победе и как можно меньше думали обо всем остальном. И чтобы нам оставалось только выбрать наиболее подходящий момент.
— Погоди-погоди! — хмыкнул Феодорлих. — Кажется, я начинаю понимать, куда ты клонишь, Михель.
Император поднялся с трона и прошелся по шатру. Остановился перед магом. Произнес — твердо и решительно:
— Не будем откладывать. Начнем прямо сейчас. На подготовку потребуется часа полтора-два, не больше.
— Близится ночь, ваше величество, — напомнил Михель.
— Тебе это помешает?
— Отнюдь, — пожал плечами придворный чародей. — Скорее наоборот. Вечерняя магия сильнее утренней, а ночная — сильнее дневной.
— Вот и я о том же. Зачем понапрасну терять время, если можно сразу получить ответы на интересующие нас вопросы? На важные вопросы. Очень важные, Михель…
Татарское посольство располагалось в стороне от латинянского лагеря. Степняки стояли привычным куренем: войлочный шатер нойона — в центре, вокруг на небольшом удалении — кожаные палатки-майхамы нукеров. Только палатка Тимофея лепилась почти впритык к походному жилищу Бельгутая: толмач всегда должен находиться поблизости.
Дозоры несли как обычно — как в дикой степи, как на вражеской территории, не особо полагаясь на гостеприимство латинян и обещанную императором неприкосновенность посольства. А потому одинокого всадника, направляющегося к куреню, бдительная стража заметила издали.
Когда молодой рыцарь с гладким мальчишеским лицом и грозными, вышитыми золотом львами на синей нагрудной накидке приблизился к татарскому лагерю, Бельгутай и Тимофей уже ждали гостя перед шатром нойона. Тимофей вспомнил, что во время недавней аудиенции видел и это надменное лицо, и этих золоченых львов. Юный рыцарь состоял в свите Феодорлиха. Именно он едва не сорвал переговоры, схватившись за меч.
На нукеров, преградивших путь, всадник даже не взглянул. Гарцуя на горячем вороном жеребце, наездник прокричал по-немецки через головы стражников:
— Я — барон Зигфрид фон Гебердорф! Послан его величеством!
Тимофей шепнул в ухо Бельгутаю:
— Говорит, что посланник от Феодорлиха.
Этот вечерний визит был неожиданным и странным. Бельгутай, однако, ничем не выказал ни удивления, ни тревоги и велел страже расступиться.
Фон Гебердорф подъехал ближе. Не сочтя нужным покинуть седло, германец заговорил вновь — выпятив губу и свысока обращаясь одновременно к Бельгутаю и Тимофею:
— Его величество сегодня был восхищен смелостью ваших речей, но он полагает, что посланники хана Огадая могут быть храбры не только на словах.
Тимофей угрюмо смотрел на молодого рыцаря, но не спешил переводить. Он пока не понимал, что нужно этому не по годам чванливому немцу.
— Его величество желает оказать вам честь и приглашает вас двоих, а также лучших воинов посольства принять участие в императорском турнире, — продолжал тот. — Турнир состоится сегодня в полночь, и его величество будет рад увидеть на ристалищном поле боевое искусство своих гостей. После этого переговоры продолжатся. Но конечно, если… — губы германца скривились в глумливой ухмылке, — если доблестные татарские витязи предпочтут наблюдать за боями со стороны…
Фон Гебердорф так и не закончил фразы. Молокосос смотрел на них насмешливо и вызывающе.
Бельгутай в ответ окинул рыцаря холодным взглядом бесстрастных раскосых глаз. Затем повернулся к опешившему и утратившему на время дар речи Тимофею.
— Тумфи, о чем говорит этот молодой воин и почему он так улыбается?
— Знаешь, Бельгутай, тут такое дело… — Тимофей озадаченно почесал в затылке. — На турнир нас, в общем, кличут.
— То-ри-ни? — свел брови Бельгутай, с трудом проговаривая незнакомое слово. — Что такое торини, Тумфи?
— А забава такая ихняя, латинянская. Ну… навроде наших кулачных боев или ваших богатурских игрищ, только пышнее и красивше обставленная. Потешная брань, в которой все как в настоящей сече. Рыцари, обрядившись в доспехи, вышибают друг дружку копьями из седел, а то, случается, мечами и палицами охаживают.
— Опасное состязание? — блеснули интересом щелочки узких глаз.
— Да как сказать… — пожал плечами Тимофей. — Убивать-то там особо не убивают, но бока мнут основательно. Случается, порой, и калечат. Но это все равно никого не останавливает. В турнирах рыцари показывают свое воинское мастерство и славу обретают, без которой им — никуда. Кроме того, и конь, и доспехи побежденного становятся трофеем победителя.
— Полезное занятие — турини, — одобрительно кивнул Бельгутай. — Сразу ясно, кто чего стоит в бою. Да и чужой конь с доспехами лишними никогда не будут. Справедливо, что они достаются сильнейшему.
— Так-то оно так… — Тимофей покосился на молодого германца. — Да нас, видать, неспроста туда приглашают.
— В чем ты видишь хитрость, Тумфи? — сразу насторожился татарин.
— Может быть, на самом деле никакого подвоха и нет. Но насколько мне известно, в турнирах не дозволено участвовать тому, кто не имеет рыцарского звания. А нас с тобой в рыцари пока не посвящали. И потом… Не слышал я прежде о полуночных турнирах. Если Феодорлих столь сильно меняет общепринятые правила, значит…
— Значит? — нахмурился нойон.
— Значит, ему это нужно, Бельгутай.
— Зачем? — Брови посла вовсе слились в сплошную темную линию над переносицей.
— А кто ж его, крысий потрох, разберет-то! — пожал плечами Тимофей. Глянул исподлобья на фон Гебердорфа, добавил: — Хотя посланник Феодорлиха обмолвился, будто императору не терпится посмотреть на наше воинское искусство. То есть на ваше — в первую очередь. Может, в том и кроется причина. Смысл вроде бы есть. Если готовишься к войне, следует хорошо представлять, с каким противником придется иметь дело. А императору пока только понаслышке известно, как вы, татары, ведете себя в бою.
— Думаешь, стоит отказаться? — прищурился Бельгутай.
— Вообще-то этот немец, — Тимофей бросил еще один быстрый взгляд на фон Гебердорфа, нетерпеливо ерзающего в седле, — говорит, что переговоры продолжатся после турнира. Возможно, Феодорлих вовсе не пожелает вести их, пока собственными глазами не увидит, на что способны твои воины. В общем, тебе решать, что показывать латинянскому императору, а что нет.
Бельгутай ненадолго задумался. Спросил:
— Что бы ты посоветовал, Тумфи? Ты более сведущ в латинянских делах.
Мудрый посол никогда не пренебрегал чужими советами, и Тимофей снова поскреб в затылке, рассуждая вслух:
— Вовсе не идти на турнир — прослыть трусами. Пойти и проиграть — лишний раз вдохновить латинян на войну и уверить их в победе. А победить самим — показать свою сноровку и привычную манеру боя. Такая победа может впоследствии дорого обойтись. Впрочем, победить на ристалищном поле по латинянским правилам будет непросто. Ты уж не серчай, но рыцари к турнирным боям более привычны, чем твои нукеры. Они на этих боях, почитай, с малолетства выросли… — Тимофей тряхнул головой. — Нет, Бельгутай, тут я тебе не советчик. Сам решай. Скажу одно: по рыцарским законам тот, кто отказывается от схватки, покрывает себя неизгладимым позором.
— Не только по рыцарским, — буркнул Бельгутай. — По нашим — тоже. Да и по вашим, урусским, наверное.
Тимофей развел рукам:
— Ну, в общем, да. И по нашим.
— Так что мне передать его величеству? — не выдержав, встрял в разговор германский рыцарь. — Вы вступите на ристалищное поле или нет?
Бельгутай медлил с ответом. А Гебердорф не умолкал:
— Если вас смущает перспектива лишиться на ристалище лошадей и оружия, то знайте: в этой схватке имущество побежденных не достанется победителям. Его величество пожелал провести турнир не алчности, но доблести. Достойнейших и сильнейших он щедро вознаградит сам.
Глумливая улыбка вновь изогнула губы Зигфрида фон Гебердорфа.
— Или воины хана привыкли сражаться только издали — стрелами, пущенными из луков, — а честного боя лицом к лицу избегают? Знаете, ходят у нас такие слухи. Если это действительно так, то, быть может, вы хотя бы примете участие в состязании стрелков? По окончании турнира свою меткость покажут лучшие лучники и арбалетчики императора. Правда, все они… — Немец брезгливо поморщился. — Из простонародья они все. Благородных рыцарей среди стрелков мало. В основном — слуги, крестьяне, горожане да прочий сброд. Вы желаете соревноваться с чернью?
Молодой рыцарь скалился уже во весь рот. Тимофей с трудом сохранял маску безразличия на лице, ощущая в сжатых кулаках свирепый зуд. Да, не просто, совсем не просто состоять толмачом при посольстве.
— Что он говорит, Тумфи? — поторопил Бельгутай.
Тимофей вздохнул поглубже. Перевел слово в слово…
— Избегаем честного боя, значит? — процедил сквозь зубы нойон.
Тимофей неодобрительно покачал головой:
— Послушай, Бельгутай, а ведь немец этот специально нас с тобой задевает. Прямого вызова пока не бросает, но уж очень хочется кому-то вытащить нас на ристалище.
— Избегаем честного боя?.. — вновь — почти ласково, но с кривой недоброй улыбкой — повторил ханский посол, словно и не слыша толмача. — Ответь-ка ему вот что, Тумфи…
Тимофей охотно перевел ответ Бельгутая:
— А у нас, благородный Зигфрид, ходят слухи о том, что ваши бесстрашные рыцари из опасения получить рану никогда не отправляются на битву, не прикрыв предварительно себя железом со всех сторон. Говорят, что даже против диких северных племен — пруссов, жмудинов и литвинов, вооруженных лишь дубинками и каменными палицами и одетых в звериные шкуры, — рыцари воюют в своей несокрушимой броне. И на юге, говорят, сражаясь под палящим солнцем пустыни с легкой сарацинской конницей, они тоже не снимают лат. А еще, говорят, закованные в сталь и восседающие на крепких боевых конях рыцари не считают зазорным убивать пеших и бездоспешных слуг своих противников. Вероятно, именно это и называется честным боем у благородного рыцарского сословия?
Тимофей с удовлетворением заметил, как насмешливая улыбка сходит с самодовольного лица мальчишки и как лицо это вытягивается все сильнее и отчетливо покрывается бледными пятнами.
Ай, Бельгутайка, ай, молодец! Славно отшил заносчивого юнца!
Фон Гебердорф, словно кулачный боец, получивший под дых, беззвучно хватал ртом воздух, не зная, что сказать и как ответить. Едва сдерживаемый гнев мешал германцу подобрать нужные слова. А Бельгутай продолжал — спокойно, невозмутимо, назидательно.
— В любой войне каждый из противников идет к победе своим путем, — переводил Тимофей речь татарского посла. — И либо приходит к ней, либо нет. Таково единственное правило войны. Единственное честное правило, ибо во всем прочем честных войн не было, нет и не будет. Это столь же очевидно, сколь сильно разнятся вооружение, количество и состав войск, крепости и осадные машины воюющих сторон, а также хитрости и уловки, используемые военачальниками. Если бы войны велись честно, благородный Зигфрид, их не возникало бы вовсе. Все споры решались бы поединком царей, сражающихся на мечах или копьях одинаковой длины и прикрывающихся щитами одинакового размера. Увы, в этом несовершенном мире все происходит иначе…
Молодой германец больше не улыбался. И кажется, мало что понимал из сказанного. Ярость мешала ему должным образом вслушиваться в чужие слова и осмысливать их. Рыцарь метал ненавидящие взгляды то в Бельгутая, то в Тимофея.
— Вы выйдете на ристалище, господин посол? — наконец хрипло выдавил он. — Вы, ваш толмач и ваши воины?
— Да, — неожиданно жестко и коротко ответил Бельгутай.
— Да, — перевел Тимофей.
Немец удовлетворенно кивнул:
— Я тоже там буду. И непременно постараюсь встретиться с кем-нибудь из вас.
Из татарского лагеря Зигфрид фон Гебердорф не выехал даже — вылетел стрелой. Унесся прочь с видом человека, которого оскорбили до глубины души и который жаждет скорейшего отмщения.
— Ты все-таки решил участвовать в турнире, Бельгутай? — Тимофей повернулся к послу.
— Решил, — кивнул тот. — Мы представляем великого хана, и никто не должен упрекнуть его воинов в трусости. Мы можем проиграть, но отказаться от боя не можем. К тому же переговоры… Мне приказано продолжать их при любых условиях. Этот турини, как я понимаю, одно из условий императора. Ну а в том, что Феодорлих увидит меня и моих нукеров в деле, ничего страшного нет — пусть себе смотрит. А мы, в свою очередь, посмотрим, на что способны в бою его рыцари… Что? Что ты на меня так уставился, Тумфи? Хочешь о чем-то спросить?
— Хочу. А иных причин, побудивших тебя дать согласие, нет?
Бельгутай окинул его насмешливым взглядом:
— Тумфи, иногда ты пугаешь меня своей проницательностью. Есть, конечно. Мне нужно точно знать, зачем Хейдорх так жаждет выманить нас на свое полуночное состязание, а не выехав туда, я этого никогда не узнаю. Кстати, тебя ведь тоже приглашали. Будешь драться?
— Ну а то! — хмыкнул Тимофей. — Драться — оно дело нехитрое, дело знакомое. Отчего ж не потешиться?
Тимофей покосился вслед удалившемуся Зигфриду. Кто знает, может, на ристалищном поле ему посчастливится собственноручно проучить наглого юнца.
Эта безлунная ночь в закатной стране идзинов[5] ничем не отличалась от тех ночей, к которым привык и частью которых стал Итиро у себя на родине. Ночь была непроглядно-темной и вполне подходящей для того, чтобы при желании и определенном умении раствориться в ней быстро и бесследно.
Свой боевой посох со спрятанным внутри клинком Итиро прислонил к шершавому стволу незнакомого дерева. Затем сбросил с головы широкий островерхий куколь. Снял с груди символ чужого бога, состоящий из двух перекрещенных палочек. И наконец все сменное одеяние — камари-кимоно — бесшумно соскользнуло в траву.
Итиро был у цели. И больше не было нужды рядиться в нелепый балахон идзинского монаха с дополнительными прорезями, облегчавшими доступ к оружию. Ни к чему теперь укрывать под огромным капюшоном лицо, слишком, увы, приметное в краю бледнокожих широкоглазых чужеземцев. Незачем прятать в складках мешковатой одежды потаенное снаряжение воина-тени.
Потом, если все пройдет удачно, Итиро вновь наденет сброшенный наряд и под личиной комусо — странствующего монаха — вернется к колдовской Тропе, перенесшей его в эти земли. Однако в крепость, куда ему надлежало проникнуть сейчас, следовало отправляться в более привычном и удобном одеянии, в котором ничто не сковывает движений. И все под рукой. И не хлопают предательски на ветру длинные полы и широкие рукава.
Неприступная, полная вооруженной стражи цитадель, далекие огни которой уже виднелись из-за деревьев, — это все-таки не мост через быструю речушку. Тот мост охранял лишь один идзинский самурай с несколькими слугами, да и то вполглаза. В крепости врагов будет больше, много больше. И службу свою они будут нести добросовестнее.
Скинув одну черную одежду, Итиро остался в другой — такой же черной. Синоби-сёдзоку — легкое, практичное и многократно проверенное одеяние воина-тени — было на нем под монашеской рясой. Словно сотканная из ночи рубашка-увари, наброшенная сверху куртка-уваппари, широкие штаны-игабакама и пояс-додзиме. Нарукавники-тэкко и ножные обмотки-осимаке. Пустая, пока еще пустая, и потому плотно прилегающая к лопаткам заспинная сумка-нагабукуро. Мягкие, с раздвоенным — для большого пальца — мыском туфли-варадзи из выделанной кожи и просмоленного холста, позволяющие двигаться тише подкрадывающейся к добыче кошки.
По многочисленным кармашкам, потаенным мешочкам и Футлярчикам, спрятанным в одежде, аккуратно разложены полезные мелочи. Вокруг талии, поверх додзиме, обмотана кекецу-сёге — тонкая, но прочная, плетенная из неприметного в темноте черного конского волоса веревка с петлей на одном конце и метательным крюком-кинжалом — на другом. А чтобы полностью слиться с ночной тьмой, Итиро закрыл лицо еще более надежной, чем монашеский капюшон, маской-дзукином, состоящей из двух плотных матерчатых полос, между которыми оставалась лишь небольшая смотровая щель.
Теперь следовало проверить тайный меч сикоми-дзуэ. Итиро взял прислоненный к дереву посох. Чуть крутанув деревянную рукоять-цуко, извлек из укрепленных железными кольцами ножен-сая прямой и не очень длинный клинок. Затемненная, едва различимая в ночи сталь выскользнула быстро и бесшумно.
Простенькая удлиненная рукоять, подходящая для одно- и двуручного боя, удобно лежала в ладони. Отличная балансировка позволяла наносить смертоносные удары молниеносным движением кисти. А прекрасной заточке клинка ничуть не повредила скоротечная стычка с идзинской мостовой стражей.
Итиро взмахнул мечом — сильно и резко. Темный клинок рассек воздух без характерного свиста: сказывались тщательно продуманная форма и отсутствие дола. Хорошее оружие. Правда, сикоми-дзуэ, в отличие от обычной синоби-гатана, не имел над рукоятью защитной квадратной цубы. Но иначе нельзя. Меча с массивной гардой в посохе не спрятать.
Итиро осмотрел железную насадку-кодзири на конце ножен. Пробка сидела надежно и откручивалась легко. В пространстве между металлической заглушкой и острием клинка, вложенного в сая, еще оставалось место для футлярчика с отравленными иглами-хари. За широкие железные кольца на ножнах Итиро укрепил меч-посох в наспинной перевязи — под сумкой-нагабукуро. Затем спрятал монашеский балахон и нагрудный крест в дупле огромного — в три обхвата — дерева.
Несколько медитативных упражнений на концентрацию внимания и пробуждение скрытой энергии ки… Все! Мокусэ ямэ![6] Вот теперь он готов.
Итиро был не только первым сыном[7] в семье, о которой ничего не помнил и не знал, но и первым генином[8] в клане, выкупившем (а быть может, и выкравшем) его еще во младенчестве и заменившем ему семью. Семью суровую, жесткую, порой жестокую, но крепкую и надежную. Итиро был синоби-но-мо — человеком, тайно проникающим и похищающим чужие секреты, Итиро был нин-ся — претерпевающим и выносящим лишения.[9]
И этим было сказано все.
Бесшумной черной тенью он выскользнул из леса на открытое пространство. Тень тут же растворилась в невысокой траве. Тень сама стала травой.
В искусстве куса-гакурэ — маскировки в траве и кустах — Итиро не было равных в клане, а потому к идзинской крепости он подполз столь же быстро, сколь и скрытно.
Вблизи цитадель местного тэнно-сёгуна, императора-военачальника, выглядела еще более внушительной, чем издали. Идзинский замок не был похож на те, что Итиро доводилось видеть у себя на родине. Конечно, вовсе уж неожиданным это зрелище для него не оказалось. После стычки на мосту и безмолвного допроса чужеземного самурая, открывшего ему свою память, Итиро представлял, с чем придется столкнуться.
И все же…
Все же свои глаза видят иначе, чем другие.
Крепость была выстроена на удобном каменистом возвышении и словно срослась с ним. Высокие зубчатые стены, сложенные из темных каменных глыб. Выступающие за линию стен массивные башни с частыми бойницами. Неприступные ворота, прикрытые огромным подъемным мостом на толстых цепях. Широкий ров, заполненный стоялой водой. Вал, грозно щетинившийся на противоположной стороне рва заостренными кольями. Даже великому войску взять штурмом эту твердыню было бы непросто. Да и не всякий синоби смог бы незаметно проникнуть внутрь.
Наверху часто горели костры и факелы. Кое-где огни освещали нижние бойницы. По каждому пролету стен прохаживались несколько воинов. Стража была выставлена и на башенных площадках. Фигуры наблюдателей отчетливо выделялись меж крепостных зубцов. Время от времени кто-нибудь из воинов, подняв факел над головой, перегибался через ограждение и вглядывался во мрак у подножия стен.
Вооружение этих идзинов оказалось столь же необычным, как и оружие мостовой стражи, перебитой Итиро. Одни воины опирались на короткие копья-яри со странными — ромбовидными или узкими гранеными — наконечниками. Другие держали топоры, отдаленно напоминавшие секиры-оно. В руках у третьих были диковинные боевые дубинки-дзё с шипастыми железными набалдашниками. Идзинские мечи — прямые, обоюдоострые, с плоской крестовидной гардой — тоже ничуть не походили на самурайские гатана или клинки синоби.
Крепость охраняли и стрелки с укороченными луками, смахивавшими на хонкю,[10] только более толстыми и мощными, укрепленными на деревянных ложах и оплетенными веревками. Именно из такой метательной машины чуть не подстрелили Итиро во время боя на мосту.
Были, впрочем, на стенах и обычные лучники. Однако их луки сильно отличались от длинных юми,[11] изготавливаемых из дерева и бамбука с таким расчетом, чтобы нижний конец оказался в два раза короче верхнего. Луки чужеземцев были поменьше и попроще и вряд ли способны были метать стрелы-юмия, превышавшие в длину десять ладоней.
Идзинские воины носили рубахи, плетенные из железных колец. Больше всего такой доспех походил на кольчужные кусари-катабира, не покрытые черным лаком и не нашитые на ткань, но выглядел при этом внушительнее, тяжелее и прочнее. Некоторые стражники были облачены также в непривычные глазу кожаные и металлические панцири, представлявшие собой безумную помесь до-мару, харамаки, кикко, татами-до и кодзан-до[12] и в то же время не похожие ни на один из них.
Идзинские треугольные и квадратные щиты были не столь велики и тяжелы, как огромные татэ, защищавшие на родине Итиро пеших воинов от стрел противника, а потому крепостная стража могла носить их с собой, навесив на левую руку. Шлемы — самых разных конструкций, от маленьких железных шапочек до несуразных металлических ведер с узкими прорезями для глаз, — тоже имели мало общего как с касками-дзингаса, защищавшими головы легкой пехоты-асигару, так и с самурайскими кабуто.
Взгляд Итиро скользнул с гребня крепостной стены вниз — на ров. Это было первое препятствие, через которое проще всего перебраться вплавь. Но — мокрая одежда, мокрые следы… Слишком заметно, слишком опасно.
Нет, оставлять следы не годится.
Итиро глянул вправо, влево… Отточенное долгими тренировками зрение не подвело. Слева, у внешней кромки рва, он заметил широкий деревянный помост на крепких сваях. Видимо, на эту мощную подпорку днем опускается подъемный мост. Ну а ночью… Итиро улыбнулся — этой ночью деревянная конструкция послужит ему.
Свет крепостных факелов сюда не доставал, а разбитая копытами и тележными колесами дорога, ведущая к мосту, бугрилась от выбоин, колдобин и ухабов. На дороге, правда, не росла трава, но разве внимание стражи привлечет еще одна темная кочка на обочине, в которую обратит свое маленькое тело Итиро?
Он снял с пояса сдвоенный крюк-кинжал, отмотал веревочный хвост. Прикинул расстояние… Длины веревки недостаточно, чтобы добросить кекецу-сёге до верхнего края поднятого моста или до бойницы в каменной стене. Но так далеко бросать и не нужно. Во-о-он те колья на валу подступают к самому проему под мостом и словно специально поставлены для того, чтобы цеплять за них крюки.
Бросок…
Темный кинжал с загнутым лезвием-крюком мелькнул в воздухе. Следом зазмеилась неразличимая в ночи черная веревка. Кекецу-сёге перелетел через частокол. Упал на вал, не потревожив тишину стуком о дерево. Бесшумно скользнул по земляной насыпи.
Итиро потянул веревку на себя. Клюв раздвоенного кинжала зацепился меж двух кольев на той стороне рва. Теперь следовало закрепить веревку на этой…
Сжавшись в комок, Итиро притаился у обочины дороги. Используя метод перепелки — удзуро-гокурэ, — он прикинулся маленьким бугорком возле деревянного помоста. Только у этой новой неприметной и неподвижной вроде бы кочки имелись руки. И руки эти ловко вязали хитроумный узел на свае-подпорке. Такой узел будет держать крепко, покуда имеется натяжение, но ослабнет и опадет, как только веревка провиснет.
Невидимая прочная нить протянулась надо рвом, как тетива лука. Итиро, выждав немного и убедившись, что со стен в его сторону никто не смотрит, скользнул с обрывистой кромки. Он не потревожил ни единого камешка, не уронил в воду ни комочка земли. Неподвижная доселе «кочка» словно перелетела через ров. Вряд ли обычный человеческий глаз способен был разглядеть в ночи быстрое движение размытой тени на фоне черной воды.
Не задерживаясь ни на миг, Итиро перемахнул через заостренные бревна на валу. Оказавшись за частоколом, он отцепил впившийся в дерево крюк кекецу-сёге, ослабил веревку и резко дернул расползающийся узел. Прежде чем соскользнувший с деревянного помоста веревочный конец коснулся воды, Итиро вырвал веревку изо рва.
Можно было двигаться дальше…
Забрасывать кекецу-сёге на стену Итиро не стал. Слишком высоко. Да и рискованно к тому же: стража, проходя по боевым площадкам, могла услышать стук металла о камень и заметить темный крюк в освещенной бойнице. Подниматься наверх следовало иным способом.
Итиро вновь обмотал веревку вокруг пояса и вытащил из боковых кармашков крюкастые железные перчатки. «Кошачьи лапы» — сюко — значительно облегчали подъем как по деревянным, так и по каменным стенам. А если к ним добавить еще и асико — шипастые накладки для ног… Итиро добавил. Затянул, привязал к обуви намертво.
Готово. С таким снаряжением он мог цепляться за малейшие щели в кладке. А их в отвесной стене перед ним было немало. Особенно в скальном основании крепости, выступавшем из земли. Да и дальше, выше… Большие, грубо отесанные темные глыбы прилегали друг к другу неплотно, раствор, скреплявший плиты, во многих местах выкрошился. Нетренированному человеку без лестницы или веревок эту преграду не одолеть, но опытному синоби такое вполне по силам.
Распластавшись по стене, Итиро начал неторопливый подъем.
Черная фигура, сливающаяся с темным камнем и безлунной ночью, была столь же неразличима на неровной вертикальной поверхности, как и на земле. Дважды из-за крепостных зубцов, справа и слева, выглядывали стражники с факелами, но идзины не заметили ничего подозрительного. Итиро преодолел уже половину пути, когда вынесенный за стену огонь вдруг вспыхнул в третий раз — над самой головой.
Треск. Шипение. Жгучие брызги…
Смоляные капли, слетевшие с факела, окропили ткань маски и куртку, потекли за ворот. По шее словно провели раскаленной проволокой.
Итиро не вскрикнул, не дернулся, не сорвался вниз. Он ничем себя не выдал. Его достаточно долго учили терпеть боль. Вернее, не чувствовать ее в полной мере. Пока над головой трещал факел, Итиро прильнул… прилип… слился с кладкой. Сам стал подобен ей. Щекой, руками, ногами, всем телом — сквозь одежду — он отчетливо ощущал холод шершавого камня и растворялся в нем.
Граница света и тени проходила у самой макушки Итиро и лишь спасительное имори-гакурэ — умение незаметно лазить по скалам, подобно тритону, — уберегло синоби от идзинского взгляда, брошенного вниз.
Факел из-за стены убрали. Смоляная капель прекратилась.
Итиро бесшумно выдохнул. Медленно вдохнул и выдохнул снова, восстанавливая дыхание, возвращая чувствительность онемевшим, ОКАМЕНЕВШИМ членам. Затем оторвался от камня и продолжил подъем.
Он все рассчитал правильно. Легко протиснулся в узкий проем между крепостными зубцами, стремительной тенью скользнул по боевой площадке, пока стражники, дежурившие на ней, отошли. Перемахнул через невысокую деревянную оградку и повис уже на внутренней стороне.
Здесь стена оказалась не столь высока, как снаружи: скалистое основание, как выяснилось, являлось не только фундаментом для внешних укреплений, но и приподнимало весь замок. К тому же под ногами темнела плоская крыша. Однако прыгать вниз Итиро не решился. Сколь бы мягко и удачно он ни приземлился, звук падения все же насторожит часовых. А висеть на руках Итиро умел часами. Тем более — на стальных когтях-сюко, надетых на руки.
Он подождал, пока над головой — по дощатому настилу — вновь не простучат сапоги стражи. Затем, все так же удерживая тело на весу и не привлекая внимания воинов, расхаживавших сверху, перебрался к деревянной лестнице справа. Спускаться по ступенькам Итиро, правда, тоже не рискнул, доверия они ему не внушали — могли скрипнуть под ногой в самый неподходящий момент. Вниз Итиро скользнул по толстому опорному столбу.
Очутившись под лестницей, он внимательно осмотрел двор — тесный, грязный, плотно застроенный конюшнями, мастерскими, амбарами, складами и жилыми помещениями для воинов и прислуги. В некоторых окнах горел свет, откуда-то доносились приглушенные голоса, но сам двор был темным и безлюдным.
Да, тот идзинский самурай из мостовой стражи, что раскрыл ему план замка, воссоздал в памяти все правильно. Крепостной двор располагался между внешней — неприступной на вид, но уже преодоленной Итиро — стеной и не менее внушительной внутренней цитаделью, крепостью-в-крепости, в самом центре которой возвышалась главная замковая башня — огромная, массивная, округлая. К этой башне вели несколько галерей, и на них, увы, тоже хватало вооруженных воинов и факельного света. Да и на верхней площадке башни горели огни и маячили тени дозорных.
Итиро снял железные когти с рук и шипы с ног. Укрываясь в тени, он осторожно двинулся к внутренней цитадели. Но не успел пройти и половины пути, как вдруг…
Итиро замер на полушаге, оборвал дыхание на полувздохе. Совсем рядом — за углом — стукнула распахнутая дверь. Из низенького домика с каменными стенами и соломенной крышей вышли, позвякивая железом, двое вооруженных людей. Он их пока не видел — только слышал. По звуку и определил, что двое, что вооружены и что оба находятся на расстоянии вытянутой руки с мечом…
Прижавшись к стене, Итиро поднял правую ладонь. Нащупал над плечом рукоять сикоми-дзуэ. Пальцы сомкнулись вокруг теплого дерева, чуть провернули меч. Теперь можно, вырвав клинок из ножен, сразу же и ударить. Если придется убивать, то сделать это нужно быстро и, по возможности, незаметно. Но лучше бы не…
Не пришлось!
Бряцая доспехами, сонные идзины пробрели мимо, так и не заметив чужака. Железные рубахи, низко надвинутые шлемы с широкими полями, копья… Один едва не коснулся руки Итиро, согнутой в локте.
Воины пересекли двор и скрылись в небольшой каморке у крепостных ворот. Итиро убрал вспотевшую ладонь с рукояти меча, подавив вздох облегчения. Легкие он наполнял постепенно — мелкими глотками. И на каждый глоточек — маленький пружинистый шажок. Назад, прочь от опасной двери. Итиро отступил вовремя: у ворот показалась еще пара идзинов. Эти следовали уже в обратном направлении — туда, где только что стоял Итиро. И эти шли с факелом.
«Привратная стража, — догадался он, — меняются».
На всякий случай Итиро отступил от факельного света в приоткрытую дверь конюшни. И — новый звук, совсем рядом. Рука вновь дернулась к мечу. Но нет, на этот раз ничего страшного. Всхрапнула лошадь. Лошадь — не опасна. Хорошо, что в этой части замка нет псарни. Судя по тому, что Итиро узнал от идзина, охранявшего мост, собак держали на противоположной стороне крепости — за внутренней цитаделью. А ветер сейчас как раз дул оттуда. Псы не должны почуять Итиро.
Псы — нет, но что ЭТО?!
В углу конюшни задвигалось свежее, неподсохшее еще сено. Итиро оценил ситуацию мгновенно. На небольшом — ему по пояс — стожке, под грубой рогожей — два тела. Обнаженные. Мужское и женское. Все ясно. Слуга какого-то самурая уединился с девицей из замковой челяди в укромном уголке. Не повезло…
Любовники уже выпростались из-под грязной тряпки, вертят головами и растерянно хлопают глазами. Слабые отблески факела с улицы едва-едва пробиваются сквозь щели в дощатых стенах конюшни. Света мало, но и темнота — не кромешная.
Заметили его? Не успели? Успели… Два бледных лица повернулись к Итиро. Проклятье! Так бывает всегда: сложнее всего укрыться от того, кто таится сам.
Да, точно заметили! Вон, глаза распахнуты во всю ширь (до чего же все-таки широки они у идзинов!). И уже разинуты рты…
Закричат! Даже если захотят не кричать — все равно закричат. Страх, проникший в души тайных любовников, сейчас сильнее, чем нежелание привлекать к себе внимание.
Но синоби быстрее страха.
Тело Итиро уже делало то, что должно было делать. Само, без вмешательства разума.
Прыжок. И — в прыжке — заученное движение. Рука — к плечу. Клинок — из-за плеча. Рывок оружия из заспинных ножен, оказавшийся одновременно и стремительным взмахом.
Мягкое приземление на пружинящее травяное ложе, в изголовье перепуганных любовников.
Удар с резким оттягом на себя… Один удар на двоих.
Темная полоска стали отсекла-срезала головы обоим. Быстро и почти бесшумно. Вскрикнуть идзины так и не успели — ни он, ни она. Два шара с человеческими лицами, брызжущие кровью и облепленные пыльной травой, скатились с невысокой пахучей подстилки. Голые обезглавленные тела дернулись под грубым полуоткинутым одеялом. Густые потеки, казавшиеся в полумраке конюшни черными, медленно стекали по стожку.
Встревоженно захрапел конь в стойле, но этот шум не привлек внимания. Когда стражники с факелом наконец ушли, Итиро забросал сеном тела и головы убитых и наспех присыпал травой кровавые пятна. Вряд ли кто-то заглянет сюда до рассвета. Но все же осторожность не помешает. Чем позже найдут этих мертвецов — тем лучше.
Итиро вышел из конюшни не очень довольный собой. Первая кровь пролилась прежде, чем он добрался до заветной башни.
Ворота внутренней цитадели тоже были запертыми и находились под бдительным присмотром сверху. Но Итиро ворота не нужны. Укрываясь в тени хозяйственных и жилых построек, прячась за телегами и неубранным хламом, он продвигался вдоль стен, пока не достиг угловой башни крепости-в-крепости.
Башенка вполне подходила для задуманного. Ее верхние ярусы, расширяясь, выступали над нижними этажами навесных бойниц, зияющих полукольцом. К тому же эта угловая башня, если верить информации, выуженной на мосту из памяти идзинского самурая, соединялась переходной галереей с главной замковой башней.
Снова в ход пошли когтистые железные перчатки и ножные накладки, облегчавшие подъем. Снова темная фигура синоби слилась с темным камнем. Снова Итиро карабкался наверх.
Он, не задерживаясь, пробрался между узкими — увы, слишком узкими — бойницами второго этажа. Добрался до третьего, где башню окаймлял выступ вынесенных наружу боевых площадок и над землей нависали широкие амбразуры, предназначавшиеся для уничтожения врага под самыми стенами. Из таких бойниц можно было не только метать стрелы и копья, но и бросать камни или лить кипяток. Конечно, обычный человек не смог бы протиснуться снизу в такое отверстие.
Итиро — смог.
Повиснув под самой бойницей, он долго прислушивался. И, лишь убедившись, что на башенной площадке нет стражи, заглянул внутрь. Внутри было темно и тихо. Итиро просунул правую руку, надежно зацепившись шипами сюко за внутренний край бойницы. Затем втиснул правое плечо. Голову…
Левое плечо не пролезало. Пришлось, стиснув зубы, дернуться всем телом, выламывая суставы. Процедура болезненная, но привычная. Нужно было просто знать, как вынимать кость из суставной сумки. Итиро знал. И знал, и — благодаря долгим годам изнурительных тренировок — умел. К тому же он мог не чувствовать боли, когда боль мешала. Ну почти не чувствовать…
Прикусив губу, Итиро вполз… втянул ноющее тело в бойницу. Вправил вывихнутые суставы, снял сюко и асико.
Он оказался в галерее, опоясывающей башню. Здесь все было подготовлено к тому, чтобы без промедления дать отпор врагу. У стен стояли идзинские луки и самострелы с натянутыми тетивами. Из ниш торчали охапки стрел. Над бойницами громоздились пирамидки камней и висели на треногах медные котлы. Котлы уже были наполнены водой и смолой. Рядом лежали дрова и сухая растопка.
Единственная дверь имела лишь внутренний засов — видимо, чтобы держать оборону до конца, даже если башня будет захвачена. Дверь выводила на темную узкую винтовую лестницу, ступени которой уходили вверх и вниз. Итиро поморщился. Нехорошее место. Неудобное. Тесно. Мало пространства для маневра. Нет спасительных углов. Одна только закручивающаяся вокруг каменного основания ступенчатая спираль. Темно, но если кто-нибудь войдет сюда с факелом — спрятаться некуда. И не видно, что происходит впереди и что сзади. А еще — двери по правую руку, и каждая может распахнуться в любой момент.
Что ж, чем скорее он преодолеет опасный участок, тем лучше. Сейчас нужно было подняться наверх — к переходу в главную башню замка. Мягкие кожаные туфли-варадзи бесшумно ступали по лестнице, отмеривая один виток, другой… И вдруг — шаги! Громкие, уверенные, хозяйские. Вниз, навстречу Итиро, спускались два или три идзина. Точнее определить сложно — мешает непривычное эхо.
Итиро толкнул первую попавшуюся дверь.
Заперто.
Вторую…
Открыто. Но, чуть приоткрыв, он тут же затворил ее снова. Дверь выходила на стену внутренней цитадели — ярко освещенную факелами и забитую стражниками. Нет, туда сейчас соваться нельзя.
Что остается? Отходить вниз, уступая дорогу спускающимся идзинам? Но как далеко отходить и как долго? И не загонят ли его те, кто наверху, к какому-нибудь нижнему посту? Тогда придется иметь дело с врагом, атакующим с двух сторон сразу. И тогда вряд ли удастся умертвить всех быстро и бесшумно.
Драться здесь? Тоже рискованно. Тела, кровь… Если кто-то еще пойдет по этой лестнице, то непременно заметит следы стычки. Тревога поднимется раньше времени.
Был, впрочем, один способ уклониться от нежелательного боя. Не очень надежный, но попытаться стоило. Лестничный проход здесь достаточно узок, чтобы удерживать, словно палку-распорку, даже его, Итиро, маленькое тело, а значит…
Миг — и руки уперты в одну стену, а ноги — в другую. Итиро вскарабкался-взбежал к выступам на потолке, которые тоже являлись частью винтовой лестницы. Синоби замер в горизонтальном положении, напрягшись так, будто пытался раздвинуть башенную кладку ладонями и ступнями. Итиро готов был в любой момент обрушиться на головы идзинов.
Ребристый потолок был невысок, и одного-единственного взгляда, брошенного наверх, хватило бы, чтобы обнаружить прячущегося под ним человека. Но люди, спускающиеся по лестнице, редко поднимают головы. Обычно люди на лестницах смотрят под ноги.
Двое воинов (все-таки их было только двое) прошли мимо, так ничего и не заподозрив. Прошли, едва не задев факелом куртку Итиро, провисшую под тяжестью набитых карманов. Жар от трескучего пламени ударил в лицо — пришлось зажмурить глаза.
Потом свет исчез. Шаги стихли. Где-то внизу громко хлопнула дверь. Возвращаться наверх идзины вроде бы пока не собирались. Итиро перевел дух и, расслабив мышцы, соскользнул на ступени.
Его подъем закончился на широкой площадке с двумя нишами-бойницами, горящим факелом на стене и массивной низенькой дверцей напротив лестницы. У двери стоял еще один стражник в рубашке из железных колец и в островерхом клепаном шлеме. На поясе идзинского воина висел меч, а глаза стража — вот ведь незадача! — всматривались в полумрак лестничного прохода как раз в тот момент, когда Итиро выходил из-за изгиба каменной кладки.
Проклятый идзин не дремал. Видимо, уловив смутное движение, стражник подался вперед, неуверенно окликнул шевельнувшуюся тьму и сразу же потянул из ножен меч, открывая рот для нового крика.
Все! Здесь уже не пройти незамеченным, не отступить назад и не избежать схватки. И мечом на таком расстоянии противника не утихомиришь.
Пароля-отклика Итиро, разумеется, не знал. Как и языка идзинов, а потому ответил иначе. Молча, быстро и безжалостно. Рванул из нарукавного кармашка заостренную с обоих концов металлическую палочку-хасидзе…
Полуоборот. Бросок, в который вложена вся сила руки. Хорошо сбалансированный бодзё-сюрикен, крутнувшись в воздухе, ударил точно в раззявленный рот. Небольшой — в длину ладони — дротик вошел меж двух рядов крупных желтых зубов почти целиком. Пригвоздил язык к гортани, перебил связку позвоночника с мозгом. А это конец. Паралич и практически мгновенная смерть.
Крик, уже готовый сорваться с уст часового, был вбит обратно. Тишину нарушил лишь приглушенный хрип, бульканье… Идзин повалился головой вперед — на лестницу.
Итиро подскочил к нему вовремя. Поддержал тело. Подхватил падающий с головы шлем. Да, шлем — это главное. Если бы железка покатилась вниз по ступеням, грохоту было бы на весь замок.
Он аккуратно уложил подрагивающего мелкой дрожью стражника на пол. На то, чтобы вынуть метательную палочку из раны и обтереть кровь о штаны убитого, времени ушло немногим больше, чем на убийство.
Плохо. Очень плохо! Этот труп никуда не спрячешь. Значит, теперь действовать нужно еще быстрее, чем прежде.
Дверь, которую охранял идзинский воин, оказалась запертой, и у мертвого стража ключа не нашлось. Зато на уровне груди в толстых досках имелось небольшое, с кулак, прямоугольное отверстие. Не то смотровое окошко — чтобы видеть, кого впускать, не то бойница — чтобы остановить на пороге того, кого впускать не следует. Через прорезь можно было разглядеть часть крытой галереи, ведущей к главной замковой башне. Длинный и широкий коридор освещала пара факелов в массивных подставках. В стенах зияли бойницы, между которыми прохаживался еще один стражник. Время от времени он поглядывал вниз.
Итиро осмотрел дверной замок. Незнакомая, но, в общем-то, несложная конструкция. Если немного повозиться, открыть можно. Специальный инструмент синоби — связка буравчиков, миниатюрных ломиков, крючков и крючочков, изогнутых под разными углами, — заменяли Итиро любой или почти любой ключ. Но в том-то и дело, что повозиться все-таки придется. И вовсе без шума не обойтись. Идзин с той стороны двери непременно услышит скрежет взламываемого запора. Значит, для начала следовало убрать идзина. Прямо через запертую дверь и убрать.
Окликнуть? Привлечь внимание? Заставить подойти к двери и проткнуть мечом через смотровое окошко? Нет… Неизвестно, как поведет себя стражник, если заподозрит неладное. Вполне возможно, что он не станет приближаться к двери, а сразу поднимет тревогу.
Проще всего было бы достать идзинского воина отравленной стрелой из хонкю. Но ни лука, ни стрел под рукой нет. Зато есть кое-что другое. Итиро снял с наспинной перевязи меч-посох. Вынул и отложил в сторону клинок. Сейчас ему нужен не сикоми-дзуэ, а ножны-сая из-под него. И маленький деревянный футлярчик, вложенный внутрь.
Руки проворно выполняли привычную работу. Раз — и с ножен скручено навершие-кодзири. Два — вынута и открыта миниатюрная коробочка с тремя иглами-хари.
Сами иглы — короче мизинца, прямые и тонкие, как сосновая хвоя. Под острием каждой имеется небольшая бумажная коническая пробка, позволяющая плотно вогнать иглу в отверстие сая и стабилизирующая ее полет. Острые наконечники хари покрыты смертельным ядом из сока тарикобуто, усиленного к тому же особыми тайными добавками, которые известны лишь дзёнину[13] клана. Такая отравленная «заноза» не летит далеко, не бьет сильно и не протыкает глубоко. Зато убивает наповал.
Итиро аккуратно, стараясь не коснуться случайно опасного острия, вставил иглу в узкую прорезь на конце — нет, не ножен уже — духовой трубки-фукибари. Просунув свое оружие в окошко двери, он замер в ожидании, унимая стук сердца. Фукибари-дзюцу — тонкое искусство. Даже толчок крови может помешать точно метнуть ядовитый шип. Да и идзина следовало подпустить так близко, как только это возможно.
Вот! Сейчас!
Идзин подошел. Идзин стоит в каких-то четырех-пяти шагах от двери и хорошо освещен факельным огнем. Стражник смотрит в ближайшую правую бойницу, подставляя правый же бок. Этот воин тоже одет в железную рубаху из мелких колец, под которой угадывается толстый стеганый поддоспешник. Но ворот рубахи расстегнут, кольчужный капюшон сброшен на спину, а широкими полями шлема прикрыты только уши. Ниже — на шее — беззащитно белеет кожа и пульсирует жилка.
Да, сейчас, именно сейчас! И именно туда!
Итиро набрал в грудь побольше воздуха. Дунул — сильно и резко.
Идзин удивленно вскинул руку к мочке правого уха. Потом вдруг дернулся всем телом. Пошатнулся. Отступил на слабеющих ногах от бойницы. И еще на шаг. Открыл рот, издавая невнятный хрип. Повалился на пол… На этот раз поддержать падающего было некому, но звук падения, запертый в крытой галерее, не вырвался наружу и никого не встревожил.
После недолгих конвульсий стражник затих. Видно было, как из перекошенного рта сочится струйка белесой слюны. Яд тарикобуто действовал как всегда — быстро и безотказно.
Духовая трубка вновь стала ножнами, меч-посох занял свое место в наспинной перевязи. Как и предполагал Итиро, дверь удалось отпереть без особых затруднений. Он вошел в галерею. Осторожно вынул из шеи мертвеца иглу. Таково старое доброе правило синоби: чем меньше остается следов — тем лучше.
Итиро обшарил труп. Никаких ключей не было и у этого идзина. Что ж, очень умно… Расставить у запертых дверей вооруженную стражу, способную при необходимости дать отпор, но не имеющую возможности открыть запоры.
Он прошел до конца галереи. Уткнулся еще в одну запертую дверь — маленькую, тяжелую, обитую железными полосами, без смотрового окошка. Это был вход в главную замковую башню.
Приложив ухо к щели у косяка, Итиро долго и напряженно вслушивался. В башне тихонько подвывали сквозняки, но ни шагов, ни позвякивания металла, ни человеческого дыхания он не услышал.
Отмычки и буравчики не подвели и на этот раз. Щелкнул взломанный замок. Дверь со скрипом отворилась. Тишина, темнота… Итиро вновь ступил на винтовую лестницу.
Спираль ступеней вывела его на верхний ярус башни — в широкий, но короткий изогнутый коридор. Проход заканчивался деревянной лестницей, поднимавшейся к квадратному люку наружной смотровой площадки. Правая часть коридора представляла собой толстую внешнюю стену, в которой зияли глубокие ниши бойниц. Слева располагалась очередная дверь. Судя по всему — тоже запертая. Именно за ней должно храниться то, ради чего Итиро пробрался в крепость.
По обе стороны от двери горели факелы. Перед дверью прохаживался стражник с длинным обнаженным мечом. Итиро, уже наученный горьким опытом, а потому передвигавшийся крайне осторожно, увидел идзина прежде, чем тот заметил его.
Страж был закован в железо с ног до головы. Поверх кольчужной рубахи — нагрудник из металлических пластин, стальные наручи и поножи. На голове — островерхий шлем с опущенным на лицо забралом, напоминавшим защитные маски-хоатэ дорогих кабуто.[14] Видимо, здесь нес службу знатный самурай.
Выждав момент, когда страж отвернулся, Итиро стремительно и беззвучно преодолел разделявшее их расстояние. Когда идзин повернулся снова, Итиро уже стоял перед ним с занесенным мечом.
Темная фигура, выросшая из ниоткуда, и мелькнувшая в свете факелов темная полоска стали оказались последним, что увидел в своей жизни идзинский самурай. Молниеносный удар пришелся под нижний край железного забрала — туда, где шею прикрывала лишь кольчужная сетка. Острие сикоми-дзуэ пропороло кольчугу и рассекло глотку стражника.
Итиро помог хрипящему идзину медленно и без лишнего шума сползти по стене. Теперь можно было заняться дверью. Последней дверью на его пути.
Ничуть не удивившись тому, что ключей не обнаружилось и при этом страже, Итиро снова взялся за отмычки. Сверху, с наружной смотровой площадки, доносился свист ветра и обрывки чьей-то неторопливой беседы. За дверью было тихо. Вроде бы…
С этим замком пришлось повозиться дольше, чем с предыдущими, но и он в конце концов поддался умелым рукам синоби. Итиро вошел в дверь.
Да, все верно… В просторной, округлой комнате не было ни одной живой души. И ни единого окошка, ни бойницы. Только тяжелые расшитые полотнища свисали вдоль стен. В самом центре — небольшой деревянный помост. На возвышении — серебряная подставка с тремя изогнутыми ножками. А горящие бронзовые светильники, установленные по краям помоста, освещают…
Освещают…
Итиро замер от восторга, наблюдая, как трепещущие огоньки масляных лампадок преломляются в прозрачном, словно отлитом из чистейшего льда, кристалле-коконе, уложенном на треногу. По форме кристалл напоминал яйцо огромной птицы, по сути — драгоценную раку. Его широкие грани были помечены истертыми молочно-белыми знаками, недоступными пониманию непосвященных. А под ними, под неведомыми иероглифами, в гладкую толстую оболочку кокона была вмурована маленькая черная рука. Высохшая. Костлявая. Согнутая в локте. С чистым ровным срезом на плечевом суставе.
Сухая темная кожа обтягивала мумифицированную конечность, не скрывая, а лишь подчеркивая очертания выпирающих суставов и суставчиков. Тонкие и длинные — невероятно, непостижимо длинные — скрюченные пальцы как будто стремились сомкнуться на горле невидимого врага. Ногти, больше смахивающие на звериные когти, словно пытались выцарапаться из прозрачного саркофага.
Вне всякого сомнения, это была та самая Черная Кость, за которой пришел Итиро.
По воле Феодорлиха, являвшегося единственным распорядителем и судией внезапно объявленного императорского турнира, ханским послам надлежало открыть ристалищные игрища и сразиться с немецкими рыцарями в первом же бою. Уговорились на групповую схватку-бухурт. Причем император пожелал непременно увидеть конную сшибку на копьях — гештех, в котором германцы особенно сильны. Правила оказались простыми, даже, как счел Тимофей, подозрительно простыми. Каждая сторона выставляла десяток воинов в тяжелом боевом доспехе и с привычным вооружением. Условие выдвигалось только одно: копья должны быть тупыми.
Послам пришлось снять боевые наконечники, обратив копья в обычные палки. Немцы же украсили свое оружие увесистыми набалдашниками, смахивавшими на ослиные копыта. Коронели — так называли их латиняне. Пробить подобным навершием щит или латы противника не представлялось возможным, зато благодаря расширенной форме турнирный наконечник не соскальзывал с доспехов и давал во время сшибки определенные преимущества.
Возле императорского шатра расчистили и утоптали поле — ровное, подходящее для конной стычки. Однако достаточно просторным для полноценной схватки двух десятков всадников оно все же не являлось. Сильно вытянутое в длину, но стиснутое по бокам ристалище позволяло противникам лишь разогнаться как следует и съехаться в лобовой таранной сшибке. А вот обходного маневра, внезапного охвата и сокрушительного флангового удара, излюбленного татарами, здесь уже не совершить. Поле изначально готовилось для боя, к которому привыкли рыцари, а не степняки.
Границы ристалища обозначили подожженными факелами. Трескучие огни горели так ярко и часто, что каждый боец, оказавшийся на турнирном поле, был виден, как при дневном свете. Трибун, скамей и навесов для зрителей не возводили, только у входа в императорский шатер стояло походное кресло-трон Феодорлиха. Прекрасных дам не было и в помине. Пышно разодетых герольдов — тоже. Молчали трубы. Не вились над полем знамена. Не звучали долгие торжественные речи. Никто не брал и не давал клятв честного боя, никто не проверял доспехи бойцов, никто не мерил длину копий и не сравнивал размер щитов.
Тимофея мучило нехорошее предчувствие. Во время былых странствий ему доводилось бывать на подобных состязаниях, но ни одно из них не походило на этот странный турнир.
— Бельгутай, — шепнул он ханскому послу по пути к ристалищу. — Здесь что-то не так. Точно тебе говорю.
— Охотно верю, — согласился нойон. На лице татарина не дрогнул ни один мускул. — Я уже принял меры, Тумфи.
— Меры? — насторожился Тимофей. — Какие меры?
— Какие мог. Так, на всякий случай…
— Бельгутай, ты не доверяешь мне? Настолько не доверяешь?
Степняк усмехнулся. Отмолчался.
— Вообще-то в этом турнире я участвую тоже и, заметь, на твоей стороне, — нахмурился Тимофей.
После недолгого раздумья ханский посол все-таки заговорил:
— Мои лучшие нукеры остались в лагере. Сейчас они тоже облачаются в доспехи и готовят оружие. Настоящее, боевое. Не затупленное.
Тимофей оглянулся.
Татарский курень издали выглядел мирно и сонно. Дымились притушенные костры под закопченными казанами. Между палаток лениво прохаживалась пара часовых. Но вот что творилось в палатках? Этого отсюда не разглядеть. Правда, у коновязи посольства стояли два десятка оседланных коней, но так было всегда или почти всегда.
— Погоди-ка, Бельгутай, — спохватился Тимофей. — Если твои лучшие воины остались там, кто тогда будет биться на ристалище?
— Тоже неплохие нукеры, — пожал плечами нойон. — Но все же не самые лучшие…
— А-а-а… — Тимофей напрягся, не зная, что сказать.
— А еще я и ты — не забывай об этом, Тумфи, — чуть дрогнули уголки губ Бельгутая.
Тимофей подавился невысказанным изумлением.
— Тем, кто остался в лагере, приказано наблюдать, — продолжал Бельгутай. — И ждать.
— Чего?
— Моего знака. Если возникнет необходимость, они вступят в бой.
Тимофей с сомнением покачал головой.
— Думаешь, латиняне позволят твоим воинам ускользнуть из лагеря?
— Я приказал им пробиваться туда. — Бельгутай кивнул на императорский шатер. — У моих воинов хорошие луки…
Ах, вот оно что!
— Твоих воинов не подпустят даже к ристалищу, Бельгутай!
— … И не только луки, — загадочно улыбнулся нойон, словно не слыша собеседника. Хитрый степняк явно что-то скрывал.
— Надеешься подстрелить Феодорлиха или Михеля? — с сомнением спросил Тимофей.
— А лучше — сразу обоих, — кивнул Бельгутай. — Это единственное, что мы сможем сделать или хотя бы попытаться сделать, чтобы погибнуть не зря. Если, конечно, нам суждено погибнуть сегодня. Или ты считаешь иначе, Тумфи?
Пронзительный взгляд раскосых глаз впился в лицо Тимофея.
Тимофей взора не отвел.
— А если твой план сорвется, Бельгутай? Если император и колдун уцелеют, а хан Огадай еще долго не узнает о гибели своего посольства?
— Ну, об этом-то хан как раз узнает быстро, — загадочно улыбнулся Бельгутай.
— Как? Откуда?
— Сильные шаманы служат не только императорам, — уклончиво ответил нойон.
Тимофей замолчал, вспомнив напутственные слова ищерского князя-волхва. Когда Угрим велел ему наблюдать за татарами, то обмолвился, что способен сам все видеть и слышать глазами и ушами Тимофея. Так отчего бы и ханским колдунам не владеть подобным волховством?
Десять посольских воинов во главе с Бельгутаем въехали за огни ристалища.
— Будем надеяться, Тумфи, что наши тревоги напрасны и все обойдется, — проговорил Бельгутай, оглядывая факельный коридор. — Сосредоточься пока на турини…
— На турнире, — машинально поправил Тимофей.
— Не важно. Главное — показать Хейдорху, что не одни его рыцари обучены сражаться.
Тимофей вздохнул. Да, латинянские рыцари были обучены, и обучены хорошо. А уж как вооружены…
На противоположном конце ристалищного поля уже выстроились противники. Десять конных германцев из свиты Феодорлиха стояли сплошной линией, перегородив узкое пространство меж огней от края до края. В неровном свете факелов латиняне казались не людьми, а ночными демонами. Большие треугольные щиты, закрывавшие всадников от бедра до шеи, пестрели намалеванными гербами, среди которых Тимофей распознал очертания знакомого геральдического льва — родовой знак барона Зигфрида фон Гебердорфа. Длиннющие копья, уже поданные оруженосцами, были уперты в стремена и направлены наконечниками вверх. Пока вверх. Легкие баннеры реяли на ветру. Колыхались яркие плащи.
Тела рыцарей прикрывали кольчуги, стальные вороты и панцири-нагрудники из скрепленных воедино металлических пластин. Поблескивали в факельных огнях начищенные наплечники, поножи, наручи и латные рукавицы. Глухие горшкообразные шлемы с узкими смотровыми прорезями целиком закрывали головы и лица.
Рыцарские седла служили дополнительной защитой. Высокие передние луки укрывали животы и бедра всадников. Задние луки, тоже поднимавшиеся выше поясницы, позволяли обрести надежный упор и выдержать копейный удар противника. Твердую, «влитую» посадку, рассчитанную на таранную сшибку, обеспечивали и широкие стремена, опущенные на всю длину ноги. При этом рослые немецкие кони, защищенные плотными попонами, кольчато-чешуйчатой броней и стальными оголовьями, были значительно выше и крупнее татарских степных лошадок.
Тимофей окинул взглядом турнирных бойцов Бельгутая. Тоже, в общем-то, тяжеловооруженные конники. Лошади прикрыты латами. На всадниках — пластинчатые панцири-куяки, мало чем уступавшие рыцарскому доспеху. Крупные металлические пластины, укрытые от влаги кожей, защищали почти все тело. Островерхие шлемы-духулги с назатыльниками и наушниками из нашитых на кожу железных блях надежно закрывали голову и шею. На лица опущены кованые личины-тумаги.
Но вот круглые щиты-халахи значительно легче и меньше рыцарских. И степняцкое седло-эмээл лишено высоких лук. И стремена подтянуты так, что ноги сильно согнуты в коленях. Такая свободная посадка позволяет наезднику вертеться в седле как заблагорассудится. В конной рубке, в сплошном месиве боя, когда враг повсюду — и справа и слева, и спереди и сзади, — это безусловное преимущество перед латинянским рыцарем, зажатым между седельных лук. Но только не в таранном ударе на копьях, которому татары не обучены. Да и сами копья к тому же… Ох, копья!
Короткие татарские жада не шли ни в какое сравнение с рыцарскими лэнсами,[15] увенчанными коронелями. Собственно, исход турнира еще до его начала во многом был предрешен разницей в длине копий. Первая же сшибка свалит наземь большую часть всадников Бельгутая. Если не всех сразу. Даже ратовище, которое держал Тимофей, — крепкое и на полтора-два локтя длиннее татарских, — все же уступало по размерам немецким копьям. Нет, слишком сильно отличается оружие ристалищных бойцов. И слишком очевидна эта разница, чтобы воспринимать все происходящее как честную схватку.
Ладно, что будет, то будет. Тимофей еще раз проверил, хорошо ли сидит доспех, надежно ли затянуты ремни. Повел плечами, пробуя, не сковывает ли защитная броня движений. Он был облачен в добротную тяжелую кольчугу с зерцалом во всю грудь, с длинными рукавами и с подолом по колено. Предплечья закрывали стальные наручи. На левой руке висел круглый щит — поболе татарского, но меньше латинянских. Голову защищал куполообразный шелом с полумаской и мелкокольчатой бармицей. Копье, плащ. Все…
Гнедой конь под седлом начинал нетерпеливо рыть землю копытом. Конь чуял настроение всадника.
Из императорского шатра вышел наконец Феодорлих. Зрители, окружавшие ристалище, оживились: сейчас начнется!
Император сел на походный трон. А вот Михеля в этот раз при Феодорлихе не было. Странно… Мага вообще нигде не видать. Наверное, воинские забавы не представляют интереса для колдунов. Что ж, так оно, пожалуй, к лучшему.
— Приготовиться! — Бельгутай требовательно тряхнул копьем.
На древке, лишенном стального острия, колыхнулся нойонский бунчук, плетенный из черного конского хвоста. Под бунчуком выпирал изогнутый крюк.
Тимофей усмехнулся. Хитер татарин, ох хитер… Правила турнира требовали снять с копий лишь боевые наконечники, о прочем не говорилось ни слова. И кто теперь посмеет в чем-либо упрекнуть Бельгутая, чье оружие — тупое, как подобранный с земли дрын?
Феодорлих взмахнул рукой, подавая сигнал к началу бухурта. Хрипло и коротко протрубил одинокий рог. Первым с места сдвинулся рыцарский отряд. Как стоял — сплошной ровной линией, — так и двинулся, переходя на рысь и постепенно наращивая скорость.
Десяток поднятых к небу копий опустились почти одновременно. Древки прижаты налокотниками к окольчуженным бокам, тупые коронели направлены на противника. Закованные в латы рыцари скачут, пригнувшись в седлах и прикрывшись щитами. Над конскими головами виднеются только глухие шлемы с темными прорезями смотровых щелей. Баннеры яростно бьются на ветру. Плащи развеваются за плечами, будто крашеные крылья.
Нервно дернулось пламя, потревоженное воздушной волной от проносящихся мимо всадников, испуганно заметались тени…
Латинянский строй не ломался. Рыцари наступали красиво, стремя в стремя, демонстрируя великолепную выучку боевых коней и собственное искусство верховой езды. Каждый выбирал цель для своего копья. Лязгало железо. Тяжело били оземь копыта. Германцы скакали молча. Безмолвные конные фигуры — закованные в латы, влитые в седла, зловещие и неумолимые, готовые смести любую преграду на своем пути — мчались по огненному коридору…
— Гхурах! — С уст Бельгутая слетел гортанный выкрик. Боевой клич и приказ одновременно.
— Гхурах-х! — отозвались степняки, сгрудившиеся возле нойона.
И вновь тревожно колыхнулось пламя факелов. На этот раз в другую сторону.
Татары сорвались в галоп сразу, с места, — столь быстро и слаженно, что Тимофей, не ожидавший подобной прыти, чуть подотстал от степняков. Ристалище вмиг огласилось визгом и дикими криками кочевников, никогда не любивших сражаться в молчаливом сосредоточении, но предпочитавших яростное исступление боя.
Расстояние между двумя отрядами сокращалось. Длинное, огороженное факелами поле казалось все меньше, все короче. С каждым конским скоком, с каждым мгновением, приближавшим противников друг к другу, Тимофей чувствовал нарастающее возбуждение близящейся схватки. Радость и азарт, азарт и радость…
Бельгутай вырвался вперед. Поднятое копье нойона с пышным конским хвостом было сейчас не только оружием, и Тимофей старался не выпускать его из виду.
Справа и слева мелькали цепочки огней. Стесненные границами узкого ристалища и принужденные к лобовому столкновению с врагом, чьи копья длиннее, щиты больше, а кони крупнее, татары тем не менее стремительно набирали скорость. Тоже пригнувшись, тоже укрывшись за гривастыми лошадиными шеями и легкими круглыми щитами.
И — крича без передыху, без умолку.
В таком оре трудно было отдавать команды. Голосом — почти невозможно. Но не случайно на копье Бельгутая прикрепили приметный сигнальный бунчук.
Нойон резко взмахнул своим жада. Черный конский хвост мотнулся вправо-влево. Это был знак. Татарские всадники, и без того не особо стремившиеся удержать строй, вовсе рассыпались. Настолько, конечно, насколько позволяло имевшееся в их распоряжении пространство. Теперь они неслись по тесному ристалищу бесформенной кучкой, друг за другом, то разъезжаясь, то съезжаясь вплотную.
Длинные рыцарские копья неуверенно дернулись из стороны в сторону. Латиняне, ожидавшие красивого и вполне предсказуемого столкновения стенка на стенку, где каждый бьется с противником один на один, тоже попытались перестроиться на скаку и вынудить развалившуюся, смешавшуюся группу чужих всадников к привычной манере турнирного боя.
Но момент был упущен. Времени оставалось слишком мало. И серии единоборств из бухурта не получилось.
Раскинувшаяся от края до края ристалища, только-только начавшаяся раскалываться и изгибаться цепь немецких рыцарей налетела на плотный комок степняков. Приняла на себя его удар чуть правее от центра.
Хруст. Треск…
Два отряда сшиблись неподалеку от императорского трона. Если бы не плотная стена щитоносцев и копейщиков, выстроившаяся сразу за огнями и надежно прикрывавшая шатер Феодорлиха, до императора можно было бы добраться в несколько конских скоков. Повалить факелы, прорваться сквозь пламя, ткнуть тупым копьем в белеющее под золотой короной лицо. Но…
Лязг. Крик…
Но сейчас было не до императора. И все мысли были сейчас о другом.
Всхрап. Всхрип…
Всадники столкнулись с такой силой, яростью и азартом, которые рождаются не на потешных схватках, а только лишь в настоящих сечах. Даже огни факелов с шипением и гулом отшатнулись от налетевших друг на друга турнирных бойцов.
Неожиданный маневр, предпринятый татарами, позволил запутать рыцарей и избежать неминуемого разгрома с первой же сшибки. Немцы, скакавшие плотной шеренгой, не успели заново распределить между собой всех противников, сбившихся в кучу и укрывшихся один за другим.
В кого-то из татар ударило два, а то и три коронеля сразу. Кто-то, наоборот, воспользовавшись этим, сумел избежать сокрушительного удара и, проскользнув меж длинных древков, достал противника сам.
Все смешалось — германские рыцари и нукеры Бельгутая, обломки турнирных лэнсов и выроненные из ослабевших пальцев жада степняков, падающие щиты и слетающие с голов шеломы. Задергались огни. С новой силой и неистовством запрыгали тени. Взвилась пыль, поднятая бойцами. Повалились первые сбитые всадники. Большей частью — татары: иначе в этой схватке, увы, быть попросту не могло.
Вот один степняк, приняв таранный копейный тычок в нагрудные пластины куяка, соскальзывает с седла. Вот второй, наткнувшись стальным забралом-личиной на массивный коронель, кубарем катится по земле. Вот третий, нелепо взмахнув остатками разбитого щита на левой руке, валится набок и волочится за стременем. А вот и четвертый, сам чудом удержавшись в седле, рухнул вместе с лошадью, сбитой широкогрудым рыцарским жеребцом.
Зато там вон, справа, сверзился наземь немец в рогатом шлеме. И на левом фланге копыта низкорослого татарского конька уже топчут рыцарский плащ и треугольный латинянский щит.
Бельгутай налетел на германские копья в числе первых, однако сумел усидеть на лошади. Причем не просто усидеть. В нойона было направлено два копья. Одно целило в грудь. Второе — в забрало-тумагу. Нанести сокрушительный удар в голову намеревался Зигфрид фон Гебердорф. Лицо дерзкого юнца скрывал горшковидный шлем, зато напоказ были выставлены геральдические львы на щите и нагрудной котте.
Копья ударили почти одновременно. И от обоих Бельгутай увернулся, резко бросив тело вправо и на миг зависнув у бока приземистой степной лошадки, подобно вьючному мешку. Коронели мелькнули над опустевшим седлом. Длинные древки стукнулись друг о друга и разошлись. А Бельгутай вновь взлетел на коня — забрасывая щит на плечо, отпуская повод и обеими руками хватаясь за свое короткое копьецо.
Колоть тупым оружием Бельгутай не стал. Бесполезно, да и не было на то времени: промахнувшиеся немецкие рыцари уже проносились мимо, ворочая тяжелые турнирные лэнсы, выискивая за спиной ханского посла другие — менее верткие и ловкие — цели. Однако, прежде чем германцы умчались прочь, копье посла резко ушло в сторону и назад.
Черной кистью мазнул по воздуху бунчук нойона. Конский хвост на татарском жада хлестнул по рыцарскому доспеху. Изогнутый металлический коготь впился в латы. Бельгутай зацепил копейным крюком рыцаря, скакавшего справа.
Дернул…
Сдернул!
Седло с высокой спинкой не помогло немцу. Золоченые шпоры блеснули над изогнутой седельной лукой. Латинянин на полном скаку грохнулся наземь.
«Жаль, не Зигфрид!» — еще промелькнуло в голове Тимофея.
И тут… И вдруг… Что-то произошло. Краем глаза Тимофей заметил, как Бельгутай дернулся, словно от вражеской стрелы, внезапно ужалившей в спину. Краем сознания удивился. Не было ведь никаких стрел! И не было иных видимых причин, которые могли бы заставить кочевника так пошатнуться в седле. Выронить оружие. Судорожно вцепиться в повод…
Но татарский нойон уже унесся дальше, за распавшийся немецкий строй. И Тимофей забыл о Бельгутае. Пришел его черед уворачиваться от копья-тарана с массивным железным копытом на конце. Рыцарь, украшенный львами, избрал новой мишенью посольского толмача.
Зигфрид фон Гебердорф — и никто иной — мчался во весь опор на Тимофея! Что ж, пришло время проучить спесивого мальчишку! Нахлынувшее яростное, слепящее опьянение боем захлестнуло Тимофея с головой. Овладело им, утопило, растворило в себе и в мелькающих факельных огнях.
К счастью, после неудачной атаки на Бельгутая немец не успел как следует довернуть тяжелое турнирное оружие. Тимофей исхитрился сильным взмахом своего копья отбить направленный в лицо коронель. Щит, подставленный под неопасный уже — скользящий — удар, отбросил рыцарский лэнс еще дальше.
А ратовище Тимофеева копья, закрутившись по инерции в руке, легло поперек седла, перегораживая путь немецкому жеребцу. Было лишь мгновение, доля мгновения, на принятие верного решения. Еще меньше — на действие. Но Тимофей успел отреагировать.
Бросив повод, оставив щит болтаться на левом предплечье и полностью доверившись верному гнедку, он перехватил копье, как хватает мужик в драке оглоблю. Удерживая двумя руками древко в поперечном хвате, Тимофей достал-таки германца. Копье прогудело над стальным налобником чужого коня и, словно дубина, обрушилось на голову всадника. Ударило тупым концом по смотровой щели шлема-ведра.
И как ударило!
Бу-у-у…
Зудящий болезненный импульс в руках. Передающийся через ладони хруст дерева и разлетающаяся перед глазами щепа.
…у-у-у…
И гулкий — будто по колоколу колотушкой! — отзвук латинянского шелома, охоженного ратовищем.
… у-у-ум!
В тот момент Тимофей ничего больше не видел, не слышал, ничего не чувствовал и ни о чем не думал. Главное для него в тот момент было, что…
Бу-у-ум-м-м!!!
Голова рыцаря откинулась. Сбитый шлем закувыркался в воздухе. Оглушенный всадник мотнулся всем телом назад, потом, отброшенный высокой спинкой седла, — вперед. Потерял стремя. Утратил равновесие. Молодой барон Зигфрид фон Гебердорф мешком повалился наземь.
Еще бы не повалиться! Тимофей вложился в этот удар полностью, до конца, целиком, без остатка. Отстранившись от всего остального. Позабыв обо всем на свете. Даже о том, о чем забывать никак не следовало. Даже в пылу настоящей сечи. И уж тем более в никчемной горячке потешного турнирного боя.
Расплата пришла незамедлительно.
Пока Тимофей тонул в безумном исступлении схватки, был нанесен ответный удар — страшный, чудовищный. Внезапный и неотразимый. Удар не крепкой рукой, не тупым коронелем, вышибающим человека из седла и мозги из черепа. Не боевым мечом и даже не стрелой, пущенной исподтишка.
ВЗГЛЯДОМ!
Его ударили в тот самый момент, когда он бил сам. И в тот, и в следующий. И чуть позже. Его ковыряли и терзали, точно и метко вгоняя незримые клинья под шелом, под черепную коробку, под надежную магическую защиту, поставленную Угримом, но требовавшую и присутствия его, Тимофея, воли и силы. Воли и силы, которые сейчас были направлены на иное. На бой и победу.
Именно поэтому он пропустил удар. Поэтому не сразу постиг, что происходит. Отчего вспыхнула в голове нестерпимая боль. Что за багровая искристая муть разорвалась в глазах. И чьи очи вдруг открылись в нем, внутри его.
Понимание пришло лишь несколько мгновений спустя. Пристальный взгляд немигающих черных глаз, проникавший через его глаза, безжалостно и бесцеремонно копошившийся в его мыслях и чувствах, принадлежал Михелю Шотте. Колдун в красных одеждах, доселе укрывавшийся за пологом императорского шатра, теперь стоял у трона Феодорлиха. Латинянский маг стоял и смотрел. Из-за стены телохранителей-щитоносцев, из-за факельных огней.
ВСМАТРИВАЛСЯ.
Боль, потрясение и отчаяние оказались столь велики, что Тимофей едва удержался в седле. Пошатнулся, как давеча Бельгутай. «Видимо, нойону тоже здорово досталось… то же и досталось!» Но все-таки усидел на коне, подмял боевое исступление, собрал всю волю в кулак, выпихнул прочь чужой взор, закрылся снова.
Поздно? Слишком поздно? Или все же не очень?
С зубовным скрежетом он гадал про себя, что сумел, а чего не смог выведать проклятый колдун, проникший за Угримову защиту. И где-то в глубине души понимал: Михель теперь знает все, что ему было нужно узнать.
… Через рыцарскую стенку удалось прорваться лишь четверым посольским воинам. Бельгутай, Тимофей и еще два нукера, достигнув противоположного края ристалища, где воткнутые в землю факелы образовывали огненный тупик, развернули коней, огляделись.
На месте недавней сшибки лежали люди и билась степная кобылка с поврежденными ногами. Шесть татарских воинов были повержены копьями и потоптаны конями. Трое — неподвижны. Трое слабо шевелятся. Однако среди павших степняков валяются и немецкие рыцари. Четверо. Один не подает признаков жизни.
И что теперь? Брать новые копья и продолжать? На потеху императору, на радость императорскому колдуну?
Тимофей видел, как Михель склонился к уху Феодорлиха. Император внимательно выслушал мага, кивнул, небрежно махнул рукой. Хриплый гул рога возвестил об окончании бухурта. Все ясно. К чему продолжать бой, который уже выполнил свое предназначение.
Полтора десятка слуг и оруженосцев, раздвинув и опрокинув факелы, уже бежали к поверженным германцам. Несколько нукеров Бельгутая спешили к сбитым татарским воинам.
Тимофей покосился на ханского посла. Тот, откинув защитную личину, хмуро наблюдал за суетой на турнирном поле. Смотрел Бельгутай туча тучей. На выступающих скулах ходили желваки. Злобно щурились, отражая пламя факелов, глазки-щелки.
Нойон встретился взглядом с Тимофеем. Понимание без слов проскользнуло между ними. Потом прозвучали слова.
— Я ошибся, Тумфи, — процедил Бельгутай. — Не нужно было соглашаться на этот турини.
— Михель? — тихо и коротко спросил Тимофей.
— Он, — скрипнул зубами Бельгутай. Степняк хлестнул ненавидящим взглядом по красной фигуре у императорского трона. — Пр-р-роклятый шаман!
Феодорлих поднялся с трона и направился к шатру. За ним последовал Михель. Видимо, ни того ни другого более не интересовал турнир. Что ж, у императора и мага имелись дела поважнее. Им теперь будет что обсудить.
Кто-то уже прокричал о победе «благородных германских рыцарей», хотя победа эта была еще не окончательной и не безусловной. От шатра Феодорлиха к Бельгутаю и Тимофею спешил рыцарь в дорогих доспехах и богатых одеждах. Приблизившись, посланник императора вежливо, но твердо попросил посольских воинов, усидевших на конях, покинуть ристалище вслед за теми, кто был выбит из седел.
— Его величество велел вам ожидать в лагере и никуда не отлучаться, — сообщил немец. — Вас известят, когда его величество пожелает с вами встретиться.
— А его величество пожелает? — с сомнением спросил Тимофей.
Теперь-то?! После всего-то?!
— Его величество пожелает, — холодно было обещано ему.
Под ликование зрителей шесть рыцарей, принимавших участие в бухурте, уже объезжали поле — торжественно и степенно, с видом полноправных победителей. Желтые огни факелов отражались в начищенных доспехах.
Тимофей переводил Бельгутаю слова германца.
— Возвращаемся в лагерь, — бросил нойон и зло взмахнул плетью.
Тимофей нагнал его уже за ристалищем.
— Что ты намереваешься делать, Бельгутай?
— Ждать, Тумфи. Ты же слышал волю императора.
— Чего?! — Тимофей аж сплюнул в сердцах. — Чего ждать-то?!
— Как тебе объяснить… — Посол вздохнул. — Я совершил ошибку, и Хейдорх узнал то, чего ему знать не следовало. Но случившегося не переиначишь, и теперь я должен понять, что предпримет император, обладая полученным знанием.
В императорском шатре, отделенном от внешнего мира плотным пологом и колдовским словом, говорить можно было свободно, без опаски. И все же император и маг вели беседу негромко, вполголоса.
— Итак, Михель, что тебе стало известно? — Обычно бесстрастный и невозмутимый повелитель Священной Германо-Римской империи Феодорлих фон Гуген сейчас с трудом сдерживал нетерпение. — Какова истинная цель посольства?
— Возможно, я узнал не все, ваше величество. — Михель начал издалека. — Магический щит открылся ненадолго, и времени у меня было немного. К тому же должен предупредить: я искал ответы лишь на те вопросы, которые счел наиболее важными.
— Не тяни, — поморщился Феодорлих, — говори, что узнал.
— Ханскому послу поручено разведать удобные подступы к Вебелингскому замку, — перешел к делу Михель. — Для татарской конницы удобные…
Феодорлих нахмурился.
— Кроме того, — продолжал колдун, — он должен был осмотреть крепость снаружи и, по возможности, изнутри, выявить слабые места в обороне, а также выяснить, какая часть замка охраняется лучше всего.
— То есть где хранятся Черные Мощи?
— Верно, ваше величество. Похоже, кое-кто уже ищет способ добраться до реликвии.
— Та-а-ак! — Губы Феодорлиха искривились, обнажив острые зубы. — Выходит, я поступил правильно, не пустив послов к Вебелингу. Огадай все-таки готовится к войне.
— Да, ваше величество, — склонился маг, — вы поступили мудро. Судя по всему, татары намереваются в скором времени выступить походом на вебелингские земли.
Щека императора дернулась.
— Знают! — злобно прошипел он. — Они знают! Татарам не только известен секрет Реликвии. Степным варварам ведомо также, где ее следует искать.
— Что и неудивительно, — прошелестел голос мага. — Я с самого начала предупреждал, что частое использование силы Черных Мощей непременно привлечет внимание посвященных.
Феодорлих поморщился.
— Помню, помню. Думаешь, кто-то из посвященных оказался при ханской ставке?
— Очень похоже на то, ваше величество. Возможно, это случайность, а может быть, нет. Возможно, о местонахождении нашей Реликвии, кроме татар, никто более не знает, а может быть, прочие хранители древней тайны просто затаились до времени и выжидают. Здесь ничего нельзя сказать наверняка…
Император задумался.
— Михель, способны ли Черные Мощи и твоя магия остановить татарский набег?
— Разумеется, ваше величество, но только в том случае, если у татар нет такой же реликвии.
— А она… — Феодорлих облизнул пересохшие губы. — Она у них есть?
Император уперся в мага тяжелым взглядом. Михель не отвел глаз.
— Может она у них быть?
— Я склонен полагать, что скорее да, чем нет, — ответил чародей.
— Ладно, — проговорил после недолгой паузы Феодорлих, — расскажи теперь о посольском толмаче. С ним как? Ты сумел проникнуть сквозь его защиту?
— Да, ваше величество, — склонил голову маг.
— И что? Этот русин тоже посвящен в тайну Мощей?
— Нет, не похоже. Его задача — следить…
— За кем? — удивленно поднял брови император. — За мной?
— В первую очередь — за ханским послом.
— Интере-е-есно, — задумчиво протянул Феодорлих. — Оч-ч-чень интересно. Значит, толмач шпионит за послом…
— Это еще не все, ваше величество, — осторожно заметил Михель.
— Говори, — кивнул император.
— Татарский посол, помимо всего прочего, тоже получил похожее задание.
— То есть? Какое?
— Наблюдать за толмачом. Вернее, не столько наблюдать, сколько исподволь расспрашивать его и вызнавать обо всем, что возможно узнать.
Феодорлих недоуменно покачал головой:
— Ничего не понимаю! Толмач следит за послом, а посол за толмачом?
— Все обстоит именно так, — подтвердил Михель.
— Хм… В поступках толмача, может быть, и есть какой-то смысл, если русины хотят побольше знать о планах татар. Но зачем это нужно ханскому послу?
— Через толмача он пытается получить хоть какие-то сведения о князе, пославшем русина.
Император задумался.
— А откуда он вообще взялся — этот толмач?
— Из Ищерского княжества, ваше величество.
Феодорлих наморщил лоб, вспоминая:
— Ищерское… Ищерское… И-ще-ра… Погоди, Михель, а не об этих ли землях докладывали наши лазутчики, приставленные к купеческим обозам? — оживился император. — Не там ли правит князь-маг… как его… Агрим… Урим…
— Угрим, ваше величество, — подсказал Михель.
— Да, точно! — кивнул Феодорлих. — И что ты думаешь обо всем этом?
Придворный маг потер лоб и, чуть сдвинув на затылок красный колпак, начал рассуждать вслух:
— Я мыслю вот что, ваше величество… Возможно, ищерский князь тоже посвящен в тайну Черных Мощей и ему известно, какая реликвия хранится в Вебелингском замке, или он догадывается об этом. Кроме того, у Угрима могут быть основания полагать, что татары тоже обладают Мощами либо ценными сведениями о них. В таком случае, отправить сюда вместе с ханским посольством верного человека для сбора информации — разумное решение. Правда, русский князь-маг использует своего посланника, не открыв ему всей сути дела. Угрим менее силен, чем татары, и, видимо, поэтому более осторожен. В свою очередь, татары также могут подозревать, что Угрим знает о Мощах нечто, не известное им самим. Но полностью в этом они все-таки не уверены. А поскольку силой у опытного чародея ничего не выпытать, они взяли в посольство русского толмача, полагаясь на хитрость.
— Взяли, осознавая, что берут лазутчика? — усмехнулся император.
— При определенном умений и ловкости из чужого лазутчика можно вытягивать ценную информацию незаметно для него самого, — ответил Михель. — Кроме того, чужому соглядатаю всегда можно преподнести выгодную ложь под видом истины, а это тоже немаловажно.
Феодорлих вздохнул.
— Я вижу, хан Огадай — коварный и опасный враг. Да и Угрим этот тоже совсем не прост, даром, что владеет клочком земли с захудалое герцогство.
— Да, ваше величество, — согласился Михель, — это серьезные противники.
Что-то неприятно-настораживающее прозвучало в словах мага. Феодорлих заглянул в глаза чародею-советнику:
— Скажи прямо, Михель, мне есть о чем беспокоиться?
— Дабы обеспечить себе безмятежное спокойствие, беспокоиться нужно всегда, ваше величество, — развел руками маг. — Обладание Черными Мощами дарит не только великое могущество, но и является поводом для великой тревоги. И так будет до тех пор, пока существует опасность, что кто-то другой владеет такой же реликвией. Чтобы раз и навсегда развеять треволнения, следует собрать все разбросанные по свету Мощи под своей рукой. А уж тогда…
— Я знаю, что будет тогда, — оборвал его Феодорлих. — Ты уже говорил мне об этом, Михель, и не раз!
Пару мгновений, а может быть, целых три Итиро стоял перед ней как завороженный. Черная Кость, ради которой он пробрался в крепость бледнокожих и широкоглазых чужеземцев, лежала на расстоянии вытянутой руки. Подрагивающее пламя светильников причудливо переливалось в широких гранях прозрачного кристалла-кокона.
Бронзовые лампадки горели ярко, очень ярко, освещая и деревянный помост в центре округлой башенной комнаты, закрытой от внешнего мира, и серебряную подставку-треногу, и усохшую черную руку в яйцевидном саркофажце, испещренном неведомыми письменами. Света было много, даже, пожалуй, слишком много. Наверное, главное сокровище идзинского замка должно всегда находиться на виду.
Стоп! А на виду у кого?!
И еще…
Почему пламя светильников так сильно дрожит? В помещении, где нет окон, не должно быть и сквозняков!
Итиро все понял еще до того, как колыхнулась, открывая тайные проходы и ниши, тяжелая ткань на стенах.
«Ловушка!» — промелькнуло в голове.
А из-за расшитых полотнищ уже высыпала стража. Все сплошь идзинские самураи, закованные в латы с ног до головы. Около десятка воинов с обнаженными мечами заполнили комнату в считанные секунды. Окружили. И Итиро, и Черную Кость.
Кажется, его все же не собирались сразу, на месте, рубить в куски. Его хотели захватить живым. Что ж, разумно. Прежде чем убивать чужака, проникшего в крепость, следует выяснить, откуда он прибыл и кем послан. Разумно, но неправильно. В данной ситуации — нет. Промедление со стороны врага сейчас было на руку Итиро.
Огненные блики лампад играли на оружии и доспехах идзинов, медленно сжимавших круг. Тени плясали по стенам. Огненные блики играли… тени плясали…
Идзинский воин, стоявший ближе других, что-то глухо прокричал из-под своего ведрообразного шлема. Воин обращался к Итиро. Угрожая? Предупреждая? Приказывая?
Итиро не знал. Языка идзинов он не понимал.
Стараясь не делать резких движений и не нервировать понапрасну противников, Итиро вынул из широкого нарукавного кармашка небольшой глиняный шар с особой начинкой. Нагэ-теппо удобно прятать в ладони. Это будет сюрпризом, о котором стражи Черной Кости не должны догадываться до последнего момента.
Идзины придвинулись еще ближе.
И вот он, момент, настал!
С силой швырнув свой глиняный снаряд в бронзовые светильники на деревянном помосте, Итиро крепко — до боли — зажмурил глаза.
Стук. Хруст…
Это раскололась хрупкая оболочка нагэ-теппо.
Шипение…
Это запечатанный в глину порошок, рассыпавшись пыльным облаком, коснулся огня.
И — сразу — жаркая волна пыхнувшего в лицо пламени.
Даже сквозь закрытые веки отчетливо видна была яркая вспышка. А уж что стало с идзинами, не озаботившимися поберечь глаза, не стоило даже гадать. Несколько бесконечно долгих мгновений полной слепоты им всем было обеспечено. А после временная утрата зрения обернется для них вечным мраком — Итиро позаботится об этом.
Вспышка погасла. Пламя опало. Итиро открыл глаза, одновременно вырывая из-за спины меч.
Идзины вопили, хватаясь латными перчатками за опущенные забрала и смотровые прорези шлемов. Итиро — единственный зрячий в толпе слепцов — действовал.
Тремя ударами он сразил трех воинов, пытавшихся вслепую заслонить Черную Кость и попавших под темную сталь первыми. Потом пришел черед остальных — ничего не видящих, орущих, наугад машущих длинными мечами, но рубящих лишь воздух, стены и друг друга. Сикоми-дзуэ мелькал над беспомощными противниками подобно черной молнии. Клинок особой ковки и закалки рассекал и рубашки из железных колец, и пластины панцирей, и идзинские шлемы.
Все закончилось быстро. Десять трупов неподвижно лежало у ног Итиро. И некому было ему помешать. Пока — некому.
Итиро метнулся к помосту, опаленному горючим порошком и испачканному маслом из опрокинутых светильников. Отложил в сторону окровавленный меч. Сбросил заспинную сумку и вкатил в нее с треноги прозрачный кокон с Костью. Снова набросил лямки нагабукуро на плечи. Ноша оказалась нетяжелой. Черная Кость на спине ничуть не сковывала движений. И все бы хорошо, но…
«У-у-у-у-х-у-у-у-х!» — хриплый протяжный звук вдруг ударил по ушам. Заунывный гул опускался сверху, словно густая вязкая жижа. Вплывал в башню. Накрывал крепость.
И Итиро вновь взялся за оружие.
Над его головой, на наружной смотровой площадке башни, трубил сигнальный рог. Видимо, стража услышала шум внизу и подняла тревогу. Скверно… Покинуть крепость будет гораздо сложнее, чем проникнуть в нее. Что ж, Итиро нашел то, за чем приходил. Теперь следовало поскорее уносить ноги и добычу. Он выскочил из комнаты-хранилища в изогнутый коридор. Где его ждали…
Два мечника в кольчугах стояли над стражником с разрубленным горлом. Оба, судя по всему, спустились со смотровой площадки. Ну да, точно, верхний люк распахнут и оттуда спускается по лестнице еще один воин с большим треугольным щитом. Видимо, именно из-за своего громоздкого щита третий идзин не поспевал за первыми двумя. А хриплый рог все гудел и гудел. Значит, там, наверху, есть еще и четвертый. А может быть, и пятый тоже, и, возможно, шестой… Итиро успел левой рукой сорвать с пояса кекецу-сёге, но размотать веревку, привязанную к рукояти кинжала-крюка, ему не дали. Два противника бросились на него одновременно.
Вражеский клинок, ударивший справа, Итиро с силой отбил своим сикоми-дзуэ, заставив одного идзина отшатнуться к стене. Лезвие второго меча, рубившего слева, Итиро поймал в зазор между прямым кинжальным клинком и загнутым клювом кекецу-сёге. Он отвел чужое оружие в сторону, резко крутанул крюк-кинжал, выворачивая и меч, и державшую его кисть…
Идзин, нападавший слева, вскрикнул от боли, выронил клинок и, обезоруженный, отступил назад. Но его соратник уже атаковал снова. Мечник рубил сплеча, целя в голову. На этот раз Итиро лишь заслонился сикоми-дзуэ и, удержав над собой правую руку противника, нанес под нее, прямо в открывшийся бок, сильный колющий удар.
Узкий прямой обоюдоострый клинок кекецу пропорол кольчужную сеть и глубоко — по самый изгиб крюка — вошел в правое подреберье идзина. Тот охнул, переломился в поясе, грохнулся на колени. Прежде чем его тело распласталось по полу, Итиро дважды достал второго противника, пытавшегося поднять меч. Первый удар отсек тянущуюся к оружию руку. Второй — голову.
Увы, победа эта мало что дала Итиро: напротив него уже стоял щитоносец, спустившийся с лестницы. Этот идзин нападать не спешил. Этот, пригнувшись и прикрывшись щитом, выжидал.
Из-под щита виднелись ноги, запертые в стальные створчатые поножи, над верхней окованной кромкой торчали только островерхий шлем с кольчужным назатыльником и занесенный для удара клинок. Щитоносец сознательно тянул время. Он мог себе это позволить: время сейчас было на его стороне.
А рог наверху ревел — призывно и неумолчно. А снизу наверняка уже спешила подмога. А проклятый идзин ждал, когда Итиро запаникует, когда подставится под удар, когда повернется тылом. Или когда попятится к винтовой лестнице, плохо приспособленной для спуска спиной вперед. Ладно, пусть ждет.
Воспользовавшись заминкой, Итиро отступил на пару шагов, быстро размотал веревочный хвост кекецу-сёге. Не оглядываясь, сунул меч в заспинные ножны и перехватил кинжал-крюк двумя руками. Правой взялся за рукоять под железным клювом. Левой — за веревку, отмеряя ровно столько, сколько было нужно…
Наверное, щитоносец почуял опасность. Идзин прикрыл щитом ноги, сам пригнулся ниже. Но разве это поможет?!
Итиро взмахнул рукой.
Бросок… Кекецу-сёге летит в идзинский шлем. Вернее — чуть выше шлема. Поворачивается в воздухе более тяжелой частью — крюком — вниз…
Идзин, по всей видимости, принимает оружие Итиро за большой метательный нож, машинально прячет голову за щитом. И как только крюкастый кинжал пролетает мимо, поднимает ее…
Кекецу же, остановленный веревкой в полете, резко падает вниз. Правильно падает — перехлестывая и через щит, и через шлем. А в следующий миг Итиро что есть сил дергает веревочный хвост на себя и вверх.
И задуманное исполняется. Острый крюк, рванувшись назад, подцепляет кольчужную сетку на шее и затылке идзина. Сбрасывает шлем с головы. Раздирает снизу вверх обнажившуюся шею, пропарывает кожу, мышцы, жилы, входит под черепную кость…
Еще один р-р-рывок!
Идзин подался вперед — вслед за натянувшейся веревкой. Сделал шаг, другой. Рухнул на собственный щит. Задергался в предсмертной агонии, словно рыба, попавшаяся на крючок. Итиро подскочил к противнику, выдрал загнутое лезвие из глубокой рваной раны, бросился к винтовой лестнице…
Поздно! Уходить этим путем слишком поздно. Внизу уже грохотали десятки сапог, и не было никакой надежды пробиться сквозь живую пробку в закрученной спиралью каменной кишке. Единственный путь к спасению вел наверх — туда, где звучал рог. Да, там тоже враги, но внизу их сейчас намного, несравнимо больше.
Из-за поворота лестницы уже показались первые идзины. В тяжелых доспехах, с мечами, копьями и щитами, они поднимались, мешая друг другу в узком проходе. Но они поднимались! И их следовало задержать.
Итиро знал как.
Он отскочил назад — к факелам, горящим над входом в хранилище Черной Кости. Вынул из потаенных кармашков две заклеенные бумагой бамбуковые трубочки-докуэн. Раз — и подожжены маленькие фитильки. Два — дымящиеся бамбуковые обрубки летят на лестницу — под ноги поднимающемуся врагу.
А Итиро бежит к противоположному концу коридора.
«Пш-ш-ш-ших! Пш-ш-ш-ших!» Трубки заискрились, закрутились, завертелись на каменных ступенях. Закричали идзинские воины.
На этот раз ярких вспышек не было, зато густо повалил дым. Смесь горючего порошка с аконитом, мышьяком, сухими бамбуковыми волокнами, беленой, тертыми кретоновыми плодами и едкими маслами, которой были набиты докуэн, не ослепляла, как нагэ-теппо, а душила.
Крики стихли, люди на лестнице надсадно кашляли и хрипели. Послышался звон оброненного железа и звук падающих тел, закованных в доспехи.
Готово! Винтовая лестница временно перекрыта. Это хорошо. Плохо то, что самому теперь здесь задерживаться нельзя: тяжелые клубы удушливого дыма уже вползали на верхний этаж башни. Нужно было срочно выбираться на воздух.
Итиро бросился к деревянной лестнице, ведущей на внешнюю смотровую площадку. С разбега вскочил на верхнюю перекладину, рывком подтянул тело к квадратному отверстию открытого люка и сразу откатился в сторону, вправо…
Гудение рога оборвалось. Над головой раздался яростный вскрик. У самого уха металл сухо ударил о дерево.
Перекат через спину — и Итиро вновь стоит на ногах. Ловкость и стремительность в очередной раз сберегли ему жизнь. А еще — худощавое сложение и невысокий рост. Огромный идзин с топором и большим прямоугольным щитом, поджидавший его у люка, ударил немного запоздало и в расчете на более крупного противника. О том, что враг умудрится проскользнуть под широким лезвием, надвое разрубившим темный проем люка, идзин не подумал.
Итиро отступил, выигрывая время и осматриваясь. Он оказался на просторной круглой площадке, огороженной каменной зубчатой оградой. Кроме него здесь находились еще два человека. Первым был щитоносец с секирой. Второй идзинский воин стоял в отдалении, у бойничной ниши — без щита, в легком кожаном панцире с нашитыми на груди металлическими бляхами, с сигнальным рогом у ног — большим и изогнутым. В руках — взведенный самострел.
Идзин-сигнальщик поднимает оружие… Нет, уже поднял!
Стреляет, почти не целясь.
Щелчок, звон тетивы…
Чтобы уберечься от стрелы, Итиро пришлось отпрянуть назад, развернувшись всем корпусом. Короткий дрот, похожий на метательную стрелку-утинэ, задел жестким оперением куртку на груди и исчез в ночи. Стрелок тут же склонился над самострельным луком, явно намереваясь перезарядить его.
А другой идзин — со щитом и секирой — уже наступал вразвалку, подобно рикиси,[16] выходящему на поединок. Замысел был ясен: разрубить Итиро, размазать его щитом о каменные зубцы или просто выпихнуть с башни, как с помоста-дохё.[17] И шансов уцелеть в этом идзинском хакудо[18] почти не было.
Итиро вновь держал в одной руке меч, вырванный из-за спины, в другой — крюк-кинжал. Противник приближался, выставив щит и занеся топор. Торчавший из-за щита конусовидный шлем — цельный, металлический, гладкий, с опущенным забралом — не пробить и не сдернуть с безопасного расстояния броском кекецу-сёге. Да и нет уже между ними безопасной дистанции: враг подошел практически вплотную.
Это был умелый и опытный воин. Идзин не отвел щит и не открылся, нанося удар. Тяжелая секира мелькнула над головой Итиро, и синоби едва успел подставить клинок сикоми-дзуэ под глубокий нижний вырез боевого топора. Ему удалось отвести чужое оружие в сторону. Широкое лезвие со звоном и скрежетом обрушилось на каменную кладку возле правого плеча Итиро. Брызнула сколотая щебенка.
Не имея ни малейшей возможности пробить прочный вражеский щит, ответный удар Итиро нанес по его верхней кромке. Стремительное движение левой кисти — и крюк кекецу-сёге, словно коготь гигантского зверя, зацепил дерево, обитое кожей и крепленное железными полосами. А когда идзин взмахнул топором снова, Итиро дернул щит на себя и вниз, на миг буквально повиснув всем телом на отягощенной левой руке противника. Идзин, не ожидавший такого, шатнулся вперед. И открылся наконец! Щит перекосился, опустился. Между его верхним клепаным краем и стальным шлемом появилась широкая щель. Вот туда-то и скользнуло острие сикоми-дзуэ.
Темная сталь вошла под ворот доспеха. Пронзила тело идзина сверху вниз. И вырвалась обратно в кровавом фонтане, провожаемая предсмертным хрипом умирающего.
Так, а что стрелок?! Стрелок-сигнальщик все еще возился со своей громоздкой метательной машиной. Итиро действовал быстрее. Взмах левой рукой. Шуршание веревочного хвоста, устремившегося через разжатые пальцы за кинжалом-крюком.
Кекецу-сёге зацепился за ложе самострела. Итиро перехватил веревку, дернул ее на себя. Оружие выскользнуло из рук идзина.
Прыжок, еще один. Безоружный противник поднял руки, прикрыв голову. Итиро ударил ниже. Меч синоби рассек грудь и вошел глубоко в живот, вывалил кишки, выпустил душу.
Все! Хара[19] последнего стража башни вспорота до паха. Верхняя смотровая площадка очищена от врагов. Но вот надолго ли?
Затемненная сталь сикоми-дзуэ вернулась в ножны. Итиро осторожно высунул голову меж каменных зубцов и глянул вниз. В крепости царил переполох, словно в пчелином гнезде, куда влезла медвежья лапа. Всюду горели факелы. По замковому двору, по внутренней цитадели, по переходам и галереям, по боевым и смотровым площадкам метались вооруженные люди. Снизу доносились лающие команды на незнакомом Итиро языке.
Из верхних бойниц главной башни еще тянулись темные струйки, сливающиеся с ночью, но как только дымная преграда на лестнице рассеется, идзины будут здесь. Итиро же к тому времени здесь быть не должно.
Он уже наметил себе наиболее удобный путь к отступлению. Сначала следовало спуститься на крышу переходной галереи, по которой он прибыл сюда и которая соединяла главную и угловую башни внутренней крепости. Потом — вернуться на замковый двор и знакомым путем пробраться к внешней стене.
Для быстрого спуска когти-сюко и ножные накладки-асико не годились. Итиро зацепил за выступ бойницы крюк кекецу-сёге и перебросил через зубчатую ограду черную веревку. Затем скользнул вниз сам.
Он уже почти спустился на крышу галереи, когда услышал окрик сверху. Подняв голову, Итиро увидел человеческую фигуру, перегнувшуюся через зубцы башни. Проклятые идзины уже поднялись наверх! Или сквозняки из башенных бойниц слишком быстро рассеяли ядовитый дым бамбуковых докуэн, или кто-то сумел, задержав дыхание, прорваться сквозь удушливые клубы.
Фигура наверху взмахнула мечом.
Итиро оттолкнулся от неровной кладки за миг до того, как идзинский клинок перерубил веревку.
Высота была небольшой, и падать пришлось недолго. Кровля переходной галереи мягко спружинила под распластавшимся телом синоби. Но возле фигуры с мечом появилось еще две. Одна — с горящим факелом. Вторая — с заряженным самострелом.
С башни сбросили факел. Огонь полетел вниз, разгоняя ночную тьму. Упал рядом с Итиро, разметав сноп искр. Стрелок теперь, должно быть, хорошо видит беглеца, цепляющегося за крышу.
Стрелок целится…
В последний момент Итиро успел-таки отпрянуть от короткой стрелы, промелькнувшей в воздухе. Стрела пробила крышу насквозь и сухо стукнула где-то внутри галереи. Все-таки мощные самострелы идзинов били сильнее обычных луков.
Итиро спихнул горящий факел вниз, вскочил и побежал по гребню крыши к угловой башне. Только бы добраться туда незамеченным!
Незамеченным не получилось. Послышался противный свист над головой. И опять. И еще одна стрела ударила в крышу под ногами. Нет, в него уже стреляли не сверху. Теперь стрелы летели с земли и из бойниц соседних переходов. Справа летели, слева… Оставаться на открытом пространстве было слишком опасно. Итиро присел, выхватил из-за спины меч и быстрыми сильными ударами прорубил отверстие в мягкой, податливой кровле. Протиснулся внутрь, спрыгнул в галерею.
Вот тут-то его и зажали. С двух сторон сразу.
Из двери, ведущей в главную башню, выскочил лучник. С противоположного конца перехода, где валялся стражник, убитый Итиро из духовой трубки, в галерею ввалились еще шестеро идзинов. Полдесятка копейщиков под предводительством чужеземного самурая в тяжелых пластинчатых доспехах, белом плаще и шлеме-ведре преграждали путь к угловой башне. А стрелок уже натягивал тетиву.
Лучник выстрелил. Возможно, он и был мастером кю-дзюцу,[20] но ведь и Итиро не зря считался лучшим воином клана.
Итиро пал на колено. Первая стрела прошла над его головой и вонзилась в столб, удерживающий кровлю. Лучник потянулся за второй, но идзин-самурай, взмахнув мечом, что-то прорычал из-под шлема своим копейщикам. Судя по всему, это был приказ атаковать.
Копейщики двинулись на Итиро несокрушимой, позвякивающей металлом стеной. Лучник медлил — то ли опасаясь задеть своих, то ли решив, что его помощь более не требуется.
Итиро медлить не стал.
Отбить мечом сразу пять копейных наконечников непросто, но остановить врага на расстоянии — это еще возможно. Миг — и с пояса сорван кожаный футляр с девятью уложенными друг на друга сякенами. Еще миг — и пальцы Итиро заученным молниеносным движением вытянули из стопки верхнюю «звезду смерти». Плоская, черная, с отверстием посредине, с заточенными и окропленными ядом лучами-бритвами по краям, она жаждала крови.
Тела идзинских копейщиков прикрывали кольчужные рубахи и кожаные доспехи. Округлые, тазообразные, с широкими полями, шлемы хорошо защищали головы от рубящих ударов сверху. Но вот лица… Сосредоточенные лица приближавшихся противников были открыты. На них и обрушил Итиро смертоносный звездопад.
Сякены метала не рука — лишь кисть руки. Неуловимо быстрыми экономными движениями пальцы закручивали лучистые диски в воздухе и, едва пустив в цель одну звезду, тут же хватали и отправляли следом другую. Итиро разил врага, как учили, как привык.
Вдох…
Три броска.
Звон металла о металл. Вскрики.
И еще три броска.
Выроненные копья. Руки, запоздало прикрывающие лица.
И еще три.
Падающие тела. Предсмертные хрипы.
Выдох…
Кожаный футляр опустел. Четверо идзинов бились в предсмертных судорогах. В не прикрытых железом лицах торчали отравленные сякены. Кому-то досталось по одной звезде, кому-то по две. Но смерть ко всем приходила одинаково быстро.
До Итиро добрался лишь один копейщик, по чистой случайности вовремя пригнувший голову и принявший удар метательного лезвия на поля своего стального таза. Ошеломленный, непонимающий, испуганный, он все же нанес удар копьем. Времени хвататься за меч не было, и с этим противником Итиро расправился без оружия, что было просто.
Левая рука отвела копейный наконечник в сторону. Ноги бросили тело навстречу врагу, по инерции все еще двигающемуся вперед. Правая рука устремилась под шлем, к лицу, до которого не достали сякены.
Глаз — одна из самых уязвимых точек-кюсё на теле человека, а набитые, крепкие как камень, пальцы синоби в ближнем бою не менее опасны, чем «звезда смерти», брошенная на расстоянии.
Два пальца-гвоздя, выставленные вперед, нацелились под правую бровь. Кан-сю — рука, обращенная в копье, — нанесла страшный тычок. Послышался хлюпающий звук, и лопнувшее глазное яблоко вылетело комком бесформенной жижи, словно выплюнутое из черепа. Податливая слизь не смогла смягчить смертельный удар. Пальцы проломили тонкую, хрупкую кость в опустевшей глазнице, вогнали обломки в мозг.
Пятый копейщик умер быстрее, чем его соратники. Но Итиро уже атаковал идзинский самурай. Ничуть не устрашенный случившимся, он перешагивал через трупы своих воинов и заносил над головой длинный прямой клинок.
Итиро стряхнул с руки копейщика, череп которого все еще был нанизан на пальцы, и тоже потянулся к мечу, поворачиваясь к противнику.
Чужеземный самурай остановился в трех шагах от Итиро. Что-то громко и отрывисто выкрикнул из-под шлема.
Кому?!
Лучнику в противоположном конце галереи — больше некому!
Итиро отшатнулся к стене, стараясь держать в поле зрения обоих идзинов.
Так и есть! Лучник, повинуясь приказу самурая, натянул тетиву. Выстрелил.
И в тот же миг мечник нанес удар — издали, чтобы самому ненароком не попасть под оперенную смерть.
Стрела с одной стороны, острие длинного идзинского клинка — с другой… Рука Итиро, тянувшаяся к мечу, резко изменила направление. Рука ударила по воздуху. Со стороны могло показаться, что по воздуху. Могло. Показаться…
Его учили не только уворачиваться от стрел. Ловить стрелы на лету Итиро учили тоже. Конечно, короткий толстый дрот мощного идзинского самострела он едва ли смог бы остановить голой рукой, но эту стрелу — длинную, приметную, пущенную из лука в освещенном факелами проходе — сумел.
И он не только поймал ее.
Перехватив стрелу и словно продолжая, перенаправляя ее полет, Итиро резко и расчетливо, будто в диковинном танце, развернулся всем телом. Уходя от рубящего удара идзинского меча и в то же время выбрасывая навстречу вражескому клинку руку со стрелой.
Он ткнул в смотровую прорезь на шлеме-ведре.
И он попал, куда целил! Плоский наконечник вошел в темную щель.
Под шлемом вскрикнули. Идзинский самурай покачнулся. Но на ногах устоял. Итиро добавил: ударил ладонью по раздвоенному, оперенному концу, торчавшему из шлема. Вгоняя наконечник дальше, глубже. Стрела вошла — и дальше, и глубже.
Идзин рухнул.
Когда ошеломленный лучник пришел в себя и наложил на тетиву новую стрелу, Итиро уже выскакивал из галереи. Он вовремя захлопнул за собой дверь с маленьким смотровым окошком. В дверь стукнуло. Стрела не настигла беглеца.
Угловая башня внутренней крепости. Он добрался до нее! Здесь Итиро наткнулся еще на двух идзинских воинов с мечами и факелами. Но они задержали его ненадолго. Одновременный взмах двумя руками. Два вырванных из нарукавников бодзё-сюрикена, вращаясь, полетели навстречу врагу. Обе заостренные стальные палочки вошли под налобники открытых шлемов. Перепрыгнув через корчащиеся тела, Итиро сбежал по винтовой лестнице на несколько ступеней вниз.
И опять — скоротечная стычка. Перед ним стоял идзин с копьем и щитом — оружием, плохо приспособленным для боя в тесном проходе. Итиро легко отклонил копье, мощным ударом ноги в щит опрокинул противника. По щиту же и пробежал.
Еще ниже…
Кто-то поднимается навстречу. По ступеням громыхают чьи-то сапоги. Много сапог. Снизу доносятся крики, лязг железа. Но вот уже и спасительная дверь, ведущая к навесным бойницам! Итиро вбежал на знакомую боевую площадку, задвинул изнутри дверной засов, метнулся к амбразуре в полу.
Внизу, под угловой башней внутренней цитадели, его не ждали. Пока — нет. По замковому двору носились люди с факелами и без, однако сюда, под навесные бойницы, никто вроде бы не спешил. Никто не смотрел вверх, выискивая чужака. Зато кто-то уже ломился в запертую дверь из башни!
Нужно было спускаться в кишащий идзинами двор, причем спускаться быстро, тихо и незаметно. Жаль, под рукой больше нет веревки и крюка кекецу-сёге. Итиро надел на ладони когтистые «кошачьи лапы». Времени завязывать на ногах шипы-асико не было: дверь трещала и разваливалась под ударами топора.
И снова он втискивал тело в узкое отверстие, снова выкручивал податливые гибкие суставы. Тело прошло. Повиснув на стене, Итиро вытянул из бойницы сумку с добычей.
Спуститься скрытно, не привлекая к себе внимания, ему все-таки не удалось. Едва ноги Итиро коснулись земли, на него напали. Откуда взялись под башней два молодых идзина — без факелов, но с мечами в руках, в кольчужных рубахах и капюшонах, — он так и не понял. Один, отступив назад, принялся орать во всю глотку, созывая подмогу. Второй сразу бросился в атаку, не дав возможности даже схватить оружие.
Меч, ударивший слева, Итиро принял на левую же ладонь. Вернее, на железную перчатку-сюко с когтями. Поймав вражеский клинок между загнутыми шипами и отведя его в сторону, правой рукой Итиро нанес ответный удар. Особый, молниеносный и сильный, кошачий удар. Сверху вниз, под кольчужный капюшон, в белеющее лицо, окаймленное металлической сеткой.
Четыре — по числу когтей на сюко — косые глубокие борозды прошли от лба до подбородка. Хлынула кровь, обвисла срезанная кожа и порванные мышцы, обнажились кости, потек разодранный глаз. Противник, бросив меч и схватившись за лицо, с диким воплем покатился по земле. Второй идзин, тоже захлебываясь от крика, в ужасе отскочил прочь.
На внутреннем замковом дворе было полно народу. В большинстве своем не настоящих воинов, не истинных буси-самураев. Так, но-буси — слуг, более или менее обученных сражаться, обряженных в доспехи и получивших оружие. Но их было много, очень много. И они уже заметили Итиро.
Не таясь более — в этом теперь не было нужды, — он устремился к внешней стене крепости. Уворачиваясь, ускользая от ударов, не задерживаясь ни на миг, не тратя драгоценных секунд на навязываемый ему бой, Итиро бежал со всех ног. Бежал между кричащими людьми, между горящими факелами, между заточенной сталью…
Копье! Узкий граненый наконечник, целивший ему в живот, не достиг цели: Итиро с разбегу перепрыгнул через блеснувшее острие. Изумленное ругательство копейщика прозвучало уже за его спиной.
Меч! Длинный тяжелый клинок, норовивший снести ему пол-черепа, рассек лишь воздух над головой: Итиро вовремя склонился перед блеснувшей у глаз полоской металла.
Секира! Стальной изогнутый полумесяц сверкнул у самой груди. Итиро, пригнувшись еще ниже, перекатился под боевым топором. Кувырнулся, вскочил на ноги. Побежал дальше, словно и не падал.
А вот еще двое впереди — в узком проходе. С щитами и мечами. В тяжелых латах, в глухих шлемах. Идзинские самураи! И этих не обежать так просто. И между ними не проскочить.
Но Итиро не останавливался. Он несся прямо на них — неповоротливых, закованных в железо. А когда идзины выставили перед собой клинки и вознамерились насадить его на боевую сталь, как ощипанную куропатку на поварской прут, Итиро что было сил оттолкнулся от земли. Вверх. И вперед. Сильно, резко, внезапно и расчетливо, вкладывая в гигантский шаг-прыжок с разбега всего себя.
Длинные мечи проткнули пустоту. Где-то там, внизу, под ним. Прыгучесть, которую Итиро не один год развивал изнурительными тренировками, наверное, и не снилась этим обвешанным железом идзинам. И сейчас он их попросту пе…
Земля, казалось, на время утратила над ним всякую власть.
… ре…
Полет воина-тени был легким и стремительным.
… пры…
Толчок правой ногой от верхнего края вражеского щита придал ему дополнительное ускорение.
… ги…
Идзины, оставшиеся внизу, не успели ни вскинуть свои мечи вверх, ни повернуться.
… вал!
И преграда осталась позади. И земля вновь приняла легкое пружинистое тело Итиро. И он побежал дальше.
Рядом просвистела стрела, вторая. Итиро удачно увернулся от третьей. Потом обстрел прекратился. Видимо, его, запертого во внутреннем дворе замка, как в клетке, решили взять живым.
Идзины перекрыли подступы к лестницам на внешнюю стену и даже зачем-то перегородили стеной щитов и копий запертые ворота. Но Итиро сейчас не нужны были ни лестницы, ни ворота. Сейчас ему нужно было добежать до углового излома наружных укреплений — туда, где стена смыкается с башней. И где к стене пристроена нижняя стрелковая площадка с десятком узких бойниц и без единого человека.
Он добежал. Неприступная каменная кладка башни высилась перед ним. Только не для Итиро неприступная. Не останавливаясь, не сбавляя скорости, а лишь наращивая ее, он бежал на угловую башню, словно намереваясь убиться о нее. А потом…
Толчок. Стопа — в камень. Сила набранной инерции прижимает к башенной кладке. И остается только быстро-быстро переставлять ноги. Под испуганные и удивленные вопли идзинов Итиро бежал по вертикальной плоскости столь же уверенно, как прежде — по земле. Быстрыми-быстрыми, мелкими шажками.
Шаг-шаг-шаг-шаг.
Выше, выше, выше, выше…
Шаг-шаг-шаг.
До уровня нижней боевой площадки на стенном пролете.
Шаг, шаг!
И еще чуть…
Ша-а-аг!
… чуть-чуть повыше.
В тот миг, когда земля неумолимо повлекла тело вниз, Итиро с силой оттолкнулся от каменной кладки. Прыгнул. Назад и в сторону. Протягивая руки в перчатках-сюко к перилам стрелковой площадки.
Все было рассчитано правильно. Взбежать до зубчатого гребня стены он бы, конечно, не смог, но железные когти на ладонях хрустко впились в прочную деревянную ограду нижнего яруса укреплений. А уж там…
На секунду Итиро повис над головами изумленных идзинов. В следующий миг он уже был у лестницы, соединявшей нижний и верхний ярусы стен. А еще пару мгновений спустя стоял на верхней боевой площадке.
Перед новым противником.
Из темного проема угловой башни на него, словно демон-они из адской бездны-дзигоку, выскочил идзинский самурай в глухом шлеме-ведре с бычьими рогами. С противоположного конца стенного пролета бежали еще несколько воинов. Они, правда, были пока далеко, но рогатый идзин действовал решительно и без промедления, не дожидаясь подмоги.
Тяжелый меч прогудел перед лицом Итиро. Синоби едва успел отпрянуть в сторону. Идзин ударил снова, оттесняя противника от каменных зубцов и стараясь сбросить его во внутренний двор замка. Итиро увернулся, отведя вражеский меч когтями «кошачьей лапы». Но третий удар, нанесенный сразу же вслед за вторым, — очень быстрый, хотя и не очень сильный, — непременно срубил бы Итиро, не подставь он под секущую сталь левое предплечье.
Под черной тканью куртки звякнул металл. Рука на миг онемела от тупой боли. Зато вражеский клинок скользнул в сторону. На этот раз жизнь Итиро спасли металлические щитки, вшитые в рукава уваппари.
Отскочив назад, Итиро стряхнул с ладоней и сунул за пояс когти-сюко. Увернулся от очередного выпада врага. Выхватил из-за спины темную сталь сикоми-дзуэ и на выдохе резким рубяще-режущим движением попытался снести железное ведро с латных плеч.
Раз попытался, два, три…
И с удивлением обнаружил, что чужеземец орудует мечом ничуть не хуже, а быть может, даже лучше его, первого воина в клане! Несмотря на тяжесть доспехов, противник двигался с необычайным проворством, а увесистый клинок в его руке летал, как легкая бамбуковая палка. Незнакомые приемы идзинского кен-дзюцу[21] оказались весьма эффективными. К тому же долго фехтовать мечом-посохом, лишенным защитной гарды, было непросто, а парировать удары — опасно: можно запросто лишиться пальцев.
Внизу, под стеной, пылали факелы и белели поднятые лица с провалами разинутых ртов. На них смотрели. За их смертельным танцем наблюдали. А драгоценное время уходило… уходило… у-хо-ди-ло!
Воин в рогатом шлеме — вне всякого сомнения, великий кенси,[22] у которого многому можно научиться, — уверенно теснил Итиро, осыпая его градом смертоносных ударов. А хуже всего было то, что идзинский меч значительно превосходил по длине сикоми-дзуэ Итиро. Что ж, если в бою нельзя удлинить клинок, возможно другое…
Уклонившись от очередного выпада противника, Итиро ударил сам. Но на этот раз не просто ударил, а с силой выбросил правую руку, выкинул ее в буквальном смысле. Вместе со сжатым в кулаке мечом.
Бесконечные тренировки на грани человеческих возможностей, болезненные растяжки и вывихи, которым регулярно подвергали гибкое тело Итиро, сделали свое дело. С легким хрустом локтевой и плечевой суставы вышли на миг из суставных сумок. Рука удлинилась на добрую ладонь, увеличилась дистанция удара…
Такого приема враг не ожидал.
Темное острие сикоми-дзуэ рассекло кольчужную сетку под правым наплечником и вспороло рукав поддоспешника. Брызнула кровь. Идзин глухо вскрикнул. Отступил, споткнулся, упал, роняя оружие из ослабевших пальцев. Меч, кувыркаясь, полетел со стены.
Раненый и обезоруженный противник больше не представлял опасности, и Итиро не стал его добивать. Не до того! По стене бежали другие идзины. Подбегали! Топот и звон железа доносились и из темного башенного проема за спиной Итиро. Там тоже кто-то поднимался наверх.
Суставы уже встали на место и почти не болели. Итиро бросил меч-посох в заспинные ножны, вырвал из поясного кармана широкий деревянный пенальчик. Щелк! Пенал открылся, и Итиро, подобно сеятелю на пашне, стал метать шипастую металлическую «зернь» — мелкие, но остро заточенные «ежи»-тэцубиси. Вправо. Влево…
Те железные колючки, что летели влево, падали под ноги воинам, бегущим по стене. Те, что бросались вправо, сыпались через раненого идзина на темную лестницу башни. Тэцубиси не были отравлены, но они могли пропороть обувь и поранить ногу. Это должно на время задержать врага.
И в самом деле задерживает. Уже почти добежавшие до Итиро идзины валятся друг на друга. Упавшие орут, пытаются подняться и не могут, преграждая путь тем, кто следует сзади. В башне тоже слышатся вопли, звон железа о камень, грохот падающих и катящихся по ступеням тел.
Пора! Итиро готов к последнему рывку. Но чья-то рука вдруг хватает его за маску-дзукин. Хватает. Рвет…
Проклятье! Раненый идзинский самурай вновь стоит на ногах и пытается его остановить! Правая рука безоружного мечника висит плетью, левая — сдирает с лица Итиро темную ткань.
Но пальцы уже нащупали в боковом кармашке бумажный мешочек. Итиро сжимает и рвет тонкую оболочку. Швыряет горсть мелкого порошка в смотровую щель глухого рогатого шлема. Над головой чужеземца клубится пыль — слепящая смесь из песка, железных опилок, высушенных и перемолотых в труху жгучих трав. Идзин ревет медведем. Шарахается назад — в башенный проем. Падает где-то там, на темной лестнице.
Видел ли он лицо Итиро? Успел ли разглядеть, прежде чем ослепнуть? Если да — то плохо. Никто не должен видеть лица синоби. Так его учили…
Снова дождем посыпались стрелы: беглеца больше не надеялись взять живым. Или просто не хотели.
Итиро вскочил на зубчатый край стены. Одна стрела пропорола вздутую порывом ветра куртку. Еще одна ударила в спину, соскользнув с округлого бока сумы-нагабукуро. Стрела звякнула о кристалл с Черной Костью и едва не сбросила Итиро вниз. А с такой высоты нужно прыгать самому. Аккуратно, умело и расчетливо нужно…
Итиро быстро перекинул нагабукуро на живот, вздохнул поглубже… Он задержался еще на миг. Сконцентрировался перед опасным прыжком. И — шагнул во мрак. Исчез в ночи под изумленные крики идзинов. Растворился тенью среди теней.
Пару мгновений, показавшихся нескончаемо долгими, он, раскинув руки в стороны, удерживал тело в правильном — ногами вниз — положении. Итиро падал вдоль неровной кладки спиной к выступающим камням, едва не касаясь их. Падал, как стоял. Опираясь уже о воздух, а не о привычную твердь.
Ночной воздух тугой, упругой струей бил в открытое лицо. Сухая земля — темная полоска между стеной замка и валом, увенчанным частоколом, — стремительно приближалась, грозя ударить гораздо сильнее воздуха — до хруста в костях, До хлюпанья в потрохах. Ударить, сломать, разбить, размазать.
Это был поистине самоубийственный прыжок. Для любого другого — да, но не для опытного синоби. Не для лучшего генина клана. Еще стоя на зубчатом гребне стены, Итиро быстро и хладнокровно рассчитал ма-ай — соотношение времени и пространства. У самой земли, в нужный, самый нужный момент Итиро ударил ногами в кладку за спиной. Удар отозвался сильной болью в пятках. Сильной, однако не смертельной.
Промежуточный толчок погасил скорость. Тело, до сих пор падавшее вертикально, отскочило от стены под большим углом. Итиро сгруппировался, прижимая нагабукуро с добычей к животу и стараясь уберечь кости. Свои кости. Черную Кость защитит прочный кристалл-саркофаг…
Приземление, конечно, не было безболезненным, но все же не убило и не покалечило его. Итиро по инерции докатился до вала с частоколом. Вскочил. Выхватил из кармана еще один бумажный мешочек, надорвал его и рассеял пыльное облако неприметного землистого цвета. Этот порошок предназначался не для людей. Он защитит его от собак, которых идзины могут пустить вокруг крепости. Если пес хоть раз вдохнет такую смесь, проку от него больше не будет. Пес потеряет обоняние.
Не оставляя на плотной земле следов и присыпая путь отступления едкой пылью, Итиро быстро поднялся к частоколу, легко перемахнул через него…
Когда со стены в ночную тьму полетели горящие факелы, он уже спускался в ров. Без шума и всплеска погрузившись по горло в черную, мутную воду, Итиро достал из-за спины сикоми-дзуэ, вынул клинок и, не торопясь, открутил с ножен набалдашник-кодзири…
Из крепости доносились переполошные крики. Со скрипом и скрежетом опустился подъемный мост. Послышался стук подкованных копыт по деревянному настилу. Всадники с факелами рассыпались по ту сторону рва. Несколько конных идзинов направлялись в его сторону, и Итиро скрылся под водой с головой. Над черной поверхностью, почти не тревожимой прикосновением слабого ветерка, остались торчать лишь ножны-сая, обращенные на этот раз не в плевательную, а в дыхательную трубку. Среди густых водорослей и тины, покрывающих стоячую воду вдоль обрывистой земляной кромки, кончик ножен трудно было бы разглядеть даже днем, а уж ночью и подавно.
Вода оказалась прохладной, но Итиро не обращал внимания на подобные мелочи. Его тело прошло хорошую закалку-танрен, он мог часами лежать даже в снегу.
Итиро приготовился к долгому ожиданию. Пока идзинские всадники рыскают поблизости, уходить было опасно. Он ускользнет позже, когда погоня удалится или когда идзины, утратив бдительность, начнут возвращаться обратно. Когда уже никому не придет в голову искать похитителя Черной Кости под самыми стенами крепости. А ждать Итиро умел. Да и ночь только-только перевалила за половину.
У него еще будет и время, и возможность незаметно уйти до рассвета. Уйти самому и унести добычу. Сознание Итиро погружалось в блаженное состояние макусэ — глубокой медитации и полной отрешенности от происходящего.
— Черные Мощи, ваше величество… — таковы были первые слова вестника, примчавшегося из Вебелинга и переступившего порог шатра.
В императорскую ставку на берегу Дуная прибыл сам Дитрих Кнауф, кастелян Вебелингского замка и один из немногих императорских рыцарей, имевших представление о том, какое сокровище хранится в замковом донжоне. Это уже само по себе внушало беспокойство. К тому же Дитрих сейчас походил не на благородного дворянина из знатного рода, а на побитую собаку. Изнуренный долгой скачкой, пропахший своим и конским потом, в плаще, заляпанном грязью, с перевязанным темно-бурой тряпицей плечом, он стоял перед императором, опустившись на правое колено и не смея поднять глаз. Рядом лежала седельная сума, которую вестник зачем-то притащил с собой.
— Что? — с трудом вымолвил побледневший Феодорлих. — Что Мощи?!
В императорском шатре не было никого, кроме самого императора, вебелингского рыцаря и советника-колдуна в красных одеждах. Всю стражу и свиту Феодорлих выставил прочь.
— Они… они похищены, ваше величество.
— Что-о?!! — взревел Феодорлих.
Теперь лицо императора начало наливаться красным. Еще более красным, чем колпак и мантия придворного чародея.
— Что? — беззвучно, одними губами, вслед за Феодорлихом прошептал Михель.
Маг подошел ближе, почти вплотную к Дитриху, вперился в него пронзительным взглядом.
— Мощи… похищены… — хрипло повторил рыцарь. И, решившись, поднял лицо. — Мы не уберегли реликвию, ваше величество.
— Когда? — выплюнул император. — Когда это случилось?
— Прошлой ночью, — смиренно ответил кастелян. — Кто-то проник в замок, пробрался в донжон и…
— Как?! — процедил Феодорлих. — Кто посмел? Кто сумел? Куда смотрела стража? Почему вор ушел живым?
Рыцарь глубоко вздохнул, прежде чем ответить.
— Это был не человек, ваше величество, и только лишь поэтому…
— Что значит «не человек»? — прошипел Феодорлих. — Отвечай!
— Это исчадие ада. — Дитрих выпихивал слова, словно выдирал зазубренные наконечники стрел из раны. — Это демон. Это сам… сам… са…
— Это всего лишь слова, за которыми удобно прятать свою нерадивость и трусость! — гневно пророкотал император, вновь перебивая вестника. — Ты лжешь, Дитрих, и понесешь за это надлежащую кару.
— Ваше величество, он не лжет. — Михель, пристально следивший за вебелингским кастеляном, неожиданно вклинился в беседу. — Все, что говорит Дитрих, — правда. Либо он искренне верит в то, что это так.
Феодорлих резко повернулся к магу.
— Откуда тебе знать, Михель? Ты что, уже заглянул в его мысли?
— Да, ваше величество. Они открыты. Правда, мне трудно в них разобраться. Мысли Дитриха — как неготовое варево в бурлящем колдовском котле. Но он не лжет. Он просто находится в великом смятении и не способен объяснить случившееся.
Император, сверкнув глазами, подступил к колдуну.
— Вот как?! Тогда, может быть, ты все объяснишь, Михель? Ты, помнится, убеждал меня, что Мощи надежно защищены от любого магического воздействия извне. Ты утверждал, что никакой колдун, никакой демон и никакая иная тварь не способны проникнуть в замок с помощью магии, что никто на свете не сможет использовать магическую силу, чтобы похитить реликвию.
Михель кивнул.
— Я не отказываюсь от своих слов, ваше величество. Все так и есть. Если Черные Мощи похищены, значит, это сделано не с помощью магии. Но это вовсе не исключает того, что кому-то могло ПОКАЗАТЬСЯ иначе.
Феодорлих снова навис над несчастным кастеляном:
— Кто-нибудь хотя бы разглядел похитителя?
— Он был в черных одеждах, и на нем была маска, ваше величество…
— С каких пор демоны рядятся в одежды и носят маски? — негромко вставил Михель.
— Не знаю… — Дитрих, облизнув сухие губы, растерянно смотрел то на мага, то на императора. — Этого я не знаю, но…
— Что «но»?! — рявкнул Феодорлих.
Рыцарь торопливо потянулся к своей суме, судорожно дернул ремешки.
— Когда демон… или не демон… или кто он там есть на самом деле… — путаясь в словах и завязках мешка, бормотал рыцарь. — Когда он перебирался через внешнюю стену… — Дитрих наконец справился с сумой и сунул в нее руку. — Мне удалось сорвать с него маску. — Рыцарь вытащил два куска черной ткани. — Вот это было намотано на его голову.
Феодорлих брезгливо покосился на скомканные черные платы в руке кастеляна:
— И что же тебе привиделось под «этим»? Звериная морда? Череп с пустыми глазницами?
Дитрих покачал головой:
— Нет, ваше величество. Под ней было лицо. Человеческое. Но не лицо христианина. Узкие глаза, желтая кожа…
Император и маг переглянулись.
— Татары? — сдавленно прохрипел Феодорлих. — Все-таки они! Послы!
— Или тот, кто пришел с ними, — кивнул Михель. — Тот, о чьих тайных помыслах не ведал ни глава посольства, ни толмач-русин.
— Это не человек, — покачал головой Дитрих. — Это…
— Хватит! — яростно осадил кастеляна Феодорлих. — Я уже слышал!
На пару секунд в шатре повисла напряженная тишина.
— Позвольте мне, ваше величество! — Михель вопросительно поднял глаза на императора и, уловив слабый кивок, продолжил, обращаясь уже к вебелингскому рыцарю: — Почему ты считаешь похитителя демоном, Дитрих?
— Не я, все так считают, — выдохнул тот. — Все, кто сталкивался с ним прошлой ночью и кто, столкнувшись, сумел выжить. Он вытворяет такое, на что не способен обычный человек из плоти и крови.
— Что? Что именно он вытворяет?
В вопросе Михеля не слышалось интереса, словно все ответы Дитриха маг знал наперед и спрашивал для того лишь, чтобы ответы эти услышал из уст вебелингского кастеляна император.
— Он… — Дитрих замялся, но быстро совладал с волнением и продолжил: — Он выходит из мрака и бесследно растворяется в нем. Ловит стрелы голыми руками и руками же отбивает клинки. Растягивает длань с мечом, как тетиву арбалета, а пальцами наносит такие раны, словно имеет когти. Он душит насмерть адским смрадом своего дыхания. Ослепляет едкой колдовской пылью. Бегает по стенам, как по земле, летает по воздуху…
— И летает тоже? — со снисходительной усмешкой переспросил Михель. — Вот даже как?
— Десятки рыцарей, слуг и оруженосцев видели, как демон спрыгнул с восточной стены. Вы знаете, какая там высота. Никто не смог бы упасть вниз и остаться в живых. Однако мы не нашли под стеной трупа. Значит… значит, демон улетел… — не очень уверенно закончил Дитрих.
— Демон что-нибудь оставил после себя, кроме своей маски? — Маг пристально смотрел на суму вебелингца, которая вовсе не выглядела пустой.
— Да, да… — оживился рыцарь, — оставил… кое-что оставил…
Дитрих вынул из своего мешка сверток грубой толстой рогожи, размотал…
— Вот!
К ногам императора и мага лег странный кинжал, скованный с крюком. Сталь — темная, не отражающая света. К рукояти привязан короткий обрывок веревки из черного конского волоса. Судя по всему — рассеченной мечом или топором. На кинжал кастелян положил прочный моток с петлей на конце. Видимо, отрубленную часть веревочного хвоста.
— При помощи этого крюка и этой веревки демон спустился с донжона, — пояснил Дитрих.
Михель прищурился:
— Спустился, говоришь? По веревке? Но если демон способен летать, зачем ему понадобилась веревка с крюком? Почему он просто не упорхнул из крепости сразу, как только захватил Мощи?
Кастелян захлопал глазами:
— Я не… не знаю…
— Покажи, что еще есть в твоей сумке, — потребовал маг.
Из сумы был извлечен другой сверток — поменьше и поплотнее — из толстой кожи, намотанной в несколько слоев. Повозившись немного, Дитрих достал из него два металлических шипастых «ежа».
— Это ночной демон… вор… бросал под ноги преследователям.
Феодорлих тронул железную колючку носком сапога.
— Похоже на «чеснок», — пробормотал император. — Только маловат. Подкованное копыто может и не проткнуть. Если на влажной земле лежит, то всадника сразу и не остановит.
— Зато пропорет ногу человеку на темной лестнице или на крепостной стене, — заметил Михель. — И спрятать при себе такие шипы нетрудно. Вот только существо, способное летать и исчезать во мраке, вряд ли стало бы ими пользоваться. Как, впрочем, и веревкой, как и маской. А это еще что?
Дитрих с величайшей осторожностью извлекал из кожаной обмотки, затянутой шнурами, плоскую черную звезду. Края странного предмета были заточены до бритвенной остроты.
— Это что-то вроде метательного ножа, — пояснил рыцарь. — Отравленного к тому же. Одна царапина — и человек гибнет.
— Опять неувязка, — хмыкнул Михель. — Много неувязок, слишком много. Для чего демону, который умерщвляет противников одним лишь своим дыханием, мазать оружие ядом? Зачем ему вообще оружие? И метать эти заточенные лезвия — зачем, если, как ты говоришь, Дитрих, его рука способна вытягиваться и разить врага на расстоянии? Впрочем, продолжай…
Следующими были две полые, сильно обгоревшие изнутри и потрескавшиеся трубки из неизвестного дерева. Больше всего они напоминали обрубки гигантского камышиного стебля. От трубок исходил резкий неприятный запах.
— Их нашли под трупами на лестнице донжона, — сказал Дитрих. — Видимо, это использованные факелы.
Михель покачал головой.
— Факелы ночным демонам не нужны, эти твари прекрасно видят во тьме. К тому же…
Маг поднял одну из трубок, внимательно осмотрел ее, понюхал, поморщился.
— Факелы к тому же так не воняют, Дитрих. Я скорее склонен полагать, что смрадное дыхание, о котором ты упомянул, испускал вовсе не демон, а эти штуки.
Михель задумчиво повертел в руке обгоревший деревянный обрубок.
— Если принюхаться, можно различить запах мышьяка и белены. Но наверняка здесь была и еще какая-то отрава.
Он брезгливо отбросил трубку и отряхнул руки.
— Что еще удалось найти в замке, Дитрих? — нетерпеливо спросил Феодорлих.
— Ничего, ваше величество, — поник рыцарь, — в замке больше ничего нет.
— А за его пределами? Какие-нибудь следы?
— Никаких следов. Ни человеческих, ни лошадиных. Мы прочесали окрестности. Перекрыли все дороги и тропы. Но этот де… вор этот… он действительно словно по воздуху улетел, ну или сквозь землю провалился. Он попросту исчез.
— Исчез, говоришь? — хмуро переспросил Феодорлих. — Собак спускали?
— Да, ваше величество. Только собаки тоже следа не взяли. А два пса вовсе утратили чутье. Словно заклятие на них кто наложил. Единственное, что удалось обнаружить, — это ряса. Она лежала в дупле и…
— Ряса? — изумился Феодорлих. — Какая еще ряса?
— Монашеская, ваше величество, — быстро ответил Дитрих. — Черная. Похожая на бенедиктинскую. И дырявая вся какая-то. А так — ничего примечательного. Я даже брать ее с собой не стал.
— Возможно, злоумышленник пробирался к замку, прикинувшись странствующим богомольцем, — пробормотал Михель. — Под монашеским куколем удобно прятать лицо. Но опять-таки: зачем укрываться рясой демону, который способен обретать невидимость?
На этот вопрос Дитрих ответить не смог, и маг задал другой:
— Кстати, а не было ли там, в дупле, нагрудного креста?
— Был, — побледнев, ответил вебелингский рыцарь. — Но ведь… ведь нечисть святого креста не наденет, даже в руки не возьмет.
Маг повернулся к императору:
— Что и требовалось доказать, ваше величество. Мы имеем дело не с исчадием ада, а с человеком из плоти и крови. Быть может, человек этот нечеловечески ловок, но не всемогущ. К тому же без монашеского одеяния ему придется туго.
— Я уже снарядил и выслал дополнительные конные дозоры, — поспешил доложить Дитрих. — Весь замковый гарнизон поднят на ноги. Рыцари и кнехты прочесывают леса. Возможно, нам удастся найти вора и Мощи.
— Что ж, тогда, возможно, ты будешь жить, Дитрих, — процедил сквозь зубы Феодорлих.
Широким твердым шагом он прошел к выходу из шатра и откинул полог:
— Стража!
На зов явились два мечника-телохранителя в начищенных латах.
— Взять его. — Феодорлих мотнул головой в сторону кастеляна.
Когда вебелингского рыцаря вывели из шатра, император перевел взгляд на придворного чародея.
— Думаю, теперь не лишним будет навестить наших гостей, — проговорил Феодорлих.
Улыбка на его лице больше походила на звериный оскал.
— Вы правы, ваше величество, — склонился перед императором Михель. — Следует проверить посольский лагерь.
Их обложили плотно и со всех сторон. Сразу же после турнира вокруг татарского куреня сплошным кольцом расположились пара сотен немецких рыцарей со сворами оруженосцев и слуг, пешие арбалетчики и отряды копейщиков. Латиняне были в доспехах и при оружии, однако держались в отдалении и не выказывали явной враждебности. Послам просто давали понять, что император не намерен пока отпускать никого из них.
Странная осада длилась всю ночь и весь следующий день. На расстоянии выстрела из лука, группками и поодиночке, постоянно маячили всадники и бродили пешцы. Арбалеты латинянских стрелков были взведены. Напряжение росло.
Бельгутай велел своим воинам облачиться в доспехи, оседлать коней, собрать в дорогу небольшой припас, проверить оружие и, по возможности, не выходить из палаток. Нойон обошел лагерь и перебросился краткими фразами с каждым десятником-унбаши. Унбаши молча и понимающе кивали. Бельгутай говорил быстро и тихо. Единственное, что смог разобрать Тимофей: речь шла о возможной стычке. Попытка расспросить ханского посла успехом не увенчалась. Бельгутай только раздраженно отмахнулся:
— Если дело дойдет до драки, просто держись меня, Тумфи, и делай, что я скажу. Тогда, может быть, уцелеешь.
Близилась ночь. Еще засветло дозорные развели костры вокруг лагеря, и, едва начало смеркаться, огни четко обозначили границу татарского стана, лишив латинян возможности подобраться незамеченными. Те, впрочем, и не думали таиться.
Вечером у лагеря появился Феодорлих со свитой. Кольцо вокруг куреня еще более уплотнилось и сжалось. Латиняне открыто подступили к кострам и крайним палаткам куреня. Почти вплотную подступили. Словно петля легла на горло — пока еще не тугая, но готовая в любой момент затянуться, смять и раздавить немногочисленный отряд степняков. Как только в этом возникнет необходимость. Как только император даст команду.
Феодорлих в сопровождении Михеля и пары дюжин вооруженных рыцарей въехал на территорию лагеря, миновал палатки нукеров и приблизился к шатру Бельгутая. Император был облачен в боевые доспехи, у его седла топорщилась небольшая и явно не порожняя сума.
Большие щиты конных телохранителей надежно прикрывали монарха, да и сами закованные в латы всадники располагались впритирку друг к другу: копье не пройдет, стрела не пролетит. Придворный чародей держался подле императора и тоже находился под прикрытием рыцарей. Правая рука Михеля была чуть приподнята, чтобы в любой момент сотворить защитный магический знак.
Арбалетчики, выстроившиеся у огней посольского стана, держали заряженные самострелы на изготовку. За линией стрелков выжидала конница. Немецкие лошади от нетерпения фыркали и рыли копытами землю. За всадниками находилась пехота. Колышущаяся стена пик закрывала татарам дорогу к бегству.
Вряд ли удастся прорваться через такое окружение, трезво оценил ситуацию Тимофей. И едва ли возможно сейчас причинить императору вред. Если, конечно, у татар нет в запасе какой-то особенной хитрости. Тимофей покосился на посла-нойона: от этих кочевников всего можно ожидать.
Бельгутай встречал императора перед шатром. Тимофей стоял справа от ханского посла. Позади, у коновязи, два неподвижных факельщика разгоняли огнями сгущающиеся вечерние сумерки. Яркое пламя они держали прямо перед собой, закрывая лица от пристального взгляда Михеля. Это могло быть случайностью, а могло и не быть. Больше татарских воинов поблизости видно не было.
И посол, и толмач, и оба нукера с факелами дожидались незваных гостей без оружия — так распорядился Бельгутай.
Да что там оружие! Как ни присматривался Тимофей, он не заметил ни у кого каких-либо подручных предметов, которые можно было использовать в качестве оружия. Ну разве что на шее нойона болталась увесистая золотая пайцза, да пояса факельщиков оттягивали небольшие мешочки-кошели, в которые дозорные клали просяные лепешки, если предстояло долгое бессменное дежурство. Но в такой мешочек не спрятать ничего страшнее камня. А какой вред может причинить булыжник закованному в латы рыцарю?
Бельгутай и Тимофей двинулись навстречу Феодорлиху, дабы надлежащим образом поприветствовать императора, но были остановлены предупреждающим окриком и полудюжиной копий, направленных в лицо и грудь. Им запрещали подходить близко. Им открыто угрожали.
После этого пустую вежливость можно было отринуть. После этого можно было говорить по существу.
— Что происходит, ваше величество? — спросил Бельгутай, едва не упершись грудью в острые наконечники.
Тимофей перевел вопрос нойона, стараясь не обращать внимания на маячившую перед глазами сталь и настырное давление черных глаз Михеля, глядевшего из-за императорского плеча.
— Ничего особенного, — мирно, почти дружелюбно ответил Феодорлих. — Я всего лишь хочу вернуть принадлежащее мне.
Бельгутай выслушал перевод, нахмурился:
— Вы в чем-то нас подозреваете?
Ответ прозвучал не сразу. Видимо, император что-то взвешивал на незримых весах, о чем-то раздумывал, что-то решал.
— Лично вас — нет, — наконец заговорил он. — Пока нет. Но у меня имеются основания полагать, что вместе с вашим посольством в мои земли прибыл злоумышленник, который прошлой ночью проник в Вебелинг и забрал одну ценную… очень ценную и дорогую для меня вещь.
Кажется, Феодорлих решил говорить прямо и откровенно, однако его слова ясности пока не вносили.
— Что забрал? — Тимофей позволил себе самостоятельное уточнение. — Какую вещь?
— Некую реликвию. — Глаза Феодорлиха внимательно следили за послом и толмачом. Взгляд Михеля, казалось, вовсе просверливал их насквозь. — Черные Мощи. Не слыхали о таких?
В голове Тимофея звякнул колокольчик. Да чего там — целый колокол взгудел. Припомнилось, как Бельгутай после аудиенции в императорском шатре случайно, а может быть, и нет, упомянул о некоей Черной Кости. Уж не о ней ли речь?
— Я ничего не скрываю, потому что не вижу в этом нужды, — продолжал Феодорлих. — Тот, кто похитил Черные Мощи, знает об их похищении. Кто не знает — скоро догадается. И все же я надеюсь вернуть украденное. И от того, удастся ли мне это, напрямую зависит ваша судьба.
Стараясь скрыть волнение и собраться с мыслями, Тимофей перевел слова императора.
Видимо, похищение таинственных Мощей оказалось неожиданной новостью для посла. И притом новостью крайне важной. Глаза Бельгутая обратились в две непроницаемые щелки.
— Почему вы решили, ваше величество, что именно мой человек повинен в столь постыдном деянии, как воровство? — спросил посол.
— Потому что именно вашего человека, воровским способом пробравшегося в мой замок, видели мои люди, — таков был ответ императора.
— Они могли ошибиться…
Тимофей переводил вопросы и ответы, запоминая каждое слово.
— Не могли. Вор носил черные одежды и прятал лицо под маской. Однако одежда не укрыла его в ночи, а маска была сорвана.
— И что? — Бельгутай держался хорошо. Он не оправдывался и не спасал свою жизнь. Сейчас он просто вызнавал информацию, которая могла оказаться полезной. — Чье лицо пряталось под маской?
— Откуда мне знать! — поморщился Феодорлих. — Таких лиц много в вашем стане, посол. Среди добрых католиков людей с такими лицами нет.
Бельгутай покачал головой.
— Это невозможно. Мои люди — всегда при мне. И днем и ночью. И этой ночью, и прошлой, и позапрошлой. Они не отлучались из лагеря. Да и вряд ли смогли бы. Незамеченными…
Бельгутай многозначительно покосился на императорских рыцарей.
Тимофей переводил. Он говорил и за ханского посла, и за императора, стараясь не привлекать внимания к себе. Тимофей был эхом чужих речей. Но эхом, впитывающим и сохраняющим в себе все сказанное и все услышанное.
— Кто-то смог, — хмуро подытожил Феодорлих. Поколебать его уверенность в этом не имелось никакой возможности. — Я хочу знать кто. И где сейчас этот человек. Но еще больше меня интересует не он сам, а украденное им.
— Боюсь, нам нечем вам помочь, ваше величество, — с подобающей почтительностью, но и с твердой уверенностью в голосе произнес Бельгутай.
В факельном свете видно было, как на скулах императора заиграли желваки. Бельгутай не мог этого не заметить.
— Я не знаю, кто проник в вашу крепость, — спокойно продолжал ханский посол. Тимофей так же спокойно переводил. — Но я точно знаю, что это был не мой человек. Я еще раз повторяю: все мои люди…
— Вам знакомо это, посол? — Феодорлих, не дослушав, извлек из седельной сумы странный предмет.
«Это» оказалось небольшим кинжалом с прямым клинком и изогнутым крюком-когтем, скованными воедино. На рукояти болтался обрывок черной веревки.
Император швырнул кинжал к ногам Бельгутая.
— Вы сами с удивительной ловкостью управлялись на ристалище своим крюкастым копьем. — Феодорлих не отводил глаз от лица татарского нойона. — Так, может быть, кто-то из ваших воинов в совершенстве владеет и этим оружием? А еще — вот этим?
Рука Феодорлиха вновь скрылась в суме. Император с величайшей осторожностью достал еще более диковинную вещицу. Перед Бельгутаем и Тимофеем упала плоская остроконечная звездочка — черная, с отверстием посредине, с заточенными гранями по краям.
— И пользуется этим?
В землю воткнулся железный «еж», щетинившийся острыми шипами. Маленький, неприметный — такие, наверное, удобно прятать при себе, — но способный пропороть толстую подошву и поранить ногу.
— И этим?
Две небольшие обгоревшие деревянные трубки, брошенные императором, откатились в сторону. Даже на расстоянии Тимофей почувствовал неприятный запах, исходивший от них.
Бельгутай молчал, ничем не выказывая того, что узнает предъявленные предметы. Впрочем, в том, что он их не узнает, Тимофей сейчас не был уверен тоже.
— Поймите, посол, — устало вздохнул Феодорлих. — Вторжение в мой замок и совершенная там кража будут дорого стоить и вам, и вашим людям — вне зависимости от того, причастны вы к случившемуся или нет. Легкой смерти я не обещаю никому.
— … в общем, нам не дадут умереть легко и быстро, — закончил перевод Тимофей.
Степняк пожал плечами.
— Тот, кто осмелится поднять руку на посланцев великого хана, не обретет в итоге ничего, кроме собственной смерти, — спокойно и миролюбиво, без намека на угрозу, а скорее даже с искренним сочувствием в голосе произнес Бельгутай.
На груди степняка поблескивала охранная пайцза.
Тимофей постарался ясно и доходчиво передать Феодорлиху не только смысл сказанного, но и каждую нотку, прозвучавшую в ответе нойона.
Латиняне поняли. Дернулись было телохранители императора, однако Феодорлих едва уловимым движением руки остановил ретивую стражу. Он долго смотрел на посла и толмача. Затем заговорил снова:
— Вы оба либо отчаянно смелы, либо безрассудны до неприличия, либо попросту глупы. Но я хочу, чтобы вы усвоили одно: войны с Огадаем я не боюсь. Хотя бы по той причине, что ее не избежать — об этом хорошо известно и вам, и мне. А бояться неизбежного бессмысленно. Вот только, чтобы успешно противостоять хану, мне необходимо вернуть похищенную реликвию. Как видите, у меня не остается выбора, и я не остановлюсь ни перед чем. Все дороги перекрыты. Вы полностью в моих руках. Ваш лагерь окружен, а то, что я ищу, вполне может оказаться здесь.
— Ваше величество… — начал было Бельгутай, но Феодорлих не стал дожидаться ни окончания фразы, ни перевода.
— Возможно, вам действительно ничего не известно, — вяло отмахнулся император. — Возможно, кто-то из ваших людей ведет свою игру втайне от вас. Но ведь это ничего не меняет. Ровным счетом ничего. Ваша миссия закончена, посол.
Повернув голову, Феодорлих бросил через плечо:
— Татар разоружить. Лагерь обыскать. Кто вздумает сопротивляться — рубить на месте. Прочих вязать и тащить сюда. Михель, ты знаешь, о чем спрашивать и что искать. Начинайте…
Однако, прежде чем латиняне приступили к выполнению императорского приказа, Бельгутай взмахнул рукой, отдавая свой — краткий и безмолвный.
Это был оговоренный заранее знак. Сигнал к бою это был.
За приподнятым пологом Бельгутаева шатра гулко и раскатисто ударил барабан. Затаившийся лагерь вмиг ожил и преобразился. Из палаток выскакивали воины, уже облаченные в доспехи и с оружием в руках. Одни степняки натягивали луки, другие бежали к оседланным лошадям. Суета была деловитой, а действия нукеров заранее продуманными. Каждый знал свое место. Каждый выполнял, что ему было поручено.
Воздух наполнился хищным свистом стрел. Послышались вскрики раненых и стоны умирающих. Стрелять сейчас было удобнее из лагеря. Костры, грамотно разложенные по краю куреня, хорошо освещали строй рыцарей и кнехтов и слепили латинянских арбалетчиков.
Длинные татарские стрелы свалили первых всадников и пешцев противника. Арбалетные болты, ударившие по посольскому лагерю поспешно и неприцельно, тоже, впрочем, достали нескольких нукеров. Однако болты били не так точно и часто, как степняцкие стрелы. А некоторые снаряды, выпущенные из мощных немецких самострелов, пролетев сквозь курень и не найдя в нем жертвы, разили латинян уже на противоположной стороне лагеря.
В шатре нойона тоже, как выяснилось, укрывались лучники. Полдесятка человек выскользнули из-под широкого полога, натягивая тетиву. Телохранители императора дружно вскинули щиты. Лучников взяли на прицел арбалетчики, не успевшие еще разрядить самострелы. Но Михель опередил всех.
Маг простер перед собой правую руку, сжатую в кулак, выкрикнул колдовское слово и резко, с силой, разжал персты, словно стряхивая с них воду. Сверкающие нити — тонкие, как паутина, и изломанные, как молнии, — соединили кончики пальцев Михеля с луками татарских стрелков. Тугие номо, направленные на императора и чародея, с хрустом переломились. И все же лучники на пару мгновений отвлекли внимание латинян. Этого времени оказалось достаточно, чтобы…
Безоружные факельщики, прикрытые от взоров императорской свиты спинами Бельгутая и Тимофея, — вот на кого делал ставку ханский посол. Ибо не такими уж безоружными они оказались. Но все это Тимофей понял потом, позже. В первые мгновения боя он не видел, как нукеры с факелами извлекают из поясных кошелей небольшие железные шары. Не видел Тимофей и того, как татары подпаливают короткие фитили, обмазанные особой горючей смесью. И лишь когда круглобокие снаряды, брызжущие искрами, полетели мимо него и Бельгутая под копыта латинянских коней, Тимофей вспомнил о факельщиках. Просто вспомнил — еще не осознавая до конца происходящего.
На новую непонятную угрозу не успели отреагировать ни Михель, ни императорские телохранители. А искрящиеся фитили сгорели в мгновение ока, а шары, набитые невесть чем…
— Ложись, урус! — Падая сам, Бельгутай сильно и неожиданно толкнул Тимофея в бок.
Тимофей упал, заметив краем глаза, что метатели шаров, побросав факелы, тоже вжимаются в землю.
Да, залегли они вовремя. Над головой Тимофея свистнули два или три арбалетных болта. Но, как оказалось, главная опасность исходила не от них.
Вдруг — все сейчас происходило внезапно, стремительно, вдруг! — вспыхнули сумерки, разверзлась земля, содрогнулось небо. В лицо пахнуло горячей серой. Яркое пламя, оглушающий грохот… Неведомая сила разметала латинян. Брызнула кровь, звякнуло железо, чавкнули ошметки плоти и вывороченные потроха. Повалились наземь лошади. Посыпались с седел телохранители Феодорлиха. Рухнул и сам император. Придавленный конем и заваленный телами своих рыцарей Феодорлих исчез из виду. Упал навзничь Михель — упал и, видимо крепко приложившись красным колпаком о землю, остался лежать недвижимо.
Похоже, этот взрыв тоже был сигналом. Огненные вспышки заполыхали по всему куреню. Загромыхало так, что заложило уши.
Тимофей сообразил — запоздало, но все же сообразил наконец, — что происходит. Подпустив латинян к лагерю, татары пробивали себе путь гремучей заморской смесью, набитой в железные сосуды. Об огненном зелье, обладавшем невиданной разрушительной и смертоносной силой, Тимофей слышал неоднократно, однако видеть ТАКОЕ ему пока не доводилось.
А сегодня вот довелось.
Не зря, совсем не зря горели костры по внешней границе лагеря. Татары поджигали от них фитили железных шаров. Или попросту бросали в огонь свои адские снаряды. Громовые сосуды разрывались сами и рвали в клочья все и вся вокруг, убивали, оглушали, внушали ужас, сеяли панику. Грохот стоял немыслимый. Разлетающиеся осколки секли плотные ряды латинян. Обезумевшие, перепуганные и израненные рыцарские кони метались, сбивая друг друга, сбрасывая всадников и затаптывая пешцев. Густые клубы дыма застилали взор и вышибали слепящую слезу из глаз. Вопли и стоны людей мешались с истошным лошадиным ржанием.
Взрывы гремучих снарядов, а пуще того — смятение и страх, овладевшие имперцами, взломали кольцо латинян сразу в нескольких местах. Путь был открыт, и первые татарские всадники уже проносились сквозь бреши, завывая, словно демоны надвигающейся ночи. Степняки кружили за вражескими рядами, на скаку осыпая ошеломленного противника стрелами, множа панику и предоставляя возможность вырваться тем, кто еще оставался в лагере.
— Вставай, Тумфи!
Сам Бельгутай был уже на ногах.
Кто-то подвел нойону приземистую степную лошадку. Да нет, не кто-то: Тимофей узнал одного из факельщиков. А где второй? Ага, второй подняться не смог. И не сможет уже. Второй так и остался лежать — скрюченный, вжавшийся в землю. В спине второго, между пластин куяка, торчало оперение арбалетного болта. Достала-таки латинянская стрела!
Впереди — в пыли и дыму — копошилась груда обвешанных железом человеческих и конских тел. Доспехов императора среди искореженных рыцарских лат видно не было. Красные одежды придворного чародея тоже затерялись в обильных потеках крови. Живы ли Феодорлих и Михель? Нет ли?
А из переполошенного многоязыкого лагеря латинян уже спешила подмога. Скоро, очень скоро невеликий посольский стан снова возьмут в кольцо — еще более плотное и прочное, чем прежде. Тогда из куреня нипочем не вырваться. Ну а пока…
Пока около двух десятков всадников, не дожидаясь помощи, продвигались с левого фланга на выручку Феодорлиху. Впереди скакал рыцарь в горшкообразном шлеме и с золочеными львами на щите и гербовой котте. Тимофей невольно почувствовал уважение к заносчивому молокососу. Зигфрид фон Гебердорф не только не поддался всеобщей панике сам, но и сумел увлечь за собой других.
Полдесятка татарских лучников, оказавшихся на пути баронского отряда, германцы смяли в два счета. Следующими под удар должны были попасть Бельгутай и Тимофей.
— Тумфи!
Бельгутай вскочил на лошадь.
Верный нукер-факельщик, припав на колено, подносил к оброненному огню еще один железный шар с фитилем. Вот-вот снова рванет огненное зелье!
— Тумфи, назад!
Ханский посол направил лошадь за шатер. Тимофей тоже метнулся к своей палатке, где бился на привязи оседланный гнедой конь. К седлу приторочены меч, щит и седельная сума. Гнедок был готов и к походу, и к бою.
Тимофей сорвал с коновязи повод, перекинул через голову жеребца, впрыгнул в седло, саданул пятками по конским бокам. Оглянулся на скаку.
Зигфрид и его всадники уже почти достигли того места, где в куче мертвых и полуживых тел лежали император и маг. Но нукер Бельгутая все же успел раньше. Поджечь успел, метнуть успел…
Темный шар, разбрасывающий искры, мелькнул в воздухе.
И вновь — взрыв, пламя, грохот.
Столб огня и дыма ударил из груды человеческих тел и конских туш. Отлетели в сторону чей-то меч, разбитый шлем, оторванная нога… Теперь у Феодорлиха и Михеля шансов выжить было еще меньше.
Кони спешивших на помощь латинян шарахнулись в стороны. Два или три всадника из отряда Зигфрида упали. Однако сам фон Гебердорф, прикрывшись щитом, чудом удержался в седле и сумел справиться с конем. Молодой рыцарь настиг факельщика, срубил татарского нукера длинным мечом. Закричал что-то из-под шлема. Баронская свита тоже совладала наконец с перепуганными лошадьми и заслонила дымящееся месиво из тел, в котором должен был находиться Феодорлих — живой или мертвый. Тимофей видел: пробиться туда не было уже никакой возможности. И оставаться в лагере не имело смысла.
Взрывы больше не гремели. Латиняне приходили в себя, бреши в прорванном кольце начали затягиваться. Бельгутай Уводил за собой последних нукеров, и Тимофей присоединился к степнякам.
Татар было немного, до смешного мало их было по сравнению с несметной императорской ратью, подтягивавшейся к куреню. Но, сбившись в единый кулак, пуская на скаку стрелу за стрелой, воины Бельгутая расчищали себе дорогу. Им вдогонку тоже летели стрелы. Короткие арбалетные болты сбивали всадников и валили коней. И все же десятку посольских воинов удалось прорваться сквозь вражеские ряды.
Латинянские стрелы теперь не свистели над головой, но сзади нарастал шум погони. Оглянувшись, Тимофей увидел всадников, разворачивавшихся широкой облавной цепью. А со стороны императорского лагеря мчались все новые и новые преследователи.
Громкий гортанный выкрик-приказ Бельгутая перекрыл стук копыт. Татары, скакавшие плотной группкой, рассеялись, рассыпались в разные стороны. Все правильно: поодиночке сейчас спастись проще. Тимофей, однако, продолжал держаться Бельгутая. Князь наказал ему следить за ханским послом, и Тимофей намеревался исполнять повеление князя, покуда это было возможно.
Так, вместе — бок о бок, стремя в стремя с татарским нойоном, — они и нырнули в спасительный перелесок. Еще несколько минут бешеной скачки среди редких деревьев, и беглецы очутились в лесной чащобе — настоящей, густой, дремучей. Здесь пришлось попридержать коней. Хотя ночь только-только вступала в свои права, но под сенью пышных крон уже царил непроглядный мрак, и излишняя спешка могла только навредить. Во влажной тьме немудрено было лишиться глаза, свернуть шею себе или переломать ноги коню.
По ночному лесу от погони следовало уходить неторопливо и осторожно, полагаясь не столько на скорость, сколько на хитрость, доверяя не зрению, но слуху. Тимофей, в отличие от степняков, знал, как это делается. После непролазных ищерских чащоб он в любом лесу чувствовал себя как рыба в воде, а потому без особого труда ушел от преследователей сам и увел Бельгутая.
Звуки погони постепенно стихали где-то по левую руку. Ханский посол и русский толмач забирали правее.
Укромные леса и перелески закончились к утру. Внезапно закончились — как отрезало. Тимофей и Бельгутай едва успели остановиться под прикрытием обрывающейся зеленой стены. Но поводья оба натянули вовремя.
Впереди раскинулись обширные, хорошо просматриваемые луга. За лугами виднелись поросшие тенистыми рощицами холмы и овраги. А на полпути к ним шла… Погоня? Охота? Вооруженные всадники гонялись за мечущейся зайцем темной тенью. Маленький человечек, одетый во все черное, с невероятной скоростью бежал к лесистым холмам. Причем двигался он не по прямой, а непредсказуемыми зигзагами и стремительными рывками — из стороны в сторону, путая лошадей, не давая себя окружить. Преследователи старались заслонить путь к спасительным деревьям и поймать юркую тень в клещи, но пока им это удавалось плохо. Ветер доносил обрывки лающих команд на немецком.
Всадников было трое: рыцарь в шлеме-ведре и в гербах, изображающих запертые ворота, с ним два помощника-ловца. Судя по всему — оруженосцы. Еще один преследователь неподвижной кочкой лежал в траве — неподалеку от Тимофея и Бельгутая. Рядом валялась лошадиная туша и сломанный при падении арбалет. Видимо, беглец был не столь уж безобиден, как это могло показаться на первый взгляд.
Тимофей присмотрелся к убегавшему. Черные порты, короткий черный кафтанчик с длинными рукавами, широкий черный кушак. Удобная одежда, не стесняющая движений, вот только цвет… В черном наряде хорошо прятаться ночью, но при свете солнца да на зеленом лугу она слишком приметна. Потому и напоролся, видать, на латинянский дозор, бедолага. И на кой его через открытое пространство понесло-то? Стороной не мог обойти?
За спиной беглеца болталась небольшая сума и торчала прямая палка. Посох, что ли? Но кто ж таскает посох за плечами? Не проще ли выбросить палку, чтоб шибче бежать?
Еще больше Тимофей изумился, когда беглец оглянулся назад. Лицо над черным воротом было желтоватым и плоским как блин, с узкими глазками и маленьким приплюснутым носом. Степняк-татарин? Или иной какой бесермен? Но откуда взяться ему в латинянских краях? Уж не из ханского ли посольства?
Да, интересную… очень интересную добычу ловили конные германцы.
— Бельгутай! — негромко окликнул Тимофей.
— Вижу, — хмуро отозвался тот.
— Твой человек?
— Нет.
— Точно?
— Я своих людей знаю, Тумфи.
Тимофей кивнул. Уж на что степняки похожи друг на друга, но человека с таким лицом он среди татар тоже что-то не припоминал. Да и телосложение… Не было в посольской дружине столь худосочных и низкорослых воинов.
— Погоди-ка, Бельгутай, — вдруг полыхнула в мозгу неожиданная догадка. — А это, случаем, не… не тот, который… а?
Они переглянулись. Поняли друг друга сразу, без слов. А чего не понять-то? Феодорлих говорил, будто неведомый вор, проникший в Вебелингскую крепость, носил черные одежды и ликом смахивал на татарина. Так что вроде бы все сходится.
— А ведь, пожалуй, ты прав, Тумфи, — процедил Бельгутай. — Он это. Руку даю на отсечение — он!
Беглеца тем временем атаковали. Улучив момент, когда оруженосцы зажали-таки темную фигуру с двух сторон, ограничивая пространство для маневра, германский рыцарь направил коня на чужеземца. Опустилось поднятое к небу копье. Золоченые шпоры вонзились в конские бока.
Бесермен вовремя заметил опасность. Перестал метаться. Остановился. Рванул из-за плеча свою палку. Нет — не палку! Тимофей ахнул: в заспинном посохе, оказывается, укрывался небольшой меч!
Из простой, нарочито даже простой, удлиненной деревянной рукояти, лишенной защитного перекрестия и имитировавшей верхнюю часть посоха, торчал чудной клинок — темный, короткий, прямой, со скошенным острием. Полые ножны — нижняя часть посоха — так и остались висеть за спиной.
Чуть пригнувшись и удерживая меч над головой двумя руками, черный бесермен замер в диковинной боевой стойке.
Германец коня не остановил. Оно и понятно: шансов у пешца — пусть даже и обретшего оружие — не было никаких. Ну или почти никаких.
«Интересно, эти трое хотят убить его или только ранить и полонить? — пронеслось в голове Тимофея. Он покосился на труп четвертого германца, явно павшего от руки беглеца. — Или как получится?»
На маленького человечка несся огромный рыцарский конь, закрытый окольчуженной попоной. Шею и грудь немецкого скакуна защищали широкие изогнутые пластины, череп укрывало блестящее стальное оголовье. В седле с высокими луками восседал закованный в железо всадник. Кольчуга, нагрудник, наплечники, наручи, поножи, латные перчатки, горшкообразный шлем с узкой смотровой щелью…
И большой, прикрывающий тулово от седла до шелома, треугольный щит в левой руке. И длинное копье-лэнс — в правой. Таким копьем всадник легко достанет пешего противника, в какую бы сторону тот ни метнулся. Однако бесермен не стал отскакивать в сторону. Бесермен ринулся ВПЕРЕД. Он атаковал сам!
С рыцарским жеребцом пеший мечник разминулся едва-едва — лишь переступив с ноги на ногу и перенеся вес необычайно гибкого, подвижного, прямо-таки текучего тела с одной точки опоры на другую. И чуть развернувшись при этом. Чуть-чуть, самую малость…
И нырком уходя под копье.
Тяжелый наконечник с трепещущим баннером запоздало качнулся вниз — вслед за ускользающей целью, — но успел лишь разорвать черную ткань на левом плече пешца. Хотя нет, не только ткань: сталь, похоже, пропорола и кожу. И все же рана была неопасной.
Разогнулась темная фигура, уже стоя почти вплотную к проносящейся мимо бронированной туше. Резкий, едва уловимый глазом взмах короткого меча. Низкий секущий удар, пришедшийся по передним ногам рыцарского коня. Над копытами. Под взметнувшийся край кольчужной попоны.
Дикое, пронзительное ржание-визг. Приняв землю не на подкованные копыта, а на кровоточащие обрубки, покалеченный скакун рухнул мордой вниз. Копье, уткнувшееся в жирный чернозем, переломилось. В стороны полетели щит и шлем. Всадник вывалился из седла. По инерции оба — и конь, и наездник — некоторое время катились по земле. Потом в траве отчаянно бился жеребец, колотя воздух окровавленными культями. А в полудюжине шагов от него вяло шевелился поверженный рыцарь. Растерявшиеся оруженосцы, позабыв о беглеце, скакали к господину. Мечник в черных одеждах вновь бежал к лесистым холмам и оврагам.
Впрочем, времени он выиграл не много. Спешенный рыцарь быстро пришел в себя. Германец поднялся на ноги, вырвал меч из ножен, что-то закричал, указывая клинком на желтолицего иноземца. Приказывал догнать? Схватить? Убить?
Оруженосцы вновь бросились в погоню, огибая темную фигуру с двух сторон. На этот раз всадники настигли бесермена быстро. Видимо, полученная рана не позволяла тому бежать с прежней прытью.
Назревала новая стычка. Беглец остановился. Короткий темный меч поднялся над встрепанной головой. Левая рука бесермена нырнула куда-то под куцый кафтанчик.
Что, интересно, у него там припрятано? Кинжал? Кистень?
Преследователи не спешили это выяснять и близко не подъезжали. Отрезав беглеца от леса и кружась на безопасном расстоянии, всадники выжидали. Чего?
Ага! К иноземцу спешит рыцарь с мечом. Значит, поединок еще не закончен. Или это будет уже не поединок, а будет трое на одного?
Честно говоря, Тимофей не испытывал ни сочувствия, ни жалости к похитителю неведомой Черной Кости, из-за которого сам едва не лишился головы. Но все же следовало признать: за свою жизнь черный воин дрался умело и отчаянно. Достойно дрался…
Бельгутай, до сих пор неподвижно наблюдавший за происходящим, вдруг шевельнулся, потянул из седельного саадака лук, достал из колчана стрелу с бронебойным наконечником — тяжелым, узким, граненым.
Каменное лицо степняка ничего не выражало. Темные щелки глаз смотрели бесстрастно и безжалостно.
Тимофей скривился:
— Думаешь, если ты убьешь этого ночного вора прежде, чем это сделают немцы, Феодорлих будет милостив к нам?
— Я вовсе не собираюсь убивать вора, — процедил сквозь зубы нойон.
И приложил оперенный конец стрелы к тетиве.
Тимофей непонимающе уставился на татарина:
— Ты… ты хочешь помочь ему? Помочь сбежать?
— Сбежать — нет. Я хочу узнать, кто он такой и откуда взялся.
«И куда дел Черную Кость, не так ли? — усмехнулся про себя Тимофей. — Что ж, дело хорошее, нужное. Все равно от нападения на немецкий дозор хуже уже не станет». Тимофей потянулся к мечу, отцепил от седельной луки щит.
— Ну, начинай, Бельгутай. Я, ежели что, подсоблю.
Бельгутай выехал из укрытия первым: стрелять с седла сквозь ветви деревьев было несподручно. Тимофей последовал за нойоном.
Немцы их пока не замечали, так что ничего не помешало татарину плавно оттянуть тетиву к уху, прицелиться хорошенько и…
Длинная стрела понеслась к всаднику, маячившему слева от беглеца. Оп! Славный выстрел! Стрела пробила кольчужную рубаху и застряла в правом боку. Немец повалился из седла. Зацепился за стремя. Испуганный конь шарахнулся в сторону и поскакал прочь, волоча за собой всадника.
Ага, ну вот их и заметили! Немецкий рыцарь растерянно завертел белобрысой головой, его конный оруженосец, прикрываясь щитом, нерешительно закружил на одном месте.
Снова звякнула тетива татарского номо. Вторая стрела устремилась к цели. Рыцарь как стоял, так и рухнул в траву. В светловолосой голове трепетало пестрое оперение на длинном древке.
Видимо, смерть господина окончательно убедила последнего оставшегося в живых германца не испытывать судьбу. Развернув коня и забросив щит за спину, оруженосец изготовился к бегству. Бельгутай потянулся за третьей стрелой, но черный бесермен, неожиданно возникший на пути всадника, опередил ханского посла.
Резкий, едва уловимый взмах руки от пояса… Судя по всему, проворный пешец метнул что-то махонькое, но смертоносное. Нож? Короткий дрот? Немец выпустил поводья, схватился за лицо и, покачнувшись, начал медленно-медленно сползать с коня.
Ему помогли: бесермен подскочил к всаднику, бесцеремонно сдернул его наземь, и в следующий миг сам — не вспрыгнул даже — вспорхнул в опустевшее седло.
Явно не собираясь вступать в переговоры с нежданными спасителями, чужеземец вновь устремился к лесистым холмам.
— За ним! — выкрикнул Тимофей, посылая своего гнедка в галоп.
Беглец мчался, лупцуя коня коротким темным мечом — плашмя — и дергая жесткий повод то вправо, то влево. Сейчас он скакал так же, как прежде бежал — неожиданно и непредсказуемо меняя направление, петляя, словно уходящий от погони заяц, путая преследователей и оберегаясь стрелы, что в любой момент могла сорваться вдогонку.
В седле черный воин сидел как влитой, и конь, чуя сильную руку, покорно выполнял волю всадника. Конь скакал так, будто нес на себе не человека из плоти и крови, а демона. Хотя кто его знает, может быть… быть может…
Все, в общем, может быть.
Тимофей безуспешно пытался догнать беглеца. Где-то позади стучали копыта Бельгутаевой лошадки.
— В коня! — крикнул Тимофей. — В коня стреляй, Бельгутай!
Ветер хлестал по лицу, забивая крик обратно в глотку, разнося слова в клочья, размазывая их по воздуху, сделавшемуся вдруг тугим и упругим. Слышал ли Бельгутай? Нет ли? Понял ли?
Впрочем, степняк и сам прекрасно знал, что нужно делать. Знал, однако не делал. Слишком далеко было для точного выстрела на полном скаку. Слишком стремительные зигзаги выписывал по лугу обезумевший немецкий конь.
Видимо, в этой бешеной скачке Бельгутай опасался случайно задеть черного наездника, прильнувшего к лошадиной шее. Ханский посол не желал рисковать. Похититель Черной Кости нужен был ему живым и никак иначе. А поросшие густым лесом холмы — вот они. Рукой до них подать. А в лесу выловить юркого живчика в черных одеждах будет ох как не просто…
Очередной поворот! Опасный, резкий, внезапный. Тимофей по инерции пронесся мимо точки, где следовало бы повторить чужой маневр. Не успел, не смог вовремя придержать и повернуть гнедка. Опоздал, просрочил, проскочил! И пока, бранясь сквозь зубы, разворачивал разогнавшегося скакуна по широкой дуге, потерял несколько драгоценных мгновений. А с ними вместе — добрую дюжину саженей. Расстояние, отделявшее его от черного всадника, заметно увеличилось.
Зато Бельгутай на этот раз верно предугадал движение беглеца. Степняк погнал лошадь наперерез и сумел сократить дистанцию. Теперь нойон скакал правее Тимофея и чуть ближе к чужеземцу.
И теперь Бельгутай решился.
Боковым зрением Тимофей видел, как татарин бросил короткий повод и привстал на подтянутых к седлу стременах. Как резко натянул тетиву. И как быстро, почти не целясь, пустил стрелу, удачно поймав миг относительного покоя между двумя лошадиными скачками.
Беглец оглянулся за мгновение до выстрела. Заметил опасность. И отреагировал на нее незамедлительно. Повернул коня вправо, сам подался из седла влево. Повис на одном стремени. Укрылся за хребтом, шеей и развевающейся гривой немецкого жеребца.
Только все это было излишней предосторожностью. Татарская стрела предназначалась не всаднику. Стрела глубоко вошла меж конских ребер, пригвоздив край вздувшейся на ветру попоны к влажному боку. Конь всхрапнул, сделал еще несколько скачков вперед. Рухнул наземь. Перелетел через спину.
Однако всадника под себя не подмял.
Всадник кубарем покатился по траве. Меч и черная заспинная сума с лопнувшими лямками полетели в разные стороны.
Беглец вскочил на ноги сразу — словно и не было сокрушительного падения на полном скаку и удара о землю, способного переломать кости. А вскочив, кинулся не к мечу, как поступил бы любой здравомыслящий воин. К своему заплечному мешку поспешил странный иноземец.
Ну и славно! Тимофей натянул повод, придерживая разгоряченного коня. Направил гнедка между черным бесерменом и оброненным мечом. Так-то оно безопаснее будет…
Бельгутай уже отсекал беглеца от леса. Степняк унесся дальше Тимофея и теперь неторопливо рысил обратно. Лук уже лежал в саадаке, правая рука Бельгутая тянулась к притороченному у седла аркану.
Тимофей не торопясь, шагом, подъехал к иноземцу в черных одеждах — помятых, грязных, рваных, перемазанных кровью. Поднял полумаску-забрало на шеломе. Закружил вблизи, разглядывая желтоватое приплюснутое лицо с раскосыми глазами. Ишь, чудно как: вроде бы и похож бесермен на татаро-мунгитское племя, а вроде бы и нет. Что-то неуловимо отличало его от степных кочевников. Ладно, разберемся…
— Ну? — спросил Тимофей по-русски. — Пошто и от кого бежишь, мил человек?
Не дождавшись ответа и не рассчитывая особо на него — добавил по-татарски:
— Кто таков будешь?
Затем — для порядка — задал вопрос по-немецки:
— Куда-откуда путь держишь?
А в ответ — молчаливый взгляд исподлобья. Бесермен цепко следил за всадником, прижимая к животу суму с оборванными лямками.
Тимофей попытался заговорить с незнакомцем на других наречиях, которые знал. Увы, впечатление складывалось такое, будто незнакомец не понимал ни одного человеческого языка. Или не желал выказывать понимание. На слова Тимофея бесермен никак не реагировал. Раненый и безоружный, он только злобно зыркал глазками-щелочками. Хотя безоружный ли? Таким взглядом обычно смотрят, когда измысливают какую-нибудь пакость. Когда живота лишить хотят.
И что у него, интересно, там, за широким поясом, куда потихоньку тянется правая рука?
Нет, не тянется уже. Дотянулась!
Дернулась — резко и быстро. На неожиданный, неуловимый бросок — одной лишь кистью, с подкруткой — Тимофей отреагировал скорее интуитивно, чем по велению разума. Вскинул щит, заслоняя лицо, запоздало вспоминая о конном немце, которого тоже… вот так же…
Он едва-едва успел прикрыться! Тук-тук-тук — простучало по кожаной обивке. Опустив щит, Тимофей с изумлением обнаружил над умбоном три маленьких дырявых диска с бритвенно-острыми лучами. Черные, похожие на плоские стальные звезды, они еще слабо подрагивали, не желая успокаиваться.
Крысий потрох! Не закройся он щитом, все три «звездочки» угодили бы в лицо. Пара — так уж точно!
Впрочем, метательные звезды и без того сделали свое дело: на время отвлекли его внимание. На краткое время, на пару мгновений всего, но и этого хватило. Когда Тимофей вновь глянул на незнакомца, тот уже бежал. Не от него — на него!
— Э-э-э!
Тимофей попытался было осадить прыткого иноземца, потеснить конем, свалить с ног. Рука потянулась к мечу. А бесермен, подскочив к гнедку почти вплотную, вдруг прыгнул вверх. Будто взлетел.
Воздух разорвался от короткого пронзительного выкрика-выдоха.
Тимофей и не предполагал, что человек способен прыгать так высоко. И так оглушительно кричать. Не догадывался он и о том, что человеческая нога может бить настолько сильно.
А ударила Тимофея именно нога прыгуна. В правый бок, под дых, под пластину нагрудного зерцала. Будто ослопом шарахнули! Кольчуга и толстый поддоспешник смягчили удар, но ненамного.
Да, подобной прыти от раненого пешца Тимофей не ждал, а потому и не успел покрепче усесться в седле. Наоборот, потянувшись к мечу, всем телом подался влево. Вес щита тоже пришелся на левую сторону. И — как нарочно — конь, испуганный внезапным прыжком и криком черного бесермена, дернул головой, вырывая повод из пальцев.
Удар прыгучего иноземца сбил дыхание и лишил равновесия. А дальше все уже шло само собой. Нога выскальзывает из стремени. Тимофей катится с седла, как с ледяной горки.
Вообще-то они упали оба — по разные стороны от гнедка. Тимофей поднялся сразу, уже с обнаженным мечом. Как ему казалось — сразу. Однако треклятый бесермен, не обремененный доспехом, оказался еще проворнее. Пустующее седло он занял первым, так и не выпустив свою суму.
Гортанный выкрик. Звонкий шлепок по крупу. Теперь беглец в черном бил чужого скакуна не мечом, а голой рукой. Но бил так, что гнедок Тимофея сразу сорвался в галоп.
Однако домчать седока до спасительного леса не успел.
Бельгутай ринулся наперерез. Вслед беглецу взвилась змеящаяся петля. Захлестнула наездника…
Сколь бы ловкой бестией ни был этот черный бесермен, но от татарского аркана не смог уйти и он. Волосяная веревка выдернула темную фигуру из седла, сбросила в траву. Наземь упала и сумка беглеца.
Бельгутай, не давая жертве опомниться, погнал лошадь по кругу. Нойон волок визжащего пленника за собой, затягивая петлю все туже, сильнее. Степняк скакал до тех пор, пока черная одежда иноземца не превратилась в лохмотья, набухшие от свежей крови и сока луговых трав. Когда же добыча перестала трепыхаться, Бельгутай остановил лошадь, спешился, отмотал веревочный конец от седельной луки и, сплетя еще одну петлю, направился к полоненному.
Тимофей поспешил на помощь. Бегом — на своих двоих. Меч болтается в ножнах, щит — на левой руке. На языке — бранные слова. В душе клокочет ярость. Надо ж было так опростоволоситься! Чтоб пеший да безоружный вышиб конного и вооруженного из седла! Позорище! А впрочем, сам виноват. Внимательнее надо быть с чужеземными бойцами.
Пленник, не шевелясь — утихомирился наконец-то, сердешный! — лежал на спине. Локти притянуты к бокам. Петля, плетенная из жесткого конского волоса, туго впечаталась в руки, грудь и спину. Одежда подрана, лицо исцарапано.
Бельгутай предусмотрительно подступил к беглецу сбоку, осторожно склонился над безжизненным телом, набросил веревку на согнутые ноги.
И безжизненное тело ожило.
Увы, проявленная осторожность не уберегла степняка. Иноземец вдруг резко, словно детская игрушка-волчок, крутнулся на спине, развернулся всем туловом. И как был — из лежачего положения — обеими ногами лягнул Бельгутая в лицо.
Отпрянуть нойон не успел. А двойной удар черного бесермена оказался, видимо, не менее сильным, чем тот, что давеча вышиб Тимофея из седла. Шлем с поднятой личиной-тумагой слетел с головы Бельгутая, сам степняк рухнул навзничь, словно сбитый булавой.
Проклятье! Тимофей кинулся к лежащему полонянину.
Ан нет, не к лежащему уже!
Человек в петле еще раз сильно дрыгнул ногами. Без помощи рук, одною лишь спиной оттолкнулся от земли, подбросил себя вверх. Изогнулся дугой, словно червь, легко вскочил на ноги. Метнулся в сторону. И ведь не к спасительному лесу побежал, а опять — к суме своей! Бежит, быстро-быстро перебирая ножками, на ходу подергивая плечами, старается высвободиться из тугой петли. А следом тянется веревочный хвост.
Вот на него-то и наступил Тимофей. Прижал ногой покрепче.
Беглец упал.
Тимофей дернул веревку на себя, наново затягивая петлю. Неугомонный бесермен начал яростно биться и извиваться на земле. И — надо же! — выскальзывал-таки из пут. Не человек — угорь в человеческом обличье…
— Бельгутай! — позвал Тимофей — Бель-гу-тай!
Степняк приподнялся из травы, ошалело мотая головой, постепенно приходя в себя после страшного удара.
— Держи крепче!
Тимофей бросил татарину конец веревки. Сам ринулся к темной фигуре, возившейся в траве.
Бельгутай натянул веревку. Тимофей подбежал к полонянину. Уже наученный горьким опытом — своим и чужим, — уклонился от ноги, целившей под полумаску шлема. Навалился сверху, придавливая маленькое верткое тело щитом, как змеюку — камнем. Тело под щитом в самом деле шипело по-гадючьи, норовило высвободиться, лягнуть, укусить. Щуплого на вид бесермена — даже раненого, даже опутанного веревкой и полузадушенного — одолеть оказалось непросто.
Но — не невозможно.
Улучив момент, Тимофей размахнулся как следует…
Пудовый кулак обрушился на голову иноземца. Одного удара оказалось достаточно. Тело под щитом вмиг обмякло. И теперь-то уж, похоже, по-настоящему. Тимофей снял шлем. Утер пот со лба. Кто бы мог подумать, что с одним человеком будет столько хлопот?!
Подошел, потирая разбитые губы, Бельгутай. Неодобрительно покачал головой.
— Убил? Плохо, Тумфи, очень плохо. Мне нужен был живой пленник. Мертвый ничего не скажет.
— Не кручинься, — отмахнулся Тимофей. — Авось жить будет.
— Будет? — недоверчиво прищурился татарин. — Знаю я вашего урусского авося. И как кулаком быков валите — о том тоже наслышан.
— Ну, валить-то валим, — хмыкнул Тимофей, — случается. Так ведь не убиваем же. Зачем животину зря губить? Ты, Бельгутай, того… не причитай понапрасну, а лучше свяжи полонянина, пока не очухался. Как придет в себя — попробуем поговорить. Хотя, сдается мне, нелегкое это будет дело — разговаривать с эдаким татем.
— Легкое, нелегкое — не важно, — буркнул Бельгутай. — Есть много способов развязывать языки.
Как там насчет развязывания языков, Тимофей не знал, но вот пленников вязать татары, конечно, мастера. Пока Тимофей подзывал и успокаивал гнедка, Бельгутай сноровисто опутал бесчувственное тело тугими веревочными кольцами и намертво затянул хитрые узлы.
Нойон пожелал везти полонянина сам. Тимофей возражать не стал. В четыре руки они взвалили крепко увязанный человекоподобный тюк поперек седла Бельгутаевой лошадки. Благо, щуплый незнакомец оказался не тяжелее юного отрока или девицы.
— Присмотри-ка за ним, Тумфи. — Бельгутай кивком указал на пленника.
Поймав вопросительный взгляд Тимофея, татарин пояснил — поспешно и нарочито небрежно:
— При нем сумка была какая-то. Пойду поищу. Вдруг что ценное в ней.
«Э-э, нет, — мысленно усмехнулся Тимофей. — Так дело не пойдет».
— Я сам, — коротко бросил он. — Я знаю где. Я сейчас.
И вскочил в седло. Быстро, пока Бельгутай не остановил.
А ведь пытался.
— Погоди! — растерянно прокричал вдогонку степняк. И требовательно: — Сто-о-ой, Тумфи!
Нойон бросился было к нему — перехватить повод. Ан поздно…
Тимофей уже мчался за сумой полонянина. Если черный бесермен так ею дорожил, если так цеплялся за нее, то в самом деле не мешало бы туда заглянуть. Причем желательно раньше Бельгутая. Очень ведь может быть, что именно там и припрятана Черная Кость, из-за которой столько шума.
Ага, нашел! Тимофей с седла пригнулся к земле, на скаку вьщепил из травы темную котомку. Натянул повод, останавливая коня. Осмотрел добычу.
Ничего вроде бы особенного. Невзрачная сумишка из плотной ткани. Оборванные лямки. Махонькая дырочка — видимо, след от стрелы. Под тканью прощупывалось что-то твердое, округлое. Небольшое и не очень тяжелое. Туго затянутые ремешки не позволяли заглянуть внутрь. М-да, так просто их и не распутаешь. Легче мечом взрезать.
Тимофей потянулся к оружию.
— Тумфи! — Резкий окрик Бельгутая заставил его оглянуться. Было что-то в призыве степняка такое… нехорошее что-то было.
Татарин с непокрытой головой — ишь ты, даже сбитого шлема не надел: видать, торопился очень! — уже сидел в седле и подъезжал к нему. Поперек мохнатой низкорослой лошадки лежал бесчувственный пленник. В руках у Бельгутая — лук. Стрела на тетиве. Тетива оттянута к уху. Узкий граненый наконечник направлен на Тимофея.
«А ведь не промахнется, крысий потрох! — пронеслось в голове. О меткости ханского посланца Тимофей знал уже не понаслышке. — Если будет стрелять, с такого расстояния положит сразу. Но неужели в самом деле будет?»
— Зачем ты хватаешься за меч, Тумфи? — недружелюбно спросил Бельгутай. Прищуренный глаз нойона холодно смотрел из-за костяной накладки лука. — Не нужно этого делать. И сумку пленника отдай-ка мне. Просто отдай, и все, ладно? Я сам посмотрю, что в ней.
Две или три секунды они молча давили друг друга взглядами. В луговой траве звенели цикады. Над поросшими лесом холмами щебетали птахи. Но никчемные сторонние звуки эти лишь усиливали повисшую меж всадниками тишину, отдающую вечным могильным безмолвием. Сквозь живительные запахи отчетливо пахнуло смертью.
Тимофей гадал про себя, как долго сможет удерживать Бельгутай тугой номо в натянутом состоянии. Наверное, долго. Наверное, столько, сколько потребуется нойону. Пока, во всяком случае, рука степняка не дрожала. Зато дрожал, казалось, воздух, пронизанный взорами двух пар человеческих глаз.
Еще секунда. Еще… А на следующей затянувшаяся напряженно-угрюмая тишина вдруг кончилась. Оборвалась. Сама. Порушенная не Тимофеем и не Бельгутаем.
Крики и треск проламывающейся сквозь густые заросли конницы донеслись с противоположной стороны луга — из того самого леса, откуда не так давно выбрались на открытое пространство татарский посол и русский толмач. И это были уже не сторонние, это были важные, опасные звуки, напрямую касавшиеся их обоих. Шум производил приближающийся враг. Общий враг.
Тимофей и Бельгутай разом отвели глаза друг от друга. Оба теперь смотрели в одну сторону — туда, где из зеленой стены на зеленое поле выезжали вооруженные всадники. Около полусотни рыцарей, оруженосцев и конных арбалетчиков. А в первых рядах… Ну конечно! Геральдические львы барона Зигфрида фон Гебердорфа отливали золотом в первых рядах.
Значит, погоня! Значит, латиняне не отстали, не потеряли следа! Настигли-таки, значит!
Вступать в схватку со столь многочисленным противником бессмысленно. А переговоры…
Ф-ф-ш-ш-ших-х! — в воздухе шелестнула первая стрела — короткая и толстая, пущенная из мощного арбалета. И сразу за ней над головой Тимофея — ф-ф-ш-ш-ших-х! — пронеслась вторая.
В общем, переговоры с преследователями отчего-то вести не хотелось тоже. Особенно на поле, где уже лежит мертвый германский рыцарь и его воины.
Третий арбалетный болт — ш-ш-шух-х-х! — вошел в землю у копыт Бельгутаевой лошадки. К счастью, немецкие стрелки были то ли не очень меткими, то ли очень торопливыми. Что, в общем-то, одно и то же.
Бельгутай спустил тетиву. Стрела, прежде целившая в грудь Тимофея, полетела в германцев. Следом вторая. И третья. Так быстро, как умеют слать стрелы только лучшие татарские лучники.
Одна стрела предназначалась фон Гебердорфу. Но барон ловко принял ее на щит. Зато две другие нашли своих жертв. Упал с седла всадник из первой шеренги. Еще под одним рухнула лошадь. Но из густых зарослей выезжали новые и новые латиняне.
— Тумфи! — Бельгутай мотнул головой в сторону лесистых холмов.
Тимофей понял. Да, только там можно спастись. Хотя бы попытаться спастись. Он молча кивнул нойону. Сунул трофейную котомку в седельный мешок, наподдал пятками по конским бокам. Сейчас следовало уходить от погони. Все остальное потом. Все споры, все ссоры и все разговоры тоже.
В отличие от черного бесермена, они неслись к холмам кратчайшим путем — по прямой, но не так быстро, как хотелось бы. Бельгутай начинал отставать. Неудивительно: степной лошадке приходилось тащить на себе двойной груз. Как бы ни был легок бесчувственный чужеземец, его вес все-таки ощутимо давил на лошадиную холку.
— Бросай! — прокричал Тимофей. — Бросай полонянина!
Бельгутай мотнул головой. Вот ведь упр-р-рямый степняк!
Тимофей оглянулся. Арбалетные болты больше не свистели над головой: самострел — не лук, его перезаряжать — целое дело, да и стрелков среди преследователей оказалось не так много. Зато латинянские рыцари из первой шеренги неумолимо приближались. А десятка три конных оруженосцев и кнехтов, рассыпавшихся по полю, уже охватывали беглецов с флангов.
Начиналась облава, от которой уйти будет непросто. Если вообще удастся уйти.
Они влетели в ложбину, поросшую ивняком. Не сбавляя скорости, с хрустом ломая подлесок, промчались через дубовую рощицу на пологом склоне. Вломились в густой, но небольшой лесок, на время скрывшись от преследователей. И все же это была лишь недолгая отсрочка.
За спиной, справа и слева, слышались азартные крики и хруст веток. А лошадь Бельгутая выдыхалась.
— Бросай! — Тимофей снова повернулся к нойону. — Бросай, говорю, крысий потрох, пока головы не лишился!
Бельгутай пленника не бросил. Бельгутай вдруг резко натянул повод, останавливая лошадь.
— Ты что творишь, дурень?! — взорвался Тимофей.
И осекся.
Увидев то, что степняк разглядел среди деревьев первым.
И тоже дернул повод на себя.
Что это?!
Клубящаяся, сочащаяся тьмой дыра величиной с небольшие ворота зияла в сплошной зелени леса. Ворота?.. Да, так и есть. Ворота в ночь средь бела дня. Мглистое ничто, небрежно раздвинувшее листву и неведомым образом изогнувшее древесные стволы и ветви.
Хотя нет, это была все-таки не сплошная чернота. Если присмотреться… Частое мерцание парящих ни в чем разноцветных искорок (синие, красные, оранжевые, зеленые, фиолетовые, розовые — они походили на свечные всполохи за цветными витражами) позволяло разглядеть бесконечный прямой коридор с неровными колышущимися стенами, полом и потолком. Коридор уходил в никуда. Ибо ничего, кроме искрящейся тьмы и шевелящегося мрака, в нем видно не было.
ЧТО ЭТО?! А впрочем, разве сейчас столь уж важно что? Тимофей улыбнулся безумной улыбкой. Разверзшийся перед ними путь вел в неизвестность, но зато он уводил отсюда! Не все, выходит, дороги перекрыты латинянами. Эта точно нет. Стоп, а не к ней ли так спешил черный бесермен? Если так, то должна же она куда-то привести!
За спиной стучали копыта, звенело железо, кричали люди и хрипели кони. За спиной была погоня. Погоня приближалась. И размышлять было некогда. Бояться тоже.
Промелькнула в воздухе и канула где-то в разверстой черной дыре арбалетная стрела. Ага, значит, не все самострелы преследователей разряжены!
Медлить больше было нельзя.
— Бельгутай! — крикнул Тимофей. — Туда! Быстро!
Лишь секундное замешательство отразилось в глазках-щелках татарского нойона — и вот он уже правит к темному разрыву в зеленой стене. Низенькая мохнатая кобылка мотает гривастой головой, не желая вступать в пугающий мрак. Но опытный наездник нещадно охаживает лошадь плетью, сминает волю животного, заставляет преодолеть инстинктивный страх.
Верный гнедок под Тимофеем тоже заплясал, заартачился, отступил назад. Тимофей гикнул в поджатое ухо, наподдал пятками. Ударил мечом — плашмя, сильно, звонко, хлестко, болью изгоняя боязнь.
Конь перестал пятиться. Всхрапнул, шагнул вперед. Осторожно, медленно. А надо бы быстрее.
Еще один удар по крупу окончательно сломил упрямство жеребца. Гнедок сорвался с места. С отчаянным и одновременно жалобным ржанием ринулся вперед. Влетел в искрящуюся черноту одним прыжком. Почти одновременно с обезумевшей лошадкой кочевника.
Тьма окружила, окутала и поглотила обоих всадников. Пригасила звуки леса, отсекла шум погони. А потом и вовсе свела на нет. Всё. Все звуки. Весь шум. Даже лошадиные копыта во мраке не стучали, как прежде, а совершенно бесшумно отталкивались от чего-то мягкого и пружинящего.
Странное ощущение… Они словно скакали по необычайно толстому, влажному слою хвои и опавших листьев, сквозь дремучий ночной лес с единственной тропкой-просекой. И будто сплошная стена деревьев сливалась с чернотой пасмурного неба, а землю, хвою и листья под копытами укрывали чернильные ручьи, едва различимые в скупом свете мерцающих гнилушек.
И все же это был не лес.
Это был прямой, как жердь, нескончаемый проход сквозь ничто. Проход, в котором едва-едва смогли бы разъехаться двое верховых. Эта была дыра, проткнутая в пространстве, нора без изгибов и разветвлений, но с подвижными и расплывчатыми очертаниями. Впереди, где поблескивали искорки, темнота размягчалась, становилась податливой и едва-едва осязаемой. Перед лошадиными мордами она была подобна расступающемуся туману. Однако там, где путеводных искорок не появлялось вовсе, тьма обращалась в упругую стену. Конь Тимофея, шарахнувшийся было влево, сразу же на нее наткнулся. Да и сам Тимофей явственно ощутил бедром мягкий холодный толчок. Словно в чью-то неживую плоть уперся.
Границы сплошной непреодолимой черноты сжимались и разжимались. Искорки впереди то расширяли проход, то, наоборот, сбивались под натиском черных стен в сияющую цепочку — так, что уже не представлялось возможным скакать сквозь них стремя в стремя. Только друг за другом. Но при этом всегда ясно было, куда именно нужно скакать. Вперед и прямо. Только вперед, только прямо.
Бельгутай что-то кричал. Но об этом Тимофей догадался лишь по раскрытому рту степняка. Никаких звуков здесь, в этом странном месте, по-прежнему не рождалось и не умирало. Наверняка из лошадиных глоток тоже вырывалось ржание. Но и лошадей слышно не было. Тимофей вдруг понял, что кричит сам. Кричит и не слышит себя.
Потом глаз уловил в мерцающем сумраке справа движение — слабое, медленное. Странное. Чуждое. Какого быть не должно. Тимофей перестал кричать, повернул голову. Стрела! Арбалетный болт, влетевший сюда еще до того, как въехали они. Или это уже другой — пущенный им вослед?
Оперенный снаряд словно парил в воздухе. Висел. Рядом. У правого виска Тимофея. Он двигался чуть-чуть, едва-едва. То на полпальца вперед, то на полпальца назад, уходя под конский скок то вверх, то вниз. Судя по всему, короткая толстая стрела летела с той же скоростью, с какой скакали всадники. Или с близкой к ней скоростью. Или с тем же отсутствием скорости — сейчас это трудно было определить наверняка. Скорее всего, и скорость, и пространство, и время здесь не имели никакого значения. Хотя, возможно, значение их было иное, непривычное, непонятное, непостижимое.
Тимофей завороженно смотрел на болт, пущенный из мощного самострела и зависший у его лица. Смотрел и видел в мерцающем сиянии разноцветных искр все. В деталях, в подробностях. Толстое оцарапанное древко. Массивный туповатый наконечник, чуть выщербленный по краю. Оперение из плотной бересты…
Тимофей непроизвольно потянул к стреле руку: тронуть, взять, убедиться, что она есть, что не привиделась. Не успел, Арбалетный болт начал отставать. Не падая, не прекращая полёта, не меняя траектории, стрела ушла назад, будто не имела больше сил состязаться с всадниками.
Стрела отдалялась. Сначала медленно. Словно выдыхаясь.
Потом — быстро. Словно ее пустили снова. Только на этот раз — оперением вперед.
Провожая стрелу глазами, Тимофей оглянулся.
И не увидел ничего, кроме искрящегося мрака. Сзади пала плотная завеса, отсекая все, что оставалось за спиной. Зато впереди…
Свет! Далекий, едва различимый, но настоящий солнечный свет, столь сильно отличающийся от разноцветного мельтешения колдовских искр.
Впереди завеса поднималась, будто кто-то гостеприимно откидывал полог шатра.
Тьма кончалась. Так быстро? Так скоро?.. Или, быть может, на самом деле уже минула целая вечность? И лишь в конце той вечности распахнулось окно, полное света?
Окно — с неровными сжимающимися и расширяющимися краями — стремительно приближалось. Выход? Это должен быть выход. Если то, куда они вошли, было входом.
Окно приближалось. Надвигалось. На них, на тьму. Быстрее, чем летит стрела. Быстрее, чем проносится мысль.
Тимофей успел разглядеть облака и скалы, сумел различить чей-то смутный размазанный силуэт. Как вдруг…
Яркой беззвучной вспышкой вдруг взорвалась слева черная стена упругого мрака.
И сразу резкий рывок. Туда же — влево.
Словно и его самого, и коня захлестнуло петлей огромного аркана и великан недюжинной силы потянул добычу к себе.
Дернулся под седлом жеребец, принявший на себя основную силу внезапного рывка. Ухнуло сердце, провалившись куда-то в сведенное спазмами брюхо. Остановилось на миг дыхание. Краем глаза Тимофей заметил: Бельгутая тоже что-то неумолимо тащит вслед за ним.
Темный коридор раскололся надвое. Вернее, из одного — большого и прямого — прохода их тянуло в только что возникшее еще более тесное ответвление, где не было уже ни тьмы, ни переливчатой игры маленьких искрящихся звездочек. Где был свет, но — не солнечный. Иной. Бело-голубой. Похожий на свет застывшей молнии — яркий, слепящий, холодный. Свет, в котором невозможно видеть ничего, кроме самого света.
Перестав что-либо понимать и не пытаясь даже, Тимофей просто вцепился в повод и отвернулся от слепящего потока. Сзади скакал (летел? падал?) Бельгутай с пленником поперек седла. За Бельгутаем клубилась искристая тьма, озаряемая бликами новых вспышек. Беззвучные молнии рвали коридор в клочья, и яркий свет их причудливым образом мешался с мраком. Разноцветье искр слабо, едва заметно подкрашивало эту мешанину хаоса. Мелькали чьи-то тени. Чьи? И тени ли это вообще?
Погоня? Латиняне преследуют их с Бельгутаем даже здесь? Или это не латиняне вовсе? И что? Неужто поймали? Вырвали?
Кто? Как? Куда?
Вопросы, вопросы… Вихрь вопросов в голове. И ни одного ответа.
Их снова вышвырнуло из света во тьму.
И опять тьма не была кромешной. Только теперь светили не искры — огни. Факельные огни, меж которых влетел Тимофей.
И будто лопнуло что-то. Исчезла глухая ватная пелена, обволакивавшая Тимофея до сих пор. Вернулись… нет — ударили в уши звуки. Истошно-жалобное ржание. Крик — Бельгутая и его, Тимофея, тоже. Стук копыт, звон железа. Эхо, отраженное от стен.
Какое эхо?! Какие стены?!
Перед глазами промелькнул низкий сводчатый потолок, который вдруг возник из ниоткуда и едва не сбил шелом.
Что это? Подземелье?!
Тимофей инстинктивно пригнулся к гривастой шее скакуна. И в тот же миг почувствовал, что падает. Вместе с конем. И с коня…
Разгоряченному сознанию все происходящее казалось каким-то замедленным, неправдоподобным и неестественным. Гнедок, рухнувший на подломившиеся ноги, перевалился через голову. Тимофей кубарем покатился с седла. На миг в поле зрения попала вывернутая назад конская морда, оплетенная ремешками узды. Оскаленная, извергающая клочья пены пасть с закушенными меж крупных желтых зубов удилами. Глаз, едва вмещавший в себе ужас, боль и безумие, рвущиеся наружу. Поджатые уши. Разметавшаяся грива.
Потом конь остался где-то позади, а Тимофей все катился, катился… В бешеном калейдоскопе мелькали каменная кладка, земляной пол, горящие факелы.
Сзади упала лошадь Бельгутая. Тимофей, распластавшийся наконец на твердой земле, видел, как рухнули с невысокой спины степной кобылки ханский посол и бесермен-полонянин. Бельгутай практически сразу — быстрее Тимофея — вскочил на ноги, вырвал из ножен саблю, чудом удержавшуюся на поясе. Замер, занеся изогнутый клинок над головой. На полу слабо зашевелился пленник, то ли приходя в себя, то ли безуспешно пытаясь освободиться от пут.
Мохнатая татарская лошадка — все исцарапанная, но уцелевшая — поднималась, ошалело тряся головой. А вот гнедок Тимофея встать уже не мог. Ободранные бока, мелко подрагивающие переломанные ноги, неестественно вывернутая шея… Верный конь умирал. В темном влажном зрачке отражалось пламя сбитого факела. Еще несколько факелов горели на стенах. Правда, странно как-то горели: ярко, с треском, но без дыма и чада.
В стене сзади зияла дыра с рваными краями. Словно и не мощная каменная кладка то была, а мягкий войлок, пробитый гигантской рогатиной. Нет, не пробитый даже. Прожженный. Дыру заполнял слепящий голубовато-белый свет, который так и норовил выплеснуться в подземелье. Да, видать, не давали.
Чуть в стороне (а иначе попросту смели б, затоптали), в небольшой темной нише стояла согбенная фигура в распахнутом темно-синем кафтане. Поверх кафтана — алый плащ-корзно с крупной золотой застежкой на правом плече. На голове — шапка, отороченная соболем. На ногах — зеленые сафьяновые сапоги. Человек у пробитой стены широко раскинул руки, будто ловил кого-то.
Или удерживал.
— Кто это, Тумфи?! — негромко и настороженно спросил Бельгутай.
Тимофей ответил не сразу.
Неужели…
От внезапной догадки перехватило дух. А ведь точно! Он! Горбатый князь-волхв! Угрим Ищерский! Да, человек у стены был не просто пригнут к земле. Он был переломлен и перекошен выступающим наростом, которого не скрыть ни княжеским кафтаном, ни воинским доспехом. Именно по горбу, еще не видя лица, Тимофей и узнал князя.
— Тумфи! — не унимался Бельгутай. — Кто этот шаман?
— Это князь, — пересохшими губами ответил Тимофей. — Мой князь.
— Угорим-коназ? — изумленно прошептал степняк. — Но что он здесь делает, Тумфи? И где мы вообще?
— Не знаю, — шепнул Тимофей.
Он сказал чистую правду. Подземный зал, в который они перенеслись неведомым образом, был ему незнаком.
Тимофей огляделся. Очень странный зал. Достаточно просторный, но все же, как выяснилось, малопригодный для скачек, он, судя по древности кладки, был возведен в незапамятные времена. А вот кем, зачем и где? Тимофей покосился на князя. Только он мог знать ответы. Но Угриму, похоже, сейчас было не до разговоров.
Горбун с усилием сдвигал раскинутые руки. И, словно повинуясь ему — а скорее всего, без всяких «словно», а именно повинуясь, — дыра в стене сужалась, затягивалась буквально на глазах. Как рана, окропленная поочередно мертвой и живой водицей. Там, где только что полыхал свет, проступали тесаные каменные глыбы — грязно-серые, шершавые, массивные, намертво сцепленные друг с другом уже не столько крепящим раствором, сколько временем и собственным весом. Срастающиеся плиты постепенно душили и вбирали, втягивали в себя слепящий голубовато-белый разрыв.
Минуло еще несколько мгновений. Князь-горбун уже держал руки не раскинутыми в стороны, а прямо перед собой. И неумолимо сводил их все ближе и ближе. Так, наверное, хлопают в ладоши, находясь в густом киселе.
От сияющей бреши в стене, через которую проскочили два всадника, теперь оставалась небольшая щель, напоминавшая узкую, неестественно длинную бойницу. Но едва княжеские длани коснулись одна другой, как слепящий свет погас. Щель исчезла. Порванная ткань пространства стянулась, не оставив и следа.
Сплошная кладка, незыблемая и неподатливая, как скальная порода, сомкнулась окончательно. Проход в никуда закрылся. Или выход из ниоткуда.
Князь отер пот со лба. Бросил через плечо:
— Ну, здравствуй, что ли, Тимофей.
И лишь потом повернулся.
— Здрав буди, княже.
Тимофей едва расслышал собственный голос. Слова с превеликим трудом протискивались сквозь пересохшие губы.
Тихонько шипели и потрескивали диковинные бездымные факелы. Плясали по стенам тени и огненные блики. Нерешительно переминался с ноги на ногу Бельгутай с обнаженной саблей в руке. Настороженно косилась на горбатого князя степная лошадка. Затих, испустив последний вздох, верный гнедок Тимофея. Пленник, пришедший в себя, и тот оставил наконец тщетные потуги освободиться. А Тимофей все беззвучно открывал и закрывал рот, не зная, что еще сказать.
Угрим подошел. Невысокий от природы и выглядевший еще более низким из-за горба, переломившего хребет, он едва доставал макушкой до груди Тимофея. Но слабым или немощным князь-волхв вовсе не казался: наоборот, от его кряжистой сутулой фигуры веяло особой колдовской мощью — исконной, древней, твердой и несокрушимой, как кремень.
Факелы осветили худощавое лицо Угрима — непривлекательное для юных дев, но внушающее уважение и почтение мужам, знающим жизнь и людей. Нос со столь же явственной горбинкой, как нарост на спине. Умные, чуть насмешливые глаза. Черные зрачки будто капельки смолы в молоке белков. Густая борода. Из-под собольей шапки выбивались длинные седеющие волосы. Уж который год седеющие, но не седые. Истинный возраст князя трудно было определить. Прочесть его мысли было невозможно.
Цепкий взгляд горбуна за краткий миг ощупал Тимофея с ног до головы.
— Рад тебя видеть, — произнес Угрим. Сказано это было таким тоном, будто князь только вчера расстался с Тимофеем.
— А уж как я рад! — с усилием выдавил из себя Тимофей. — Но позволь, княже… где мы?
— В Острожце, — хмыкнул Угрим. — Где же мне еще быть-то?
— Так это… — Тимофей еще раз огляделся. Растерянно и непонимающе. — Это… вот…
— Под детинцем мы, Тимофей, под детинцем, — с усмешкой пояснил князь. Но тем лишь запутал сильнее.
— Нет таких подвалов под детинцем, княже, — осторожно заметил Тимофей.
— Есть. Эти подземелья расположены ниже, под подвалами. И прежде знать тебе о них было ни к чему. — Угрим предпочел пока ограничиться краткими и маловразумительными ответами.
Взгляд князя скользнул по Бельгутаю, по связанному пленнику…
— Я смотрю, не один ты по белу свету гуляешь. — Угрим сменил тему разговора. — Со товарищи…
Замечание не звучало как вопрос, но Тимофей воспринял его именно так.
— Этот, с саблей который, — ханский посол, — объяснил он. — При нем я толмачил все это время. А вот что до второго бесермена — тут мне сказать нечего, княже. Дерется он знатно. Ловок, как кошка, скользок, как угорь, быстр, как кречет. Вот и все, что о нем знаю. Он у Феодорлиха умыкнул вещицу одну, прямо из императорского замка вынес и…
— Где? — резко оборвал князь.
— Что где? — не сразу понял Тимофей.
— Похищенное — где?
— Не знаю, княже. При нем было только это вот…
Тимофей шагнул к мертвому коню, вынул из седельной сумы заплечную котомку пленника.
И полонянин вновь удивил. Черный бесермен дернулся — резко, сильно. Немыслимым образом вывернул суставы, сдирая кожу и собственной кровью смачивая тугие узлы. Выскользнул из пут. И вот уже свободна одна рука, а вот — и вторая. Вырваны из петель ноги. Веревки падают на пол. Пленник привстает, готовясь к прыжку…
— У-у-у, крысий потрох! — Тимофей отбросил суму и схватился за меч, не зная еще, рубить ли треклятого бесермена насмерть или вновь попытаться скрутить.
Бельгутай тоже поднял саблю.
Но князь-волхв опередил их обоих. Угрим всего лишь повел дланью по воздуху и…
Испуганно заржала, шарахнувшись в сторону, лошадка Бельгутая.
Тимофей тоже невольно отшатнулся назад, когда из сводчатого потолка прямо над головой пленника вдруг выдвинулся каменный зуб. Миг — и зуб этот с сухим хрустом прикусил темную фигуру. Однако серая шершавая масса не смяла человека в лепешку, а лишь придавила, прижала его к полу. Растекшиеся, будто расплавленный воск, глыбы охватили руки, ноги и бока полонянина, облекая того в тесную каменную клеть.
Только голова одна и осталась торчать из бугрящихся валунов. Лицо пленника побагровело, налилось кровью — то ли от тяжести, навалившейся снаружи, то ли от бессильной злобы, распирающей изнутри. Узкие ненавидящие глаза смотрели на князя и Тимофея.
Смотреть и испепелять взглядом — вот, собственно, и все, что оставалось теперь замурованному заживо бесермену. Шевельнуть хотя бы пальцем было более не в его власти. Оковы из камня — это не веревки. Из таких оков нипочем не выскользнешь.
Впрочем, не один только полонянин лишился возможности двигаться. Застывший от изумления Бельгутай тоже был сейчас подобен каменному столбу. Да и сам Тимофей чувствовал себя так, будто его со всех сторон обложили неподъемными валунами: ни вздохнуть, ни пошевелиться.
Дела! Ничего подобного от своего князя он не ожидал. И не догадывался даже, что Угриму по силам этакое.
— Ну? И чего пялишься, словно диво дивное узрел? — недовольно окликнул его Угрим.
Тимофей с трудом сглотнул вставший поперек горла ком. А разве нет? Разве не диво? Не дивное разве?
— Так… того… — прохрипел он. — Не ведал я, княже, что ты на такое способен!
Горбатый волхв усмехнулся:
— Не каждому в этом мире ведом предел своих возможностей, а уж чужих — так и подавно. Ладно, хватит глазами хлопать-то. Показывай давай, что в суме.
Тимофей поднял с пола бесерменскую котомку, взрезал мечом ремешки. Раскрыл. Под плотной черной тканью обнаружилось…
Больше всего ЭТО походило на граненое яйцо, высеченное из чистейшего горного хрусталя. Большое яйцо — с человеческую голову в шеломе. Гладкая, переливающаяся в факельном свете оболочка помечена странными письменами. А внутри… Да, все верно, внутри, под толстой, бесцветно-льдистой коркой, вмурована ЧЕРНАЯ КОСТЬ, туго обтянутая темной потрескавшейся кожей…
Это была невероятно усохшая рука, согнутая в локте. Настолько маленькая, что ее можно было бы принять за руку младенца, если бы не тонкие и длинные, немыслимо длинные пальцы вместо обычных пухлых детских коротышей. Из скрюченных по-стариковски перстов торчали ногти, напоминавшие когти хищного зверя. Рука была срезана у самого плеча, причем срезана аккуратно и ровно: на кости не видать ни щербинки, ни скола.
— Это добыча великого хана! — Бельгутай вдруг решительно шагнул вперед. Обнаженная сабля нойона хищно заблестела в факельных огнях.
Ищерский князь окинул степняка тяжелым взглядом. Понял ли Угрим сказанное по-татарски, нет ли? Скорее всего, нет. Хотя, как знать… Тимофей никогда не ведал, где пределы понимания проницательного князя-волхва.
Угрим, не удостоив Бельгутая ответным словом, повернулся к Тимофею.
— Так, говоришь, ханский посол?
— Он самый, — кивнул Тимофей. — Хан отправил его к Феодорлиху, а теперь…
— Теперь он останется здесь, — перебил Угрим. — В качестве гостя…
— Это добыча хана! — не унимался Бельгутай.
С саблей наголо нойон подступал к ним. И к суме черного бесермена.
— Или в качестве пленника, — весомо, спокойно и холодно добавил Угрим.
— Но, княже!.. — Тимофей растерянно посмотрел на Угрима. — Негоже удерживать чужих послов силой.
— Он многое видел и многое знает, Тимофей. Его отпускать нельзя. Сейчас — нельзя.
— И все же… — вновь осмелился вставить слово Тимофей. — Хан вроде как союзник наш нынче…
— И я хочу, чтобы он оставался союзником впредь, — отрезал князь-волхв. — Столько времени, сколько это нужно нам. Объясни послу, что у него нет выбора. Если будет противиться — умрет.
— Но…
— Не спорь! — гневно сверкнул очами Угрим. — Не иди супротив княжьей воли.
Тимофей вздохнул. Произнес по-татарски — негромко, отведя глаза в сторону:
— Бельгутай. Тебе придется задержаться.
Добавил поспешно, словно оправдываясь:
— Князь приказал.
Узкие глаза степняка вовсе превратились в злые щелки, ноздри, наоборот, гневливо расширились.
— Бельгутай, поверь, мне самому все это не по нраву, но князь…
— Я не подчиняюсь приказам твоего коназа-шамана, Тумфи! — вскинул голову нойон. — Я не подчиняюсь прочим урусским коназам. Я посол великого хана и выполняю только его волю. Я должен безотлагательно вернуться в ставку Огадая. И я отвезу ему это.
Изогнутый клинок указывал на прозрачный кристалл с заключенной внутри костлявой рукой.
— Пусть твой коназ отдаст Черную Кость, и великий хан щедро возблагодарит его.
— Дурень! — качнул головой Тимофей. — Князь сейчас в своей вотчине и в своем праве. Если он сам не сочтет нужным, то ничего никому отдавать не станет. И тебя отсюда никто против его воли не выпустит. Живым — так точно. Князь не позволит.
— Тогда я убью твоего коназа, Тумфи!
Угрим лишь усмехнулся, когда кривая полоска заточенной сабли дернулась в его сторону.
— Не глупи, Бельгутай, — нахмурился Тимофей.
Бесерменская сума с яйцом-самоцветом вновь полетела наземь. Тимофей, обнажив меч, встал между послом и князем.
— Живота лишиться хочешь? Или в камень обратиться, как этот вот…
Тимофей взглядом указал на полонянина, закованного в каменный панцирь. Бельгутай ничем не выказал страха. Нойон был не робкого десятка и, похоже, готов был биться до конца. Даже с сильным колдуном.
— Если мне суждено погибнуть — хан отомстит! — прохрипел степняк по-татарски. — Если меня сгноят здесь — хан отомстит!
Что верно, то верно. Степняки люто мстят за своих. Тимофей покосился на князя, однако Бельгутай не дал ему вымолвить ни слова. Бельгутая несло, в раскосых глазах полыхала неукротимая ярость.
— Никто не смеет поднимать руку на обладателя ханской пайцзы, — посол благоговейно тронул продолговатую золотую пластину на шее, — ибо дерзновенная рука будет отсечена по самую голову! Если твой горбатый коназ, Тумфи, самонадеян и глуп настолько, что не понимает таких простых вещей, пусть готовится к худшему. Скажи ему: тумены Огадая вытопчут всю ищерскую землю, сотрут с лица земли его жалкий городишко, сроют стены до основания, обвалят эти подземелья, а его самого сварят заживо в кипящем масле. С тобой вместе сварят, Тумфи, если ты сейчас не сможешь образумить своего коназа.
Татарин умолк, переводя дух.
— Что, Тимофей, шибко бранится, да? — скривил губы Угрим.
— Местью пугает, — хмуро, без тени улыбки, ответил Тимофей. Нечему тут было улыбаться. — Говорит, что хан…
— Чепуха! Ничего нам Огадай не сделает, — отмахнулся Угрим.
По мнению Тимофея — слишком уж легкомысленно.
— Княже, вообще-то вредить ханскому послу, да еще и с охранной пайцзой, это и вправду как с полымем играть. Большим набегом чревато.
Угрим оскалил крупные зубы:
— Не беспокойся, Тимофей. Уверяю тебя, сейчас татарин уповает вовсе не на ту золотую вещицу, что болтается у него на шее, а на связь с шаманом, который ставил на него свои защитные заклятия так же, как я на тебя — свои. Только напрасно он надеется. Когда порвался темный путь, которым вы спасались от латинян, вместе с ним разорвались колдовские связи и раскололись магические щиты, наложенные на вас. Ханский посол больше не несет на себе чужого волховства. Как и ваш пленник. Как и ты сам, кстати, Тимофей. На тебе тоже нет теперь моей защиты. Объясни это послу. Скажи, что помощи ему ждать неоткуда.
Бельгутай выслушал Тимофея с недоверием и сабли не убрал.
— Даже если твой коназ говорит правду, Тумфи, это ничего не меняет. Гнев великого хана будет страшен вне зависимости от того, когда откроется истина и наступит время кары — через неделю, месяц или год.
— О какой каре ты говоришь, Бельгутай?! — вздохнул Тимофей. — Пойми: Огадай никогда не узнает, где и почему ты сложил свою дурную голову. Хан будет мстить латинянам — не нам. Ты погибнешь напрасно. Твоя смерть никому не принесет пользы. Так что спрячь лучше сабельку-то.
Напряженная пауза тянулась секунду, вторую, третью…
На миг Тимофею показалось, будто степняк готов согласиться, смириться и отступить. Но так только показалось. И только на миг. Ханский посланец лишь пустил пыль в глаза обманной покорностью. Склонившаяся было сабля вдруг ударила снизу. Со звоном оттолкнула прямой клинок, преграждавший путь к князю.
Рубить Тимофея Бельгутай, правда, не стал. Просто отпихнул широким изогнутым наплечником. Шагнул в обход… Ловко проскользнул между Тимофеем и стеной подземелья. Потом — стремительный рывок к Угриму. Бельгутай скакнул вправо-влево, стараясь запутать противника, не дать припечатать себя сверху каменным столбом, как это случилось уже с черным бесерменом, и по возможности уйти от иного Угримова колдовства. Тимофей бросился следом, но…
Но не так расторопно, как следовало бы.
Вновь кривой молнией блеснула в вытянутой руке нойона востроносая сабля. Таким клинком можно было не только Рубить, но и колоть. И сейчас Бельгутай наносил именно колющий удар, стремясь поскорее достать жертву. Заточенное острие целило в сгорбленную фигуру князя, не защищенного ни тяжелым доспехом, ни хотя бы легкой кольчужкой.
Тимофей понял: не успеть уже. Не обезоружить степняка, не срубить, не проткнуть. Еще миг — и татарский клинок пропорет княжеский кафтан и то, что под ним.
И пропорол бы, стой перед Бельгутаем обычный человек. Но князь-волхв не был обычным противником.
Угрим не отступил, не отпрянул назад. Он просто исчез с одного места и появился в другом — в доброй полудюжине шагов. Не изменив позы, не шевельнувшись. И только колыхание опадающего корзно свидетельствовало о том, что движение все же было. Молниеносное, едва уловимое глазом. Как такое произошло, какое заклинание использовал Угрим, Тимофей не знал. Ему лишь почудилось, будто князю помогла сама земля, вернее — земляной пол подземелья. Пятачок, на котором стоял Угрим, раздвинув твердь позади, в мгновение ока вынес князя из-под опасного удара.
— Х-ху! — коротко выдохнул Бельгутай.
Сабля проткнула воздух. Степняк замер в недоумении. Вытянутая рука, выброшенный в смертоносном выпаде кривой клинок…
А в следующий миг последовал ответный удар.
Угрим, шепнув что-то краткое и невнятное, быстро свел и тут же развел руки. Хлопка при этом слышно не было. Было слышно другое.
Треск. И снова — испуганное ржание степной лошадки мечется под невысокими сводами.
На этот раз каменный зуб, нет — сразу два зуба выдвинулись не из сводчатого потолка, а из стен подземелья. Массивные, неровные, тупые, они устремились навстречу друг другу, словно две горизонтально подвешенные колонны, два тарана словно. Сомкнулись на неуловимую долю секунды. Ударили один о другой. Клацнули, лязгнули перед лицом Бельгутая.
Схлопнулись, срослись, съединились. Поймав, сдавив и вобрав в себя выставленный вперед изогнутый клинок.
Камень глухо и сухо стукнул о камень. Звонко и жалобно пропела боевая сталь, зажатая меж провернувшимися валунами. Искры, дымок…
И каменные зубья вновь раздвинулись, разошлись с той же скоростью, с какой выдвигались из стен. Зубья вросли обратно — в материнскую твердь мощной кладки. Исчезли, будто не было их и в помине. Только звякнула об пол искореженная, изломанная, выщербленная и пожеванная полоска металла. Татарская сабля переломилась над самым эфесом. Бесполезная рукоять осталась в кулаке Бельгутая.
Степняк недобро оскалился. В узких щелочках глаз все еще полыхало пламя. Бельгутай покосился на перепуганную лошадку, забившуюся в угол. На лук в саадаке, притороченном к седлу, на колчан со стрелами…
— Тимофей, скажи послу, что в следующий раз камень может ненароком раздавить и его, — повелел Угрим.
Тимофей перевел слова князя.
Бельгутай медленно и аккуратно, словно подношение степняцкому божку, положил на земляной пол сабельную рукоять.
Тимофей облегченно вздохнул, бросил меч в ножны.
И опять татарин обвел его вокруг пальца! Резко распрямившись, нойон рванул из-за голенища нож-хутуг. Тимофей запоздало попытался остановить неугомонного степняка. Куда там! Руки схватили пустоту.
Бельгутай вновь атаковал князя. Шаг, другой. Разбег. Прыжок. Дикий звериный взвизг. Короткий кривой засапожник, занесенный над головой Угрима…
А князь опять не собирался ни отступать, ни уклоняться. На этот раз князь-волхв поймал Бельгутая в его последнем прыжке. В буквальном смысле поймал. Особым, непостижимым образом. Угрим вскинул руки навстречу татарину, что-то шепнул — коротко и быстро. Яркий синий высверк, полыхнувший на кончиках пальцев ищерского кудесника, ударил в летящую фигуру.
И… фигура замерла. Визг степняка оборвался. Бельгутай завис в воздухе — в полушаге от Угрима, в локте от пола. Завис нелепо и необъяснимо. Недвижимо. Поджатые ноги, рука с ножом, уже опускающаяся для смертельного удара, взметнувшиеся, да так и не опавшие полы походного плаща-цува, наброшенного поверх доспеха, перекошенное лицо, глаза навыкате, рот, раззявленный в беззвучном крике…
Угрим опустил руки. Устало выдохнул. Неодобрительно качнул головой, глядя на неподвижную фигуру перед собой.
Тимофей отступил на шаг, тоже не отводя глаз от подвешенного в воздухе посла. Тот не шевелился. Не моргал даже. А главное — не падал! Бельгутай был подобен искусно высеченному и раскрашенному истукану. Только… только истуканы ведь не парят в воздухе.
Тимофей повернул бледное лицо к Угриму.
Князь тяжело дышал, утирая пот со лба. Видимо, не так уж и легко было сотворить подобное чародейство.
— Он… он… он… — хрипло бормотал Тимофей. Слова давались с трудом. — Он жив, княже?
— Жив, — ответил Угрим. — Живой он может мне пригодиться, а от мертвого посла проку уже не будет.
— Но… — Тимофей растерянно поднял руку, указывая на Бельгутая. — Но как?!
— Ничего страшного, — отмахнулся князь. — Просто для него остановилось время. На время…
Тимофей непонимающе хлопал глазами. Однако князь в подробные объяснения вдаваться снова не стал. Утратив интерес к Бельгутаю, Угрим шагнул к вмурованному в камень бесермену.
— Давай-ка, Тимофей, поговорим теперь с другим нашим… хм… гостем.
Тимофей заставил себя отвернуться от Бельгутая и тоже обратил взор на голову, торчавшую из каменной колонны.
— Этого иноземца разве что только каленое железо разговорит, — рассеянно заметил он. — И то я не уверен. Крепкий дюже бесермен.
— Не только железо, Тимофей, не только, — усмехнулся князь. — Правда ведь?
Вопрос был обращен к пленнику.
— Княже, он, сдается мне, и языка-то нашего не разумеет, — предупредил Тимофей.
— Ничего, меня он поймет. — С губ Угрима не исчезала холодная улыбка.
Князь-волхв не отводил от полонянина немигающих смоляных глаз. И словно неведомая сила притягивала к тем глазам взгляд злых щелочек на искаженном бесерменском лице. Тимофей отчетливо видел: злости в них становится меньше. Страха — больше. Что творил сейчас Угрим с беспомощным пленником одними лишь своими темными очами, трудно было даже представить.
Итиро пришел в себя давно — еще в тот момент, когда, связанный и перекинутый через чужое седло, въезжал на колдовскую Тропу. Для него, между прочим, проложенную. Для него одного. Но послужившую другим. Двум идзинам, спасавшимся от погони.
Голова, налитая тупой пульсирующей болью, моталась, как мячик на веревке. В живот врезалась жесткая седельная лука, прочные волосяные веревки впивались в кожу. Но Итиро, как и подобает истинному синоби-но-мо, стоически переносил боль. Притворившись бесчувственной куклой, он пытался незаметно освободиться от пут.
Это оказалось непросто. Судя по всему, его вязал опытный мастер ходзё-дзюцу.[23] К тому же крепкие узлы на руках и ногах Итиро затягивали в тот момент, когда он лежал без сознания и не мог должным образом напрячь мышцы, чтобы после, расслабившись, быстро сбросить с себя веревки. Рослый бледнокожий идзин с широкими глазами едва не отправил его к праотцам бесхитростным, но мощным верхним ударом ороси ганмэн-ути. Ударом такой силы можно легко убить противника. Если знаешь как. И если хочешь. Но то ли проклятый идзин имел весьма смутное представление о расположении уязвимых точек-кюсё на теле человека, то ли ему нужен был живой пленник, а не труп. Так или иначе, но сокрушительный тэтцуи — «кулак-молот» — иноземца не вышиб дух из Итиро, а лишь на время пригасил искру жизни.
Очнулся Итиро уже будучи увязанным, как пук рисовой соломы. И все-таки не зря он считался первым генином клана. Во время скачки по колдовской Тропе ему удалось немного ослабить тугие узлы. Совсем чуть-чуть, самую малость. Однако и этого было достаточно, чтобы восстановить кровообращение в перетянутых конечностях, вновь обрести чувствительность и освободиться, когда придет время самому нанести смертельный удар. Когда они прибудут на место.
Только все пошло не так.
Яркий, невесть откуда взявшийся бело-голубой свет вдруг разорвал и поглотил искрящийся мрак Тропы. Итиро вместе с пленившими его идзинами швырнуло в незнакомое подземелье. Потом — падение с лошади и болезненный удар о земляной пол. Итиро вновь едва не потерял сознание, но все же не потерял, удержался на грани реальности.
А реальность, на которую Итиро рискнул взглянуть из-под прикрытых век, была такова: в подземелье, кроме него, находилось три человека. Точнее, даже два с половиной. Два давешних идзинских воина и один пожилой горбун. Неопасный на вид, безоружный. Пара вражеских буси[24] и калека — это не так много, чтобы отчаиваться! А из любого подземелья опытный синоби всегда сумеет отыскать выход!
На полу лежал идзинский конь со сломанной шеей и ободранными боками. К стене жалась перепуганная низкорослая лошадка. И лошадь эта тоже могла пригодиться. Так он рассчитывал.
Итиро заставил себя не думать о том, по воле каких сил он здесь оказался, зачем, почему и куда его забросило. Время для поиска ответов на эти вопросы придет позже. А пока Итиро просто ждал подходящего момента для нападения. И он дождался.
Идзин — тот самый, что ударил его своим молотоподобным кулаком, — извлек из мешка, притороченного к седлу павшего коня, заплечную суму-нагабукуро Итиро. С его, Итиро, добычей! На миг глаза всех троих иноземцев обратились к ней. И Итиро, выкручивая суставы и сдирая кожу, рванулся из ослабевших пут. Первой жертвой должен был стать рослый и опасный идзин. На него-то и бросился Итиро, рассчитывая овладеть оружием чужеземца. Вернее, он хотел броситься. Но неожиданно был остановлен горбуном, которого ошибочно счел самым безобидным из всех троих. И как остановлен!
Слабое, едва уловимое движение руки — таким не пустить даже «звезды смерти». И треск над головой. И павшая сверху каменная колонна, словно гигантская нога, топчет, давит, припечатывает Итиро к полу подземелья. И поздно, слишком поздно Итиро понимает, что перед ним…
«Онмьёдзи! — билась в голове страшная догадка. — Колдун! Человек с лисьей натурой и могуществом, недоступным простому смертному!»
А тело уже сковала и погребла в себе каменная клетка, и только голова осталась снаружи. И нет никакой возможности пошевелиться. Совершенно никакой.
Итиро пытался, честно пытался… Он рвался изо всех сил. Но прочный холодный камень не выпускал из своих объятий человеческое тело. Камень держал крепко. Гораздо крепче тугих идзинских веревок. Надежда умирала…
Она слабо ворохнулась было, когда один из идзинских воинов, увидев Черную Кость, вдруг утратил разум и кинулся на горбатого колдуна с оружием. Но кривую гатану идзина раздавили ожившие по воле онмьёдзи камни. Затем горбун недоступным пониманию Итиро способом остановил и подвесил в воздухе самого безумца.
А потом…
Потом горбатый колдун подошел к Итиро и заглянул ему в глаза. А через глаза — в душу и мысли.
Онмьёдзи подавлял волю и сокрушал все внутренние барьеры, возводить которые лучшего генина клана обучали столько лет. И не было никаких сил противиться взгляду неподвижных иссиня-черных зрачков. И, что хуже всего, в этом проклятом подземелье Итиро не чувствовал более незримой нити, связывавшей его с Совершенномудрым. С той самой минуты, как Итиро вышвырнуло с колдовской Тропы, нить эта была прервана. И теперь некому было ему помочь. Некому, кроме него самого. Но беда в том, что под взглядом горбуна он чувствовал себя непривычно слабым и беспомощным.
А горбун все смотрел. Подминающая, размазывающая тяжесть лилась из глаз в глаза, и чужая воля и чужой разум входили в Итиро и наполняли Итиро, как пустой сосуд. Тяжесть чужого колдовского могущества наваливалась и давила изнутри — еще сильнее, еще безжалостнее, чем холодный камень снаружи. Она словно выдавливала его из него самого.
С ним, с Итиро, делали то же, что когда-то он сам при помощи Совершенномудрого сотворил с идзинским самураем, охранявшим мост через реку. Тогда он без слов, без пытки и без принуждения вызнал все, что было нужно, о замке, в котором хранилась Черная Кость. Теперь же…
«Кто?!» — спрашивал-смотрел горбатый онмьёдзи.
«Кто тебя послал?!»
Теперь идзинский колдун задавал ему, Итиро, безмолвные вопросы, для понимания которых не требовалось знания языков и на которые нельзя было не ответить. Просто нельзя — и все. Из него, лучшего генина клана, вытягивали то, что ему доверили, о чем знал только он. И чего более не должен был знать никто. Информацию вытягивали постепенно — по крупинке, по песчинке. Но ручеек этих крупинок-песчинок ширился и тек все быстрее, все гуще. Итиро сопротивлялся как мог, однако сил недоставало. Без помощи и поддержки Совершенномудрого удержать истекающий поток сокровенных тайн Итиро не умел.
Глаза со зрачками чернее ночи принадлежали колдуну, в совершенстве владевшему магическим саймин-дзюцу — искусством подавлять-побеждать-заставлять-повелевать-познавать взглядом. Гипнотизирующие змеиные глаза горбатого онмьёдзи пожирали Итиро заживо. Глаза не моргали, глаза ПРОНИКАЛИ. Глубже. Дальше. Зрачки непостижимым образом росли, становились все больше. Их чернота уже закрывала отсветы факелов и полумрак подземелья. И весь мир вокруг.
«Кто?! Тебя?! Послал?!»
Настойчиво вопрошали глаза идзинского колдуна.
Прежде чем вовсе утратить себя, Итиро сделал то немногое, на что был способен, что еще мог сделать. Что обязан был…
Губы — сомкнуты, а язык просунут меж зубами. Итиро с усилием сжал челюсти, резко двинув ими вправо-влево, уподобляя собственные зубы зубьям пилы, нижними передними резцами перекусывая, вспарывая, разрывая основание языка — как раз там, где над уздечкой скручена толстая подъязычная вена. Этот упругий кровеносный сосуд способен в безвыходной ситуации даровать избавительную смерть. Если суметь, если заставить себя его прокусить.
Он сделал это с первого раза — превозмогая острую боль, не выпуская ее отзвуки в предательский стон или в движения лицевых мышц. Он чувствовал, как хлынуло — горячо, обильно, как сразу, почти мгновенно, рот наполнился солоноватой влагой, толчками рвущейся наружу. Но губы Итиро по-прежнему были плотно сжаты, и ни одна алая капля не просочилась меж ними.
На такую смерть требовалось время, и, чтобы умереть наверняка, следовало как можно дольше держать в неведении могущественного идзинского онмьёдзи.
Прятать хлещущую кровь можно было лишь одним способом.
Итиро глотнул. И еще. И снова. И опять.
После каждого глотка рот наполнялся почти сразу. Чтобы не поперхнуться, не подавиться собственной кровью и не выдать до срока свою хитрость, нужно было правильно дышать. Дышать ровно, размеренно, глубоко. И глотать — тоже спокойно, без спешки. Только тогда получится… уйти. Достойно. Не предав, кого нельзя предавать, не выдав, чего нельзя выдавать. Не опозорив клана. И избавив его от гнева Совершенномудрого.
Что ж, Итиро готовили и к такому. Он пил свежую, горячую еще, кровь убитых животных. Пил, превозмогая отвращение и подавляя рвотные позывы. Постепенно заставляя себя пить больше, больше… еще больше. Он на своем опыте знал: желудок тренированного человека способен вместить в себя достаточно живительной влаги… Достаточно для верной смерти.
Горбатый колдун пока ничего не замечал. Видимо, не подозревал даже, что покончить с собой может и тот, у кого нет возможности пошевелиться. Или идзина попросту не интересовало состояние пленника. Да, пожалуй, что так. Сейчас онмьёдзи-иноземца занимало другое. Целиком занимало. Совсем другое. Ибо о другом спрашивали-смотрели черные зрачки, заслонившие мир.
«Кто?!»
Проклятый идзинский колдун весь был в этом вопросе. Именно на нем он сосредоточил всю свою магическую силу. На прочее онмьёдзи не отвлекался.
С кровью уходили последние силы. И Итиро больше не противился чужой воле. Итиро позволял искать в себе ответы. Дабы бессмысленная борьба более не отвлекала от поглощения самого себя.
Да, Итиро отвечал, потому что по-другому уже нельзя. Но отвечал лишь на те вопросы, которые ему задавали. О крови, которую он глотал, вопросов не было. И это пока что можно было утаивать.
Итиро послушно вспоминал и покорно передавал свои воспоминания горбуну. Не словами, не образами, не мыслями даже. Иначе. С помощью иной магической связи, способной соединять одного человека с другим даже против его воли.
Истекала информация. Вытекала кровь. И что иссякнет быстрее?
Итиро об этом не думал. Он вообще мало о чем мог сейчас думать.
Итиро просто вспоминал…
Теряя сознание, уплывая в багровом потоке, но глотая — бездумно и машинально — собственную кровь, он вспоминал то, что от него требовал горбатый колдун. Вспоминал в мельчайших деталях — чтобы выиграть еще немного времени.
Он вспоминал о том, «кто»…
И о том, «как» — вспоминал тоже.
Они встретились у пещеры, затерянной среди диких скал. Именно сюда Итиро направил дзёнин. Именно здесь его ждал Совершенномудрый. Удалившийся от суетного мира мудрец, отшельник и маг, один из тех таинственных и могущественных ямабуси,[25] с которыми издавна поддерживал уважительные отношения клан и с которыми даже лучшие из лучших «воинов-теней» предпочитали не ссориться.
Зев пещеры разделял их подобно незримой границе. Итиро стоял на свету, не смея без приглашения войти в чужое обиталище. Совершенномудрый же предпочел оставаться в густой тени под выступающим каменным козырьком. Кроме того, горного отшельника укрывало расплывчатое марево, искажающее очертания. За слоящейся пеленой Итиро едва различал широкую белую накидку-судзукакэ и маленькую черную шапочку-токин, указывавшую, кто находится перед ним. Из подрагивающей воздушной дымки выступал лишь конец длинного посоха, лежавшего у ног Совершенномудрого. Итиро знал: посох ямабуси при необходимости может стать оружием пострашнее нагинаты[26] в умелых руках.
Марево, подобное тому, что плотно обволакивало сейчас отшельника, порой возникает в знойный летний полдень над рисовыми полями. Однако на обрывистой площадке перед пещерой ямабуси и в самой пещере царила прохлада. А следовательно, полумрак под скальным козырьком-навесом был возмущен магическими токами. Хозяин пещеры сознательно стремился скрыть свой облик. Хозяин не желал, чтобы его увидели и запомнили. Да и вообще, чем-то этот ямабуси неуловимо отличался от иных «спящих в горах». Итиро ощущал это обостренным чутьем синоби. Вероятно, отличие крылось в силе. Нет — в Силе.
Итиро явственно чувствовал ее веяние.
Таким могуществом не обладали другие отшельники, с которыми встречался и у которых, случалось, обучался Итиро. Это было могущество особого рода — пугающее, темное, внушающее подсознательный трепет. Определенно сюген-до,[27] которым следовал хозяин пещеры, не были похожи на Пути прочих ямабуси. Итиро почти не сомневался в том, что человеку (хотя человеку ли?), смотревшему на него из колышущегося воздушного марева, ведомы самые сокровенные тайны древней магии.
Совершенномудрый, чьего истинного имени Итиро не знал и чьего лица так и не сумел разглядеть, долго молчал. Прежде чем заговорить, ямабуси словно бы прощупал взглядом голову Итиро. Причем не снаружи — изнутри. Неприятное было ощущение. Неприятное и жутковатое.
Итиро не знал, что именно пообещал дзёнину за оказанную услугу этот «спящий», но клан обязал своего лучшего воина выполнить любое задание Совершенномудрого, сколь бы сложным оно ни оказалось. Вообще-то задания, получаемые от горных отшельников, и прежде не были простыми. Но это…
— Тебя очень хвалили, — так начал беседу с ним Совершенномудрый. Слова звучали глухо и как-то… не по-настоящему как-то, что ли. Видимо, колдовское марево маскировало не только внешность Совершенномудрого, но и его голос. — Говорят, ты лучший генин клана…
Итиро почтительно склонил голову.
— И у меня есть основания полагать, что ты превосходишь синоби из других кланов.
Еще поклон. Пауза. Молчание. Как должно. Как подобает. Подобные слова из уст ямабуси — ТАКОГО ямабуси! — дорогого стоят.
— Поэтому ты здесь. Именно ты.
Итиро по-прежнему ждал, не смея произнести ни слова.
— Взгляни на это.
Сухая рука в широком, подвязанном тесемками, белом рукаве выкатила из колышущейся воздушной пелены странный предмет — вытянутый, словно тутовый кокон, твердый и прозрачный, как чистейший хрусталь, с широкими гранями. Истертые матовые письмена, мало похожие на обычные иероглифы, украшали ребристые бока, а под толстой коркой-скорлупой в переливах белых бликов чернела…
Итиро присмотрелся. Да, вне всякого сомнения, это была нога. Человеческая нога, отсеченная у самого бедра ровно и чисто. Только — необычно маленькая, высохшая, съежившаяся, превратившаяся в кость, обтянутую потемневшей кожей, мумифицировавшаяся и вмурованная в кристальный кокон. Или сначала вмурованная, а уже потом…
Кокон под ладонью Совершенномудрого вдруг качнулся и, словно бы сам собой, повернулся на граненом боку, обратившись острым концом в закатную сторону, где уже готовилось окунуться в море красно-желтое солнце.
— Что это? — С губ Итиро все же сорвался неуместный вопрос, выдав непозволительное любопытство и предосудительное нетерпение.
Ямабуси, сам сокрытый воздушным маревом, словно гигантским коконом, не отнимая от кристалла одной руки, предостерегающе поднял другую.
— Не стремись понять недоступное твоему разуму. Не задавай вопросов, на которые все равно не получишь ответов. Тайна Черной Кости, заключенной в белом кристалле, ведома лишь посвященным, умеющим различать древние знаки. Тебе этого не дано.
— Простите, Совершенномудрый, — покаянно опустил глаза Итиро.
— Подойди, — велел ямабуси.
Итиро послушно шагнул ближе.
— Посмотри на Черную Кость. Запомни саркофаг, в котором она покоится.
Итиро запечатлел странный предмет в памяти. Во всех подробностях. Запомнил даже сложный рисунок неведомых матовых знаков, как привык запоминать с одного взгляда планы и карты незнакомых местностей.
— Все?
Итиро кивнул.
Ямабуси вкатил кокон обратно в колышущийся полумрак. Заговорил снова:
— Мне нужна еще одна Черная Кость. Ты отправишься за ней.
— Куда? — Об этом спрашивать Итиро мог. Об этом он должен знать. Иначе как выполнить задание Совершенномудрого?
— На закат. — Рука ямабуси указала в сторону заходящего солнца. — В страну белокожих идзинов. В крепость иноземного тэнно-сёгуна.
— Как мне туда добраться? — спросил Итиро. — Как долго надлежит быть в пути? И сколько времени мне дано на возвращение?
— Все это не должно тебя волновать, — прозвучал ответ. — Я открою тебе кратчайший путь. Ты пойдешь по колдовской Темной Тропе, для которой любые расстояния — ничто. Ты возьмешь Кость и вернешься обратно той же дорогой. Я буду ждать.
— И все? — не смог скрыть изумления Итиро. — Пойти, взять, вернуться… И это все?
Из воздушного марева, окутывавшего ямабуси, послышалось неопределенное хмыканье. Или смешок.
— Это будет непросто, — ответил Совершенномудрый. — Я отправлю тебя в закатные земли, но я не смогу проложить Тропу прямо в замок, где хранится Черная Кость. Крепость защищена от магического вмешательства извне. Собственно, поэтому мне и понадобился помощник. Тебе придется пробираться туда самому.
— Как я найду замок идзинов? — спросил Итиро.
— Сойдя с Тропы, ты будешь идти прямо и только прямо, пока не выйдешь к большой дороге. Она приведет тебя к цели. Но помни: крепость и подступы к ней хорошо охраняются. У идзинского тэнно-сёгуна немало преданных самураев и верных слуг, а его замок способен отразить нападение большого войска. Однако там, где не пройдет армия, проскользнет опытный синоби. Ты должен использовать все свое умение. Проникни в крепость, найди Кость, выкради ее и принести мне. Не останавливайся ни перед чем. Не думай ни о чужих жизнях, ни о своей. Черная Кость идзинов должна быть у меня. Если не справишься — лучше убей себя сам. Сразу.
Итиро склонил голову — соглашаясь и принимая условия.
— После того как ты покинешь Темную Тропу, я буду с тобой, — добавил Совершенномудрый. — Недолго, некоторое время…
— Со мной? — удивленно поднял глаза Итиро. — Мы отправимся по Тропе вдвоем?
— Нет, но Тропа позволит нам поддерживать связь. Сейчас я ничего не могу рассказать об идзинской крепости, в которую тебе нужно войти. Я не знаю даже, в каком месте замка спрятана Кость. Но если на расстоянии дневного перехода от Тропы ты сумеешь пленить какого-нибудь идзина из цитадели, я сделаю так, чтобы его знания о замке стали твоими. Это облегчит твою задачу. Тебе нужно будет только посмотреть пленнику в глаза. Все остальное сделаю я. Как — это пусть тебя не интересует.
Итиро кивнул. В самом деле, соваться в чужую крепость, о которой ничего толком не известно, — слишком опасно. Даже для лучшего генина клана. И если ямабуси способен оказать хоть какую-то помощь в далеких закатных землях, неразумно было бы ею не воспользоваться. Ну а все прочее… Действительно, разве должно прочее интересовать Итиро?
— Возле замка наша связь прервется, — продолжал «спящий», — ибо там даже намек на присутствие моей магии выдаст тебя. Там ты сможешь рассчитывать только на себя. Связь возобновится, когда ты вернешься на Тропу.
Итиро не возражал. Его мысли сейчас занимало другое. И это не осталось незамеченным.
— Я вижу, тебя мучает какой-то вопрос, — вновь послышался голос ямабуси. — Если он внушает тебе сомнения, лучше задай его сразу. Сомнений в твоей душе быть не должно.
— Откуда Совершенномудрому ведомо, что именно в этой стране и в этой крепости надлежит искать Черную Кость? — не сразу, но все же осмелился спросить Итиро. Осторожно и почтительно.
Раз уж позволено…
— Магическое тэнгэ-цу — умение видеть и познавать главное сквозь предметы и расстояния. — В трепещущем колдовском мареве шевельнулись плечи размытой человеческой фигуры.
— Но если идзинская крепость защищена от магического вмешательства извне…
— В том-то и дело, что извне, — перебил Итиро Совершенномудрый. — Но в Черной Кости сокрыта столь великая мощь, какую не укрыть ни за одним колдовским щитом. Мир непременно почувствует силу Кости, даже если будет высвобождена малая ее толика. Ощутит эту силу и тот, кто умеет чувствовать мир. А идзины в последнее время используют Кость очень часто — непозволительно часто, так часто, что мир сотрясается и утрачивает спокойствие. Ты удовлетворен таким объяснением?
Итиро кивнул еще раз.
— Не беспокойся, — снова заговорил ямабуси, — я отправляю тебя туда, где есть то, что нужно мне и что должен забрать ты. Приготовь оружие, к которому привык, а я подготовлю одежду, которая укроет тебя и не вызовет подозрений у идзинов.
… Воспоминания, вытягиваемые из него горбатым колдуном, становились смутными и путаными. Итиро чувствовал, как сам становится частью собственных воспоминаний, как постепенно и без остатка растворяется в них.
Немигающие, требовательные и всепроникающие глаза идзинского онмьёдзи постепенно таяли за багровой дымкой. Теперь уже не черная смоль колдовских зрачков, а этот багрянец заслонял мир. И трудно было оставаться в этом мире.
И в этом теле.
И кажется, кончалось. Все. Навсегда.
Итиро улыбнулся, раздвигая губы, не в силах более удерживать собственную кровь в переполненном желудке. Горячая и солоноватая, она устремилась наружу. Вместе с душой, которой стало тесно в липкой кровавой ванне.
— Княже! — вскинулся Тимофей. — Кровь!
Сначала тонкие красные ниточки появились в уголках дрогнувших губ, потом заструились сильнее — по подбородку вмурованного в камень человека, по шее, по валунам. Потом губы разжались. И тут уж хлынуло по-настоящему. Густое, темное… Слабая улыбка полонянина стала похожей на глубокую резаную рану.
Видимо, тяжелые глыбы все же раздавили нутро бесермена. Камень смял потроха. Или это хитрость какая-то? Нет, на хитрость не похоже. Желтое лицо чужеземца стремительно бледнело. Узкие глаза с неестественно расширенными зрачками мутнели.
Еще секунда — и голова, торчавшая из камня, бессильно повисла. Жутковатое зрелище… Окровавленный рот открыт, глаза закатываются. Затихает слабое хриплое дыхание. И капает, капает без конца темно-красная жижа в темно-красную лужу.
— Что это с ним? — Тимофей придвинулся ближе.
— Похоже, язык себе откусил да кровью истек, — хмуро отозвался Угрим.
— Как истек?! — поразился Тимофей. — Что, так быстро?
— Да нет, Тимофей, не быстро. Видать, давно уж кровушку свою глотает. Чудно, как до сих пор не захлебнулся.
Тимофей содрогнулся. Бесермен — одно слово!
Черный бесермен в сером камне не шевелился. И кажется, уже не дышал.
— Все? Он умер, княже?
— Нет, — покачал головой Угрим. — Еще нет. Но скоро. Очень скоро. В его жилах почти ничего не осталось.
Князь-волхв повел по воздуху ладонью, чуть шевельнул губами. С зуба-столба, придавившего пленника, будто оползень с влажного земляного обрыва, сдвинулся широкий каменный пласт. Сполз, накрыл, закрыл — и голову, и кровь полонянина. Пленника теперь не стало видно вовсе. Лишь одинокая колонна с уродливым выступом в том месте, где только что из камня торчала человеческая голова, подпирала свод подземелья.
— Ну вот и схоронили, стало быть, — ответил князь на немой вопрос в глазах Тимофея.
— Кто это, княже? — глухо вымолвил Тимофей. — Кто это был?
— Воин, лазутчик, вор и ночной тать, обученный убивать исподтишка.
— И откуда ж он такой взялся?
Угрим неопределенно махнул куда-то за спину.
— Его страна лежит за степями кочевников, за владениями желтолицых царей, за далеким восточным морем. Земли, из которых он послан, первыми встречают восход солнца.
— А кто… — Тимофей никак не мог остановиться. Вопросы, казалось, сыпались из него сами собою. — Кто послал его из той заморской страны?
Князь невесело усмехнулся:
— Заморский же колдун, чья сила не уступает моей. Ты вступил на его Темную Тропу, Тимофей. Такие пути способны создавать лишь могущественные чародеи и кудесники.
— Но ведь и ты, княже… тоже… смог…
— О нет, я всего лишь в нужный момент протянул к Тропе свою тропку — меньше и короче. Поставить развилку на уже проложенную Тропу и взломать ее в одном выбранном месте проще и легче, чем самому творить весь темный путь.
— И ты вот так просто нашел нас — меня и ханского посла — на чужой колдовской Тропе? — недоверчиво спросил Тимофей.
Угрим покачал головой.
— Не просто, это было совсем не просто, Тимофей. Отыскать Тропу нелегко. Еще труднее найти на ней человека. Мне помогло защитное слово, которое я наложил на тебя и которое связало тебя со мной.
— А разве заморский чародей не делал того же со своим посланцем? Разве он не знал, что на его Тропу вступили чужаки, пленившие его лазутчика, татя и вора?
— Наверное, делал. Наверное, знал, — ответил князь. Однако по тону Угрима Тимофею стало ясно: «наверное» здесь лишнее и неуместное слово.
— Тогда почему он не разрушил Тропу, как это сделал ты? Почему вообще позволил нам вступить на нее?
— Ему нужно было то, что имелось при вас. При тебе, Тимофей. Что лежало в твоей седельной суме. Черная Кость. И ему совершенно не важно было, кто ее доставит. А без Тропы Кость никак бы к нему не попала. Думаю, он принял вас за случайную, не представляющую серьезной опасности помеху.
Тимофей тряхнул головой:
— Значит, все это из-за Черной Кости, да? Ради нее была проложена Тропа? За ней заморский кудесник отправил своего воина-татя? Из-за нее нас чуть не растерзали латиняне? И чтобы получить ее, ты вырвал нас с чужого колдовского пути?
Угрим кивнул.
— Да, в первую очередь — чтобы получить ее.
Что ж, по крайней мере, честно.
— Она действительно настолько важна, эта Кость?
Еще один кивок горбатого князя-волхва. Потом — скупые слова:
— Ты даже не представляешь насколько.
— Что есть Черная Кость, княже? — поднял глаза Тимофей. — Что она такое?
И — осекся, встретившись взглядом с Угримом. Смоляные зрачки в озерах белков пульсировали, будто два чернильных нарыва. И с каждым новым толчком зрачки князя-волхва становились все шире. Давящий взгляд немигающих очей проникал в тело и в самую душу. Темные зеницы Угрима затягивали и растворяли в себе.
Изучали. Испытывали.
Прощупывали. Проверяли.
Как долго это продолжалось, Тимофей не знал.
— У тебя добротное, крепкое сердце, — наконец услышал он задумчивый голос князя. — В твоем сердце нет червоточин. Его не испортили ни латиняне, ни ханский посол, ни Темная Тропа, ни Черная Кость. Страх и предательство не селятся в таких сердцах. Такие сердца остаются чистыми и открытыми. Ты уж не серчай, Тимофей, но я должен был убедиться, что могу доверять тебе, как прежде. Я убедился.
Убедился? Тимофея трясло: ощущение было такое, будто его разобрали по косточкам и собрали вновь, осмотрев и ощупав каждый суставчик. Значит, убедился и…
— И что, княже?
— Глаза открыты, и уши слышат. Первое дело сделано, первый вызов брошен. Кость ложится к Кости. — Угрим говорил непонятное, он будто произносил заклинание.
— Что? — снова спросил Тимофей. — О чем ты, княже?
— Наступают времена, особые времена, — слабо улыбнулся ему князь-волхв. — Времена великих дел, творя которые трудно обойтись без верных помощников. Помощников мудрых, смелых, толковых и знающих, ибо от того, кто НЕ ЗНАЕТ, мало проку. Готов ли ты получить знание и запереть его в себе? Готов ли ты, обретя знание, продолжить службу? Готов ли служить мне и только мне, Тимофей? Что скажет твое сердце?
Угрим вновь пристально, не отрываясь, смотрел на него.
— Да, готов, — горячо заверил Тимофей. — Я был верен тебе до сего дня и буду верно служить впредь.
— Служить МНЕ? — зачем-то снова уточнил Угрим. Уточнил и выделил. — Служить всегда и во всем? Служить, невзирая ни на что? Служить, не препятствуя и не причиняя мне вреда? Подумай, прежде чем дать ответ. Сказанное сейчас свяжет тебя сильнее, чем все прежние клятвы. Сейчас ты либо переступишь порог сокрытого знания, либо останешься в счастливом неведении.
— Да, служить тебе, — кивнул Тимофей. — Всегда. Во всем. Ни на что невзирая. Не препятствуя и не причиняя тебе вреда. Даю в том слово.
— Ты уверен?
— Да, — без тени сомнения отозвался он. — Когда уже коснулся тайны, неведение не бывает счастливым. Оно приносит лишь беспокойство.
— Что ж, Тимофей, ты трижды сказал «да», — удовлетворенно кивнул князь. — Ты сделал свой выбор.
— И ты объяснишь, что есть Черная Кость? Кому она понадобилась и зачем? И что вообще происходит?
— То же, что происходило в этом мире всегда, — пожал плечами Угрим. — Кто-то жаждет большей силы и власти, чем имеет. И настает… нет, уже настало время великих сражений. Время войн правителей и чародеев, витязей и магов.
Время войн? Подумаешь! Эка невидаль!
— Войны вечны, — заметил Тимофей. — Как и сами люди.
— Войны много старше людей, — возразил Угрим. — Но истинные войны за истинное могущество случаются в этом мире крайне редко. Они долго готовятся и еще дольше длятся. Именно такая война началась в тот момент, когда ты с чужой добычей, вырванной чужаком из чужих рук, вступил на чужую Тропу, пронзающую пространство и скрадывающую расстояния. А взлом Темной Тропы стал объявлением войны. Теперь знающие — знают. И пути назад теперь нет. Ибо похищена Черная Кость.
— Чья это Кость, княже?!
— Это Кощеева кость, Тимофей.
— Кощеева? — Брови Тимофея поползли вверх. — Старые сказы говорят…
— Не слушай сказы, — отмахнулся Угрим. — Меня слушай. Сказы, легенды и былички лгут. Я скажу правду. Особую, волховскую, неведомую прочим.
Князь-волхв говорил. Тимофей слушал…
— В забытые стародавние времена, когда горы еще стлались равнинами, а морское дно высилось горами, когда колдовская сила царила всюду и ее было больше, чем живительных соков в весеннем лесу, шесть чародеев из разных концов земли возжелали обрести особое могущество, которым их не мог одарить этот мир.
Речь Угрима текла спокойно и неспешно. Прикрыв веки, князь-волхв говорил подобно сказителю, вещающему былину. Только сказов таких Тимофею прежде слышать не приходилось.
— Не довольствуясь покоренными силами Яви и вопреки установленным порядкам Прави, шестеро обратились к сокрытым навьим силам. Выбрав место наибольшего средоточия колдовских токов, неразумные кудесники выстроили из своих тел магический шестиугольник. Совместными усилиями они провели Обряд, Вскрывающий Запечатанное.
Взбудораженное воображение услужливо рисовало картину, описываемую недостаточно выразительными словами. Образы, возникающие в голове, дополняли недосказанное Угримом. Тимофей видел отражение былого в темных очах горбатого князя-волхва. И видел, и слышал. Как шесть человеческих фигур, окутанных колдовским сиянием, стоят, вскинув руки, на равном удалении друг от друга. Как под монотонный речитатив заклинаний в воздухе начинает гудеть и вибрировать что-то еще. Как нарастает и силится иной, чужой и чуждый звук. Как трясется земля, как яростный вихрь рвет одеяния шестерых. И как между чародеями, упершимися ногами в содрогающуюся твердь, открывается… разверзается…
— Они получили, что хотели, — рассказывал Угрим. — Из нижнего пекельного царства Навь выплеснула вызываемую Силу, но вместе с ней в Явь вступил и ее носитель, который сам давно рвался за навьи границы.
— Кощей? — сорвался с уст Тимофей ненужный вопрос. Ответ на который он уже знал.
— Кощ-щ-щей, — негромко, по-змеиному прошипел князь. — Таково одно из имен навьей твари. О нем известно мало. Но кое-что все же известно. Средоточие его Силы таилось в нем самом — в его бессмертной плоти. И Силы той хватило, чтобы проложить самую первую Темную Тропу. Кощеева Тропа шла в обход Алатырь-камня, привалившего вход в пекельное царство, и мимо Калинова моста через Смородину-реку, что отделяет навьи чертоги от Яви. Тропа дотянулась до центра чародейского шестиугольника, смешав Навь с Явью, порушив незыблемую Правь.
Открылось… Разверзлось… У Тимофея аж дух перехватило, когда он попытался представить, каково это… каково было… каково могло быть!
Угрим продолжал:
— Наверное, сами по себе ни Обряд шестерых, ни Кощеева Тропа не смогли бы сотворить такое. Но колдовская мощь неосторожных кудесников и сила Кощея устремились навстречу друг другу. Потому лишь Кощей сумел подняться из мертвой Нави в светлую Явь.
— И? — затаив дыхание, с трудом вымолвил Тимофей. — И что? Что было после?
Перед его внутренним взором пылало темное пламя. Пламя, вырвавшееся из земли, фонтаном ударившее в небо, разметавшее магический шестиугольник, смахнувшее могущественных чаротворцев древности, словно былинки. Вмиг лишившее чувств всех шестерых. Поглотившее, подмявшее под себя их хваленую мощь и неразумную силу. Именно так Тимофей представлял себе пришествие Кощея. И ничего иного не мог рассмотреть сквозь сплошную бушующую тьму. Ибо простому смертному не дано даже вообразить, как Навь мешается с Явью.
— Он стал властителем этого мира, — глухо донесся до Тимофея голос Угрима. — Кощей Черный, Кощей Страшный, Кощей Всевеликий, Кощей Неупокоенный, Кощей Неуязвимый, Кощей Непобедимый, Кощей Несокрушимый, Кощей-Губитель… Его власть и его жестокость были безграничны, как бесконечна была его жизнь. В те несчастные времена люди, бывшие игрушками в руках Кощея, прозывали его Чернобогом. Но он не был богом — ни белым, ни черным, хотя постоянно требовал жертвенной крови. Кощей был просто бессмертным созданием, несущим смерть и ею же живущим.
«Ничего ж себе „просто“!» — пронеслось в голове Тимофея.
— С покоренных народов он брал дань человеческими жизнями, а противившихся его воле истреблял под корень, ибо от Кощеева гнева не укрывали ни неприступные крепости, ни непроходимые леса, ни топкие болота. Темными Тропами он проходил всюду и проникал везде. Он не щадил никого, и только шестеро, открывшие ему путь, вместо искомой власти обрели его милость. Шестеро вынуждены были служить Кощею, оберегая свои жизни. Все прочие мерли как мухи.
— Но разве никто… — Тимофей облизнул сухие губы. — Неужели никто не посмел…
— Ну почему же никто? — усмехнулся Угрим, не дав ему закончить фразы. — Осмелившихся было много. Особенно в первое время. Опытные маги, отважные воины, могущественные князья, ведущие за собой сильные дружины и великие рати, пытались сражаться с Кощеем, но тем лишь забавляли его и гибли без проку, ибо бессмертного убить невозможно. Копья протыкали навью тварь, но ее раны мгновенно затягивались. Мечи и топоры рубили Кощееву плоть, но отсеченные куски прирастали вновь, не успев пасть наземь. Раздробленные ослопами кости заново обретали былую прочность, а вязкая, как мед, кровь склеивала разваливающееся тело. Отравленные стрелы тоже не причиняли Кощею вреда, и даже огонь отступал от его неуязвимой плоти.
И все же Кощей недооценил людей. Его сгубила не отвага безрассудных смельчаков, а коварство и хитрость ближайших слуг. Шестеро кудесников долго и внимательно наблюдали за своим повелителем. По крупицам они собирали сведения о нем, о его возможностях и об источнике его могущества. Прислуживая, они учились. Преклоняясь и унижаясь, шестеро по-прежнему мечтали обрести хотя бы малую часть великой навьей силы.
— Так они все-таки убили Кощея? — сверкнул глазами Тимофей.
Угрим покачал головой.
— Убить Кощея — в привычном тебе и мне смысле этого слова — шестеро не могли, зато сумели пленить так, что полон оказался сродни смерти. А сам Кощей из властителя стал слугой своих слуг.
— И как же они его одолели? — нетерпеливо спросил Тимофей.
— Льстивым подарком, — ответил Угрим. — Заговорщики преподнесли в дар Кощею трон, взращенный из земной тверди и выложенный крупными самоцветами. Но под драгоценными каменьями скрывалась губительная магия и хитроумный механизм на тугих пружинах. В подлокотниках, ножках и спинке таились адамантовые клещи с прочными кристаллами-зубьями и такие же ножи — острее бритвы, крепче стали, смазанные к тому же зельем разрыв-травы.
Когда Кощей сел на свой новый трон, трон обратился в дыбу и плаху одновременно. Алмазные кандалы-самохваты в мгновение ока сковали и растянули навью тварь. Потаенные ножи ударили быстрее и сильнее, чем рубит в сече самый ловкий воин. Адамантовые лезвия отсекли руки, ноги и голову.
Заговоренная машина-трон разорвала Кощеево тело на шесть частей. Тулово осталось сидеть, прикованное к трону, все остальное было отброшено в стороны еще до того, как пролилась кровь. А когда кровь хлынула, обезглавленный и четвертованный Кощей не мог уже соединить себя. Над трепещущей плотью в алмазных оковах стояли шестеро, и каждый произносил запечатывающее заклинание, из нее же — из навьей плоти — черпая силу. Смешанная магия Яви и Нави сплавила Кощееву кровь и адамантовые клещи в однородную массу.
— Яйцо-кристалл? — догадался Тимофей. — То, в которое вмурована Кость?
— Да, — кивнул Угрим. — Отсеченные члены навьей твари были навеки заключены в оковы-саркофаги, которые не страшатся воды, не горят в огне и не крошатся под булатом. Таких саркофагов шесть, и сила Кощея живет в них по сию пору, ибо сам Кощей не может умереть, даже будучи разорванным на части.
Ишь ты! Вот оно как получается! Тимофей потер раззудевшийся лоб.
— Значит, это… — Он покосился на суму бесермена. Там, в прозрачном яйцевидном коконе, покоилась костлявая рука — черная, высохшая, не больше руки малого дитяти — Это Кощеева десница? Так, княже?
— Верно, — ответил Угрим. — Это правая рука навьей твари.
— Тогда… — Тимофей нервно усмехнулся. — Тогда не столь уж велика была та тварь.
Князь-волхв качнул головой:
— Просто идет время, Тимофей. Из Черной Кости век за веком черпают силу кудесники, чернокнижники и маги разных народов. Вот Кощеева Кость и усыхает. А с нею вместе сжимается и колдовская оправа. Причем это происходит со всеми шестью саркофагами: они по-прежнему связаны между собой, хотя и не являются более частями целого. Когда из одной Черной Кости забирают силу, ее отдают и другие Кости.
— Погоди-погоди, княже. — Тимофей тряхнул головой. — Что значит «кудесники, чернокнижники и маги разных народов»? А как же те шестеро, что одолели Кощея?
Угрим усмехнулся:
— Вот они-то и разнесли останки навьей твари по свету, не сумев договориться между собой. Победители Кощея не справились с собственной алчностью. Каждый из шестерых, обретя с Черной Костью частицу навьего могущества, возжелал большего. Каждый претендовал на добычу другого, дабы присовокупить ее к своей. И каждый втайне желал получить все части растерзанного Кощеева тела.
— Зачем? — вырвалось у Тимофея.
Угрим вздохнул. Как показалось Тимофею — мечтательно.
— Тот, кто соберет все Кости, получит полную власть над навьими силами. Власть, не уступающую Кощеевой. Власть, которая, помимо прочего, дает человеку главное — бессмертие.
— Главное? — переспросил Тимофей. — Это главное?
— Разумеется. Человеческая жизнь слишком коротка, а тот, кто чувствует в себе силу изменить мир по своему усмотрению, всегда хочет иметь для этого достаточно времени. — Князь вздохнул еще раз: — Правда, никому еще не удалось собрать Черные Кости воедино. Шестеро провели остаток своей жизни в нескончаемых войнах друг с другом. Все они прожили лишь тот недолгий срок, какой отпущен человеку, живущему от битвы к битве и ради битв. Они гибли в сражениях за растерзанное тело навьей твари, сами отходя в Навь. В войнах сгинули их дети и внуки, в войнах стерлись и рассеялись их колена.
— И что было потом? — Тимофей не отводил глаз от князя-волхва.
— Потом Черные Кости переходили из рук в руки, терялись и объявлялись вновь. А посвященные в их тайну чародеи снова и снова охотились за Кощеевыми мощами и сулимой ими вечной жизнью.
«Вечная жизнь»? Тимофей задумался. Многому он мог бы поверить безоговорочно, но это… Возможно ли такое? Наверное, в его глазах отразилось невысказанное сомнение. И наверное, Угрим заметил…
— Тебя что-то смущает? — свел брови князь.
— Вообще-то да, княже, — потупил взор Тимофей. — Способен ли на самом деле смертный обрести бессмертие? Можно ли полностью доверять старым волховским преданиям?
— Об этом говорят не предания, — сухо ответил Угрим. — Об этом говорит Кощеева Кость.
— Как это? — изумился Тимофей.
— Достань ее, — повелел Угрим, — и посмотри.
Тимофей поднял с пола бесерменскую суму, вынул округлый яйцевидный кристалл, с недоумением покрутил его в руках…
— Что ты видишь? — спросил Угрим.
Что он видел? Да то же, что и прежде. Толстую прозрачную оболочку, похожую на огромную застывшую слезу. Под ней — черную костлявую руку, запечатанную в прочном кристалле, словно муравей в янтарной капле.
— Что ты видишь, Тимофей? — повторил вопрос князь.
А еще — неведомые матовые знаки-росчерки на гладкой поверхности. Размытые, кое-где истертые, но вполне различимые.
— Здесь что-то написано, — отозвался Тимофей. — Видимо, колдовская печать.
— Не печать, — покачал головой Угрим. — Весть. Судя по всему, надпись нанесена теми же руками, что заключили Кощееву Кость в этот кристалл. Мне неизвестно, почему и при каких обстоятельствах это произошло. Возможно, кто-то из шестерых, предвидя свой конец, оставил послание преемнику. Но поскольку даже между разделенными останками навьей твари сохраняется связь, знаки, начертанные на одном саркофаге, проступили и на остальных пяти. Эта надпись все объясняет.
— Возможно, но я не ведаю языка древних, княже, — развел руками Тимофей.
— Неважно. — По губам Угрима скользнула слабая улыбка. — Это магические письмена, а значит, умеющий читать прочтет их вне зависимости от того, каким языком владеет. Прочтет сам или с чужой помощью. Нужно только знать, как открывать скрытый смысл в открытых пытливому глазу знаках. Я знаю. Смотри сюда, Тимофей, внимательно смотри…
Ладонь князя огладила прозрачное яйцо, на миг закрыв и надпись, и темневшую под ней Кость. Угрим шевельнул губами. А когда князь-волхв убрал руку, Тимофей УВИДЕЛ.
Матовые знаки были уже не только на поверхности кокона-кристалла. Неведомые письмена, словно сотканные из воздуха, возникали теперь и над прозрачным ковчежцем, все отчетливее проступая в факельном свете. Знаки распадались, изменялись, обращались в знакомые буквицы, складывались в слова — понятные и недвусмысленные.
«В твоих руках — шестая часть Силы, — зачарованно читал Тимофей колышущийся в воздухе текст. — Знай: единение частей целого есть начало вечной жизни и вечной власти».
— Ну? — спросил князь. — Теперь ты понимаешь, почему столько веков шла охота за Черной Костью? И почему она продолжается до сих пор?
— Понимаю, — ответил Тимофей. — А много ли сейчас… э-э-э… охотников?
— Нет. — Губы Угрима изогнулись в презрительной усмешке. — В наше время колдуны, маги, волхвы и чародеи измельчали. Они позабыли прежние деяния и тайны. Лишь немногие из них еще посвящают жизнь поискам Кощеевой Кости. И все же некоторые ищут. А некоторые даже находят. И могут воспользоваться найденным.
— Михель Шотте? — пробормотал Тимофей.
Угрим кивнул:
— Верно. Латинянский маг при помощи Кости помогал Феодорлиху укреплять империю.
— Но зачем это понадобилось Михелю?
— В начале пути к будущему могуществу дальновидный маг часто предпочитает прислониться к чужой силе и власти и использовать их в своих интересах. До сих пор цели Феодорлиха и Михеля совпадали и оба нуждались друг в друге. Феодорлиху необходима была магическая поддержка. Михель же, полагаясь на войска императора, надеялся собрать все Кощеевы Кости, разбросанные по свету.
— Михель убит, княже, — запоздало сообщил важную новость Тимофей. — И Михель, и Феодорлих. Оба. Татары забросали их своими гремучими шарами.
— Что забросали — знаю, — спокойно сказал Угрим, и Тимофей понял: действительно знает. Ну конечно… Князь-волхв, сотворивший над ним защитное заклинание, мог смотреть его глазами и наверняка был обо всем осведомлен.
— Мне известно, что императора и его мага пытались убить воины ханского посла. Но вот убили ли? В этом я не уверен. Михеля, по крайней мере, убить непросто. Впрочем, он ведь не единственный, кто ищет Черные Кости.
Тимофей покосился на толстую каменную колонну, которая стала могилой для черного бесермена.
— Есть еще заморский колдун, пославший по Темной Тропе вора в замок Феодорлиха. Да, княже?
Угрим снова ответил утвердительным кивком:
— Если где-то слишком часто прибегают к ворожбе с помощью Кощеевой Кости и пробуждают сокрытые в ней навьи силы, опытный чародей рано или поздно почувствует это. Создатель Темной Тропы — почувствовал…
— И ты, княже? — прищурился Тимофей. — Ты ведь тоже чувствовал это. Давно уже чувствовал. Потому и велел мне примкнуть к татарскому посольству, отправлявшемуся в латинянские земли. Тебе нужен был лазутчик в тех краях.
— Да, нужен был, — согласился Угрим. — Но не только мне. Полагаю, при хане Огадае тоже есть колдун, который жаждет заполучить Черную Кость латинян. Судя по всему, степняцкий шаман наложил свое защитное заклинание на ханского посла, как я свое — на тебя, и наверняка видел все его глазами, как я твоими. Он, кстати, тоже мог попытаться и, скорее всего, пытался вырвать вас с Тропы. К счастью, Кощеева десница лежала в твоей седельной суме, а не висела у татарского седла. Мне повезло, что Кость была ближе к тебе, а значит — и ко мне тоже. Ее сила давала определенные преимущества моей магии. Поэтому вы оказались здесь.
Тимофей поскреб в затылке:
— Вот, значит, как… Интересно, уж не этот ли татарский шаман на самом деле отправил ханское посольство к Феодорлиху?
— Он или хан по его наущению — какое это имеет значение?
И правда — никакого. Тимофей задумался:
— Княже, а есть ли кто-нибудь еще? Из знающих, из посвященных?
— Может быть. — Угрим неопределенно мотнул головой. — Очень может быть. И если кто-то из посвященных в тайну Кощеевой Кости сейчас выжидает, ничем себя не обнаруживая, то именно он и представляет наибольшую опасность.
— Но ведь Черная Кость теперь у тебя, княже, — вскинулся Тимофей. — И коли тебе ведомо, как ее использовать, то и страшиться нечего! С эдакой-то штуковиной!
Его взгляд вновь скользнул по яйцу-кристаллу. Глаза Тимофея загорелись.
— В твоих силах теперь объединить и возвысить Русь, как Феодорлих и Михель объединили и возвысили латинянскую империю!
— Ну, объединили, — усмехнулся Угрим. — Ну, возвысили. И что? Лишились в итоге источника своего могущества.
А ведь верно. Тимофей смешался, забормотал растерянно, путаясь в словах:
— Но все равно… ты можешь… теперь… с Костью… ты же можешь…
— Могу, — перебил его Угрим. — Я действительно многое могу, Тимофей. Многое, но не все. В этом-то и заковырка.
Вот оно что! Тимофей начинал понимать.
— Ты хочешь завладеть еще одной Костью?
— Не одной, — покачал головой Угрим. — Всеми!
— Но! — Тимофей вытаращил глаза. — Ты же сам говорил! Что никто еще…
Угрим остановил его взмахом руки:
— Никто — не значит никогда. А что, если время пришло? Сейчас? Мое время? Наше?
Тимофей покачал головой:
— Княже, но у тебя пока только одна часть из шести!
Угрим улыбнулся — широко и насмешливо:
— Ошибаешься, Тимофей. Не одна.
— Что? — Тимофей вовсе растерялся, не понимая, куда клонит князь.
А Угрим загадочно улыбался. И говорил загадками.
— Знаешь, у кристалла-саркофага есть одно чудесное свойство. Если он коснется земли, то укажет в ту сторону, где находится Кощеево тулово, из которого была вырвана заключенная в кристалле Кость. И чем ближе к тулову его положить — тем точнее он покажет, где это самое тулово надлежит искать.
— И что? — спросил Тимофей.
Дыхание уже перехватывало от смутной догадки. Но разум пока отказывался принимать ТАКУЮ догадку.
Князь молча взял из рук Тимофея граненое яйцо-саркофаг. Снял со стены факел. Приказал:
— Ступай за мной.
Они отошли недалеко — к темной нише, едва-едва освещенной факельным светом. К той самой, в которой стоял Угрим, когда Тимофей и Бельгутай ввалились в подземелье с Темной Тропы.
Приблизившись, Тимофей с удивлением обнаружил, что ниша располагалась не на утоптанном земляном полу, а на вросшей в землю каменной плите, размером с большой осадный щит. Потрескавшаяся, искрошенная по краям, массивная плита выглядела тем не менее несокрушимой.
Вот на нее-то, на эту самую плиту, и положил Угрим Черную Кость в прозрачном коконе. Вернее… поставил. А если уж быть совсем точным, то саркофаг с Кощеевой десницей, положенный на бок, вдруг… сам…
Тимофей даже охнул от изумления и неожиданности. Никогда прежде ему не доводилось видеть предметов яйцевидной формы, свободно стоящих на остром конце. Лишь секунду спустя он сообразил, чему следует поражаться в первую очередь. В наипервейшую. Ведь если яйцо-кристалл указывает вниз…
— Там?! — Расширенными глазами Тимофей смотрел под ноги князя-волхва.
— Здесь! — торжествующе произнес Угрим. Князь притопнул по плите. — Тулово Кощея укрыто здесь. Это подземелье и весь Острожец выстроены над его бывшими чертогами. Под нами находится тронный зал Кощея. С тем самым троном, о котором я тебе рассказывал. Хочешь взглянуть?
Тимофей чуть шевельнул головой, обозначив слабый кивок.
Князь провел ладонью над плитой. Губы Угрима долго шептали заклинание. Затем князь-волхв отвел длань в сторону.
Незримая сила своротила неподъемную глыбу. Плита вместе со стоймя стоящим на ней кристаллом чуть сдвинулась с места. Ушла куда-то в стену, открыв под собой полосу непроглядного мрака. Ровно настолько открыв, сколько требовалось, чтобы протиснуться вниз человеку.
Угрим с бездымным факелом в руке первым ступил в темноту. Оглянувшись, бросил через плечо:
— Ну? И чего ждешь?
Княжеское понукание вывело Тимофея из ступора. Он шагнул вслед за Угримом.
Вниз вели узкие ступени — истертые, растрескавшиеся, кое-где осыпавшиеся. Лестница уходила чуть в сторону от подземного зала — немного правее входной ниши и нависавшего над головой толстого — в пару локтей — края плиты.
Ступеней оказалось неожиданно много. А когда они наконец закончились и Тимофей ощутил под ногой неровную поверхность пола, покрытого толстым пыльным ковром, яркий свет факела уже не мог разогнать царивший вокруг мрак.
Это было просторное, очень просторное помещение. Тимофей различал лишь часть ближайшей стены. Присмотревшись внимательнее, он понял: стена не выложена из камня. Это была не кладка, а сплошная монолитная порода. Весь необъятный зал попросту вырубили в скале!
Затем в факельных отблесках Тимофей разглядел узкое окошко-бойницу, намертво забитое утрамбованным каменным крошевом и плотной глиной. Значит, когда-то тронный зал высился над земной поверхностью. Быть может, даже находился в крепостной башне. Интересно, сколько времени должно миновать, чтобы такое сооружение целиком утонуло в земле?
Угрим отступил в сторону и поднял факел повыше. Теперь свет пал на дверь, являвшуюся, по всей видимости, входом в зал. Собственно, самой двери как таковой не было уже и в помине — она давным-давно сгнила. Остался только широкий дверной проем, тоже наглухо заваленный снаружи глиной и камнями.
— Уцелел только тронный зал, — зачем-то объяснил Угрим. — Все остальное порушено и засыпано.
— Уцелел или раскопан только он? — осмелился уточнить Тимофей.
— Раскопан, — усмехнулся князь, — потому что уцелел. А почему уцелел, знаешь?
Тимофей мотнул головой.
— Тронный зал буквально пропитан силой Черной Кости. И сам зал, и подземелье, из которого мы спустились. Когда-то оно являлось верхней надстройкой Кощеевой цитадели. Теперь это потаенные нижние ходы Острожца, о которых неизвестно никому, кроме меня. Ну и тебе вот тоже, — добавил Угрим.
И чуть погодя продолжил:
— У этих древних стен есть одно чрезвычайно полезное свойство. Они удерживают в себе навью силу, не выпуская ее вовне, если это не нужно. Здесь, в этом зале и в подземелье над ним, я могу не опасаться, что магия Кости будет замечена другими посвященными. До тех пор, разумеется, пока результат магического действа не распространится за пределы Кощеевых чертогов.
— А где же сама Кость Кощея, княже? — Тимофей тщетно пытался хоть что-нибудь разглядеть за границей светового круга, очерченного факелом в руке Угрима. — Где его тулово?
— Там. — Угрим шагнул к центру зала.
Свет бездымного факела оттеснил тьму, и в тот же миг словно ответное пламя вспыхнуло во мраке. Разноцветное, переливчатое, холодное. Массивное сооружение, сложенное из неподвластных времени граненых адамантов, отражало факельный огонь так, что резало глаза. Вековая пыль, казалось, вовсе не липла к драгоценным каменьям — как на подбор крупным и необычайно чистым.
Такая груда ТАКИХ самоцветов, наверное, не снилась ни татарскому хану, ни латинянскому императору. Такая груда сама по себе — невиданное и неслыханное сокровище. Однако то, что крылось в ней…
В огромной — более чем в два человеческих роста — сияющей конструкции Тимофей распознал покосившийся адамантовый трон. Он не был внесен и поставлен в зал. Он словно вырос прямо здесь, поднявшись из-под земли. У трона отсутствовали передние ножки, оба подлокотника и изголовье, вырванное из широкой спинки. Зато в самом его центре бугрился яйцевидный предмет, намертво вплавившийся в гладкую, выложенную алмазами поверхность. Знакомый предмет, под прозрачной коркой которого темнело…
Угрим поднес факел ближе.
Костлявое тулово навьей твари оказалось столь же усохшим, как и ее десница. Кощей был гол, словно дикий зверь. Взгляду открывался каждый сустав скелетообразного тела. Сквозь впавший, буквально прилипший к спине живот отчетливо проступал позвоночник. Из-под сухой потемневшей кожи выпирали истонченные ключицы и ребра. Ничем не прикрытый, да и не нуждающийся уже в этом, практически неразличимый срам провалился в тазовые кости. Нелепо и жутко смотрелись аккуратные срезы на плечах, бедрах и шее — там, где прежде были конечности и голова.
— Когда Кощея обезглавили и четвертовали, один из шестерых занял его цитадель и владел Черной Костью здесь, — пояснил Угрим.
Тимофей мысленно прикинул размер и вес самоцветного трона, сросшегося с Кощеевыми останками. Понятно, почему здесь… Не очень-то и потаскаешь за собой такой магический артефакт.
— Ну что, налюбовался? — спросил Угрим.
— Да уж, княже…
Они поднялись из тронного зала. Князь задвинул вход плитой. Угрим так и оставил яйцо с Кощеевой десницей на каменном люке. Из ниши князь вышел вслед за Тимофеем, вновь пробормотал неведомое колдовское слово и повел рукой по воздуху.
Ниши не стало. С сухим треском и слабым шорохом осыпающихся земляных ручейков сверху опустился каменный полог. Сплошная кладка, которой не было прежде, заслонила и Черную Кость, и вход в Кощеевы чертоги. Надежно заслонила… Что-то подсказывало Тимофею: такую стену не взять ни зубилом, ни огнем, ни водой, ни тараном. Сильным колдовством только.
— Ну что, пора выбираться наверх? — рассеянно сказал Угрим, задумавшийся о чем-то своем. — Что хотел, ты узнал. И даже более того. Здесь нам делать нечего. Вот разве что прибраться немного…
Угрим бросил взгляд на Тимофеева гнедка. Двинул ладонью, шевельнул губами. Неподвижная конская туша с переломанными ногами и свернутой шеей начала погружаться в пол. Мертвый конь под седлом и в полной сбруе уходил в плотную, как камень, землю, словно в зыбучий песок.
И — ушел, и — сгинул. Будто не было его тут.
— Куда это ты его, княже? — хмуро спросил Тимофей. — В Кощеев зал?
— Нет, Тимофей, нет. Туда так просто не спуститься. Туда ведет лишь один ход, и ты его видел.
Угрим повернулся к лошадке Бельгутая. Низкорослая мохнатая кобылка почуяла неладное и тревожно заржала. Попятилась. Провалилась по колено в разверзшуюся под копытами твердь. Дернулась было в сторону — и сразу же увязла по брюхо. Яростно забившись, ушла по грудь. Потом по шею… Последнее отчаянное ржание-вскрик прервалось фырканьем и хрипом: несчастная животина захлебывалась сыпучей землей.
Степную лошадку Угрим схоронил заживо. Быстро, деловито, без всякой жалости.
— Все равно наверх ей с нами не подняться, — пояснил князь-волхв, поймав взгляд Тимофея. — Не протиснется она в подвальных проходах детинца. Да и ни к чему выводить отсюда лошадь. Не нужно, чтобы в Острожце видели татарскую конягу. Мысли всякие возникать начнут, догадки, за ними — слухи пойдут. А слухи, Тимофей, дело такое — за ними не уследишь. Просачиваются слухи-то. И мало ли куда дойдут.
«Так бы сразу и сказал», — угрюмо подумал Тимофей, глядя, как подрагивающий, будто кисель, земляной пол вновь обретает былую твердость.
Угрим широко взмахнул рукой. Разом погасли все факелы, кроме одного — горевшего в княжеской руке.
— Погоди! — Тимофей, спохватившись, оглянулся на Бельгутая. — А он как же?
Ханский посол по-прежнему висел в воздухе с поджатыми ногами и занесенным ножом.
— Ничего с ним не станется, — отмахнулся Угрим. — Я же сказал уже: татарин этот мне нужнее живым. Как понадобится — сниму заклятие. А пока пускай себе висит. Идем.
Князь вышел из подземного зала и повел Тимофея по широкой извилистой галерее с редкими ответвлениями тесных боковых ходов. Шли недолго. Угрим остановился у глухой стены.
— Тупик? — удивился Тимофей.
— Проход, — улыбнулся Угрим. — Только не для всех. Тут особая печать наложена.
Ладонь князя-волхва коснулась мощной кладки. Уста вымолвили тайное слово. И…
И кладки не стало. Растаяла кладка. Там, где только что громоздились массивные, сросшиеся друг с другом глыбы, открылся небольшой темный проем.
— Ты первый, кого я веду этим путем, — как бы между прочим заметил князь.
Тимофей вступил в открывшуюся пустоту молча и не без опаски.
Следом шагнул князь. Еще одно слово, еще движение. Валуны, возникшие из ничего, вновь наглухо замуровали ход. И словно отсекли чары, заставлявшие факел в руке Угрима гореть бездымным ярким пламенем. Огонь зачадил, дыхнул привычной гарью, но в то же время ожил и весело заискрился, словно вырвавшись из опостылевшего полона.
Тимофей огляделся. Он стоял в тесном коридорчике с низким потолком. Это был один из проходов нижних подвальных ярусов, расположенных под детинцем Острожца. Сколько раз доводилось спускаться сюда прежде — в порубы, погреба и кладовые. И мимо стены, за которой укрывался потаенный ход князя, Тимофей проходил неоднократно. Проходил, ни о чем не подозревая.
Из нижних ярусов они поднялись на верхние. Подошли к приоткрытой массивной двери, выводившей из подвалов. Видимо, эхо шагов услышали за дверью. Молодой дружинник в сдвинутом на затылок шишаке и короткой кольчуге выскочил навстречу. Выскочил и остолбенел, ошалело глядя то на князя, то на Тимофея. Рябое лицо под светлыми кудрями вытянулось. Челюсть отвисла. Выпученные глаза, казалось, вот-вот вывалятся под ноги.
— Ти-мо-фей?.. — растерянно пробормотал ратник. — Ты?.. Здесь?..
Парень явно не ожидал увидеть при князе сотника, отправившегося с татарским посольством в латинянские земли.
— Ну я, — нахмурился Тимофей. — Ну и что?
Он признал гридя сразу. Старшая дружина. Ермолай из второго десятка его сотни. Славный рубака, но не из самых смекалистых. Видимо, поставлен князем на страже с той стороны двери. Но зачем тогда сунулся без зова на эту? Почему пост оставил? Для такого должна быть важная причина.
— Княже…
Дружинник кое-как совладал с потрясением, отвел наконец глаза от Тимофея и остановил взгляд на князе. Замялся, отчего-то не решаясь говорить дальше.
— Что стряслось? — нахмурился Угрим.
— Княгиня… — облизнув сухие губы, вымолвил Ермолай.
— Что княгиня?
«Что княгиня?» — насторожился Тимофей.
— Ищет… — хлопал глазами рябой дружинник.
— Меня?
— Да, княже, — торопливо кивнул Ермолай. — Тебя, княже.
— Ну так скажи — пусть обождет в тереме. Скоро к ней поднимусь.
— Так ведь она… — Ратник потупился. — Того… она, княже…
— Ну?! — потребовал Угрим, теряя терпение.
— Она уже…
— Что уже?
— Здесь она уже.
— Как здесь?! — Князь недобро сверкнул очами. — Где здесь?!
— Тут… там то есть…
Дружинник, вжав голову в широченные плечи, кивнул на дверь за своей спиной. Угрим скрежетнул зубами. Волну вскипающего гнева, накатившую от князя, Тимофей ощутил почти физически. Ох, Ермолайке сейчас точно мало не покажется!
— Кто пустил?! — яростно прохрипел князь. — Кто позволил?!
— Так княгиня же, княже… — Перепуганные глаза, блуждающий взгляд, виновато растопыренные ручищи. Ермолай торопливо и сбивчиво оправдывался. — Идет вниз… и все тут… к князю, говорит… и ничего тут… И как остановишь… Ежели сама княгиня-то…
Лицо Угрима исказилось.
— Для чего я вас поставил, дурни?! Для чего наказал никого не пускать? Ни-ко-го! — повторил князь. — Понимаешь? Ни-ко-го!
— Так ведь княгиня же, княже! — Несчастный дружинник в ужасе попятился назад.
— Когда я говорю «никого» — это значит никого! А никого — это значит и княгиню тоже, остолоп! Нешто не ясно?!
— Угримушка, милый, чего так расшумелся? — Насмешливый голосок с легким иноземным акцентом донесся от двери.
И смешок. Будто колокольчик дзинькнул.
Тимофей повернулся на звонкий смех.
Повернул голову и Угрим.
Молодая женщина — невысокая и стройная — стояла в проеме открытой двери. Нарядное верхнее платье с богатой вышивкой и широкими рукавами не скрывало, но лишь подчеркивало статную фигуру. Золотой пояс стягивал узкую талию. Блестели в факельном свете пуговицы из позолоченного серебра. Пышные черные волосы покрывал расшитый жемчугом плат. Под платом — большие карие глаза… глазищи в пол-лица. Тонкие, будто нарисованные, изогнутые брови. Яркие сочные губы. Нос с небольшой горбинкой. Вскинутый подбородок. Миловидное свежее личико княгини чем-то неуловимо напоминало мордочку любопытного лесного зверька, высунувшегося из норки.
Гречанка Арина — дочь никейского императора и с недавних пор (году еще не минуло, как сыграли свадьбу) супруга ищерского князя — изумленно воззрилась на Тимофея. Внимательно осмотрела с ног до головы. Хмурый Угрим уставился на жену тяжелым недовольным взглядом. Как рогатиной припер.
Сердце Тимофея вдруг заныло. Всегда ныло, подлое, при виде красавицы княгинюшки. Хоть и нельзя так, хоть и не должно. Не свободная девка ведь. И ему не ровня. Разумом-то Тимофей все понимал прекрасно, а кровь все равно бурлила, как у отрока безусого. Сколько раз уж пенял себе: на чужой кусок не разевай роток. Сколько раз слово сам себе давал: совладать с недозволительными чувствами. И не мог. Впрочем, не он один.
Имелось у Тимофея стойкое подозрение, что по княгине втайне сохнут многие дружинники. Вон хоть бы тот же Ермолай… Ишь, как глазки-то заблестели! А на круглом рябом лице расползается улыбка — глупее некуда. Невесть в какие тенета ловила иноземная краса гречанки суровые сердца ищерских воинов, невесть каким магнитом тянула к себе мужские помыслы. Ох, не зря, наверное, говорят люди, что у волхва и жена — ворожея.
Княгиня приветливо улыбнулась Тимофею. Озорной огонек понимания блеснул в карих глазах под изгибом черных бровей. Арина словно прочла сокровенные мысли княжеского сотника:
— Здравствуй, Тимофей! Вернулся уже? Я и не заметила как. А ведь почитай целыми днями сижу в тереме у окошка. Из-под земли тебя князь вывел, что ли?
Княгиня бросила быстрый взгляд в темноту за спиной Тимофея.
Тимофей чувствовал себя почти счастливым. Примечен, значит, темными очами, помнит о нем Арина. Впрочем, и прежде он частенько ловил на себе благосклонные взгляды княгини. Хотя чего уж там… Следует признать — не только на себе. Гречанка была любезна и в меру ласкова со всеми. Может, потому и любили никейскую царевну в ищерском Острожце?
Тимофей, залюбовавшись чужой женой, в очередной раз изумился: надо же, такая красавица — и замужем за таким… Он мельком покосился на князя-горбуна.
— Быстро же ты обернулся, — без умолку щебетала Арина. — Ну и как посольство прошло? Все ли хорошо сладилось? А каков он, латинянский император? А тяжко ли с татарами-сыроядцами жить? А правду ли говорят, что…
Тимофей не вникал в слова. Он просто слушал, не слыша. Речь княгини звенела серебряными бубенчиками, лилась прозрачным ручейком… Тимофей ничуть не противился бы, если б это продолжалось подольше.
Угрим был против.
— В чем дело, Арина? — холодно спросил князь-волхв. — Зачем ты здесь?
Княгиня пожала плечиком. Скорчила потешную жалобную рожицу:
— Пытаюсь хоть чем-то себя занять, Угримушка. Чужие секреты — это ведь лучшее средство от скуки. Особенно мужние секреты. Особенно если супруг любезный вдруг уходит невесть куда и зачем, да еще и стражу за собой ставит.
— Тебе здесь делать нечего, — сухо промолвил князь. — Ступай в терем, Арина. И впредь в подвалы не спускайся.
— Но, Угримушка, милый… — капризно надула губки Арина.
— Я сказал — ступай!
— Всегда так, — будто бы жалуясь или прося заступы, вновь подняла княгиня глаза на Тимофея. Насмешливые, впрочем, не просящие.
— Ар-р-рина! — раскатисто рыкнул князь, взбешенный уже не на шутку.
— Ну и ладно!
С обиженным видом княгиня скрылась за дверью.
Угрим вздохнул. Тимофей тоже перевел дух. По лицу Ермолая все еще блуждала растерянно-глуповатая улыбка.
— Чего встал столбом?! — обрушился на него князь. — Пшел вон, ротозей! И чтоб больше с поста ни ногой! Еще раз впустишь сюда кого — высечь велю! Нет, голову с плеч сниму! Понял меня?!
Блажная улыбочка вмиг сошла с рябого лица. Ермолай поспешил к выходу. Еще бы! Ищерский князь-волхв слов на ветер не бросал. Если пригрозил голову снять — сделает.
Выскочивший из подвала дружинник притворил за собой дверь поплотнее. Угрим бросил на Тимофея хмурый взгляд.
— И ты тоже хорош! Пялишься на княгиню — только что слюни не пускаешь.
Тимофей опустил глаза, чувствуя, как пылают щеки. Ну, точно будто у юнца. Давненько с ним не случалось такого.
— Ох, Тимофей-Тимофей! — проворчал Угрим. — Уж кому-кому, а тебе-то не следовало бы заглядываться на Арину.
— Княже! — вскинулся Тимофей. — Да как можно! Я ж вовсе не…
Угрим отмахнулся от него, будто от назойливой мухи, кружащей над наваристыми щами.
— Мне-то не лги, коли себе привык. Тебя я вижу насквозь. И тебя, и прочих дружинников. Думаешь, зря я Арину от вас в тереме целыми днями прячу? Думаешь, нужно оно мне, чтоб верные гриди при виде княгини в болванов тупых превращались?
— Княже!..
Властный взмах княжеской руки прервал возражения. Которых, в общем-то, и не было по большому счету.
— Да, Тимофей, тебя и прочих я вижу хорошо, — в какой-то глухой отрешенности, но твердо и весомо повторил князь. — А вот Арину — нет. Неведомо мне, что у нее на уме. Эвон ведь какая штука!
Угрим говорил будто бы сам с собой. Тимофей выжидал, не смея встревать в странные княжеские рассуждения. Впрочем, рассуждения уже сменились наставлением. И притом весьма неожиданным.
— Опасайся Арины, Тимофей, — глянул на него Угрим таким взглядом, от которого вдруг сделалось не по себе. — Особенно бойся глаз ее ведьмаческих. Та ведь еще ворожея! Слыхал небось, что гречанка сведуща в заморской волшбе?
Тимофей осторожно кивнул. Всякое говорили. Но всякому ли нужно верить?
— То-то же, — неопределенно протянул Угрим. — Кто знает, на что способно ее чародейство…
— А ты, княже? — решился спросить Тимофей. — Ты тоже не знаешь?
Угрим пожал плечами. Хмыкнул.
— Что тебе сказать, Тимофей? Порой кажется, что знаю. Порой — что нет… В полную силу при мне она никогда не колдовала.
Тимофей ощущал нарастающую неловкость и не понимал, к чему клонит князь. А Угрим говорил, не останавливался. И опять неясно — с собой ли говорил князь? С ним ли?
— Арина, может быть, и не столь умела в волховстве, как я, но все же достаточно сильна, чтобы укрыть от меня свои помыслы. Ставить крепкую колдовскую защиту — в этом княгиня большая мастерица.
Восхищение, но какое-то особенное, взмешанное на тревоге и беспокойстве, а потому малопонятное Тимофею, прозвучало в словах Угрима.
— Разве нельзя заставить ее открыться? — удивленно спросил Тимофей.
Угрим усмехнулся:
— «Заставить» — это слово не для кудесников и ворожей. Чародея, не желающего открывать своих мыслей, не запытать и не запугать, ибо чары способны облегчить любую боль и подавить любой страх. Чары ломаются только чарами.
Тимофей смутился:
— Вообще-то я не то совсем хотел сказать. Я не про пытки и не про страх. Если просто спросить княгиню напрямую, а, княже? О том, что она скрывает. Если вообще скрывает.
— Просто спросить? — снисходительно улыбнулся Угрим.
— Ну… Обычно люди так и поступают, — пожал плечами Тимофей.
— Обычные люди — да. И обычные люди обманываются. Обычно… С волхвами такое происходит редко. Именно потому, что волхвы не доверяют словам. Разве можно знать наверняка, что тебе откроет правду тот, чью суть ты не можешь познать без слов?
Тимофей задумался.
— Выходит, ты не веришь собственной супруге, княже?
— Не доверяю, скажем так. Не во всем доверяю. Впрочем, это взаимно. Полагаю, и она ко мне относится так же. Раз упорно скрывает свои мысли за чародейским щитом.
— Прости, княже, но зачем же тогда вообще…
Тимофей, спохватившись, прикусил язык, с которого едва не слетело лишнее. Лишнее даже для такой неожиданно доверительной беседы. Или все-таки слетело? Или он брякнул уже — лишнее и непозволительное?
— Зачем мы с ней? — криво улыбнулся Угрим. — Почему она все еще здесь? Для чего я держу ее при себе?
Тимофей молча смотрел на князя. Князь в упор — на него.
— Когда латиняне вторглись в Никею и Арина прибыла сюда в поисках убежища, она была готова на все, — вновь заговорил Угрим после небольшой паузы. — Даже на замужество с горбатым стариком-волхвом.
— Княже!
— Не перебивай, Тимофей, — сурово двинул бровью князь. — Слушай. Раз уж мы с тобой затеяли этот разговор — слушай.
Тимофей слушал. Хотя странный разговор затевал вовсе не он. Князь его затевал. Зачем-то…
— Арина казалась мне всего лишь перепуганной и жалкой беглянкой, чудом вырвавшейся из латинянских лап, царевной, лишившейся царства, изгоем без родины, бесприютной ворожеей. И я полагал, что она может оказаться полезной.
— Чем, княже? — вновь вырвалось у Тимофея. — Своим заморским волховством?
Угрим качнул головой.
— Не только… не столько им. Скорее своими знаниями, коих мне недоставало.
— Знаниями?
Тимофей недоверчиво наморщил лоб. До сих пор Угрим казался ему всеведущим волхвом. И представлялось отчего-то, что так было всегда. Неужели молодая гречанка могла знать что-либо, чего не знал ищерский князь?
— Арине многое известно о Кощеевой Кости, — пояснил Угрим. — Слишком многое. Быть может, больше, чем мне.
— Но откуда?! — изумился Тимофей.
— Незадолго до захвата крестоносцами византийских земель в Никею была переправлена часть цареградской библиотеки. — Угрим начал издалека. — Небольшая, но самая древняя и самая ценная ее часть. Та часть, к которой имели доступ лишь басилевсы, члены их семей и приближенные мудрецы и толкователи. Это особые манускрипты, много веков назад тайком вывезенные из Рима, окруженного варварскими ордами. А ведь в древнюю ромейскую империю попадали тома и свитки со всего света. Мудрость и знания прошлого собирались там по крупинкам и позднее, уже в Царьграде, многократно переводились и переписывались. Так появлялись особые греческие волховские книги, именуемые «библиа матогика». В некоторых из них упоминались Черные Кости как средоточие магических сил. В некоторых указывалось даже, где эти Кости следует искать. Книги описывали места, в которых сама земля за долгие столетия пропиталась колдовскими токами укрытых в ней Кощеевых останков. Книги рассказывали о великих кудесниках, вершивших волшбу, невозможную без Черной Кости.
— Арина читала эти книги? — спросил Тимофей.
— Не только читала, но и училась по ним. Я думаю, именно заклинания, почерпнутые оттуда, помогают ей сейчас укрывать от меня свои мысли.
— Когда Арина прибыла сюда, при ней не было никакой библиотеки. — Тимофей это хорошо помнил.
— Не было, — вздохнув, подтвердил Угрим.
— И где же тогда цареградские книги?
— Их сожгли во время бегства из Никеи. Сама царевна и сожгла. Память Арины — единственная сохранившаяся «библиа матогика». И эту книгу мне приходится беречь как зеницу ока. Вот только запечатана она такими печатями, взломать которые я пока не в состоянии. Эта книга открывается лишь тогда, когда захочет сама.
— А что, все-таки открывается? — осторожно поинтересовался Тимофей.
— Случается, — задумчиво произнес Угрим. — От Арины я узнал, что Кощееву десницу прятали в своих лесах маги-друиды, поклоняющиеся деревьям. Шотланд — так называются их земли, лежащие на западе, на самом краю света.
— Михель Шотте! — осенило Тимофея. — Он же наверняка оттуда! И выходит, Черная Кость, которой он владел, — тоже?
Князь кивнул:
— Верно. Арина рассказала также, что еще одну Кость нужно искать на восточной окраине мира — за землями, подвластными хану Огадаю.
— Там, откуда пришел колдовской Тропой черный бесермен?
— Видимо, да. Это все, что я смог узнать от Арины. Быть может, она и сама не знает большего. А может быть, знает и утаивает свое знание. Со временем я надеялся выяснить это. Но меня смущает интерес, проявляемый Ариной к подвалам Острожца. Возможно, что из цареградских книг ей стало известно о том, где укрыто Кощеево тулово.
— Но зачем оно Арине?
— Не знаю. Я же сказал, что не могу проникнуть сквозь ее защитную волшбу. Вот что самое скверное.
М-да, дела… Тимофей покачал головой, пытаясь в полной мере осознать услышанное.
— Как только вы с Ариной живете, княже?
«Прямо как колдун с ведьмачкой…» — пронеслось у него в голове.
— Да так вот и живем, — невесело усмехнулся Угрим. — Как колдун с ведьмачкой.
Тимофей отвел взгляд. Видимо, его мысли в самом деле не были тайной для князя-волхва. В отличие от помыслов княгини.
— А это… — смутившись, пробормотал Тимофей, как же это… ну… любовь которая?..
— Брось, Тимофей, — поморщился Угрим, — какая там любовь! Откуда?! Если двое ни на единый миг не раскрываются друг перед другом полностью, а наоборот, постоянно пытаются сохранить в тайне свое и вызнать чужое, о какой любви может идти речь? Дальше постельных утех тут дело не сдвинется.
Тимофей невольно прикусил губу. Угрим ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Князь продолжал — задумчиво, глядя куда-то в сторону:
— Хотя и до них черед доходит потому лишь, что на супружеском ложе удобнее всего испытывать прочность колдовской защиты. Проникая в чужое тело, проникаешь также в чужие помыслы и чувства. Ублажая и обретая власть над чужим телом, начинаешь управлять чужой волей. Когда плоть бьется в экстазе, утрачивается контроль над самым важным и становится проще пробиться сквозь магические преграды. Иногда мне кажется, что вот-вот удастся… Пробиться удастся. Познать и понять Арину до конца. А порой, наоборот, я чувствую, что вот-вот удается не мне, а ей. Что она скоро вытянет из меня все мои тайны. Это война, Тимофей. Особая, бескровная. Война и испытание. На волю, выдержку, человеческое лицемерие и чародейское мастерство. Но, скажу по секрету, порой такие войны волхвов и ворожей бывают опаснее кровавой сечи.
Тимофей молчал, насупившись. Откровения князя его скорее угнетали, чем радовали. Наверное, Угрим это понял. Наверное, понял все.
Князь улыбнулся:
— Я рассказываю тебе об этом не просто так, Тимофей. Не для того, чтобы смутить тебя или выговориться самому. Я хочу, чтобы ты знал, как обстоят дела. И чтобы ты был готов.
— К чему, княже? — исподлобья глянул на него Тимофей.
— Ко всему. — Голос князя стал суровым и жестким. — Тебе предстоит нести стражу у опочивальни княгини.
— Что?! — Тимофея будто водицей студеной окатили. — Зачем?!
— Похищена ценная реликвия, и близится война, которой не избежать. — Угрим опять не смотрел на него. Княжеский взгляд уперся в неровную стену, словно там, за прочной каменной кладкой и толщей земли, князь-волхв уже видел картины грядущих событий. — А к войне нужно готовиться. Возможно, мне придется на время отлучиться из Острожца. И я должен быть уверен, что Арина в мое отсутствие не полезет куда не следует.
Угрим многозначительно глянул в непроглядную темноту подземелья:
— Без моего позволения княгиня не должна вообще выходить из терема. И ты будешь тому порукой.
Тимофей утер взмокший лоб:
— Почему именно я, княже?
— Ну не дурня же Ермолая ставить в терем на стражу?! — усмехнулся князь. — Более надежного человека, чем ты, я для этого дела не вижу. Ты давал мне слово честно служить, так? Ты обещал быть верным во всем, так?
«Да, — вынужден был признать Тимофей, — все так».
— И ты теперь знаешь то, о чем другие даже не догадываются. Значит, на тебя я могу положиться больше, чем на кого-либо.
— Но княгиня… — Тимофей растерянно тряхнул головой. — Что, если Арина не пожелает подчиняться? Она ведь и не обязана слушаться слова княжеского дружинника. Для нее закон — слово князя.
— Теперь обязана. — Рука Угрима легла на плечо Тимофея. — Я сам ей все подробно растолкую, а твоя забота — не выпускать княгиню из терема. Разрешаю запереть ее в опочивальне. Станет упрямиться или попытается выйти — применяй силу, не стесняйся. Не остановится по доброй воле — задержи любым способом, какой сочтешь нужным. А уж коли Арина колдовство вдруг какое творить надумает — руби ее немедля.
— Рубить, княже? — отшатнулся Тимофей. — Да как же можно-то?!
— Мечом можно, — свел брови Угрим. — Секирой, топором, саблей — чем хочешь. Главное, чтобы терема княгиня не покидала, чтобы в подвалах детинца ноги ее больше не было. Только учти: защитные заклинания я над тобой сызнова творить не буду. Слишком часто такой ритуал проводить нельзя. Магический щит незрим, но его вес способен подмять под себя человеческую душу, если ты понимаешь, что я имею в виду.
Тимофей не понимал. Ровным счетом ничего. Чародейским искусствам он не обучался, а потому предпочел просто отмолчаться.
— К тому же Арина слишком хорошо меня изучила, — продолжал Угрим. — И моя защита на тебе вместо пользы может принести вред. В общем, будет лучше, если у опочивальни княгини ты станешь полагаться только на себя и лишь к себе прислушиваться. Уверен, ты справишься сам. Сделаешь, что надо. И как надо…
Князь улыбался странной улыбкой. Тимофею же было не до зубоскальства. Как надо, значит? Эх, а как оно вообще надо-то?
— Тебе все ясно? — спросил Угрим, заглянув ему в глаза.
Тимофей ответил вялым кивком.
Князь с малой дружиной удалился в тот же вечер, пообещав вернуться через пару-тройку дней. Угрим намеревался осмотреть дальние подступы к крепости, поставить засеки, собрать в ополчение мужиков покрепче, а заодно подыскать укромные места в дремучих ищерских лесах, куда в случае опасности можно отправить всех, кто не годен к ратному делу и чей рот при долгой осаде окажется в Острожце лишним.
К отъезду Угрима Тимофей в полном боевом облачении уже нес стражу у опочивальни Арины. Соседние покои были очищены от челяди: Угрим разогнал шумливых девок-бабок, которые беспокойными кудахтающими стайками вились обычно вокруг княгини. Крепкую дубовую дверь, за которой почивала Арина, надежно запирал снаружи массивный засов. Так что Тимофею оставалось лишь маяться от безделья.
Он неторопливо прохаживался под одиноким тусклым светильником, свисающим с балки, и размышлял, сколь странный урок даден ему князем. Ночь вступила в свои права. Ничего не предвещало неприятностей. В тереме было тихо. В городе — спокойно. Тимофей, затаив дыхание, приложил ухо к запертой двери, однако не услышал ни звука. Судя по всему, княгиня уже уснула.
Тимофей представил прекрасную гречанку, раскинувшуюся на широком мягком ложе — разморенную, теплую. Одну… Сердце забилось чаще, сильнее. Забурлила кровь, пробуждая вожделение. Вот ведь, крысий потрох, незадача какая!
Он отступил от двери, переведя взгляд на небольшое окошко. Окно было прорублено над лестницей в самом конце коридора. В маленький темный проем на бревенчатой стене уже заглядывала желтоватая луна. Руку, казалось, протяни из оконца — и тронешь золоченый диск.
Увы, созерцание лунного лика не помогло. Воображение по-прежнему упорно рисовало иной лик. И не только лик. Иные окружности — тоже. Совсем иные. Ну что за наваждение такое, в самом-то деле?! Тимофей, стараясь отогнать ненужные, вредные мысли, принялся с удвоенной энергией расхаживать по тесному коридору взад-вперед, а потому и не сразу услышал…
Шорох? Да, это был шорох. Едва различимый шорох и скрежет со стороны запертой двери. Будто мышь скребется — тихонько, но уж дюже настойчиво.
Тимофей остановился. Замер.
Подозрительный звук стих.
Тимофей сделал шаг, еще один…
И снова странное шуршание. Нет, похоже, за дверью опочивальни не спали. Тимофей отошел дальше, стараясь ступать погромче, но не отводя при этом взгляда от двери. И…
Не может быть!
Засов! Огромный — в руку толщиной, в две шириной — железный брус, который он собственноручно задвинул за княгиней, медленно-медленно скользил в пазах. Массивный засов на глазах Тимофея сам собою выползал из крепких железных скоб. Да только ведь сами по себе предметы не движутся! Не бывает такого, чтоб сами по себе!
Этот двигался, чуть слышно царапая шершавой поверхностью металла дубовую доску. Незримая колдовская рука отпирала запертую дверь.
Вмиг всплыли в памяти все предостережения Угрима. Никейская царевна-ворожея все же прибегла к заморской волшбе? Иного объяснения происходящему попросту не было. Непотребные мысли и соблазнительные образы, настырно заволакивающие разум… нет, они не исчезли вовсе, но отступили куда-то на задний план. Вернее, Тимофей, собрав всю волю в кулак, заставил их отступить.
Судорожно соображая при этом: что делать? Как поступить?
Упереться в дверь? Придержать? Задвинуть оживший засов снова — обратно, до упора? Таково было первое побуждение.
Рука потянулась к движущемуся бруску и… соскользнула с него. Тимофей непонимающе тряхнул головой, попытался снова. Тот же результат. Засов словно густо обмазали жиром, его словно окутывала неподатливая скользкая пленка. Пальцы тянулись к нему, как к близкой и в то же время недостижимой луне в окошке, а засов необъяснимым образом раздвигал их и проходил мимо них.
Нет, так ничего не добиться. Так колдовства не прекратить.
Тимофей отступил на шаг, потянул из ножен клинок, толком еще не зная, для чего. Но едва засов вышел из пазов, а массивная дверь легонько приоткрылась изнутри, сам резко толкнул ее, подняв обнаженный меч. Не рубить, нет, просто остановить княгиню, образумить. Если это она. А если нет, то…
Скупого света лампадки, горевшей над входом в опочивальню, хватило, чтобы разглядеть Арину.
Княгиня стояла перед Тимофеем в одной лишь сорочке до пят. Длинная белая рубашка скрывала от чужих глаз само тело, но не его соблазнительные формы. Большие карие очи испуганно глянули на блеснувший клинок. А впрочем, испуганно ли? Если испуг и был, то длился он недолго.
На пару мгновений повисла тишина, нарушаемая лишь слабым потрескиванием светильника. Воин и ворожея молча смотрели друг на друга. Гречанка дышала глубоко и часто. Высокая грудь под тонкой тканью вздымалась и опускалась, притягивая взгляд. Затем княгиня улыбнулась приветливо-чарующей улыбкой, не обращая более внимания на обнаженную сталь.
— Славная ночь, правда? — проворковала обезоруживающе нежно.
На щеках Арины играл румянец. Смуглая кожа маняще бронзовела в полумраке. Черные, до синевы, волосы таинственно поблескивали в тусклом свете лампадки.
— А луна-то нынче какая! Нет, ты посмотри только, какая чудная луна за окном…
Гречанка говорила ни о чем, чуть склонив голову набок. А может, и не говорила — заговаривала просто.
— … Как служба идет, Тимоша?
Неожиданный вопрос застал врасплох. А еще больше — «Тимоша». С чего бы это вдруг? Никогда прежде Арина его так не величала. Тимофей ощутил вдруг, как медовый голосок гречанки опутывает его незримыми нитями, вяжет без веревок.
— Да так как-то, княгинюшка. — Непослушный язык тяжело ворочался во рту. — Потихонечку… Полегонечку…
— А что, Тимоша, пустишь меня прогуляться немного? — Лукавая улыбка не сходила с уст Арины. — Воздушком ночным подышать?
А сама уже норовит проскользнуть мимо.
— Княгиня! — Тимофей заступил ей дорогу. — Нельзя, княгиня! Знаешь ведь…
— Ох, перестань, Тимоша! — всплеснула она тонкими изящными ручками.
И снова — шнырь вдоль стенки! Тимофей едва успел встать на пути.
Княгиня прыснула придавленным смешком. Шагнула вправо. И он вправо. Шагнула влево. Он тоже. Чувствуя себя глупейшим образом — с растопыренными руками, с обнаженным мечом. Чем-то это напоминало безобидные игрища, коими тешатся на летнем лужку юные отроки и отроковицы. Только здесь-то — не лужок. И подобным ловилкам-догонялкам в княжеском тереме — не место. А уж с княгиней — так особливо.
Впрочем, Арина, как показалось Тимофею, не очень-то и старалась пробежать мимо него. Нешто ради пустого развлечения все затеяно?
Тимофей поймал Арину после очередной безуспешной попытки проскочить за его спиной. А поймав, оттеснил обратно к опочивальне.
— Прости, княгиня, князь не велел.
— Князь не велел, а я повелеваю! — Она дернула плечиком, притопнула ножкой. — Нешто противиться будешь моей воле, Тимоша?
— Буду, — угрюмо отозвался Тимофей.
— Правда будешь?
Теперь она смотрела на него с любопытством и словно дразнила, словно специально раззадоривала. Но никакой опасной волшбы вроде бы пока не творила.
— Мне сказано: не пускать тебя из терема. Так что шла бы ты обратно в опочивальню, княгиня. Подобру шла бы, а? — мягко попросил Тимофей. — И князь ни о чем не узнает. Обещаю…
Арина свела бровки:
— Значит, не желаешь мне покоряться? Своей княгине? Не желаешь? Да?
Тимофей смотрел молча, исподлобья, не вкладывая меча в ножны.
— Что ж… — Озорная улыбка вновь скользнула по лицу Арины. В глазах княгини блеснули дерзкие безуминки. — А хочешь, Тимоша, я сама тебе покорюсь?
Раз — и еще прежде, чем Тимофей успел что-либо сообразить, Арина сбросила легкую сорочку, оставшись перед ним… В чем мать родила стояла теперь прекрасная никейская царевна перед ошеломленным княжеским сотником.
Лампадка не столько освещала, сколько слегка подсвечивала обнаженное женское тело — гладкое и влекущее. И в этом таинственном полумраке Арина выглядела еще более желанной. Подобной красоты Тимофею видеть не приходилось. А от того, как бесстыдно — словно не замечая своей наготы — вела себя княгиня, вовсе захватывало дух. Гречанка же, казалось, искренне наслаждалась производимым на Тимофея впечатлением.
«Неужели Угрим ТАК ошибся? — промелькнула в голове неожиданная мысль. — Неужели княгиня жаждет вовсе не силы Черной Кости, а обычного блуда? И ради этого только прибегла к волшбе? И ради этого открыла запертую дверь опочивальни?»
Арина, улыбаясь, потянулась всем телом, соблазнительно изогнулась, будто гулящая кошка.
Тимофей с трудом сглотнул застрявший поперек горла ком. Кровь уже вовсю клокотала в жилах. Сердце колошматилось в груди. В висках стучало. Ох, кто бы знал, чего стоило ему сейчас сдерживать себя!
Тимофей тряхнул головой. Предупредил: грозным и в то же время прерывающимся от волнения голосом:
— Кня-ги-ня!
Наверное, вышло не очень убедительно.
Арина шагнула к нему.
И добавить к сказанному что-либо еще оказалось невозможно: во рту вдруг наступила великая сушь, язык прилип к гортани.
Дочь никейского императора и супруга ищерского князя, поблескивая сочными губами и большими влажными, с поволокой, глазищами, не спеша ступала голыми ногами по выскобленным доскам пола. Раз шажок, два… Соблазнительно колыхались округлые бедра, маняще выступали из полумрака налитые перси.
Тимофей выставил перед собой меч. Глупо, конечно, но что еще он мог предпринять?
Арина вплотную приблизилась к сотнику. Заточенное острие уперлось меж набухших розовых сосцов. Княгиня улыбнулась шире, сделала следующий шаг, спокойно и уверенно отведя меч в сторону. Рука Тимофея утратила былую крепость, стала вдруг мягкой, податливой. Ну а как иначе? Не протыкать же, в самом деле, молодую княгиню? Не рубить же чужую блудливую женку, хоть и дадено такое право! И тревогу ведь не поднимешь. Какая тревога, когда Арина уже стоит перед ним без одежи! Что и кому тут объяснишь?
Тимофей опустил меч.
Отступил на шаг.
Потребовал хрипло, не особенно, впрочем, надеясь, что его требование будет выполнено:
— Остановись, княгиня.
И решился.
Слегка ударил клинком — плашмя, по гладкому бедру.
Слабый шлепок. Короткий смешок…
Арина, хихикнув, подступила ближе.
— Княгиня, добром прошу!
Еще ближе…
Тимофей ударил снова. Сильнее. Как бьют разыгравшуюся норовистую кобылку.
В этот раз шлепок прозвучал громче, смачнее.
Арина дернулась в сторону — аж колыхнулись упругие перси. Меч отпечатался на нежной коже горящей красной полосой.
Княгиня остановилась, глянула на полыхающее бедро. Не со страхом, не с гневом, не с удивлением даже. Скорее, с любопытством. Провела рукой по багровеющему пятну. Подняла глаза. В распахнутых карих очах — ни слез, ни испуга, ни гнева. Только лукавое любопытство да шальное веселье.
— А знаешь, Тимоша, мне это чем-то даже нравится. — Меж влажных губ мелькнул розовый язычок. — Можешь продолжать.
Нравится?! Продолжать?! Ну, раз ТАКОЕ нравится!.. Как остановить ее (ее и себя, да — и себя тоже!), Тимофей уже не знал.
— Ну что, хочешь ударить еще? Так сделай милость. — Она сама подставила бедро, с улыбкой огладила его.
Интересно, у них в Царьграде все такие?
Меч тяжелил руку и казался ненужным, лишним, никчемным. Ни меч, ни рука не хотели рубить гречанку. И Тимофей знал: не будут.
— Пос-с-слушай… кн-н-нягиня… — Бушующая страсть и вожделение рвали слова и мешали закончить фразу.
Княгиня слушать не желала.
Арина провела пальцем по долу обнаженного меча. Будто лаская оружие. А через оружие — и самого Тимофея. Потом палец скользнул по заточенному лезвию. Но неаккуратно как-то скользнул.
Княгиня охнула:
— Вот ведь досада!
Поморщилась. Капелька крови выступила на порезанном персте. Гречанка что-то шепнула, остановив взгляд на набухавшем гранатовом зерне.
А темно-розовые сосцы на обнаженной высокой груди набухли уже давно. И отвести от них глаз Тимофей был не в силах.
И все же…
— Княгиня! — Он еще пытался противиться невыносимому соблазну.
А соблазн захлестывал с головой, обращая дыхание в хрип.
— Дай-ка угадаю, Тимоша, — томно промолвила княгиня. — Угрим велел тебе не выпускать меня отсюда, но о том, чтобы меня не целовать, он ведь ничего не говорил? А?
Да, не говорил. Да, не было такого. Но ведь это и так… само собой разумеется… Или нет? Не само собой? Не разумеется вовсе? А?
— Кня…
Тонкий длинный пальчик Арины, украшенный рубиновой каплей лег на его уста.
«… гиня!»
Тимофей ощутил влагу на губах — солоноватую, терпкую. Различил, как вновь шевелятся губы Арины. Беззвучно, едва заметно, но шевелятся. Что они говорят? Какие слова? Какие шепчут заклятия?
Смутная тревога, а потом…
Потом уста примкнули к устам. И горячее тело — к холодному доспеху.
И качнулось. И поплыло.
Все вокруг. И он сам.
Неведомая отрава? Незнакомый яд? Что-то стремительно растекается от губ по всему рту, голове, груди, холодит руки, леденит ноги…
Вот оно! То самое колдовство, коварное чародейство гречанки, о котором предупреждал князь и которого следовало опасаться. Но Тимофей не внял предупреждению Угрима. Тимофей расслабился, промедлил. Поддался соблазну.
А теперь поздно…
Не-е-ет! Не поздно.
Руки еще повиновались. Немного. И собранная в кулак воля не утрачена до конца. И пальцы пока не разжались. Ослабевшие, окостеневшие, они все же держат меч, судорожно вцепившись в рукоять.
Тимофей медленно занес клинок над гречанкой, прильнувшей к нему в поцелуе — долгом и страстном. Но неискреннем. Колдовском.
Рубить?
Колоть?
Тимофей не стал. Не смог. Даже сейчас. Он просто позволил тяжелому оружию пасть вниз. И добавил к весу боевого меча кое-что от себя. То немногое, что еще оставалось. На что хватило сил.
Круглый набалдашник рукояти обрушился на прелестную головку Арины.
Глухой стук — и обнаженное тело никейской ворожеи осело на пол.
Еще стук — громче, звонче.
Из пальцев Тимофея выскользнул меч.
А потом и у него самого как-то сразу, вдруг подломились колени. Падая, Тимофей непроизвольно схватился за стену. Но стена, как и ноги, держать отказалась.
Боли от падения Тимофей не почувствовал. Только что-то твердое и жесткое пихнуло его под звякнувшую бармицу, в затылок…
Некоторое время он лежал и глядел вверх, едва различая в слабом пламени светильника смутные очертания закопченной потолочной балки и досок перекрытия. Как долго это продолжалось? Тимофей не знал. Чувство времени исчезло полностью. Как и чувство пространства. Как и чувство реальности всего происходящего с ним. Он уже не был самим собой. Он не был властен над собой.
Интересно, что скажут поутру, когда их найдут вместе, валяющимися на полу коридора? Княжеского сотника при полном доспехе и нагую княгиню?
А ничего! А не найдут! Княгиню — так точно.
Лицо Арины выплыло из полумрака откуда-то сбоку. Склонилось над ним, заколыхалось в отблесках тусклого огня и игре густых теней. Уже не столь прекрасное лицо, как прежде. В иссиня-черных волосах бугрится кровяной колтун. На лбу — содранная кожа. След от не подсохшей еще кровавой дорожки на левой брови, виске и щеке. Жалко… Удар по голове гречанки был нанесен вслепую и, увы, недостаточно сильно. К тому же рукоять меча прошла вскользь.
Зато магия никейской царевны разила наверняка. Тимофей по-прежнему не мог пошевелить ни пальцем, ни бровью.
Он вовсе не ощущал своего тела и был подобен мертвецу, способному видеть и слышать.
Он видел, как…
Княгиня стояла подле него на коленях, будто причитающая баба над павшим в сече кормильцем. Только не убивалась вовсе княгиня — нет. Улыбалась. Арина вновь была в своей длинной сорочке. Она успела даже взять в опочивальне и набросить на плечи теплый плащ с капюшоном.
Он слышал, как…
— Ты очень мил, но очень глуп, Тимоша, — говорила она ему. — Раз уж ты поднял на меня меч, следовало бить насмерть. Сразу, покуда была такая возможность. Теперь — все. Теперь ты мой. Теперь все ТВОЕ станет МОИМ.
Да, он видел и слышал ее, но ответить не мог. Губы не слушались, язык не шевелился. А впрочем…
Карие влажные глаза княгини смотрели и манили, притягивали и затягивали.
… Впрочем, чтобы говорить с ней, сейчас не требовалось слов. Сейчас можно было иначе.
«Что…»
«Что ты со мной сотворила?»
Наверное, она находила это забавным. А может быть, он ей действительно казался милым. Настолько, что Арина позволяла ему задавать вопросы. Она даже отвечала ему.
«Заперла тебя в тебе. И прирастила к себе. Кровью и страстью. Я погрузила тебя в сон наяву, Тимоша. А себя пробудила в тебе. — Она говорила загадками, говорила, не открывая уст — одними глазами, но она говорила. — Все очень просто. Моя кровь на твоих устах, запечатывающий поцелуй — и больше ничего не нужно. Сила крови — великая сила. Сила крови, взмешанная на страсти, — сильнее многократно. А я знаю, как пробуждать страсть в мужчинах. Если бы ты втайне не желал меня страстно и самозабвенно, ничего бы не вышло. Одной моей крови не хватило бы, чтобы свалить тебя с ног и открыть твою память и душу. В общем, старая история. Ты пал жертвой своей страсти. Страсти ко мне. Я польщена, Тимоша».
Много лишних безмолвных слов, слишком много, чрезмерно. А Тимофей уже жаждал узнать другое.
«Что…»
«Что ты задумала?»
Она ответила и на этот раз.
«Взять у тебя то, что потребно мне. У тебя взять и ИЗ ТЕБЯ. Ты открыт предо мной, Тимоша, и я теперь многое знаю».
«Что…»
«Что ты знаешь?»
Она ласково улыбнулась ему.
«Что Угрим провел тебя через потаенный ход, которым до сих пор никто, кроме самого князя, не хаживал. Что ты вместе с ним переступил порог нижнего подземелья, запечатанный его колдовством. Что ты прошел прочие преграды, поставленные Угримом. И значит, на тебе лежит след его магических печатей. Мне же известен способ, как, используя такие следы, взламывать сами печати. Ты станешь ключом. Моим ключом от Угримова замка. Замка, за которым князь прячет Черные Мощи — ведь именно их он оберегает от чужих взглядов и помыслов, да, Тимоша? Черное тулово твари, вышедшей из мертвого мира. И ее рука… правая рука, которую ты принес своему князю. Чтобы добраться до этих артефактов, мне нужно лишь слиться с тобой и тобою же отворить затворенное. Твоя память, чувства и мысли отведут меня к реликвиям Силы».
«Зачем…»
«Зачем тебе все это нужно, княгиня?»
Нет, Арина ничего от него не утаивала. Наверное, в этом уже не было смысла. Арина отвечала. Честно, гордо, надменно и торжествующе:
«Я — никейская царевна из рода византийских императоров, а не русская княгиня! И я всегда оставалась той, кем являюсь по крови и праву рождения. Пусть ныне Великая Византия утратила былое могущество, но магическая сила Черных Мощей поможет ей вернуть забытую славу. И угадай, кто будет восседать на троне возрожденной империи?»
«Но как…»
«Как же князь? Угрим? Ищерское княжество?»
По губам Арины скользнула презрительная усмешка. Безмолвный ответ вновь зазвучал в голове Тимофея.
«К чему мне горбатый уродец? К чему мне ваш жалкий клочок лесов и болот? Думаешь, ради этого я прибыла сюда? Нет, все не так, Тимоша. Надежное убежище от латинян я могла бы найти и в другом, более достойном месте. Но я внимательно читала древние книги. И книги указали мне, где следует искать Черные Мощи. Книги поведали, что частица их должна храниться здесь. До этой реликвии просто было легче добраться, чем до других. С нее удобнее было начать. Поэтому, и только поэтому, я здесь. Конечно, Угрим хитер. Он никогда полностью не доверял мне и прятал от меня свое сокровище. Но я терпелива, я умею ждать. И я дождалась. Я получу свое. С твоей, Тимоша, помощью».
«Думаешь…»
«Ты думаешь, я стану помогать тебе?»
Ее глаза смотрели в его глаза. В ее глазах таилась нежнейшая из улыбок.
«А ты думаешь, что сможешь противиться? Думаешь, у тебя есть выбор? Думаешь, у тебя есть иная воля, кроме моей?
Я ведь уже объяснила: ты заперт в самом себе, ты спишь наяву. Ты спишь и видишь сон, морок, а бодрствую сейчас я. За себя и за тебя. И в тебе тоже. И ты — мой целиком. Мы с тобой слиты в одно. И МЫ сейчас — это Я. Но никак не ТЫ».
Слова, звучавшие в голове Тимофея, казались бредовыми и пугающими одновременно. Тимофей старательно внимал речам княгини, но никак не мог постичь их сути. Не мог, пока…
«Ну все, хватит болтать. — Княгиня утерла рукавом кровь с лица и, набросив островерхий куколь, прикрыла рану на голове. — Пора идти, Тимоша. Нам пора. Тебе и мне. Мне — главным образом. Но значит, и тебе тоже».
Она поднялась с пола.
Тимофей мысленно усмехнулся. Неужто гречанка надеется поднять его?
«Посмотрим, крысий потрох, как это у тебя полу…»
Почему пол, на котором только что лежал Тимофей, вдруг подался вниз, он сообразил не сразу. Нет, княгиня даже не пыталась его поднимать. Она просто стояла рядом и просто смотрела. Тимофей поднимался сам. Не хотел, но под-ни-мал-ся! И ничего с этим поделать не мог. Тело сейчас слушалось не его. Телом повелевала чужая воля.
И вот он уже стоит на ногах, совершенно их не чувствуя.
«Хорошо, — удовлетворенно кивнула Арина. — Теперь ты видишь: мы едины. Ты делаешь то, что нужно мне. И сопротивляться этому бессмысленно».
Тимофей старался. О, еще как старался! Но все верно. Все бессмысленно. Он словно наблюдал за собственными действиями со стороны и не в силах был ничего изменить.
«Тварь поганая!»
Ярость мешала и рвала мысли…
«Блудливая никейская девка!»
Но Тимофей не чувствовал привычного для такого состояния бурления крови. Ибо даже кровь предала своего хозяина. Кровь текла по жилам спокойно и размеренно, как и требовалось. Не ему, Тимофею, — ворожее-княгине.
«Похотливая гулящая су…»
«Правильно, Тимоша, нам вниз», — насмешливо отозвалось в голове.
Он вдруг понял, что спускается вслед за княгиней по длинной узкой лестнице. С верхнего этажа терема на нижний. Свой меч Тимофей обнаружил на поясе. Когда он поднял клинок с пола и вложил его в ножны, Тимофей не помнил совершенно. К навершию рукояти прилипло несколько длинных черных волосков.
Проклятье! Почему?! Ну почему он не отсек голову проклятой гречанке? Почему не нашел в себе твердости проломить Арине череп рукоятью меча? Почему не смог в последний момент вбить эти карие манящие очи в глазницы и раздавить их там, как поганые грибы? Почему так глупо попал под чары княгини, даже будучи предупрежденным Угримом?
ПО-ЧЕ-МУ?!
Он спускался. Она спускалась. Они спускались. Вместе, по тесной лестнице, бок о бок. Рука Тимофея лежала на мече, но ни от руки, ни от оружия сейчас не было никакого проку. Пальцы были чужими. Совершенно. Все теперь было чужое.
«Теперь ты мой» — так ведь сказала ему княгиня?
По терему они прошли беспрепятственно. Не остановленные никем, миновали княжеские хоромы. Обошли пустующую гридницу…
Вся челядь в столь поздний час спала. Часть княжеской дружины отбыла с Угримом, а те ратники, что остались в Острожце, несли службу снаружи — на городских стенах и на стенах детинца. Только у входа в подвалы стоял одинокий страж со щитом в руке и с мечом на боку.
Арина и Тимофей двигались на него.
Дружинник заметил их. Встрепенулся, шагнул навстречу. Охнул от изумления.
Ермолай! — признал стражника Тимофей. Странно, что Угрим вновь поставил на столь важный пост однажды уже провинившегося гридя. На князя это не похоже. Хотя, наверное, ничего странного нет: Угрим ведь надеется на него, Тимофея. А вот он-то как раз надежды и не оправдал. И Арине позволил выйти из опочивальни. И самого за собой увести.
— Тимофей?! Княгиня?! — смотрели на них округлившиеся глаза Ермолая.
Арина молча шла дальше. Тимофей, утративший власть над собственным телом, следовал рядом.
Дружинник замотал головой:
— Вы уж не серчайте, да только нельзя вам сюда. Никак нельзя.
Слова давались бедняге с трудом, но Ермолай все же встал на дороге. Видимо, урок, преподанный Угримом, был усвоен крепко.
— Князь велел не пущать… — пробормотал Ермолай. — Никого не велел… Тимофей?.. Княгиня?..
Дружинник переводил растерянный взгляд с сотника на гречанку, с гречанки на сотника. Ни он, ни она не останавливались.
Арина первой подошла к стражнику, улыбнулась безмятежно:
— Не тревожься, Ермолаюшка. Тимофей просто проверяет, кто как службу несет. Правда, Тимофей?
«Нет! Останови ее, Ермолай! Изруби в капусту!»
Какое там! Безмолвный вопль так и не вырвался наружу.
— Да, — услышал Тимофей собственный голос — спокойный и твердый. — Просто проверяю.
Язык, как и тело, отказывался повиноваться хозяину. Язык выталкивал чужие слова. Княгиня сделала еще шаг к дружиннику. Тимофей, движимый не своей волей, шагнул тоже, обходя стражника с другого бока.
А Ермолай все вертел головой, отступая к запертой подвальной двери. В глазах дружинника сквозило недоверие. Рябое лицо все аж подергивалось. Видимо, ответ гридя не удовлетворил. Продолжая пятиться, он поднял перед собой щит и потянул из ножен оружие. Нет, не так уж и плох оказался ратник, раз почуял неладное.
— А пошто ты, княгиня, с сотником среди ночи бродишь?
«За Черной Костью она идет, Ермолай! — чуть не стонал от немого бессилия Тимофей. — За силой колдовской, упрятанной Угримом!»
— Не спится мне, Ермолаюшка, вот и вышла прогуляться.
— А кровь откуда на рукаве?
Заметил! Молодец!
— Кровь? — Арина растерянно глянула на перепачканный рукав. — Ах, это?
Пальчик Арины коснулся подсыхающего пятна.
— Так… Поранилась немного. Ты только не шуми понапрасну, Ермолай, не надо…
Палец княгини потянулся к губам дружинника. «Тсс», — словно бы говорила она своим жестом. Ну да, конечно, сначала кровь на уста, потом запечатывающий поцелуй. Тимофей через это уже прошел. Теперь, значит, черед Ермолая?
«Не поддавайся! — беззвучно кричал Тимофей. — Не позволяй себя околдовать. Иначе будешь как я, весь в ее власти!»
Ермолай оказался умнее, чем его сотник. Или просто больше страшился княжьего гнева. Отпрянув от протянутой руки, страж вжался широкой спиной в подвальную дверь. Больше отступать ему было некуда. Слева почти вплотную стояла Арина. Справа — Тимофей.
Ермолай прикрылся щитом, будто прячась за ним, нерешительно поднял свой меч.
— Вы бы того… шли бы себе дальше, а? — взмолился несчастный дружинник. — А то ведь тревогу сейчас подниму.
«Ох, давно пора, Ермолай! Ори, ори в голос, не жалей глотки, зови на помощь, пока не поздно!»
Нет, было уже поздно. Слишком поздно.
Ермолай никак не ожидал того, что случилось. Тимофей тоже. Ибо снова он поступал помимо своей воли. Пока бездонные очи и колдовская улыбка ворожеи-гречанки притягивали взгляд стража, Тимофей действовал. Быстро и решительно, как в кровавой сече.
Раз — меч из ножен. Два — взмах. Три — удар.
Ермолая он бил не так, как княгиню. Нещадно бил, в полную силу — не рукоятью меча, а тяжелым лезвием. Своего дружинника сотник рубил насмерть. «Не-е-ет!» — противился разум. Но отчаянного вопля этого не слышал никто. И никто ему не внимал.
Рука и меч Тимофея в тот момент исполняли чужой приказ. Приказ княгини, которая жаждала любой ценой пройти мимо упрямого стража. Обмануть и покорить Ермолая Арине не удалось, а потому была заплачена другая цена. Жизнь княжеского гридя.
Меч Тимофея ударил по-над краем щита. Негромко звякнув, рассек бармицу под правым ухом, разрубил скулу, вошел глубоко в шею. Хлынула кровь. Выпало из ослабевших пальцев оружие стражника. Грохнул скользнувший с левой руки щит. А затем и сам Ермолай, хрипя и царапая дверь окольчуженной спиной, осел на пол. Дернулся, повалился набок. Да так и застыл на пороге. Голова откинута. Под шеломом кровоточащая рана. В широко открытых глазах на рябом лице — испуг, недоумение, боль, немой упрек.
Стекленеющие глаза смотрели на Тимофея. Снизу вверх смотрели.
«Ты за это ответишь, княгиня! — пронеслось в голове Тимофея. — За все ответишь!»
Насмешливая улыбка гречанки.
«Не перед тобой, Тимоша. Не перед тобой».
Он готов был разорвать проклятую ворожею голыми руками. Но не мог. Руки выполняли другую работу. Оттаскивали в сторону убитого дружинника, освобождая путь к двери.
Бедный Ермолай…
«Ты сдохнешь так же, ведьма!»
«Не от твоей руки».
Ключа у стражника не было, но, чтобы открыть тяжелую дубовую дверь, опытной ворожее ключ и не требовался. Арина прибегла к волшбе. Замки и засовы — не колдовские печати. С ними княгиня расправлялась в считанные секунды.
Легкое движение тонкой изящной длани, тихий шепоток, сухой щелчок, скрип петель… Вход в подвалы детинца был открыт. Кромешная тьма смотрела на них из-за распахнутой двери.
Тимофей полагал, что Арина возьмет светильник или факел, однако княгиня поступила иначе. Шевельнув пальцами и губами, гречанка дунула перед собой. Тут же из воздуха возник язычок желто-красного пламени. И там же, в воздухе, повис. Трепещущий, маленький, но достаточно яркий, чтобы осветить путь, он покачивался над их головами, вырывая из сплошного мрака неровные стены, сводчатый потолок и широкие каменные ступени. От колдовского огня не шел дым и не летели искры. Огонь излучал только свет.
Арина вступила в подземелье. Тимофей тоже сделал шаг вперед. Заставила сделать… Огонек отплыл на шаг дальше. Еще шаг — и новое движение пламени. Это оказалось удобнее, чем бездымный факел Угрима. Магический огонь никейской ворожеи не нужно было даже нести.
Они шли между клетей и порубов. Поворачивали в узких коридорах. Спускались с верхних ярусов вниз. Тимофей и рад был бы блуждать по подвалам детинца без конца, но, увы… Непослушные ноги предательски остановились у стены. У той самой стены.
Колдовской огонек повис над его головой, осветил кладку, запечатанную Угримом.
— Пришли! Наконец-то! — Арина была взволнована настолько, что, забывшись, заговорила вслух. То ли с Тимофеем, то ли сама с собой.
Он не ответил. Ни в голос, ни мысленно. Впрочем, гречанка нуждалась сейчас в его ответах меньше всего.
Тимофей молча стоял между стеной и княгиней. Его правая рука, повиновавшаяся не ему, а ей, легла на холодный камень. Левая коснулась ладони Арины — маленькой и узкой, почти утонувшей в руке Тимофея. Их пальцы переплелись, будто пальцы влюбленных, дотянувшихся друг до друга после долгой разлуки. Арина, прикрыв глаза, что-то сосредоточенно забормотала.
Шла волшба. След Угримовой колдовской печати, оставшийся на Тимофее, должен был взломать саму печать. Так объясняла ему княгиня. Но «должен был» это ведь еще не значит, что взломает?
Запечатанная ищерским князем-волхвом стена пока стояла незыблемо.
У Тимофея зарождалась слабая надежда.
И, едва зародившись, сгинула.
От ладони Тимофея по камням поползли ломаные трещины. Сначала едва заметные, они становились все шире, длиннее. По стене словно били бесшумным тараном с закаленным стальным острием. Мощная кладка начинала разваливаться. Только отваливающиеся массивные осколки не падали с грохотом на пол. Осколки растворялись в воздухе без следа.
Арина не прекращала своего бормотания, Тимофей держал руку неподвижно, хотя ладонь больше не упиралась в камень. Под ладонью теперь зиял провал. Провал ширился. Стена беззвучно осыпалась, исчезала и таяла. Пока проход не открылся полностью.
Магическая печать Угрима не устояла против ворожбы Арины, идущей через Тимофея.
Первым в стену, переставшую быть стеной, вплыл колдовской огонек. Арина вошла следом. Ввела, вовлекла за собой Тимофея…
Потом была знакомая галерея — широкая, извилистая. Галерея закончилась подземным залом, где Угрим встретил Тимофея и Бельгутая. Все здесь было как прежде. Неровный каменный столб, поглотивший черного бесермена. Погасшие факелы, оставленные князем. Неподвижно и нелепо висевший в воздухе Бельгутай, для которого остановлен ход времени. Стена-полог, надежно укрывшая нишу с Кощеевой десницей и вход в тронный зал навьей твари. Хотя так ли уж надежно?
Тимофей остановился напротив запечатанной ниши, последними словами кляня себя за то, что не может пройти мимо. Княгиня мельком осмотрела зал, ненадолго задержала взгляд на одинокой колонне, чуть дольше — на застывшем в последнем прыжке Бельгутае. Хмыкнула, качнула головкой. И забыла обо всем, кроме главного.
И снова Тимофей стоял, раскинув руки, между Ариной и каменной кладкой, стоял, соединяя через себя одну с другой, являясь посредником и ключом к магическому запору.
Княгиня опять затянула свою колдовскую песнь без музыки и внятных слов. Тимофей ждал. Неужели и эта стена не устоит? Неужели падет и эта преграда? Неужели Черная Кость… обе Кости достанутся гречанке?
Стена не устояла. Преграда пала. А Кости? Достались? Ей? Или…
Что это…
Как это…
… случилось?!
… произошло?!
Нет, кладка-печать на этот раз не разваливалась постепенно и не рассеивалась отдельными кусками. Кладка исчезла, растаяла, испарилась вся, сразу, вдруг. Будто сорванная, будто разорванная неведомой силой изнутри, из ниши.
Кратчайший миг, неуловимая доля мгновения — и холод камня вдруг сменился теплом… Теплом человеческой длани!
Чужая рука схватила его руку.
В голове взорвалось. Вспышка. Яркая, слепящая.
И — боль. Острая, непереносимая. Словно одномоментно полыхнули тысячи молний, словно кто-то ворвался, вклинился, ввинтился в мозг.
Кто?!
Темная горбатая фигура выступила из-за разверзшейся стены…
Князь? Князь!
Но откуда?! Как?! Почему?!
Угрим — и никто иной — стоял в открывшейся нише и цепко держал Тимофея. Губы князя-волхва что-то беззвучно шептали, пылающие глаза смотрели сквозь сотника. На то, что было за ним. На ту, что была за ним.
Княгиня взвизгнула. Попыталась оторваться, отскочить от Тимофея. Но его рука уже крепко, до хруста, сжала ее руку. И это не было осознанным действием и поступком Тимофея. И уж тем более это не было приказом гречанки.
Теперь все изменилось. Теперь все было иначе. Тимофей отчетливо ощутил: не чужая воля пульсирует в нем. Чужие. Воли. Внутри его теперь словно жили два человека. И эти двое, бесцеремонно отпихнув в сторону его, Тимофея, истинного хозяина сотрясающейся телесной оболочки, сошлись друг с другом в жестокой схватке. Два чародея бились в нем. Друг против друга. И за него. И посредством его.
Княгиня безуспешно вырывалась, сильные пальцы Тимофея нещадно мяли нежную ладошку Арины. Рука княгини никак не могла выскользнуть из руки воина. А за другую руку Тимофея мертвой хваткой держал Угрим.
Колдовской огонек ополоумевшим светляком метался над их головами. По стенам и сводам бегали тени.
Неведомые магические токи заполняли и переполняли Тимофея, шли штормовыми волнами через тело и душу. Растянутый, распятый меж волхвом и чародейкой, он бился в трясучке и беззвучно выл диким зверем.
Все закончилось столь же внезапно, как и началось. То ли Угрим отпустил руку Тимофея, то ли Арина смогла-таки выдернуть измятую ладонь из его пальцев. Так или иначе, но колдовская связь прервалась. И словно железный шар, набитый заморской гремучей смесью, взорвался у открывшейся ниши.
Их всех отбросило в разные стороны. Тимофея свалило с ног. Арину — тоже. Один лишь Угрим сумел устоять.
Язычок колдовского пламени вновь неподвижно замер в воздухе. Тени прекратили свою безумную пляску. Мягкая, оглушающая тишина навалилась на уши.
Тимофей ощутил тупую ноющую боль во всем теле, ломоту в костях и покалывание в коже. И радость — дикую, безграничную. Боль означала возвращение утраченных чувств и былой власти над телом. Он, правда, обретал свою плоть не сразу, постепенно. Руки и ноги еще плохо повиновались — дрожали, подергивались, тряслись. Но все же он не являлся более беспомощным сторонним наблюдателем собственных поступков. И не было ни в нем, ни над ним чужой воли. Ничьей иной, кроме его, Тимофея, воли. Колдовское заклятие Арины утратило силу.
И нужно лишь немного времени, нужно только чуток подождать… окончательно ПРИЙТИ В СЕБЯ. Полностью в себя вернуться. И все будет в порядке.
— Крысий потрох! — счастливо прошептал он.
Язык уже слушался.
Тимофей медленно поднял голову, в которой роилось великое множество вопросов. Однако чутье подсказывало: сейчас их лучше не задавать. Сейчас не время.
Угрим стоял над распростертой княгиней. Невысокая кряжистая горбатая фигура, широко расставленные ноги, сжатые кулаки…
Арина тихонько всхлипывала, поглаживая левой рукой правую ладонь, помятую Тимофеем.
— Ну, здравствуй, княгинюшка, что ли… — Князь-волхв ощерился недоброй улыбкой. — Не это ли ты здесь искала?
Угрим кивком указал назад — за порушенную стену.
Там, в полумраке глубокой ниши, виднелся прозрачный самоцвет с Кощеевой десницей.
— Знаю-знаю, что искала, не отпирайся. Теперь-то я все про тебя знаю. Но вот незадачка-то какая: искала Кость, а нашла меня. Не ждала небось такой встречи, а, лада моя?
Арина, перестав стенать, подняла глаза на Угрима. Слезы уже высохли. В больших карих очах гречанки не было мольбы, в них пылала только ненависть. Княгиня так и исходила, так и сочилась ею. Видимо, случилось то, после чего никейской ворожее не имело смысла утаивать свои истинные чувства.
— Ты смогла подчинить Тимофея своей воле, — продолжал князь, глядя на супругу сверху вниз. — Благодаря ему, вернее, благодаря следу моей печати, оставленной на нем, ты открыла себе путь к Черной Кости. Но и открылась сама…
Княгиня медленно поднималась с пола. Сначала на колени.
Тимофей чувствовал, как его тело отходит от шока и наливается силой. Тело становилось все послушнее. Скоро он встанет тоже. Скоро спросит с проклятой гречанки. За все спросит. Вряд ли Угрим будет возражать.
— Чтобы обрести над человеком полную власть, следует слиться с его сущностью, — звучали в тишине подземелья слова князя-волхва. — А для этого необходимо убрать между собой и им все магические препоны. Тебе пришлось снять перед Тимофеем свою искусно сплетенную колдовскую защиту. Само по себе это не опасно. Мой сотник не силен в чародейских хитростях. Он был полностью в твоей власти и не смог бы проникнуть в твои помыслы и в твою память. Зато это сумел сделать я — с его помощью и при его посредничестве. Здесь, — Угрим окинул взглядом древние стены, чуть задержал взор на Черной Кости, — у меня для этого достаточно силы. Когда Тимофей стал связующим звеном между нами, ты не успела вновь возвести свою магическую защиту. Ты не смогла вовремя отгородиться от него, а значит, и от меня. И я узнал все, что ты так долго утаивала. Я знаю, зачем ты приехала сюда и для чего стала мне женой, Арина. Я знаю, что поведали тебе цареградские книги. Мне известно, где искать Черные Кости, которых у меня нет. Пока — нет.
Тимофей невесело усмехнулся. Вот, оказывается, в чем дело! Княгиня, используя его, не могла укрыться от него за непроницаемым колдовским щитом. А потому Тимофеем воспользовался князь. Пока руки касались рук, пока Тимофей соединял волхва и ворожею, Угрим заглянул через него в прекрасную головку своей супруги. Брр… Тимофей вспомнил тот жуткий момент, когда в нем столкнулись две чужие воли, две чародейские силы, ему не принадлежавшие.
Выходит, все было подстроено?
Похоже на то. А как подстроено, каким образом князь-волхв оказался там, где его ждали меньше всего, — это не важно. Важно, что Тимофей был всего лишь ключом. Для княгини — ключом к Черной Кости. Для князя — к тайнам княгини. Неприятно осознавать такое. Но было именно так, а не иначе.
— Я узнал от тебя все, что хотел, — говорил тем временем Угрим. — И на что ты мне теперь, Арина? Какой мне от тебя прок?
Гречанка уже стояла не на коленях — на ногах. В полный рост.
— Коли я тебе не нужна, отпусти меня, князь, — гордо вскинула подбородок никейская царевна.
— Отпустить? — усмехнулся Угрим. — Это неразумно и опасно. Тебе многое известно, Арина. А я бы не хотел, чтобы твои знания достались кому-либо из посвященных. Ты долго рвалась сюда, так оставайся же здесь навеки!
С княжеских перстов полыхнуло ярко-синим. Вот такой же волшбой Угрим остановил Бельгутая. Видимо, князь и Арину тоже намеревался запереть во времени. Но никейская ворожея, в отличие от ханского посла, была знакома с подобной магией. Более того: гречанка умела противодействовать ей. Руки княгини встретили поток колдовского света, раздвинули его, отбросили в стороны.
Угрим нанес второй удар — сразу же, без промедления. Мановение княжеской длани было едва заметным. Шепот — неслышным. Зато последствия…
Треск, грохот, сотрясение земной тверди, пыль столбом, ручейки осыпающейся сверху щебенки. Вокруг княгини, прямо из пола выросло плотное земляное кольцо. Крутой вал скрыл Арину почти с головой, отрезав ей пути к отступлению. Вал рос и сжимался, словно петля татарского аркана, грозя задушить, схоронить княгиню заживо.
Отвесные, утрамбованные магией земляные стенки подступали к гречанке почти вплотную, а князь уже творил новую волшбу. Из сводчатого потолка рухнула плита размером со створку крепостных врат. Глыба должна была либо раздавить Арину в лепешку, размазать ее, смешать с земляным валом и погрести под собой, либо вобрать в себя как черного бесермена, вмурованного в каменный столп.
Должна была, но…
Растопыренные пальцы княгини, окутанные искрящимся маревом, взметнулись вверх, навстречу камню. Звонкий вскрик ворожеи — и плита раскололась, словно разбитая снизу гигантским молотом. Ни один осколок не задел гречанку. А вот Тимофей едва успел откатиться из-под крупного обломка.
Арина развела руки, затем быстро, с хлопком свела их перед собой и так же быстро хлопнула ладонями сзади, за спиной. Земляное кольцо вокруг нее рассыпалось, как сухой песок под порывом ветра.
А Угрим бил снова. Обе длани князя теперь были направлены вниз. И теперь уже утоптанный земляной пол под ногами княгини обращался в песок. Сыпучий, зыбучий… Вот такая же зыбь затянула в себя мертвого гнедка Тимофея и живую лошадь Бельгутая.
Арина провалилась в проседающую воронку по колено… по пояс… по грудь… Однако утопить гречанку полностью Угрим не смог. Тонкие гибкие руки княгини успели выписать в воздухе знак, губы выплюнули слово.
Прогнувшийся, просевший, провалившийся, утекающий из-под ног ворожеи пол вздыбился холмиком надежной тверди, выпихнул Арину из сыпучего плена. И княгиня смогла нанести ответный удар. Ее рука огладила колдовской огонек, все еще висевший в воздухе. Язычок пламени мгновенно взбух, разросся до размеров пылающей бочки. Легким движением пальцев Арина метнула огненную «бочку» в лицо Угриму.
Князь отмахнулся. Плотный ком пламени разорвался в паре локтей от его головы и мелкими клочьями разлетелся по зале. Множество огоньков забрызгало стены, своды, неподвижно повисло в воздухе. Словно тысяча свечей, вспыхнуло разом и всюду. Загорелись два факела, торчавшие из стен и попавшие под пылающие росплески.
Один огонек угодил в левый наруч Тимофея. Наруч пришлось спешно отцеплять: жар палил руку даже сквозь броню. Другая капля пламени прожгла насквозь взметнувшуюся, да так и застывшую в движении полу Бельгутаева цува. Еще два огня коснулись Арины, заставив гречанку вскрикнуть и отступить на шаг. Княгиня сбросила с себя тлеющий плащ с капюшоном, разорвала легкую загоревшуюся ткань сорочки.
И вновь Арина предстала перед Тимофеем нагой. Сейчас, в ярком свете сотен пламенных язычков, смуглое стройное тело гречанки казалось особенно соблазнительным. Невольно отвлекшись на ведьмаческую красу, Тимофей не сразу заметил, что сброшенные одежды княгини вовсе не пали на пол.
Одеяния Арины, видимо, обрели часть ее силы. Разгораясь уже сами все сильнее, все ярче, плащ и сорочка, будто подхваченные вихрем, вдруг метнулись к князю. На этот раз огонь приближался к Угриму не по прямой предсказуемой траектории, а стремительными зигзагами, петляя и кружась. С двух сторон сразу. Хлопали о воздух полы плаща, устрашающе мотался пылающий островерхий куколь. Горящая сорочка словно норовила заключить князя в жгучие объятия. Гудело усиливающееся колдовское пламя.
Казалось, будто два огненных силуэта, лишь отдаленно напоминавшие человеческие, быстро и яростно атакуют ищерского Угрима. Впрочем, недостаточно быстро.
Князь поймал плащ княгини на заключительном прыжке-взлете — в трех саженях от себя. Взмах, рубящий удар наискось, сверху вниз, — и словно длинный незримый клинок, являвшийся продолжением княжеской ладони, смял оживший плащ. Подрубил, убил. Припечатал. Лишил силы. Пылающий плащ тряпкой обвалился на пол. Тяжело рухнул, подняв тучу искр.
А в следующий миг — еще удар. Той же рукой, тем же невидимым мечом. Но уже снизу вверх. Полыхающая сорочка, вздернутая волховской силой, взметнулась вверх, под самый свод. Обессиленно обвисла, медленно опала, опустилась.
Две смятые кучки лежали по обе стороны от князя. Лежали, догорали…
Наступила пауза. Передышка. Время оценить силу и умение противника после первой пробы сил.
Чародей и ворожея, зорко наблюдая друг за другом, переводили дух. Каждый старался предугадать намерения врага и до последнего момента сохранить в тайне свои. И Угрим, и Арина стояли на месте. Лишь плавно двигались руки, творившие пассы. Губы беззвучно шептали заклинания, не предназначенные для чужих ушей. Но при этом князь и княгиня изыскали возможность обменяться ничего вроде бы не значащими фразами.
— Ты полагаешь, что справишься со мной так просто? — скользнула по бледному лицу Арины слабая улыбка. — В этом месте, пропитанном Силой?
— А ты полагаешь, что долго продержишься в месте, которому я хозяин?
Они разговаривали друг с другом спокойно, уверенно, насмешливо. Только все было неискренним, напускным: и спокойствие, и уверенность, и даже насмешка. Об этом свидетельствовали напряженные позы и глаза, цепко следящие за глазами противника. Даже не будучи чародеем, Тимофей почти физически ощущал колдовские флюиды, заполнявшие залу. Воздух подземелья, казалось, вибрировал от магических токов, а волхв и ворожея беседовали, как ни в чем не бывало.
Тимофей знал такую хитрость. В обычных, не чародейских, поединках она применялась тоже. Слова говорились не столько для того, чтобы убедить или запугать. Слова нужны были, чтобы отвлечь врага перед решающим ударом. Или чтобы разъярить его, заставить утратить бдительность, вынудить к непродуманной атаке.
А время шло. Тимофей почувствовал, что тело уже подвластно ему полностью. Противная дрожь в руках прекратилась, пальцы вновь были способны крепко ухватить рукоять меча, а ноги — твердо стоять и быстро двигаться. Пора было подниматься. Вмешиваться было пора.
Он встал, стараясь не привлекать к себе внимания княгини. Вынул из ножен меч. На него не смотрели. Пока…
Но, похоже, его услышали.
Княгиня больше ждать не могла и потому нанесла удар первой.
Шаг вперед. Чуть подогнутые колени. Выставленные перед колыхнувшейся грудью руки. Выгнутые узкие ладони. Тонкие гибкие запястья, выставленные вовне. Толчок…
Воздушная волна брошена в князя.
И она оказалась отнюдь не безобидной. Незримый, пропитанный магией поток, коснувшись утоптанной земли, взрыхлил пол зала, словно многозубовая борона. Широкая борозда потянулась к Угриму, обозначая движение затвердевшего воздуха.
Князь встретил атаку гречанки тем же способом. Угрим тоже шагнул вперед, вытягивая руки, резко толкая воздух выставленными перед собой ладонями…
Вторая невидимая борона устремилась навстречу первой. Две воздушные волны гулко ударили друг в друга. Между княгиней и князем красным, зеленым и синим полыхнула колдовская радуга. Столбом поднялась пыль. Сверху, с плит перекрытия, посыпалась земля. Маленькие трещинки, будто паутина, покрыли ближайшую стену.
Свечение, разделявшее Арину и Угрима, усиливалось. Трехцветная дуга свернулась в сияющее кольцо с небольшой щит размером. Именно оно, по всей видимости, являлось средоточием и центром противоборствующих магических сил. Кольцо то надвигалось на княгиню, заставляя ее пятиться, то отпихивало назад Угрима. Вероятно, от того, кто кого сумеет прижать к стене и впечатать в камень, зависела сейчас победа.
Ворожея и волхв не отступали, не уворачивались, а лишь тупо давили друг друга воздушным прессом, но при этом связывали и себя, и противника, лишали один другого свободы маневра.
Вытянув руки к рукам и вперив глаза в глаза, князь и княгиня, пошатываясь, поочередно наступали и отступали. Ненамного — на шаг. На полшага. На четверть шага. Лица обоих налились кровью. Видно было, как дрожат мелкой дрожью ладони и обнаженная грудь Арины, как трясутся от напряжения руки и пальцы Угрима.
Эти двое напоминали Тимофею быков, упершихся рогами друг в друга. И то, что в обычной жизни кряжистый князь-горбун был сильнее и тяжелее княгини, сейчас ничего не значило. Ровным счетом ничего. В этом поединке все решали не физическая сила и вес, а колдовское умение. Чародейским искусством Угрим и Арина, похоже, владели в равной мере. Быть может, никейская царевна, долго и усердно изучавшая древние книги, в чем-то даже превосходила ищерского волхва. Очень может быть, что Угрим недооценил ее с самого начала. Потому и не справляется князь в одиночку.
В одиночку — нет, но ведь их сейчас двое. И они не на рыцарском турнире. И зарубленный Ермолай — его, Тимофеевой, рукой зарубленный по воле Арины — еще стоит перед глазами.
Тимофей медленно приближался к Арине. Колдовские блики отражались на обнаженной стали. Княгиня метнула в его сторону быстрый злой взгляд. Чуть заметно двинула не ладонью даже — пальцем. Одинокая бороздка отделилась от перепаханного пола в середине залы и устремилась к Тимофею.
Наверняка в его сторону была направлена лишь малая толика чародейской силы княгини, но и это оказалось весьма ощутимым. Его словно сшибло тараном, отшвырнуло в сторону, бросило наземь, вырвало с корнем левый наплечник, разорвало кольчугу и вспороло толстый мягкий поддоспешник. Не будь на нем надежной брони и плотной стеганой куртки — переломало бы кости, смяло бы нутро, содрало бы кожу с мясом. А так — ничего. Так вроде обошлось…
Однако отлеживаться было некогда. Тимофей вскочил на ноги. Ага! Княгиня дорого поплатилась за неудачную попытку расправиться с ним. Угрим, воспользовавшись кратким мгновением, когда Арина отвлеклась на Тимофея, сумел оттеснить гречанку на пару саженей назад. Княгиня едва устояла, пригнувшись всем телом, словно противясь буре. Стройные голые ноги гречанки аж скользили по земляному полу.
Арине все-таки удалось остановить сияющее кольцо, неумолимо движущееся в ее сторону. А вот Тимофея — нет. Он снова приближался к княгине, обходя ее с другого бока.
— Арина, ты не способна сражаться против двух противников сразу, — послышался голос Угрима. — Продолжая поединок со мной, ты подставляешься под удар Тимофея. Занявшись им, ты окажешься беззащитной передо мной.
Князь стремился внести смятение в сердце супруги. А Тимофей мягким кошачьим шагом подходил к обнаженной гречанке. Жалко, ох жалко рубить столь прекрасное тело! Но на этот раз он будет рубить. Насмерть, сплеча. Как его заставили рубить Ермолая. Вот только подобраться бы поближе!
Арина словно почувствовала его мысли. Княгиня вновь шевельнула ладонью, но на этот раз Тимофей был начеку и успел вовремя отскочить с пути метнувшейся к нему борозды. Борозда вспорола пол слева от него, уткнулась в стену за спиной. Второй удар княгини, судя по всему, оказался сильнее первого: мощная древняя кладка вздрогнула, осыпалась крошкой битого камня. От такого не спас бы никакой доспех…
Впрочем, и расплата за содеянное была гораздо ощутимее.
Арина вскрикнула: отброшенная Угримом, она с трудом удержалась на ногах. Княгиня находилась сейчас возле висевшего в воздухе Бельгутая. Отступать было слишком опасно. До каменной стены, о которую князь-волхв намеревался размазать супругу, оставалась пара-тройка шагов, не больше. Дальше была смерть.
— Тимофей уже не в твоей воле, — продолжал Угрим, наседая. — Скоро он до тебя доберется. И уж поверь мне, хороший воин, действующий по своему усмотрению, лучше, чем горящая одежда, влекомая магией.
Взгляд князя скользнул по дотлевающим сорочке и плащу ворожеи. Арина попыталась воспользоваться этим, но не очень успешно. Ей удалось выиграть полшага — не больше.
— Нас двое, Арина, — процедил сквозь зубы Угрим. — Ты одна. И ты обречена.
Прекрасное лицо гречанки исказила кривая усмешка.
— Да, вас двое, князь, — через силу прохрипела Арина. — Но и я не одна. Здесь есть еще кое-кто, у кого, я думаю, будут к тебе свои счеты.
Она позволила Угриму вновь отбросить себя назад и припечатать к стене. Но взамен…
Нет, княгиня не ударила Тимофея в третий раз. Ее ворожба была обращена в другую сторону. Слабое мановение пальцев Арины и краткое колдовское слово освободили Бельгутая из полона времени.
С застывшей в воздухе человеческой фигуры брызнули синие искры, и татарский нойон завершил свой затянувшийся прыжок. Бельгутай рассек ножом пустоту. Мягко приземлился на пол. Разъяренно, с выкриком выдохнул. Глянул вокруг шалыми глазами.
На миг изумление промелькнуло на лице степняка. Но лишь на миг: ханский посол был хорошим воином, он быстро соображал и так же быстро действовал. И еще быстрее выбирал врага, которого следовало устранить в первую очередь. И союзника, который мог помочь одолеть врага.
В следующее мгновение Бельгутай атаковал.
Ищерского князя, конечно.
Угрим сосредоточенно двигал на гречанку сияющий колдовской круг. Прижатая к стене невидимым прессом, Арина хрипела и корчилась. Руки княгини — уже не выставленные вперед, а раскинутые в стороны — пытались хоть немного отодвинуть плотную воздушную стену, навалившуюся на нее. Налитая высокая грудь сплющивалась, растекалась по ребрам, словно придавленная гигантской стопой.
Колдовской круг приближался.
Арина сопротивлялась, как могла.
Бельгутай с занесенным ножом бежал к Угриму.
Забыв об Арине, Тимофей метнулся было наперерез степняку, но вовремя остановился. Широкая борозда, пропахавшая пол, отделяла его сейчас от ханского посла. Над бороздой сиял колдовской красно-зелено-синий круг и гудел воздух.
Тимофей тронул кончиком меча вибрирующую пустоту над бороздой. И едва успел отдернуть руку. Меч раскололся надвое — от острия до набалдашника рукояти. Упавшая наземь сталь разбилась, будто глиняные черепки. Путь преграждала незримая, но непреодолимая стена. И обегать ее времени не было: Бельгутай занес руку с ножом, так и не добежав до Угрима.
«Метнет!» — пронеслось в голове Тимофея. Засапожник-хутуг вообще-то плохо приспособлен для метания. Однако, брошенный опытной рукой, он вполне может нанести серьезную рану.
— Кня-а-аже! — вскричал Тимофей. — Берегись! Нож!
Татарин швырнул свое оружие с разбега, с полудюжины шагов. Засапожник, вертясь, полетел в неприкрытое горло Угрима.
Князю пришлось отвести правую руку от Арины. Угрим направил сжатый кулак на нож. Хутуг звонко переломился в воздухе. Кривое лезвие вонзилось в земляной пол у ног Угрима, рукоять ударила в потолок над его головой и отлетела за спину князя. Теперь от чародейского поединка отвлекся уже Угрим. И Арине хватило секундного послабления, чтобы выскользнуть из-под магического пресса. Княгиня отпрянула от стены.
Трехцветный магический круг, не встречая более никакого сопротивления, беспрепятственно вошел в древнюю кладку. Вошел и погас. Гудение воздуха, взбороздившего земляной пол, стихло. Камень был вмят в камень. А продавленная в стене дыра оказалась столь глубока, что в ней поместилась бы охотничья рогатина. Увы, вся колдовская мощь была потрачена впустую.
Эта схватка тоже окончилась вничью. Княгиня с исцарапанной о камни спиной по-прежнему стояла на ногах. Арина хрипло дышала, но тонкие смуглые руки уже плели в воздухе замысловатые магические пассы. Покачивалось в неведомом ритме и голое тело. Изгибаясь по-змеиному, княгиня обманными маневрами старалась сбить противника с толку, не позволяла ему сосредоточить магический удар в одной точке и всячески стремилась пробудить крайне неуместное в этом бою желание мужчины к женщине.
Заморская ворожея извивалась в таинственном, влекущем, будоражащем танце, ничуть не стесняясь своей наготы, а наоборот, выставляя ее напоказ. Это была обычная женская хитрость, но Арина старалась больше, чем любая из женщин. И хотя не время было сейчас любоваться прелестями прекрасной гречанки, Тимофею стоило немалых трудов отвести глаза от этих высоких грудей и округлых бедер и прогнать ненужные мысли. Бельгутай — и тот на пару мгновений прилип к княгине вожделеющим взглядом.
Один только Угрим не отвлекался на соблазнительно-гибкое тело Арины. Угрим неотрывно смотрел лишь в ее влажные карие глаза. И отнюдь не влюбленно смотрел. Князь-волхв тоже совершал плавные движения руками. И двигался сам, меняя стойки, позы, место расположения. Он словно уклонялся от невидимых стрел и одновременно танцевал последний смертельный танец с супругой. А может, и в самом деле уклонялся. А может, действительно танцевал. Кто их, этих чародеев, знает…
Судя по всему, близилась кульминация затянувшегося противостояния. Угрим и Арина готовились к решающему удару. Каждый вбирал в себя силу — столько, сколько мог, сколько успевал, сколько умел — и зорко следил при этом за движениями противника. Оба — и волхв, и ворожея — не видели сейчас ничего, кроме друг друга.
А значит, с Бельгутаем надлежало разбираться Тимофею. И без оружия притом. Если степняк вновь встрянет не в свое дело, то придется. А ведь встрянет же!
Татарский нойон мягким кошачьим шагом приближался к Угриму.
Тимофей встал между ним и князем.
— Бельгутай! Не надо! Не лезь! — предупредил он по-татарски, еще надеясь образумить, уговорить, остановить…
Но Бельгутай будто оглох. Татарин упрямо шел вперед.
Что ж, ладно… Тимофей поднял кулаки. Черного бесермена ему удалось утихомирить с одного удара. Сколько выдержит Бельгутай?
Когда он уже заносил руку, целя в неприкрытую шеломом голову татарина, степняк вдруг резким нырком ушел вправо — в сторону и от Тимофея, и от Угрима. Ханский посол бросился вовсе не на князя. Бельгутай метнулся в темную нишу за его спиной. К Кощеевой Кости.
Видимо, от взгляда Угрима не укрылся неожиданный рывок Бельгутая. Или князь распознал замысел нойона каким-то иным способом. Глаза князя-волхва по-прежнему смотрели на Арину, руки все так же выписывали в воздухе сложные пассы, но…
— Останови его, Тимофей! — приказал Угрим.
— Не отдавай ему Кость! — взвизгнула Арина.
Княгиня тоже все заметила и все поняла. И она тоже не желала, чтобы Бельгутай вынес Черную Кость из подземелья.
Ну да, конечно, гречанка ведь сама претендует на древнюю реликвию. Как и Угрим. Но ни князь, ни княгиня не могли сейчас прервать поединок и задержать татарского нойона своими силами. Ни тот ни другая не позволяли себе отвлечься даже на краткий миг, ибо каждый способен был в любой момент нанести противнику смертельный удар.
А Бельгутай уже подхватил кристалл с десницей Кощея. Сдернул со стены один из горящих факелов. Бросился к выходу из зала.
Что ж, шансы у него были. Широкая подземная галерея выведет его в подвалы детинца. Потаенный ход, запечатанный Угримом и взломанный Ариной, открыт: княгиня не потрудилась замуровать его снова. Или не смогла сделать этого, что теперь, впрочем, не важно. А если Бельгутай выберется из подвалов в детинец, то наверняка найдет способ уйти и из города. Дружины в крепости сейчас — кот наплакал. Ратники, стоящие в карауле, высматривают ворога снаружи. Вряд ли страже придет в голову, что кому-то понадобится среди ночи бежать из Острожца. Да и кто осмелится задерживать обладателя охранной золотой пайцзы? Кто посмеет навлекать на город гнев татарского хана? Тем более в отсутствие князя…
Тимофей бросился за степняком. Настиг Бельгутая у выхода в галерею. Прыгнул сзади. Сбил. Повалил. Нойон выронил факел, однако не выпустил из рук яйца-кристалла.
— Отдай! — прорычал Тимофей по-татарски.
— Это добыча великого хана! — яростно выплюнул ему в лицо Бельгутай. — Черная Кость принадлежит Огадаю!
— Отдай! — повторил Тимофей.
Кое-как ему удалось подмять под себя степняка, но вырвать прозрачный саркофажец из цепких пальцев оказалось непросто.
Тимофей размахнулся. Ударил.
Бельгутай, мотнув головой, увернулся. Кулак прошел вскользь, лишь оцарапав выступающую скулу степняка. Татарин ответил. Лежа на спине, нойон обрушил острый конец кристалла на голову Тимофея.
Удар пришелся под край шелома, в правое ухо, прикрытое гибкой бармицей. Острая резкая боль затмила взор. Бельгутай спихнул с себя Тимофея, вскочил на ноги. Но далеко отбежать ханский посол не успел. Тимофей схватил татарина за лодыжки. Дернул на себя, вновь опрокидывая на земляной пол. На этот раз яйцевидный кристалл все же выскользнул из рук Бельгутая.
Пальцы Тимофея вцепились в металлические бляхи на кожаном панцире кочевника. О край панцирной пластины сломался ноготь, но Тимофей даже не почувствовал этого. Бельгутай тоже схватился за его кольчугу, царапая пальцы в кровь, перевалил Тимофея через себя, отпихнул, потянулся к Кости.
Но Тимофей достал ее первым. Вышиб мыском сапога из рук Бельгутая, ударил не глядя — лишь бы подальше, посильнее. Куда-то в сторону…
В сторону?
Проклятье! Прозрачный кокон с Кощеевой десницей катился в сторону княгини!
К голым ногам Арины!
Но ведь не посмеет же гречанка отвлечься! Сейчас, когда глаза Угрима неотрывно смотрят в ее глаза, а руки князя творят смертельную волшбу. Не станет же так рисковать?!
Она посмела! Стала!
Быстро нагнулась. Схватила Кость.
Угрим ударил в тот же миг. Всей собранной силой.
Ослепительно яркий белый свет выплеснулся на княгиню из рук Угрима, как молоко из крынки. Свет должен был накрыть гречанку целиком — с головы до ног. Должен был смыть ее, стереть без следа.
Не накрыл. Не смыл. Не стер.
Арина подняла Кощееву Кость и прикрылась ею как щитом. Что-то коротко шепнула…
Поток убийственного света отразился от граненого бока кристалла, разорвался, разошелся вправо и влево, вверх и вниз. Пол у ног княгини полыхнул алой дымящейся полосой. По стене, за плечами никейской ворожеи, вязким багровым водопадом потек расплавленный камень. Закапали огненные капли со свода.
Угрим вскинул над головой руки, торопливо вбирая силу из Кости, что была уже в ладонях Арины, и готовясь к новому удару. К княгине со всех ног бежал Тимофей. За ним спешил Бельгутай, по глубокому убеждению которого Черная Кость могла принадлежать только хану Огадаю и никому иному.
Расстановка сил изменилась. Теперь гречанке предстояло биться сразу с тремя противниками: с одним могущественным колдуном и с двумя опытными воинами.
Она предпочла поступить иначе. Арина резко развернулась и быстро-быстро, крест-накрест перечеркнула Черной Костью оплывавшую после Угримова удара стену. Стена расступилась. На ее месте открылась тьма, едва подсвеченная изнутри разноцветными искрами.
Темная Тропа! Тимофей все понял: Арина уносила ноги. Колдовской путь был сейчас единственным доступным для нее путем к отступлению.
Угрим яростно взревел. Яркая огненная стрела, пущенная князем, пронеслась над головой Арины и исчезла во мраке Тропы. Там магическое пламя обратилось в еще одну искорку — далекую и безобидную. Не попал князь! Не сумел! Поторопился!
Тимофей с разбега перепрыгнул через дымящуюся полосу на земляном полу. Гречанка бросилась в темную дыру, как в омут. Гибкое стройное тело мелькнуло в колдовских огоньках, длинные растрепанные волосы взметнулись над смуглыми плечами.
Вот в них-то и вцепился Тимофей. В последний миг он успел-таки подскочить к Тропе. Схватил! Левой рукой. Мертвой хваткой…
Взвизг Арины донесся как сквозь густой туман. Сама княгиня уже почти сгинула там, в искрящемся мраке, но ее волосы, захваченные пятерней Тимофея, еще были здесь, в подземном зале.
Наматывая тугие черные космы на кулак, Тимофей что было сил тянул ворожею на себя. И вы-тя-ги-вал!
Из зияющей дыры в стене показалась голова княгини, обнаженные плечи, спина…
Отчаянный, неистовый, пронзительный визг теперь заполнил всю подземную залу. Но вряд ли никейская чародейка просто визжала от боли. Бессильная ярость Арины — вот что звенело сейчас у Тимофея в ушах.
— Держи! — Неподалеку стоял, разведя руки, Угрим. Меж дланей князя мерцало наливающееся силой свечение. — Держи ее, Тимофей!
Видимо, князь-волхв намеревался ударить еще раз — самый последний. Убить княгиню намеревался? Или закрыть Тропу?
И Бельгутай был уже совсем близко. Степняк, похоже, больше полагался на обычную человеческую силу, а не на магию.
Еще секунду удержать бы Арину. Полсекунды хотя бы…
Княгиня вдруг извернулась.
Тимофей увидел лицо гречанки. И куда только подевалась былая краса? Яростный ведьмин оскал, пылающие ненавистью и страхом глаза, слипшиеся волосы, разбитый лоб…
Арина, будто младенца, прижала саркофаг с Костью к левой груди, а правую руку выбросила назад, за спину. Вывернутая кисть со скрюченными пальцами мелькнула у головы Тимофея, и он, повинуясь скорее инстинкту, нежели разуму, отбил ее наручем. Едва успел. Но успел. Но вовремя.
Из центра узкой ладони ударил тонкий, голубоватого цвета луч. Колдовской луч этот, как булатным ножом, срезал кусок мелкокольчатой бармицы над правым виском Тимофея, едва не распорол ухо и шею. Блеснул стальным отсветом, ушел за плечо. Сзади послышался вскрик Бельгутая…
Магическое лезвие, обращенное против Тимофея, случайно задело ханского посла. Краем глаза Тимофей заметил, как степняк, схватившись за правую ногу, оседает на пол. Самого же его лишь обдало холодом — будто заиндевелой шершавой доской приложили справа. Стылая, соприкоснувшаяся с леденящим лучом бармица и шелом морозили голову даже через толстый подшлемник.
А вывернутая ладонь Арины вновь целит в лицо! И если хоть немного промедлить…
Тимофей медлить не стал.
Правой — свободной — рукой он ударил машинально, не раздумывая. Без замаха, но быстро и в полную силу. Как привык бить, чуя смертельную угрозу. Совсем не так, как прежде приласкал Арину рукоятью меча.
Кулак Тимофея обрушился на темя княгини. Княгиня ахнула. Голова ворожеи мотнулась в сторону. Стройные ноги подогнулись. Смуглое голое тело без чувств завалилось вперед — во мрак Тропы. Выскользнувший из-под левой груди кристалл полетел туда же. А Тимофей…
Тимофей растерянно замер, глядя то на левую руку, опутанную женскими волосами, то на правый кулак с зудевшими костяшками. Вот ведь крысий потрох! Не подрассчитал он малость. Дюже сильно шарахнул. Княгиня от удара дернулась так резко, что Тимофей поневоле вырвал приличный клок из ее головы. Потому-то и не удержал ни Арины, ни Кощеевой Кости. Не сумел удержать!
— За ней! — гремел под сводами крик Угрима.
За кем — за ней? За чем — за ней? За княгиней? За Костью? Наверное, за Костью — в первую очередь. Или все же за княгиней, знающей непозволительно много?
Тимофей оглянулся.
Князь больше не выписывал в воздухе магические пассы. Ищерский князь-волхв бежал к Темной Тропе. Бельгутай валялся на полу, растирая одеревеневшую ногу. Видимо, боли нойон пока не чувствовал, но подняться не мог. Небольшая рана, чуть выше правого колена, не кровоточила. Аккуратные края разреза бугрились инеем и вспузырившимся красным льдом. Вспоротая колдовским лучом штанина покрылась хрупкой морозной коркой.
— Тимофей, за не-е-ей!
Угрим только-только подбегал к Тропе. А Тимофей стоял перед самым черным зевом. Он сейчас был ближе.
Что ж, за ней так за ней. Тимофей шагнул к зияющей в стене дыре.
И тут же отпрянул назад, прикрывая глаза руками.
Крысий потрох! Слепящий бело-голубой свет ударил из глубин искрящегося мрака. Холодный блеск застывших молний рассек, развалил и поглотил тьму.
Знакомая вспышка! Такими же высверками Угрим взломал колдовскую Тропу заморского чародея, когда вырывал с нее Тимофея, Бельгутая, черного бесермена и Кощееву Кость. Только теперь это, похоже, дело рук не Угрима. Кто-то другой теперь постарался.
Все закончилось в считанные мгновения. Колдовской Тропы не стало. Дыра в стене сомкнулась. Оплавленная кладка стояла перед ними несокрушимой преградой.
— Княже, — неуверенно пробормотал Тимофей. — Можно что-нибудь сделать? Вернуть? Тропу? Княгиню? Кость?
Угрим мрачно покачал головой:
— Ни-че-го. Этой Тропы больше нет, Тимофей. Кто-то добрался до нее раньше меня, и кто-то взял с нее то, что хотел.
— Кость? Княгиню?
— И то и другое. — Тяжелый взгляд Угрима уперся в стену. — Знания Арины — не менее ценная добыча, чем Кощеева Кость. Пока она без сознания, сильный чародей сумеет ее пленить. А слабый не смог бы взломать Тропу.
Пока без сознания? Его, Тимофея, стараниями, между прочим, без сознания.
— Княже, я… — Тимофей развел руками, — я просто…
— Не нужно, — поморщившись, отмахнулся Угрим. — В случившемся нет твоей вины, Тимофей. По крайней мере, на тебе ее не больше, чем на мне. Это я недооценил Арину. Я хотел заманить ее сюда. Я предполагал проникнуть в мысли и память княгини, используя силу Кости и твое… твое участие… твою помощь…
«Мое тело, — мысленно поправил его Тимофей, — отданное на откуп никейской ворожее, ловко подсунутое ей, несущее на себе следы колдовских печатей и открытое для чужой воли».
— Я рассчитывал справиться с ней быстро и без лишних хлопот. Не вышло… Не получилось быстро и без хлопот. Арина оказалась сильнее и хитрее, чем я ожидал. Эти стены, — Угрим обвел взглядом подземелье, — пропитаны магическими токами Кощеева тулова. Арина смогла черпать из них силу, достаточную, чтобы противостоять мне.
— Княже, позволь спросить…
— Говори, — разрешил Угрим.
— Ты открыл передо мной свои тайны и запечатанные ходы для того, чтобы я исполнил эту службу? — Тимофей задавал вопрос, в общем-то зная уже ответ. Но ему хотелось узнать другое: насколько честно ответит князь.
— Для этого, — сухо сказал Угрим. — И для этого тоже. Но прежде чем открыть сокрытое, я спросил, готов ли ты служить мне во всем. И получил утвердительный ответ. Я спрашивал тебя трижды. И трижды ты говорил «да».
Точно. Так все и было — вынужден был признать Тимофей. Чего ж теперь обижаться-то? Нечего…
— И у опочивальни княгини я тоже стоял неспроста, да, княже?
Угрим усмехнулся.
— Я же видел, какими глазами ты смотришь на Арину. Трудно было этого не заметить.
— Значит, поэтому…
Поэтому князь велел ему нести караул перед дверью, за которой была заперта красавица княгиня.
— Ты бы не сумел противостоять чарам Арины, даже зная, что она опасна. А ведь я предупреждал тебя, Тимофей.
Верно. Предупреждал…
— Должен был предупредить, чтобы для Арины все выглядело правдоподобно. Ей ведь предстояло проникнуть в твои мысли. Я даже давал тебе позволение зарубить ее.
Давал…
— Только ты все равно не смог бы убить Арину.
Тимофей опустил глаза. Да, он не смог.
— А ей убивать тебя было ни к чему. Ты нужен был ей живым.
— Арина убила Ермолая, княже, — заметил Тимофей. И тут же осекся. — Вернее… вернее, это я убил его. По ее воле.
Угрим молча кивнул. Понимающе, сочувствующе. Будто знал уже. Да нет, не будто — он действительно знал. Когда через Тимофея Угриму открылись помыслы и память княгини, ему стало известно все. Хотя, может быть, судьбу несчастного дружинника князь предвидел еще раньше.
— Ты специально поставил у входа в подвал именно Ермолая? — спросил Тимофей, в упор глядя на Угрима.
Князь кивнул снова, однако на этот раз отмалчиваться не стал:
— Кого-то следовало там поставить. У двери, ведущей в подвалы, всегда дежурит стража, и если бы ее не оказалось сегодня, Арина могла бы заподозрить неладное.
Угрим отвел глаза.
— Я не знал, как она поступит с Ермолаем. Мне жаль его… — Сожаление, прозвучавшее в голосе Угрима, казалось искренним. — Он был хорошим воином, хотя и не из лучших. Но, согласись, всегда предпочтительнее потерять того, кто не из лучших.
Согласиться Тимофею было трудно. Но и не согласиться с князем он не мог.
— Как сам-то ты здесь появился, княже? — Тимофей просто решил сменить тему разговора.
— Ну, это объяснить нетрудно, — ответил Угрим. — В подземелье под подвалами детинца много ходов. Некоторые выводят на поверхность вдали от Острожца. О них известно только мне, и все они надежно запечатаны.
— Твоей колдовской печатью? — уточнил Тимофей.
— Ею, — кивнул Угрим. — Я покинул дружину, с которой уехал, и воспользовался одним из этих тайных лазов, чтобы вернуться. Пробрался сюда и встретил вас. Арина не должна была ничего знать. Поэтому ничего не знал и ты. Никто об этом не знал.
Стон Бельгутая прервал их беседу. Видимо, замороженная рана начинала постепенно оттаивать, а вместе с теплом приходила боль. Степняк сидел на полу, обоими руками обхватив ногу, пронзенную колдовским лучом. Нойон раскачивался всем телом. Зубы Бельгутая были стиснуты, глаза — прикрыты, по бледному лицу катились крупные капли пота. На лбу вздулись вены, а на скулах часто-часто подергивались желваки.
— Э-э-э, а татарин-то наш совсем плох! — озабоченно протянул Угрим. — Тимофей, скажи-ка бесермену: пусть не дергается. Мне знакома волшба, под которую он попал. Попробую что-нибудь сделать…
Угрим склонился над раненым. Ханский посол недобро ощерился.
— Твой коназ-шаман, не сумевший справиться даже с голой ведьмой-шулмасой, теперь хочет добить меня, да, Тумфи? — прохрипел по-татарски Бельгутай.
Страха в глазах нойона не было. Узкие щелки на скуластом обветренном лице смотрели спокойно. Щеки горели нездоровым огнем.
— Тьфу ты, дурень! — сплюнул Тимофей. — Исцелить он тебя хочет, а не добить!
— Для чего ему меня врачевать? — искренне удивился Бельгутай. — Побратимом-анда я ему все равно не стану. Другом — тоже. И в союзники набиваться не буду.
Степняк зло покосился на Угрима, поморщился:
— Зачем мне друг, который берет принадлежащее моему хану?
«Ну вот, опять двадцать пять, крысий потрох! — мысленно выругался Тимофей. — До чего упрям этот татарин!»
— И зачем мне союзник, который не в силах удержать взятого?
Палец Угрима коснулся оттаивающей раны. Вопль, который испустил Бельгутай, не был похож ни на что, слышанное Тимофеем раньше. И уж во всяком случае, на человеческий крик он походил меньше всего. Вопль заметался от стены к стене, забился под сводами, не находя выхода из подземного зала. Тимофей содрогнулся. Когда ТАК кричат воины, привыкшие к боевым ранам и не обращающие внимания на обычную боль, становится по-настоящему страшно.
Бельгутай кричал, казалось, целую вечность. Угрим наконец убрал руку с ноги степняка. Крик оборвался. Обмякшее тело ханского посланца завалилось набок. Рана над коленом затянулась без следа. Сам Бельгутай лежал без чувств.
— Скажи, княже, исцеление ран, нанесенных колдовством, всегда столь мучительно? — ошеломленно спросил Тимофей.
— Нет, конечно, — пожал плечами Угрим. — Я мог бы все сделать, не причиняя татарину боли.
— Тогда зачем?..
Князь-волхв скривился:
— Не люблю, когда на меня так смотрят и когда обо мне так говорят.
Тимофей недоуменно взглянул на Угрима.
— Княже, ты понимаешь по-татарски?
— Я вижу, что кроется в глазах и сердце человека, — ответил Угрим. — Этого достаточно. Это лучше, чем знать язык. К тому же я собираюсь выяснить, кто тот счастливчик, который получил Кощееву десницу с Ариной в придачу. И я пока не уверен, что это нужно знать ханскому послу.
— Но разве это возможно выяснить? — изумился Тимофей. — Ведь Тропы, по которой ушла княгиня, больше нет.
— Тропы нет. Но я вижу в твоей руке волосы Арины. — Взгляд Угрима впился в левый кулак Тимофея.
Тимофей опустил глаза. Да, на его пальцы все еще были намотаны волосы, выдранные из головы княгини. Волос было много. Но…
— Но при чем тут они, княже?
— Даже одежда Арины несла на себе ее чары. — Угрим кивком указал на две кучки пепла, оставшиеся от сорочки и плаща гречанки.
Платье княгини сгорело дотла. Как не горит обычная ткань в обычном огне. Тимофей вспомнил пылающие одеяния, атаковавшие князя. Да уж, одежда несла — тут не поспоришь. Такие чары она на себе несла!..
— Волосы же чародейки, — продолжал Угрим, — есть часть ее самой и ее силы. Потому-то опытные колдуньи никогда не стригутся. Даже будучи отрезанными, волосы ворожеи долгое время сохраняют магическую связь со своей хозяйкой. Эта связь может быть использована, чтобы навредить чародейке или проследить за ней. В данный момент меня больше интересует второе. Я надеюсь, волосы Арины помогут нам что-нибудь выяснить. Дай их мне.
Тимофей послушно протянул князю ладонь. Угрим тщательно собрал с нее все до последней волосинки.
— Чем больше волос, тем выше шансы на успех, — объяснил князь-волхв. Усмехнулся: — А ты, Тимофей, молодец, хваткий парень. Почитай, полскальпа гречанке выдрал! Думаю, этого нам хватит.
Потом улыбка сошла с губ Угрима. Лицо князя посерьезнело.
— Теперь слушай внимательно. Сейчас я попробую открыть Окно…
— Окно? — Тимофей растерянно огляделся вокруг. Окно в подземелье — это по меньшей мере странно.
— Окно! — раздраженно, с нажимом повторил Угрим, и Тимофей понял: речь идет не о простом окошке. О волховском. — Через это Окно нельзя пройти, но можно наблюдать. Оно свяжет волосы Арины с ней самой. Не думаю, что нам позволят смотреть в него долго. Поэтому мне нужна твоя помощь. Четыре глаза всегда видят больше, чем два. Так что смотри и запоминай.
Угрим прикрыл глаза и вполголоса забормотал заклинания. Широкие ладони князя-волхва пришли в движение, скатывая ведьмины волосы в упругий черный ком. Магические формулы звучали долго, длани князя, вытянутые на уровне груди, терлись одна о другую — сильнее, быстрее, яростнее. Комок волос меж ними становился все меньше, все плотнее. Ничего не происходило…
Тимофей уже утратил надежду на успех, когда из-под ладоней Угрима вдруг поднялась тонкая струйка дыма. Дымок был диковинного желтоватого цвета и исходил, вне всякого сомнения, из волосяного комочка, обретшего уже, наверное, плотность камня. Угрим, однако, продолжал с еще большей силой катать волосы гречанки, словно намереваясь вовсе стереть их в порошок. Заклинания не умолкали ни на миг.
Слабый дымок становился гуще, насыщеннее, обретал яркие ядовитые цвета. Дымная струйка не рассеивалась в пространстве, не стелилась над полом и не стремилась к сводам подземелья. Изогнувшись дугой, она вновь сомкнулась с княжескими ладонями, образовав на уровне глаз Угрима замкнутое кольцо. Затем дымчатый круг расширился до размеров тележного колеса, заполнился изнутри желтоватой пеленой…
Угрим перестал читать заклинания. Прекратил растирать в ладонях волосяной комок. Князь-волхв распахнул закрытые очи. Тимофей, замерев, смотрел из-за правого плеча Угрима.
Очертания подземелья по ту сторону колышущегося кольца расплылись, распались, растаяли, а вскоре исчезли вовсе. Желтая пелена раздвинулась и…
И теперь в воздухе в самом деле висело круглое окно, открывавшее взору иное место. Знакомое место! Сквозь желтизну магического круга проступала обстановка походного шатра императора Священной Германо-Римской империи Феодорлиха Второго Гугена. Шатер освещали два факела в низких подставках, и первое, что увидел в их свете Тимофей, была невысокая фигура в красном. Красная накидка, красный колпак, красные башмаки с загнутыми кверху носками…
— Михель! — вырвалось у Тимофея.
Он сам вздрогнул от собственного крика. Но нет, на той стороне колдовского Окна его не услышали. Их с Угримом там не замечали. Пока не замечали…
— Михель жив, княже! — Непроизвольно Тимофей все же понизил голос.
Одежда латинянского мага была опалена и продырявлена в двух или трех местах. Через щеку тянулась темная борозда подживающей раны. Лоб оцарапан. Однако серьезного вреда татарские шары с гремучей смесью чародею не нанесли.
— Выходит, что так, — скрипнул зубами Угрим. — Выходит, что жив. Я говорил тебе: убить Михеля не так-то просто.
— Значит, это он разрушил Тропу Арины! Значит, ему досталось…
Тимофей оборвал фразу, не закончив. Он и сам уже видел: да — досталось, да — ему. И Черная Кость, и никейская ворожея.
— Да, это его рук дело, — вновь подтвердил Угрим. — Теперь-то я понимаю… Михель слишком долго владел Кощеевой десницей. Немудрено, что именно он сразу почувствовал ее на Тропе. Чужую Темную Тропу найти сложно, но если туда попадает Черная Кость, из которой раньше бралась сила, чародей, делавший это особенно часто, быстро отыщет и саму Тропу, и Кость на ней, и тех, кто рядом с Костью. Не так быстро, может быть, как через человека, связанного с ним колдовской нитью, но все же… В прошлый раз, когда я вырвал с Тропы тебя, татарского посла, вашего пленника-бесермена и десницу Кощея, мне удалось опередить латинянского мага. Теперь же… Теперь Михель сумел добраться до Кости прежде, чем это сделал кто-то другой. И прежде, чем Арина пришла в сознание и смогла ему воспрепятствовать.
Прозрачный саркофаг с Черной Костью был придавлен ногой императорского колдуна. Острый конец яйцевидного кристалла указывал, казалось, прямо в магическое Окно. Но все внимание Михеля было сейчас сосредоточено на пленнице, которая то ли еще не пришла в чувство, то ли вновь лишилась их. Беззащитная нагая княгиня лежала на спине, широко — неестественно широко — раскинув руки. Хотя нет, не раскинув…
Тимофей присмотрелся внимательнее. Вздрогнул.
— Что это, княже?!
Обе руки гречанки оказались прибитыми к толстой доске. Дерево было скупо помечено колдовскими знаками. Неведомые символы, вырезанные на скорую руку, отсвечивали слабым бирюзовым оттенком. Длинные гвозди, вколоченные в ладони Арины, тоже, судя по всему, были заговоренными. Широкие железные шляпки мерцали и переливались в струйках крови темно-зеленым светом, словно крупные изумруды в красном вине. Изо рта княгини торчал кляп, затянутый на затылке.
— Что он с ней вытворяет? — не мог понять Тимофей. — Никак пытает, а?
Угрим покачал головой.
— Нет, это не пытка. Я объяснял тебе, что пытать чародеев бессмысленно, ибо чары способны противостоять самой страшной боли. Это мера предосторожности. Михель почувствовал силу Арины и обезопасил себя. Прибитые руки не позволят ей чертить знаки боевой магии. Кляп во рту помешает произнести вслух заклинание. И откусить себе язык, как это сделал твой пленник-бесермен, она тоже теперь не в состоянии. Арина не сможет ни освободиться, ни сбежать, ни убить себя, ни навредить Михелю. Впрочем, и поможет она ему лишь в том случае, если сама сочтет нужным.
Михель задумчиво смотрел на высокую грудь Арины, вздымающуюся над доской. Вид обнаженного тела прекрасной гречанки, едва не сведший Тимофея с ума, ничуть не волновал мага. В глазах латинянского чародея не было ни страсти, ни похоти. Михель просто ждал. Ждал, пока очнется полонянка.
А взгляд Тимофея выхватывал все новые и новые детали. В шатре Феодорлиха, кроме Михеля и Арины, не было никого. На первый взгляд никого. Пустовал даже императорский трон. Но вот за троном…
Поднятая занавеска за троном открывала необъятное ложе из наваленных друг на друга шкур. А на ложе… Что это? Показалось? Нет? Тимофей долго и напряженно всматривался в полумрак шатра. Факелы едва освещали темную нишу позади трона, и Тимофей не сразу различил утопающего в шкурах человека. Человек был весь, с ног до головы, обмотан окровавленными повязками.
— Княже! — шепнул Тимофей. — Там, за троном кто-то есть.
— Что? — Угрим оторвал вожделеющий взгляд от Черной Кости. — В самом деле?
Застонала Арина. Михель вынул из подставки факел и склонился над княгиней. Колыхнувшееся пламя на миг осветило пространство за троном. И человека на ложе. Тимофей наконец разглядел бледное лицо в кровавых, незатянувшихся еще, рубцах. Запавшие глаза были закрыты. Вернее, глаз. Один. Правый. Под рваным левым веком зияла пустая глазница.
— Феодорлих! — изумленно воскликнул Тимофей. — Княже, это же латинянский император! Значит, и он тоже уцелел?!
Хотя, следовало признать, Феодорлиху повезло гораздо меньше, чем Михелю.
— Скверно. — Угрим поморщился. — Феодорлих жив, но немощен. Формально оставаясь императором, он должен был передать бразды правления кому-либо из ближайших советников.
— Михелю? — подхватил мысль князя Тимофей. — Придворному чародею?
— Ему, — процедил сквозь зубы Угрим. — Других советников в императорском шатре я что-то не вижу. Похоже, Михель теперь отдает приказы от имени императора, но по своему усмотрению. И это будет продолжаться столько, сколько нужно латинянскому колдуну. Маг, конечно, не позволит Феодорлиху умереть, но и вряд ли станет торопиться с его исцелением. Что ж, Михель очень умно поступил со своим господином и покровителем.
Что значит «Михель поступил»? Тимофей, сбитый с толку, вопросительно посмотрел на Угрима.
— Княже, но ведь вовсе не Михель искалечил Феодорлиха, — напомнил он. — Это татары забросали императора сосудами с гремучей смесью.
— Возможно, все произошло именно так, — задумчиво произнес Угрим, — а может быть, Михель сознательно позволил степнякам сделать то, что они сделали.
— Но как?! — вытаращил глаза Тимофей. — Как позволил?! Если татарские громовые шары летели и в императора, и в него самого? Михель на моих глазах едва не расшибся, упав с лошади.
— «Едва»? — усмехнулся Угрим. — А ты уверен, Тимофей, что он не притворялся? Не отводил глаза? Не пускал морок?
— Но зачем, княже?
— Чтобы ввести вас в заблуждение. Чтобы понадежнее закрыть чарами себя и не столь надежно — Феодорлиха.
— А после дать уйти мне и ханскому послу? Михель ведь даже не пытался остановить нас своими заклятиями.
— Если он рассчитывал, что вы вольно или невольно приведете его людей к украденной Кости, то это вполне разумно с его стороны.
Тимофей задумался. Да, пожалуй, князь прав: разумно. Вполне… Он снова посмотрел в Окно.
Чья-то рука осторожно отодвинула входной полог шатра. Внутрь сунулась голова в начищенном шлеме. Стражник, собиравшийся о чем-то доложить, замер в опасливом полупоклоне, но сказать ничего не успел. Воин явился не ко времени, и Михель одарил его таким взглядом, что тот все понял сразу и без слов. Латинянин, склонившись еще ниже, поспешил ретироваться. Однако прежде, чем тяжелый полог опустился вновь, Тимофей успел разглядеть, что творилось снаружи.
Шли сборы. Необъятный лагерь Феодорлиха снимался с места. На берегу Дуная не было больше разукрашенных гербами и вымпелами шатров и палаток. Над рекой в свете горящих факелов выстраивались бесконечные ряды пеших и конных воинов.
— Княже, — пробормотал Тимофей, — а латиняне-то, кажись, к походу готовятся.
Угрим мрачно кивнул:
— И сдается мне, я знаю, кто их поведет. — Ищерский князь-волхв с недобрым прищуром смотрел на фигуру в красном.
— Куда ж они выступают-то? И когда?
Угрим перевел взгляд на гречанку.
— Это зависит от того, что скажет Арина, когда очнется. И скажет ли она хоть что-нибудь вообще.
Арина уже пришла в себя. Глянула на Михеля, потом отвела глаза в сторону. В сторону колдовского Окна. Похоже, ворожея заметила или, скорее, почувствовала напряженные взгляды Угрима и Тимофея. Что ж, неудивительно: магическое Окно было открыто волосами гречанки, и вот теперь…
Теперь в темных очах никейской царевны мешались тоска и злоба. Не имея возможности ни говорить, ни двигаться, Арина молча испепеляла взглядом отнюдь не латинянского чародея, пригвоздившего ее к доске. Вся клокочущая бессильная ярость княгини билась сейчас в круглую бойницу, созданную волшбой Угрима.
Глаза ворожеи говорили больше, чем слова, и Михель уловил их движение и выражение лица гречанки, проследил направление ее взгляда. Сам сосредоточенно уставился туда же. Нахмурился. Придерживая факел одной рукой, другой тронул голову Арины, медленно провел ладонью по темным распущенным волосам. И вдруг отдернул руку, словно наткнувшись на что-то. Похоже, чуткие пальцы Михеля нащупали незримую нить, пальцы отыскали магическую связь.
Латинянский чародей внимательно и пристально смотрел в Окно. Смотрел, всматривался… Тимофей затаил дыхание, боясь пошевелиться. Видит что-нибудь маг? Чует? Да? Нет?
Прошла секунда, минула еще одна…
Губы Михеля дрогнули и расползлись в усмешке, не предвещавшей ничего хорошего.
Заметил! Все-таки он их заметил!
Михель поднял руку перед самым Окном. В первый момент Тимофею почудилось, будто указательный перст мага уткнется ему в лоб. Но нет, палец латинянского колдуна был направлен чуть левее — на Угрима.
Затем Михель показал тем же перстом на Кощееву десницу, на Арину. Не было произнесено ни слова, но все и так понятней некуда. Латинянский маг знает о них, он их видит, и он над ними насмехается.
Факел в руке чародея склонился почти к самой голове Арины. Михель что-то шепнул и дунул на пламя. Несильно вроде бы дунул, однако густой столб огня, оторвавшись от факела, ударил куда-то над головой гречанки. Яркое пламя полыхнуло, будто нимб. Огненная вспышка закрыла Окно.
Угрим выругался сквозь стиснутые зубы и разжал ладони. Из рук князя выпал горящий ком. Скатанные плотным шариком черные волосы Арины распутывались сами собою, извивались, как живые. Тимофей услышал треск пламени. В нос ударил запах жженой плоти.
Дымное кольцо, струившееся из ладоней князя-волхва и окаймлявшее магическое Окно, распалось.
Окно исчезло.
— Что, княже? Что?
Тимофей обеспокоился не на шутку. Не часто приходилось видеть ищерского князя в таком состоянии.
— Крысий потрох — вот что! — процедил Угрим. — Если выражаться твоими словами.
— Все настолько плохо?
Угрим яростно затоптал дотлевающий волосяной комок.
— Хуже, чем я полагал. Михель командует императорским воинством и владеет Кощеевой десницей. Он видел тебя и меня. И считай, он уже знает, где искать тулово Кощея.
— Откуда ж ему знать-то?
Угрим бросил на Тимофея раздраженный взгляд:
— У Михеля — Арина. Ты не заметил?
— Думаешь, она расскажет, княже?
Князь шумно вздохнул:
— Ты видел, как она смотрела в Окно? На нас? На меня? Ты видел ее глаза? Видел, сколько в них было ненависти? Разумеется, Арина не скажет Михелю всего, что знает, но поквитаться со мной случая не упустит. Ей сейчас незачем скрывать, где хранится тулово навьей твари. Самой Арине уже не добраться до тронного зала Кощея, зато она может натравить на меня Михеля. Не сомневайся, Тимофей, гречанка и латинянин договорятся. Это вопрос времени.
Тимофей подобрался. Да, похоже, положение серьезное.
— И сколько его у нас, этого времени?
— Меньше, чем ты думаешь. А потому действовать нужно без промедления. Давай-ка бери посла… — Угрим кивнул на бесчувственное тело Бельгутая.
— Посла?! Зачем, кня…
— Бери и выноси!
Ясно… Время вопросов кончилось. Наступало время приказов. А княжеские приказы следует выполнять.
Тимофей поднял Бельгутая с пола и, кряхтя, взвалил степняка на плечи. Ох и тяжел же бесермен при полном доспехе! Ну да ладно, авось выдюжим как-нибудь.
Тимофей шагнул к выходу.
— Не туда, — остановил его Угрим. — Сюда.
Князь указывал на потаенную нишу — ту самую, над спуском в тронный зал. Пока Тимофей подтаскивал Бельгутая, Угрим силой заклинания и магических пассов сдвинул запорную плиту-люк.
А вот зачем, интересно? С каждой минутой необъяснимых странностей становилось все больше. Однако Тимофей молчал. Ему уже дали понять, что вопросы сейчас неуместны. Что ж, полюбопытствуем после, решил он. Когда будет можно.
Небрежным движением пальцев Угрим подпалил торчавший в стене факел. С бездымным колдовским огнем в руке князь-волхв вошел в открывшийся проем и исчез на лестнице под массивной плитой. Тимофей потащил бесчувственного степняка за князем.
Они остановились у покосившейся громады адамантового трона.
— Положи посла! — распорядился Угрим, не оборачиваясь. — Подержи огонь.
Тимофей опустил Бельгутая на пол. Взял факел из рук князя. И что теперь? Что дальше-то?
Угрим поднял руки над вплавленным в самоцветы ту ловом Кощея. Под древними, немыслимо древними сводами тронного зала зашелестело эхо волховских заклинаний.
Тимофей счел за благо молчать и смотреть.
Впрочем, смотреть особо было не на что. Черная Кость в прозрачной корке лишь коротко пыхнула темными бликами. Пыхнула — и погасла. Больше ничего не происходило. Абсолютно ничего.
Угрим тем не менее закончил свою странную волшбу и с удовлетворенным видом повернулся к Тимофею.
— Готово! — сообщил князь.
«Что готово-то?» Тимофей не произнес вопроса вслух, однако скрыть его от проницательных смоляных глаз, конечно же, не смог. Угрим с улыбкой пояснил:
— Отныне Острожец закрыт от чужой магии. Темных Троп снаружи в город теперь не провести. И вражеские чары ему не навредят…
Угрим словно сбросил с плеч тяжкий гнет. Горбатый князь-волхв даже, как почудилось Тимофею, распрямился немного. Видимо, где-то в глубине души Угрим давно ждал этого момента. Ждал и жаждал. И дождался наконец. И получил вожделенное.
— Сила Черной Кости выпущена из подземелий, — добавил после небольшой паузы князь.
— То есть как «выпущена»?! — До Тимофея вдруг дошел смысл сказанного. — Ты же сам говорил, княже, что этого делать нельзя. Если магию Кости использовать за пределами подземелья, о ней могут узнать…
— И узнают, — перебил его Угрим. — Непременно узнают. Ищущие Черную Кость почуют ее. Не сразу, но со временем почуют обязательно. Высвобожденной навьей силы не утаить — слишком заметный след она оставляет в мире Яви. Только нам ведь таиться больше нет смысла. Тут хоть таись, хоть не таись, но Михелю все равно скоро станет известно, где искать Кощеево тулово. А может, он уже все знает. Если Арина рассказала.
Что ж, ясно. С этим ясно… Тимофей перевел взгляд на бесчувственного Бельгутая.
— Княже, а зачем тебе понадобился ханский посол?
— Чтобы отправить послание, — хмыкнул Угрим.
И шагнул к нойону.
Негромкое волховское слово. Звонкий хлопок по скуластой щеке. Татарин, вздрогнув всем телом, мгновенно пришел в себя.
Тимофей напрягся, готовый к новой драке. Но нет, на этот раз вроде обошлось. Степняк вел себя смирно. Бельгутай ошалело тряхнул головой. Глянул мутными глазами на Угрима, на Тимофея, с изумлением потер ногу, на которой не осталось и царапины от былой раны. Перевел взгляд на Кощеев трон. Рассмотрел среди драгоценных каменьев усохшее тулово в прозрачной граненой оболочке. Понял…
В раскосых глазах вспыхнули алчные огоньки.
— Черная Кость?! Еще одна?! — хрипло проговорил посол по-татарски. Бельгутай резко повернулся к Тимофею. — Тумфи, что задумал твой коназ? Зачем он мне ЭТО показывает?
— Скажи послу, Тимофей: я его отпускаю, — невозмутимо произнес Угрим. — Пусть отправляется к своему хану. Пусть поведает Огадаю о том, что увидел.
Тимофей, озадаченный не меньше Бельгутая, перевел слова князя. Бельгутай помолчал с полминуты, недоверчиво поблескивая прищуренными щелочками глаз. Потом сухо спросил:
— Твой коназ так смеется надо мной, да, Тумфи?
Тимофей покачал головой.
— Знаешь, Бельгутай, не похоже. Хотя я и сам пока плохо понимаю, в чем тут дело, — честно признался он.
Действительно, Угрим поступал более чем странно. Сначала князь удерживает ханского посла силой. Теперь вот, наоборот, открывает перед ним свою самую сокровенную тайну и тут же отпускает. Или все же только делает вид, что отпускает?
— Тимофей, объясни послу, что Михель жив, что он вернул похищенное у Феодорлиха и что скоро под стены Острожца подступит войско латинян, — вновь заговорил Угрим. — Скажи: если хан не поторопится, Кость, спрятанная в подземельях моей крепости, тоже достанется латинянскому магу.
Бельгутай внимательно выслушал перевод.
— Почему я должен верить твоим словам, Тумфи, и словам твоего Угорим-коназа?
Тимофей пожал плечами:
— Ты уж не обижайся, Бельгутай, но, сдается мне, верить или нет — то не твоя забота. Твое дело передать хану слова князя. А там уж Огадай сам решит.
Нойон поджал губы, но кивнул, соглашаясь.
— Мне нужен конь, — осторожно, очень осторожно, произнес Бельгутай. — А лучше два. С двумя я быстрее доберусь до ханской ставки. С тремя — еще быстрее.
Все правильно: чем больше запасных коней, тем скорее Бельгутай доскачет до хана. Тимофей передал Угриму просьбу степняка. Тот покачал головой:
— Кони послу не понадобятся. Я открою для него свою Тропу и протяну ее до ханских владений. Ну, чего таращишься? Переводи давай.
Тимофей послушно перевел слова князя. У Бельгутая даже не нашлось слов для достойного ответа. Впрочем, Угрим ответа и не ждал. Угрим уже творил волшбу. Князь коснулся одной рукой Кощеева тулова на адамантовом троне, другую вытянул перед собой. Два резких взмаха крест-накрест — и в воздухе, прямо перед изумленным Бельгутаем, действительно распахнулся темный зев, подсвеченный разноцветными искрами.
Колдовская Тропа ждала.
Бельгутай с подозрением посмотрел на князя, на черный костлявый скелет, впечатанный в массивный трон, на Тимофея…
— Ну и чего медлишь? — Угрим буравил посла пронзительным взглядом. — Эту Кость прихватить с собой тебе все равно не удастся — силенок не хватит. Так что иди, не теряй времени зря.
Вряд ли Бельгутай понял хоть слово из сказанного, однако перевода дожидаться татарин не стал. Вскинув голову, все еще ожидая подвоха, но изо всех сил стараясь не выказывать тревоги, ханский посол твердым шагом ступил на Тропу.
Прямая спина Бельгутая растворилась в искрящейся тьме почти сразу. Первые секунды Тимофей ожидал слепящей бело-голубой вспышки. Но нет, на эту Тропу никто не покушался и ничего не происходило.
Какое-то время они с князем стояли в полной тишине и неподвижности. Затем Угрим плавным движением руки стер рваную дыру в воздухе.
— Тропа выполнила свое предназначение, — ответил князь-волхв на немой вопрос Тимофея.
— Скажи, княже, это правда?
— Что?
— Ну… Ты действительно отправил посла к хану?
— Разумеется. Я ведь с самого начала твердил тебе, что живым этот татарин окажется полезнее, чем мертвым. Вот и оказался. Теперь и Огадай, и его шаман узнают о Кощеевом тулове раньше, чем до них докатится волна от высвобожденной над Острожцем навьей силы. И знаешь, Тимофей… Будь я на их месте, я бы, не мешкая, отправил сюда все имеющиеся под рукой тумены.
Тимофей смотрел на него, не понимая. Не до конца понимая.
— Арина решила столкнуть нас с Михелем, — продолжил князь. — А я хочу столкнуть под стенами Острожца немцев и татар. Только степняки сейчас в силах противостоять латинянскому воинству. Только Огадай сможет помешать Михелю взять Острожец штурмом или измором.
— Но если татары сами пойдут на приступ?
— Тогда пусть им помешают латиняне. Пусть рыцари и кочевники хорошенько потреплют друг друга. Нам это будет только на руку.
Тимофей нахмурился. Все это, честно говоря, ему не очень нравилось.
— А что будет потом, княже? Когда кто-нибудь возьмет вверх?
— Ну, если больше никто не пожелает вмешиваться в борьбу за Кощеево тулово, с победителем придется иметь дело нам. Но, уверяю тебя, к тому времени он будет уже не столь силен и опасен.
— Думаешь, Огадай и его колдун не раскусят твоей хитрости?
— А тут нет никакой хитрости, Тимофей, — улыбнулся Угрим. — Все лежит на поверхности. У татар выбор невелик: либо драться с латинянами, либо отдать им Черную Кость. Не будет выбора и у Михеля. А уж у нас его нет и подавно. Так что не нужно понапрасну терзаться сомнениями. Ступай-ка лучше за мной…
— И куда теперь, княже? — опешил Тимофей.
— Наверх, конечно. В крепости полно дел. Нужно как следует подготовиться к осаде. И Михелю, и Огадаю потребуется время, чтобы подтянуть войска к Острожцу. Даже если они воспользуются Темными Тропами — а они ими воспользуются наверняка, — у нас есть еще денек-другой для подготовки. Может, немного больше. Тропы способны быстро переносить с места на место одного человека, но они слишком тесны для великих ратей.
Тимофей невесело усмехнулся:
— Вообще-то не много можно сделать за день или два.
— Но кое-что все-таки можно. — Князь-волхв отошел от Кощеева трона и задержался у лестницы. — Да, кстати, Тимофей… На стенах мне понадобится толковый воевода, который знает больше других и способен понимать меня с полуслова. Я очень на тебя рассчитываю.
Угрим пристально посмотрел в глаза Тимофею. Тимофей взгляда не отвел.
— Отныне будешь держаться подле меня, — распорядился Угрим. — Никуда не отлучайся.
— Как скажешь, княже, — негромко ответил Тимофей. — Как скажешь…
Острожец, поставленный на берегу реки Ищерки, был некрупным городом. Собственно, и градом-то его можно было назвать с натяжкой. Острожец — он острожец и есть, так себе городишко. В центре — княжеский двор с теремом и гридницей, защищенный малым детинцем. За детинцем — куцые, беспорядочно застроенные улочки. Их, в свою очередь, окружали небольшие внешние стены с полудюжиной башенок. Под стенами — неглубокий ров с водой, отведенной из Ищерки, да невысокий вал с ненадежным частоколом.
Городские укрепления опоясывали столь невеликое пространство, что с любой башни и с любого стенного пролета весь Острожец просматривался из конца в конец. Такую крепость удобно оборонять небольшими силами, и, пожалуй, в этом заключалось единственное преимущество маленького городка.
Немногочисленные посадские избы за рвом были сожжены дотла. Черные пепелища еще слабо дымились вокруг стен, обозначая места уничтоженных подворий. Небольшая пристань на крутом берегу Ищерки — тоже порушена топорами и сброшена в воду. Крепость избавилась от лишнего и ненужного, от всего, что могло хоть как-то пригодиться неприятелю.
Последний беженский обоз, покидавший город, давно скрылся из виду. Ратники, которых можно было собрать, — собраны. Единственные ворота, смотревшие от реки в поле, — заперты и заложены изнутри. Острожец был подготовлен к осаде настолько, насколько это вообще возможно за столь короткое время.
Наступал новый день. Было утро. Не раннее, не позднее. Зарницы свое уже отпылали, но солнце только-только оторвалось от горизонта и еще не очень уверенно ощупывало живительными лучами влажную землю. В воздухе веяло рассветной прохладой и томящей сердце тревогой. Угрим и Тимофей с обнаженными головами стояли в башне над вратами. Вдвоем только и стояли. Больше на стенах не было никого. Князь, ничего не объясняя, согнал всех воев вниз. Зачем согнал — то ведомо лишь одному Угриму.
Что-то прикидывая и обдумывая, князь-волхв молча вглядывался в даль, в поле. Ясное дело: именно оттуда накатит самый мощный удар. С тыла-то Острожец защищен широкой полноводной Ищеркой, а здесь только ров да вал. И сразу за ними — ворота, которые нужно удержать любой ценой.
Но вот какими силами придется их удерживать?
Тимофей окинул взглядом небольшую княжескую дружину и толпу крепких ищерских мужиков, набранных по окрестностям. Большей частью бездоспешные, с топорами да рогатинами, ополченцы, разбитые на десятки и сотни, бестолково топтались на улицах, примыкавших к стенам. Тимофей вздохнул: необученные это, никудышные воины, не проливавшие еще своей крови и не пускавшие чужой. Хорошо хоть детишки, бабы и старики укрылись в лесах.
Правда, городские обозы ушли налегке, почитай без ничего: князь запретил вывозить из города припасы. Что ж, тем дальше отъедут сбеги. Все-таки у тех, кто ушел, шансов выжить несравнимо больше, чем у тех, кто остался за стенами. Да, Угрим закрыл Острожец волховским словом и силой Черной Кости от вражеской магии, но ведь не от стрел же и копий. А Тимофей собственными глазами видел несметную силу латинян. Едва ли княжеским дружинникам и ищерским ополченцам удастся выстоять против такого воинства хотя бы день.
— Я вот все думаю, княже, — негромко проговорил он. — Что, если хан Огадай замешкается? Если татары припозднятся или не придут вовсе? Если придут, но не схлестнутся с латинянами?
Угрим не ответил. Не шелохнулся даже. Словно и не слышал его князь.
— Такое может случиться?
Угрим молчал.
— Ведь может, княже?
— Маловероятно, — выцедил князь сквозь сжатые зубы.
— Значит, все-таки может…
И вновь — молчание.
— Мало людей у тебя, — спокойно, без страха продолжал Тимофей. — Слишком мало. Если твой план не сработает и татары запоздают хоть немного, зря тогда положишь и дружину свою, и мужиков.
— Сколько есть в крепости воев — столько есть, — недовольно повел бровью князь. — Других ратников мне взять неоткуда, Тимофей. Наколдовать их не могу. Уж не обессудь — не силен пока в том. И из Острожца я уходить не стану. Кощееву Кость, что под нами, другим не оставлю.
— Тогда придется самим за нее костьми ложиться, — понятливо кивнул Тимофей, поглаживая пристегнутый к поясу шелом. — Умирать придется, по возможности, с честью, но, сдается мне, без особого толку. Не серчай, княже, — я просто хочу уяснить все сразу. Чтоб во время сечи, когда люди гибнуть начнут, не отвлекаться уже на дурные мысли и ненужные вопросы. За себя-то я не беспокоюсь. Я поклялся тебе служить и от клятвы своей не отступлюсь. Но уж коли ты поставил меня нынче воеводой, то и за ратников твоих я тоже вроде бы как в ответе. И чем раньше буду знать, с каким сердцем посылать их на смерть, — тем лучше.
— Ну что ты все заладил: костьми ложиться, умирать, гибнуть, на смерть посылать! — раздраженно пробурчал Угрим. — Не торопись на тот свет, Тимофей. Не в чистом поле ведь латинян встретим. Из крепости держать оборону станем.
Тимофей невесело усмехнулся. Знал он, какова эта крепость, хорошо знал. Да уж, «крепость»…
Старый, давно не чищенный ров с обвалившимися стенками. Оплывший вал с покосившимся тыном. Прорехи в частоколе — словно дыры в щербатом рту. Да и городские стены тоже… Невысокие, выложенные из почерневших от времени бревен и засыпанные изнутри просевшей землей, замшелые, подгнившие, давно не чиненные, ненадежные. Защитные заборала поведены в стороны. Переходные галереи обвисли, а кое-где обвалились и наспех соединены переброшенными досками. Покосившиеся башни зияют не только узкими бойницами, но и щелями в ладонь-две шириной. И детинец не лучше. Эх, княже-княже, любую крепость следует крепить в мирное время, а не перед самым набегом супостата. Тимофей не раз и не два говорил о том князю, да Угрим все отмахивался. Зря…
— Чего кривишься? — спросил Угрим.
— Да так, — пожал плечами Тимофей. — Думаю, нам особой разницы нет, где биться — в чистом поле или в Острожце.
— Отчего же?
— Княже, ты в самом деле полагаешь, что эти стены, — Тимофей обвел рукой городские укрепления, — выдержат приступ?
— Эти — не выдержат, — хмыкнул Угрим. — А разве я говорил о них?
— Но… — Тимофей растерянно захлопал глазами. — Других стен у Острожца вроде нет пока.
— Будут, — уверенно сказал князь.
— Так ведь того… не успеем выстроить новых-то. Старые, вон, укреплять уж нет времени.
— Успеем, — отрезал Угрим.
— Когда, княже?
— Сейчас! Вот прямо сейчас и выстроим…
Перегнувшись через деревянную оградку, князь крикнул толпившимся внизу воинам:
— Отойти от стен!
Приказ передали от десятка к десятку. Недоумевающие дружинники послушно отступили. Ополченцы тоже попятились назад.
— Дальше! — рявкнул Угрим.
Отошли дальше.
Тимофей в изумлении наблюдал за князем. Тот вновь повернулся к нему. Улыбнулся — широко, бесшабашно.
— Ну, Тимофей, держись-ка теперь покрепче.
— В каком смысле? — не понял Тимофей. — За что держаться-то, княже? Зачем?
— На ногах держись. Вниз не падай. Далеко лететь придется.
Тимофей не ответил. Не успел, пока можно было. А после говорить пропала всякая охота.
Улыбка сошла с лица князя-волхва. Губы Угрима зашевелились, бормоча невнятное. На щеках запылали красным лихорадочные пятна. Лоб покрылся испариной.
Угрим опустил голову, упершись подбородком в грудь. Застывшие, неживые какие-то глаза смотрели в доски меж княжеских сапог. Медленно-медленно Угрим развел руки в стороны. Встал крестом, держа ладони вниз. Затем так же медленно, с натугой, словно преодолевая чье-то сопротивление, развернул обращенные к земле длани с растопыренными пальцами вверх.
Тимофей явственно ощутил вибрацию под ногами. Дрожмя дрожали дощатый настил надвратной башни и весь ее деревянный сруб, дрожали ворота и стены вокруг, дрожала сама земля под крепостным фундаментом. Сквозь хруст, треск и скрежет снизу донеслись испуганно-изумленные крики дружинников и ополченцев. Кто-то указывал пальцем вверх, кто-то, разинув рот, глядел прямо перед собой. Взволнованные люди смотрели на оживающие укрепления.
А городские стены шевелились и ворочались, будто огромный ползучий гад опоясал Острожец и намеревался затянуть петлю. И странно было: почему ненадежная ограда эта, так и ходившая ходуном, нет — не ходившая уже — плясавшая, никак не разваливается?
Ратники внизу пятились, отступали…
Лицо князя налилось кровью и побагровело так, словно Угрим тянул за собой по целине оратайский плуг.
Над покачивающимися заборалами клубилась пыль, вниз осыпались щепа и труха. Струилась земля из раздавшихся щелей меж бревен. Стенные пролеты и башни косились и кренились все сильнее — будто стремясь выворотить друг дружку из земной тверди. Однако Угрим стоял без опаски: князь словно прибил ступни гвоздями, словно врос ногами в трещавшие под ним доски, словно корни пустил. Раскинувшего руки Угрима качало и мотало из стороны в сторону, но князь, казалось, вовсе не замечал этого и продолжал творить невиданную волшбу.
Тимофей чувствовал себя как в ладье, плывущей по неспокойным водам. И ладья та так и норовила вышвырнуть его за борт. Ох, не зря князь советовал держаться крепче. Расставив ноги пошире, Тимофей вцепился одной рукой в столб, подпиравший крышу-навес над башенной площадкой, другой схватился за прорезь бойницы.
И вовремя. И правильно.
Краткий выкрик, извергнутый из уст князя, прозвучал столь громко, пронзительно и резко, что у Тимофея зазвенело в ушах.
И — сразу, без передыху — еще раз. Еще крик.
И снова.
Звуки заклинаний сотрясли и изорвали воздух над дрожащей крепостной стеной.
А Угрим вдруг вскинул голову, обратив до того опущенное лицо вверх, резко поднял руки, потянувшись ладонями к небу. И…
«Вот ведь крысий потрох!» — мысленно ахнул Тимофей.
В первый миг он даже не сообразил толком, что произошло. Спаленный посад перед крепостью, рачищенное поле на ближних подступах к городским укреплениям, дальние леса и перелески, ров и вал с покосившимся частоколом, кричащие люди под стеной, острожецкие улочки и княжеский детинец — все это вдруг разом ухнуло, провалилось куда-то вниз. Да так, что захватило дух и екнуло сердце. Ударил упругий порыв ветра, но почему-то не в лицо, а в неприкрытое темя. Сверху ударил!
Дрожь под ногами прекратилась, и Тимофей понял: нет, не земля то ушла вниз. Это они сами поднялись над ней. Низенькие неказистые стены Острожца стремительным прыжком — скачком, быстрее, чем стрела, пущенная из татарского лука, — взросли выше самых высоких деревьев, выше маковок княжеского терема. Непостижимая чародейская сила вознесла их на немыслимую высоту. Из надвратной башни теперь просматривались даже дальние изгибы Ищерки, до которых плыть и плыть.
Ошарашенный Тимофей перевел дух. Покосился на Угрима.
Лицо князя горело. Глаза блестели.
Пошатнувшись, Угрим оперся о столб, за которой цеплялся Тимофей.
— Княже! — Тимофей кинулся было на помощь — подхватить, поддержать.
Князь отстранил его твердой рукой.
— Все хорошо, Тимофей. Непривычно просто. ТАКОЕ в себе ощущать еще непривычно. Силу ТАКУЮ… Высвобожденную силу Кости.
Угрим улыбался и полной грудью вдыхал ветер. А ветер здесь дул сильнее, гораздо сильнее, чем внизу. Ветер подвывал, бесновался, трепал одежду и волосы.
Еще бы!
Высота, высотища, высь такая, что голова кружится с непривычки. Как на скальном обрыве стоишь…
Тимофей, перегнувшись через заборало, осмотрел основание стены. М-да, а ведь, собственно, это уже и не стена даже окружала город. Сплошной каменный монолит выступал из земли, словно крепкие зубы, намертво сросшиеся друг с другом и в одночасье прорвавшие десну. Неровная отвесная порода, выдавленная земными недрами, вздымалась неприступной преградой, защищая Острожец не только от ворога, но и укрывая от косых солнечных лучей, обкладывая городские улочки густыми тенями.
Новые укрепления опоясывали Острожец точно по периметру старых деревянных стен. Впрочем, и они сохранились тоже — в виде небольшой бревенчатой надстройки, венчавшей поверху монолитное каменное кольцо. При этом, как с изумлением отметил про себя Тимофей, старые стены больше не казались хлипкими и ненадежными. Бревна, стряхнувшие мох, плотно прилегали друг к другу. Башни стояли прямо, грозно нависая над широким скальным фундаментом. Перекошенные прежде заборала и прогнувшиеся проходы теперь были ровнехонькими — словно по ниточке выправленными. И нигде не видать ни щелочки. Только бойницы смотрят в поле недобрым прищуром.
Но самое удивительное даже не это. Дерево… Каким-то другим оно стало. Непривычным, не деревянным.
Тимофей недоуменно постучал по столбу, за который держался, поскреб ногтем. Нет, это точно никакое уже не дерево. Деревянная крепость на каменном основании сама непостижимым образом обратилась в камень, сохранив, однако, прежнюю форму. Да, именно так! Все вокруг было каменным! Каменные бревна, каменные доски, каменные столбы и подпорки, даже кровля из вязанок промазанного глиной камыша, дранки и дерна превратилась в шершавые каменные плиты о двух скатах.
— Как, княже?! — Тимофей никак не мог до конца ни осознать, ни объяснить, ни поверить в случившееся. — Как это… как ты все ЭТО сотворил?!
— Кощеева Кость, — ответил Угрим. — Знаешь, ведь на такое способна только одна Кость из шести.
— Одна?
— Да. Только тулово Кощея. За тысячи тысяч лет его ни разу не выносили из тронного зала. Оно напитало своей силой скальную твердь под нами, а само пропиталось ее духом и прониклось ее сутью.
После недолгого молчания князь заговорил снова:
— Ты прав, Тимофей, у меня слишком мало воинов, чтобы полагаться только на мечи и копья. Но если к невеликой рати приложить великую магию, мы, возможно, сдержим первый натиск латинян и без помощи татар.
«Возможно?» Звучит не очень обнадеживающе. Тимофей отошел от внешних заборал, посмотрел вниз с другого края боевой площадки.
Лестницы на внутренней стороне стен тоже обрели сероватый каменистый оттенок. Впрочем, рукотворные лестницы, некогда рубленные топором, а ныне поддавшиеся бы разве что зубилу каменотеса, спускались только до скального основания, которое вознесло городские стены ввысь. Дальше шли широкие уступы, располагавшиеся друг над другом частыми ступенями. Ишь, как все предусмотрено! По ним, по этим ступеням, стало быть, защитникам и надлежало теперь подниматься вверх и спускаться вниз с внутренней стороны крепости…
Стоп! Подниматься и спускаться? С внутренней стороны? А выходить? А наружу? Как?
Тимофей бросился к бойнице навесного боя, прорубленной над самыми вратами.
Ворота были. Там, где им и надлежало быть. Но вот проку от них теперь — с гулькин нос.
Две массивные плиты, в точности повторявшие очертания окованных железом дубовых створок, намертво сомкнулись друг с другом и с окаменевшей воротной аркой. Каменные ворота буквально вросли в каменные же стены. А ниже громоздилась все та же сплошная скала. Выходило, что ворот не было вовсе. Единственные врата Острожца оказались поднятыми над землей и наглухо замурованными.
Выбраться наружу теперь можно было, разве что спустившись вниз на крепких веревках. А вот подняться обратно, да при полном доспехе, едва ли удастся даже с их помощью.
— Княже… — подавленно пробормотал Тимофей. — А это-то зачем?
— Ворота? — Угрюм сразу понял, о чем речь. — А к чему они нам сейчас?
Тимофей вымученно улыбнулся.
— Тайные ходы, да? — со слабой надеждой спросил он. — Ты оставил их?
— Нет, — ответил Угрим. — Когда поднялась скала, она порушила все ходы, ведущие из крепости. Острожецкие подземелья теперь отрезаны от внешнего мира. Мне бы не хотелось, чтобы колдовство или какой-нибудь осадный подкоп открыли латинянам дорогу в город.
— Тогда… — Тимофей задумался. — Темная Тропа тогда, да, княже?
Ну конечно, как он мог забыть! Тимофей облегченно вздохнул.
— Твоя волшба защитила город от вражеских Троп, но сам-то ты можешь проложить из крепости свой колдовской путь?
— Могу, — согласился Угрим. — Только не стану этого делать. Не вижу смысла. К тому же это небезопасно. Ты однажды случайно вступил на чужую Тропу. Так же и латиняне могут войти в Острожец по моей. Вероятность этого невелика, и все же мне не нужны неприятные сюрпризы.
— Но… — Тимофей растерянно смотрел на князя, — но ведь…
— Послушай, Тимофей, — перебил его князь. — Припасы у нас есть, вода тоже. А ратников для вылазок — недостаточно. И бежать из крепости тоже никто не собирается. Так?
— Так…
— Вот и давай обойдемся без ворот и потаенных лазов. Наше дело сидеть в крепости, покуда не подойдут татары. Так зачем нам ворота и подземные ходы?
— Вроде бы незачем, — вынужден был признать Тимофей. — Пока незачем.
— Когда возникнет нужда, я опущу стены, — успокоил его князь. — Камень вновь станет деревом. Ворота откроются. Но до тех пор ни одна живая душа не должна ни войти в крепость, ни выйти из нее. Такова моя княжеская воля.
Тимофей покорно склонил голову. Угрим вновь обратил взор к горизонту. И в тот же миг крепкое словцо, сорвавшееся вдруг с княжеских уст, встряхнуло Тимофея, словно норовистый конь.
— Ишь ты, как мы вовремя со стенами-то управились! — В голосе Угрима отчетливо проступили нотки тревожного удивления. — Быстро же Арина открылась Михелю! И сам он тоже шустро обернулся. Не ждал, ох не ждал я от него эдакой прыти.
— Ты о чем толкуешь, княже? — заволновался Тимофей.
— А взгляни-ка во-о-он туда, в закатную сторону, по-над Ищеркой. Сразу и поймешь, о чем.
Тимофей посмотрел, куда указывала княжеская длань. Сначала не разобрал ничего — далеко слишком. Потом все же увидел. Понял…
Из дальних лесов и перелесков вдоль голубенькой ленты реки тянулись щупальца конных походных колонн. Добравшись до открытых пространств, тесные ряды разворачивались вширь, выкатывали сплошной лавиной, заполняли пустоши, луга и поля. Затем, стиснутые чащобами, вновь распадались на отдельные ручейки и ползли дальше, будто змеи, сплетенные хвостами в единый клубок.
Некоторое время Угрим и Тимофей молча наблюдали за приближающейся ратью. Многотысячное вражеское войско в открытую, не таясь, двигалось по ищерским землям. Подступало все ближе, ближе… Если присмотреться, можно разглядеть огромные стяги в головах авангардных колонн.
— Латиняне, — определил Тимофей.
— Они самые, — хмуро отозвался князь. — Михель действует быстрее и решительней, чем я предполагал. То, что он протянул колдовскую Тропу из владений Феодорлиха в ищерские леса и открыл ее где-то в укромном месте неподалеку от Острожца, неудивительно. Что повел по Тропе свои войска — тоже. Мне непонятно другое: как ему удалось в столь короткий срок переправить сюда такую рать? Одному чародею подобное не по силам. Так что похоже… похоже…
Угрим умолк, задумавшись. Затем, кивнув собственным мыслям, продолжил:
— Знаешь, Тимофей, а ведь, похоже, Арина наша пособила Михелю не только рассказом о Кощеевом тулове. Гречанка принимает во всем этом, — еще один кивок на вражеское воинство, — более деятельное участие.
— Какое? — насторожился Тимофей. — Какое участие, княже?
— Судя по всему, она открыла латинянским рыцарям вторую Тропу. Или изрядно расширила Тропу Михеля. Для этого у Арины достаточно сил. И если она к тому же использовала Кость… Если Михель разрешил ей… Тогда — да, тогда вполне возможно быстро провести сюда целую армию. — Угрим сокрушенно покачал головой. — Но кто бы мог подумать, что осторожный Михель позволит пленнице творить волшбу в собственном лагере? Кто мог знать, что, получив такую возможность, Арина не схлестнется с императорским чародеем за Кощееву Кость и не попытается сбежать?
— Ты говорил, она жаждет мести, — напомнил Тимофей.
— Нет. — Угрим невесело усмехнулся. — Сдается мне, здесь дело не в одной только мести. Возможно, Арина и Михель заключили договор, который сейчас выгоден им обоим и который, следовательно, обезопасит их друг от друга надежнее любого магического щита. Но это значит… хм, значит, Арина уже и не пленница вовсе. Она — союзник Михеля. Вот в чем изначально была моя ошибка.
— Союзник? — переспросил Тимофей. — Как можно быть союзником тому, кто вбивал в твои руки заговоренные гвозди?
— Можно, Тимофей, можно. Если это выгодно — то можно. А гвозди нетрудно вынуть. И раны на руках залечить тоже не составит особого труда. Главное, чтобы союз стоил больше пролитой крови. А этот союз, видимо, стоит многого.
— Арина и Михель решили поделить между собой две Кости? — предположил Тимофей. — Десницу и тулово Кощея?
— Вряд ли Михель соблазнился бы только этим. Скорее уж, они уговорились о переделе всего мира.
— Как это?
— Арина знает, где искать Черные Кости. У Михеля имеется несметная воинская сила, подчиняющаяся сейчас по большому счету лишь ему одному. А рать латинянского императора — это не то что моя дружина. С таким воинством можно пойти куда угодно и взять что угодно. Можно даже на равных потягаться с татарами.
Тимофею стало не по себе.
— Так ты думаешь, княже, эти двое будут действовать сообща?
Угрим тяжело вздохнул:
— Полагаю, уже действуют. В данный момент они нужны друг другу. А разбираться между собой Михель и Арина станут позже.
— Скверно, — пробормотал Тимофей. — До чего же все скверно, крысий потрох! Выходит, мы будем иметь дело не с одним чародеем, а с чародеем и чародейкой. И оба они не из слабых. И оба заодно. И оба против нас. И с такой ратью…
Угрим отвел глаза:
— Арина слишком долго и упорно скрывала от меня сведения о Черной Кости, почерпнутые из древних книг. Я и помыслить не мог, что она готова поделиться своей тайной с кем-либо другим.
Передовые всадники латинян замедляли ход, видимо, дивясь неприступным стенам, выросшим из земли выше еловых верхушек. Но авангард вражеского войска не останавливался. Бесчисленные отряды, словно невиданное пестрое половодье, выплеснувшее из лесных чащоб, уже растекались по сожженным предместьям.
Конные, конные, конные… Тяжелая рыцарская кавалерия, легкая конница. Все вперемешку. Латинянское воинство держалось пока на изрядном удалении от крепости и опасливо охватывало Острожец полукругом, упираясь вытянутыми флангами в обрывистые речные берега.
Ага, а вот за всадниками показались и пешцы. Пехота шла плотными колоннами, не ломая походного строя и не смешивая ряды. За пешцами — снова конные. И опять пешие. А вон и первые обозные хвосты ползут по уже протоптанным тропам. И вновь — кавалерия, пехота, пехота, кавалерия…
На противоположном берегу Ищерки, в тылу Острожца, тоже появился рассыпанный строй конных и пеших стрелков с самострелами и большими луками. Понятно… Эти атаковать не будут, эти просто отсекают Острожец от водного пути. Главные же силы латинян, словно наткнувшись на незримую запруду, сгрудились сплошной шевелящейся стеной напротив городских ворот, воротами уже не являющихся. Живая стена росла вширь, крепчала, вбирала в себя все новые и новые отряды и группки, напитывалась силой.
Гулко, раскатисто затрубили боевые рога. Ряды латинян зашевелились, задвигались, подались назад. Отступили. Ненамного, но все же…
— Осада? — Тимофей с надеждой повернулся к Угриму. — Измором брать решили?
Угрим покачал головой:
— Вряд ли. Михелю и Арине нужно Кощеево тулово, и побыстрее. Думаю, латиняне будут готовиться к штурму. Как приготовятся — пойдут на приступ.
— И татар не видать! — посетовал Тимофей. — Ни слуху ни духу!
Угрим дернул щекой, засопел:
— Михелю сейчас помогает Арина. У татар такой помощницы нет. Так что степняки запоздают. Боюсь, первую атаку нам придется отбивать самим.
Ну что ж, придется так придется.
Тимофей молча отстегнул от пояса шелом с уже вложенным внутрь войлочным подшлемником. Надел на голову, опустил забрало-полумаску. Все шло хуже некуда, и уповать оставалось лишь на неприступность новых стен Острожца. Хотя теперь, когда под крепостью стоит несметное воинство с сильным чародеем во главе и с не менее опасной чародейкой в союзниках, стены эти уже не казались столь неприступными, как прежде.
— Скликать ратников наверх, княже? — спросил Тимофей.
— Пусть поднимаются, — глухо ответил Угрим.
Ипат — воевода.
Номо — сложносоставной лук, использовавшийся татаро-монголами.
Междуречье Орхона и Керулена — тот самый «котел», в котором начинало формироваться разноплеменное татаро-монгольское государство.
Небесные горы — Алтайские горы.
Идзин — букв.: другой человек. В Японии — одно из старых названий иностранцев, употреблявшееся наряду с икокудзин «человек другой страны», иходзин «человек с другой родины». Широко распространенная ныне словоформа гайдзин, происходящая от гайкокудзин («человек из иной страны»), вошла в употребление лишь в XIX веке.
Мокусэ ямэ — команда к окончанию медитации.
Японское имя Итиро переводится как «первый сын».
Генин — низшая ступень в иерархии ниндзя. Именно генины являлись непосредственными исполнителями тайных поручений.
Имеются в виду два разных прочтения одних и тех же иероглифов.
Хонкю — короткий (около 50 см) японский лук, используемый обычно для метания на небольшие расстояния отравленных стрел и часто применявшийся ниндзя.
Юми — большой (до 250 см) асимметричный японский лук, использовавшийся самураями и аристократами.
Разновидности японских доспехов, большей частью пластинчатого типа.
Дзёнин — глава клана ниндзя.
Кабуто — самурайский шлем.
Жада — боевое татаро-монгольское копье. Лэнс — европейское кавалерийское копье, часто использовавшееся на турнирах.
Рикиси — борец сумо.
Дохё — возвышение, использовавшееся в прошлом для борьбы сумо.
Хакудо — устаревшее название сумо.
В данном случае — живот, центр туловища.
Кю-дзюцу — искусство стрельбы из лука.
Кен-дзюцу — искусство боя на мечах.
Кенси — мастер фехтования.
Ходзё-дзюцу — искусство связывания.
Буси — воин.
Ямабуси — «спящие в горах» — изолированная секта, члены которой имели тесные контакты с кланами ниндзя и активно практиковали магию.
Нагината — японская алебарда.
Сюген-до — пути обретения могущества.