— Убийство. Обвините ответчика в убийстве.

— Он никого не убил, Ваша Честь.

Пока не убил, насколько мне известно.

— Присяжным нравятся убийства, мисс Купер. Вы это знаете не хуже меня. — Харлан Моффет перечитал обвинительный акт, пока судебные исполнители заводили шестьдесят потенциальных присяжных в маленький зал суда. — Дайте этим дилетантам труп, судебно-медицинского эксперта, который объяснит, что торчащий в спине нож попал туда не сам собой, и какого-нибудь бродягу, оказавшегося во время преступления возле Манхэттена, и я гарантирую вам обвинительный приговор. Значит, вот что вы хотите мне всучить?

Моффет подчеркнул красным каждый пункт обвинения. В заголовке документа — «Штат Нью-Йорк против Эндрю Триппинга» — рядом с фамилией обвиняемого он нарисовал человечка на виселице.

Мой оппонент был доволен, когда сегодня утром дело передали на рассмотрение Моффету. Судья старой школы, воспитанный на процессах об убийстве, он начал свою карьеру тридцать лет назад, когда дела об изнасиловании почти не рассматривали в суде присяжных. Если нет ни свидетелей, ни убедительных улик, значит, не может быть и судебного преследования. Так считал судья Моффет.

Мы стояли на небольшом возвышении перед судьей и обсуждали дело, по которому следовало отобрать присяжных. Я пыталась оценить свои шансы, глядя, как Моффет делает пометки в обвинительном акте.

— Вы правы, судья. — Питер Робелон улыбнулся, когда Моффет зачеркнул рисунок с повешенным. — У Алекс типичный случай: «он сказал — она сказала». Никаких вещественных доказательств, ничего, что можно представить суду.

— Вы не могли бы говорить потише, Питер?

Я не решалась сказать судье то же самое, но надеялась, что он меня поймет. Робелон не хуже меня знает, какая акустика в этой комнате, и прекрасно сознает, что двенадцать будущих присяжных могут слышать его слова, пока мы обсуждаем обстоятельства дела.

— Громче, Александра. — Моффет приложил к уху ладонь.

— Вы не против, если мы продолжим разговор в вашей гардеробной?

Мой намек оказался слишком тонким.

— Алекс боится, что присяжные услышат то, о чем ей все равно придется им сказать во вступительной речи. Фантазии и догадки, Ваша Честь. Это все, что у нее есть.

Моффет поднялся с места, спустился по трем ступенькам и жестом пригласил проследовать за ним в свою гардеробную, расположенную в соседней комнате. У распахнутой настежь двери стоял начальник канцелярии.

Комната была почти пустой, если не считать старого деревянного стола и четырех стульев. Единственным украшением служили записи заказов рядом с телефоном на обшарпанной серой стене — названия и количество пиццы, сэндвичей и прочих блюд фаст-фуда, которые судебные исполнители в течение многих лет доставляли совещавшимся присяжным.

Моффет закрыл окно, выходившее на Центр-стрит Нижнего Манхэттена. Хотя мы находились на пятнадцатом этаже, сирены патрульных машин, выезжавших из полицейского участка, почти заглушали наш разговор.

— Знаете, почему присяжным так нравятся убийства? С ними легко иметь дело. — Судья взмахнул руками, и широкие рукава черной мантии взлетели в воздух. — Тут вам и труп, и оружие, и насильственная смерть. Все в курсе, что совершено ужасное преступление. Вам надо только найти бедолагу с криминальным прошлым, и его тут же посадят за решетку.

Я открыла рот, но он ткнул в мою сторону пальцем и продолжил:

— А у вас с вашими треклятыми делами об изнасиловании почти весь процесс уходит на то, чтобы доказать сам факт преступления.

Моффет был прав. В таких делах самое трудное — это убедить суд, что преступление вообще имело место. Обычно люди убивают по каким-то причинам. Не всегда основательным, но достаточным для того, чтобы двенадцать присяжных приняли их к сведению. Жадность. Гнев. Ревность. Измена. Все смертные грехи плюс множество грехов помельче. Прокуратура не обязана раскрывать мотивы преступления, но в основном они всплывают сами собой, и мы просто указываем на них суду.

Сексуальные преступления — другое дело. Никто не может объяснить, почему люди насильно принуждают кого-то к половой связи. Психологи говорят о чувстве власти, гневе и самоконтроле, но им не приходится, как мне, стоять перед судом присяжных и уговаривать обычных граждан разобраться в преступлении, где при всем желании невозможно найти ни одного мотива.

Попробуйте объяснить, почему симпатичный девятнадцатилетний юноша, сидящий напротив вас в суде, ворвался в чужой дом с целью ограбления, но так возбудился при виде пятидесятилетней домохозяйки перед телевизором, что приставил ей к горлу нож и совершил половой акт? Попробуйте объяснить, почему вахтер из офиса в Мидтауне во время ночной смены, когда в коридоре было пусто и темно, зажал в кладовой уборщицу, поставил ее на колени и потребовал орального секса?

— Можно изложить факты, судья?

— Минутку. — Моффет отстранил меня, и луч послеполуденного солнца сверкнул на его перстне с гранатом. — Питер, расскажите о вашем клиенте.

— Эндрю Триппинг. Сорок два года. К суду не привлекался…

— Не совсем так, Питер.

— Но у вас нет ничего, что можно использовать в суде, верно, Алекс? Может, не будете перебивать, пока я не закончу?

Я положила блокнот на стол и стала лихорадочно листать в поисках фактов, способных подпортить благостный образ Триппинга.

— Закончил Йельский университет. Поступил в корпус морской пехоты. Несколько лет сотрудничал с ЦРУ. Сейчас стал консультантом.

— Как и все, кто сидит без дела. У кого нет работы, тот консультант. В какой области?

— Безопасность. Государственное управление. Терроризм. Долго жил на Ближнем Востоке, в Азии. Подробнее сказать не могу.

— Не можете или не должны? Или расскажете, а потом вам придется меня убить? — Шутки Моффета смешили только его самого. Он достал из папки обвинительный акт, лежавший желтой изнанкой кверху, и перевернул его на лицевую сторону. — Поручительство на двести пятьдесят тысяч? Наверно, он действительно что-то знает… или кого-то.

Питер с улыбкой посмотрел в мою сторону.

— Наш друг мисс Купер слегка переборщила с требованиями по залогу. В уголовном суде я скостил половину этой суммы. Он провел неделю в Райкерс, пока я его оттуда не вытащил.

— Не похож на насильника.

— Почему, судья? Потому, что он носит блейзер, шелковый галстук и очки в дорогой оправе? Или он просто первый белый парень, который в этом году оказался у вас на скамье подсудимых?

Срываться не имело смысла. Присяжные будут воспринимать Триппинга так же, как судья. Когда людям говорят «насильник», они представляют себе неандертальца, который с дубиной в руках выглядывает из-за дерева в Центральном парке.

Наконец Моффет повернулся ко мне.

— Итак, кто эта девушка?

— Женщина тридцати шести лет. Пэйдж Воллис. Работает в банке.

— Она знакома с ответчиком? Свидания и все такое?

— Раньше мисс Воллис дважды встречалась с Триппингом. В тот день, когда это случилось, он пригласил ее на ужин.

— Спиртное было?

— Да, сэр.

Моффет снова заглянул в акт и сравнил место происшествия с домашним адресом ответчика. На бумаге появился корявый набросок двух бокалов и бутылки вина.

— Значит, она поехала к нему домой.

Меня бы не удивило, скажи он вслух то, что в эту минуту явно вертелось у него на языке: «А чего еще она ждала, отправляясь в полночь к нему домой, после романтического ужина с вином?» В суде я постоянно сталкиваюсь с подобной логикой. Но Моффет промолчал. Он только нахмурился и медленно кивнул.

— Травмы?

— Нет, сэр.

Большинство жертв сексуального нападения обращаются в полицию без видимых следов насилия. Даже новичок в прокуратуре может легко добиться осуждения, когда у жертвы есть ссадины и синяки.

— Анализ ДНК?

Не успела я кивнуть, как в разговор вмешался Питер Робелон.

— И что из этого, судья? Мой клиент признает, что они с мисс Воллис занимались любовью. Алекс, не имеет смысла отнимать время у суда, приглашая эксперта-серолога. Я могу заранее сказать вам результаты.

Защита Триппинга не блистала новизной. Любовь по взаимному согласию. Парочка провела вместе страстную ночь, заявит Питер, а потом по какой-то причине, которую он сообщит на суде, Пэйдж Воллис на следующее утро бросилась к первому попавшемуся копу и обвинила любовника в изнасиловании. Конечно, сделала она это явно не ради удовольствия предстать перед публикой на открытом заседании суда, куда я вызову ее для дачи показаний.

— Судья Хейз обсуждал с вами возможность соглашения?

Дело находилось на рассмотрении с марта, когда заявление передали в суд.

— Я не делала никаких предложений защите.

— Александра, у вас все в порядке с головой? Или вам больше нечем заняться? — Моффет посмотрел на меня поверх очков.

— Разрешите изложить обстоятельства дела, Ваша Честь. Здесь замешан ребенок.

— У нее есть ребенок? А он-то при чем?

— Не у нее, а у него. Сын. С этим связан пункт о «поставлении в опасность».

— Отец совершил сексуальное насилие над собственным сыном? В таком случае…

— Нет, нет, судья. Речь идет о физическом насилии и двусмысленном поведении…

— Алекс, вы не должны давать характеристики, которые могут вызвать у суда предубеждение. Она ступает на скользкую почву, Ваша Честь.

— Мальчик отчасти стал свидетелем событий, предшествовавших преступлению. В каком-то смысле он был орудием, которое обвиняемый использовал, чтобы принудить мисс Воллис. Если Питер не будет меня перебивать, я все подробно изложу.

Моффет снова посмотрел в обвинительный акт, перечитал пункт об угрозе безопасности ребенка и взглянул на Робелона.

— Что скажете, Питер? Ваш клиент готов признать это, чтобы избежать отягчающих обстоятельств?

— Ни в коем случае. Обвинение не сможет ссылаться на ребенка. Она с ним ни разу не говорила. Мальчик не станет свидетельствовать против отца.

— Это правда, Александра?

Моффет поднялся из-за стола и принялся нетерпеливо расхаживать по комнате. Ему хотелось поскорей вернуться в зал, пока кандидаты в присяжные не начали беспокоиться.

— Не будем торопить события, Питер, — сказала я. — Ваша Честь, это один из вопросов, которые я хочу с вами обсудить перед тем, как мы начнем.

— Что за вопрос?

— Я прошу вас подписать ордер о вызове ребенка в качестве свидетеля и дать мне возможность допросить его раньше, чем я представлю дело присяжным.

— А в чем проблема? Где он сейчас?

— Не знаю, Ваша Честь. Люди из СОП забрали его у мистера Триппинга в день ареста. Они не позволили мне увидеться с мальчиком.

Пока я занималась обвинительным актом, Служба опеки и попечительства увезла десятилетнего сына Триппинга в загородный приют.

— Судья, — сказал Питер, чувствуя, что Моффет настроен против моего дела, — теперь вы понимаете, что я имел в виду? Она даже не видела мальчика.

— А почему ребенок не остался с матерью?

Питер и я ответили одновременно:

— Она умерла.

Питер протестующе вскочил с места.

— Вернее, покончила с собой через несколько месяцев после рождения сына. Типичный послеродовой синдром, в крайне острой форме.

— Ответчик в это время служил в армии. В деле фигурировало его оружие. Я знаю следователей, которые думают, что именно он спустил курок.

Моффет с усмешкой посмотрел на Питера Робелона и сверкнул в мою сторону гранатовым перстнем.

— Ну вот, я же говорил, что надо обвинить его в убийстве! Вы проявили отменную выдержку, мисс Александра Купер. Значит, вот почему судья Хейз заставил меня расхлебывать эту кашу? Какие у вас еще проблемы?

Питер вмешался раньше, чем я успела ответить.

— Алекс, вы знаете, что я буду протестовать против любой просьбы об отсрочке. Вы сказали, что готовы к слушаниям, Хейз отправил нас сюда, и мой клиент не намерен затягивать дело.

— Похоже, до отбора присяжных нам надо уладить некоторые мелочи, — заметил Моффет. — Я скажу, как мы поступим. Сейчас я вернусь в зал, поприветствую присяжных и ознакомлю их с графиком работы. Я представлю им вас и обвиняемого, объясню, что мы должны закончить кое-какие дела, которые их не касаются, и приглашу явиться сюда завтра в два часа. У вас есть списки свидетелей, которых вы хотите вызвать в суд?

Я протянула каждому по экземпляру короткого списка. Все дело почти целиком держалось на Пэйдж Воллис.

— Возможно, завтра добавится еще одна фамилия.

Питер Робелон снова улыбнулся.

— Я не хочу провести бессонную ночь, теряясь в догадках, Алекс. Может, намекнете?

— Даже если я приглашу мать Терезу, вы замучаете ее перекрестными допросами. Так что догадывайтесь сами.

В конце прошлой недели детективу Мерсеру Уоллесу из Специального корпуса,[1] который занимался моим делом, позвонил парень из убойного отдела и сказал, что у него есть тайный информатор, по его словам, абсолютно надежный. Этот человек сидел в Райкерс в одной камере с Триппингом и подслушал кое-что компрометирующее, когда они вместе попали в полицейский участок после ареста. Сегодня вечером осведомителя — его звали Кевин Бессемер — собирались доставить в мой офис, и мне предстояло оценить сведения, с помощью которых он хотел выторговать поблажки и скостить себе срок.

Моффет махнул рукой на дверь, и судебный пристав распахнул ее перед нами. Судья взял меня под локоть и повел по коридору.

— Очень мило с вашей стороны передать мне дело, которое избавит меня от репортеров. Обычно они забивают первые три ряда в зале суда.

— Поверьте, Ваша Честь, я сама предпочитаю работать в спокойной обстановке.

— Сделайте мне одолжение, Алекс. — Моффет обернулся к Робелону, явно желая ему подмигнуть и заверить, что разговор со мной пойдет на пользу его клиенту. — Подумайте, не сможем ли мы завтра к этому времени закрыть дело. Удивляюсь, как оно протянуло до сих пор, пережив ходатайство об отзыве в большом жюри. Не уверен, что с моим участием все пойдет так, как вам хочется.

— Это очень драматичная история, я бы даже сказала, пугающая. Думаю, вы сами убедитесь в этом завтра утром, когда я представлю официальное ходатайство.

Моффет отпустил меня, первым вошел в зал и направился к судейскому креслу, а мы с Робелоном заняли свои места.

Мерсер Уоллес стоял за барьером, ожидая, когда я выйду из гардеробной. Моффет знал его по предыдущему процессу.

— Мисс Купер, может, вы хотите побеседовать с детективом Уоллесом, пока я не представил вас присяжным?

— Буду очень признательна, Ваша Честь.

Мерсер взял меня за плечо и развернул спиной к скамье присяжных и лицом к себе.

— Стой спокойно и не дергайся. Я должен сообщить тебе одну новость, пока судья считает, что у тебя все в ажуре. Надеюсь, еще не поздно, и тебе это чем-нибудь поможет.

— Ладно, выкладывай.

Он наклонился ко мне и заговорил как можно тише.

— Как только об этом узнает комиссар полиции, сразу полетят головы. Двое парней везли Кевина Бессемера из Райкерс к тебе на допрос. Машина попала в пробку из-за аварии на ФДР-драйв, заключенный рванул с заднего сиденья на тротуар, потом на 119-ю улицу и дальше в город. Они его потеряли.

— Что?

— Не дергайся, девочка. Ты мне обещала.

— На нем что, не было наручников?

— Были крепко защелкнуты за спиной, так сказали эти парни. Остынь, Алекс, а то судья захочет узнать, что у тебя с давлением. У тебя щеки горят.

— Значит, я не смогу начать отбор присяжных завтра. Господи, как мне получить отсрочку?

— Скажи ему, что случилось, дорогуша. Объясни, что твой информатор удрал.

— Добрый день, дамы и господа. — Моффет расхаживал на маленьком возвышении в центре зала, явно наслаждаясь положением человека при исполнении. Он остановился позади массивного кожаного кресла и, оживленно жестикулируя, продолжил свою речь:

— Надеюсь, вы все хорошо отдохнули этим летом и приятно провели время в День Труда.[2] Теперь пора собраться с духом и заняться серьезным делом.

Присяжным нравился Харлан Моффет. Семьдесят один год, густая копна седых волос, крепкая фигура. После тридцати лет в судейском кресле он чувствовал себя уверенно практически в любой ситуации, какая могла возникнуть в уголовном отделении Верховного суда штата Нью-Йорк. Он был терпелив с нервными свидетелями и сурово пресекал выходки родственников обвиняемого или его подружек, когда они, заливаясь слезами, появлялись на суде с взятыми напрокат хнычущими младенцами, чтобы вызвать сочувствие присяжных. Кроме того, он единственный из всех даже не шелохнулся, когда во время заседания один известный киллер схватил со стола адвоката графин и швырнул его в голову судье, засыпав половину зала осколками стекла.

Рассказав немного о себе, Моффет вытянул правую руку и попросил меня встать.

— Эту молодую даму зовут Александра Купер. Пол Батталья, которого вы не раз избирали окружным прокурором, поручил мисс Купер вести все дела, связанные с сексуальными преступлениями в Манхэттене.

Я кивнула собравшимся и села на место.

— У нее очень приветливая улыбка, которую во время суда вы не увидите. И вообще, когда вы будете проходить мимо мисс Купер в коридоре или по дороге в суд, не пытайтесь с ней здороваться и желать ей приятного вечера. Она не имеет права с вами разговаривать. То же самое относится к мистеру Робелону.

Моффет представил Питера и второго защитника, Эмили Фрит, его коллегу из адвокатской конторы. Посмотрев на них, я сразу раскусила старый фокус, который защита часто использует в делах об изнасиловании. Молодая и привлекательная Эмили Фрит пришла сюда с одной целью. Она как можно ближе придвинулась к Эндрю Триппингу и положила руку на спинку его стула. Не важно, есть ли у нее в голове мозги, сдала ли она экзамен на адвоката. Ее цель — создать видимость. Присяжным полагалось увидеть эту сцену и прийти к выводу, что, раз она так спокойно чувствует себя рядом с обвиняемым, значит, вряд ли он может быть ужасным насильником.

Когда вызвали Триппинга, тот вскочил на ноги, принял скорбный вид невинно пострадавшего, поправил галстук и сел на место. Все мы под богом ходим — вот что говорил его взгляд, обращенный к присяжным мужского пола. Он казался бледнее, чем при нашей последней встрече, мутные карие глаза, волосы цвета ржавчины.

— Сейчас уже без четверти пять, поэтому я собираюсь отпустить вас по домам. Завтра можете поспать подольше, а мы с нашими юристами займемся другими аспектами этого дела. Но ровно в два часа вы должны быть здесь, свежие и готовые к работе. Тогда мы начнем отбор присяжных.

Моффет вышел из-за кресла, перегнулся через стол и помахал указательным пальцем перед скамьей присяжных. Потом повторил этот предупредительный жест для остальной части зала.

— Прошу заметить, друзья мои, что все старые добрые уловки, к которым вы обычно прибегаете, чтобы отвертеться от своего гражданского долга, в моем суде не пройдут. Можете оставить отговорки. Меня не интересует, что в пятницу вы должны лететь в Рио и у вас уже куплены два билета, или что вам не с кем оставить кота, когда вы переселитесь в гостиницу, или что именно в эти выходные брат племянницы вашего кузена в Кливленде готовится стать бар-мицва. Пошлите ему чек, а котика можете взять с собой.

Присяжные собрали вещи и направились к двойным дверям в дальней части комнаты. Взяв со стола блокнот и папку для бумаг, я стала ждать, когда судья нас отпустит и можно будет заняться пропавшим свидетелем и своим разваливающимся делом.

— Когда нам прийти, Ваша Честь? — спросил Питер.

— В девять тридцать. Александра, вы пригласите людей из агентства?

— Я позвоню им, как только вернусь в свой кабинет.

Коридоры и лифты были забиты государственными служащими, которые заканчивали рабочий день точно по часам, не отдавая городу ни одной лишней минуты. Помощники окружных прокуроров плыли против течения, они покидали десятки судебных помещений на Центр-стрит и пробивались назад к своим офисам, где им предстояло провести долгие часы, готовясь к завтрашним баталиям в суде.

Лора Уилки, уже семь лет работавшая у меня секретаршей, успела подготовиться к моему возвращению. Она стояла в дверях с записной книжкой в руке и варила свежий кофе, чтобы взбодрить меня перед вечерней сменой.

На моем компьютере гроздьями висели записки с телефонными звонками.

— Так, это можно пропустить. Друзья, любовники, банковские служащие, торговцы змеиным ядом… А вот на это стоит обратить внимание.

Она протянула мне желтый листок с сообщением от окружного прокурора: «Загляни ко мне, как только вернешься из суда».

Значит, Батталья узнал о побеге и хочет услышать мои объяснения.

Я вошла в свой кабинет и бросила документы на стол. Мерсер стоял у окна, заслоняя своим гигантским темным силуэтом — шесть футов и четыре дюйма — двух гранитных горгулий на соседнем доме, и разговаривал по телефону.

— Выясни все, что сможешь. Алекс вот-вот пойдет ко дну.

— Кажется, это уже случилось, — сказала я Мерсеру, когда тот оглянулся и, увидев меня, повесил трубку. — Я почти на дне. Батталья хочет услышать про побег. Узнал что-нибудь новое?

— Бессемер проходит по статье «организованная преступность». Тянет на пожизненный срок за продажу пяти килограммов кокаина. Ребята из отдела по борьбе с наркотиками взяли его в Бруклине. Их лейтенант настоял, чтобы они сами привезли его сюда, без наших парней. В общем, все сваляли дурака.

— Значит, у них было разрешение на перевозку. Кто-нибудь видел его после побега?

— Я позвонил всем, кто мне должен. Ответ получим до утра.

— Буду рада любым крохам. Даже если они появятся слишком поздно, чтобы удержать меня на плаву.

Я просканировала свой пропуск и перешла в административное крыло. Роуз Мэлоун, личный помощник Баттальи, встретила меня с явным облегчением.

— Заходите, Алекс.

Роуз была моей системой раннего предупреждения. Глубоко преданная окружному прокурору, она обладала удивительной способностью угадывать его настроение и сообщала мне об этом с той же точностью, с какой самый надежный барометр на мысе Канаверал прогнозирует погоду для Центра управления полетом.

— Может, намекнете, кто выдал меня боссу?

— Во всяком случае, не тот, о ком вы думаете.

Я думала про Маккинни, главу судебного отдела, моего непосредственного начальника. Его орлиный взор немедленно схватывал все мои ошибки и просчеты, и Маккинни неизменно докладывал о них Батталье.

— Тогда кто?

— Комиссар полиции. Не волнуйтесь, шеф на вас не сердится. Просто хочет узнать кое-какие подробности, прежде чем звонить в полицию.

Она перехватила сигнал и теперь давала мне возможность подробно изложить ситуацию окружному прокурору, чтобы тот мог чувствовать себя во всеоружии, когда будет говорить с комиссаром полиции.

Разумеется, Батталья мог не беспокоиться, ведь ошибку допустили в полицейском управлении. Он просто хотел уточнить, как мы связаны с этим делом, и потом спокойно указать на копов.

Когда я вошла в комнату, Батталья курил сигару, и разглядеть выражение его лица за клубами дыма было невозможно.

— Садитесь, Алекс, и расскажите, что случилось.

Попадая в этот кабинет без хороших новостей, например, удачного анализа ДНК, приговора серийному маньяку или каких-нибудь полезных сведений и слухов, которые шеф мог поместить в свое бездонное хранилище информации, я всегда предпочитала стоя отвечать на вопросы и как можно скорей убраться восвояси.

Он взял со стола листок.

— Так что там насчет этого… Бессемера? Почему вы решили привезти его к себе?

— У меня на носу слушания в суде, Пол. Ответчик…

— Да, да, Эндрю Триппинг. Этот болван-вояка, муштровавший собственного сына.

В кабинете Баттальи побывало более шести сотен помощников окружного прокурора. Это был лучший учебный полигон для практикующих юристов во всей стране. От Баттальи не ускользал ни один факт, ни одна деталь, о которой я хоть раз упоминала в его присутствии, кроме тех случаев, когда я просила у него денег на поддержку специального проекта по борьбе с сексуальными преступлениями.

— Дело трудное, шеф. На прошлой неделе Мерсер Уоллес узнал, что один из сокамерников Триппинга, сидевший с ним в Райкерс, хочет сообщить нам полезные сведения. После чего моя клиентка сразу сможет оказаться на коне.

— Каким образом?

— Как раз это я и собиралась узнать сегодня вечером.

Батталья держал в зубах сигару, поэтому говорил левой стороной рта.

— Вы теряете форму, Алекс. Кто бы подумал, что заключенный предпочтет сбежать вместо того, чтобы поболтать с вами за чашкой чая. В его поведении было что-нибудь странное?

— Я бы не сказала. Обычная история. Он отказался говорить копам, о чем речь, пока не встретится со мной лично и не узнает, что я могу предложить ему взамен. Разумеется, я не стала бы ничего обещать, пока он не выложит карты на стол.

— Перспективы?

— Почти никаких. Я ни на что особо не рассчитывала.

В подобных делах информаторы вроде Бессемера обычно приносят больше вреда, чем пользы. Он слишком долго тянул, чтобы его предложение выглядело серьезным, и, скорей всего, собирался водить меня за нос, делая вид, что скрывает ценную информацию. Я не могла отказаться от встречи, не зная, что ему известно, но также не собиралась тратить время на эти игры. Среди заключенных полно пожирателей падали, которые не прочь сделаться осведомителями.

— По-вашему, его информация стоила этих неприятностей для вас? — спросил Батталья.

— Не стоила. Но я здесь уже больше десяти лет и никогда не слышала ни о чем подобном. Я часто вызываю к себе заключенных, и другие тоже. Все произошло совершенно неожиданно.

— До того, как Бессемер обратился к копам, у вас было безнадежное дело. Таким же безнадежным оно осталось.

Его рот растянулся в широкую улыбку по обе стороны от сигары. Потом Батталья объяснил, откуда у него эта информация.

— Мне звонил судья Моффет, просил надавить на вас и сделать посговорчивей.

Я улыбнулась в ответ. Батталья никогда не сделал бы этого. Если я была убеждена в виновности ответчика и считала, что могу это доказать, окружной прокурор требовал от меня только одного — исполнения своего долга. И это одна из причин, по которым мне нравилось с ним работать.

— Он звонил вам только поэтому?

— В том числе. Еще он хотел узнать, как в этом деле оказался Питер Робелон. Неужели Триппинг может оплачивать его услуги?

Робелон был партнером в небольшой фирме — хорошо известной юридической конторе, которая специализировалась на судебных исках. Его гонорары — одни из самых высоких в Нью-Йорке: 450 долларов в час.

— Кажется, он получил наследство. Мать Триппинга умерла год назад, за несколько месяцев до этих событий. Она до самой смерти воспитывала внука. Все состояние оставила ответчику.

В банковских отчетах я не нашла ничего подозрительного.

— Любопытно. Вопрос в том, хватило ли бы ее средств на оплату судебных издержек. — Батталья сделал паузу. — Робелон ведет грязную игру, Алекс. Поверьте, у меня есть причины так говорить. Будьте осторожны с ним.

— Может, объясните, что вы имеете в виду?

О Питере Робелоне часто говорили как о возможном сопернике Баттальи на следующих выборах.

— Не сейчас. — Батталья берег свои многочисленные секреты, словно орел, охраняющий гнездо. Из-за того, что последний год у меня были серьезные отношения с телерепортером, он стал доверять мне гораздо меньше секретной информации, которая могла отразиться на его политическом будущем. — А Питер знает об этом Бессемере? Он не мог приложить руку к его побегу?

Меня несколько озадачил его вопрос.

— Мне это не приходило в голову.

— Значит, будьте начеку. Если не хотите утопить это дело, поскорее открывайте глаза. У нас много работы, мне понадобится ваша помощь в подготовке кое-каких законопроектов для следующей сессии.

Когда я вернулась к себе, Мерсер сидел на моем столе и все еще висел на телефоне. Я махнула ему рукой, чтобы не вставал, опустилась в кресло и стала ждать, когда он закончит разговор. В полуоткрытую дверь за моей спиной постучали. Детектив Майк Чэпмен привалился к дверному косяку и, запустив пальцы в густую шевелюру, смотрел на меня с широкой улыбкой.

— Привет, Куп. Можно я тоже возьму карточку «Выйди на свободу даром»? Конечно, если этот ловкач Бессемер оставил тебе несколько штук.

Я посмотрела на Мерсера.

— Кажется, кто-то хочет намекнуть, что я была полной дурой, согласившись на любезное предложение мистера Бессемера помочь прокуратуре. Судя по тому, что появился Майк, ты истощил запас приятелей, которым можно позвонить?

До перехода в Специальный корпус Мерсер Уоллес работал с Майком в отборных частях полиции Северного Манхэттена. Как и я, он старался улучшить работу системы с жертвами сексуального насилия. Майк больше походил на тех присяжных, о которых говорил Моффет: он предпочитал убийства. Ему не хотелось нести лишний эмоциональный груз, имея дело не с трупами, а с изнасилованными жертвами, которых приходилось допрашивать.

— Разреши представить, Алекс. Мой мальчик на побегушках.

— А вы дадите мне поесть, если я достану то, что вам нужно? — спросил Майк.

— Мне нужно только одно — чтобы Кевин обратился к ближайшему копу и спросил, как пройти в мой офис.

— Интересно, Мерсер, что вам наплели ребята из Бруклина?

— Что по пути сюда он спрыгнул с эстакады на Триборо-бридж. Впереди столкнулись четыре машины, и…

— И пока они глазели, как недотепа с автострады № 1 разбирается с этой заварушкой, Кевин придал новый смысл понятию «беспошлинный проезд», выскочил из полицейского фургона, взял ноги в руки и рванул сломя голову в сторону заката, где его ждали любимые друзья? Так они вам сказали?

— Майк, если у тебя есть информация, поделись со мной, — попросила я. — Дай нам с Баттальей какой-нибудь козырь, чтобы выложить его копам.

— Ладно, по рукам. Эти болваны из наркоотдела решили умаслить Кевина. По дороге они сделали небольшой крюк.

— Кто тебе сказал?

— Уолтер Дигроу. Его младший брат работает в отделе.

Возможно, Майк не шутил. На Дигроу можно положиться.

— Куда они поехали?

— Наверно, они хотели что-то вытянуть из Бессемера и надеялись, что он станет более сговорчивым, если угостить его жареным цыпленком и подкинуть к местной шлюшке. Они привезли Кевина на квартиру к его подружке. На углу 112-й и 2-й авеню.

— Не может быть!

Я была в ярости.

— Такое случалось и раньше. Копы сидели на кухне, жрали курицу и смотрели «Всего одна жизнь», пока Бессемер, как они считали, сбрасывал сексуальное напряжение в спальне.

— А во время рекламной паузы?..

— Окно было открыто настежь. Постель не тронута. Пожарная лестница спускалась с пятого этажа во двор. Бессемер и девушка исчезли.

— Тема сегодняшней игры — «астрономия», — сказал телеведущий Алекс Требек. Была половина восьмого, и за несколько минут до этого Майк уговорил меня оторваться от работы и пойти смотреть телевизор в службу информации этажом ниже.

— Не отвлекай меня. Я хочу закончить работу, пойти домой и хорошенько выспаться.

— Ха, ха, блондиночка. Боишься проиграть, потому что в Уэллесли[3] не ходила на курсы? Не бойся, я их тоже не посещал. Зато недавно я был в планетарии, помнишь? — Майк подмигнул мне, и я кивнула. — Что скажешь, Мерсер, по десять баксов с носа?

У нас была давняя традиция: оказавшись в этот час втроем — неважно, в баре, полицейском участке или на месте преступления, — мы делали ставки на телеигру «Последний раунд».

— Давайте по десятке, — согласился Мерсер, и я одобрительно кивнула, пока трое участников игры на телеэкране делали многотысячные ставки. — Что ты рассказала Пэйдж Воллис, Алекс? Хочешь, завтра я привезу ее к тебе?

— Не стоит. Я так натаскала ее за прошлые выходные, что теперь она готова ко всему. Если к пятнице закончим отбор присяжных, тогда можно будет встретиться. А пока пусть держится подальше от меня и живет обычной жизнью. Сейчас ей нужен отдых и покой.

— Вопрос такой. — Требек отступил в сторону, чтобы открыть текст, набранный по синему полю на большом экране. — Какой завоеватель, чье вторжение в Европу привело к многочисленным жертвам, называл комету Галлея своей «личной звездой»?

Мерсер сложил из своей купюры самолетик и пустил его в сторону Майка.

— Пусть будет Аттила, Бич божий.

— Ты нас подставил. — Я рассмеялась. — Ты знал, что будет исторический вопрос. — Майк изучал военную историю в университете Фордхэм и разбирался в этом предмете лучше всех моих знакомых. — Пока я не отдала тебе свою десятку, как насчет Вильгельма Завоевателя?

— Хорошая попытка. — Подражая Требеку, Майк сочувственно поцокал языком. — Я предлагаю Чингисхана.

Разумеется, это оказался правильный ответ.

— Вы абсолютно правы, мистер Уоллес, комета действительно предвещала резню в Галлии. И вы тоже были недалеки от истины, мисс Купер: высаживаясь на берег со своими норманнами, Вильгельм видел в небе комету Галлея и счел ее знаком, посланным ему с небес. Но именно Чингисхан называл ее своей личной звездой. Это было в 1222 году. Орды монголов хлынули в юго-восточную Европу, убивая всех на своем пути.

— Пожалуй, я все-таки вернусь к работе.

Я направилась к выходу, а Майк начал нажимать кнопки на пульте.

— Она почти угадала, — сказал он Мерсеру, не успела я отойти от двери. — Ошиблась всего на две сотни лет и один континент. Не верится, что парень, о котором я тебе говорил, назвал ее тупой блондинкой.

— Какой парень? — Я резко развернулась и снова просунула голову в дверь. — Кто назвал меня тупой?

— Никто, это просто дешевый трюк, чтобы ты осталась с нами. Кстати, вот и твой приятель.

Он переключился на канал местных новостей и прибавил звук, когда на экране появилась фотография Кевина Бессемера.

— …Осужденный сбежал из-под стражи сегодня днем. Бессемеру, который неоднократно привлекался за торговлю наркотиками, тридцать два года. Он чрезвычайно опасен, — серьезным тоном говорила молодая дикторша, — и, возможно, вооружен.

— Ага, куриной ногой и четырьмя тухлыми бисквитами, — сказал Майк, выключая телевизор. — Ладно, давайте где-нибудь поедим. Мне надо как следует подкрепиться перед ночным дежурством.

Майку предстояло с полуночи до восьми утра заниматься всеми серьезными происшествиями и преступлениями, которые могли за это время произойти в Манхэттене.

— Честно говоря, я не…

— Да ладно тебе, Алекс. Ты сделала все, что могла, — сказал Мерсер. Он работал вместе со мной над делом Триппинга последние две недели, с тех пор, как я вышла из отпуска после Дня Труда. — Теперь ты просто крутишь колеса вхолостую. Мы тебя накормим и отвезем домой. Позвони в «Примолу». Ждем тебя у лифта.

Я вернулась в кабинет, заказала по телефону столик в моем любимом итальянском ресторане, убрала со стола и взяла папку с документами, решив поработать дома над вопросами к завтрашнему слушанию. Надпись на дисплее автоответчика показывала, что, пока меня не было, дважды звонили.

Я нажала кнопку воспроизведения.

«Дорогая, это Джейк. Я надеялся, что вечером успею заскочить к тебе домой. Не знаю, что стряслось с фондовой биржей, но здесь все стоят на ушах, так что лучше я останусь на ночь. Попробую позвонить тебе позже. Приятных снов».

В последнее время мы с Джейком Тайлером пытались разобраться в наших отношениях. Мы провели конец августа в моем домике на Мартас-Виньярд, и несколько легкомысленных недель заставили меня забыть о печальной истине: напряженный рабочий график у каждого из нас создавал слишком много препятствий для серьезного романа.

Второй звонок оказался с мобильного — совсем короткий, голос почти не слышно из-за помех. Я не поняла, мужчина звонил или женщина, и отчетливо разобрала только одно слово — «завтра». Нажав кнопку определения номера, я получила сообщение, что звонили из другого района.

Возле лифта я увидела своих ребят, которые с головой ушли в разговор о том, на сколько «Янки» опередят «Бостон» в конце сезона. Охранник в вестибюле пожелал нам спокойной ночи.

— Сегодня полная луна, мисс Купер. На вашем месте я бы держался подальше от Чэпмена.

Я подняла в ответ большой палец, сообщила Майку, что встречаемся в ресторане на 64-й улице, и забралась на переднее сиденье в машину Мерсера, припаркованную на Хоган-плейс.

— Мерсер, пока мы не уехали, покажешь фотографии?

Он кивнул, открыл багажник и протянул мне четыре пачки с фотографиями малыша, который родился у них с Вики весной. Пока мы выруливали с тротуара, я включила освещение в салоне и посмотрела снимки.

— Поразительно, как они меняются всего за месяц. Он уже такой большой.

Мерсеру Уоллесу было сорок два, на шесть лет больше, чем нам с Майком. Он — один из немногих афроамериканцев, которому удалось дослужиться до старшего звания в детективном отделе Нью-Йоркской полиции. Его мать умерла, когда он был еще ребенком, и с тех пор он жил со своим отцом в рабочем квартале Куинса, где Уоллес-старший работал механиком в «Дельта Эйрлайнс».

Несколько лет назад его второй брак с молодой и талантливой сотрудницей детективного отдела Вики Итон, которую он обожал и боготворил, закончился тем, что она от него ушла. Но когда Мерсера ранили в перестрелке при расследовании убийства, она вернулась его выхаживать. В конце концов наш скромный обаятельный друг обрел заслуженное счастье. Повторный брак и рождение Логана Уоллеса ознаменовали создание новой семьи, грозившей разрушить наш тройственный союз, который Майк, Мерсер и я считали чем-то вроде современного городского варианта трех мушкетеров.

Прислонившись головой к стеклу, я слушала, как Мерсер рассказывает о своей новой жизни, и рассеянно смотрела, как мелькают над нами огни Ист-Ривер-драйв. Бессонные ночи для нас — привычное дело. Но детские бутылочки, кормление, питательные смеси, памперсы и волшебное чувство маленькой растущей жизни, за которую Мерсер и Вики несли полную ответственность, придавали им новое значение и смысл.

— Наверно, ты умираешь от скуки, Алекс.

— Вовсе нет. Мне нравится, как ты о нем рассказываешь. Учти, я намерена стать его любимой тетушкой, баловать и портить его, как только смогу, — ответила я. — Но если ты начнешь заниматься пропагандой наподобие Майка, я поступлю с тобой, как с теми торговцами, которые звонят мне во время обеденного перерыва.

Я слушала, как он рассказывает о радостях отцовства, но мои мысли блуждали в других местах. Было время, когда я почти согласилась официально оформить отношения с Джейком, с которым мы прожили вместе прошлую зиму. Когда я решила не делать этот шаг, то нисколько не сожалела, что тем самым отказываюсь от брака и рождения ребенка.

Я не раз хотела разобраться, почему мне так нравится жить одной, несмотря на то, что детство и юность прошли в дружной и любящей семье. Мод, моя мама, встретила отца в медицинском колледже, где училась на медсестру. Она могла стать прекрасным дипломированным специалистом, у нее были замечательные способности, но она бросила карьеру ради того, что считала главным в жизни, — брака и семьи. В доме, где росла я и два моих старших брата, на первом месте всегда стояла семья: родители, дедушки, бабушки, кузены, кузины. Порой мне казалось, что чувство независимости, которое все вокруг упорно старались во мне воспитать, с годами пустило крепкие корни и привело к тому, что теперь мне очень хорошо в одиночестве.

— Как дела у твоих стариков? — спросил Мерсер.

— Все нормально. Они поехали на Запад проведать моего брата и его детей.

Мой отец, Бенджамин, недавно оставил кардиологическую практику. Простое пластиковое устройство, которое они с партнером изобрели тридцать лет назад, сейчас применяется в операциях на сердце практически в каждой клинике страны. Клапан Купера — Хоффмана обеспечил мне безбедную жизнь, прекрасное образование — степень по английской литературе в Уэллесли и диплом доктора юридических наук в университете Вирджинии, а также средства на содержание квартиры в Верхнем Ист-Сайде и моего любимого домика на Мартас-Виньярд.

Преданность и самоотверженность, которые отец проявил на медицинском поприще, заставили меня искать что-нибудь равноценное в области юриспруденции, когда больше двенадцати лет назад я закончила университет и поступила на службу в окружную прокуратуру. Я собиралась проработать здесь пять-шесть лет, а потом заняться частной практикой. Но, пока я поднималась по служебной лестнице, как и все молодые сотрудники прокуратуры, меня захватила и увлекла работа отдела по расследованию сексуальных преступлений. Непрерывный поток сложнейших проблем: правовых, следственных, научных, эмоциональных — настолько завладел моим воображением, что я решила стать профессионалом в этой совершенно новой области юриспруденции, возникшей всего поколение назад.

Мы свернули с трассы и объехали полквартала, прежде чем Мерсер заметил стоянку на 2-й авеню.

Майк беседовал на тротуаре с Джулиано, хозяином ресторана. Судя по всему, оба наслаждались теплым сентябрьским вечером.

— Ciao, синьорина Купер. Com'e stai? Как прошел отпуск?

Он распахнул перед нами дверь и проводил к столику у окна, где Адольфо усадил нас и предложил меню.

— Спасибо, хорошо. Как Италия?

— Как всегда, bellissima. Фентон, — обратился он к бармену. — «Дьюар» со льдом для мисс Купер. Doppio.[4] И нашу лучшую водку для джентльменов. За мой счет.

— Ты не должна бывать здесь слишком часто, Куп. Джулиано так счастлив тебя видеть, что раздает выпивку даром. Мы его разорим.

Я заказала телятину со специями и пайяр в сухарях с салатом роке и помидором. Мерсер попросил перченые сосиски и феттучини, а Майк остановился на лобстере «Фра дьяволо».

— Как Валерия? — спросила я.

— Очень хорошо. Она так редко поднимает голову от чертежного стола, что мы почти не разговариваем.

Последний год Майк встречался с архитектором, которая участвовала в разработке проекта перестройки Музея современного искусства. Они познакомились в онкологическом центре Слоун-Кеттеринга, где она проходила курс реабилитации после мастэктомии, а Майк сдавал донорскую кровь.

— Как съездили в Калифорнию?

На День Труда Валерия возила его к себе домой в Пало-Альто, чтобы познакомить с родителями.

— Не думаю, что профессор Якобсон счел детектива из Нью-Йорка подходящей парой для своей дочурки, но пожилая леди отлично справилась с неловкой ситуацией.

Майкл Патрик Чэпмен был сыном легендарного патрульного полицейского, выходца из эмигрантской семьи. Его отец познакомился с будущей женой во время поездки в Кантри-Корк, где находилось его родовое гнездо. Брайан посвятил работе двадцать лет жизни и скончался от сердечного приступа через два года после выхода на пенсию. Майк в это время учился в Фордхэме, и, хотя на следующий год заканчивал школу, заявление в полицейскую академию подал раньше, чем получил диплом. Майк боготворил отца, старался во всем идти по его стопам и в первые годы службы отличился во время массовых арестов в Вашингтон-хайтс, когда из-за криминальных разборок была вырезана колумбийская семья.

Я подняла бокал и чокнулась с ребятами. За последние десять лет они стали для меня самыми близкими друзьями. Они помогали мне достичь вершин мастерства в следственной работе, прикрывали меня в опасных ситуациях, а благодаря их шуткам я смеялась даже в самые мрачные моменты жизни.

Ужин проходил сумбурно и весело. Мы обсудили личную жизнь и напомнили Майку о деталях в деле Триппинга. Я хотела вернуться пораньше, поэтому еще не было десяти, когда Мерсер отвез меня домой, а Майк отправился в офис возиться с бумажками и готовиться к предстоящему дежурству.

Портье открыл мне дверь и передал почту и одежду, которую я сдавала в химчистку. Я поднялась на лифте на двадцатый этаж, вошла в квартиру и включила свет.

Около часа я провела за письменным столом, подготавливая вопросы на завтра. Джейк позвонил в четверть двенадцатого, как только закончил работу и сдал материал в редакцию.

— Ты не против, если я останусь в Вашингтоне?

— Наоборот, это даже кстати. Мне надо сосредоточиться на деле. Чем скорее я с ним покончу, тем лучше буду себя чувствовать.

— Напомни, что у нас запланировано на выходные?

— В субботу вечером мы идем в театр с Джоан и Джимом. А в пятницу можем провести спокойный вечер дома.

— Значит, мне придется готовить?

— Да, если мы не закажем еду у Шан Ли. Или будем голодать и откусывать друг от друга по кусочку.

На кухне от меня никакого толку. Я могу приготовить на скорую руку салат из тунца и собрать с лотка кубики льда, но этим ограничивается мой скудный репертуар.

— Ладно, постараюсь не опоздать на наше пиршество.

Я повесила трубку, разделась и залезла в горячую ванну, добавив в воду пену с запахом ванили. Моя подруга Джоан Стаффорд написала новый триллер, и я решила почитать рукопись в ванне, надеясь угадать, кого из общих знакомых она искусно изобразила под видом персонажей книги.

После ванны я быстро заснула. Встала в шесть утра, чтобы успеть сварить себе кофе и прочитать газету, прежде чем спуститься в подземный гараж.

— Доброе утро, Джей Пи, — поздоровалась я с дежурным, который подкатил мой джип к выходу.

— У вас пассажир, мисс Купер.

Я открыла дверцу машины. На переднем сиденье дремал Майк Чэпмен.

Он не шелохнулся, когда я села на водительское место. Я включила первый попавшийся диск и прибавила громкость так, что колонки завибрировали.

Майк открыл левый глаз и слегка пошевелился.

— Когда я хочу просыпаться под Арету Франклин, то ложусь спать с женщиной.

— В любом случае, ты хотел проснуться не со мной. Почему не зашел? В моей каморке всегда найдется для тебя диванчик.

— И потом мучиться от соблазнов в твоей спальне? Прости, я просто продолжаю твою мысль. Вообще-то я пришел пятнадцать минут назад и решил устроиться в гараже, чтобы не пропустить тебя. Безумная ночь в безумном городе.

— Что-то случилось?

— Два трупа за дежурство. Надо срочно возвращаться на работу и разбираться с мертвечиной.

Вот что для Майка Чэпмена убийство. Мертвечина. Так говорят охотники про убитую дичь, а также военные летчики, когда рассказывают о сбитых самолетах противника. Существа, которых насильственно лишили жизни.

— Что произошло?

— Первый случай — стрельба, скорей всего, самозащита. Владелец погребка на 110-й угробил парня, который угрожал ему ножом и пытался стащить упаковку пива. Второй случай — просто жуть. Я подумал, ты сможешь помочь.

— Постараюсь. А в чем дело?

— Ограблен дом в Гарлеме. В комнатах все перевернуто вверх дном, по полу разбросана всякая рухлядь. — Майк убавил громкость. — Женщина восьмидесяти двух лет. Ее изнасиловали, а потом задушили подушкой. Может, объяснишь, почему?

— Почему — что? — спросила я.

— Почему он это сделал? Кого я должен искать? Что у него в башке? Какие мотивы могут быть у человека, который насилует восьмидесятилетнюю старуху с частичным параличом после инсульта?

— Я могу говорить несколько часов подряд, но мне все равно не удастся ответить на твой вопрос. И никому другому тоже. В последний раз, когда у меня был похожий случай, я обратилась к своему любимому судебному психиатру. «Этот парень или ненавидит свою мать, или слишком сильно ее любит. У него комплекс Электры, а возможно, мать била его в детстве. Ему нравится власть над жертвами или он зациклен на…»

— Интересно, кем нужно быть, чтобы наслаждаться властью над старым инвалидом? Наши профилисты ни к черту не годятся.

— Ты когда-нибудь изучал схему таких преступлений? Возьмем наш отдел. У нас были случаи, когда преступник проникал в дом под видом водопроводчика. Оказавшись внутри, он жестоко избивал женщин и обыскивал квартиру в поисках денег или драгоценностей. А потом насиловал, словно спохватился в последнюю минуту.

— Женщины были старыми? — спросил Майк.

— Нет. Но ему было все равно, кто под руку попадется.

Майк открыл дверцу и собрался выйти из машины.

— Ты не посмотришь со мной фотографии с места преступления и результаты вскрытия, на случай, если я что-то упустил?

— Я весь день в суде.

— А что у нас сегодня? — сказал он, взглянув на часы. — Утро четверга? Первые данные от патологоанатома поступят не раньше субботы.

— Вот и отлично. А пока я скажу Саре, чтобы она подыскала тебе кого-нибудь в помощь.

Майк захлопнул дверцу, и я включила зажигание. Он подошел к моему окну и оперся на крышу джипа.

— Когда ты была маленькой, мама разрешала тебе носить белые туфли в сентябре?

Мне хотелось поскорей добраться до работы.

— Ты о чем?

— О малышках Чэпмен, — ответил он, имея в виду трех своих старших сестер. — Мать никогда не позволяла им надевать белое после Дня Труда.

— Понятно.

Я рассмеялась, вспомнив рассказы матери о причудах моды в пятидесятых.

— Сегодня около двух ночи патрульная машина стояла возле дома, из которого пропал твой приятель Кевин Бессемер. Наши парни заметили девушку, одетую именно так, как мы говорим. Белые кожаные туфли на высоком каблуке и белая сумочка через плечо. Но в целом все как-то не сходилось.

— Что с чем?

— Ночью на термометре было почти девяносто.[5] При такой жаре я бы не удивился цвету ее обуви, но она щеголяла в меховом манто.

— На ней было пальто?

— Скорее, шуба, до пят, из шкуры какого-то грызуна. Возможно, норковая. Кевин отблагодарил свою подружку за окно.

— Ты нашел его девушку? Где она? — Это был шаг к тому, чтобы разыскать Бессемера. — Значит, ты все это время заговаривал мне зубы. Неудивительно, что ты пришел сообщить такую новость лично.

Он постучал рукой по дверце.

— Она у наших ребят. Я буду держать тебя в курсе. Мы собираемся с ней побеседовать. Ее зовут Тиффани Гаттс. Кстати, можешь добавить в ордер на арест Кевина еще один пункт.

— Какой?

— Совращение малолетней. — Майк повернулся ко мне спиной и направился к выходу из гаража. — Малышке Тиффани едва стукнуло шестнадцать.

— Штат Нью-Йорк против Эндрю Триппинга. В зале присутствуют ответчик, защита и помощник окружного прокурора, — бесцветным голосом объявил секретарь суда.

На скамьях за спиной Питера Робелона — «на стороне невесты», как говорил Майк Чэпмен, — сидели всего трое.

Харлан Моффет отложил программу скачек и спросил, готовы ли мы начать. Судья увлекался скаковыми лошадьми и порой прерывал заседания, чтобы по телефону узнать результаты забегов.

— Кто у вас сегодня, Александра?

— Не думаю, Ваша Честь, что кто-то из сидящих в этом зале считает себя свидетелем обвинения. Полагаю, — я оглянулась на двух женщин во втором ряду, — здесь находится мисс Таггарт. Я говорила с ней вчера вечером, но она себя не назвала.

С места поднялась женщина средних лет в длинном цветастом платье и шагнула вперед.

— Я Нэнси Таггарт, сэр. Представляю Манхэттенский приют.

Она кивнула на свою соседку, помоложе, но такую же суровую на вид.

— Это доктор Хуанг, психолог. Она наблюдает за сыном Триппинга.

— А вы? — Молоточек Моффета указал на мужчину, одиноко сидевшего в первом ряду. — Из той же братии?

— Джесс Ириззари. Юрисконсульт Службы опеки и попечительства. Мы поместили мальчика в приют.

— Черт возьми, здесь больше юристов, чем свидетелей. Что дальше? Есть какие-нибудь предложения по ведению дела?

— Ваша Честь, на прошлой неделе я просила вызвать в суд Даллеса Триппинга…

— Да, и что? Я вам отказал?

— Нет, сэр.

Гранатовый перстень судьи описал полукруг и уперся в Триппинга.

— Что это за имя — Даллес? Вы назвали сына в честь аэропорта?

Питер Робелон и Эмили Фрит наклонились к своему клиенту и зашептали ему что-то на ухо, вероятно, советуя помалкивать. Робелон, который сидел, почти касаясь головой головы Триппинга, выглядел гораздо эффектнее, чем его клиент. Черноволосый, тщательно причесанный, загорелый, Питер походил на лоснящуюся рептилию, поэтому я не доверяла серьезным взглядам, которые он бросал в мою сторону.

— Его назвали в честь Аллена Даллеса, бывшего главы Центрального разведывательного управления. Мальчик сам рассказал об этом в день ареста отца, когда Даллеса привезли на осмотр в Беллвью. Я читала его ответы при оформлении документов в больнице, — объяснила я суду. — Этот факт имеет отношение к делу. Мы подробней поговорим о нем во время слушаний.

Триппинг был помешан на муштре. Все, что говорила мне о нем Пэйдж Воллис, подтверждало это мнение. Он едва ли не с колыбели начал воспитывать мальчика в военном духе и старался, будто сержант, сделать из него маленького солдата.

— Итак, вы сказали…

— Что мисс Таггарт и мистер Ириззари обязаны выполнить ваше распоряжение и доставить Даллеса Триппинга в помещение суда. Я должна допросить его в присутствии судебного психиатра и решить, может ли он давать свидетельские показания.

Нэнси Таггарт вмешалась в разговор.

— Я протестую и требую аннулировать этот вызов.

Джесси Ириззари вырос рядом с ней.

— Присоединяюсь к протесту.

— А зачем вам так понадобился этот мальчик, Ал… простите, мисс Купер? — спросил Моффет. — Он что, присутствовал при изнасиловании?

— Не совсем. Я не могу сказать точно, что он видел и слышал, потому что мне не удалось с ним поговорить. В момент преступления его не было в комнате.

— Тогда зачем он вам нужен?

— Он был замешан в насильственных действиях обвиняемого. То, как обращался с ним в тот вечер отец, стало одной из причин, по которым мисс Воллис уступила сексуальным домогательствам мистера Триппинга.

Питер Робелон уловил сомнение на лице Моффета и поспешил использовать скептицизм судьи.

— Это явная натяжка, Ваша Честь.

Моффет решил, что настал подходящий момент для отеческого совета.

— Я ценю ваш творческий потенциал, мисс Купер, но вам не кажется, что вы слишком вольно трактуете события?

— Мисс Воллис впервые увидела Даллеса Триппинга в тот вечер, когда обвиняемый пригласил ее к себе домой. Мальчика позвали в гостиную. Отец приказал ему сесть на стул и ответить на несколько вопросов. Речь шла об оружии — пистолете, который находился в доме. Даллесу грозило наказание, если он даст неправильный ответ. Один глаз у мальчика распух и налился кровью. На руке у него виднелись синяки и…

Робелон вскочил с места.

— Ваша Честь, мы удалились от сути дела!

— Мисс Воллис решила не уходить, — продолжала я, — пока не заберет мальчика, чтобы выяснить, что с ним произошло.

— Тогда почему она просто не пошла наверх и не просидела до утра у телевизора? Кто сказал, что она должна спать с моим клиентом? Если это все, что есть у мисс Купер…

— Вы сами знаете, что далеко не все.

Было еще кое-что, хотя не слишком много. Но я полагалась на Пэйдж Воллис и ее душераздирающую историю.

Моффет почесал в затылке.

— О чем может рассказать ребенок?

— Я не знаю, о чем он может рассказать. Поэтому и хотела с ним поговорить. Но нам все время вставляют палки в колеса.

— Мисс Таггарт, — спросил судья, — вам известно, почему в марте этого года мальчика вернули в ваше заведение?

— После ареста мистера Триппинга, сэр, у Даллеса не осталось живых родственников, и о нем некому позаботиться. Мы провели полное физическое и психологическое обследование Даллеса. На основании этих данных Суд по семейным делам пришел к выводу, что ребенок не может быть возвращен отцу даже после освобождения мистера Триппинга из-под стражи.

— Согласно статье десятой, — объяснила я, — о жестоком обращении с детьми и отсутствии родительской заботы. Каждые восемь месяцев будет проводиться слушание о продлении срока опеки над ребенком.

— Вы получили все документы из приюта, мисс Купер? — обратился ко мне Моффет.

— Нет, сэр. Только медицинский отчет, составленный в Беллвью, в то утро, когда мисс Воллис обратилась в полицию.

— Господа. — Судья указал на Таггарт и Ириззари. — Почему вы не передали всю документацию помощнику окружного прокурора? Она должна делать свою работу.

Таггарт поджала губы.

— Мы очень обеспокоены конфиденциальностью этой информации. Приемные родители не хотят разглашать свои имена, а мы не хотим выдавать местонахождение ребенка ради его же безопасности.

— Бумаги можно отредактировать. Просто уберите все имена и фамилии.

Таггарт и Ириззари начали совещаться, обсуждая предложение судьи.

Триппинг явно разволновался. Он что-то порывисто писал в блокноте и подсовывал записки Робелону.

— Можем мы хотя бы поговорить о результатах медицинского обследования? Я должен принять какое-то решение.

Таггарт согласилась и кивнула Моффету.

— Не возражаю, если это сделает доктор Хуанг.

Я поднялась.

— Ваша Честь, свидетель должен дать показания под присягой. Я хотела бы лично допросить доктора Хуанг.

— Сядьте, мисс Купер. Я справлюсь сам.

— При всем уважении, судья Моффет, я лучше знакома с обстоятельствами дела и могла бы более успешно вести перекрестный…

Он уставился на меня, и я села на место.

— Не надо меня недооценивать, мисс Купер. В рукавах моей широкой мантии припасено еще немало трюков. Я сижу в этом кресле не за красивые глаза.

Позади с тяжелым скрипом открылась дверь, и я оглянулась на вошедших. Двое одетых с иголочки мужчин плечом к плечу шагнули в зал и сели позади меня, в последнем ряду «на стороне невесты». Если бы субботнему телешоу понадобилась парочка ряженых секретных агентов, наверняка бы взяли этих типов. У обоих одинаковые короткие стрижки, казенные костюмы, неброские галстуки и темные очки, несмотря на полумрак в зале.

Я снова сосредоточила внимание на свидетельнице. Хуанг сообщила свои анкетные данные и вкратце рассказала о Даллесе, упомянув раннюю кончину его матери, воспитание у бабушки, смерть последней и совместную жизнь с отцом.

— Я рекомендовала запретить какие-либо контакты мистера Триппинга с его сыном. Между ними существует сильная связь, но она носит патологический характер. Даллес боится разорвать отношения с отцом. — Она остановилась и взглянула на обвиняемого. — Но еще больше он боится наказаний.

Триппинг что-то шептал на ухо Питеру Робелону, пока Фрит пыталась успокоить клиента и не отвлекать Робелона от процесса. Но Триппинг не смотрел в ее сторону — он отлично знал, что она сидит здесь только для красоты.

Робелон зашуршал бумагами и вмешался в рассказ Хуанг.

— Однако ваша коллега, кажется, ее зовут мисс Пласс, придерживается противоположной точки зрения. Она считает, что свидания полезны для обоих, потому что ребенок обожает отца и все равно получит возможность видеться с ним по окончании этих слушаний.

— Мистер Робелон, я предоставлю вам слово, — сказал Моффет. — А пока я хочу послушать, что скажет доктор Хуанг. Они общались постоянно?

— Да, по телефону. Мы решили, что это своего рода компромисс.

— Разговоры прослушивали?

— Нет. Но мы поставили условия. Мистеру Триппингу запрещалось обсуждать предъявленные ему обвинения и вообще любые уголовные дела. Кроме того, состоялись две короткие встречи. Я устроила свидания в больнице.

Теперь и я разволновалась не меньше обвиняемого.

— Что? Когда? Как только Триппингу предъявили обвинение, суд выписал охранный ордер. Он запрещает любые контакты с ребенком! Я не стану даже обвинять ответчика, я хочу знать: это дело рук двух профессиональных агентств? Ваша Честь, с этим ребенком могут разговаривать все, кроме меня! Неужели вам этого недостаточно?

Хуанг нервно кусала нижнюю губу и листала свои документы в поисках нужной даты.

— Вы знали об охранном ордере?

— Да, сэр. Но судья по семейным делам сказала, что лишает его юридического действия. В интересах мальчика. — Она указала на мисс Таггарт. — Адвокаты попросили меня устроить встречу.

Случай из серии «милое дело».

— Когда это было? — спросил Моффет.

— Я пытаюсь найти точную дату… Первая встреча состоялась, когда обвиняемый еще находился под арестом. Я хорошо это помню. Второй раз они встречались в середине лета, незадолго до моего отпуска.

Наверно, где-то на побережье Атлантики существует гигантский пляж, куда каждый август дружно устремляются все нью-йоркские психологи и психиатры, предоставив своим пациентам сидеть на антидепрессантах и стимуляторах.

— Как проходили эти встречи? — спросил Моффет.

— Мне бы не хотелось отвечать на ваш вопрос, судья, и я надеюсь, вы поймете, почему. Мои разговоры с мальчиком — это вопрос доверия. Если я расскажу о них в суде, да еще в присутствии его отца, Даллес вряд ли захочет говорить со мной снова.

— На них обсуждались обвинения, предъявленные ответчику?

— Нет, сэр. Эти обвинения не обсуждались. — Она заколебалась. — Но обсуждались другие. Поэтому я прервала беседу.

— О чем говорил мистер Триппинг?

— Не мистер Триппинг, сэр. Даллес. — Хуанг отвечала тихо, глядя в пол. — Мальчик спросил отца, правда ли, что семь или восемь лет назад мистер Триппинг участвовал в заговоре с целью убийства президента. Даллес принес с собой какие-то материалы, вырезки из газет. Он нашел информацию в Интернете.

Робелон вскочил и хлопнул ладонью по столу.

— Я протестую, Ваша Честь. Это дело никогда не рассматривалось в суде. Оно не имеет никакого отношения к настоящему процессу. Я требую исключить его из протокола.

Моффета, похоже, нисколько не затронули ни тяжесть и серьезность обвинения, ни беспокойство мальчика о темном прошлом своего отца. Гораздо больше его заинтересовала сообразительность ребенка.

— Протест отклонен. Мальчик сам сумел найти эти материалы?

Хуанг почувствовала себя уверенней.

— Да, в Интернете. Он очень способный. По результатам тестов Даллес превосходит своих сверстников. Он уже сейчас читает книги уровня колледжа.

— Значит, насчет клятвы можно не волноваться?

Ребенок десяти лет не всегда может понять смысл принесенной под присягой клятвы. Моффет был доволен, что его избавили хотя бы от этой проблемы.

— Он достаточно умен, чтобы принести клятву. Но я не уверена, что он захочет говорить правду.

— Это ставит мисс Купер в очень трудное положение, мисс Таггарт. Предположим, я разрешу вызывать ребенка для дачи показаний, а вы запретите ей говорить с ним до заседания. Допустим также, что он станет оправдывать отца, утверждая, что тот не причинил ему никакого вреда. Разумеется, я не знаю, что припасено у мисс Купер, но, предположим, ей стало известно, что показания мальчика противоречат тому, что он говорил раньше.

— Да, это возможно.

— Тогда мисс Купер зайдет в тупик. Она не может оспаривать показания своего свидетеля.

Таггарт взглянула на меня.

— Но она может объявить его свидетелем защиты.

Я встала с места.

— Я не знаю, есть ли у мисс Таггарт опыт судебной практики. Очевидно, нет. Если вы думаете, что я способна подвергнуть мальчика таким испытаниям — как эмоциональным, так и юридическим, — вам надо заново пройти курс судебной адвокатуры.

— Судья Моффет, — продолжала Таггарт, — у Даллеса Триппинга очень велик риск развития психического расстройства.

— Который я вовсе не хочу усугубить, — добавила я.

— Мисс Купер, я уже попросил вас сесть.

— Почему, мисс Таггарт?

— Существует несколько факторов риска. Прежде всего, мальчик сменил нескольких опекунов. Сначала мать, потом бабушку и теперь отца. Не говоря о мачехе. Наверно, вы не знаете, Ваша Честь, что несколько лет назад мистер Триппинг был женат второй раз, правда, недолго. Во-вторых, самоубийство родителей увеличивает суицидальные наклонности ребенка. В-третьих, тот факт, что он подвергся насилию со стороны отца, — или утверждает, что подвергся, — может сильно повлиять на психику Даллеса. Кроме того…

Таггарт примолкла, бросив взгляд на Эндрю Триппинга.

— Да? — Моффет приложил ладонь к уху.

— Я хотела сказать о диагнозе, поставленном его отцу. Мистер Триппинг шизофреник. Это значительно увеличивает риск того, что Даллес унаследует его болезнь.

Позади меня снова заскрипела вращающаяся дверь. Моффет вместе с креслом развернулся к стене и сложил кончики пальцев, пытаясь принять соломоново решение.

Я обернулась посмотреть, кто появился на этот раз. У двери стоял мужчина и оглядывался по сторонам. Его не лишенный элегантности наряд — темно-серый костюм на заказ, очки в роговой оправе, красивые запонки и мокасины с кисточками — казался не совсем уместным среди тусклой обстановки зала. Он выглядел лет на сорок с небольшим и был чуть пониже меня ростом, примерно пять футов и восемь дюймов.

Пока он шел между рядами, Робелон и Триппинг не спускали с него глаз и оживленно шептались между собой. Он двигался спокойно и неторопливо, это выгодно отличало его от множества серьезных молодых адвокатов, которые вечно снуют в здании суда.

Судья снова повернулся к залу.

— Насчет прозвучавшего здесь диагноза, мистер Робелон… Я имею в виду шизофрению. Надеюсь, сейчас, когда процесс идет полным ходом, вы не собираетесь использовать ее для защиты вашего клиента?

— Нет, сэр.

Триппинг оглянулся и посмотрел на мужчину в сером костюме. Тот что-то сказал вполголоса и сел через три ряда позади него. Слов я не расслышала.

— Минутку, — вмешался Моффет, стукнув молоточком по столу. — Мистер Триппинг, вы собираетесь следить за процессом или будете болтать с людьми на галерке? А вам что здесь надо? Вы пришли по делу?

Мужчина ответил:

— Да, по делу.

В зале Моффета можно было позволить себе больше вольностей, чем обычно принято в суде. Мужчина не встал, отвечая на вопрос судьи, и его не обвинили в неуважении к суду, хотя в его поведении, на мой взгляд, сквозила изрядная доля высокомерия.

— Вы тоже адвокат?

— Да, сэр.

— Господи. Адвокатов развелось, хоть пруд пруди. Куда смотрит школа? Неужели больше никто не хочет стать врачом? Кто вы такой?

— Грэм Хойт.

Он вынул из кармана маленький черный футляр из крокодиловой кожи, достал визитную карточку и протянул клерку, который отнес ее судье. Потом, посмотрев в мою сторону, он кивнул мне и передал еще одну карточку.

— Я опекун Даллеса Триппинга ad litem.[6] Суд по семейным делам поручил мне защищать его интересы при рассмотрении этого дела.

— Вы опоздали. Ad litem. Опоздатум, — хихикнул Моффет.

— Никто не говорил мне, что сегодня заседание. Я узнал о нем случайно, позвонив в офис мистера Робелона.

Замечательно. Разумеется, он на стороне защиты. Стоит мне шагнуть вперед, как меня на два или три шага отбрасывает назад.

— Вы против того, чтобы прокуратура допрашивала Даллеса?

— Не совсем так, Ваша Честь. Я хочу достичь соглашения, которое устроит обе стороны.

Я взглянула на Хойта новыми глазами. За последние шесть месяцев это первый человек, который проявил готовность меня выслушать и разобраться, чего я, собственно, хочу. Он улыбнулся мне, и я машинально улыбнулась в ответ.

— Может, сэкономите суду немного времени? Вам известно, что скажет мальчик?

— Да, Ваша Честь. Правду. Даллес Триппинг скажет мисс Купер правду. Он объяснит, что накануне встречи с мисс Воллис играл в лакросс, и ему попали в лицо клюшкой. Такие вещи сплошь и рядом случаются на спортивных площадках по всей Америке.

— За что боролись, на то и напоролись, — сказала я Мерсеру, вывалив на стол гору архивных папок.

— Что случилось?

Он встал с моего кресла и открыл картонную коробку с сэндвичами и двумя бутылками воды.

— Я изо всех сил пыталась заполучить этого парнишку. Похоже, теперь я близка к успеху, но ребенка успели подготовить. Как ты думаешь, стоит идти на попятную?

Мерсер всегда давал мне мудрые советы.

— А что ты потеряешь, если вызовешь мальчишку? Продолжай настаивать на допросе. Мы и раньше знали, что дело швах. Кстати, у тебя неплохо получается с детьми. Отнесись к нему по-человечески, и, возможно, он тебя удивит.

— Судья хочет, чтобы после обеда мы продолжили отбор присяжных, а завтра произнесли вступительную речь. Но какая к черту вступительная речь, если я не могу даже составить список свидетелей?

Он взял сэндвич с ростбифом и кучей приправ.

— Есть один старый приемчик, мисс Купер. Когда выступаешь первый раз, делай вид, что на руках у тебя одни шестерки. Потом встанет Робелон и начнет всех уверять, что ты в пролете. И вот тут ты достанешь из рукава нового свидетеля. Умного, обаятельного, искреннего. Ты на коне, а дело в шляпе. Триппингу конец.

— Главное, что в случае успеха мы сможем вытащить Даллеса из приюта. Подыщем ему хорошую приемную семью и проследим, чтобы его сумасшедший папаша не приближался к нему, пока мальчик не поступит в колледж. Я буду счастлива, если этим кончится.

— Вот и отлично, а пока попридержи коней и перекуси.

Я села к столу и стала ковыряться в увядшем салате из бродвейской закусочной.

— Жаль, что тебя не было в суде. Там собралась толпа адвокатов, пятеро, не считая меня. И каждый тянул оделяло на себя, хотя подозреваю, что главные схватки впереди. Еще там были двое в штатском, они заявились посреди заседания и весь день торчали в конце зала. Я понятия не имею, кто они такие, но на вид — вылитые правительственные агенты.

— Хочешь, я…

— Нет, нет. Не вмешивайся в это дело. На следующей неделе ты даешь показания в суде. Если они появятся еще раз, я попрошу заняться ими ребят из прокурорской команды.

— Думаешь, ЦРУ им все еще интересуется?

Я запросила в Управлении материалы на Триппинга, но их, естественно, здорово подчистили. Из записей следовало, что он работал там несколько лет, а с 1993 года, после взрыва бомбы у Всемирного торгового центра, выполнял секретное задание на Ближнем Востоке. Там же говорилось, что он участвовал в каком-то невразумительном заговоре против президента, по крайней мере беседовал с его участниками, но дело быстро раскрыли, и дальше разговоров оно не пошло, а потом все документы якобы пропали.

— Возможно. Иначе какой им смысл притворяться, что их не интересуют улики, которые ты нашел в его квартире после ареста?

— Ну, это обычная история. Мы тыкаем их носом в информацию, а они делают вид, что все это чепуха, лишь бы ничего не давать взамен.

В день ареста Триппинга я выписала ордер на обыск его квартиры, опираясь на сведения, которые Пэйдж Воллис сообщила мне и Мерсеру в больнице.

В тот же вечер Мерсер провел обыск.

Квартира Триппинга больше походила на казарму, чем на семейный очаг. В спальне вместо кровати на полу лежал матрас, а на кухне в углу стояла койка Даллеса. На стенах висели ятаганы, сабли, другое холодное оружие, в том числе такое, которым с одного маха можно снести человеку голову. Рядом с матрасом нашли зачехленный штык, в соседних комнатах на столах валялись охотничьи ножи.

По показаниям Воллис, Триппинг угрожал ей каким-то холодным металлическим предметом, который приставил к ее голове и сказал, что это пистолет. Самого оружия она не видела. Потом Даллес показал Мерсеру пневматический пистолет и коробку с пулями, которые лежали в гардеробе в спальне. Закон не запрещал держать дома такие вещи, если владелец не использовал их против другого человека.

По всей комнате были разбросаны книги и газеты. В гостиной возле лампы, рядом со стилетом в черных ножнах, лежали «Семь столпов мудрости», редкое издание 1926 года в кожаном переплете и с автографом Т. Э. Лоуренса. Мерсер забрал под расписку все квитанции, черновики и письма Триппинга, и мы дни напролет копались в этой писанине, пытаясь найти что-нибудь стоящее.

— Повезло так повезло, — сказал Майк Чэпмен, заходя ко мне в кабинет. — До Рождества еще уйма времени, а у меня уже готов подарок для мисс Купер. Слушай, Мерсер, ты, конечно, хочешь поделиться своим толстым сэндвичем с усталым голодным парнем, который всю ночь стоял на страже общественного порядка?

Он бросил на мои бумаги меховую шубу.

— Тиффани Гаттс не слишком обрадовалась, когда я забрал у нее эту вещичку. Но я подумал, как она будет классно смотреться на тебе, когда ударят первые морозы.

— Что говорит Тиффани? — спросила я.

— К сожалению, ее речь слишком груба, чтобы звучать в столь благородном обществе, но приблизительный смысл таков: «Я с тобой разговаривать не стану, понятно? Вызовите мне адвоката».

— Значит, ты ничего из нее не вытянул? Ни о Кевине, ни о том, откуда у нее эта шуба?

— Про шубу она твердит одно: «Она моя!» И так сто раз подряд. Я спрашиваю, где она ее купила, есть ли у нее чек, не подарок ли это Кевина. Все без толку. Когда я сказал о Кевине, она вообще замолчала.

— Шуба краденая?

— Я пытаюсь это выяснить. Лейтенант Петерсон посадил ребят на телефоны, они проверяют, не было ли в последнее время сообщений о похожей краже. Мы подключили разные отделы, рыщем по всем районам. Я решил, что тебе надо самой взглянуть на шубу. Хочу узнать твое мнение. Я знаю только один вид меха, но, похоже, это не он.

— Свои знания можешь оставить при себе, — заметила я, подняв тяжелую шубу и внимательно разглядывая выделку.

Коричневая мездра шкурки была хорошо окрашена, мех длинный и красивый. Волоски немного кололись, но вещь явно качественная и отлично сшита. Я расстелила на столе шубу изнанкой вверх, чтобы посмотреть на ярлык и подкладку.

— Ты когда-нибудь слышала о такой фирме?

Я покачала головой.

— «Матиньон и сыновья». Улица Фобур, Париж. Это очень дорогой район.

Я сняла трубку и набрала номер в Вашингтоне.

— Звонишь в Интерпол?

Я рассмеялась.

— Нет. Джоан Стаффорд.

О магазинах на улице Фобур Сент-Оноре моя подруга знала гораздо больше парижских копов.

Джоан ответила после первого же гудка.

— Тебе известно, что из-за твоего чертового романа — он, конечно, восхитителен, — я вчера не спала допоздна? Теперь я совершенно разбита и не могу решить один маленький вопрос. Короче, мне и твоим любимым детективам нужна помощь в небольшом дельце.

Мы с Джоан были близкими подругами. Она жила в округе Колумбия и работала с международным обозревателем, писавшим для центральных газет.

— А Майк Чэпмен подарит мне свой значок?

— Само собой. Вопрос насчет меха. И Франции.

Я назвала ей фамилию торговца.

— Если ты хочешь купить у него шубу, тебе не повезло, — сказала Джоан. — Грегуар Матиньон закрыл свое ателье еще в шестидесятых.

— Он что, был крупной фигурой?

— Крупнее не бывает, Алекс. Речь идет об одной из тех старых семей, которые начинали еще в России и одевали царей и цариц. Потом они переехали в Париж и работали на королевские дома Европы. Герцогиня Виндзорская, Грейс Келли… Помнишь ее фотографию тех лет, когда она стала встречаться с князем Ренье? Там, где она перед дворцом Гримальди выходит из старого «бентли» в собольей шубке? Вот такие у них были клиенты. Но потом с королями начались проблемы, меха вышли из моды, и Матиньон закрыл дело.

Я потрогала выцветшие красные нитки на старом ярлычке.

— Спасибо, мне это пригодится. Я тебе позвоню.

— Ну, что она сказала?

— Что эту шубу сшили не для Тиффани Гаттс. Ты нашел монограмму?

— Где? — спросил Майк.

Я расправила складки широкого воротника и стала рассматривать его сзади.

— Инициалы клиентов обычно вышивают на подкладке.

— Неужели? А мои инициалы мама рисовала фломастером, чтобы другие парни в школе не носили мои кожаные куртки. Теперь попрошу ее заняться вышивкой.

— Вот, видишь?

В левой части воротника на густом шелковом шитье с шоколадным отливом красовалась элегантная монограмма.

— «Р дю Р», — прочитала я вслух.

— Что ж, это здорово поможет мне в поисках.

— Тебе надо сосредоточиться на 17-м и 19-м округах, — с улыбкой заметил Мерсер. — И на дорогих районах Верхнего Ист-Сайда. Там полно дипломатов из Европы. Плюс всякая европейская шваль с претензией на шик. Попробуй еще Вестчестер и, может быть, Грейт-Нек.

Майк схватил с полки телефонный справочник.

— Смотреть на «Д» или на «Р»? У нас в Ирландии туго с такими именами.

— Начни с «Д».

— Дюбок. Дюбоз. — Его палец побежал по длинному списку фамилий. — Дюкад. Так, уже ближе. Дюран, Дюриз, Дюрок…

— Не хочу тебя огорчать, но вещь, судя по всему, не новая. — Я показала на потертые манжеты некогда роскошной шубы. — А если учесть, что фирма давно закрылась и с тех пор в обществе довольно косо смотрят на натуральный мех, я бы проверила магазины поношенной одежды.

— Не стриги всех под одну гребенку, Куп. Многие хранят старую одежду, которую в первый раз надевали в церковь, на работу или в похоронное бюро. Возможно, в этом заключается разница между твоими и моими родственниками.

— Ладно, решай сам. Только не забудь, что большинство женщин упаковывают меховые вещи на лето. Проверь все варианты и выясни, не было ли недавно ограбления на 7-й авеню, — посоветовала я Майку, имея в виду район между 25-й и 34-й улицами, где торговали мехами.

Лора ушла обедать, и, когда зазвонил телефон, я сама сняла трубку. Звонил охранник с первого этажа.

— Да, спасибо, что предупредили. Нет, конечно, вы не виноваты.

Я взглянула на Майка.

— Наверно, будет лучше, если ты закроешь дверь. Я уже слышу ее вопли на лестнице. Мать Тиффани только что прорвалась через охрану, которая попыталась остановить ее у металлоискателя.

— В детстве я дружил с маленьким буйволенком, но даже у него характер был лучше, чем у миссис Гаттс. Впрочем, и весил он поменьше.

Майк направился к двери, но было поздно.

В кабинет ввалилась трехсотфунтовая туша Этты Гаттс.

— Я хочу видеть Александра Купера. Где он?

Мы все трое заговорили одновременно. Я поправила миссис Гаттс и представилась, Майк заявил, что как раз собирался уходить, а Мерсер постарался разрядить ситуацию, вклинившись между мной и женщиной и попросив ее успокоиться и выйти из комнаты.

— Куда вы дели моего ребенка? — Она метала громы и молнии.

Я даже не спросила об этом Майка. Шестнадцатилетних уже сажают в тюрьму, вопрос только в том, какое обвинение предъявлено.

— Не волнуйтесь, миссис Гаттс, — уговаривал Мерсер, нависая над громоздкой женщиной. Он просил сохранять полное спокойствие, если она не хочет, чтобы ее выкинули из здания.

Пока Мерсер урезонивал миссис Гаттс, я повернулась к Майку.

— Знаешь, у меня и без того полно проблем. Что происходит, черт возьми? Где девушка?

— Сидит в камере внизу.

— В чем ее обвиняют?

— Незаконное присвоение украденного иму…

Я не дала ему договорить.

— Что можно извлечь из этой рухляди? — сказала я, кивнув на шубу. — В таком состоянии она едва потянет на две с половиной сотни долларов.

— Плюс пособничество в организации побега…

— Уже лучше.

— Плюс хранение кокаина. В ее белой сумочке лежала куча пузырьков, за которые Тиффани вполне можно упрятать за решетку.

Я повернулась к мисс Гаттс.

— Будет лучше, если вы подождете дочь внизу, у выхода на Центр-стрит. Судья встретится с ней сегодня вечером и назначит какой-нибудь залог.

— Что значит «вечером»? Сейчас два часа дня. Какой залог? Моя дочь еще ребенок. Вы обязаны пустить меня к ней!

Мерсер попытался перехватить ее молотящие по воздуху руки. Она отскочила назад и со всей силы ударила ногой по двери.

Я решила вслед за Мерсером проявить дипломатичность и шагнула к женщине, но меня остановила вытянутая рука Майка.

— Вы можете очень помочь Тиффани, мэм. Мы нуждаемся в ее сотрудничестве. Она связалась с опасными людьми.

— С кем это?

— С Кевином Бессемером.

— Бесси? Он в тюрьме. К тому же он ей в отцы годится. Что у них может быть общего?

Этта Гаттс недоверчиво зацокала языком, и я предоставила слово Мерсеру, который попытался объяснить, почему у Тиффани возникли неприятности.

— Чушь собачья. Лейтенант сказал, что моя дочурка слишком молода и не может заниматься любовью с тридцатидвухлетним мужиком. Он ее изнасиловал. К тому же у нее нет прав голосовать и пить спиртное. Значит, и в тюрьму ее сажать нельзя.

— Три попадания из четырех — неплохой результат, миссис Гаттс. Вот только в уголовном суде шестнадцатилетних считают взрослыми. Так что лучше делайте, как вам говорят, и постарайтесь серьезно поговорить с Тиффани. Мисс Купер, — указал на меня Майк, — единственный человек, который может помочь вашей дочери.

— Не нужна мне ваша помощь, — огрызнулась женщина и снова пнула дверь. Мерсер попытался схватить ее за локоть, но она вывернулась и завопила еще громче.

— Да успокойтесь вы.

— Не трогайте меня! — заорала она на Мерсера. — А тебе, тощая сучка, теперь житья не будет. Клянусь небом, мы с тобой посчитаемся!

— Постарайся во всем видеть светлую сторону, Куп. По крайней мере она лестно отозвалась о твоей фигуре. — Майк швырнул салфетку в мусорную корзину. — Я отнесу эту шубу фотографам, пусть они сделают общий снимок и крупные — монограммы и ярлычка.

— Но сначала проводи Алекс в зал суда, — возразил Мерсер. — Она хочет, чтобы ты посмотрел на двух парней, похожих на правительственных агентов, и выяснил, что это за птицы. Мне туда нельзя, там соберутся присяжные, а я на следующей неделе даю показания.

— Ладно, только пригляди за моей шубой, приятель.

Майк взял мои документы и направился к двери.

Мы с трудом пробрались сквозь толпу будущих присяжных, которые нетерпеливо сгрудились в душном коридоре перед залом суда. Один из судебных приставов заметил нас и открыл дверь.

Через пять минут, ровно в два пятнадцать, в комнату ввели шестьдесят человек. Двенадцать сели на скамью присяжных, остальные заняли соседние места.

Парочка в темных очках уже торчала в заднем ряду.

Мы с Майком двинулись в конец зала, чтобы как следует их рассмотреть. Когда мы проходили мимо, Майк взглянул на них и расплылся в улыбке, словно увидел старого знакомого.

— Эй, привет! Рад тебя видеть. Я Майк Чэпмен. — Он протянул руку парню, который сидел дальше от прохода, и тот пожал ее, не сказав ни слова. — Бар «Шихан», помнишь? Я тебя там видел в начале лета. Ты угощал всех выпивкой.

Мужчина покачал головой.

— Думаю, вы ошиблись.

— Нет, я помню. Может, забегаловка была другая, но я точно с тобой разговаривал. Ты ведь из ЦРУ, верно? Работаешь в Лэнгли?

Второй мужчина взглянул на своего соседа, словно хотел увидеть, как тот на это отреагирует.

— Жаль вас разочаровать, но вы меня с кем-то перепутали. Наверно, с моим братом-близнецом.

— Ага, тот вроде был посимпатичней. Наверно, так оно и есть. Что, пришел давать показания?

— Нет.

— Слушай, — продолжал Майк, — я коп, детектив…

— Ладно, ладно. Насколько я знаю, это открытое заседание, и мы с приятелем можем просто посидеть и посмотреть, верно?

Майк пожал плечами.

— Как хотите. Просто вы не там сели. Судья выделил вам два специальных места.

Младший из них — тот, что сидел ко мне поближе, — снова прищурился и посмотрел на своего напарника. Майк махнул рукой и пояснил:

— Вам туда, вон к той черноволосой телке с перхотью на воротнике. Там так и написано — «Места для придурков». Вот черт, наверно, это ваше самое крутое задание — присматривать за одним из своих психованных приятелей. Только костюмчики в следующий раз смените, а то вас в зал не пустят. Синтетика огнеопасна. Пойдем, Куп, займемся делом. Я опаздываю.

— По-твоему, я пригласила тебя, чтобы ты разворошил осиное гнездо? — спросил я, когда мы отошли подальше. — Моффет и так едва меня выносит. А ты набросился на этих типов.

— Ни черта они нам не сделают. Что с того, что я их немного поддразнил? Зачем я вообще тебе понадобился? У этих парней на лбу написано, что они из ЦРУ. Если сама не видишь, сходи к окулисту.

Майк ушел, хлопнув дверью, а я вернулась к местам для присяжных — как раз в тот момент, когда в зале появился Харлан Моффет.

— Всем встать. Суд идет, — этой заунывной формулой секретарь известил о приходе судьи и начале ведения протоколов.

Моффет изложил суть дела. Когда-то большинство вопросов на отборе присяжных задавали адвокаты. На знаменитых процессах, привлекавших внимание публики, эта процедура растягивалась на несколько дней. Но недавно федеральные суды приняли правила, по которым список вопросов составлял судья. Поэтому наши присяжные вполне могли определиться уже сегодня вечером.

Моффет начал с общей информации, зачитал фамилии всех участников и свидетелей, фигурировавших в деле.

— Если вы знакомы с кем-то из этих лиц или слышали их имена, поднимите руку, и я дам вам слово.

Присяжные воспользовались случаем, чтобы разглядеть нас с ног до головы, но ничего не ответили.

— В процессе слушаний перед вами выступят три офицера полиции. У кого-нибудь в семье есть полицейские? — Поднялось шесть рук. — Вы не должны верить их показаниям больше или меньше, чем другим свидетелям. Это ясно? Все, что они скажут, должно оцениваться так же беспристрастно, как слова любых других свидетелей. Вам понятно?

Робелон и я делали пометки рядом с фамилиями тех, кто сидел на скамье присяжных. Мы смотрели, как они реагируют на вопросы, отвечают или ограничиваются жестом и гримасой. В будущем нам предстояло выяснить подноготную каждого из них, все, что может помочь и навредить обвинению или защите. Кстати, в нашем случае слова Пэйдж Воллис значили гораздо больше, чем свидетельства целого отряда полицейских. Показания последних имели особый вес в делах о продаже наркотиков или хранении огнестрельного оружия. Они не могли пролить свет на события, происходившие в квартире Эндрю Триппинга.

Моффет заговорил об обвинениях, выдвинутых против ответчика.

— Есть какие-нибудь замечания или возражения по поводу данных преступлений? — спросил он, стараясь избежать слова «изнасилование» и за счет этого исключить самоотводы. Впрочем, за все время моей работы в прокуратуре я еще не видела судью, у которого прошел бы этот номер.

Двое со скамьи присяжных подняли руки. Я оглянулась и заметила еще несколько рук в зале.

— Ваша Честь, — я поднялась, — вы позволите расспросить каждого в отдельности?

Моффету мое предложение явно не понравилось. Он не хотел терять драгоценное время, отлично понимая, что в случае согласия количество отводов возрастет. Далеко не все женщины захотят обсуждать свои проблемы в присутствии чужих людей, если мы не станем расспрашивать их поодиночке. А у меня и Робелона будет меньше оснований возражать против той или иной кандидатуры.

Судья уже собирался отклонить мою просьбу, но в этот момент к ней присоединился Робелон. Для стороны защиты всегда выгодно, когда присяжные признаются в своих предубеждениях вслух.

Женщина, числившаяся в списке под номером три, вышла на середину зала и объявила Моффету, что не сможет беспристрастно судить об этом деле.

— Я тоже была жертвой изнасилования.

— Когда именно?

— Пять лет назад. Меня изнасиловали и избили.

— Это случилось в Нью-Йорке? Мисс Купер или ее коллеги участвовали в расследовании?

— Нет, сэр. Преступление даже не раскрыли.

— И преступником был не мистер Триппинг, верно?

Женщина уставилась в пол, на глазах у нее выступили слезы.

— Нет, сэр.

— Вам известно о презумпции невиновности? Вы знаете, что этот человек имеет право на справедливый суд?

У женщины сдавило горло, она не могла говорить. Потом кивнула.

— Тогда в чем проблема?

Робелон уже все понял и хотел, чтобы судья дал женщине отвод. Иначе ему пришлось бы тратить свое ограниченное право на отклонение кандидатур ради человека, заведомо предубежденного в отношении его клиента и вообще любого, обвиненного в подобном преступлении.

— Я просто хочу понять, почему вы не можете честно и беспристрастно относиться к обвиняемому? Объясните.

— Судья, мне кажется…

— Неважно, что вам кажется, мисс Купер. Я пытаюсь разобраться, что происходит.

Женщина посмотрела на меня, явно надеясь, что я опять вмешаюсь и дам ей время прийти в себя.

— Разрешите предложить вам стакан воды. — Я направилась к своему столу.

— Я не подхожу для этого процесса, сэр. Можете считать это глупым, но я просто не в силах сидеть и слушать, как насиловали другую женщину. Для меня все это слишком… болезненно. Простите, но я не смогу участвовать в суде.

Моффет больше не настаивал.

— Ладно, завтра утром приходите в главный зал совещаний. Скажите, чтобы в следующий раз вас отправили в гражданский суд.

Потом еще семь женщин подошли к судейскому месту и рассказали о своем личном опыте. Четверо из них попросили самоотвод, а трое выразили сомнения в том, что смогут беспристрастно отнестись к показаниям потерпевшей.

— Мы еще не знаем, потерпевшая она или нет, — пробурчал судья, закончив последнюю беседу. — Как раз это должен установить суд.

Я посмотрела на часы. Моффет не отпустит нас до семи или восьми вечера, пока не закончит всю процедуру. Что бы ни случилось, он доведет дело до конца.

Когда разобрались с общими вопросами, судья передал мне длинный зеленый бланк, и я перешла к более подробному анализу кандидатур. Положив листок на небольшую стойку перед скамьей присяжных, я сопоставила личность каждого из них с фамилиями и адресами на судебных повестках.

К четверти шестого мы отобрали одиннадцать человек. Я отвергла одного мясника — у него было двое сыновей-подростков, арестованных в свое время по ложному обвинению, сотрудника универмага, считавшего, что женщину не может изнасиловать мужчина, которого она знает и с которым встречается, и работающего студента, уверенного, что О. Дж. Симпсона[7] опорочили телевидение и газеты.

Питер Робелон допустил известную ошибку, которую часто совершают адвокаты, впервые сталкиваясь с делом об изнасиловании. Он попытался исключить из состава присяжных всех женщин, рассудив, что мужчины мысленно поставят себя на место Эндрю Триппинга, почувствуют что-то вроде солидарности с ним и опустят его на свободу.

Он еще не получил печальный урок, усвоенный мной за годы работы: женщины гораздо критичнее относятся к представительницам своего пола и склонны винить в их бедах их самих. Сколько раз я из кожи вон лезла, чтобы подобрать присяжных из двенадцати интеллигентных женщин, а после суда ко мне подходили мужчины и говорили, что эти дамы весьма сурово осуждали поведение жертв.

Я наблюдала, как мой противник избавляется от ярой феминистки с тремя неженатыми сыновьями-школьниками, хотя она вряд ли стала бы голосовать в пользу обвинения, — и отсеивает пять или шесть молодых женщин, которые во время заседания чуть ли не игриво переглядывались с Эндрю Триппингом.

Я даже не заметила, как в зал вошла Максина, моя помощница, и направилась к столу секретаря напротив скамьи присяжных. Она привлекла внимание Моффета.

— Вы здесь по делу, мисс? — спросил он.

— Ей нужно поговорить с мисс Купер, это срочно, Ваша Честь, — ответил секретарь.

Он встал из-за стола и жестом пригласил меня подойти к Максине. По моему лицу было понятно, что я обрадовалась не больше Моффета.

— Прости, Алекс. Мерсер просил немедленно с тобой связаться. Он спрашивает, можешь ли ты попросить судью отменить залог для обвиняемого и посадить его на ночь под арест.

— На каком основании я должна обратиться с такой просьбой?

— Недавно в офис звонила женщина, которая представилась приемной матерью Даллеса Триппинга, и сказала, что сегодня днем директор школы отослал мальчика домой с запиской. В записке говорилось, что в половине седьмого утра возле школы видели мужчину, который спрашивал детей, не знают ли они, где найти Даллеса.

— Она сообщила свое имя и телефон? Директор описал, как выглядел мужчина?

Я забросала Максину вопросами, прекрасно понимая, что вряд ли получу на них ответы.

— Судя по тому, что она мне рассказала, он похож на обвиняемого, — проговорила Максина.

— Если это произошло рано утром, почему директор так долго молчал?

Я пыталась вспомнить, когда в зале появился Триппинг.

— Он не молчал. Женщина привезла Даллеса в школу и уехала на какие-то лечебные процедуры. Ее искали весь день, но она не появлялась дома и только после обеда заехала за мальчиком.

Земля снова уходила у меня из-под ног. Я не могла отменить залог, сославшись на то, что обвиняемый нарушил охранный ордер, поскольку у меня нет информации о приемной матери. Еще один участник, с которым я так и не встретилась! Кроме того, мне следовало расспросить директора. Если мое ходатайство провалится, я только зря настрою против себя судью. Но если не предпринять никаких мер, я рискую тем, что у Триппинга появится еще одна возможность встретиться с сыном или даже причинить ему вред.

— Я попрошу перерыв на десять минут и позвоню этой женщине. Дай мне ее телефон.

— В этом и сложность. Она была напугана. Сказала, что вы ее не знаете, и она не хочет называть свое имя Мерсеру или кому-то еще, кто может за ней проследить. Она просто хотела сообщить, что увозит Даллеса из города. Позже она вам перезвонит.

Процедура отбора закончилась в восьмом часу.

— Ровно в десять, леди и джентльмены, — объявил Моффет, отпуская двенадцать избранных и двоих запасных присяжных.

— Теперь насчет мальчика, — обратился он ко мне и Робелону, когда все покинули зал. — Я распоряжусь, чтобы завтра после школы мисс Таггарт привезла сюда Даллеса. С ним могут побеседовать мисс Купер и другой адвокат… как его зовут?

— Хойт. Грэм Хойт.

— Вот именно. Так вот, пусть он тоже этим занимается и защищает интересы мальчика. Я буду рядом и постараюсь решить все проблемы, если они возникнут. Ну как, вам это подходит?

Я не могла сосредоточиться на разговоре. В голове царил хаос. Я думала, насколько реальна угрожавшая мальчику опасность, куда могла увезти его приемная мать, что сделает Нэнси Таггарт, если я скажу ей про звонок из школы, и почему у всех участников этого дела — не считая самой жертвы — возникает так много сложностей.

Робелон тем временем вился ужом и пытался за отсутствием прецедентов укрепить свою позицию с помощью чистейшей риторики.

— Александра, — обратился ко мне Моффет. — Завтра к пяти часам мы закончим опрос свидетелей, и у вас будет возможность выяснить, насколько паренек готов к сотрудничеству.

— Прекрасно, Ваша Честь.

У меня было больше шансов выиграть в лотерею, чем оказаться завтра в одной комнате с Даллесом Триппингом.

— Есть еще вопросы? — Моффет снял мантию и передал секретарю, чтобы тот убрал ее в гардероб до следующего утра.

— Судья, я прошу напомнить обвиняемому, что теперь, когда начался процесс, он должен с особой строгостью соблюдать охранный ордер. Ему не следует встречаться — или пытаться встретиться — с сыном ни в суде, ни в школе, ни…

— Это лишнее, Алекс, — запротестовал Робелон. — Мы не знаем даже, в какой школе он учится и где живет.

— Я понятия не имею, что известно вам или вашему клиенту. Честно говоря, я не привыкла к тому, чтобы меня не пускали к собственному свидетелю. Ясно, что Суд но семейным делам, допустивший разговоры по телефону и свидания мистера Триппинга с сыном, откровенно нарушил предписания уголовного суда…

Я знала, как задеть Моффета за живое.

— Хотя это и не входило в его компетенцию! Да, тут Алекс совершенно права. Ведите себя пристойно, мистер Триппинг, слышите?

— Да, сэр.

Мне показалось, что ответчик посмотрел на меня с ухмылкой.

Лифт остановился на седьмом этаже; я просканировала пропуск, прошла по тихому коридору и поднялась к себе на восьмой этаж.

В моем кабинете вместе с Мерсером сидел Райан Блэкмер, подающий надежды молодой юрист.

— Чем обязана? — поинтересовалась я.

— Хотел спросить на всякий случай. Ты не против, если я поработаю над делом в Бэйвью?

Это единственная женская тюрьма округа, расположенная в манхэттенском Вест-Сайде.

— Конечно, нет. А что случилось?

— Заключенная утверждает, что один из охранников — кстати, в звании капитана — занимался с ней сексом.

— И не один раз. Но это чертовски трудно доказать.

— Она мотает семилетний срок за ограбление со взломом. Адвокат утверждает, что у нее не было посетителей с самого Рождества, с тех пор, как муж ушел к ее младшей сестре. Теперь она на четвертом месяце беременности. Остается сделать тест ДНК эмбриона, и…

— Хорошо, займись этим, — согласилась я, и тут зазвонил телефон.

Мерсер ответил первым.

— Боюсь, сейчас она не в настроении, — сказал он и протянул мне трубку.

— Алло, Чэпмен?

— Слушай, Куп, я просто с ног валюсь. За всю ночь глаз не сомкнул. Жутко хочется спать.

— Я бы укрыла тебя одеялом, но сейчас мне некогда.

— Окажи мне одну услугу.

Майку трудно отказать. Он спасал меня столько раз, что и не упомнить.

— Ладно, выкладывай.

Он рассмеялся.

— Хорошо, но сначала скажи, что ты думаешь насчет «Знаменитых похорон»?

Я взглянула на часы. Это был вопрос из «Последнего раунда».

— Ничего. Только то, что настроение у меня как раз по теме.

— После погребения на лондонском Хайгейте один из ораторов назвал его «самым ненавистным и самым оклеветанным человеком своего времени».

Я со школьных лет увлеклась английской литературой и знала только одного писателя, похороненного в этом месте.

— В Хайгейте похоронена Джордж Элиот. Но она не подходит. Там же закопали мисс Люси, вампиршу из романа Брэма Стокера. Других идей нет. Так что давай покончим с играми и сразу перейдем к услуге.

— Именно так Энгельс отозвался о своем друге Карле Марксе в присутствии восьми человек, собравшихся на его похороны. Всего восьми. Как тебе это нравится? Кстати, ты можешь по пути домой заглянуть в морг?

— Конечно, могу. Ведь мне не надо ни есть, ни править вступительную речь.

— Брось, я знаю, как ты работаешь. Ты настрочила весь текст еще в прошлом месяце, верно? У тебя и заключение написано.

Майк прав. Я научилась этому у юристов старой школы, оттачивавших свое мастерство во времена великих прокуроров. Начинай готовиться с конца. Так ты сможешь правильно выстроить обвинение, составить ясную и логичную структуру, а потом легко дополнить все любой новой информацией, которая появится при допросе свидетелей. Свою линию нападения я разработала еще несколько недель назад.

— Так в чем проблема?

— Ты говорила, что бросишь на вчерашнее убийство кого-нибудь из своих людей.

— О господи, я совсем забыла.

Я действительно пообещала Майку поговорить с моей заместительницей Сарой Бреннер и выделить одного из работников отдела для расследования убийства старой женщины.

— Понятно. Я решил сам связаться с Сарой, чтобы тебя не беспокоить. Но она заявила, что понятия не имеет, о чем я говорю. В телефоне было слышно, как бузят ее детишки…

— В это время дня она по уши в домашних делах.

— Ну вот, я и подумал, что можно поступить проще. Надо только заехать в морг. Доктор Киршнер считает, что на самом деле изнасилования не было. Вскрытие не выявило следов полового акта.

— Никаких? — переспросила я.

— Так он сказал. Ни семени, ни чужих лобковых волос…

— А синяки?

Свод влагалища мог разорваться и распухнуть из-за атрофии, вызванной отсутствием половой активности.

— Внутри нет. И на бедрах тоже.

— Хорошо, если ей удалось избежать хотя бы этого унижения.

— Киршнер думает, что изнасилование инсценировали. Он только что закончил анализы и, если ты подъедешь в течение часа, обсудит с тобой результаты и покажет снимки с места преступления. Пораскиньте мозгами и решите, что к чему. А завтра с утра я начну копать в новом направлении.

— Ладно.

— Значит, договорились? Пожелаешь спокойной ночи моей Куини?

— Это ее имя?

— Маккуин Рэнсом. Соседи звали ее Куини. Последние полвека она прожила в своей маленькой квартирке. И мухи не обидела.

— Родные, близкие?

— Ни души. Сын умер еще ребенком. Замужем она, похоже, не была, хотя в гостиной на стене висит портрет какого-то парня.

— В отношении восьмидесятилетней старушки вопрос довольно глупый, но все-таки. У нее были враги?

— Нет, насколько мне известно. Дети ее любили. Вечно крутились рядом с ее квартирой. Помогали ей по дому в обмен на конфеты и кое-какие развлечения.

— Ты о чем?

— Вроде бы она пела и танцевала для малышни. Ставила старые виниловые пластинки и пускалась в пляс. У меня тут целый крестовый поход детей, между прочим. Я пообещал, если они помогут мне поймать убийцу, сделать их всех своими заместителями. Короче, оставь мне сообщение на сотовом, а завтра вечером поговорим.

— Еще вопрос, Майк. Есть что-нибудь новое насчет Тиффани Гаттс?

— Ей предъявят обвинение не раньше завтрашнего утра. В швейном квартале началась забастовка, а на улицах нахватали слишком много проституток, так что система судопроизводства перегружена. И пусть Мерсер проводит тебя до машины. Мамаша Гаттс жаждет крови.

— Спасибо, что напомнил.

— Насчет шубы есть одна зацепка. Полгода назад в полицейский участок 17-го округа поступило заявление о краже. Обратился сотрудник ООН из Франции, по фамилии дю Розье. Они с женой считают, что ограбил кто-то из своих. Их шофер имел доступ к квартире, когда супруги возвращались в Европу. Украли кучу драгоценностей, две шубы и старинный серебряный сервиз.

— Есть описание?

— Чета дю Розье сейчас путешествует. Завтра я попытаюсь выяснить что-нибудь в их страховой компании. Как узнаю, позвоню.

Мерсер подождал, пока я закрою дверь, и мы вместе вышли на улицу. Моя машина была припаркована возле здания суда на перекрестке Центр-стрит и Хоган-плейс. Ламинированный логотип Нью-Йоркской полиции на ветровом стекле — одна из привилегий, которые дает мне профессия, и я в очередной раз порадовалась, что никто не зажал мою машину при двойной парковке, как часто случалось с копами, привозившими заключенных в суд.

Мой бледно-зеленый джип легко опознать. По двум наклейкам на заднем стекле — одной с правом отгрузки мусорных отходов в городке Чилмарк на Мартас-Виньярд, где находится мой домик, и второй с пропуском на пляж в Сквибнокет. Я обрадовалась еще больше, увидев, что наклейки Виньярда не привлекли внимания разгневанной Этты Гаттс, которая могла заметить виньярдские постеры у меня в кабинете. Окна были целы.

Я сошла с тротуара к джипу и достала ключи. Мерсер первым оказался у машины, чтобы открыть мне дверцу.

— Похоже, я сегодня за рулем. — Он огляделся и забрал у меня ключи. — На этой тачке ты далеко не уедешь. Кто-то проколол тебе передние шины.

За насильственной смертью всегда следует грубое вторжение в личную жизнь.

Мы с Мерсером сидели в маленькой комнатке по соседству с прозекторской главного судебно-медицинского эксперта и блестящего патологоанатома Чета Киршнера. Он уже закончил работу и знакомил нас с результатами вскрытия Куини Рэнсом.

В тесном помещении запах формалина казался особенно сильным. Я прочистила горло и продолжила слушать Киршнера, который как нельзя лучше чувствовал себя в этой чисто больничной обстановке.

Я изучала фотографии обнаженного трупа, сделанные крупным планом на месте преступления, и раскладывала их на столе.

— Есть два варианта развития событий, — заметил Киршнер, рассказав нам обо всем, что открыло ему тело Маккуин Рэнсом. — Помните старые дела в «Парк-Плаза»?

Мы с Мерсером хорошо знали это место. Речь шла о вестсайдской ночлежке, обветшалой гостинице с однокомнатными номерами, где жили на пособие дюжина старушек. В течение двух лет несколько престарелых женщин скончались без видимых признаков насилия.

— У первых пяти жертв не было родственников в городе, никто о них не заботился, они не владели никакой собственностью, и ни у одной не нашлось истории болезни, на основании которой врачи могли бы засвидетельствовать естественную смерть.

— Их даже не вскрывали? — спросила я.

Киршнер покачал головой.

— Шестой случай несколько иной. Милдред Варгас. У нее был телевизор, который пропал из комнаты, когда нашли ее тело. Никаких следов борьбы не было, но мы все-таки провели вскрытие и обнаружили, что ее изнасиловали.

— От чего она умерла? — поинтересовался Мерсер.

— Ее задушили. Зажали рот подушкой.

По словам Майка, то же самое было с Куини.

— После этого я получил ордер на эксгумацию и вскрытие остальных тел, — сказал Киршнер.

Мерсер вспомнил, чем кончилось расследование.

— Все пятеро были изнасилованы.

— И задушены. Без внешних признаков насилия. Не считая внутренних кровоподтеков и небольшого петехиального кровоизлияния в глазных яблоках, которое прозевали врачи.

При недостатке кислорода кровеносные сосуды глаз разрываются и образуют маленькие красные пятнышки размером с булавочную головку — своего рода индикаторы, указывающие на смерть от удушения.

Киршнер выпрямил худую спину и оперся локтем на картотечный шкаф.

— Убийца ловко проникал в номера и выходил, не оставляя никаких следов. В трех случаях он даже успел одеть своих жертв, так что никому не пришла в голову мысль об изнасиловании. Чэпмен ищет связь между этими преступлениями и убийством Маккуин Рэнсом.

— Вы брали образцы ДНК?

— По каждому делу. После эксгумации и проведения анализов сведения поместили в нашу базу данных.

— Их загрузили в Олбани и ОСД?

Информация из судебно-медицинского банка данных помогает связать нераскрытые дела на основании улик, найденных на теле жертв или обнаруженных на месте преступления. Для этого сведения отправляют в Олбани, где компьютер сравнивает полученные результаты с анализами ДНК крови или слюны осужденных — в зависимости от вида преступления. Эти анализы проводят специально для информационной системы штата Нью-Йорк. ОСД, Объединенная система данных ДНК, связывает воедино нераскрытые преступления по всей стране, будь то ограбление, изнасилование или убийство.

— Четыре месяца назад. Мы все еще ждем совпадения данных.

— Но ведь в этом деле не было ДНК преступника?

— На теле ничего не обнаружили. Но я попросил Чэпмена вернуться на место преступления и проверить дверные ручки и другие предметы, до которых мог дотронуться убийца.

Технология криминалистики стала настолько изощренной, что серолог может идентифицировать человека по одной клетке кожи, оставленной преступником практически на любой поверхности: это называется «контактными уликами».

— Но вы не думаете, что это ваш серийный душитель?

— Есть много отличий, Алекс. Правда, во всех случаях использовали подушку. Это явное сходство. Мы проведем тесты на амилазу, — добавил Киршнер, имея в виду фермент слюны, по которому можно определить, соприкасалась ли подушка со ртом Рэнсом.

— Наверно, вас смущает, что не было сексуального насилия, — заметил Мерсер. — А если ему помешали? Или он хотел это сделать, но передумал, потому что в доме оказалось много вещей — не так, как раньше, — и начал все переворачивать вверх дном? Или преступник испугался, что кто-нибудь услышал шум и придет проведать Куини.

Киршнер достал из заднего кармана брюк трубку и поднес ко рту.

Набив ее табаком, он чиркнул спичкой, и комнату заполнил мягкий и приятный аромат, заглушивший на время запах смерти.

— Все возможно, — проговорил он. — Но в других случаях на месте преступления был полный порядок. Чэпмен оставил вам эти снимки. Вот, взгляните. Рассмотрите хорошенько.

Он выложил на стол большие цветные фотографии, сделанные на месте преступления в доме Рэнсом. Мы внимательно их изучили и вернули Киршнеру.

— Потрясающе, — сказала я. — Буду рада, если одолжите мне несколько штук.

— Подождите мне завидовать. Это еще не все. У меня есть несколько снимков тела, они тоже очень интересны.

На фотографиях Маккуин Рэнсом навзничь лежала на кровати. Распахнутый халат обнажал гениталии, возле тела валялись трусики и что-то вроде свернутых в комок плотных резиновых чулок. Голова женщины была повернута набок, застывшие карие глаза смотрели куда-то в сторону.

— Кто-то явно хотел подчеркнуть сексуальный характер преступления, — заметил Мерсер. — Это похоже на «Парк-Плаза»?

Киршнер покачал головой.

— Нет. Если только убийца не узнал об эксгумации из бульварной прессы и не решил изменить почерк.

Ноги Куини были раздвинуты и слегка согнуты в коленях, что придавало позе почти непристойный вид.

Рядом с кроватью стоял металлический ходунок, и я вспомнила слова Майка о том, что несколько лет назад у нее случился инсульт.

Я тщательно рассмотрела голову и руки.

— Кажется, у нее на лице царапины?

— Да, Алекс. Она сама себя расцарапала. Это типично для асфиксии. Ей не хватало воздуха, и она пыталась устранить то, что мешало дышать. Какой-то предмет, закрывавший рот. Например, подушку.

— Или убийцу?

— У нее сломано несколько ногтей. Может, нам повезет, и мы найдем в образцах не только ее собственную кровь. Если она активно сопротивлялась, на лице и руках убийцы могли остаться следы.

На шести фотографиях тело Куини запечатлели с разных точек. Я подумала, как унизительна подобная смерть, когда толпа незнакомцев вламывается к тебе в дом, роется в твоих вещах, составляет опись скудных пожиток. Какой-нибудь молодой судмедэксперт, дежуривший в эту смену, его помощник, вооруженные полицейские для охраны помещения, опергруппа с фотографом и дактилоскопистом, несколько детективов в поисках мотивов преступления. И, конечно, сам убийца.

Я подумала о тех, кому в ближайшие месяцы придется увидеть эти фотографии. Мои коллеги будут изучать их для передачи дела в суд, судебные эксперты увеличат снимки в несколько раз, чтобы рассмотреть каждую деталь, психологи станут просиживать над ними ночами, чтобы понять поведение маньяка. А потом, когда Чэпмен и его люди поймают преступника — мне очень хотелось в это верить, — адвокат запросит весь комплект снимков, и даже сам убийца, сидя в тюремной камере, сможет на них взглянуть и освежить в памяти подробности своего жуткого триумфа.

— Тот, кто это сделал, хочет навести тебя на мысль о «садистском сексуальном преступлении», — объяснил мне Киршнер. — Думаю, тебе стоит расширить спектр поисков и рассмотреть другие мотивы.

В нашей с Мерсером практике бывали случаи, когда насилие просто инсценировали. Тогда нам приходилось искать другую, подлинную причину преступления. Сейчас речь шла об одинокой старой женщине, частично парализованной, которая жила в Гарлеме на пособие. Ее смерть не могла иметь отношения ни к служебным интригам, ни к профессиональной конкуренции, ни к семейной ссоре, ни к какой-нибудь эксцентричной краже драгоценностей с неожиданным убийством.

— Хорошо бы взглянуть на снимки комнаты, — сказал Мерсер. — В доме все было перевернуто вверх дном.

Сбоку от кровати стояла ночная тумбочка. На ней лежал перевернутый стакан, в котором жертва хранила вставную челюсть. Вещи на обеих полках были опрокинуты и сброшены на пол. На одном из снимков виднелся комод с тремя ящиками, каждый из которых вытряхнули, а содержимое разбросали по комнате.

— Она носила кольца или браслеты?

Я взяла новое фото и посмотрела на сморщенные руки Маккуин Рэнсом.

— На теле ничего не нашли, — ответил Киршнер.

Мерсер проверил другие фотографии и подтвердил, что нет даже обручального кольца.

— Я попрошу Майка узнать, были ли у нее какие-нибудь ценные вещи, хотя, судя по этим снимкам, вряд ли, — сказала я.

— Доктор Киршнер, у вас найдется увеличительное стекло? — спросил Мерсер.

Киршнер вышел из комнаты и вернулся с лупой.

— Кажется, у нас есть над чем поработать, — заметил Мерсер. — В доме не нашли ничего, кроме старой рухляди, но мне сдается, если как следует покопаться в ее прошлом, мы сможем узнать что-нибудь полезное.

— Что ты там углядел? — поинтересовалась я.

— Приходилось когда-нибудь слышать о Джеймсе Ван дер Зее?

Мы с Киршнером кивнули.

— Гарлемский ренессанс, — ответил судмедэксперт. — Один из лучших афроамериканских фотографов.

— Взгляни на это. — Мерсер передал мне увеличительное стекло. — Прочитай надпись внизу фотографии, которая висит над изголовьем.

Я взяла у него глянцевый снимок. Фотографию сделал коп, стоявший у изножья кровати, поэтому тело жертвы выглядело слегка удлиненным. Прямо у нее над головой на стене висел черно-белый фотопортрет. В кадр попали только две трети фотографии. Головы не было видно.

В нижнем правом углу портрета стояла подпись, и я прищурилась, чтобы прочесть: «Куини от ее преданного поклонника Джеймса Ван дер Зее. 1938».

— А теперь взгляни повыше.

Даже без лупы я легко разглядела жестокую иронию в этом снимке. Пышное нагое тело юной Маккуин Рэнсом висело над ее собственным трупом, лежавшим практически в той же позе.

Мерсер ушел от меня в половине десятого. Я положила свежую почту и документы на столик в прихожей и отыскала в записной книжке домашний телефон Нэнси Таггарт.

Я не звонила ей раньше, чтобы она успела узнать об исчезновении Даллеса Триппинга и его приемной матери.

— Мисс Таггарт? Это Алекс Купер.

— Да?

В ее тоне слышался скорей вопрос, чем приветствие.

— Сегодня вам должен был позвонить секретарь судьи Моффета, по поводу завтрашней явки в суд Даллеса Триппинга.

— Да, он мне звонил.

— Никаких проблем не будет, верно? — спросила я.

Таггарт замялась.

— Думаю, что нет.

— Вам известно, где сейчас мальчик?

— Извините, мисс Купер, но я не обязана отвечать на ваши вопросы. Вы сами это знаете.

— Да, конечно. Я только хотела убедиться, что вы в курсе, что сегодня днем мне звонила его приемная мать и…

Таггарт резко перебила:

— Когда? Что она сказала?

— Возражать, что вы тоже не имеете права задавать мне вопросы, было бы слишком ребячливо, не правда ли? — улыбнулась я. — Уверена, вы не меньше моего озабочены судьбой Даллеса.

В трубке замолчали. Таггарт явно не хотелось признавать, что я могу заботиться о чем-то ином, кроме победы в своем деле.

Я решила зайти с другой стороны.

— Я не знаю имени приемной матери, — сказала я, надеясь, что это может успокоить Таггарт. — Но у нее был очень встревоженный голос, когда она позвонила моей помощнице и сообщила, что хочет увести мальчика в какое-нибудь «безопасное место».

— Уверена, что у нее не было оснований для паники, — сказала представительница детского дома. — Эндрю Триппинг ведет себя вполне корректно. Наверно, у нее просто сдали нервы.

— Вы хотите, чтобы я занесла это завтра в протокол?

— Советую вам не поднимать этот вопрос, мисс Купер, пока я не появлюсь в суде. Секретарь сказал, что я должна приехать в четыре часа дня, после школы. Я так и сделаю.

— Но теперь вы знаете, что Даллеса в школе не будет.

— Не сомневаюсь, что его приемная мать — это благоразумный и надежный человек — завтра утром первым делом свяжется со мной, и мы вместе выполним распоряжение судьи Моффета.

— Послушайте, — сказала я, пытаясь переубедить эту женщину, — вам нужно сказать только слово, и полиция поможет нам его найти. Мы могли бы проследить телефонный звонок, расспросить учителей. Обещаю, что не буду пытаться увидеться с мальчиком. Если ему грозит опасность, полиция должна…

— Вам не кажется, что полиция и так уже причинила достаточно вреда, арестовав отца и на глазах ребенка заковав его в наручники? — спросила Таггарт. — Продержав его неделю в Райкерс? Разлучив сына с отцом? Пусть хоть на этот раз полиция держится подальше.

— Ладно, тогда увидимся завтра днем, а если до этого вам понадобится моя помощь, позвоните.

Повесив трубку, я направилась на кухню и включила свет, чтобы обозреть царившее в ней опустошение. В холодильнике нашелся сочный кусочек утиного паштета, который остался от моих воскресных покупок. Я поискала крекеры и корнишоны для гарнира, налила в бокал диетической колы и пошла в комнату, собираясь слегка расслабиться перед тем, как взяться за дело и добавить последние штрихи к своему завтрашнему выступлению.

Не успела я опуститься на диван, как зазвонил телефон.

— Я почти отчаялся, — пожаловался Джейк. — Думал, ты вообще не придешь. Оставил тебе три сообщения на автоответчике.

— Я не успела дойти до спальни и посмотреть звонки. Только села ужинать, — объяснила я и описала ему свое меню.

— Как у тебя еще душа в теле держится. Завтра вечером займусь твоим питанием.

— Что это за шум? — спросила я.

— Прием в британском посольстве, о котором я тебе говорил. Здесь вся вашингтонская пресса, что-то вроде ежегодного съезда репортеров. Ужин, танцы и так далее, но скоро все закончится.

На самом деле мне хотелось спросить Джейка: «Кто с тобой?» Но по нашему новому соглашению каждый из нас мог проводить время с кем хотел, если мы не могли встретиться из-за работы, которая слишком часто мешала нашей личной жизни. Поэтому я просто сказала, что мне не терпится его увидеть, и попыталась поверить его словам, когда он прошептал в трубку, что очень меня любит.

Я набрала номер своей лучшей подруги и бывшей соседки по комнате Нины Баум, которая жила теперь в Калифорнии.

— Ты вовремя. Я только вошла.

Я услышала, как четырехлетний сын приветствует ее радостным криком.

— Ладно, не буду тебя отвлекать. Позвони мне на выходных.

— У тебя кислый голос, Алекс. Что-нибудь не так?

Никто не знал меня лучше Нины. Мы всегда обращались друг к другу и в радостные, и в тяжелые моменты жизни. Я рассказала ей о сложностях дела, о том, как угнетающе на меня подействовали снимки убитой Куини и как сильно я ревновала Джейка, пытаясь представить, с кем он пришел на вечеринку.

— Ты знаешь, что я думаю на этот счет.

Нина не в восторге от Джейка Тайлера. Она обожала Адама Наймана, студента-медика, с которым я познакомилась во время учебы в Вирджинии. Она скорбела вместе со мной, когда он погиб в автомобильной аварии по дороге на нашу свадьбу в Мартас-Виньярд, и помогала мне во всем, пока я пыталась медленно выбраться из черной дыры, в которую меня повергла смерть Адама.

Со дня той трагедии я много лет ни с кем не сходилась так близко, как с Джейком, но оказалось, что моя лучшая подруга, которой я доверяла полностью, считает его слишком легкомысленным и эгоистичным.

— Давай разберемся, в чем твои проблемы, — предложила Нина. — Ты хочешь знать, во сколько Джейк возвращается домой? Забудь. Тебе интересно, во что одевается та штучка, с которой он путается, когда тебя нет рядом? Поверь, ты не надела бы это тряпье. Или тебя волнует, что она знает о тебе? Господи, да если она еще не втыкает булавки в восковую куклу со стройной фигуркой и светлыми волосами, ей надо немедленно пойти и купить ее в универмаге. Я позвоню в субботу. А сейчас мне пора кормить мою Маленькую прелесть.

Я рассмеялась над прозвищем, которое она дала сыну, и повесила трубку.

Покончив с ужином, я разложила на столе все документы и бумаги, так или иначе связанные с делом. Вступительную речь я набросала раньше и теперь потратила полчаса на то, чтобы свести ее к короткому списку основных вопросов и тем. Я с улыбкой вспоминала свое первое выступление в уголовном суде, когда вышла к присяжным с детально проработанной речью в виде эссе и начала читать ее вслух. Где-то в середине судья подозвал меня к себе. «Мисс Купер, здесь не конкурс чтецов. Уберите ваши бумажки и попытайтесь поговорить с людьми, пока они не перестали вас слушать».

Я научилась избавляться от многочисленных набросков и заметок и концентрироваться на сути вопроса. Преимущество так называемого «вертикального» ведения процесса — когда обвинитель отслеживает дело от первого заявления в полицию до вынесения приговора — заключается в том, что мы досконально знаем все факты и можем работать, не прибегая к записям.

Утром я собиралась провести последний час с Пэйдж Воллис и поддержать ее перед тяжелым выступлением в суде. Я составила список всех вопросов, которые собиралась ей задать, и свела воедино ее биографические данные, чтобы заранее передать присяжным и не тратить время на заседании.

Около полуночи я легла и выключила свет, но возбуждение от работы долго не давало мне заснуть. В шесть утра я встала и приняла душ. Укладывая волосы феном, я взглянула в зеркало и спросила себя, долго ли еще ждать черных кругов под глазами, которые часто появляются у меня во время ведения процесса.

Закончив одеваться, я мазнула духами запястья и за ушами, вызвала такси, спустилась в вестибюль и дождалась седана, доставившего меня на работу. В половине восьмого я была на служебной стоянке перед входом в здание.

Мой джип все еще стоял на месте, и я первым делом позвонила в автосервис, чтобы они поторопились забрать его и заменить проколотые шины. Потом засела в кабинете и почти час трудилась до приезда Мерсера и Пэйдж Воллис.

Я закрыла дверь, чтобы создать более доверительную обстановку. Обсуждать все факты заново нет необходимости. События шестого марта и так намертво врезались в память Пэйдж. Начни я спрашивать о них сейчас, она только зря разнервничается, и присяжные могут счесть ее выступление слишком эмоциональным. Вместо этого мы поговорили о том, как пойдет процесс и когда можно ожидать вынесения вердикта.

— Кто адвокат Эндрю? — спросила Пэйдж.

— Робелон. Питер Робелон. А что вас беспокоит?

— Я хочу знать, через что мне придется пройти.

Мы уже множество раз говорили на эту тему.

Предстоящая процедура радовала Пэйдж не больше, чем любого другого свидетеля. Когда в изнасиловании обвиняют незнакомца, защита старается не травмировать жертву. Адвокат понимает, что преступление действительно имело место, и предполагает, что женщина совершает трагическую ошибку, перенося свой гнев на подзащитного. Плохое освещение, невозможность ясно разглядеть лицо преступника, сильный стресс — таковы традиционные доводы, с помощью которых стараются оспорить способность жертвы опознать насильника. Ситуация изменилась только после появления технологии ДНК, когда решающим фактором идентификации стала не память жертвы, а результаты тестов.

Совсем другое дело, если на женщину нападает человек, которого она знает, — друг, коллега по работе, возлюбленный или бывший бойфренд. Более чем в восьмидесяти процентах случаев пострадавшая и насильник знакомы друг с другом, поэтому нет необходимости в опознании. Но показания таких жертв вызывают у присяжных гораздо больше недоверия.

Мерсер принес нам кофе и встал рядом со свидетельницей, снимая крышки с одноразовых стаканчиков.

— Алекс уже не раз говорила вам об этом, Пейдж. Робелон может занять только одну позицию. Он не станет утверждать, что ничего подобного не произошло, что вы просто выдумали эту историю. Следствие нашло ДНК Триппинга, так что эта версия исключена.

— Значит, он заявит, что все случилось по взаимному согласию? И я солгала про изнасилование?

Я кивнула.

— Присяжные уже будут это знать, когда я войду в зал и займу место свидетеля? Он скажет об этом на первом же выступлении?

— Уверена, он постарается заронить такую мысль, — сказала я.

Робелон был хорошим адвокатом, очень ловким и искусным. Не думаю, что он прямо обвинит Пэйдж Воллис во лжи. Скорее он попытается нарисовать перед присяжными более расплывчатую картину, изобразив дело так, будто она сама стремилась к сексу и лишь потом, когда ночью что-то не сложилось, почувствовала себя уязвленной и решила оклеветать Эндрю Триппинга.

Мне всегда не нравилась эта стадия процесса. Мне не нравилось, что я должна отдавать жертву в руки своего противника и выставлять ее на всеобщее обозрение в зале, полном незнакомых людей. С тех пор как Пэйдж обратилась в полицию, мы с Мерсером боролись за доверие клиентки и вытягивали из нее такие факты и подробности, о которых мало говорят за стенами собственной спальни. И теперь, добившись доверия, я обрекала ее на публичный допрос и унижение, потому что это единственный способ выиграть дело.

— На суде будут репортеры? — спросила она.

— Не думаю. До сих пор они не проявляли никакого интереса к нашему процессу и вряд ли проявят. Вы пригласили кого-нибудь прийти на заседание с вами? Друга или близкого человека, который может оказать вам моральную поддержку?

Пэйдж прикусила нижнюю губу и сжала в руках носовой платок.

— Нет. У меня мало родственников. Только очень дальние. Что касается друзей, то они все советовали мне не обращаться в суд и как можно скорей забыть об этом.

В любом случае она могла рассчитывать на мою помощницу Максину. Как только Пэйдж появилась в моем кабинете, они часто разговаривали, и я старалась, чтобы их встречи происходили как можно чаще. В этот трудный день Максина должна была стать единственной ее поддержкой.

— Как вы думаете, Эндрю будет давать показания?

— Сейчас нельзя сказать ничего определенного, Пэйдж.

Во многом это будет зависеть от вас, подумала я про себя. Робелон подождет, пока я закончу свою работу, и только тогда решит, что делать. Если Пэйдж хорошо проявит себя на перекрестном допросе, возможно, он сочтет нужным вызвать Эндрю Триппинга. Для защиты это будет нелегкий момент, потому что, если обвиняемый решит свидетельствовать в свою пользу, я смогу задать ему много неудобных вопросов о таких вещах, которые он предпочел бы скрыть.

Она заметила, как я расстроена тем, что не могу внести ясность в наши перспективы.

— По-моему, вы в неравном положении. — Пэйдж натянуто улыбнулась. — Вам придется выложить все, что знаете обо мне и об этом деле, а они не обязаны делать ничего подобного.

Я тоже улыбнулась.

— Расслабьтесь и предоставьте это мне. Возможности игроков неравны, но мы с Мерсером привыкли к таким правилам.

Я поднялась, чтобы отвести Пэйдж в соседний конференц-зал и дать ей какую-нибудь газету, чтобы она отвлеклась чтением, пока не настает время идти в суд.

— Еще один момент, Алекс. Существуют какие-то ограничения по личным вопросам? Я хочу сказать, может ли мистер Робелон расспрашивать меня о других мужчинах, с которыми у меня была связь?

Она густо покраснела.

Мы говорили об этом раньше.

— Я вам все объяснила, Пэйдж. — Я снова села в кресло и посмотрела ей прямо в глаза. — Именно поэтому мы так долго обсуждали три ваши встречи с Триппингом и выясняли в них каждую деталь.

Я всегда особенно тщательно выспрашивала у свидетельниц, не было ли перед изнасилованием каких-то предварительных ласк или сексуальных игр с их стороны. Большинство женщин старается утаить это из страха, что прокурор не возьмется за дело, в котором преступлению предшествовало отсутствие сопротивления со стороны жертвы.

— Я рассказала вам все, Алекс.

— Тогда о чем вы беспокоитесь? Остальное не имеет значения.

— Вчера вечером я поискала кое-что в Интернете. — Она теребила носовой платок. — Хотела посмотреть, как подобные случаи освещались в прессе. Чтобы знать, на что рассчитывать.

Похоже, мои попытки успокоить ее не увенчались успехом.

— Среди прочего я нашла вашу прошлогоднюю статью в «Таймс», в которой вы рассказываете, как скверно иногда обходится с людьми закон. После этого я не могла заснуть всю ночь.

— Я писала о старом деле, Пэйдж. Теперь все изменилось.

В конце двадцатого века во всех американских штатах появился специальный закон о защите жертв сексуальных преступлений, согласно которому их запрещено расспрашивать об интимных контактах с любыми мужчинами, кроме обвиняемого. Но до этого любую женщину, у которой до изнасилования были любовники, автоматически считали ответственной за то, что произошло между ней и подсудимым. Суд представлял себе идеальную жертву как «девственницу с безупречной репутацией».

— А как же тот процесс, о котором вы писали в газете? — спросила Пэйдж.

— Он закончился еще до того, как я поступила в университет. Это давняя история.

Когда-то меня потрясло, что в мое время и в моей стране нашелся суд, оправдавший насильника только потому, что пострадавшая не была девственницей. Прибегая к цветистой риторике, достойной древнеримских ораторов, судья вопрошал присяжных: «Кому вы больше склонны доверять — опытной развратнице Мессалине или скромной и целомудренной Лукреции?» Очевидно, в 8-м судебном округе неверную жену Клавдия считали символом ненадежной свидетельницы и противопоставляли ей добродетельную Лукрецию, которая предпочла скорее умереть, чем тащить насильника в суд.

— Ничего подобного вам больше не грозит, — заверила я Пэйдж. — Теперь никто не станет задавать вам вопросы о личной жизни.

— Пойдемте, Пэйдж, — сказал Мерсер, направляясь к двери. — Алекс перережет глотку каждому, кто посмеет обратиться к вам с таким вопросом. Будьте уверены.

Они уже были на пороге, когда она обернулась и посмотрела на меня.

— Мне надо сказать вам еще кое-что, Алекс.

Я застыла с документами в руках. До моего выступления в суде оставалось меньше часа. Если Пэйдж скрыла от меня какие-то факты, сейчас самое подходящее время узнать это.

— Вчера вечером мне звонил человек, с которым у меня были… некоторые отношения.

— Сексуальные? — спросил Мерсер. На условности уже не оставалось времени.

— Сначала чисто дружеские. А потом — и сексуальные.

Я встала из-за стола.

— Ближе к делу. Это имеет отношение к Эндрю Триппингу? Или к нашему процессу?

— Возможно. — Пэйдж заколебалась, почти до крови прикусив губу. — Он пытался отговорить меня от дачи показаний.

— Вам кто-то угрожал? — спросила я одновременно с Мерсером, который поинтересовался, как его зовут.

Она покачала головой.

— Вряд ли это можно назвать прямой угрозой. Судя по всему, он говорил вчера с Эндрю. Точнее, присутствовал на заседании, а потом они беседовали.

Я ударила ладонью по столу и взглянула на Мерсера. Вчера в зале суда было мало народу, и я сразу подумала о юристе, представлявшем интересы Даллеса.

— Грэм Хойт, — сказала я. — Адвокат Даллеса.

— Нет, я его не знаю, — возразила Пэйдж. — У этого человека другое имя. Я говорю о Гарри Стрэйте. Он правительственный агент и, возможно, бывший коллега Эндрю Триппинга. Кажется, он из ЦРУ.

— В конце этого процесса, дамы и господа, я снова предстану перед вами, чтобы произнести заключительную речь. — Я подошла к столу защиты и остановилась прямо перед Эндрю Триппингом. Если я хотела, чтобы двенадцать присяжных признали подсудимого виновным, глядя ему в лицо, мне следовало показать, что я могу сделать это сама. — А пока прошу вас внимательно выслушать показания свидетелей, рассмотреть все представленные улики и вынести обвинительный приговор человеку, которого вы видите перед собой.

Сухо, сдержанно, без лишнего нажима. Я обозначила основные моменты преступления, ознакомила присяжных с обвинительным заключением и вкратце описала историю Пэйдж Воллис. Потом, когда она расскажет больше, все будут приятно удивлены, что я обещала им меньше, чем могла доказать. Фигура Даллеса Триппинга, хотя и довольно существенная в этом деле, имела все-таки второстепенное значение, к тому же я плохо представляла, чего от него можно ожидать.

Робелон был хладнокровен. Он начал свою речь на подиуме, но потом спустился вниз и встал позади клиента, положив руки на плечи Триппинга. Он всем своим видом показывал, что обнимает несправедливо обвиненного человека. В это время Эмили Фрит, наклонившись к подсудимому, ободряюще похлопывала его по руке.

Адвокат не стал углубляться в детали и набросал потрет одинокого отца и мужественного человека, который зарабатывает на хлеб и заботится о непослушном сыне.

Он не старался выставить мою подзащитную монстром, но в его словах все заметней проявлялась определенная тенденция.

Цель, к которой он исподволь подводил свое выступление, заключалась в том, чтобы представить Пэйдж Воллис эмоционально неуравновешенной, мнительной и не уверенной в себе женщиной, которая запуталась в своих чувствах к Триппингу и безразлична к его семейным трудностям.

— Пусть вас не обманывает беззащитный вид мисс Купер, которая одиноко сидит за своим столом, когда мы втроем готовы наброситься на ее клиентку.

Меня всегда забавляла мысль, что некоторые из этих энергичных и самоуверенных присяжных могут видеть во мне заведомого неудачника, ввязавшегося в безнадежную борьбу с адвокатами. В такие моменты мне казалось, что они похожи на сотрудников большой компании, которые тесной кучкой летят бизнес-классом из Нью-Йорка в Чикаго.

— За ее спиной стоит вся мощь и сила наших правоохранительных органов, — продолжал Робелон. — Поверьте, если существует хоть одна улика, которую можно использовать против моего клиента, она сразу окажется в ее распоряжении.

Присяжные обычно верят подобной чепухе. На самом деле Нью-Йоркская полиция ничем не могла помочь мне в этом деле. Мы принимаем свидетелей такими, какие они есть. Каждый по уши увяз в своих проблемах — измотанные, нищие, голодные, а также наркоманы, психи, лжецы, проститутки и воришки. Я никогда не пыталась приукрасить этих людей или обелить их в глазах присяжных. Такие попытки неизбежно заканчиваются провалом. Каждый порок или недостаток: душевная болезнь, пристрастие к наркотикам, нестандартная сексуальная ориентация — обязательно всплывут на процессе и будут использованы против свидетеля.

Робелон закончил речь традиционным призывом к беспристрастности. Он ни словом не обмолвился о том, станет ли его клиент давать свидетельские показания, и только заметил, что не обещает мне легкой жизни и постарается сделать все, чтобы опровергнуть обвинения против подсудимого.

— Можете вызвать вашего первого свидетеля, мисс Купер, — сказал Моффет.

— Обвинение вызывает Пэйдж Воллис.

Один из судебных исполнителей открыл боковую дверь, которая вела в пустую и мрачную комнату для свидетелей. Все присутствующие, в том числе избранные нами восемь мужчин и четыре женщины, повернулись в ту же сторону.

Пятнадцать пар глаз — двенадцати присяжных, двух дублеров и заинтригованного судьи — пристально следили за Пэйдж Воллис, которая прошла через зал мимо первых рядов скамей, обогнула мой стол и села на место для дачи показаний. Судебный исполнитель попросил ее положить руку на Библию и принести присягу. Пэйдж сделала это, и я заметила, что она слегка дрожит.

Не считая моей помощницы, ни один человек в зале не поддержал ее ободряющим взглядом или улыбкой.

— Доброе утро, — поздоровалась я со свидетельницей и встала, чтобы начать допрос. — Пожалуйста, назовите ваше имя.

Прежде чем ответить, Воллис взяла стоявший перед ней одноразовый стаканчик. Рука у нее дрогнула, и она расплескала воду.

— Меня зовут Пэйдж Воллис.

Я еще раньше предупредила ее, что для начала задам ей несколько предварительных вопросов, чтобы она смогла немного успокоиться, а присяжные — познакомиться с ней поближе. Рассказывая о себе и своей работе, она успеет привыкнуть и освоиться, прежде чем перейти к более важным показаниям. С другой стороны, публика больше узнает о ее жизни и поймет, что ей незачем придумывать историю, которую она собиралась рассказать.

— Где вы живете?

— Здесь, в Манхэттене, район Трайбек.

Судья согласился, что нет необходимости публично называть ее точный адрес.

— Сколько вам лет?

— Тридцать шесть.

Мы с ней одногодки, подумала я, глядя на молодую женщину, чья личная жизнь стала всеобщим достоянием после событий шестого марта.

— Вы выросли в Нью-Йорке?

— Нет. — Я просила ее смотреть на присяжных и обращаться прямо к ним, и она послушно выполняла мои указания. На ней был темно-синий костюм и бледно-желтая блузка, вьющиеся каштановые волосы обрамляли невзрачное лицо. — Я родилась в этом городе. Но мой отец был дипломатом, поэтому большую часть детства я провела за границей.

— Расскажите, какое вы получили образование.

— Я посещала американские школы в тех странах, куда направляли отца. Вернувшись на родину, я закончила колледж и получила степень бакалавра в университете Джорджтауна, Вашингтон, округ Колумбия. После учебы несколько лет работала, — добавила она, назвав несколько незначительных должностей. — Потом я решила поступить в бизнес-школу Колумбийского университета и пять лет назад закончила ее со степенью магистра.

У Воллис было впечатляющее университетское прошлое. Впрочем, как и у многих сумасшедших, которых я знала.

— Где вы работали и в чем заключались ваши служебные обязанности?

— Еще до окончания бизнес-школы меня пригласили на летнюю практику в инвестиционный банк. — Воллис с явным удовольствием говорила о своей работе. — Это «Дибингэм Партнерс». Моя должность называется «специалист-аналитик», и я занимаюсь иностранными ценными бумагами.

Воллис подробно описала присяжным, как изучает деятельность зарубежных компаний и дает своим клиентам рекомендации, стоит ли им покупать акции той или иной фирмы.

Я не стала заострять внимание на том, как она продвигалась по служебной лестнице, сколько людей находилось в ее подчинении, но постаралась подчеркнуть прочность и стабильность ее профессиональной деятельности.

— Вы живете одна, мисс Воллис?

— Да. Я ни разу не была замужем.

— Вы знакомы с обвиняемым, Эндрю Триппингом?

Воллис откашлялась и быстро взглянула на стол защиты. Короткая прелюдия закончилась, и она заметно напряглась перед тем, как ответить на последний вопрос.

— Да, знакома.

— Как давно вы его знаете?

— Мы познакомились в феврале этого года. Точнее, двадцатого февраля.

— Ваша Честь, разрешите подойти?

Робелон встал с места. Это была его обычная манера. Как только свидетель приступал к связному повествованию, он старался прерывать его как можно чаще. Таким способом он убивал сразу двух зайцев: приводил в замешательство свидетеля и отвлекал присяжных от его рассказа.

Моффет пожал плечами и неохотно пригласил нас к своему столу. Перед тем как мы с Робелоном приблизились, он попросил Воллис отойти в сторону.

— В чем дело?

— Я плохо слышу мисс Воллис. Позвольте мне пересесть вот сюда.

Робелон показал на место за моим стулом, прямо перед скамьями присяжных.

— Пожалуйста. Можете…

— Лучше я просто попрошу свидетельницу говорить погромче. Питер вполне может сидеть там, где ему положено.

— Что вас не устраивает, Алекс? — спросил Робелон.

— Попробуйте прочистить себе уши одним из штыков вашего клиента. Я заметила, что проблемы со слухом у вас возникают только тогда, когда выступает мой свидетель и я сижу к вам спиной. В последний раз вы устроились между мной и «двенадцатью рассерженными мужчинами» и то и дело недоверчиво закатывали глаза или отпускали свои замечания настолько громко, чтобы их могли услышать присяжные.

— Достаточно, — сказал Моффет и повернулся к Пэйдж. — Вы можете говорить немного громче, мисс Воллис? Мистер Робелон хочет слышать каждое ваше слово.

— Я постараюсь, Ваша Честь.

Он отправил нас на места, и я продолжила допрос.

— Давайте поговорим о том, что случилось вечером двадцатого февраля. Вы не могли бы рассказать, где и как познакомились с обвиняемым?

— Да, конечно. Я была на лекции в Совете по внешнеполитическим связям на Парк-авеню. Я являюсь членом этой организации. Лекция начиналась в семь часов, и мы хотели встретиться на ней с подругой. Потом собирались вместе поужинать.

— Все произошло так, как вы планировали? — спросила я.

— Нет. На лекцию я попала, но самолет подруги задержался в Бостоне из-за снегопада. Она позвонила мне на мобильник и сказала, что не сможет приехать.

Пэйдж Воллис выдержала паузу.

— После лекции состоялся небольшой фуршет. Среди приглашенных было несколько моих знакомых, поэтому я решила остаться и немного поболтать.

— Вы что-нибудь ели или пили на приеме?

О таких вещах всегда надо говорить начистоту, иначе все будет выглядеть так, будто я хотела скрыть, что в деле был замешан алкоголь.

— Да, я пила вино. Несколько бокалов белого вина. Точнее, два. Но ничего не ела.

— Мистер Триппинг подходил к вам в этот вечер?

— Протестую. Наводящий вопрос.

— Протест отклонен. Мисс Купер пытается пролить свет на предшествующие события.

Пэйдж Воллис подождала, пока судья попросит ее продолжить.

— Нас было трое, мы беседовали о ситуации на Ближнем Востоке и обсуждали в основном свой личный опыт. Наверно, Эндрю услышал, как я рассказывала…

— Протестую. Это предположение свидетельницы.

— Протест принят. Говорите только о том, что он сделал или сказал.

Реплики адвоката оказывали желаемый эффект. Каждый раз, когда Робелон выкрикивал «протестую», Пэйдж Воллис вздрагивала так, словно совершила ошибку.

— Он спрашивал меня о Каире, — сказала она. — Когда и почему я там жила.

Во время ее выступления Триппинг начал ерзать на стуле и попытался привлечь внимание адвоката. Робелон не обращал на него внимания, продолжая делать пометки по поводу тех подробностей в показаниях Воллис, которые были ему неизвестны. Тогда обвиняемый наклонился к Эмили Фритт и что-то зашептал ей, заставив нескольких присяжных отвлечься от рассказа свидетельницы.

— Что вы ему ответили?

— Я рассказала об отце и его работе в Египте. Сама я не бывала там с тех пор, как закончила школу.

— Как долго вы говорили? — спросила я.

— Примерно полчаса.

— Вы ушли из здания одна?

Пэйдж Воллис покраснела и снова отпила из стакана.

— Нет. Эндрю сказал, что знает неподалеку хороший ресторан, и пригласил меня поужинать.

— Кто-нибудь еще…

Я хотела задать следующий вопрос, но Пэйдж Воллис решила объяснить свое поведение присяжным.

— Обычно я этого не делаю. То есть не хожу в рестораны с незнакомыми мужчинами. Просто я не могла представить ничего более безопасного, чем политическая дискуссия с членом внешнеполитического совета, — добавила она со смешком.

На процессах об изнасиловании шутки не срабатывают. Я знала, что у нее просто нервная реакция, но ей следовало с этим справиться. Не надо ни в чем оправдываться, неделями твердила я Пэйдж. Просто расскажи присяжным факты. В заключительной речи у меня будет масса возможностей объяснить ее поступки.

— Кто-нибудь еще ужинал вместе с вами?

— Нет, я попрощалась со знакомыми и взяла в гардеробе пальто. Потом мы прошли три или четыре квартала и оказались в маленьком бистро на боковой улочке.

Она рассказала, как прошел ужин и о чем был разговор. Да, они оба выпили по бокалу вина. Да, они говорили о личной жизни. Эндрю рассказал, что он вдовец, что его мать недавно умерла, а до этого воспитывала его сына. Нет, она не может вспомнить все, о чем они беседовали.

Позже я буду объяснять последнее обстоятельство, сославшись на то, что во время первой встречи они просто не затрагивали никаких существенных вопросов. Робелон же станет настаивать на том, что ее забывчивость вызвана третьим бокалом вина.

— Во сколько вы ушли из ресторана и куда направились?

— Было уже довольно поздно, около одиннадцати. Утром мне надо было рано вставать, и я сказала об этом Эндрю. Он посадил меня в такси у ресторана, и мы попрощались.

— Кто заплатил за ужин?

Пэйдж посмотрела на меня и снова покраснела.

— Счет поделили пополам. Я заплатила за свои блюда, он — за свои.

— Вы целовались?

— Нет.

— Когда вы вместе шли по улице, между вами был какой-нибудь физический контакт — прикосновения, пожатия рук?

— Нет.

— Он спросил у вас номер телефона?

— Нет.

— Он говорил…

— Постойте, мисс Купер, — вмешался судья Моффет, — а как же равные права женщин? Мисс Воллис, вы брали у него номер телефона?

— Нет, сэр.

— Вы обсуждали возможность новой встречи? — спросила я.

— Нет, об этом речи не было. Я просто села в такси, закрыла дверцу и поехала домой. Это был приятный вечер, но я подумала, что дальше этого не пойдет.

— Когда вы в следующий раз общались с Эндрю Триппингом?

— Он позвонил мне через три или четыре дня.

— Где вы находились во время звонка?

— На своем рабочем месте, в «Дибингэм Партнерс», — ответила Воллис, не глядя на присяжных. — Моего домашнего телефона нет в справочниках. Я сказала Эндрю, где работаю, и наверно…

— Протестую.

— Принято. Суд не интересуют ваши догадки, — осадил ее со своего возвышения Моффет, и она снова вздрогнула и съежилась.

— Простите, Ваша Честь.

— О чем вы говорили с обвиняемым по телефону?

— Разговор был очень коротким. Я объяснила, что сегодня занята. Он спросил, не смогу ли я поужинать с ним завтра вечером, и я согласилась. Мы договорились встретиться в «Одеоне». Это ресторан недалеко от моего дома. Вот и все.

— Ваше свидание состоялось?

— Да. Я пришла первой. Когда появился Эндрю, мы заказали по бокалу вина и немного поболтали перед ужином.

— О чем вы говорили?

Пэйдж Воллис описала спокойную и довольно отстраненную беседу, во время которой Триппинг в основном рассказывал о себе или интересовался ее политическими взглядами. Она выпила один бокал и снова заплатила за себя. Когда около десяти вечера он провожал ее домой, между ними не было никаких сексуальных заигрываний.

— Вы пригласили обвиняемого зайти?

— Для этого не было никаких причин. Я подумала, что…

— Возражаю, Ваша Честь, — сказал Робелон.

— Принято.

За моей спиной заскрипела тяжелая дубовая дверь. Я продолжала смотреть на Пэйдж Воллис, но свидетельница при этом звуке подняла голову и уставилась куда-то вдаль.

— Мисс Воллис, что вы сделали или сказали, подойдя к дому?

Ее губы задрожали, и она медленно ответила:

— Эндрю спросил, можно ли ему зайти на чашечку кофе. Я ответила, что это невозможно. У меня… ко мне приехал друг из другого города, и я оставила его на ночь. На самом деле я только сейчас это вспомнила, когда пыталась восстановить в памяти подробности нашего ужина, — добавила она, взглянув на меня.

Я так крепко сжала в пальцах авторучку, что испугалась, как бы она не лопнула и не забрызгала чернилами присяжных. За все те недели, когда мы готовили Пэйдж к выступлению в суде, она ни разу не говорила ни о чем подобном. Правду, только правду и ничего, кроме правды. Лучше поздно, чем никогда. Что это за друг, подумала я, и какое отношение он имеет к этой истории?

Я заговорила о вечере, когда произошло преступление, и увидела, что Пэйдж Воллис уже дрожит всем телом.

— Я хочу задать вам несколько вопросов о том, что произошло днем и вечером шестого марта.

Она облизнула губы и потянулась к стаканчику с водой. Ее рука дрогнула, и стаканчик опрокинулся; вода растеклась по перилам и закапала на стенографистку, которая поспешила убрать печатную машинку и стала искать, чем вытереть лужу. Пэйдж встала и перегнулась через ограду, словно собираясь подобрать упавший стакан, затем начала оправдываться перед судьей и, наконец, залилась слезами.

Моффет ударил молоточком по столу.

— Объявляется перерыв. Мы продолжим через десять минут.

Пэйдж заговорила раньше, чем присяжные успели выйти из зала.

— Простите, судья. Я не могу давать показания в его присутствии. Он обязательно должен находиться здесь?

Она указывала пальцем в зал, пока я шла к ней, чтобы успокоить и предложить платок.

— Разумеется, он должен находиться здесь, — ответил Моффет. — Это право дано ему Конституцией, мисс…

— Нет, я не об Эндрю, Ваша Честь. Я о нем.

Пэйдж подняла голову, и я проследила за ее взглядом.

В заднем ряду сидел старший из двух мужчин, с которыми Чэпмен разговаривал вчера в зале суда. Вероятно, он вошел как раз перед тем, как Пэйдж запнулась во время дачи показаний. Заметив, что свидетельница указывает на него, он встал и направился к выходу.

— Это Гарри Стрэйт, Александра. — Я протянула Пэйдж платок, и она сжала мою руку. — Человек, о котором я говорила.

Эндрю Триппинг расплылся в широкой улыбке, похлопал адвоката по плечу и последовал за Гарри Стрэйтом.

У меня было шесть минут, чтобы зажать Пэйдж Воллис в углу и сказать ей все, что я об этом думаю.

— Я могу немедленно остановить процесс. Но сначала мне хотелось бы услышать объяснения. С самой первой встречи я твердила вам, что существует одна-единственная вещь, которая может все испортить, и что самое главное — это откровенно отвечать на все мои вопросы, даже если они покажутся вам мелкими и незначительными. Мне плевать, как вы живете, какие у вас взгляды на мораль или чем закончится этот процесс. Но я хочу знать правду.

— Я не лгала вам, Алекс.

— Если в истории, которую вы мне рассказали, есть хоть одно слово лжи, я немедленно вернусь в зал и попрошу судью снять все обвинения. Сейчас самое время…

— Клянусь, я говорила только правду.

— Но при этом вы кое о чем умолчали, так? В таком деле, как ваше, утаить факты — то же самое, что солгать. Что вы от меня скрыли?

— Ничего важного. Это не касается Эндрю Триппинга и процесса.

— Не вам решать, что важно, а что не важно, Пэйдж. Я должна знать все детали. Абсолютно все. И я сама буду судить, насколько они важны. Понятно? Что это за друг, который ночью был у вас в квартире?

У Пэйдж был страдальческий вид.

— Не надо так жалобно смотреть на меня. Это был тот самый парень, Гарри Стрэйт, правильно? — спросила я.

— Какая разница? Эндрю все равно ничего не знал.

— Не играйте со мной, Пэйдж! Положение очень серьезное, неужели вы не понимаете? — Я по-настоящему вышла из себя. Максина стучала в стеклянную дверь, просила меня успокоиться и понизить голос. — Когда люди приходят к врачу, они рассказывают ему про каждый симптом, про все свои хвори и болячки, потому что иначе он не сможет поставить правильный диагноз. Но от адвокатов они скрывают массу фактов, все, что кажется глупым, странным, смешным или некрасивым, а потом надеются, что на суде он прикроет их задницу, даже не зная толком, что произошло на самом деле. Вы пришли не к тому человеку, Пэйдж.

— Простите, Алекс. Все это так… неприятно.

— Когда человека обвиняют в изнасиловании, это тоже чертовски неприятно. Особенно если он его не совершал.

— Эндрю Триппинг меня изнасиловал.

Она рассердилась, и меня это обрадовало. Если случившееся по-прежнему вызывало в ней гнев, значит, она говорила правду.

— Итак, о чем вы мне не сказали? — Мы стояли в маленькой душной комнате, и я упиралась пальцами в крышку стола. — Эндрю и Гарри знали друг друга?

— Нет, — быстро ответила Пэйдж. Помолчав немного, она добавила: — Во всяком случае, я так не думала. Я хочу сказать, не было причин считать, что они знакомы, поэтому такая мысль не приходила мне в голову. Но какое это имеет значение?

— Все, что касается вас, может быть использовано в суде. Я должна знать о деле столько же, сколько адвокат Эндрю: каждую подробность, которую он сообщил Робелону и за которую способен ухватиться Робелон, чтобы вышвырнуть вас — и меня тоже — из здания суда. Только так я смогу вас защитить. Если бы насильником оказался незнакомец, который влез к вам в окно, он ничего не смог бы рассказать о вас защитнику.

Она понимающе кивнула.

— Но с этим мужчиной вы провели три вечера, и каждый раз он беседовал с вами несколько часов. Вы тоже с ним говорили. Вы рассказывали ему разные вещи, о которых сейчас не помните, пустяки, мелкие подробности из жизни, не имевшие никакого значения до тех пор, пока не произошло преступление. Я не в состоянии восстановить все детали вашей беседы, я даже не знаю, о чем Эндрю мог рассказать Питеру Робелону. Не самый лучший расклад, как вам кажется?

Пэйдж в замешательстве молчала.

— Я вам помогу. Вечером шестого марта вы встретились с Эндрю. В тот день Гарри был у вас дома и ждал вашего возвращения?

— Нет. Но после…

— Мистеру Робелону требуется только заронить подобную мысль в головы присяжных. Подкинуть им мотив, который заставил вас солгать.

— Но я не…

— Послушайте, Пэйдж. Он постарается убедить присяжных, что Эндрю соблазнил вас и уговорил провести ночь у него дома. Утром вы проснулись, поняли, что вам придется объяснить свое отсутствие рассерженному любовнику, и…

— Гарри уже не был моим любовником. Все закончилось несколькими неделями раньше. Я просто не могла от него избавиться. Он не оставлял меня в покое.

Ее взгляд умолял меня о сочувствии и понимании.

— Как раз то, что нужно Робелону. Гарри вышел из себя, узнав, что вы провели ночь с другим мужчиной. Поэтому вы сказали ему, что вас заставили, но он не поверил, и вам пришлось раздуть эту историю. Как будто во всем виноват Эндрю. Что он вас принудил, изнасиловал.

— На чьей вы стороне, в конце концов? — спросила она. Пострадавшие не раз задавали мне такой вопрос. — Эндрю меня изнасиловал. Клянусь вам. Зачем вообще кому-то может понадобиться лгать, обвиняя человека в подобном преступлении?

— Чтобы спасти свою задницу. Или отомстить за какую-нибудь обиду. У меня нет времени перечислять все причины.

Максина снова постучала и заглянула в комнату.

— Судья ждет.

— Последний шанс, Пэйдж. — Я подошла к ней вплотную, теперь мы стояли лицом к лицу. — Если вы меня обманете, я потребую, чтобы вы сами предстали перед судом. За дачу ложных показаний. Есть еще какие-нибудь детали, которых я не знаю?

— Нет, я вам все сказала, Алекс. Гарри Стрэйт постоянно меня запугивал, он был слишком требователен, слишком ревнив. Я просто не хотела вмешивать его в это дело. Мне и в голову не приходило, что он может знать Эндрю. Я до сих пор не понимаю, как и почему они встретились, и не знаю, зачем он сюда пришел.

— Вы расскажете мне о Гарри в эти выходные? Можете заглянуть ко мне в воскресенье после обеда или просто позвонить по телефону.

Пэйдж кивнула. Я продолжала:

— Я хочу, чтобы вы вспомнили обо всем, что может связывать Стрэйта и Триппинга. Кто такой Гарри Стрэйт, что вы о нем знаете? Почему он вас запугивал, что вы подразумеваете под словом «требовательный»?

Я все еще надеялась, что четырехчасовая встреча с Даллесом Триппингом состоится, но мне хотелось знать, почему Пэйдж так боялась Стрэйта.

Пэйдж с неохотой пробормотала:

— Да, да, я все расскажу.

— И если он снова появится в зале, вы должны просто взять себя в руки и не обращать на него внимания. Это публичное слушание. Судья Моффет не может его выгнать.

Я открыла дверь, и мы вернулись в зал. На задних рядах никого не было. Моффет подождал, пока свидетельница займет свое место, и только потом пригласил присяжных.

Мои надежды на спокойный и сдержанный рассказ не оправдались. Больше того, я боялась, что теперь присяжные станут видеть в Пэйдж Воллис истеричную и неуравновешенную особу. Глядя, как она дрожит, заливается слезами и странно реагирует на обычного человека, появившегося в зале, по меньшей мере трое или четверо из них решат, что на ее показания не стоит полагаться.

— Можете продолжать, мисс Купер.

— Благодарю, Ваша Честь, — ответила я и снова взошла на подиум. — Давайте поговорим о том, что произошло шестого марта. Вы помните, какой это был день недели?

— Среда. Я как раз вернулась с ежедневного совещания, когда Эндрю позвонил мне на работу.

— Зачем он вам звонил?

— Предложил встретиться и поужинать.

— После вашего свидания в «Одеоне» вы общались с ним?

Пэйдж покачала головой.

— Вслух, — сказал судья Моффет. — Вы должны отвечать вслух. Стенографистка не может записывать ваши телодвижения.

— Да, Ваша Честь.

— «Да» — это значит, что вы общались с ним? — спросил судья.

— Нет. Я имела в виду «нет».

Она выглядела сконфуженной и напряженной.

— Вы встретились с обвиняемым?

— Да, в половине седьмого, в ресторане, который он предложил, недалеко от вокзала Гранд-Централ.

Пэйдж рассказала о меню, упомянула бутылку вина, которую они распили на двоих, и передала их разговор, касавшийся в основном Даллеса Триппинга.

— Кто платил за ужин в этот раз?

— Эндрю, — ответила она.

Робелон подал голос:

— Что она сказала, Ваша Честь? Я не расслышал.

Он всегда плохо слышал ответы, которые могли подкрепить его позицию, и заставлял свидетелей повторять их еще раз. Я прекрасно знала, как он подаст этот факт. Раз она позволила Эндрю Триппингу заплатить за ужин и вино, значит, поощряла его ухаживания. Робелон хотел подчеркнуть этот момент для присяжных.

Пэйдж пересказала почти всю беседу, которую они вели за ужином. Потом Эндрю пригласил ее к себе домой и предложил познакомить с Даллесом.

— Я согласилась. До сих пор Эндрю не говорил мне, что оставил мальчика на весь вечер одного. Меня это удивило, ведь он еще маленький. Поэтому я согласилась с ним пойти.

Они направились к дому на Восточной 36-й, и по дороге между ними не было никаких рукопожатий, прикосновений или разговоров об интимной близости.

— Эндрю открыл дверь ключом. Внутри было совсем темно, и я подумала, что…

— Протестую.

— Протест принят.

— Что произошло, когда вы вошли в квартиру? — спросила я.

— Эндрю включил свет. Даллес не спал. Я не сомневалась, что он спит, потому что было уже почти десять, и я не могла представить, как мальчик может ждать в полной темноте. — Воллис составила фразу так, чтобы исключить слово «подумала». — Но он сидел в углу гостиной на стуле, на деревянном стуле с прямой спинкой.

— Кто заговорил первым?

— Эндрю. Он назвал мальчика по имени и попросил подойти к нам.

— Тот ответил?

— Нет, он не сказал ни слова. Даже не шевельнулся. Тогда Эндрю снова обратился к Даллесу, командным тоном приказал ему встать и пожать мне руку.

— Что вы увидели, когда мальчик приблизился к вам?

— По его щекам текли слезы. Это было первое, что я заметила. Когда он подошел ближе, я обратила внимание, что его левый глаз распух, а на лице царапины.

— Вы ему что-нибудь сказали?

— Я опустилась на колени и взяла его за руки. Стала спрашивать, все ли с ним в порядке, но в этот момент отец начал кричать, что ему пора, наконец, вырасти и вести себя, как подобает мужчине.

— Что вы сделали потом?

— Я попыталась обнять мальчика и успокоить его. Но он отступил назад и вытер слезы тыльной стороной ладони. Тогда я встала и хотела подойти поближе, чтобы рассмотреть его глаз. «Что с тобой случилось?» — спросила я.

Пэйдж Воллис объяснила, что Даллес вернулся на свое место и на вопрос ответил его отец.

— «Он вел себя неправильно, — сказал Эндрю. — Но теперь он исправит свою ошибку. Верно, Даллес?».

Потом она описала, как Эндрю поставил два стула перед мальчиком и приказал Пэйдж сесть на один из них.

— И вы сели?

— Да.

— Вы не пытались уйти?

— Нет. В то время — нет. Я не думала, что…

— Протестую, — сказал Робелон.

— Протест принят. Не надо говорить, о чем вы думали, расскажите, что вы сделали, — напомнил Моффет свидетельнице.

— Да, Ваша Честь. — Она повернулась к присяжным. — Эндрю начал вести себя так, словно разговаривал с солдатом. Он заставил мальчика стоять навытяжку и отвечать на вопросы.

— Вы помните, о чем он спрашивал?

— Я запомнила первый вопрос. «Сыновья льва, — сказал Эндрю. — Расскажи, как их звали». Даллес стал отвечать. Он назвал Ганнибала и трех его братьев — у них были странные имена, Гасдрубал и Магон, точно не помню. Судя по всему, он ответил правильно. Потом Эндрю приказал ему перечислить все битвы, выигранные каким-то Аэцием, кажется, одним из римских полководцев. Даллес снова дал правильный ответ. Он знал все места и даты.

По словам Пэйдж, это был целый экзамен по военной истории. Наверно, Майк Чэпмен сдал бы его без труда, но десятилетнему мальчику пришлось усваивать материал за несколько месяцев, проведенных с отцом-шизофреником.

Пэйдж вспомнила еще пять или шесть вопросов, и пояснила, что на самом деле их было гораздо больше. Переходя к более трудной части показаний, она заметно напряглась.

— Дальше Эндрю начал забрасывать мальчика вопросами о Бенедикте Арнольде.[8] «Смерть предателям, — повторял он. — Ты ведь знаешь, что случается с предателями, сынок?» Даллес рассказал о предательстве в Вест-Пойнте и квебекской кампании, но потом Эндрю заговорил о битве за остров Валкур, и ребенок буквально оцепенел.

— Что сделал Эндрю?

— Он указал на дверцу шкафа. «Пистолет, Даллес. Не заставляй меня доставать пистолет».

Пэйдж Воллис сказала, что после этой угрозы Даллес задрожал всем телом. Она вскочила со стула и, схватив мальчика за руку, попросила Эндрю остановиться и отпустить ребенка с ней.

— Вы пытались выйти из квартиры?

— Протестую.

— Протест отклонен. Это важный момент. Продолжайте, мисс Воллис.

— Конечно, пыталась. Я сказала Эндрю, что ухожу и забираю с собой Даллеса. Он встал в дверях и заявил, что ребенок никуда не уйдет. Потом добавил, что, если я обращусь в полицию, найдутся люди, которые обо мне позаботятся. Это его точные слова. Я обещала, что не пойду в полицию, а просто покажу ребенка доктору. За себя я не боялась, меня беспокоил только бедный малыш.

— Эндрю Триппинг отступил от двери?

— Нет. Он положил руку на плечо сына и спросил, помнит ли он про пистолет. «Смерть предателям, — повторил он. — Бенедикт Арнольд был настоящей мразью».

Пэйдж Воллис опустила голову.

— Потом он отошел от двери.

— Вы ее открыли?

— Нет, мисс Купер. Тогда — нет.

Логичней всего было бы спросить ее, почему, но закон не всегда логичен. Свидетелю полагается говорить не о мыслях и чувствах, а о том, что он видел или делал сам.

— Что произошло потом?

— Даллес вырвался от меня и побежал к своему стулу. Отец пошел за ним.

— Что вы сделали?

— Я осталась. Я не хотела бросать ребенка в таких обстоятельствах.

Это был один из самых трудных моментов, который следовало объяснить присяжным. Я могла доказать, что поведение Триппинга представляло опасность для сына, но не более того. В тот вечер шестого марта у Пэйдж Воллис была возможность избежать насилия. Она не утверждала, что Даллеса Триппинга кто-то избивал, и не знала, откуда у него появились синяки. Эндрю упоминал о пистолете, но никто не угрожал ей оружием, и она не видела его сама.

— Протестую, — сказал Питер Робелон. — Требую вычеркнуть последнюю фразу из протокола.

— Протест принят, — ответил Моффет, постучав молоточком по перилам. Он поручил стенографистке вычеркнуть слова о том, что Пэйдж не хотела оставлять Даллеса в таких обстоятельствах.

Однако присяжные уже слышали эту фразу, и никто не мог вычеркнуть ее у них из памяти.

— Что обвиняемый сделал дальше?

— Он достал что-то из кармана. Какую-то маленькую вещицу. Сначала я не поняла, что это такое. Даллес начал плакать. «Пожалуйста, не надо», — повторял он снова и снова.

— Вам удалось разглядеть этот предмет?

— Щипцы. Маленькие металлические щипцы. Он откинул мальчику голову и вставил щипцы ему в ноздри.

Присяжная под номером четыре обмякла и закрыла глаза. Обморок, подумала я. Вполне естественная реакция. Номер восьмой перегнулся через перила и, похоже, смаковал детали. Наверно, слишком часто смотрит телевизор.

— Что вы сделали?

— Я попыталась его остановить. Но не смогла. Щипцы уже были в носу мальчика, и я испугалась, что, схватив Эндрю за руку, причиню еще больше вреда. Через несколько секунд он вытащил из ноздрей ребенка окровавленную вату.

— Вы говорили с ним об этом?

— Да. Эндрю сказал, что вставил Даллесу тампоны перед тем, как идти на ужин, чтобы остановить кровотечение из носа. Мне показалось, что эта процедура причинила мальчику большую боль, чем сама травма.

— Протестую, Ваша Честь.

— Протест принят.

Присяжные слушали очень внимательно, некоторые время от времени поглядывали на обвиняемого, чтобы видеть, как Эндрю Триппинг реагирует на показания Пэйдж Воллис. Мне отчаянно хотелось, чтобы свидетелем выступил сам Даллес. Без него у нас был всего лишь слабый намек на то, что отец каждый день проделывал с сыном.

Драматический рассказ оборвал перерыв на обед. Ни мне, ни Пэйдж есть не хотелось. Она с трудом проглотила сэндвич, а я поковыряла вилкой салат, чувствуя, что это начало стресса, который обычно развивался у меня во время слушаний и выражался в отсутствии аппетита и жутких головных болях, нараставших с каждым днем.

Вернувшись в зал суда, Пэйдж рассказала, чем закончился этот вечер. В какой-то момент, уже после полуночи, Эндрю позволил Даллесу переодеться в пижаму и лечь спать на узкой койке, которая стояла в углу кухни.

Потом Эндрю разговаривал с Воллис еще два часа, жалуясь на то, как ему тяжело воспитывать мальчика.

— Был уже третий час утра, — продолжала Пэйдж. — Эндрю встал передо мной. «Пойдем в спальню, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты сняла с себя всю одежду».

— Что вы сделали?

— Я ответила «нет». — Она пыталась держать себя в руках, но смотрела на меня, а не на присяжных. — «Не делай этого, Эндрю». Так я ему сказала.

— Эндрю вам ответил?

— Да. Он сказал: «Не заставляй меня причинять боль тебе или моему сыну».

— Что вы сделали, Пэйдж? — спросила я.

— У меня не было выбора. Я…

— Протестую, Ваша Честь. Это будет решать суд, — вмешался Робелон, улыбнувшись сидевшим на скамьях присяжным.

— Протест принят.

— Я пошла в спальню и сделала то, что потребовал Эндрю Триппинг. — Пэйдж бросила на Робелона гневный взгляд. — Я боялась, что он убьет своего сына или что-нибудь сделает со мной.

— После того как Даллес лег спать, Эндрю упоминал о пистолете?

Воллис тихо ответила:

— Нет.

— Вы когда-нибудь видели это оружие в квартире?

— Нет.

— Видели ли вы там какое-нибудь другое оружие?

— Да, очень много. Всякие странные вещи, которые лежали на столах и висели на стенах. Мачете, мечи, какие-то непонятные штуковины с острыми лезвиями. Я даже не знаю, как они называются.

— Он угрожал вам одним из этих предметов?

— Нет. По крайней мере, явно.

И я, и Робелон собирались использовать это обстоятельство в своих целях. Адвокат станет утверждать, что если бы Триппинг действительно хотел принудить Пэйдж Воллис к сексу, то у него были для этого более действенные средства. Я же буду настаивать, что как раз тот факт, что она не стала преувеличивать размеры грозившей ей опасности, говорит об искренности ее показаний.

Пэйдж описала, что произошло в спальне Триппинга. После того как он приказал ей раздеться и лечь, они не произнесли ни слова. Он делал что хотел, заставлял ее принимать разные позы и совершил несколько половых актов, которые ей пришлось во всех подробностях описать присяжным. Она сказала, что, переступив порог комнаты, плакала, не переставая, пока он не уснул.

— Когда это случилось?

— Примерно в четыре часа ночи.

— Потом вы ушли?

— Нет. Я лежала в кровати и ждала утра. Когда рассвело, я встала и оделась, стараясь двигаться как можно тише. Потом я разбудила Даллеса и помогла ему собраться. В это время я заметила на его теле множество синяков, они покрывали его бедра и плечи. Наверно, Эндрю услышал, как…

— Протестую.

— Из спальни Эндрю послышался шум, и я стала торопить мальчика. Когда мы уже были у входной двери, в прихожей появился Эндрю. Я сказала ему, что отведу Даллеса в школу и что мой домашний номер записан в его телефонной книжке на тот случай, если в будущем понадобится моя помощь.

— Что он вам ответил?

— Он снова спросил, собираюсь ли я идти в полицию, и шагнул к нам. Мы стояли уже возле лестницы, которая вела к выходу из здания, и я повернулась к нему лицом, закрыв собой мальчика.

— Вы ему ответили?

— Да. Я сказала, что он не должен подходить ближе и что ему не о чем беспокоиться. «Мне нельзя идти в полицию, — объяснила я Эндрю Триппингу. — В прошлом году я убила человека».

В своей вступительной речи я говорила присяжным, что свидетели приходят к нам такими, какие они есть. Теперь им предстояло узнать о том, что произошло с Пэйдж Воллис за несколько месяцев до встречи с Эндрю Триппингом.

— Это правда, что вы убили человека?

На Пэйдж снизошло какое-то странное спокойствие.

— Да, правда. — Она выпрямилась на стуле и открыто взглянула в лицо присяжным. — Это произошло случайно. В прошлом году, вскоре после Дня Благодарения, скончался мой отец. Ему было почти восемьдесят восемь лет, он умер во сне. После ухода на пенсию он больше двадцати лет жил один в маленьком доме в Вирджинии. Я была его единственным ребенком, он поздно женился и не хотел много детей, потому что его профессия требовала постоянных переездов.

Робелон вскочил с места и снова заявил протест.

— Ваша Честь, мы все любим вспоминать счастливое детство, — саркастически заметил он, вызвав у некоторых присяжных улыбку. — Но с нас вполне довольно того факта, что мисс Воллис убила человека. Остальное уже лишнее.

— Можно мне подойти, Ваша Честь? — вмешалась я.

Моффет попросил Пэйдж освободитель место свидетеля, и мы приступили к обсуждению проблемы.

— К чему вы клоните, Александра?

— Если на перекрестном допросе Питер не собирается спрашивать свидетельницу, почему она… м-м… совершила то, что совершила, мы можем опустить ее рассказ. Но если он намерен задать ей хоть один вопрос об упомянутом убийстве, я хочу изложить факты с нашей точки зрения. Мисс Воллис нечего скрывать.

— Что скажете, Пит?

— Конечно, у меня есть к ней вопросы. Но я предпочитаю от них отказаться и ограничить показания свидетельницы тем, что уже сказано.

— То есть вы совсем не хотите касаться этой темы? — спросила я.

Я знала, что когда Робелон услышит все факты, он не упустит возможности напомнить присяжным, что Воллис один раз уже сумела защитить себя в момент смертельной опасности. Значит, она могла справиться и с Триппингом. Я же собиралась подчеркнуть разницу в этих ситуациях, указав на то, что ночью шестого марта Пэйдж боялась не за себя, а за жизнь мальчика.

— Я уже заявил протест.

Моффет решил уподобиться Соломону и разделить ребенка пополам.

— Алекс, что вы хотите доказать? Что мисс Воллис убила человека в порядке самозащиты? У нее было оружие?

— Нет, Ваша Честь. Оно было у злоумышленника. Он приставил к горлу свидетельницы нож, между ними завязалась борьба, и, когда они оба упали на пол, он наткнулся на собственный клинок.

— Ясно. Вы можете расспросить об этом мисс Воллис. Но не надо подробно вдаваться в ее прошлое. Теперь вы, — обратился он к Питеру Робелону. — Вас я тоже ограничу. Оставайтесь в рамках, обозначенных мисс Купер. Ничего лишнего.

Все это означало, что, по мнению Моффета, присяжные уже приняли сторону Робелона. Он просто не хотел затягивать мою агонию.

Пэйдж вкратце рассказала об убийстве. Я вернулась к событиям мартовской ночи и расспросила о том, как после ее признания Триппинг позволил ей уйти вместе с его сыном. Позже я собиралась объяснить, почему обвиняемый остался дома и не попытался сбежать до приезда полицейских, — он поверил словам Воллис и решил, что она действительно не станет заявлять в полицию.

— Что вы сделали, покинув квартиру?

— Я пошла по улице вместе с Даллесом. Мне надо было объяснить ему, что я собираюсь делать. Чтобы он понял, что мое обращение в полицию ничем ему не повредит и он имеет полное право спокойно жить у себя дома. Сначала мы зашли в кафе. Я угостила его завтраком, подумав… Простите, сэр. Мальчик выглядел так, словно голодал несколько месяцев. Мы проговорили почти час. Когда мы вышли, я остановила первого же полицейского и попросила отвезти нас в участок.

Я знала, что скажет Робелон во время перекрестного допроса. Итак, мисс Воллис, заметит он, после того, как вас изнасиловали, и до того, как обратиться в полицию или к врачу, — вы решили плотно позавтракать яйцами с беконом? Или это была яичница? Чем вы сдобрили свой кофе, безалкогольным коктейлем или «Кровавой Мэри»?

— Куда вы поехали после полицейского участка?

— В больницу. Меня отвезли в Беллвью.

— Вас там осмотрели?

— Да, меня обследовала медсестра. Кажется, их называют судебно-медицинскими сестрами. Она устроила мне очень тщательный осмотр.

Я во всех подробностях расспросила Пэйдж о болезненной процедуре, через которую проходят все жертвы изнасилования, начиная с взятия мазков для анализа ДНК и кончая сбором лобковых волос и соскобов из-под ногтей.

— Мы согласны с результатами обследования, — заявил Робелон.

Разумеется, он был согласен. Они ничем не могли повредить его клиенту.

— У вас нашли какие-нибудь телесные повреждения, мисс Воллис?

— Нет.

В делах об изнасилованиях редко фигурируют ссадины и синяки. На самом деле, из всех жертв сексуальных преступлений меньше трети имеют внешние следы насилия. Я не могла сказать об этом при допросе Пэйдж, но на следующей неделе медсестру вызовут в суд в качестве эксперта, и тогда у меня будет возможность озвучить эти факты.

— После этого вы когда-нибудь виделись или говорили с Даллесом Триппингом?

— Нет.

— После этих событий и до того, как прийти сегодня утром в суд, вы когда-нибудь виделись или говорили с обвиняемым?

— Нет.

Я довела процедуру допроса до конца, оговорила все неясные моменты и сообщила суду, что у меня больше нет вопросов к свидетельнице. Было уже около четырех часов дня, когда, бросив быстрый взгляд через плечо, я убедилась, что в зале по-прежнему нет ни одного зрителя.

Робелон встал, собираясь приступить к перекрестному допросу, но судья подозвал нас взмахом гранатового перстня.

— С минуты на минуту должна подойти эта женщина с ребенком. Может, нам лучше отложить допрос до понедельника?

— Я готов продолжать, Ваша Честь.

Я знала, что Робелон хотел задать Воллис хотя бы несколько вопросов. Если процедуру начнут, Пэйдж запретят говорить со мной о деле до конца выходных. Его намерения не вызывали сомнений, и я заявила протест, хотя у меня не было оснований настаивать на своем праве общаться со свидетельницей. Мое любопытство в отношении Гарри Стрэйта, который так и не появился в зале, вполне могло подождать до понедельника.

Мне было ясно и другое: Робелон не хочет, чтобы присяжные целых два дня находились под впечатлением ее рассказа, который мог настроить их на сочувственный лад. Вместо этого он собирался еще раз указать на то, что у Пэйдж не обнаружили телесных повреждений, тогда на выходных эта мысль как следует укоренится в умах присяжных и сделает их более восприимчивыми к его идее «секса по взаимному согласию».

— Добрый день, мисс Воллис, меня зовут Питер Робелон, — сказал адвокат, подчеркнув тот факт, что в отличие от меня он никогда не встречался со свидетельницей. — Судя по результатам медицинского осмотра, у вас не нашли никаких телесных повреждений. Это верно?

— Да.

— У вас не было кровотечения?

— Нет.

— Покраснений или внутренних припухлостей?

— Я… я не знаю.

— Физического дискомфорта или каких-то других жалоб?

— После того как я вышла из спальни вашего клиента, нет.

— Разрывов или повреждений, потребовавших наложения швов?

— Нет.

— И в дальнейшем вам не понадобилось медицинское обследование или лечение?

— Разумеется, понадобилось. Мне пришлось пройти тесты на венерические болезни, — ответила Пэйдж, глядя уже на адвоката, а не на присяжных. — Я боялась последствий незащищенного секса.

Робелон допустил тот же просчет, что и многие другие адвокаты, попытавшись интерпретировать в свою пользу сухие данные медицинского отчета.

Он задал наспех еще несколько вопросов и на этом остановился, решив подготовиться к делу более основательно. Не прошло и десяти минут, как он заявил суду, что готов отложить заседание до понедельника.

Моффет отпустил присяжных, распорядился проводить Пэйдж Воллис в комнату для свидетелей — позже я должна оформить ее пропуск из здания суда — и попросил секретаря позвонить мисс Таггарт и узнать, почему они с Даллесом задерживаются.

Как мы и договорились, в половине четвертого приехал Мерсер Уоллес, чтобы дождаться Пэйдж и отвезти ее домой. Когда я вошла в комнату для свидетелей, он уже был там вместе с ней.

— Алекс, — при моем появлении она вскочила с места, — я хочу еще раз извиниться за то, что произошло сегодня утром. За всю эту… историю с Гарри Стрэйтом. Я хочу объяснить…

— Я тоже хочу этого, Пэйдж. Но нам придется подождать до следующей недели. Несколько месяцев назад вы откровенно рассказали мне о том, что убили человека, и почему-то полностью умолчали о бывшем любовнике, который непонятно как замешан в этом деле.

Мерсер покачал головой, явно желая, чтобы я не давила на Пэйдж и дала ей немного отдохнуть.

— Я просто пытаюсь извиниться. Мне и в голову не приходило, что это имеет какое-то значение.

— Ладно, все нормально. Короче, до тех пор, пока вы даете показания, мы с вами можем обсуждать только административные дела. — Я отложила все вопросы до понедельника, когда Мерсер снова привезет ее в здание суда.

Вошла Максина и вернула Пэйдж записную книжку. Мерсер протянул ей портфель, который она оставила у меня в кабинете.

— Наверно, лучше оставить это вам, Алекс. — Пэйдж открыла портфель и достала коричневый бумажный пакет. — Мне прислали ее из больницы, когда Даллеса поместили в приют и у них не оказалось его домашнего адреса.

Я взяла пакет и вынула из него синюю ветровку. На спине белыми буквами было написано «Янки», на груди красовалась эмблема клуба. Я улыбнулась. По крайней мере, теперь у меня есть хоть что-то общее с мальчиком.

— Я надеялась, что увижусь с ним сегодня и сама отдам куртку, — продолжала Пэйдж. — Поэтому и захватила ее с собой. Мне хотелось с ним поговорить, узнать, как…

— Забудьте об этом, Пэйдж, — сказала я. — По крайней мере, до тех пор, пока все не закончится. Сейчас я не смогу вам помочь, даже если захочу. Но эта куртка мне очень пригодится, когда я встречусь с Даллесом. Она поможет наладить с ним контакт. Я постараюсь купить к ней бейсболку.

— Значит, вы передадите ему куртку от моего имени?

— Конечно.

— В конце месяца будет решающая игра, и у меня как раз есть два билета, — заметил Мерсер. — Может, я оставлю Алекс дома и возьму с собой паренька.

— Для мальчика куртка была чем-то вроде талисмана, — сказала Пэйдж. — Он цеплялся за нее, как за спасательный круг. Ветровку ему подарила бабушка незадолго до смерти, и в то утро, когда я забрала его из дома, он отказался уходить без нее.

Я убрала куртку в пакет, радуясь, что, когда начну разговор с Даллесом, у меня в руках будет ниточка, которая связывает его со счастливым прошлым.

— Давайте подумаем, что мы еще можем сделать для вас, пока вы не ушли домой, — сказала я. — Свяжитесь с Мерсером, если в эти выходные у вашего дома появится Гарри Стрэйт. Или если будут какие-нибудь звонки. Хорошо?

— Договорились.

Поблагодарив Пэйдж Воллис за стойкость и терпение, проявленные на допросе, я отпустила их с Мерсером. Мы с Максиной направились по коридору в центральный холл, чтобы вернуться в зал через парадный вход.

В вестибюле, около зала, прислонился к колонне Майк Чэпмен. В руке он держал пачку «Мальборо», — хотя сигарет никогда не курил, — из которой торчала тонкая металлическая проволока, изображавшая антенну. Подойдя ближе, я увидела, что Майк разговаривает с коробкой, а в нескольких шагах от него расхаживает взбешенный Эндрю Триппинг.

— Что происходит? — спросила я Чэпмена, который через мою голову помахал удалявшемуся Мерсеру.

— Агент «четыре-два» «главному», — демонстративно зашептал Майк в пачку с проволокой. — Объект возбужден. Ко мне приближается светловолосая прокурорша, объект раздражается и дергается…

— Заткнись, пока из-за тебя у меня не начались неприятности.

— На шизофреников это действует неотразимо. Если я еще немного поболтаю с моим картонным передатчиком, у Эндрю Триппинга совсем поедет крыша. Я только что сообщил «главному», что агент готов к выполнению секретной миссии в кутузке, где он будет скрываться под видом любимой подружки самого грязного и волосатого заключенного.

— Убери свою игрушку. — Я толкнула двойную дверь.

— Мерсер перед уходом попросил помочь тебе дотащить документы до машины.

Я протянула ему пакет с ветровкой.

— Подержи это у себя. А насчет документов не волнуйся, у меня слишком мало улик, так что руки они мне не оттянут.

— Есть кое-какие новости. Помнишь пальчики из дома Куини?

— Да, и что?

Майк имел в виду отпечатки пальцев, обнаруженные полицией на месте преступления.

— Похоже, мы нашли кое-что интересное.

— Отпечатки свежие? Я хочу сказать, их могли оставить дети, которые постоянно сновали по дому, когда помогали ей.

— Нет, здесь другое. Знаешь эти специальные пластмассовые сиденья, которые ставят в туалете, когда у человека проблемы со здоровьем и он не может как следует сесть на унитаз?

— Конечно.

Куини Рэнсом была частично парализована, и мне снова пришло в голову, как бесцеремонно вторглось это расследование во все подробности ее личной жизни, в каждую мелочь, не предназначенную для чужих глаз.

— Наверно, убийца решил напоследок облегчиться, поднял сиденье и поставил его на пол. По краям остались отпечатки пальцев, по четыре с каждой руки. Четкие и чистые.

— Ты пропустил их через базу данных?

— Ну что вы, мисс Купер, как бы я посмел без вас?

— Совпадения нашли?

— Пока нет. Но нам есть над чем поработать.

— Ладно, увидимся внизу. Мне надо закончить дела.

Я отпустила створки двери, и она закрылась за моей спиной.

Через несколько минут в ту же дверь вошли Нэнси Таггарт и Грэм Хойт, адвокат Даллеса, и с мрачными лицами проследовали в зал.

— Я не люблю, когда меня заставляют ждать, мисс Таггарт. Вы задерживаете людей. Это относится и к вам, мистер Хойт. — Моффет встал, расстегнул черную мантию и направился в свою комнату. — Робелон, вы и ваш клиент свободны до понедельника. Заседание начнется в половине десятого.

Хойт пожал руки Эндрю Триппингу и Питеру Робелону, за которыми плелась Эмили Фрит. Потом адвокат Даллеса что-то зашептал на ухо судье.

— Идите за мной, — сказал судья, когда все остальные покинули зал. — Вы привели мальчика? И его приемную мать?

— К сожалению, мы не можем этого сделать, Ваша Честь. Возникли осложнения, — ответила Таггарт, стараясь не смотреть в мою сторону.

— Что за осложнения?

Нэнси Таггарт начала объяснять ему ситуацию. Я стояла рядом, постукивая карандашом по бумагам. Мне не терпелось заявить, что случившееся было вполне предсказуемо после вчерашнего звонка приемной матери. А теперь мы потеряли целый день из-за того, что Таггарт самонадеянно решила взять дело в свои руки.

— Ваша Честь, мисс Таггарт кое о чем умолчала. Позвольте, я расскажу, что случилось вчера днем и о моем последующем разговоре с мисс Таггарт. Я предложила ей помощь в поисках приемной матери и…

Таггарт перебила меня, кивнув на коридор.

— Миссис Уайкофф здесь… это приемная мать. С ней все нормально. Пропал Даллес, сэр. Он сбежал.

В пятницу, около шести вечера, я сидела в кабинете Баттальи вместе с Маком Чэпменом, Мерсером Уоллесом и Брендой Уитни, пресс-секретарем окружного прокурора.

— Это побег или похищение? — спросил Батталья.

Аромат его сигары смешивался с запахом менее дорогих сигар, которыми он угостил Мерсера и Майка.

Я ответила, стараясь заглушить кашель Бренды.

— Приемная мать утверждает, что он вылез из машины и убежал, пока она ходила в школу за своим старшим ребенком. Но я в первый раз вижу эту Сесиль Уайкофф и понятия не имею, можно ли ей доверять.

— Что делает Департамент для розыска мальчика? — Батталья имел в виду копов.

— Я звонила в участок из суда. Начальник полиции бросил на это дело двух парней из уголовного отдела. Мы просматриваем телефонные звонки, изучаем прошлое приемной матери и всех связанных с ней лиц, опрашиваем регулировщиков у школы, которые могли видеть мальчика, — ответил Майк.

— Где сейчас миссис Уайкофф?

— Пэт Маккинни поручил расследование отделу по борьбе с преступлениями против детей. Я не знаю, кто с ней разговаривал. Маккинни считает, что они легче получат информацию, если миссис Уайкофф будет уверена, что я не использую ее показания в суде. Люди из Службы опеки и попечительства вбили ей в голову эту идею.

— Может, он и прав, — заметил Батталья, жуя кончик сигары. — Кроме того, ваш процесс идет полным ходом. Вам просто некогда этим заниматься.

— Знаю, — ответила я. — Но жизнь Даллеса в сто раз важнее, чем изнасилование Пэйдж Воллис. Мне неприятно об этом говорить, но все случилось именно потому, что она пыталась вступиться за мальчика. И я лучше брошу это дело, чем причиню вред ребенку.

— Чтобы вернуть его отцу-шизофренику? — спросил Мерсер. — Исключено.

— Шеф, если к понедельнику мы не найдем ребенка, я не смогу вести процесс.

— Не надо опережать события Алекс. Делайте то, что должны делать, и предоставьте полиции выполнять свою работу. Вы можете попросить у Моффета отсрочку?

— Он хочет поскорей закончить дело. В понедельник мы завершим допрос Воллис. Потом я вызову официантку из кафе, нескольких копов и медсестру. Если мальчик не появится и Робелон сумеет построить убедительную защиту, Моффет прекратит дело за отсутствием доказательств.

— Бренда, как нам лучше поступить? Полиция наверняка уже сообщила прессе, — сказал Батталья.

Он умел манипулировать средствами массовой информации лучше, чем иные умеют писать свою фамилию.

Заместитель комиссара полиции по внешним связям, очевидно, уже разослал фотографии Даллеса Триппинга с просьбой помочь его розыску.

— Надо распространить заявление для прессы, но не связывать его с судебным делом. Ограничимся фактом исчезновения ребенка. Первое сообщение можно дать в шестичасовых новостях. Возможно, к одиннадцати оно будет уже в первых строчках.

Майк посадил меня в такси и пожелал спокойной ночи. После чего вернулся с перегруженной Центр-стрит на Хоган-плейс и повел Грэма Хойта к детективам, которые занимались розыском Даллеса.

Путь домой занял у меня больше получаса, дороги были забиты машинами жителей пригорода, которые в пятницу вечером устремлялись в манхэттенские рестораны, бары, клубы и театры.

Я вставила ключ в замок и открыла дверь квартиры. Приятно было оказаться дома, и я с волнением предвкушала предстоявший вечер с Джейком. Сняв пиджак и сбросив туфли, я на цыпочках прошла на кухню. Джейк колдовал над каким-то кулинарным чудом, — судя по божественному запаху, это было fettuccine alle vongole[9] — и, вооружившись ножом для устриц, вскрывал морских моллюсков. Я подошла сзади, обвила руками его шею и прикусила мочку уха.

— Может, сначала поужинаем? — Джейк обернулся и подставил губы для поцелуя.

— Умираю от голода. Тебя не было сто лет. Как насчет хорошего секса?

— Осторожно, я по уши в моллюсках, — он развел руки в стороны.

— Наплевать. — Я сняла через голову шелковую блузку и стала раздеваться на кухне. — Это была долгая неделя.

— Наверно, у тебя хорошо идут дела в суде. Ты сегодня в ударе.

— Наоборот, я практически топчусь на месте. Возможно, в понедельник, когда Питер Робелон закончит допрашивать мою свидетельницу, настроение у меня испортится, так что, если хочешь немного страсти, сейчас самое время. — Я стояла голая посредине кухни. — Видишь, теперь ты не сможешь испачкать мне одежду. Что скажешь?

— Я еще не успел накормить тебя устрицами, а ты уже сходишь с ума. — Джейк отложил нож и заключил меня в объятья.

Мы обнимались и целовались еще несколько минут. Потом я взяла Джейка за руку и отвела в спальню, где мы неспешно занялись любовью.

В постели мне почти удалось выбросить из головы мрачные мысли, которые преследовали меня весь день. Последние месяцы я слишком часто позволяла служебным проблемам вторгаться в область интимных чувств, столь важных для наших отношений. Именно из-за этого у нас с Джейком возникало множество затруднений, которых вполне можно было избежать.

Я перевернулась на бок, положила голову на вытянутую руку Джейка и крепко прижалась к нему всем телом, позволяя ему ласкать меня.

— Ты сегодня слушал новости? — спросила я.

— Нет, не успел включить телевизор. Закупил продукты в супермаркете и сразу занялся готовкой. А что?

— Пропал мальчик, замешанный в моем деле. Сегодня вечером полиция распространила его описание и фотографии. Я хотела узнать, как это выглядело.

Джейк погладил мои волосы.

— Давай спокойно поужинаем, а в одиннадцать посмотрим новости. Удивляюсь, что ты так невозмутимо об этом говоришь.

— Поисками занимается уголовная полиция. Батталья согласен, что мне лучше не вмешиваться. Кроме того, после суда со мной встретился адвокат ребенка. Он знает Даллеса со дня рождения и уверяет, что это очень шустрый мальчуган. Оказывается, он уже не раз сбегал из дома, когда жил на севере, а через несколько дней возвращался.

— И куда он убегал? — спросил Джейк.

В лифте Грэм Хойт рассказал нам с Майком, что по вечерам Даллес часто появлялся у своего школьного друга. Когда он жил с бабушкой, то фантазировал, что у него есть настоящая семья. Он мог целыми днями пропадать в доме одноклассника, у которого были добрые и любящие родители, а также куча братьев и сестер, любивших поиграть. Я рассказала об этом Джейку.

— Сколько у меня времени до ужина? — Я выбралась из постели.

— Сколько хочешь. Все уже готово.

Я наполнила ванну, добавила в воду ароматическую соль. Когда зеркала запотели, а пена поднялась до края ванны, я включила массажные струи и погрузилась в теплый расслабляющий настой. Джейк принес два бокала холодного «Кортон-Шарлеман», и я протянула руку из пены, чтобы взять вино. Он опустился на колени, взял губку и стал мягко водить ею по моим плечам и шее, пока я рассказывала ему о суде.

В половине девятого мы сели ужинать, а к одиннадцати собрались ложиться спать.

— Хочешь посмотреть новости? — спросил Джейк.

— Лучше не стоит. Мерсер позвонит мне, если узнает что-нибудь о Даллесе.

Я спала урывками, думая о мальчике, о том, где он сейчас, и в шесть утра была уже на ногах. Оставив Джейка дремать в постели, я приготовила себе кофе и помучилась над кроссвордом в субботнем выпуске «Таймс», после чего переоделась в трико и собралась идти в танцкласс.

Поцеловав на прощание Джейка, я спустилась по лестнице, поймала такси и добралась до вестсайдской студии, где целый час усердно занималась разминкой и балетом. Все мои мысли сосредоточились на хореографии: растяжки и плие у станка, вольные упражнения и классические па под музыку Чайковского.

В раздевалке мы с подругами обсудили события последней недели. Две из них предложили мне пробежаться по магазинам для пополнения гардероба, еще кто-то пригласил позавтракать в уличном кафе на Мэдисон-авеню, но я отказалась. Я редко завидовала повседневной жизни знакомых, но бывали случаи, когда вокруг меня оказывалось слишком много людей, пострадавших от насилия, и тогда я прикидывала, каково это — жить так, как живет большинство из них, без тяжкого груза чужих трагедий.

Когда в начале одиннадцатого я вышла из студии, служебная машина Майка Чэпмена — старый помятый «краун-вик» черного цвета — уже стояла во втором ряду парковки у здания балетной школы. Майк жевал черствый сэндвич с яичницей, а для меня припас чашку кофе, поставив ее в чашкодержатель рядом с пассажирским креслом.

— Хочешь половину?

— Нет, спасибо. Я поела перед занятиями.

— Зато на них ты нагуляла аппетит. На, откуси. — Он сунул сэндвич мне под нос.

Я оттолкнула его руку.

— Слышал что-нибудь о Даллесе?

— Все тихо. Мерсер говорит, что все наперебой предлагают помощь. Миссис Уайкофф, твой приятель Хойт, представители школы. Прогнозы оптимистичные. Ты в курсе, что за последние два года он раз десять сбегал из дома?

— Провести ночь у приятеля в маленьком городке — это одно, а бродить по огромному Нью-Йорку — совсем другое. Особенно если ты живешь в городе только год и тебе всего десять.

— Ладно, но это не похоже на похищение, и в больницы не поступал ни один ребенок с травмами. Так что выброси черные мысли из своей дурной головы, — сказал Майк.

В одной руке он держал сэндвич, а другой вел машину, направляясь вверх по Амстердам-авеню.

Майк припарковал машину рядом с домом Маккуин Рэнсом. Начальник полиции прислал сотрудника в штатском, чтобы тот встретил нас с Майком у подъезда и провел в ее квартиру. По лестнице за нами устремилась кучка любопытных юнцов, спрашивавших, зачем мы пришли к «мисс Куини». Я закрыла дверь и распахнула окно, чтобы впустить свежий воздух в затхлое помещение, ни разу не проветренное после ее смерти.

Квартира пребывала в беспорядке. Теперь я могла разглядеть ее лучше, чем на фотографиях.

— Она действительно так выглядела или это результат работы полицейских? — спросила я.

Иногда оперативники оставляют после себя еще большую разруху, чем преступники.

— Убийца все перевернул вверх дном. Домовладелец дал нам еще неделю, после чего соберет весь этот скарб и выбросит на улицу. Женщина, которая занималась финансами Куини, говорит, что где-то в Джорджии у нее есть две племянницы. Они могут появиться здесь в качестве наследниц и забрать семейные альбомы или что-нибудь из мебели.

В небольшой комнате стояли два кресла, диван, телевизор, приставной столик со старым проигрывателем и пачкой виниловых дисков. Майк включил проигрыватель и поставил иглу на пластинку — скорей всего, последнюю, какую довелось услышать Куини.

— Эдвард Кеннеди Эллингтон. Дюк, — сказал Майк. — Вполне в духе Куини.

Композиция называлась «Ночное создание». Звуки классического джаза наполнили комнату и слегка развеяли гнетущую атмосферу, воцарившуюся в ней после смерти хозяйки.

Фотографии на стенах гостиной выглядели сдержаннее той, что висела над кроватью Куини. На многих была сама Куини. На других она позировала вместе с друзьями и семьей.

— А это, наверно, ее сын. — Я показала Майку один из снимков.

На нем Куини в светлом костюме, длинной узкой юбке до лодыжек, в шляпке «Мами Эйзенхауэр» и с дамской сумочкой в том же стиле стояла у подножия мемориала Вашингтона, обнимая за плечи мальчика, который выглядел моложе Даллеса Триппинга.

— По-твоему, он похож на афроамериканца? — спросил Майк, глядя на светлокожего ребенка с рыжеватыми волосами.

— Сама Куини тоже довольно светлая. Возможно, его отец был белым.

— Посмотри-ка сюда. Здесь она в форме.

На этой фотографии Рэнсом тоже была на сцене, на этот раз одетая в нечто вроде армейской формы цвета хаки. Похоже, она отбивала чечетку и при этом отдавала кому-то честь, вскинув ладонь к козырьку фуражки. За ее спиной развевался флаг Объединенной службы организации досуга войск. Я сняла снимок со стены и взглянула на обратную сторону.

— Тот же год, что и на снимках из ночного клуба, которые ты принес вчера. 1942-й. Кажется, здесь она развлекает солдат.

— А вот еще одна работа Джеймса Ван дер Зее, — сказал Майк. — Впечатляет.

Перед нами был студийный портрет сногсшибательной молодой женщины, также подписанный фотографом и сделанный, вероятно, вскоре после Второй мировой войны, когда Куини еще не было тридцати.

Она стояла на фоне ложного занавеса, характерного для снимков той эпохи, прислонившись к мраморной колонне, в атласном вечернем платье и с волосами, собранными в тяжелый узел.

Портретная галерея обрывалась в дальнем конце комнаты, где стоял небольшой книжный шкаф. Все книги были сброшены на пол. Я взяла несколько томов — это оказались популярные романы пятидесятых и шестидесятых, — пролистала, но не нашла ничего интересного.

— Сколько ты мне дашь за первое издание Хемингуэя? — спросил Майк. — «По ком звонит колокол».

— 1944 года? Сегодня это стоит неплохих денег. — Он знал, что я собираю редкие книги. — В последний раз на аукционе за нее предлагали около двадцати пяти тысяч.

— А подпись автора увеличивает цену?

— Шутишь? Дай взглянуть.

Я взяла у него книгу. Суперобложка была целой, но человек, швырнувший книгу на пол, сломал ей корешок.

— «Куини, которая праздник сама по себе, от Папочки». Забери ее и выпиши расписку. Надо получше просмотреть все книги.

— Сдается мне, что она не только вскидывала ноги перед соседскими мальчишками. Скажи, будь она сейчас жива, ты бы не хотела с ней познакомиться? — спросил Майк, заменив пластинку. — Просто посидеть в этой комнате, послушать ее рассказы? Наверно, она знала много интересного.

Я перешла в спальню и включила свет.

— Здесь все можно трогать?

— Да, криминалисты уже сделали свою работу. — Майк следовал за мной.

Все ящики в комоде были выдвинуты, а содержимое вывалено на пол, как и говорил Майк. На старом кожаном футляре, где Куини хранила драгоценности, остался черный порошок для отпечатков пальцев.

— Когда ты его нашел, в нем что-нибудь было?

— То же самое, что и сейчас.

Я достала длинную нитку фальшивого жемчуга. Такие в свое время носили модницы, завязывая их на особый манер. Здесь же лежали несколько крупных брошей, вероятно, из цветного стекла, и множество разноцветных сережек из бакелита и пластмассы. Такими побрякушками торгуют продавцы на блошином рынке, никакой ценности они не представляют, и на них вряд ли позарится самый неразборчивый воришка.

Я открыла гардероб и стала перебирать вешалки.

— Никаких тебе роскошных одеяний и тиар. Носи их, пока можешь, Куп. Вот чем все это заканчивается, — сказал Майк.

В шкафу висело несколько домашних халатов в клетку и в цветочек да пара платьев, которые могли бы сойти для церкви… или похорон.

— Патологоанатомы просили тебя выбрать платье, чтобы похоронить Куини.

— А похороны состоятся?

— Да, за счет полиции. Племянниц из Джорджии разыскать не удалось, и наши ребята хотят для нее что-нибудь сделать. Церемония состоится на следующей неделе, потом я скажу тебе точное время.

В элитном отряде убойного отдела существовала неписаная традиция: если у жертвы не оказывалось родных и близких, способных обеспечить достойное погребение, детективы сами брались за дело. Куини собирались похоронить на кладбище рядом с неопознанным ребенком, прозванным «подкидышем», и бродягой по кличке Элвис, который играл на гитаре в подземке на 125-й улице и был убит за пригоршню собранных им долларов.

— А что на полу? — спросила я.

— Преступник вывалил из шкафа все, включая туфли и шляпные коробки. Он забрал все спрятанные деньги. Осталось немного мелочи.

Пол гардероба был усыпан серебряными монетками, блестевшими на фоне темного дерева. Я встала на колени и набрала полную горсть.

— Наверно, она расплачивалась ими с детьми, которые бегали для нее в магазин.

Я раздвинула пальцы, и монетки со звоном посыпались обратно на пол. Мы с Майком знали людей, которых убили за меньшую сумму, чем та, что лежала в гардеробе Куини.

— Обещай мне, что все предметы занесут в опись имущества, — сказала я. — Даже если они выглядят невзрачными, это могут быть памятные вещи, которые нельзя просто выбросить на помойку.

— Ладно, а ты пока взгляни на эти снимки. — Майк указал на стены спальни. — Ты когда-нибудь видела что-то подобное? Смахивает на памятник самой себе. Конечно, фигура у нее была роскошная, но не могли эти фотографии — и все ее прошлое — спровоцировать убийцу?

Кровать, на которой нашли тело, была мне знакома по оперативной съемке. Детективы считали, что Куини здесь и убили. Кроме висевшего в изголовье портрета работы Ван дер Зее, я увидела еще несколько фотографий, сделанных в разных местах и носивших эротический характер. На них Куини уже не танцевала и не позировала на сцене или в студии. Это были откровенно порнографические снимки.

Раньше я не сталкивалась с такими ситуациями в криминальном деле. Возможно, шестьдесят лет назад эти фотографии специально предназначались, чтобы возбуждать сексуальный интерес, но я не могла представить человека, который сегодня испытывал бы те же чувства к полупарализованной старухе.

В изножье кровати помещался туалетный столик, где справа от зеркала стояла еще одна фотография Рэнсом. Здесь она изображала Шахерезаду, в прозрачных шальварах, с вуалью на голове и кастаньетами в руках.

— Странно, — заметила я. — Что бы это значило?

Слева от зеркала находилось другое фото, на котором лицом к лицу стояли две женщины, обе в атласных платьях без бретелек и с длинными шлейфами.

— Вот еще один интересный снимок. Куини рядом с Джозефиной Бейкер. — Я узнала черную американскую певицу и танцовщицу, которая большую часть жизни провела в Париже и считалась одной из самых соблазнительных женщин своего времени.

— Давай забудем про историю, Куп. Ты ничего не чувствуешь?

— Например?

— Вибрации. — Майк присел на стул перед туалетным столиком и облокотился на металлический ходунок Куини. — Знаешь, когда сидишь один в доме жертвы, среди ее вещей, порой начинаешь понимать, кто и зачем приходил сюда перед убийством.

— Ты не думаешь, что это просто фантазии?

— Не важно. Иногда люди и вещи начинают говорить со мной, — продолжал он тихо. — Но это место сбивает меня с толку. Я хотел бы относиться к ней как к своей бабушке, но ее… ее…

— Тебя смущают эти фотографии?

— А тебя нет?

— Пожалуй, они производят впечатление. — Я потрепала его по волосам. — Это все твое пуританское воспитание, Майки.

Тишину в квартире нарушали только мелодии Эллингтона и потрескивание старого проигрывателя, когда вдруг зазвонил мой мобильный телефон.

— Алло?

— Алекс, это Мерсер.

— Есть новости?

— Вряд ли это можно назвать новостью, но сдвиги есть. Я только что пришел на работу: мы до поздней ночи опрашивали людей, видевших мальчика незадолго до исчезновения. Что-нибудь слышала от Пэйдж? — спросил Мерсер.

— Нет. Но я представляю, что она сейчас чувствует. Ты ведь знаешь, ей нельзя со мной общаться.

— Она оставила голосовую почту у меня в кабинете, это было вчера вечером, в десять часов. Я только сейчас ее получил. После того как я привез ее домой, ей звонил Даллес Триппинг. Тем утром, когда они сидели в кафе, она оставила ему листок со своим телефоном. Пэйдж сказала, что он чувствует себя неплохо, просто растерян и испуган. У тебя есть номер ее сотового?

— Сотовый Пэйдж? Нет. Я всегда звонила ей домой или в офис. Она знает, где ребенок?

— Нет. В том-то все и дело. В квартире Пэйдж никто не отвечает, и я подумал, может, ты знаешь, как с ней связаться. Она сказала, что собирается сама найти мальчика.

В многоярусном здании Нью-Йоркского яхт-клуба, похожем на огромный торт, самые необычные окна в городе. Они напоминают выпуклую корму старого голландского парусника. Когда мы подъехали к дому 37 по Западной 44-й улице, его стильный фасад из столетнего известняка показался мне выходцем из другой эпохи.

На встречу с Грэмом Хойтом я опоздала на несколько минут. Майк предпочел поработать с Мерсером, рассудив, что в переговорах с адвокатом Даллеса его помощь не понадобится.

— Позвони, если что-нибудь узнаешь, — сказал он.

— Само собой. И ты тоже.

— Ты уверена, что тебя туда пустят? Лейтенант говорит, что пробраться в этот клуб сложнее, чем залезть к тебе под юбку.

— Я иду на встречу, и вступительный взнос платить не придется, — ответила я, хлопнув дверцей. — Увидимся позже.

Я часто бывала в здании напротив клуба, где располагалась Нью-Йоркская ассоциация адвокатов, и не раз угощалась коктейлями в роскошном холле отеля «Ройялтон». Но этот архитектурный красавец с окнами в форме кормы галеона являлся одной из самых интригующих тайн Манхэттена. Элитное членство, славное прошлое и непомерные взносы сделали его объектом всеобщего любопытства. С одними деньгами сюда не попасть, необходимо быть знатоком морского дела. На меня произвело впечатление, что Грэм Хойт являлся его членом.

Хойт ждал меня в вестибюле, поэтому швейцар лишь кивнул и позволил мне пройти через большой салон.

— Вы не против, если мы поговорим в Зале моделей?

— Где хотите. Я здесь ни разу не была.

Судя по всему, мы попали в центральный зал клуба. В просторном помещении, где стояли сотни макетов парусников, принадлежавших членам клуба, глобусы и астролябии, а со стен и огромного камина свисали морские водоросли, была представлена вся история парусных судов.

— Чэпмен придет позже? — спросил Хойт, когда мы устроились в углу.

— Нет. Он занят другим делом. Есть новости о Даллесе?

— Увы, пока ничего. Дженна, моя жена, дежурит на телефоне. Но паниковать еще рано, у нас есть время, по крайней мере, до завтрашнего вечера.

Он подался вперед и уперся ладонями в колени.

— Алекс, почему вам просто не выложить все, что знаете, и не предложить свое решение? Возможно, вместе мы сможем убедить Эндрю, что ради мальчика он должен признать себя виновным.

— Думаю, он отлично знает сильные стороны моего дела. И слабые тоже.

Я не собиралась ни с кем делиться мыслями о процессе.

— Судя по протоколу заседания, в суде вы рассказали, что Пэйдж Воллис случайно убила человека. Объясните, зачем? Ведь Робелон разорвет ее в клочки на перекрестном допросе.

— Послушайте, Грэм, вы прекрасно понимаете, что я не хочу…

— Алекс, я не занимаюсь уголовными делами. Моя специализация — корпоративное право. Если вам кажется, что я лезу не в свое дело, простите. Но мне тяжело смотреть, как присяжные с недоверием косятся на свидетельницу и готовы утопить ее вместе с делом Даллеса.

Грэм рассказал, что в последние годы они с женой привязались к мальчику и хотели помочь ему, вплоть до того, чтобы сделать членом своей семьи. Они считали, что усыновление благотворно скажется на его будущем.

— Когда он вернется, — сказал Хойт, — я попытаюсь убедить людей из попечительского совета устроить вам встречу. Желательно в неформальной обстановке, я не хочу, чтобы его снова везли в полицию или в суд. Разумеется, при условии, что я тоже буду присутствовать.

— Вероятно, взамен вы рассчитываете на ответную услугу? — спросила я.

Хойт выпрямился.

— Я хочу, чтобы вы заключили сделку с Эндрю Триппингом. Чтобы он частично признал свою вину. Это ускорит дело и позволит сразу посадить его в тюрьму, после чего Даллес вздохнет свободней. Только представьте, как на него подействует вся эта ситуация, если на суде психиатры начнут копаться в его сложных чувствах к отцу.

Об этом в один голос говорили все врачи. Мальчик любит отца, но еще больше боится его. Даллес знал, что, рассказав правду, может избавиться от издевательств, но если присяжные или судья ему не поверят, его вернут отцу и он окажется в худшем положении, чем раньше.

— Мы с самого начала хотели договориться с Триппингом. Я предлагала Питеру изнасилование третьей, а не первой степени.

— Прошу прощения. Я незнаком с уголовным правом. В чем разница?

— В размере наказания. Это тоже уголовное преступление, но Эндрю не придется так долго сидеть в тюрьме, — ответила я.

Обвинение включало в себя несколько пунктов. Самый большой срок полагался за изнасилование Пэйдж Воллис. К этому я добавила более легкие статьи о физическом принуждении и угрозе безопасности ребенка — Даллеса — зная, что к ним со всей серьезностью отнесутся в суде высшей инстанции. Это был не совсем обычный способ ведения процесса, но я считала, что дело того стоит.

— Тогда, может, мы опять…

— Сейчас уже поздно, Грэм. Я предупредила защиту, что после того, как Пэйдж принесет клятву и расскажет в суде свою историю, наше предложение аннулируется. У Эндрю было полно времени, чтобы принять решение, но он мне не ответил.

— Зато теперь вы избавите ее от перекрестного допроса. И ей не придется томиться в ожидании понедельника.

— Скажите, вам известно что-то, чего не знаю я? — спросила я. — Какие сюрпризы припас Питер, чтобы разгромить ее на суде?

Или он блефует, говорила я себе, или Пэйдж Воллис снова о чем-то умолчала, и Робелон раскопал на нее новый компромат.

Грэм Хойт откинул назад голову и задумался. Он молчал слишком долго, и мне стало не по себе. Почему обвинитель обо всем узнает последним?

— В половине пятого у меня назначена встреча, — сказала я. — Думаю, мы оба согласны, что самое важное — это психическое здоровье Даллеса. Ради этого я готова согласиться почти на все ваши условия. Но мы должны найти его быстро, или наш разговор не имеет смысла.

— Конечно, сперва надо вернуть ребенка в целости и сохранности.

Мы поговорили еще несколько минут о действиях полиции, о том, что в любом случае плохих новостей пока нет.

— Я рада, что вы так оптимистично настроены в отношении Даллеса. — Я улыбнулась и встала, собираясь уходить.

— У меня нет выбора. Дженна очень привязана к мальчику. Она в отчаянии оттого, что у нас нет детей, а сейчас появилась возможность сразу решить две проблемы. — Лицо Хойта на минуту омрачилось. — Может, перед тем, как вы уйдете, устроим небольшую экскурсию? Это здание — причуда Дж. П. Моргана.

Я могла завязать полезные знакомства для Пола Баттальи перед его будущими выборами. В самом деле, почему не окунуться ненадолго в светскую жизнь, особенно если это поможет выяснить кое-что про Питера Робелона, как намекнул вчера Хойт? Раздобыть несколько свежих политических слухов для шефа никогда не помешает.

— С удовольствием. Я не думала, что это место связано с Морганом.

— Сам клуб, пожалуй, нет. Его основали в 1844 году на яхте, которая бросила якорь в Нью-Йоркской гавани. Но этим великолепным зданием мы обязаны именно ему. Вон там, над лестницей, висит его портрет. А это некоторые из его яхт.

Портрет командора интересовал меня меньше, чем модели его судов.

— «Корсар-2», — сказал Грэм. — 241 фут.

— Это не яхта, — заметила я, — это…

— Монстр. Верно. Вы знаете, что во время испано-американской войны правительство попросило Моргана переделать «Корсара» в канонерское судно, и он принял участие в блокаде Испании у бухты Сантьяго?

Возможно, я не только обрадую какой-нибудь сенсацией Батталью, но и соберу полезный материал для Чэпмена.

— Потом он вернул себе яхту?

— Нет, построил другую, еще больше. «Корсар-2». 304 фута. Мощней и быстроходней прежней, с водоизмещением более шестисот тонн и двигателем в две с половиной тысячи лошадиных сил. Морган любил говорить: «Бизнес можно делать с кем угодно, но плавать следует только с джентльменом». Насмотревшись на то, что происходит в последние годы на заседаниях советов директоров по всей стране, я пришел к выводу, что он прав. Вы любите плавать, Алекс?

— Я вообще люблю воду. У меня домик на Виньярд, — ответила я, вспомнив, как Хойт говорил о соседнем Нантакете. Когда я была помолвлена с Адамом Найманом, он любил катать меня на своем шлюпе. — Иногда я ходила под парусом.

— Когда все это закончится, — сказал Хойт, имея в виду процесс, — я поговорю с Дженной, и мы вместе отправимся куда-нибудь на острова. По Карибам сейчас бродит несколько ураганов, будем надеяться, они не создадут проблем у нас на севере.

— Да, сейчас для них самый сезон. А здесь есть модель вашего парусника?

Хойт подвел меня к дальней стене, где под лепным балконом стояла черного цвета яхта, вероятно, стоившая не меньше двух миллионов долларов.

— «Пират»? — спросила я.

Не самое оригинальное название, к тому же синоним слова «корсар».

— Дж. П. Морган — мой любимый герой.

— Барон-разбойник как образец для подражания? Поэтому вы им восхищаетесь? — спросила я с улыбкой.

— Нет, нет. Он величайший коллекционер всех времен. За это я и люблю его. За страсть, которую люди или разделяют, или не понимают.

— Я нечто подобное испытываю к редким книгам. Только бюджет у меня другой.

В библиотеке Моргана хранится одна из лучших коллекций в мире.

— Он собирал картины и скульптуры, манускрипты, фортепьяно «Стейнвей», лиможские эмали, китайский фарфор, табакерки, готические изделия из слоновой кости. Представьте, что вы можете исполнить любую вашу фантазию.

— А вы? — спросила я. — Что коллекционируете вы?

— Разные вещицы. Всякую всячину. Современное искусство, часы, средневековые гравюры, почтовые марки. То, что мне по карману. Кстати, я уверен, что, когда вы решите покинуть прокуратуру, многие юридические фирмы будут счастливы взять вас к себе и платить вам гонорары, которых вы заслуживаете. Интересно, как вам удается содержать домик на Виньярде на прокурорское жалованье?

— Мне помогает семья.

Этот вопрос меня сразу отрезвил. Терпеть не могу, когда меня спрашивают о таких вещах. Я прекрасно понимаю, как мне повезло с отцом и с его открытием, принесшим столь невероятные дивиденды. Мне хотелось поинтересоваться у Хойта, как он умудрился заработать столько денег на заурядной юридической практике и паре удачных сделок, но потом я решила, что время для этого неподходящее.

— Не знаю, как, но Батталье по-прежнему удается привлекать самых умных и талантливых сотрудников. Мой отец говорил: «Если платить людям крохи, у вас останутся одни цыплята».

Я не стала отвечать на этот двусмысленный комплимент. Молодые адвокаты, с которыми я плечом к плечу работала в прокуратуре и которые, подобно мне, выбрали государственную службу, не рассчитывали на солидное вознаграждение. Их начальный оклад составлял не больше четверти от суммы, которую зарабатывали их коллеги в частных фирмах, и единственным, чем они компенсировали разницу, было удовлетворение от работы. Они не нуждались в яхтах или дорогих коллекциях, чтобы чувствовать себя счастливыми.

Я остановилась перед живописным полотном, на котором был изображен высокий темнокожий мужчина в набедренной повязке. В руке он держал флаг Нью-Йоркского яхт-клуба на длинном древке. Меньше всего он походил на члена этого заведения.

— Вас заинтересовал этот нубиец? — спросил Хойт.

— Он бросается в глаза.

— Джеймс Гордон Беннет, издатель «Нью-Йорк Геральд», финансировал экспедицию одного из своих репортеров, Генри Стэнли, который отправился в Африку на поиски пропавшего доктора Ливингстона. В середине девятнадцатого века Беннет был нашим президентом. Когда Стэнли выезжал верхом на муле из джунглей, первым появился именно этот парень, с эмблемой нашего клуба в руках. Похоже, у Стэнли была отличная команда.

— Живая история, — сказала я, разглядывая картины и мемориальные дощечки, покрывавшие стену от пола до потолка. — Спасибо, что назначили мне здесь встречу. Надеюсь, Питера Робелона не арестуют до окончания процесса? Мне бы очень не хотелось, чтобы суд отменили из-за отставки адвоката.

— Ни в коем случае. Все пока на самой ранней стадии расследования и сбора информации.

— У вас есть сведения, которые я могла бы предложить Батталье в качестве трубки мира? Он ждет не дождется, когда я избавлюсь от дела Триппинга.

— Вы хотите сказать, есть ли у меня что-нибудь, что еще не известно его собственному следователю Джеку Клайгеру? — спросил Хойт.

— Это было бы хорошее начало.

Он сунул руки в карманы брюк и зазвенел монетами. Я улыбнулась и заверила его, что все факты, которые он сообщит, помогут нам завоевать поддержку Баттальи для осуществления наших планов.

— Помните, что произошло с компанией «Им-Клон» несколько лет назад? Сэм Уэксел начал сбрасывать ее акции, узнав, что УКПЛ[10] не одобрит их новое лекарство.

— Да. Это был типичный случай торговли информацией. В деле оказались замешаны даже его отец и дочь, не говоря уже о роли Марты Стюарт.

— Передайте вашему шефу, что Робелон участвовал в такой же махинации. Комиссия по ценным бумагам засекла с помощью компьютерной системы фирму его брата. Акции небольшой компании, стоившие не больше пятисот тысяч, за день взлетели до трех миллионов. В это время сотовый Питера работал без передышки, как 101-я воздушно-десантная дивизия в операции «Шок и трепет».

— И Джек Клайгер не знал?..

— Он затронул только верхушку айсберга, Алекс. — Хойт дал задний ход, почувствовав, что я готова надавить на него. — Я позвоню вам в понедельник, перед судом.

Я свернула на 44-ю улицу и поднялась по 5-й авеню. Стоял чудесный теплый осенний вечер, но, несмотря на ясную погоду, я позвонила сторожу в Виньярд и попросила закрыть в доме ставни. Если Хойт не ошибся насчет приближающегося урагана, это разумный шаг.

В половине пятого я удобно устроилась в кресле парикмахерского салона, предоставив своей знакомой, Эльзе, освежить мою прическу, а Нане — придать ей дополнительный лоск для вечернего похода в театр.

Я вернулась домой около половины шестого и не обнаружила ни звонков, ни сообщений. Вскоре появился Джейк, после пробежки в парке.

— Какие у нас планы? — спросил он.

— Около восьми встречаемся с Джоан и Джимом в театре. Постарайся не забыть билеты. — Я кивнула на ящик тумбочки, достала из шкафа черное шелковое платье и начала одеваться. — Поужинаем в девять, после спектакля. Потерпишь?

— Да. Я заглянул на работу, просмотреть кое-какие материалы. Заодно и перекусил.

Мы взяли такси и подъехали к театру «Бэрримор», где под шатровым входом нас ждали друзья. Ральф Файнс играл в «Отелло», лондонская пресса превозносила постановку до небес. Заняв свои места, мы стали обмениваться новостями, пока в зале не погасили свет и не поднялся занавес. Я переключила сотовый на виброзвонок, убрала телефон в сумочку и положила ее на колени, рассчитывая быстро уйти в том случае, если в ближайшее время кто-нибудь свяжется со мной по поводу Даллеса.

После второго акта мы вчетвером решили размять ноги и что-нибудь выпить в вестибюле. Когда мы подошли к бару, я увидела, что у колонны стоит Майк Чэпмен. Он пил коктейль и листал программку.

В последнее время наши отношения с Джейком стали настолько напряженными, что я даже обрадовалась, подумав, что Майк прервет наше светское общение хорошими новостями о пропавшем мальчике. Но Джейк направился к Чэпмену вместе со мной, и я постаралась сделать вид, что не разочарована его присутствием.

— Быть или не быть, вот в чем вопрос.

— Это из другой пьесы, — сказала я. — Послушай, ты…

— Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят,[11] — продекламировал Майк, сопровождая монолог Гамлета взмахами бокала с коктейлем. — Прости, Джейк, но следующий танец мой. У нас снова труп. Вечно эти трупы.

— Что? Майк, не морочь мне голову. Объясни, что произошло, — потребовала я.

— Еще одно убийство.

Он допил свой «буравчик» и заказал вторую порцию.

— Господи, это не Даллес?

Я прижала ладонь к губам и с облегчением увидела, как Майк, не отрываясь от бокала, качает головой.

— Для тебя это серьезный удар, Куп. Пойдем со мной, я как раз еду в участок. — Он взял меня за руку. — Убита Пэйдж Воллис.

В голове не укладывалось, что Пэйдж Воллис действительно мертва. Я не могла избавиться от мысли, что к ее смерти причастен Эндрю Триппинг.

Майк провел меня по лестнице на второй этаж, и мы вошли в общую комнату. Детективы поздоровались со мной. По их мрачным лицам было ясно, что они понимают, насколько меня потрясла смерть главной свидетельницы.

Я постоянно вспоминала слова судьи Моффета перед началом процесса над Эндрю Триппингом: «Убийство. Обвините ответчика в убийстве».

Он никого не убил, подумала я тогда. Насколько мне известно.

По дороге в самый южный из полицейских участков Манхэттена я забросала Майка вопросами, на которые он не мог ответить. Теперь мы продолжили их обсуждение.

— Время убийства установлено? — спросила я после того, как поздоровалась с несколькими детективами, которых знала по прежним делам.

Все промолчали.

— Кто тут главный? — поинтересовался Майк.

Мы находились за пределами его участка, в этом районе командовал отдел убийств Южного Манхэттена. Никто из присутствующих явно не испытывал особого восторга от непрошеного визита коллеги с севера и прокурорши, облаченной в вечернее платье и атласные туфли на трехдюймовом каблуке.

— Может, ты, Свисток? Ты здесь начальник? — обратился Майк к полицейскому, который говорил по телефону в дальнем конце комнаты.

Уилла Сквикиста недавно перевели в убойный отдел, а до этого он пять лет занимался наркотиками. Прозвище, которое дал ему Майк во время учебы в академии, точно подходило к его щуплой фигуре и пронзительному голосу.

— Двигайте ко мне, ребята, — отозвался Свисток. — Добро пожаловать. Как дела, Алекс?

— Были неплохо, до сегодняшнего вечера.

— Садись. — Он поднялся с кресла и придвинул его ко мне.

В большинстве участков общие комнаты — это старые и неудобные помещения, где не развернуться из-за тесноты.

— Нет, спасибо, — поблагодарила я. — Я постою.

— Мне надо кое-что сказать тебе по секрету, чтобы мои парни нас не слышали. Так что сделай одолжение и присядь.

Свисток обошел вокруг стола и наклонился ко мне так, что мы оказались лицом к лицу.

— Извини за холодный прием, Алекс. У ребят проблемы.

— Из-за чего?

Выходит, то, что я принимала за сочувствие, на деле оказалось совсем другим.

— Мы знаем, что убитая была твоей свидетельницей. Пэйдж Воллис. Верно?

— Да. А в чем дело?

Свисток помолчал.

— Парни просто не понимают, почему ее не охраняли, никаких…

Майк бросился меня защищать.

— Вы что, обалдели? Эта девчонка проходила по заурядному делу об изнасиловании. С какой стати…

Я тоже вышла из себя.

— Не бывает «заурядных» дел об изнасиловании, Майк. Дай-ка я сама объясню. Вы что думаете, ребята, это Голливуд? Когда вы в последний раз слышали про охрану свидетеля в манхэттенском суде? У нас каждый день проходит по сорок уголовных дел, сотни свидетелей гуляют по всему зданию, как в обычном офисе. Это не процесс против шайки гангстеров, в нем не замешаны наркобароны и картели, Триппинг — не серийный убийца и не глава мафии. Какого черта кто-то вздумал обвинить в этом убийстве меня? — Я встала. — Пусть скажет мне это в лицо.

Я вышла из-за стола и направилась к детективам, стоявшим между кофеваркой и дверью лейтенанта. Майк схватил меня за руку и попытался удержать, но я вырвалась.

— Она и так по уши в дерьме, Свисток, — заметил Майк. — Ее девчонка убита. Что, по-твоему, должна была сделать Куп?

— Например, обратиться в отдел по борьбе с терроризмом, — ответил он.

Я застыла на месте.

— Что?

— Некоторые считают, что вам следовало обратиться в спецназ и рассказать об опасности, которая грозила вашей свидетельнице.

— Неужели? Может, для начала я сама должна была знать, что ей грозит опасность? Обвиняемый говорил массу вещей, в которых нет ни слова правды. Вы несете чушь, ребята. Когда я прошу у вас человека для сбора доказательств по делу, мне отвечают, что все заняты или что никто не может заставить людей работать сверхурочно. А теперь вы обвиняете меня в том, что я не предвидела опасности там, где ее нельзя было ожидать. По-вашему, если бы я позвонила в спецназ, там всерьез отнеслись бы к этому полупомешанному шпиону? Бред.

— Я имею в виду не Эндрю Триппинга. Речь не о нем.

— Тогда о ком, Свисток? Я уже ничего не понимаю.

— О террористе. О том парне, которого Воллис убила в Вирджинии.

Майк сел на край стола.

— А кого она убила?

— Ладно, давай разберемся по порядку, — сказала я. — Мне известно, что Пэйдж Воллис совершила непреднамеренное убийство, и до сих пор я думала, что она посвятила меня во все подробности. Но теперь я вижу, что ты знаешь об этом больше меня.

— Мне трудно в это поверить, Алекс. Парни, которые с тобой работали, — Свисток ткнул большим пальцем за плечо, — говорят, что ты знаешь о своих жертвах больше, чем они сами. Ты не появляешься в суде, пока не выжмешь из них всю информацию до последней капли.

— Что верно, то верно, — согласился Майк. — Не хмурься, детка, и смотри веселей. Мы во всем разберемся.

— Ребята считают, что ты была в курсе, Алекс.

Мне осталось только бессильно развести руками и покачать головой.

Свисток продолжал:

— Когда мы нашли тело, то решили проверить жертву. Просто по фамилии, без отпечатков пальцев. Никто не думал, что будет какой-то улов, да еще такой крупный, но потом нам пришло сообщение, что она находилась под домашним арестом в Фэйрфаксе.

— Да, я знаю. Я лично говорила с прокурором округа, — сказала я. — Он передал мне все документы. Там не было ни слова о террористе.

— Возможно, кто-то подчистил данные, — заметил Майк. — Ты можешь показать нам, что тебе дали?

— Поедем ко мне, и я привезу все бумаги. Я была уверена, что это полная копия судебных материалов. Они в твоем распоряжении, — обратилась я к Свистку.

Я сняла трубку и позвонила по домашнему номеру Баттальи.

— Пол? Простите, что разбудила. У меня важное дело. — Я сообщила ему об убийстве Пэйдж Воллис, о котором через несколько часов раструбят воскресные газеты. — Мне нужна ваша помощь. Хорошо бы прямо сейчас. Один прокурор из Вирджинии передал мне материалы по старому делу. Есть вероятность, что его заставили убрать кое-какие детали.

Я попросила его срочно позвонить окружному прокурору Фэйрфакса и выяснить, что произошло.

— И еще. У вас есть связи в ЦРУ? Вы не могли бы получить у них сведения об агенте по имени Гарри Стрэйт? Возможно, он связан с этим.

Я помолчала, выслушав его ответ.

— Знаю, что сейчас середина ночи, Пол, но они больше никому не дадут эту информацию.

Свисток подождал, пока я повешу трубку.

— Расскажи, что ты знаешь о деле Воллис.

Майк тоже слушал, пока я выкладывала все известные мне факты.

Отцу Пэйдж было восемьдесят восемь, когда он умер естественной смертью в собственном доме в Вирджинии. Пэйдж приехала туда, чтобы организовать похороны и распорядиться личными вещами отца.

— Прокурор объяснил, что банда грабителей придумала план, — рассказывала я. — В некрологе, как всегда, напечатали дату и время похорон. Узнав адрес, взломщики решили, что все, кто любил и знал покойного, в этот час будут находиться на церемонии в церкви, и проникли в дом, уверенные, что там нет ни души. Пэйдж говорила, что вернулась с кладбища и вошла в заднюю дверь, спугнув одного из грабителей, который набросился на нее с ножом. Во время борьбы они упали на пол, и бандит напоролся на собственное оружие.

— Чем боролся, на то и напоролся, — вставил Майк.

— Совершенно верно. Когда дело дошло до большого жюри, Пэйдж рассказала, как все произошло, и тогда присяжные, если мне не изменяет память, вскочили с мест и принялись ей аплодировать.

Свисток раскрыл папку и стал просматривать свои записи.

— Ты знаешь, как зовут этого парня?

— Все материалы у меня в кабинете. Что-то вроде Нассан. Абрахам Нассан.

— Почти угадала. Ибрагим.

— К чему ты клонишь? — спросил Майк.

— Это арабское имя. Куп должна была знать…

— Я же говорю, в материалах следствия стояло «Абрахам». У меня даже есть его фотография. Что я должна была знать?

— Тебе не сказали, что он был членом «Аль-Каиды»? — спросил Свисток.

— Мне сказали, что он грабитель. Эбби-домушник. — Я ударила по столу ладонью. — Они хотели ограбить дом, только и всего. Такое случается каждый день.

— Куп считает, что он был приятелем убитой, а вовсе не Эбби-арабом, — заметил Майк.

Я выхватила из сумочки ключи.

— Пошли одного из своих парней на Хоган-плейс. Вот ключи от моего кабинета. Папка лежит в третьем шкафу от книжных полок. Притащи сюда это чертово дело и посмотри его сам. Какого дьявола какой-то прокурор вздумал подсовывать мне подчищенные данные?

— Шеф полиции думает, что окружной прокурор в Фэйрфаксе получил указание от федералов, — проговорил Свисток. — Тогда как раз шло крупное расследование истории с самолетом, упавшим на Пентагон, и все делалось втихую. Они не хотели вызвать панику среди населения. Если один из террористов мертв и его смерть установлена, то нет смысла беспокоить добрых граждан нашего отечества. Но я поверить не могу, что они не сказали об этом тебе.

— Что ж, тогда начинай привыкать к этой мысли. И пошли кого-нибудь за кофе. Две чашки черного, для нас обоих. Нужно обсудить массу вопросов, — сказала я.

— Ты знаешь, чем занимался Виктор Воллис? — поинтересовался Свисток.

— Отец Пэйдж? Он был дипломатом, насколько мне известно.

— Который работал не где-нибудь, а в Египте. Пэйдж говорила об этом в суде.

Свисток бросил на Чэпмена взгляд, явно означавший, что я и в этом факте должна была узреть связь с международным заговором, а не с обычным изнасилованием.

— Он работал также во Франции, Сенегале, Гонконге и Гане. — Я перечислила по пальцам те страны, которые могла вспомнить. — Наверно, мне стоило позвонить в ООН и узнать, чем это угрожает Пэйдж.

— Тебе известно, что он вышел на пенсию после войны в Персидском заливе?

— Послушай, Свисток. — Чэпмен ткнул пальцем в тощую грудь полицейского. — Если у тебя такая прорва информации, почему ты ей не позвонил?

— Потому что узнал все это после того, как Пэйдж Воллис затолкали в холодильник в морге.

— Невероятно, сколько всего выплывает наружу, стоит кому-нибудь окочуриться.

— Виктор Воллис был экспертом по Ближнему Востоку, — продолжал Свисток. — ЦРУ до самой смерти платило ему за консультации. Он знал всех главных игроков, кто из них чем кормится, как деньги попадают в регион.

— А Пэйдж была в курсе? — спросила я. — Клянусь, при мне она ни разу не упомянула ничего подобного.

— Откуда мне знать, до какой степени старик посвящал ее в свои дела.

— Этот Ибрагим что-нибудь украл из дома Воллис? Может, у него были сообщники? — вмешался Майк.

— Скорей всего, он был один. Шеф говорит, что там и взять-то было нечего, к тому же он едва успел войти, как появилась девушка. Алекс уже сказала, что мистер Воллис умер естественной смертью, так что это вряд ли связано с попыткой взлома.

— Мы можем поговорить об убийстве, Свисток? — перебила я. — Майк утверждает, что ты просто не отвечаешь, когда он задает тебе вопросы. По-моему, нам пора узнать кое-какие детали.

Свисток навалился на стол и почесал за ухом.

— Вы обнаружили на месте преступления какие-нибудь улики, которые могут связать убийство Пэйдж со случаем в доме ее отца?

Он покачал головой.

— Просто мне кажется нелепым разбираться в том, что и так очевидно. Она свидетельница по делу обвиняемого Эндрю Триппинга, и больше ничего. Кто-нибудь знает, где он находился в момент убийства? Кстати, он тоже интересовался ее египетским прошлым. И он тоже был связан с Ближним Востоком и консультировал правительство. Возможно, он бывал на Востоке, когда работал в ЦРУ.

— Успокойся, Куп. Ладно, Свисток, выкладывай, что у тебя есть. Я даже не знаю, как и когда она умерла.

Свистку не хотелось вводить нас в курс расследования, но он понимал, что у нас есть информация, которая может ему пригодиться.

— Судя по всему, это произошло вчера ночью, ближе к утру субботы. В ее доме.

— Ты знал, что она звонила Мерсеру Уоллесу? Слышал про историю с мальчиком?

Свисток ответил, что ничего не знает, и попросил нас рассказать.

— Мерсер говорил, что вчера около десяти вечера она оставила ему сообщение. Возможно, проследив ее звонки, мы узнаем, откуда звонил мальчик.

Майк стал набрасывать список задач, которые необходимо решить в первую очередь.

— Дверь взломали?

— Нет. Это случилось не в квартире, а на лестнице первого этажа. Она ведет в подвал, где находится прачечная.

— А что консьерж? — спросил Майк.

— В ее доме нет консьержа, — ответила я. — Только домофон с двусторонней связью.

— Видеокамера?

— Тоже нет.

— Как она умерла? — спросила я.

— Ее задушили. На шее остались следы, — ответил Свисток.

— Душили руками?

— Нет, каким-то предметом. Скорей всего, экспертиза покажет, что это была веревка. Тонкая, вроде бельевой. В подвале висело несколько штук.

— Она что, отправилась в прачечную посреди ночи? — удивился Майк.

— Вряд ли.

— Ты считаешь…

— Наши парни сейчас опрашивают соседей. Может, ей снизу позвонил человек, которого она знала, или кто-нибудь проследил за ней с улицы, или…

— Или все произошло случайно, — добавил Майк.

— Не думаю, что это просто совпадение, — заметила я.

— Ладно, расскажите мне о вашем деле.

Свисток достал блокнот и приготовился записывать.

Мы просидели почти два часа, и я уже устала вспоминать все, что говорила Пэйдж Воллис и что можно было рассказать об Эндрю Триппинге. Пончики и кексы, которыми ужинали детективы, не вызвали у меня аппетита, но я выпила три чашки кофе, и крепкий напиток слегка успокоил натянутые нервы.

— Не забудь о Гарри Стрэйте, — напомнил Майк.

— Кто это? — Свисток записал фамилию в блокнот.

— Агент ЦРУ. Пэйдж с ним встречалась. Недолго. Она решила расстаться с ним, но ему это не понравилось. Я не знаю, преследовал он ее на самом деле или нет.

— Почему? — спросил детектив.

— Потому что до вчерашнего дня она вообще не упоминала его имя. Я понятия о нем не имела, пока он не появился в зале суда.

— И ты ее никогда о нем не спрашивала?

Свисток не сводил с меня глаз и качал головой взад-вперед.

— Черт возьми, как можно спрашивать о человеке, о существовании которого даже не подозреваешь?

— Тебе ее не переиграть, Свисток. Она выше тебя на голову, а напряжение в мозгах такое, что у тебя все лампочки перегорят.

— Короче, она от меня кое-что утаила. Думаю, без особых причин. Смущение, нежелание говорить о личном и все такое. Только вчера утром она призналась, что Стрэйт звонил ей накануне вечером и уговаривал не давать показания.

— Он ей угрожал? — спросил Свисток.

— Она отрицала. Объяснила, что испугалась, потому что он был очень требовательным, когда они встречались. «Постоянно запугивал» — вот ее точные слова. Пэйдж обещала мне обо всем рассказать, но я не могла с ней говорить, пока она не закончит давать свидетельские показания. Поэтому она позвонила Мерсеру и сообщила, что хочет сама найти Даллеса, сына Триппинга. Звонить мне ей запрещалось.

— Расскажи ему о банде адвокатов, Куп.

Я перевела дух.

— Наверно, тебе нужно знать обо всех, кто замешан в этом деле. Есть парень по имени Грэм Хойт. — Я произнесла фамилию по буквам. — Он представляет интересы мальчика. Утверждает, что хочет усыновить Даллеса. По его словам, они с женой знают ребенка с рождения, поэтому Хойт думает, что тот скорей обратится к нему, чем к кому-то другому. Кроме того, он помогает одному из моих коллег в прокуратуре расследовать дело, в котором замешан адвокат Триппинга. Робелон. Питер Робелон. — Я продиктовала Свистку имя адвоката и название фирмы, в которой он работает. — Хойт утверждает, что Робелон нагрел руки на каких-то аферах, связанных с утечкой информации.

— Что конкретно тебе известно?

— Поговори с Джеком Клайгером. — Я помолчала. — Есть еще другие адвокаты. Один из приюта, другой из Службы опеки и попечительства. Их имена и телефоны есть в моих материалах.

— Стукач. Не забудь про стукача, — добавил Майк.

— Точно. Хотя кажется, что это было сто лет назад и по другому делу. Я хотела использовать осведомителя. Его зовут Бессемер.

— Слышал о таком, — отозвался Свисток, и на его губах в первый раз появилась улыбка. — Как и о ребятах, которые его прохлопали. Он тоже замешан?

— Я с ним так и не встретилась. Его как раз везли ко мне, когда он сбежал. Он сидел в Райкерс вместе с Триппингом.

— Думаешь, Бессемер что-нибудь знает о Пэйдж Воллис? — осведомился Свисток.

— Только то, что мог сказать ему Триппинг. Нет причин считать, что он как-то связан с моей свидетельницей. Но Бессемер пропал, и я понятия не имею, что он хотел мне сообщить.

Детективы входили и выходили из комнаты, пока мы обсуждали Пэйдж Воллис и связанных с ней людей. После двух часов ночи наступило небольшое затишье, и мы вздрогнули, когда на конторке зазвонил телефон.

Майк поднял трубку.

— 1-й округ, — сказал он, подумав, что его попросят подозвать кого-нибудь из детективов. — Да, сэр. Она еще здесь. Мы допрашиваем ее с пристрастием.

Он выслушал сообщение, повесил трубку и повернулся ко мне.

— Это был Батталья. Он звонил в Лэнгли, и они дали ему нужную информацию насчет Гарри Стрэйта. Он больше не работает в ЦРУ. Вот телефон парня, который может рассказать тебе о его прошлом.

— Наверняка они платят ему пенсию или что-то в этом роде. Они должны с ним контактировать. — Я взяла у Майка листок.

— Сомневаюсь. Даже ЦРУ это не под силу. Гарри Стрэйт умер двадцать лет назад.

В четыре утра я легла в кровать рядом с Джейком. Он не шевельнулся, когда я скользнула к нему под одеяло, и я подумала, не притворился ли он спящим, чтобы не заводить тягостный разговор о смерти моей свидетельницы. Я провела пальцами по его спине и поцеловала в поясницу. Никакой реакции.

Около семи я проснулась и увидела, что кровать рядом со мной пуста. На спинке стула висела рубашка Джейка. Я надела ее.

Он сидел в кабинете с чашкой кофе и половиной «Санди Таймс». Я остановилась на пороге, ожидая, когда он отвлечется от газеты и посмотрит на меня.

— Доброе утро, — сказала я. — Прости за вчерашний вечер.

— Ты не виновата.

— Как прошел ужин?

— У меня не было настроения, и я с ними не пошел. Вернулся домой сразу после спектакля. Ты что-нибудь ела?

— Мой желудок все равно бы ничего не переварил, — ответила я. — Хочу сварить себе кофе. Тебе сделать?

— Нет, спасибо. Больше не надо.

Я пошла на кухню и наполнила кофейник. Мне хотелось есть, и я положила в тостер английскую булочку. Пока она готовилась, я вернулась в кабинет. Джейк уже перешел к разделу «Стиль».

— Свадьбы — очень увлекательная тема.

— Тут есть довольно милые истории, — отозвался Джейк.

— Невеста специализируется по античности в Колумбийском университете и пишет докторскую диссертацию о сексуальных отношениях в Древнем Риме. Жених получил ученую степень в университете Падьюка, обучаясь по Интернету. Оба без ума от гончих, дельтапланеризма и пепперони, — спародировала я предполагаемое объявление в «Таймс» о помолвке. — Буддийский монах обвенчает жениха-католика и невесту-иудейку на пляже в Саутгемптоне. И все в том же духе.

— Мне интересно, какие препятствия преодолели эти пары, пока добрались до алтаря. Может, меня это вдохновит.

— Я не знала, что тебя нужно вдохновлять.

Джейк отложил газету и посмотрел на меня.

— Как правило, не нужно, Алекс. Но сейчас я растерян. Я знаю, как тебя измотала эта ночь, и понимаю, почему ты должна была уехать с Чэпменом. И что мне теперь сделать, чтобы собрать разбитые кусочки? Я устал расспрашивать тебя о деле и слышать в ответ, что ты не хочешь об этом говорить. Или, еще хуже, что шеф запретил тебе обсуждать со мной эту тему, потому что я работаю репортером. Что бы я ни делал, все плохо.

Я встала и направилась на кухню.

— Насчет дела Триппинга я была с тобой абсолютно откровенна. В пятницу я рассказала обо всем, что случилось в суде. Я не хочу скрывать от тебя то, что важно для меня.

Из кухни я крикнула ему через плечо:

— А ты готов рассказать мне о своем Хрипуне?[12]

Джейк тоже зашел на кухню.

— О чем ты?

— Ты ведь не станешь раскрывать мне свои источники информации. И я тоже не всегда могу рассказать о том, что знаю.

— Я не об этом, Алекс. Мне нужно знать, что с тобой происходит. О чем ты думаешь, что чувствуешь, когда тебя гложут все эти проблемы и ты не можешь спать по ночам, словно в каждом веке у тебя торчит по сотне зубочисток.

Булочка превратилась в уголь. Я выбросила ее в мусорное ведро и достала новую. Джейк забрал у меня булочку и положил в тостер.

— Вчера ночью тебе звонили. Почти в полночь. Питер Робелон.

— Черт. — Я села за стол. Тело еще не успело остыть, а над ним уже собрались стервятники. — Он знает о смерти Пэйдж?

— Он сказал, что слышал последние новости на одном из местных каналов. Ее имя не назвали, но он вспомнил адрес. Питер знает, что это небольшое здание, где живут несколько постоянных квартирантов.

— Еще бы ему не знать. Он нанял частного детектива, чтобы тот разнюхал у соседей компромат на Воллис. Надеюсь, он звонил не для того, чтобы высказать свои соболезнования?

— По-моему, он говорил совершенно искренне. Это трагическое событие, он хотел убедиться, что ты в курсе, все в таком роде.

— Похоже, вы неплохо пообщались.

— Почему бы и нет. Думаю, ему известно про нас с тобой. Он сказал, что узнал мой голос. Мы поболтали всего пару минут. Оказалось, что у нас есть общие знакомые. Мои друзья, которые знают его друзей.

Я не стала говорить, что обо всем этом думаю.

— Я опять напортачил? Сразу видно, что ты надулась. Питер Робелон тебе не враг, даже если его клиент виновен.

— Я знаю, что он мне не враг. Но если ты хочешь с ним поболтать, звони с работы. Я ему не доверяю. И тебе не советую.

— Хорошо, значит, я не стану встречаться с ним за обедом.

— Встречайся с кем хочешь, Джейк. Это твое дело. Только не вмешивай меня в поиски новой информации. Когда ему предъявят обвинения, я не хочу, чтобы в списке его телефонных разговоров значился пятнадцатиминутный звонок из моей квартиры и наоборот.

— Что значит предъявят обвинения? — крикнул Джейк мне вслед, когда я вошла в ванную, чтобы принять душ и переодеться.

— Он мошенник. — Я закрыла дверь.

Когда через двадцать минут я вернулась на кухню, Джейк уже съел маффин и ушел в кабинет. Мне пришлось приготовить себе кашу из злаковых хлопьев и в одиночестве проглотить ее за кухонным столом.

— Что ты собираешься сегодня делать? — спросила я, покончив с завтраком.

— Почитать газету. Сходить в спортзал. Найти человека, который не прочь перекусить в каком-нибудь очаровательном придорожном кафе вроде «Свифтис» и насладиться этим прекрасным днем. Есть желающие?

— Если ты на несколько часов перенесешь прогулку, позволишь мне съездить в участок и разузнать, что к чему, обещаю вернуться в хорошем настроении.

— Мне не важно, в каком ты настроении, лишь бы ты делилась им со мной. Объясняла, что происходит.

— А завтра утром ты в Вашингтон?

— Нет. Я улетаю сегодня в шесть вечера. На девять назначен брифинг в Белом доме, я не могу его пропустить.

Завуалированная попытка надавить на меня. На примирение в постели рассчитывать не приходится, значит, надо успеть на ланч. Я была разочарована и в то же время вздохнула свободнее. Джейку лучше уехать, пока вокруг меня происходит вся эта неразбериха. Но и сама по себе эта ситуация помогла мне разглядеть в наших отношениях нечто такое, чего я не хотела понимать.

За время моего отсутствия в участке 1-го округа не произошло ничего существенного. Свисток и его напарник ненадолго прикорнули в раздевалке и умчались на место преступления в поисках новых улик.

Я написала несколько заявок на прослушивание телефонных разговоров, хотя результаты все равно не появятся раньше понедельника, когда откроются все офисы. У себя в папке я нашла номера телефонов, которые дала мне Пэйдж, и позвонила некоторым ее коллегам из банка: начальнику и двоим друзьям, чтобы известить их об убийстве раньше, чем они узнают из газет. Потом я просто посидела за столом, чувствуя себя несчастной и беспомощной.

В половине второго я спустилась вниз, поймала такси, позвонила Джейку и сказала, что встречусь с ним в ресторане на Лексингтон-авеню.

— У меня хорошая новость, Алекс. Только что звонил Питер Робелон. Просил передать, что сегодня ему и Грэму Хойту позвонил Даллес Триппинг. С ребенком все в порядке. Мальчик сказал, что скопил немного денег и отправился на автобусе в тот городок, где жил с бабушкой. Хотел повидаться с другом. Для своих десяти лет он очень смышленый паренек. Да, дорогая, они определили его номер. Оператор подтвердил, что звонили с севера штата. Я захвачу с собой его телефон.

— Слава богу, что с ним все хорошо, — сказала я. — У меня с собой сотовый. Ты мог бы сказать Робелону, чтобы он позвонил мне.

— После того, как ты сказала, что не хочешь значиться в списке его абонентов? Я хотел как лучше, Алекс. Извини, если опять допустил ошибку.

— Нет, нет. Ты прав. Просто мне не терпится найти мальчика. Не представляю, что с ним будет, когда он узнает про убийство Пэйдж.

Я достала блокнот.

— Назови номер, с которого он звонил. Я сообщу детективам, пусть они точно узнают, какой это город.

Мне хотелось покончить с делами раньше, чем я встречусь с Джейком за ланчем.

Он уже сидел за маленьким круглым столиком на двоих, среди элегантных завсегдатаев с Верхнего Ист-Сайда.

— Ну как, мое сообщение помогло?

— Да. Копы пытаются разыскать директора школы в Тонавонде и составить списки адресов всех учеников. Боюсь, им придется подождать до завтра. Школа в выходные не работает.

Я заказала салат и безалкогольный коктейль. Лучше не пить спиртное, вдруг нам повезет, и мальчика разыщут. Джейк взял двойной гамбургер и водку с тоником.

— Может, начнем день с начала? — спросила я. — Ты не спросишь, как я себя чувствую?

— Разумеется, — улыбнулся Джейк. — Если ты хочешь об этом поговорить.

Я рассказала, как больно мне было узнать о смерти Пэйдж, но еще больней — услышать от детективов, что я не смогла защитить девушку от опасности. Я описала ее сложный характер, как она старалась утаить от меня свою личную жизнь, несмотря на все мои попытки узнать правду. Объяснила, что Пэйдж без колебаний призналась, что убила вора, но при этом скрыла информацию об одном из своих любовников.

— Ты уверена, что она рассказала все?

— Мне кажется, это в принципе невозможно, — ответила я. — Осознанно или нет, мы всегда контролируем то, что говорим другим людям.

— Всегда?

Я взглянула на него.

— В основном. Особенно с чужими. Люди вроде Пэйдж хотят, чтобы я испытывала к ним симпатию, а не оценивала их поступки.

— А что копы выяснили насчет Гарри Стрэйта?

— Типичный случай подмены личности. Настоящий Стрэйт умер от сердечного приступа за своим столом в Лэнгли. Он не был замешан в скандальных историях или преступлениях. Кто-то взял его имя и дату рождения с могильной плиты, сделал себе фальшивые документы и превратился в Стрэйта.

— А смысл?

— Понятия не имею. Если завтра он передумает и захочет стать кем-то другим, возможно, мы так и не узнаем, кто это был. Полиция тщательно обыскала квартиру и рабочий кабинет Пэйдж. Может, он оставил телефон или еще какие-то следы, которые помогут его найти.

Мы вернулись ко мне и провели несколько спокойных часов до отъезда Джейка в аэропорт. Мне было хорошо и уютно с ним, пока я довольствовалась настоящим. Но стоило мне подумать о будущем или о преградах, разделявших нас в прошлом, как меня охватывало беспокойство.

Я закрыла за ним дверь и устроилась на диване, решив скоротать вечер с Томасом Гарди и д'Эрбервиллями. Хмурые пейзажи Дорсета и ощущение нависшего над миром рока как нельзя лучше подходили к моему настроению.

В понедельник утром я рано вышла из дома и с тяжелым сердцем отправилась на работу, чтобы подготовиться к последствиям смерти Воллис, а затем предстать перед судьей Моффетом.

Я закрыла дверь кабинета на ключ и просматривала юридические базы данных в Интернете, пока не настало время идти в суд. Найти нужную информацию мне так и не удалось. Поднявшись наверх, я увидела совсем не то, что ожидала. За адвокатским столом сидели Триппинг, Робелон и Фрит, спокойные и уверенные в себе. Позади разместился Грэм Хойт, рядом — адвокаты из больницы и детского приюта.

Однако теперь два ряда за ними заполнили судебные репортеры. Я знала, что бульварная пресса связывала убийство в Трайбеке с показаниями Пэйдж Воллис в суде, но, скорей всего, Робелон пригласил журналистов специально, чтобы все видели, как он снимет обвинения со своего клиента. До сих пор я надеялась, что мне удастся избежать внимания газетчиков к этому процессу.

Судья Моффет появился последним. Средства информации всегда относились к нему благосклонно, и он заигрывал с ними ради очередного хвалебного отзыва. Заняв свое место, судья сделал официальное заявление об убийстве Пэйдж Воллис и отметил, что, по удивительному совпадению, незадолго до смерти она давала показания на его процессе.

— Хотите что-нибудь сообщить, мистер Робелон? — спросил Моффет.

— Да, Ваша Честь. От имени своего клиента я ходатайствую о снятии с него всех обвинений. У нас есть все основания отменить это разбирательство из-за нарушения процессуальных норм. Я имею в виду невозможность провести перекрестный допрос мисс Воллис. Мы не только скорбим о ее смерти, но и сожалеем, что это обстоятельство лишает мистера Триппинга возможности полностью оправдаться перед судом.

Робелон продолжал распинаться в том же духе еще десять минут. Судья попросил меня ответить. Я наговорила больше, чем хотела: сначала напомнила про обвинение в изнасиловании, потом высказала уважительное несогласие с заключением суда о случайном совпадении между смертью Воллис и этим разбирательством и, наконец, указала, что она была не единственной жертвой в этом деле. В обвинительном акте есть и другие статьи, о физическом принуждении и причинении вреда, которые относятся к пропавшему ребенку.

— Что вы предлагаете, мисс Купер? — весело поинтересовался Моффет. — Вычеркнуть из протокола все предыдущие показания? Попросить присяжных забыть о том, что они слышали, и перейти к следующему свидетелю? У вас есть для этого юридические основания?

— Нет, сэр. Пока я не нашла подобных прецедентов. Если вы дадите мне немного времени…

— Вам нужно не время, мисс Купер. Вам нужно чудо, — произнес Моффет и посмотрел, много ли журналистов записали его фразу.

— Разбирательство еще не закончено. Даллес Триппинг находится в розыске…

Робелон вскочил с места и прервал меня.

— У меня и мистера Хойта есть новые сведения. С мальчиком все в порядке. Он у своих друзей. Мы с удовольствием организуем ему встречу с мисс Купер, и она сможет поговорить с ребенком, как только его вернут в город.

Грэм Хойт поднялся за спиной Робелона и подмигнул мне, давая понять, что это он устроил сделку насчет Даллеса.

— Могу я хотя бы проконсультироваться с начальником апелляционного отдела? — спросила я.

Глава отдела Джон Брайер был, пожалуй, самым блестящим юристом в прокуратуре. Когда у наших опытных судейских ищеек возникали затруднения, они звонили Брайеру. Если есть на свете человек, который может спасти мое дело с помощью какого-нибудь необычного хода, то это именно он.

— Возможно, мне придется представить новые материалы… собрать подписи, Ваша Честь.

— Контора пишет. Ладно, беритесь за работу, мисс Купер. Я даю вам два дня. Встретимся в среду утром. Позвоните моему секретарю, если откопаете какой-нибудь закон в свою пользу. Впустите присяжных, Мак.

Судебный исполнитель открыл дверь, и присяжные вошли в зал. Судя по взглядам в мою сторону, они знали про убийство Пэйдж. Я не могла их за это винить, хотя они нарушили предписание суда. Некоторые держали в руках сложенные газеты. На одной виднелась фотография молодой женщины, извлеченная из годового отчета «Дибингэм Партнерс», с крупным заголовком: «СВИДЕТЕЛЬНИЦА ОБВИНЕНИЯ МЕРТВА».

Судья извинился перед присяжными за возникшие неурядицы, еще раз напомнил об уже довольно комичном запрещении читать в прессе все, что касается процесса и свидетелей, и отпустил их до среды. Я смотрела прямо перед собой, чтобы не встречаться взглядом с выходившими из комнаты людьми.

В кабинете я обнаружила Майка Чэпмена, который сидел в моем кресле, положив ноги на стол, и жевал бублик.

— Доброе утро, радость моя. Вижу, тебе не помешает немного удачи. Вдруг нам поможет автоматизированная система распознавания отпечатков пальцев?

— Отпечатков? Каких?

— Из квартиры Куини. Тех самых, с крышки унитаза. Думаю, они тебя порадуют.

— Просто назови мне имя. Я слишком устала для загадок.

— Это наша шестнадцатилетняя красотка в норковой шубке. Несовершеннолетняя подружка твоего стукача, Кевина Бессемера.

— Что?

— Тиффани Гаттс была в доме Куини Рэнсом.

— Если ты хотела найти что-то общее между двумя убитыми женщинами, я имею в виду Куини Рэнсом и Пэйдж Воллис, то компьютер дал тебе ответ. Правда, эту связь не назовешь тесной, — сказал Майк. — Кто убил старушку ради поношенных мехов? Кевин Бессемер и Тиффани Гаттс.

Я вспомнила монограмму на воротнике шубы: «Р дю Р».

— Почему мне не пришло в голову, что она может принадлежать Куини? «Р» — это Рэнсом.

— «Р» — это Робелон, — возразил Майк. — Ее инициалы все равно не совпадают с монограммой. С чего ты взяла, что старуха, которая живет в Гарлеме на пособие, может быть владельцем дорогой французской шубы? Надо поговорить с девчонкой.

— Ты связался со справочной? Тиффани Гаттс еще в тюрьме?

— Да.

— Кто занимается ее делом?

— Недим. Уилл Недим. Тридцатый судебный отдел.

— Пусть позвонит мне. Скажи, чтобы взял адвокатов девушки и быстро дул сюда. Если успеем, надо сегодня же вызвать Тиффани. Посмотрим, возможно, узнав, что ее подозревают в убийстве, она передумает и сдаст нам Кевина Бессемера, — сказала я.

— Знаешь, я ведь не настолько тупоголовый. Заблудившись в лесу, я могу выйти из него по тропинке из хлебных крошек, — заметил Майк. — Триппинг сидит в Райкерс за изнасилование Пэйдж Воллис и избиение собственного сына. Кевин Бессемер — его сосед по камере. Бессемер выжидает до начала процесса и предлагает компромат на Триппинга. По пути к тебе он задерживается, чтобы переспать с Гаттс, и оба делают копам ручкой. Рэнсом найдена мертвой. Гаттс арестовывают. Пэйдж Воллис дает показания. Сын Триппинга исчезает. Воллис убита. Но будь я проклят, если вижу хоть какую-то связь между Куини Рэнсом и Пэйдж Воллис. Может, подкинешь мне еще хлебных крошек?

— Непременно. Поэтому мы и должны взяться за слабое звено. Привези мне Гаттс. Кевин Бессемер — единственный, кто связан с обоими делами.

В два часа дня у меня в приемной сидели Майк Чэпмен, Уилл Недим и Хелена Лиси, адвокат Тиффани Гаттс. Я рассказала о новых уликах, которые связывают Гаттс с квартирой Куини Рэнсом. Лиси разрешила забрать свою клиентку из женской тюрьмы и привезти ко мне, чтобы обсудить с ней то, что мы обнаружили.

Когда полицейские доставили закованную в наручники Тиффани, Лиси попросила нас выйти и оставить ее наедине с клиенткой.

— Лиси твоя сверстница? — спросил Майк. — Того же возраста?

Лет десять назад, незадолго до того, как я вступила в команду Баттальи, она начинала работу в Обществе юридической помощи, бесплатно работала с малоимущими заключенными.

— Да. Недавно они с мужем открыли свою юридическую фирму. Помнишь Джимми Лиси? Они специализируются по мелким преступлениям здесь и в Бронксе.

— Воры и проститутки?

— Ну да. Не совсем та компания, с которой Батталья хотел бы работать на крупном деле. Но пакетик с дурью и ворованная шуба, похожая на музейный экспонат, — это для них в самый раз, — сказала я.

— Дай мне острые ножницы и несколько уроков красноречия, и я сделаю из Хелены Лиси что-нибудь путное.

Лиси была толстой подвижной коротышкой сорока лет. Ее тусклые темные волосы удерживала надо лбом черная бархатная повязка, а за спиной косматые пряди свисали ниже ягодиц. Она говорила с акцентом, похожим на бруклинский, и при этом ужасно подвывала. Это изводило меня, как звук пилы.

— Придется брать ее такой, как есть, — сказала я. — Если бы она работала с более серьезными клиентами и не старалась уладить все до суда, как делает в девяносто девяти процентах случаев, мы могли бы встретиться с ней на каком-нибудь процессе. Но тогда я не дотянула бы до конца. Ее голос сводит меня с ума.

— Думаешь, Хелена из пеликаньего отдела? — спросил Майк.

Он уже много лет забавлялся тем, что составлял свой КСЧ — «Криминальный словарь Чэпмена», — включая в него разные словечки из уголовного сленга. Адвокатов, назначаемых судом, выбирали из тех юристов, которыми руководил отдел апелляций Верховного суда. Обвиняемые немилосердно коверкали слово «апелляция», так и появился «пеликаний отдел».

— Наверно, способности Хелены Лиси как раз соответствуют бюджету миссис Гаттс. Надо спросить Недима. Вдруг мамаша наняла для дочки частного адвоката?

Лора, моя секретарша, прервала нас, сообщив, что со мной хочет поговорить секретарь суда. Я подошла к ближайшему телефону и сняла трубку.

— Алекс Купер слушает.

— Судья Моффет попросил меня вам позвонить. С нами только что связалась приемная мать Даллеса Триппинга. Мальчик вернулся домой, целый и невредимый.

— Какая радость. — Я приложила ко лбу ладонь. — Слава богу, что все закончилось благополучно. Где он был?

— На севере штата у своих друзей, как нам и сказали. Моффет решил дать вам еще несколько дней. Заседание отложено до следующего вторника, ровно на неделю. Судья хочет, чтобы мальчик освоился дома, а в конце недели, когда он немного успокоится, вы сможете с ним встретиться.

— Большое спасибо. Судья уже сказал Питеру Робелону, что разрешает мне поговорить с Даллесом? Адвокатов мальчика предупредили?

— Послушайте, Алекс, между нами… нас не прослушивают?

— Нет, нет.

— На вашем месте я бы не слишком радовался. Я слышал, как судья говорил с Робелоном о ребенке.

— Когда?

— Только что. Робелон звонил ему, хотел убедиться, что новость миссис Уайкофф уже дошла до Моффета. Судья сказал, что прекращение разбирательства — почти решенное дело. Он много острил на ваш счет, говорил, что нужно обеспечить Даллесу подходящие условия, чтобы тот снова не попал под бесконтрольную власть отца и находился под присмотром. В общем, не стоит слишком выкладываться, Алекс, все равно нет вероятности, что Моффет позволит вам продолжить это дело.

— Спасибо, что ободрили, — сказала я.

Хорошая новость, плохая новость.

На пороге появилась Хелена Лиси.

— Можно войти?

Чэпмен встал и придвинул ей стул.

— Присаживайтесь.

— Я не буду садиться, Алекс. Я пришла сказать, что посоветовала Тиффани не сотрудничать с вами.

Голос Лиси скрипел, как гвоздь по стеклу.

— Меня это удивляет. Вы рассказали ей о новых уликах? Объяснили, что ее могут обвинить в убийстве?

— А если Куп упечет ее в тюрьму за убийство женщины восьмидесяти двух лет? — добавил Майк. — К тому времени, когда она выйдет на свет божий, Пафф Дэдди уже станет Пафф Гранд-Дэдди?

— Я смотрю на это иначе, детектив. У вас ничего нет на Тиффани. Они с матерью живут в том же квартале, что и покойная. Любой ребенок может подтвердить, что ее сто раз видели в квартире мисс Рэнсом, так же, как и остальных детей. Тиффани покупала ей продукты, носила белье в прачечную…

— У нас совсем свежие отпечатки, мисс Лиси. Абсолютно чистые и четкие, — сказал Майк.

Она сделала вид, что не слышала его слов, и продолжала говорить со мной.

— С точки зрения статистики, Алекс, продолжительность жизни Маккуин Рэнсом должна составлять не более…

— Простите, что? — вмешался Майк.

— По статистке, средняя продолжительность жизни афроамериканок, находящихся за чертой бедности, в Соединенных Штатах составляет…

— Большего идиотизма я не слышал, — сказал Майк. — Вы что, хотите поставить Тиффани Гаттс перед судьей и предложить выпустить ее под залог на том основании, что Куини все равно пора было умереть? Схватить бы вас за эту метлу на голове и стянуть ее как следует на горле, минут так на десять, чтобы дышать было нечем. Может, хоть так нам удастся разглядеть артерии, которые, по идее, должны снабжать кровью ваши мозги.

— Вы хотите, чтобы я посоветовала своей клиентке сотрудничать с человеком, который так со мной обращается? — спросила Хелена. — Миссис Гаттс и так считает, что вы давите на ее дочь, Алекс.

— Отпечатки пальцев в доме убитой и шуба мисс Рэнсом на плечах Тиффани. Скверное сочетание, — сказала я.

— При чем тут шуба? Эта дама не была богата. Объясните, как имя Рэнсом сочетается с монограммой на воротнике.

Объяснить на самом деле непросто.

— Возможно, она купила ее в магазине подержанных вещей, — предположил Майк.

Хелена снова не обратила на него внимания.

— Я все сказала Тиффани. Она не хочет с вами говорить, и давайте на этом закончим. Вы можете отвезти ее в Райкерс, пока она не пропустила ужин?

Я вышла следом за Хеленой в приемную, где женщина-полицейский с напарником сторожили девушку. Когда я вошла в комнату, чтобы распорядиться насчет ее возвращения в тюрьму, Тиффани громко щелкнула языком и обратилась к охране:

— Что здесь нужно этой сучке?

Я сказала, что заключенную можно увозить. Когда они подняли ее и стали надевать наручники, Тиффани пнула ножку стола теннисной туфлей.

— Не стану я с тобой разговаривать, и не приставай к моему адвокату, ясно тебе?

— Тиффани, — Хелена отбросила волосы за плечо, — прошу тебя, больше ни слова.

— Хочу и говорю. Она мне не указ. Не желаю к ней приезжать, и пусть не лезет…

— Замолчи, Тиффани, — сказала Хелена. — Постарайся успокоиться.

— Какого черта? Моя мать тебе платит. Не затыкай мне рот. Ты теперь работаешь на нас.

— Я прошу тебя успокоиться, Тиффани, потому что так будет лучше для тебя. Я твой адвокат.

— Да, но не эта сучка. — Девушка мотнула головой в мою сторону.

— Не надо ничего говорить, — повторила Хелена, пытаясь угомонить клиентку.

Когда детективы повели Тиффани к выходу, она обернулась.

— Ты не сможешь повесить на меня убийство, милочка. Когда я вошла в дом этой старухи, она была уже мертва.

— Сколько раз ты слышала это раньше? «Все считают, что я убила Куини, но, когда я вошла, она была уже мертва», — передразнил Тиффани Майк.

В отличие от него я не так легкомысленно отнеслась к признанию Тиффани Гаттс.

— Когда нечто подобное говорят люди, которые уже не раз побывали под следствием, это совсем другое. Но девчонка была в ярости и несла что в голову взбредет. Возможно, это правда.

— Хочешь облегчить мне жизнь, блондиночка?

— Тебе это не грозит. Просто за десять минут в приемной она убедила Хелену, что насчет убийства беспокоиться нечего. Поэтому Хелена даже не пыталась с нами договориться или уломать свою подопечную.

— Тиффани могла ждать снаружи, пока Кевин Бессемер находился в квартире и убивал Куини. А когда Гаттс вошла, старушка действительно была уже мертва. Она с нами играет, Куп.

В дверь заглянула Лора.

— Вы ждете кого-нибудь из ФБР?

— Нет.

— Здесь два агента. Говорят, им надо с вами поговорить.

Я кивнула. В кабинет вошла молодая симпатичная женщина в элегантном сером костюме в тонкую полоску, за ней — мужчина постарше. Если он смахивал на актера в роли типичного федерального агента, то она выглядела как модель из журнала мод.

— Клэр Чеснатт. — Женщина пожала нам руки и показала удостоверение. — А этой мой напарник, Арт Бэндор.

Она объяснила, что они пытаются определить личность человека, выдававшего себя за Гарри Стрэйта, и хотят поговорить со мной об этом.

— Мне мало что известно.

— Я понимаю. Если вы не против, мы бы предпочли обсудить это с каждым из вас наедине. Вы ведь тоже его видели? — спросила она Чэпмена.

— Пойдемте в приемную, — предложила я. — Майк может посидеть на телефоне, пока не придет его очередь.

Я проводила Чеснатт и ее молчаливого напарника в приемную и рассказала все, что узнала от Пэйдж Воллис.

— Она объяснила, как познакомилась с человеком, который назвался Стрэйтом?

— Нет.

— Он когда-нибудь показывал ей свои документы?

— Понятия не имею. Она мне не говорила.

— Почему она решила, что он из ЦРУ?

— Мне очень жаль, — сказала я. — У меня не было возможности обсудить это с ней.

Больше всего их интересовало, как он выглядел. Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти внешность этого человека. Получился обобщенный образ белого мужчины среднего роста и телосложения.

— Мне правда очень жаль. Как-то непривычно находиться по другую сторону следствия.

Клэр вела себя очень любезно.

— Я знаю, что вы не могли разглядеть его как следует. Не извиняйтесь.

— Часто вы сталкиваетесь с подменой личности?

— В последнее время все чаще. Интернет сильно облегчает этот вид мошенничества, хотя он существовал всегда. Только раньше люди обычно шли на кладбище и узнавали дату рождения и смерти какого-нибудь покойника, а потом обзаводились документами на его имя. Сейчас мы ловим в основном парней, которые взламывают банковские сайты, скачивают информацию с онлайновых счетов от номера социального страхования до кредитной карты. Им даже из дома не надо выходить.

— Почему именно Гарри Стрэйт? — спросила я. — Чем он занимался в ЦРУ?

Чеснатт улыбнулась.

— Честно говоря, не знаю.

А если бы знала, ответила бы так же.

— Кто-нибудь уже пытался выдавать себя за Стрэйта?

— Простите, мисс Купер, но я здесь для того, чтобы задавать вопросы, а не отвечать на них.

Я взяла ее визитную карточку, чтобы позвонить, если что-нибудь вспомню, и уступила место Майку Чэпмену.

— Не расслабляйтесь, — сказала Лора. — Вас вызывает Батталья.

Прихватив со стола телефонные сообщения, я направилась в административное крыло. Роуз Мэлоун молча махнула на кабинет шефа.

— Садитесь. — Он вытащил сигару изо рта. — Сначала поговорим о том, как вы восприняли это известие. Я имею в виду смерть девушки.

Батталья был непроницаем. Обычно его не беспокоили чужие эмоции, но он чутко улавливал настроение своих сотрудников, если это угрожало делу. Иногда в самые трудные минуты он задавал мне какой-нибудь вопрос или давал советы, из которых следовало, что ему известно, в каком я состоянии.

— Наверно, недели через две все уляжется. Но пока мне не по себе. Смерть Пэйдж Воллис, будущее мальчика — все это ужасно. У вас есть что-нибудь для меня?

— Постарайтесь беречь себя, Алекс. Через неделю или две, когда все закончится, сделайте перерыв и…

— Я уже брала две недели отпуска, Пол.

— Маловато. Этот процесс вас измотал. Может, вам с Джейком съездить куда-нибудь?

Я кивнула. У Баттальи особое чутье на людей, он хотел выяснить, что происходит у нас с Джейком и могу ли я рассчитывать на поддержку дома.

— Хорошая идея, шеф. Что сказал окружной прокурор Вирджинии?

Сигара вернулась на место, и оставшуюся часть разговора Батталья вел половиной рта.

— Материалы, которые прислал вам его помощник, разумеется, подчистили. Из соображений национальной безопасности и прочее. Вы знаете, как некоторые из этих парней получили свои места.

Он заглянул в свои записи, которые сделал, когда обсуждал с прокурором по телефону вторжение в дом отца Пэйдж Воллис и ее схватку с преступником.

— Посмотрим, — сказал он. — Убитого звали Ибрагим Нассан.

— Копы сказали мне об этом в субботу вечером.

— Родился в Египте. Двадцать восемь лет. Почти два года прожил в Штатах.

— Он и вправду состоял в «Аль-Каиде»?

— Некоторое время провел в их тренировочных лагерях. Об этом узнали, когда обыскали его квартиру. Он снимал одноместный номер в одном из вашингтонских общежитий. Голые стены и компьютер. Судя по электронной почте, Нассан был связан кое с кем из видных террористов, но никаких следов его активной деятельности в Штатах не обнаружено.

— Семейный?

— Нет. Вообще-то он из хорошей семьи. Его родители были коммерсантами, отец учился в Оксфорде. Но парень все время бунтовал, без видимых причин.

— Значит, вторжение в дом отца Пэйдж действительно связано с тем, что мистер Воллис работал на ЦРУ?

— Ну, пока это нельзя утверждать. Просто рабочая гипотеза. Вы слышали, что в доме ничего не взяли?

— Разумеется, ведь взломщик не покинул дом. Им известно, что он искал?

— Говорят, что не знают. — Батталья перевернул страницу и продолжал читать. — Виктор Воллис. Кадровый дипломат. Исколесил всю Европу и Ближний Восток.

— Кажется, он бывал в Каире? Пэйдж об этом говорила.

— Да. Дважды.

— И работал на ЦРУ? — спросила я.

— А вот это пока не установлено.

— Когда он там был? Я имею в виду в Каире.

— Где Чэпмен? Нам бы очень пригодилось его знание военной истории. — Батталья полистал свои записи.

— Обязательно ему передам. Он у меня в кабинете.

— Второй раз Виктор Воллис жил в Каире с 1950 по 1954 год. Как раз в это время случился переворот, когда генерал Насер сместил короля и захватил власть в Египте.

— Короля?

— Фарука. Последнего короля Египта.

— Какую должность занимал тогда Воллис?

— Он был политическим советником в Американском посольстве. Кажется, одним из младших.

— А в первый раз?

— В середине тридцатых. Судя по всему, он только что закончил колледж. Но тогда Воллис не работал на правительство.

— Чем же он занимался?

— Он служил воспитателем. Королевским гувернером. Вы слишком молоды, чтобы помнить, кто такой Фарук, — сказал Батталья. — Это был паша-плейбой, испорченный принц, который стал потом развращенным монархом и поклонником нацистов. Я ненавидел его политику.

— И Виктор Воллис его учил?

— Почти три года, когда юный Фарук жил сначала в Александрийском дворце, а потом в Каире. Воллис поселился вместе с королевской семьей и обучал принца всем предметам. Иностранные языки, мировая история, география.

— У окружного прокурора есть предположения, что думают об этом взломе в ЦРУ? — спросила я. — Речь идет о политических интригах? Или о терроризме?

— Он говорит, что дело не закрыто. Никто ничего не знает. Они ищут связь между Виктором Воллисом и семьей Нассана, но если у ЦРУ есть такие сведения, оно не станет делиться ими с местным прокурором.

— Спасибо за помощь, — поблагодарила я, когда Батталья протянул мне конспект своего телефонного разговора. — Лора все перепечатает.

Я вернулась по главному коридору в свой кабинет, где Чэпмен беседовал с моей помощницей Сарой Бреннер.

— Федералы ушли? — спросила я.

— Да, — кивнул Майк.

— Я чувствовала себя круглой дурой. Ты описал мисс Чеснатт, как выглядел Гарри Стрэйт?

— Не слишком подробно, — ответил он и рассказал, что ему удалось вспомнить.

— Да, не лучше моего.

У Сары было свое мнение на этот счет.

— Такое впечатление, что вы описываете Питера Робелона.

— Или его клиента, Эндрю Триппинга, — сказала я. — Одного вполне можно заменить другим. На моих показаниях они далеко не уедут.

— Ладно, давайте пока забудем о Гарри Стрэйте и спустимся ко мне. Я как раз говорила Майку, что копы в штатском привели знакомого Куини Рэнсом, с которым тебе стоит поболтать.

— Кевина Бессемера? — спросила я.

— Нет, это было бы слишком хорошо. Но я уверена, ты захочешь его расспросить.

— Где они его нашли?

— Сегодня утром в квартире Рэнсом.

— Взлом? — спросил Майк.

— Нет. В этом весь фокус. Он открыл дверь своим ключом.

— Он арестован? — спросила я копа, который стоял перед кабинетом Сары. Задержанный ждал внутри.

— Не совсем. Мы не знаем, в чем его обвинить.

— Может, во взломе?

— Но у него был ключ, мэм. Он утверждает, что знаком с хозяйкой.

— Хозяйка мертва.

— Да, но он говорит, что она разрешила ему входить в квартиру.

— Только не в последнее время.

— Поэтому мы и привели его сюда. Решайте сами, что с ним делать.

— Лента перед дверью была на месте?

— Да, мэм. Наверно, он ее просто поднял и вошел.

— Ваш сержант не думает, что этого достаточно для ареста?

— Он говорит, ему платят не за то, чтобы он думал. Для этого есть адвокаты.

Я дождалась Чэпмена, и мы вместе вошли в маленький кабинет Сары.

— Меня зовут Александра Купер, — представилась я. — Это Майк Чэпмен. Он детектив, а я помощник окружного прокурора.

— Спайк Логан. — Парень сидел за столом Сары, положив голову на скрещенные руки. При нашем появлении он потянулся и зевнул. — Может, объясните мне, что тут происходит?

— С удовольствием, — сказал Майк. — А потом мы зададим вам несколько вопросов.

— Я арестован?

Майк посмотрел на меня.

— Нет, — ответила я.

— Вы хотите сказать — пока нет? — спросил Логан. — Я могу уйти?

Он встал, словно ожидая моей реакции.

Я отступила от двери, освободив проход.

— Ясно, — сказал он и снова сел.

— Мы хотим поговорить о Маккуин Рэнсом, — сказала я. — Может, начнем с того, что вы делали в ее квартире сегодня утром?

— Она меня пригласила. Назначила встречу. В одиннадцать часов.

— Что за встреча и когда вас пригласили?

— Я прихожу к ней каждый третий понедельник месяца. С начала года. Слушайте, копы мне сказали, что Куини мертва. Кто-то убил ее. У меня к вам больше вопросов, чем у вас ко мне.

Майк принес из холла два стула, и мы устроились для разговора со Спайком Логаном. Мне хотелось знать, для чего Куини регулярно встречалась в собственном доме с молодым человеком, но Майк перехватил инициативу.

— Значит, вы не знали, что мисс Рэнсом мертва, когда сегодня утром вошли в ее квартиру?

— Верно. Не знал. Меня месяц не было в городе. Я приехал вчера вечером. Вы сами должны рассказать мне, что тут произошло, ребята.

— Вы видели ленту, которую полиция повесила на дверь? — спросила я.

— Знаете, в Гарлеме эти ленты не такая редкость, как где-нибудь в Беверли-хиллз.

— Вернемся немного назад, — проговорил Майк. — Расскажите о себе. Кто вы, откуда знаете мисс Рэнсом, зачем приходили к ней.

Логан откинулся на спинку стула и вытянул ноги. Высокий худой чернокожий парень, усы, эспаньолка, очки в темной оправе, по нескольку серег в каждом ухе. Одет в джинсы и трикотажную рубашку.

— О себе? Мне тридцать лет. Родился здесь, в городе, окончил школу имени Мартина Лютера Кинга. Потом колледж. Сейчас учусь в аспирантуре.

— Где именно?

— В Гарварде. По программе для афроамериканцев.

— У вас есть какие-нибудь документы?

— Да, в машине, в бардачке. Водительские права.

— А студенческий билет?

— Я не числюсь в этом семестре. У меня академический отпуск.

— Где вы живете? Откуда приехали вчера вечером?

— Массачусетс. Оук-Блаффс.

Наверно, Логан заметил мою реакцию. Я посмотрела на Майка, обратил ли он внимание на этот адрес. Оук-Блаффс — один из шести городов на Мартас-Виньярд. У него необычная история, и последние сто лет он является чем-то вроде летней коммуны для афроамериканских ученых и интеллектуалов.

— С кем вы живете?

— Один, в доме дяди. Зимой присматриваю за помещением.

— Вас когда-нибудь арестовывали?

Логан заколебался, переводя взгляд с меня на Майка.

— Случалось.

— За что?

— Протесты, демонстрации в кампусе. Вы ведь все равно меня проверите, верно?

— Разумеется.

— Один раз — за ограбление. Но это была ошибка в опознании. Прокурор в Бостоне прекратил дело. Мой адвокат сказал, если копы спросят, привлекался ли я по этому делу, можно отвечать «нет», потому что, скорей всего, оно вычеркнуто из моего досье. Но я рассказал на всякий случай, а то вдруг все-таки всплывет, и вы решите, что я что-то утаил.

— Когда это было?

— Пять или шесть лет назад. С тех пор с законом никаких проблем.

— На что вы живете?

— У меня стипендия в аспирантуре.

— Но вы же сказали, что не учитесь в этом семестре.

— Ну, еще мне помогает мать. Я не плачу за квартиру, к тому же у меня отложены кое-какие деньги с прошлой работы. Не надо меня ни в чем подозревать, приятель. Возможно, я был единственным другом Куини. — Логан ткнул пальцем в Майка и выпрямился на стуле.

— Как вы с ней познакомились?

Логан скрестил руки на груди и уставился в потолок.

— В конце прошлой осени. Я проводил исследование в колледже. Мой отец двадцать лет назад погиб в автомобильной катастрофе, и мне всегда хотелось заглянуть в прошлое и проследить историю его семьи. Его дед приехал с севера, получил образование, открыл собственное дело. Я начал искать какие-нибудь сведения об этом человеке и других моих предках. Я долгое время копался в архивах Шомбургского центра. — Логан упомянул научный институт на бульваре Малкольма Икса, где изучали афроамериканскую культуру. — У них оказалась куча всяких материалов про моих дедушек и бабушек, фотографии из разных школ, клубов и профессиональных обществ в Гарлеме, где был запечатлен мой отец или его близкие.

— Вы родственник Куини?

— К сожалению, нет. Я хотел найти людей, знавших отца. Мать хранила его детские снимки, сделанные еще до их знакомства. На них я часто видел другого мальчика — по ее словам, это был его лучший друг. Мне казалось, что он вроде белый. На обороте стояло имя — Фабиан Рэнсом.

Я вспомнила фотографию Куини с сыном. От соседей Майк узнал, что он умер, когда ему еще не было десяти.

— Мне очень хотелось встретиться с этим Фабианом и расспросить его о детстве отца. В Шомбурге я просматривал газетные подшивки за сороковые и пятидесятые годы и наткнулся на снимки Маккуин Рэнсом. Я обратил внимание на имя, к тому же на нескольких фотографиях рядом с ней был Фабиан, которого я узнал по снимкам из нашего семейного альбома.

— Как вы ее нашли?

— Пришлось попотеть, — сказал Логан. — Ее не оказалось в адресной книге, а большинство местных забыли ее былую славу. Но в конце концов мне рассказали про старую даму, которая танцует для детей, помогающих ей по хозяйству.

— И как она вас встретила, когда вы постучали к ней в дверь?

Логан улыбнулся и провел ладонью по бородке.

— Вы знаете, она просто расцвела. Наверно, ей не хватало семейного тепла. Она так обрадовалась человеку, знавшему про ее сына, что буквально бросилась мне на шею, словно я сам ей родственник.

— Она помнила вашего отца?

— Да, и рассказала о нем много интересного. Тысячу историй, которых я никогда бы не услышал, если бы не эта встреча. Раз в месяц я приезжал сюда с Виньярда, и она ставила мне музыку — не кассету или диски, а старый винил. Я привозил ей разные вкусности, какие она любила: бамию, рис с бобами, плоды баобаба, пирог с лаймом. Мы разговаривали часами, потом она разогревала еду, и мы садились есть, продолжая, как она выражалась, застольную беседу.

— Вы написали труд по истории семьи? — спросил Майк. — Можно снять с него копию?

— Вы про работу о моем отце? Я ее не закончил. Куини направила мои мысли в другую сторону.

— В какую?

Логан взглянул на Майка.

— Я влюбился.

— В кого?

— В нее! — Он откинулся на спинку стула и хлопнул руками по коленям. — Это были удивительные встречи. Я убедил ее рассказать мне о своем прошлом. Мы сделали несколько аудиозаписей, потом я использовал их для диссертации в колледже. Не то, что касалось ее лично, а разные факты, связанные с моей семьей…

— Но почему? Что вас так в ней привлекло? — спросил Майк, пока я вспоминала фотографии в спальне Куини Рэнсом, где она была изображена в костюмах и без них.

— В Куини? У нее была удивительная жизнь.

Логан оживился и, размахивая руками, рассказал нам о детстве Куини в Алабаме, о том, как она сбежала из дома и приехала в Нью-Йорк, чтобы стать танцовщицей.

— В настоящем театре? — спросил Майк.

— Она мечтала об этом. Но все вышло по-другому, детектив. В сороковые годы у цветной девушки практически не было шансов устроиться на Бродвее.

— Однако она знала Джозефину Бейкер.

— А, вы видели снимки в ее квартире? В жизни не встречал такой красивой женщины. Кто-то указал на нее Бейкер, в самом начале Второй мировой войны. Джозефина тогда возобновила «Шоколадного денди», постановку, которая прославила ее в двадцатых. Она устроила прослушивания в Нью-Йорке. Куини хотела получить место хористки, но оказалось, что у нее данные звезды. И она сразу взлетела на вершину.

Майк вспомнил фотографии, которые мы рассматривали в доме Рэнсом.

— Куини выступала перед солдатами во время войны?

— Да. Она ездила повсюду, сначала вместе с Джозефиной Бейкер, потом сама. Вы знаете, что де Голль наградил их орденом Почетного легиона?

— Нет. Это интересно.

— Все записано у меня на пленку. В войну Куини и Бейкер работали на разведку. Знаменитостям было проще путешествовать, чем кому-либо другому. Она говорила, что даже возила из Англии в Португалию секретные военные отчеты, написанные симпатическими чернилами на ее пластинках. В общем, та еще была штучка.

— А что насчет де Голля?

— Бейкер сотрудничала с французским Красным Крестом, принимала активное участие в Сопротивлении. Потом подключила Куини. Особенно хорошо им удавалось использовать свои специфические… скажем так, достоинства, чтобы получать у иностранных сановников визы для молодых женщин, бежавших из Восточной Европы. Вдвоем они спасли много жизней.

— Это была опасная работа, — сказал Майк.

— Да, ей нравился риск. Она ничего не боялась. Наверно, это был второй смелый поступок в ее жизни.

— Понятно. А первый?

— Сбор сведений для американского правительства.

— Шпионаж?

— Точно.

— Сведений о ком?

— О короле Египта.

— О Фаруке? — спросила я, застыв на месте.

— Да, мэм, о Фаруке. «Ночной бражник» — так она его называла. Куини Рэнсом была любовницей короля, мисс Купер.

Джозефина Бейкер, «Негритянское ревю», французское Сопротивление и генерал де Голль. Я вспомнила парижский ярлычок на старой норковой шубе, которую украла Тиффани, потом инициалы «Р дю Р» и начертила их пальцем на зеленой поверхности стола.

— «Рэнсом дю Руа», — сказала я Майку Чэпмену. — По-французски это значит «королевский дар».

Не прошло и получаса с тех пор, как Батталья упомянул имя Фарука. Отец Пэйдж Воллис учил принца-плейбоя в середине тридцатых. Потом он работал в Египте как раз в те годы, когда Фарука низложили. Я не успела рассказать все это Майку до того, как мы отправились к Спайку Логану.

— А где сейчас пленки с рассказами Куини? — поинтересовался Майк.

— В банковском сейфе на Мартас-Виньярд.

В голове у меня роились вопросы, и мне не терпелось вмешаться в разговор. Но я не хотела прерывать Логана и выходить из комнаты, чтобы ввести Майка в курс дела. С другой стороны, не стоит показывать Логану, что его показания очень важны.

— Вы можете нам их предоставить? — спросил Майк.

Логан заколебался.

— Мисс Купер выпишет вам заявку.

Эта заявка не имела силы в штате Массачусетс, к тому же потребуется несколько дней, чтобы пробить такой документ через местного прокурора, но Логан об этом не знал.

— Я подумаю, — ответил Логан.

— А что вас беспокоит?

— Там есть кое-что личное о Куини, мистер Чэпмен. Через Шомбург я подписал с ней договор, согласно которому ее рассказы о частной жизни можно опубликовать лишь через двадцать пять лет после ее смерти. В них упоминаются многие известные люди, и кое-кто из них еще жив.

Я наступила Майку на ногу, намекнув, что пора оставить разговор о пленках. У меня был законный способ получить эти записи и прослушать их.

— Что бы вы хотели узнать о мисс Рэнсом? — проговорила я.

Я подумала, что, сделав беседу двусторонней, нам будет легче вытянуть из Спайка Логана побольше сведений.

Он спросил, как умерла Куини, не было ли желающих забрать ее тело или что-нибудь из вещей, как далеко мы продвинулись в расследовании.

Удовлетворив его интерес, я снова потянула одеяло на себя.

— Мне очень понравилась история с египетским королем. Вы знаете, как все это началось?

Майк Чэпмен встал и открыл дверь.

— Все женщины помешаны на принцах и королях. Простому парню ничего не светит, будь ты хоть писаным красавцем. Кто-нибудь хочет кофе?

— Да, пожалуйста. Мне две порции. А вам, Спайк?

— Можно сэндвич и содовую?

— Конечно. Сейчас принесу.

Логан с явным удовольствием говорил о Маккуин Рэнсом.

— Это Джозефина Бейкер обеспечила ей выступления в Европе. Там у цветных артистов никогда не возникало таких сложностей, как в нашей стране.

— Она танцевала в Париже?

— Да, все началось с «Фоли-Бержер». Потом они вступили в Сопротивление, и Куини исколесила всю Европу. Фарук стал королем в 36-м, но к 39-му году контроль над Египтом установила Великобритания. Роммель тогда сидел в пустыне и готовился к вторжению, так что союзники отправили египтян защищать Суэцкий канал и захватили власть в стране.

— А что стало с Фаруком?

— Его оставили в качестве марионетки. Ему еще не исполнилось тридцати, и его состояние оценивалось в сто пятьдесят миллионов долларов. Он жил во дворце из пятисот комнат, покупал себе роскошные игрушки — вроде яхт, аэропланов, лошадей и гоночных машин — и развлекался с женщинами.

— Он был женат?

— Не слишком счастливо.

— Как с ним познакомилась Куини?

— Ее отправили в Египет, вероятно, с концертами для армии. Это было в конце войны, в 45-м году. Она выступала в Каире, в любимом ночном клубе короля — «Оберж-де-Пирамид».

— Фарук во время войны ходил по клубам?

— За это его и прозвали «Ночным бражником».

Чэпмен называл так городских бездельников, которые всю ночь слонялись по улицам и искали приключений на свою голову.

— Он каждую ночь закатывал пирушки, с икрой, шампанским, джазом и танцем живота. Наверно, после Геббельса и Муссолини, для которых он устраивал частные экскурсии в пирамиды, больше всего ему нравились танцовщицы.

— Значит, Куини получила задание соблазнить Фарука?

— Для нее это было что-то вроде вызова. Она думала, он на нее не клюнет.

— Трудно в это поверить, глядя на ее фотографии.

— Ему нравились блондинки, мисс Купер, и не старше шестнадцати. А Куини уже вышла из этого возраста, и кофе в ней было побольше, чем молока.

— И что произошло?

— Куини Рэнсом стала танцевать. Она вышла на сцену и продемонстрировала все, на что было способно ее потрясающее тело.

Я вспомнила ее фото в костюме Шахерезады и представила, как она танцевала в этом наряде перед Фаруком.

— После выступления один из телохранителей зашел за кулисы и пригласил ее к королю. Фарук принял ее стоя и, когда она сделала реверанс, достал из кармана ожерелье и надел ей на шею. «Это ваш пропуск в мой дворец, — сказал он. — Сегодня ночью охрана проводит вас ко мне».

Логан рассмеялся.

— Она говорила, что сразу сняла ожерелье и стала его рассматривать. Оно было все усыпано сапфирами величиной с перепелиное яйцо. Потом Куини положила украшение в супницу и сказала королю: «Боюсь, вы перепутали меня с моей героиней, ваше величество. Она шлюха. А я танцовщица».

— И ушла?

— Да, спокойно удалилась из дворца и вернулась в представительство Красного Креста, где жила в то время. Фарук несколько дней подряд являлся в клуб и пытался задобрить ее подарками, но она не хотела его видеть. Только когда он пришел с пустыми руками и принес ей свои извинения, Куини согласилась с ним поговорить. — Логан помолчал. — Несколько недель она разыгрывала недотрогу. Требовала, чтобы он ухаживал за ней по-настоящему.

— А потом?

— Она стала фавориткой короля. Ночи во дворце, круиз по Нилу, высшее общество Каира и Александрии, где в то время собирались очень интересные люди. В Египте находилась большая американская колония. Куини рассказывала, что Фарук приглашал американцев на просмотр последних голливудских фильмов вроде «Касабланки» или на концерты, где исполняли песни из новейших бродвейских мюзиклов типа «Оклахома!».

— Это была работа или любовь?

— Началось все с задания. Куини собирала всю секретную информацию, которую только можно раздобыть в спальне. Она была с Фаруком, когда Рузвельт и Черчилль заезжали к нему после Ялтинской конференции. Жена Фарука даже покинула дворец.

— Из-за его связи с Куини?

— Не совсем. В основном из-за того, что не смогла произвести наследника. У нее было три дочери, но она не родила сына, который был нужен Фаруку, чтобы обеспечить будущее династии. Поэтому Куини безраздельно царила в сердце короля и пользовалась его полным доверием. В конце концов она в него влюбилась.

— Она говорила, почему?

Логан на минуту задумался.

— Тогда он еще не был жалким старым изгнанником и обжорой в триста пятьдесят фунтов весом, каким его запомнили много лет спустя. Куини показывала мне фото на обложке «Таймс», с его коронации, когда Фарука считали своего рода великой надеждой Ближнего Востока. Прекрасный принц из страны фараонов. Он был умен, образован, говорил на семи языках, купался в роскоши и любил женщин.

— Сапфиры, наверно, тоже сыграли свою роль.

— Куини всегда смеялась, вспоминая об этом, — сказал Логан. — Ожерелье, которое он пытался подарить ей в первую ночь, оказалось подделкой. Отправляясь по ночам в город, Фарук всегда брал с собой фальшивые драгоценности, чтобы раздавать танцовщицам и проституткам. Он владел миллионами, но предпочитал экономить на женщинах. Наверно, ему нравилось, что Куини было наплевать на все его сокровища: бриллианты, машины, все остальное.

— Остальное — что?

— Фарук был коллекционером. Собирал необычные, дорогие, причудливые вещи. Он хотел иметь все, что попадалось ему на глаза.

— Что конкретно он коллекционировал?

— По словам Куини, все подряд. Например, порнографию, вы об этом слышали?

— Нет. Не слышала.

— Вам никто не говорил о снимках в спальне Куини?

— Работы Джеймса Ван дер Зее?

— Нет, о других. Ван дер Зее был великим фотографом, его работы — настоящая классика. В Шомберге есть полное собрание — поразительный артистизм и элегантность.

Я не стала говорить Логану, что убийца придал телу жертвы ту же позу, в какой ее запечатлел выдающийся фотограф. Возможно, он уже об этом знал.

— О какой порнографии вы говорите?

— У короля Фарука была самая дорогая порнографическая коллекция в мире. Эротическое искусство, всякие предметы и устройства, часы с совокупляющимися парами на циферблате. Непристойные галстуки, игральные карты, штопоры, календари. Потом ему в голову пришла блестящая мысль использовать Куини в качестве порномодели.

— И она согласилась?

— Поначалу да. Ей нравилось демонстрировать свое тело. Но когда король потребовал совершать половые акты с другими мужчинами, чтобы запечатлеть их для своей коллекции, она отказалась. Наотрез. После этого их отношения пошли на спад.

— А что стало с порнографией?

— Уезжая в 1946 году из Египта, Куини забрала с собой все снимки, какие смогла. После смерти Фарука, когда остальную часть коллекции выставили в «Сотби», она связалась с аукционом и хотела купить несколько фотографий, чтобы они не стали достоянием публики. Но в последний момент коллекцию сняли с торгов вместе с другими вещами короля. Она так и не узнала, что с ними случилось. Но для нее это было уже неважно. Ее дух был сломлен.

— Почему?

— Из-за Фабиана, ее сына.

— Он умер?

— Да. Заболел полиомиелитом. Детский паралич. Это произошло в 1955 году, за несколько месяцев до появления вакцины. Незадолго перед аукционом.

Я сопоставила даты.

— Постойте, так Фабиан был…

— Сыном короля Фарука. Наследником трона.

Некоторое время мы молчали.

— Этот светловолосый мальчик с белой кожей — копия своего отца, — сказал Логан. — Я покажу вам фотографии.

— Представляю, в каком она была отчаянии.

— Она не могла говорить об этом без слез, мисс Купер. Еще до беременности Куини знала, что она просто очередная пассия в длинном списке королевских наложниц. Вместе с женами британских дипломатов и девицами, исполнявшими танец живота. Две фаворитки Фарука были еврейками, — в то время Египет сильно отличался от того, каким стал сейчас, — но ни одна из них не претендовала на трон.

— Когда она уехала, Фарук знал, что Куини беременна?

Он покачал головой.

— Она была слишком гордой, чтобы рассказать королю. Но после рождения сына Куини отправила ему несколько снимков, зная, как страстно он хотел иметь наследника и как сильно ребенок похож на юного Фарука. И насчет буквы «Ф» она тоже позаботилась.

— Что?

— Король Фуад, отец Фарука, как-то ходил к гадалке, и та предсказала ему, что процветание его рода зависит от буквы «Ф». Фуад решил, что все члены королевского семейства должны носить имена согласно этому пророчеству — сам Фарук, его сестры Фозия, Фаиза, Фаиха и так далее. Он даже жену заставил сменить имя. Куини думала, что таким способом привлечет его внимание. «Посмотрите, вот Фабиан, ваш принц».

— Фарук ей ответил?

— Она больше не получала от него известий. Позже он развелся и женился на шестнадцатилетней девушке, которая в конце концов родила ему сына, еще одного Фуада.

— Фарук общался с Фабианом? Помогал ему?

— Куини не просила у него денег. Ей хотелось, чтобы он просто услышал о мальчике и признал, что она сделала то, чего не удалось его законной жене.

— Но на что она жила? Продолжала танцевать?

— Какое-то время.

Логан замолчал и стал поглаживать свою эспаньолку. Очевидно, размышлял, как лучше поступить. Потом он откинулся назад и полез в карман джинсов.

— Куини подарила мне их в июне, на мой день рождения. — Он протянул мне карманные часы.

Это была вещица из чистого золота, с инициалами на крышке. — «Ф. Р.».

— «Фарук Рекс», король Фарук, — сказал Логан. — Подарок от его приятеля, герцога Виндзорского.

— Фарук дарил такие вещи Куини?

— Не совсем, — улыбнулся Спайк Логан. — Перед отъездом в Гарлем она решила устроить небольшое ограбление. И стянула у короля эту штуковину.

Маккуин Рэнсом украла золотые часы у короля Египта. Чем еще могла ответить ему брошенная и униженная женщина перед возвращением домой?

— А она не говорила, — спросила я, — брала ли у Фарука еще какие-то вещи до отъезда?

— Вообще-то все началось как простая шалость. В то время ходила известная история о том, как Фарук выпустил из тюрьмы знаменитого карманника, промышлявшего в Александрии. В обмен король потребовал от него несколько уроков воровского искусства. Преступник согласился и стал обучать его величество воровству, навесив на карманы маленькие колокольчики, которые звонили при каждом неловком движении руки. Вскоре Фарук вполне освоил это ремесло. Вы когда-нибудь слышали о часах Черчилля?

— Нет.

— Черчилль посещал воинские части и заехал на ужин к Фаруку, который за коктейлем потихоньку вытащил часы из жилета премьер-министра. Только вечером, когда Черчилль спросил, который час, король достал из кармана его собственные часы и назвал время.

Я рассмеялась, представив эту картину.

— Фарук решил, что будет забавно научить этому ремеслу и Куини. Однажды она стянула серебряный портсигар у Ноэль Ковард, в другой раз — кошелек Джека Бенни, который тот таскал во внутреннем кармане смокинга, когда приезжал выступать перед войсками.

— Но, похоже, она зашла немного дальше.

Лицо Логана стало серьезным.

— Она догадывалась, что ее ждет, мисс Купер. Король утрачивал к ней интерес, беременность грозила потерей работы, а впереди было возвращение в Штаты и трудная жизнь в Гарлеме.

— Она рассказала вам, что прихватила при отъезде?

Логан забарабанил пальцами по столу.

— Точно не помню.

Похоже, он понял, что представляет Куини в невыгодном свете.

— Ну, хотя бы в общих чертах. — Я хотела получить эти пленки раньше, чем он успеет их стереть или уничтожить. — Не волнуйтесь, срок давности по ее делу давно истек, — продолжила я с улыбкой. — Мне очень нравится эта история.

— Я не единственный, кто об этом знает, — сказал Логан, словно оправдывая свою болтливость. — Она увезла кое-какие украшения. Фарук действительно делал ей подарки, пока они жили вместе. Но я думаю, что под конец она решила забраться в тайник, где он хранил свои главные сокровища. Чтобы потом продавать или закладывать их и жить на эти деньги. Фарук собирал еще редкие марки и старые монеты, но она не знала об их ценности.

Он взглянул на меня, словно хотел проверить мою реакцию, прежде чем говорить дальше. Я хранила невозмутимый вид.

— На одну из этих драгоценностей она жила почти десять лет.

Я невольно подняла брови. Спайк продолжал:

— Вы знаете, что такое яйцо Фаберже, мисс Купер?

Эти усыпанные драгоценностями безделушки Карл Фаберже делал для русских царей. Те вещицы, что пережили революцию, покупали и продавали богатейшие люди мира.

— Конечно. Фарук их тоже собирал? И Куини стащила у него яйцо Фаберже? Я все больше восхищаюсь ее вкусом.

Но Спайка Логана не волновало, одобряю я поступки Куини или нет.

— Она продала его в Лондоне какому-то антиквару. Я пытался разыскать его следы в Интернете, но ничего не нашел. Куини шутила, что Фарук не только был курицей, которая несла золотые яйца, но и клал эти яйца туда, где они плохо лежали. На деньги, полученные за яйцо, они с Фабианом продержались почти десять лет, до смерти мальчика. Но с продажей других вещей у Куини возникли трудности, ведь она не могла доказать, что является их владелицей. Скупщики понимали, что вещи краденые, иначе она могла бы безбедно прожить весь остаток дней.

— Фарук обнаружил пропажу? Он посылал в Штаты своих людей, чтобы разыскать Куини и вернуть украденное?

— Вы знаете французский? — спросил Спайк.

Я кивнула.

— Touche pas! Что это значит?

— Не трогать, — ответила я.

Он подался вперед и понизил голос для большего эффекта.

— Когда король хотел поиграть со своими игрушками, он посещал особые комнаты во дворце и брал с собой Куини. Там было множество огромных залов. Они часами сидели на разбросанных по полу шелковых подушках. Фарук позволял ей играть ожерельями и диадемами, запускать пальцы в золотые украшения и держать в руках кубки работы Фаберже. Но когда дело доходило до самых ценных и редких предметов, которые стоили баснословных денег, он кричал: «Touche pas! Touche pas!» Ей не разрешалось к ним даже прикасаться. Кубки Фаберже трогать можно, а яйца — нет.

— Так она узнала, что представляет наибольшую ценность.

— Верно. Куини говорила, что перед самым отъездом решила в последний раз заглянуть в сокровищницу. Она подумала, что у Фарука полно всякой всячины и, если она потихоньку что-нибудь возьмет, он даже не заметит. Но теперь Куини обращала внимание только на те вещи, до которых раньше ей не разрешали дотрагиваться. Из всей коллекции драгоценных яиц она взяла лишь одно. Так же Куини поступила с камнями и другими украшениями. Открывая свои шкафы и сундуки, король по-прежнему видел сотни сверкающих предметов, а пересчитывать их у него не было привычки. Самое забавное, что Фарук, скорее всего, так и не узнал, что она что-то похитила.

— И у нее не возникло сложностей с вывозом украденного из Египта?

— Нет. Фарук нашел себе девицу помоложе, война уже закончилась, а все окружение короля только радовалось, что Куини покинула дворец. Самые ценные предметы она положила в сумочку, остальное спрятала в багаже, села на ближайший самолет в Португалию и вернулась домой.

— Что стало с остальными сокровищами?

— Она жила на деньги, вырученные от их продажи. Когда умер Фабиан и Фарук не ответил на ее письмо, Куини погрузилась в глубокую депрессию. Она пять лет провела в частной психиатрической лечебнице в Коннектикуте. Это съело почти все сбережения.

— А оставшаяся часть?

— У нее не было прав на эти вещи, поэтому ей пришлось продавать их разным темным личностям. Она не могла доказать… как вы это называете?

— Происхождение.

— Да. Несколько редких марок пошли за бесценок на черном рынке. И еще иностранные монеты. Они могли представлять ценность как часть коллекции, а так она отдавала их практически по номиналу. В конце концов у нее не осталось ни гроша.

Я подумала, почему Спайк Логан расспрашивал нас о судьбе ее имущества. Зачем он пришел в пустую квартиру и что мог искать, когда его задержала полиция?

— Как вам кажется, Спайк, у нее могло сохраниться что-нибудь из вещей Фарука? Что-то, о чем она вам не говорила? Или просто не знала, что они представляют ценность?

Он снова вытянул ноги и скрестил руки на груди.

— Вряд ли. Я бы знал об этом. Куини доверяла мне, мисс Купер. Часы, которые она мне подарила, скорей всего, последнее, что у нее осталось.

Она ему доверяла, но должны ли верить мы?

— Вы когда-нибудь видели норковую шубу? — спросила я.

Он покачал головой.

— В доме Куини? Нет. Правда, я никогда не заглядывал к ней в шкафы, и мы не выходили на улицу зимой. Можно посмотреть ее старые фотографии, наверняка там что-нибудь найдется. Я бы не удивился, если бы у нее была шуба. Наверно, в молодости она любила меха.

Майк вернулся с ланчем для Логана.

— Не возражаете, если я покину вас на несколько минут? — Я вышла из комнаты вместе с Майком.

Мы поднялись в мой кабинет, и я рассказала Майку все, что сообщил мне Логан.

— Полицейские не говорили, чем занимался Логан, когда они вошли в квартиру? — Я сняла крышку со стаканчика и отхлебнула горячий кофе, который принес Майк.

— Шнырял по дому. По-твоему, он не знал о смерти Куини, когда заявился к ней домой?

— Пока я могу полагаться только на его показания. Мы сверим их с записями телефонных разговоров и узнаем, правда это или нет.

— Хочешь сдержать слово? — спросил Майк. — Отпустишь его домой?

— У нас есть только незаконное вторжение. Ни один судья не выдаст ордер на арест. Наверно, лучше попытаться расположить его к себе, показав ему свое доверие.

— У тебя полно знакомых на Виньярд. Попроси местную полицию приглядеть за ним.

— Меня волнует не столько Логан, сколько его пленки в банковском сейфе. Я хочу добраться до них прежде, чем он успеет с ними что-нибудь сделать. Возможно, некоторым словам Куини он не придал значения, а нас это может навести на след. Я сейчас же займусь этим. Узнай, как с ним связаться, пока он не ушел, ладно? И не забудь про ключ от квартиры.

— Хочешь ухватиться за золотые часики герцога Виндзорского?

— Вот именно.

Сара Бреннер сказала, что поможет уладить юридические формальности между двумя штатами, поскольку именно ей поручено расследовать убийство Рэнсом для большого жюри. Я позвонила в полицию Оук-Блаффс и дала им наводку на Спайка Логана.

Вешая трубку, я увидела, что в дверях между своим столом и приемной стоит Лора и выпроваживает какого-то мужчину, чтобы сначала выяснить, захочу ли я его принять.

— Ну и народ, — сказала она, входя в мой кабинет. — Теперь что, не принято договаривается о встрече по телефону? К вам пришел Питер Робелон и вместе с ним другой адвокат, мистер Хойт. Они были поблизости и решили узнать, не уделите ли вы им несколько минут.

Я вышла со своим кофе из кабинета, теряясь в догадках, какую тактику для затягивания дела они придумали на этот раз.

Оба адвоката встали, когда я вошла в приемную.

— Алекс, я сожалею о том, что случилось с Пэйдж Воллис. Мы оба вам сочувствуем.

Я посмотрела на них с каменным лицом.

— Вы слишком рискуете моим доверием, ребята. До сих пор я принимала вас более или менее серьезно. Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы выразить мне соболезнования?

— Не надо, Алекс, — сказал Хойт. — Нельзя терзаться из-за каждого клиента. Вы не должны себя винить…

— Я себя не виню, будьте спокойны. — Не лезь ко мне в душу, подумала я, бросая на него гневный взгляд. — Виноват убийца.

— Грэм допек меня за эти выходные, Алекс. Последние два часа я провел с Эндрю Триппингом. Я подумал, может, нам стоит вернуться к старому разговору о частичном признании вины, особенно теперь, когда обстоятельства дела так драматично изменились? Не хотите присесть?

Я придвинула стул и села за стол.

— Мы уже убили уйму времени на эти переговоры, Питер. Не стоит начинать все сначала. С какой стати Триппинга вдруг проняло?

— Все дело упиралось в девушку. При всем уважении, Алекс, даже если он признает себя виновным в изнасиловании Пэйдж Воллис, в тюрьму его не посадят. Она мертва. Неужели вы не понимаете, что обвинение в изнасиловании ни к чему вас не приведет? Все кончится отменой разбирательства из-за процессуальных нарушений.

Я еще не успела выяснить, есть ли у меня юридические основания для продолжения дела, если мне вдруг повезет и Даллес откровенно расскажет обо всем, что произошло тем вечером. Медицинские свидетельства и анализ ДНК доказывали факт полового сношения. Возможно, Даллес подтвердит наличие угроз. Но, конечно, шансы невелики. Я не ответила.

— Предположим, я обращусь с ходатайством исключить из обвинительного акта пункт об изнасиловании, — продолжал Робелон. Хойт безмолвствовал. — Я не прошу об этом вас. Просто внесу свое предложение, а вы сможете его опротестовать. Протест запишут в протоколе, ваша совесть останется чиста, а Моффет поступит, как сочтет нужным. Вот мой план.

— Похоже, вы с ним уже обо всем договорились. Частным образом.

Я была уверена, что в мое отсутствие судья дал Робелону добро.

— Вы слишком эмоционально на все реагируете, Алекс. У Моффета нет выбора, — заметил Робелон. — Если говорить начистоту, и у вас тоже.

— А обвинение в издевательствах над Даллесом? Эндрю готов его признать?

— Думаю, если мы насядем на него вместе с Грэмом, он согласится. Это будет мисдиминор[13] — насильственные действия третьей степени.

— А тюрьма?

За избиение сына Триппинг получил бы не меньше года.

Робелон задумался, покусывая губы.

— Мы только начали обсуждать с ним эту тему. Когда речь шла об изнасиловании, ему грозила тюрьма штата, и об этом не могло быть речи. Другое дело — городская тюрьма. Я думаю, мы его уговорим.

— Почему вы передумали? Я хочу сказать — кроме убийства Пэйдж Воллис?

Мне ответил Грэм Хойт.

— Эндрю Триппинг понимает, что воспитание сына ему не по зубам. Он его любит — или хочет любить, но воспитатель из него никакой. Публично он этого не признает, но мне кажется… можно говорить без протокола?

— Конечно.

— Мне кажется, он готов признаться в этом мне и Питеру. Эндрю такой же, как все отцы. Он хочет для своего ребенка лучшего будущего. В частной беседе мы все это обсудим.

— А другие адвокаты? — Я имела в виду Нэнси Таггарт и Джесса Ириззари из службы опеки и попечительства. — Они пойдут на сделку?

— С ними мы еще не говорили. Сперва вы должны дать согласие, — ответил Робелон.

— Триппинг сделает официальное заявление?

Я хотела от него полного признания вины, а не извинений или ласковых слов.

— Мы его уломаем.

— В среду утром, когда начнется заседание?

— Да, но… — начал Робелон.

— Так я и знала, что будет «но». Почему у вас всегда камень за пазухой? — спросила я. — Что на этот раз?

— Он признает свою вину в среду утром. Расскажет про телесные повреждения и синяки. Мы готовы пойти на все ваши условия. Но исполнение приговора отложат на три недели. Пусть приведет дела в порядок, увидится еще разок с мальчиком…

— Не пойдет.

— Что значит не пойдет? Его обвинят в мисдиминоре. Ему нужно время, чтобы уладить проблемы, позаботиться об имуществе, распорядиться об оплате счетов на время заключения. Прокуратура никогда не возражала против таких вещей.

— Дело в мальчике, Питер. Я не хочу, чтобы он виделся с ребенком.

— Один раз. Под наблюдением. Вам предоставят все отчеты. Вы же знаете, Даллес его любит. С каких это пор вы начали разбираться в детской психологии, Алекс? Мы пригласим на встречу доктора Хуанг. Эндрю нужно хоть раз повидаться с мальчиком. Попросить у него прощения, объяснить, почему им лучше побыть врозь, пока он не сможет забрать его домой. Черт возьми, откуда вам знать, что чувствует ребенок, когда отца сажают в тюрьму из-за его жалоб докторам?

Мне нечего было ответить на тираду Питера. Возможно, это единственное свидание под пристальным наблюдением специалистов действительно поможет мальчику прийти в себя.

— Мне надо посоветоваться с нашими психологами, — сказала я.

Грэм решил проявить дипломатичность.

— Алекс, мы понимаем, что сейчас уже конец дня и мы застали вас врасплох. Подумайте об этом вечером, обсудите завтра с вашими людьми, и давайте к среде решим это дело. Я уверен, что частичное признание вины будет идеальным решением для всех.

— Кроме Пэйдж Воллис, — заметила я. После смерти девушки ее интересы, похоже, никто не собирался учитывать. — Наверно, я создаю себе лишние проблемы и рискую упустить возможность посадить Триппинга в тюрьму, но мне хотелось бы узнать, причастен ли он к смерти Воллис.

— Господи, Алекс! — воскликнул Робелон. — Будь у вас против него хоть малейшая улика, вы и ваши головорезы уже давно упекли бы его за решетку! Попробуйте пойти в суд и предъявить ему обвинение в убийстве, которое вам нечем доказать! Это вопиющий непрофессионализм.

Робелон вскочил на ноги, но Хойт усадил его обратно, толкнув ладонью в грудь.

— Нам всем нужно отдохнуть, — заметил он. — Давайте закончим все до выходных. Гретхен уже в пути. Надо ехать за город.

— Гретхен? — переспросила я, сбитая с толку этим внезапным переходом.

— Ураган «Гретхен». Завтра он дойдет до Внешней Банки,[14] а потом, скорей всего, обрушится на побережье и здорово потреплет мыс и острова. Вот что означают эти тучки. — Хойт показал в окно на скопление серых облаков.

— Надо же, я их не заметила. Кажется, с утра не выглядывала на улицу.

— Мне придется срочно лететь в Нантакет, чтобы позаботиться о яхте. А вы подумайте о доме, — предупредил он.

Хойт давал мне возможность сменить тему и замять неприятный разговор с Робелоном. Я не собиралась отказываться от своих слов в адрес Триппинга. Детективы не исключали его кандидатуру в расследовании убийства Воллис.

Я решила остаться на нейтральной территории. Беседа с Логаном напомнила мне о нашей оживленной дискуссии в Нью-Йоркском яхт-клубе.

Мы закрыли дверь приемной и направились к лифтам.

— У меня к вам вопрос, Грэм. В субботу вы говорили мне о своем пристрастии к великим коллекционерам. А кто, по-вашему, лучший коллекционер двадцатого века, не считая Дж. П. Моргана?

Робелон мрачно шел за мной и Хойтом. Хойт ответил:

— Нельсон Рокфеллер, Арман Хаммер, Уильям Рэндольф Херст, Малкольм Форбс. Десятки других, менее известных. Ищете богатого мужа?

— Не мужа. Скорей венец. Как насчет короля Фарука?

— Что вы сказали о Фаруке? — встрепенулся Робелон.

Передай своему клиенту, что я иду по следу, подумала я.

— Я спросила Грэма, что он коллекционировал.

— Это как-то связано с Пэйдж Воллис? — поинтересовался Хойт.

— Нет, нет. С совершенно другим делом.

— Он был одним из самых странных собирателей в истории, — ответил Хойт. — Есть вещи, которые принято коллекционировать. Драгоценные камни, марки, редкие монеты…

Робелон вмешался в разговор.

— Машины. Кажется, это он любил красные машины?

Хойт кивнул.

— У него была страсть к красным автомобилям. Ярким, томатного оттенка. Фарук покупал их сотнями. Он издал закон, запрещавший жителям Египта иметь красные автомобили, и когда солдаты видели проносившуюся по городу алую машину, они знали, что это король.

— Невероятно.

— И еще старинное оружие. Он в нем души не чаял.

— Как Эндрю Триппинг? — спросила я.

Возможно, Фарук вдохновил его на все эти дротики, сабли и кинжалы, которыми он увешал квартиру.

— У короля вещи были поизысканней. И гораздо дороже. Если вам действительно интересно, посмотрите в старых аукционах. Есть каталог «Сотби» на тысячу с лишним страниц, туда вошли только те предметы, которые Фарук не смог вывезти из страны, когда сбежал в 1952-м.

— А порнография? — спросила я.

Интересно, мог ли какой-нибудь сексуальный маньяк совершить убийство ради ценной коллекции эротического искусства, часть которой, по мнению Спайка Логана, находилась в квартире Куини на момент ее смерти?

— Сколько угодно. Правда, ее почему-то сняли с торгов перед самым аукционом, — сказал Хойт. — Странность Фарука в том, что наряду с этим он собирал всякое барахло. Скрепки для бумаг, этикетки от бутылок с кетчупом, трости, пузырьки из-под аспирина. Это не мой герой, Алекс. Я предпочитаю более разборчивых, вроде Моргана.

— Фотографии с автографом Адольфа Гитлера, — подал голос Робелон. — Жирный ублюдок их тоже собирал.

— Почему все знают о Фаруке, кроме меня? — вздохнула я.

— Для Питера это вполне естественно, — отозвался Хойт. — Думаю, поэтому Эндрю заинтересовался им в колледже.

— Мой отец англичанин, — пояснил Робелон. — Работал за границей на правительство.

— В Египте?

— Нет, в Риме.

— А какое это имеет отношение к Фаруку? — удивилась я.

— Он там умер. В 1965 году, в изгнании, — сказал Робелон.

— Давайте отложим этот разговор. Без выпивки тут не обойтись, Алекс. Может, так нам удастся вытянуть правду из моего школьного приятеля. Питер уверяет, что его отец служил всего лишь атташе в посольстве. Но Эндрю клянется, что Робелон-старший был лучшим английским шпионом в Европе.

— Не заметила, как день пролетел, — сказала я Майку, сидевшему в кресле за моим столом.

На часах была половина седьмого, в коридорах мрачно и тихо.

— Расскажешь за ужином?

— В другой раз. Лучше поговорим по дороге. Я опаздываю, в четверть восьмого начнется панихида по Пэйдж Воллис.

— Разве она не из Вирджинии?

— Да, и завтра ее тело отправят на родину. Но сегодня ее начальник решил устроить памятный вечер и пригласил меня в маленькую церковь на Бэттери-парк. Ты говорил со Свистком? Как продвигается расследование?

— Пока все тихо. Тебя подвезти?

— Дойду пешком.

— На улице дождь.

— Ничего, не растаю. Кстати, Мерсер тоже приглашен. Он сказал, что придет попозже, а потом подбросит меня домой.

Я закрыла кабинет и по дороге к лифтам пересказала Майку разговор с Питером Робелоном и Грэмом Хойтом.

— Вот тебе связь между Фаруком и людьми, работавшими на правительство. Что скажешь?

— Совпадение или умысел? Я знаю, ты предпочитаешь заговоры и интриги. А мне больше нравятся совпадения. Иногда происходят странные вещи. Ингрид Бергман заходит в «Касабланку» к Хэмфри Богарту. Фарли Грэйнджер оказывается в одном купе с незнакомцем, который соглашается совершить для него убийство. Питер Лор и Сидни Гринстрит заглядывают к Сэму Спейду в поисках…

— Это не совпадения, Майк. Ты говоришь о вымышленных сюжетах, а я — о реальной жизни.

— Ладно, тогда скажи, сколько человек нужно собрать в комнате, чтобы у двоих оказались одинаковые дни рождения?

— Не знаю. Триста шестьдесят четыре.

— Ха! Двадцать три. Надо взять всего двадцать три человека, чтобы два из них родились в один день. Это данные статистики. В жизни полно совпадений.

Мы вышли из здания, и я повернула на Центр-стрит.

— Подожди минуту, блондиночка. У меня в машине зонтик.

— Обойдусь.

— Не упрямься.

Подняв воротник, я перешла с Майком через дорогу и стала ждать, когда он достанет ключи и начнет рыться в своем багажнике, набитом всякой полицейской всячиной.

— Поскольку сегодня ты меня бросаешь, вот тебе вопрос вместо «Последнего раунда», — сказал он. — Из военной истории.

— Я сразу сдаюсь.

— Тема начальной военной подготовки. Назови три вещи, которые не должен делать солдат в форме. — Майк нашел старый черный зонтик для гольфа и вытащил его из-под чемоданчика с дактилоскопическим набором и оранжевого троса. — Ладно, я сам отвечу. Возить детскую коляску, носить галоши и пользоваться зонтиком.

Он раскрыл зонтик и выпрямил две погнувшиеся спицы.

— Никогда не бывала на военных учениях в ненастный день? — спросил Майк. — Моряки сидят под зонтами, а солдаты мокнут под дождем. Наполеон смеялся над англичанами, носившими зонты при Ватерлоо. Угадай, кто победил?

Я покрутила зонтом над головой и пошла обратно.

— Увидимся завтра утром. Привет Валерии.

Конторские служащие, застигнутые врасплох неожиданной переменой погоды, толпой устремились к метро на Фоли-сквер. Миновав подземку, я решила сократить путь через Сити-Холл-парк и выйти на Южный Бродвей, где освещение лучше, чем на извилистых и малолюдных улочках делового центра.

За кладбищем при церкви Троицы виднелась зияющая дыра, известная во всем мире как «Эпицентр».[15] Она по-прежнему оставалась жутким местом, от которого у меня перехватывало дыхание, а по спине пробегал холод, когда я проходила мимо или просто вспоминала о тех событиях. Я смотрела под ноги, стараясь выбирать места посуше, и уклонялась от встречных пешеходов.

На развилке возле Боулинг-Грин я повернула налево и последние три квартала Уайтхолла почти бежала под ливнем.

Я попала в нижнюю часть Манхэттена — район Бэттери, названный так в честь артиллерийской батареи, которая защищала побережье во времена ранних поселенцев. Судя по адресу, который мне дал начальник Пэйдж Воллис, — дом 7 по Стейт-стрит, — церковь находилась где-то на самом юге острова, сразу перед крепостью Кастл-Клинтон.

При слабом освещении номера домов разглядеть было трудно, и я озиралась по сторонам, надеясь увидеть что-нибудь похожее на католический храм. Люди вокруг спешили к парому на Стейтен-айленд и к автобусам, направлявшимся в другие районы города. Я зашла в кафе и уточнила адрес церкви Святой Элизабет Ситон.

Поднимаясь по лестнице, я поняла, что меня ввел в заблуждение фасад дома. Церковь находилась в частном особняке конца восемнадцатого века, построенном в раннем федеральном стиле. Стройные колонны с ионическими капителями и изящный интерьер благополучно пережили двести лет коммерческой застройки, чтобы дать приют небольшой часовне в честь первой американской католической святой.

Служба уже началась. Я прошла в дальнюю часть зала и села на скамью под кружевным балконом, спрятавшись в его тени от глаз других участников церемонии.

Молитвы чередовались с псалмами. Коллеги Пэйдж один за другим поднимались с мест, превозносили ее достоинства и скорбели о скоропостижной и безвременной кончине. Мужчин пришло больше, чем женщин, все были в строгих деловых костюмах. Дамы постарше прикладывали к глазам платки.

Я не знала, кто из присутствующих посвящен в подробности судебного процесса, кроме начальника Пэйдж и двоих сослуживцев. Ни один из выступавших не затронул эту тему. Я оглядывала комнату в поисках человека, назвавшегося Гарри Стрэйтом, но здесь его не было.

Напоследок спели гимн «Перед лицом ночи». Во время исполнения все поднялись и стояли, пока органист не закончил играть. К тому времени как толпа сгрудилась у выхода, большинство уже обсуждали положение на бирже и перспективы повышения учетной ставки в связи с прогнозом экономического роста. Кто-то собирался помянуть Пэйдж за бокалом мартини в ближайшем баре.

Я отделилась от общей группы и вернулась в последний ряд, чтобы немного посидеть в одиночестве. Мерсер не пришел, и я решила, что он не смог припарковаться в тесном лабиринте соседних улочек.

Закрыв глаза, я думала о Пэйдж Воллис, перебирая в памяти события, известные мне по ее рассказам, и вспоминая о тех бедах и страданиях, которые она пережила незадолго до смерти. Я знала, что жизнь часто бывает несправедлива. С этим фактом я ежедневно сталкиваюсь на работе.

Около девяти в зале появился служитель с огромной метлой. Он попросил освободить храм, и я извинилась, что так засиделась. Помолившись еще раз за Пэйдж, я взяла зонтик и вышла.

Мерсера нигде не было. Я спряталась от дождя под лестницей у старого дома и стала оглядывать улицу в поисках его машины. Потом включила мобильник и посмотрела на дисплей.

«Вам поступила голосовая почта, — гласила надпись на экране. — Запись номер один. 8–12 Р.М.». «Привет, Алекс. Я застрял в тоннеле на 34-й улице. Здесь жуткая авария. Приеду, как только смогу».

Под лестницу нырнул высокий мужчина с зонтом и в длинной куртке с капюшоном. От него несло спиртным, и он что-то бормотал себе под нос. Не глядя на него, я покинула свое укрытие и вышла на безлюдный тротуар.

Мужчина последовал за мной, и я поискала взглядом полицейского. На улице все еще было полно машин, которые ехали на север в сторону ФДР-драйв и на запад к туннелю Бруклин — Бэттери. Я выскочила на Стейт-стрит и остановилась на разделительной полосе посреди проезжей части, безуспешно пытаясь поймать такси.

Мужчина направлялся в мою сторону. Сердце заколотилось, и я попыталась успокоиться, говоря себе, что это просто уличный бродяга, который хочет улучить момент и стащить мою сумочку. В потоке машин появился просвет, я перебежала на соседний тротуар и поспешила к Брод-стрит.

Я обернулась: мужчина по-прежнему шел за мной. Зонт скрывал верхнюю часть его лица, а нижнюю заслонял поднятый воротник. Где, черт возьми, все эти трудолюбивые яппи, которые засиживаются допоздна в своих небоскребах на Уолл-стрит? Кажется, ливень всех загнал под крышу.

Я повернула за угол и заметила потускневшую деревянную вывеску: «Таверна Френсиса». Памятная дощечка у входа обозначала историческое место, где Джордж Вашингтон выступал перед армией. Секунд десять я изо всех сил дергала ручку, пока не разобрала на окне маленькие буквы: «Закрыто по понедельникам».

Я все еще сжимала в руке мобильник. Узкие извилистые переулки по обе стороны от главной магистрали — ненадежное укрытие. Обогнув угол здания, выходившего на Коэнтес-Слип, я набрала 911. Позади меня с грохотом упал мусорный бак и покатился ко мне. Я оглянулась и шагнула в сторону, пропуская его. Мой преследователь куда-то исчез, а в баке, с которого слетела крышка, копошились три жирные крысы.

Оператор на линии спросила, что случилось.

— За мной гонится какой-то человек, — пробормотала я, задыхаясь от волнения и спешки.

— Говорите помедленней, мэм. Я вас не поняла.

— Меня преследует…

— Вы сказали «астма», мэм? Я слышу, как вы тяжело дышите. Вам нужна медицинская помощь?

На пересечении Уотер и Брод-стрит я обернулась и увидела знакомую фигуру.

— Нет. Мне нужна патрульная машина.

— Вы сидите в патрульной машине? Объясните, что происходит.

Я снова перебежала улицу и наступила в огромную лужу у бордюра. В свое время мне пришлось прослушивать тысячи записей звонков в службу 911. Некоторые операторы отвечали так, что потом их увольняли — они кричали на жертв изнасилования, задыхавшихся от колотых ран в груди, чтобы те перестали, наконец, шипеть в трубку и говорили громче. Другие, напротив, проявляли редкую отзывчивость и даже спасали человеческие жизни благодаря своему умению и такту. Но теперь проблема была только во мне.

Я встала и постаралась говорить отчетливей.

— За мной гонится какой-то человек. Мне нужна полиция.

— Что он вам сделал, мэм?

Ничего, подумала я. Абсолютно ничего.

Я снова оглянулась и увидела, как мужчина лавирует между автомобилей, по которым стекают потоки воды. Лица по-прежнему не было видно, и я попыталась разглядеть хотя бы нижнюю часть тела. В глаза бросились синие брюки, похожие на полицейскую форму, и блестящие черные ботинки.

— Мне кажется… он хочет на меня напасть.

— Где вы находитесь?

— Перекресток Уайтхолл и Стейт-стрит.

— Оставайтесь на связи. Я вам кого-нибудь пришлю.

Я снова бросилась бежать и в конце улицы перелезла через ограждение, отделявшее станцию паромной переправы на Стейтен-айленд. Прыгая на землю, я уронила зонт. Мой длинноногий преследователь без труда перемахнул через бетонный блок, на ходу борясь со своим зонтом, который порывистый морской ветер вырывал у него из рук.

Меня оглушили корабельные гудки, крики чаек и звон качавшихся на воде колокольных буев. Я уже лет двадцать не плавала на пароме и не представляла, в какой части острова он причаливает и насколько увеличилась плата за проезд.

Впереди виднелись очертания темного парома, перед турникетом толпились промокшие пассажиры, которым не терпелось поскорей попасть в сухую каюту и отправиться домой. Я побежала к ним.

Что-то ударило меня сверху по правому плечу, и я упала на колено. Перед глазами вспыхнули искры, и я инстинктивно оттолкнулась левой рукой, чтобы подняться на ноги. Мужчина в черной куртке снова занес над головой сложенный зонт и обрушил его на мою спину. В последний момент я успела отшатнуться и упала в ледяную лужу.

Я стала кричать, чтобы привлечь внимание людей. Но меня не слышали из-за клаксонов, гудков с моря и воя далекой сирены. Я надеялась, что это приближается патрульная машина.

Вскочив на ноги, я чудом увернулась от тяжелого башмака и бросилась к парому. Путь мне преградил огромный чугунный турникет. Проскочить под ним было невозможно, я метнулась в сторону и влезла на один из опорных блоков, чтобы перебраться на другую сторону. Мужчина почти настиг меня, и, перед тем как спрыгнуть, я развернулась и со всей силы ударила его ногой в грудь. Он вскрикнул и отступил назад.

Люди стали останавливаться. Наверно, я выглядела ужасно. Мокрые спутанные волосы, вся одежда в грязи. Я спрыгнула с другой стороны турникета и без всякой причины заехала в живот первому попавшемуся незнакомцу.

Я промчалась мимо глазевших на меня пассажиров. Какой-то мужчина в коричневой форме транспортного министерства[16] попытался меня остановить и потребовать плату за проезд, но я заорала, чтобы он убирался с дороги, оттолкнула его и прыгнула на паром в тот момент, когда уже поднимали трап. Футах в тридцати, там, где я перелезала через барьер, остановилась патрульная машина.

Еще один сотрудник министерства положил руку мне на плечо, и я поморщилась от боли.

— Успокойтесь, леди, — сказал он. — Перестаньте дергаться и не размахивайте руками. Вы арестованы.

Наверно, я была самым счастливым арестантом на свете.

— У меня есть деньги за проезд, — сказала я полицейскому, которому, наверно, уже надоело каждый день штрафовать безбилетных пассажиров.

— Не волнуйтесь, леди. Вас перевезут бесплатно.

— Нет, нет. Я понимаю, что перелезла через турникет и…

— Наверно, вы не плавали на пароме с 1997 года. Плату за проезд отменили. Проблема не в этом.

Я была так рада оказаться в надежных руках полицейского Гвидо Капетти, что не стала даже возражать против наручников.

— Нападение на сотрудника министерства, — сказал он. — Я видел, как вы толкнули его.

— Не буду с вами спорить, — ответила я. — Признаю свою вину. Но у меня была веская причина — за мной гнались.

— Я не заметил, чтобы вас кто-то преследовал.

— На меня набросился парень с зонтиком, и я ударила его ногой. Он бежал за мной от самого Уайтхолла.

Капетти взял рацию и стал вызывать патрульную машину.

— Возможно, потребуется 730, — добавил он.

— Ходите посадить меня в психушку? — спросила я.

Он удивился, что я знаю условный код.

— Вас уже забирали?

— Нет. Просто я работаю в прокураторе. Я помощник окружного прокурора Манхэттена.

— Понятно, дамочка. А я — комиссар полиции.

— Можно мне позвонить?

— Только из участка.

— Когда произошло нападение, я ждала детектива полиции. У меня есть мобильный телефон. Если вы ему позвоните, он приедет и подтвердит мои слова.

Капетти молча выслушал мои объяснения, потом взял телефон и набрал номер Уоллеса.

— Это Мерсер Уоллес?

Он задал несколько вопросов и удостоверился, что Мерсер действительно работает в Нью-Йоркской полиции.

— Здесь находится Александра Купер. Утверждает, что она помощник окружного прокурора. — Он помолчал. — Правда? — После новой паузы: — В самом деле?

Мерсер попросил Капетти побыть со мной, пока паром не прибудет к причалу Сент-Джордж на Стейтен-айленд. Уже без наручников я пятнадцать минут просидела рядом с Капетти, глядя на удаляющуюся панораму Нью-Йоркской гавани, которая слабо светилась сквозь туман. Факел в руке статуи Свободы, широкое устье Гудзона, небоскребы Нижнего Манхэттена и паутина перекрытий Бруклинского моста занимали мое воображение, пока я растирала ушибленное плечо и пыталась понять, кто и зачем на меня напал.

Нам пришлось ждать почти час, пока Мерсер пробивался через пробки на Бэй-Ридж и мосту Верразано.

Он разыскал нас с Капетти в полицейском участке паромной станции, и мы обнялись.

— Осторожней, а то испачкаешься, — предупредила я.

— Она может идти, Капетти?

— Да.

— С вашим сотрудником все в порядке? Я бы хотела перед ним извиниться.

— Не стоит, — ответил Капетти. — На нас часто нападают психи. Похоже, у вас действительно были причины так себя вести.

— Хочешь пойти в туалет и умыться? — предложил Мерсер.

Наверно, это глупо, но я слышала много историй о нападениях в общественных уборных. Мерсер заметил мои колебания.

— Не волнуйся. Я пойду с тобой и посторожу у входа.

Я прошла в мрачную дамскую комнату с выцветшим желтым кафелем, голыми лампочками и пустыми держателями для полотенец. Не глядя в зеркало, я вымыла лицо и руки и подождала, пока они высохнут. Нужно было дать Мерсеру поговорить с Капетти и выяснить, не видел ли кто-нибудь моего странного преследователя.

Около одиннадцати мы сели в машину и отправились обратно через Верразано — один из самых длинных висячих мостов в мире. Туман сгустился еще больше, линия горизонта совсем исчезла, и огромная башня на другом конце моста превратилась в смутное пятно.

— Хочешь выпить? — спросил Мерсер.

Я кивнула.

— Майк сейчас в баре «У Луми».

Мерсер назвал один из моих любимых ресторанов, расположенный рядом с моим домом: теплый и уютный, с отличной кухней и маленьким камином, где хозяйка сама разводила огонь.

— Ты ему сказал?

— Ты ведь знаешь, как он ненавидит сюрпризы, Алекс. Но ему будет интересно послушать твою историю.

Пока мы ехали к Верхнему Ист-Сайду, я подробно рассказала Мерсеру обо всем, что произошло. Он остановил машину у пожарного гидранта перед рестораном.

Когда мы вошли, Луми беседовала с Майком.

— Господи помилуй! — воскликнул Майк, вскочив с места и осенив себя крестным знамением, словно увидел вампира. — Вы что, ребята, уже празднуете Хэллоуин?

Луми поцеловала меня в обе щеки, отвела в свой кабинет и предложила чистый свитер, расческу и губную помаду. Потом ушла, закрыв за собой дверь, чтобы я могла привести себя в порядок.

— Ты вся дрожишь, Алекс, — сказала Луми, когда я вернулась в зал. — Хочешь что-нибудь поесть?

Я протянула руки к огню.

— На улице ужасно сыро. Нет, пока не хочу. Может быть, позже, когда оттаю.

— А я не откажусь от телячьей ножки, — сказал Майк. — И салата из артишоков. Что ты будешь, Мерсер?

— Вики уже покормила меня дома. Ешьте сами.

Луми отправилась на кухню передать наш заказ, и мы приступили к разговору.

— Ну, и как он выглядел?

— Не знаю.

— Ты его видела?

— В лицо? Нет.

— Он черный, белый или…

— Не могу сказать.

— Только не говори, что ты дальтоник, — сказал Майк. — Ненавижу таких свидетелей.

Мерсер рассмеялся.

— Она его не разглядела.

— А руки?

— Он был в перчатках.

— Я дал тебе зонт. Почему ты сразу его не стукнула?

— Мне сначала казалось, что это просто пьяный, который случайно оказался рядом. Или хотел попросить у меня денег.

— Надо было как следует прицелиться, воткнуть ему зонтик в задницу, нажать кнопку и пустить летать, как Мэри Поппинс. Это страшное оружие.

— Расскажи ему про одежду и ботинки, — напомнил Мерсер.

— Увидев их, я сразу поняла, что он не бродяга. На нем были выглаженные форменные брюки из темно-синего габардина. И ботинки, как у полицейских.

— Думаешь, коп?

— Или пожарный. Или представитель любой другой организации, где положено носить форму. Не считая девочек-скаутов.

— Вспомни, может, ты кому-то недавно перешла дорогу? Ты ведь наша гордость, Куп.

— Сейчас я чувствую себя скорее гордостью Армии Спасения. В последнее время я завела всего одно дело на охранника из женской исправительной тюрьмы. Он обрюхатил заключенную в Бэйвью.

— Назови его имя, и мы им займемся.

— Жертва утверждает, что там действуют пятеро охранников, не меньше. Они по очереди заступают на дежурство, распределяют между собой новых заключенных и требуют с них плату за покровительство.

Мерсеру пришла в голову другая мысль.

— А у миссис Гаттс нет родственников в полиции?

Я пожала плечами.

— Откуда я знаю?

— Надо выяснить.

— Вокруг тебя полно воздушных шариков, Куп, и некоторые из них начинены взрывчаткой.

— У меня идея, — сказала я. — Если в эту среду Триппинг действительно заявит о признании вины, я отправлюсь на Виньярд и пересижу там шторм. Пылающий камин, ужин с лобстером…

— И с Джейком? — поинтересовался Майк.

— Или без Джейка. Вы все приглашены.

— Неужели ты полетишь в такую погоду?

Майк ненавидел самолеты.

— Если пилоты согласятся, полечу. А если не согласятся, останусь. Мне надо посмотреть, как там дела. Сторож уехал на свадьбу к брату, и я хочу убедиться, что с домом все в порядке. Подумайте, ребята. Почему не начать новый сезон с загородной вечеринки?

Шторм меня не беспокоил: я знала, что смогу отдохнуть там в любую погоду.

— Обсудите это между собой, — предложил Майк и принялся за телятину.

— Во-первых, — начал Мерсер, — мы должны выяснить, не связано ли твое приключение с Пэйдж Воллис…

— Или с Куини, — вставил Майк.

— Или еще с кем-нибудь из длинной череды моих обаятельных мерзавцев. У меня масса поклонников.

— Ты не заметила того парня в церкви, на панихиде?

— Нет. Я увидела его только на улице. Вернее, могу только сказать, что не видела никого в такой одежде.

Майк взял маленькую вилку и принялся орудовать в мозговой косточке.

— Может, он проследил за тобой от здания суда.

— Она бы его заметила.

— Кто, Куп? Она шла дождливым вечером под огромным зонтом для гольфа и ничего не видела дальше метра от себя. Если он следил за ней с Центр-стрит, это объясняет его форменные брюки и то, что он знал, где ее ждать, — сказал Майк.

Я откусила хрустящий хлебец и запила его виски. Луми принесла небольшую порцию ризотто, и я с жадностью набросилась на него.

— Знаете, что я собираюсь сделать завтра? Попрошу Батталью отправить в ЦРУ запрос по ЗСИ.

— Терпеть не могу, когда она начинает шевелить мозгами, Мерсер. — Майк перестал есть и понюхал воздух. — Чувствуешь этот запах перегоревших проводов, когда от ее головы во все стороны летят искры? Это портит удовольствие от еды. О чем, черт возьми, ты говоришь?

— ЗСИ — закон о свободе информации. Должна быть какая-то связь между всеми этими людьми, работавшими в ЦРУ и на Ближнем Востоке. Мы попросим материалы на Виктора Воллиса и Гарри Стрэйта. Кто знает? Вдруг у них есть что-нибудь и на Маккуин Рэнсом.

— Я почему-то думаю, что Дж. Эдгар держал ее досье дома. Наверно, он был без ума от ее шикарных костюмов, атласных платьев, гаремных трусиков и перчаток до локтя, — ввернул Майк.

— Не забывай про короля Фарука, — напомнила я Мерсеру. — Правительство наверняка собирало о нем какие-то сведения. Это поможет нам найти связь между двумя убийствами.

— Что еще общего в этих случаях? — спросил Мерсер.

— Порнография. Фарук ее коллекционировал, а Куини хранила у себя. Старинное оружие, — продолжала я. — Его собирал Фарук. И Эндрю Триппинг. Редкие монеты. О них говорили Спайк Логан и Грэм Хойт.

— А что за монеты вы видели в квартире Куини? — спросил Мерсер.

— Обычную мелочь. Правда, я не рассмотрела как следует.

— Они все еще там? — осведомился он.

— После того как мы с Майком обнаружили первое издание Хемингуэя с его автографом, квартиру опечатали до полной инвентаризации.

— Что не помешало Спайку Логану проникнуть в нее.

— Предлагаю вот что, — подытожил Мерсер. — Майк отвезет тебя домой и проследит, чтобы по дороге тебя не арестовали за еще какие-нибудь преступления. Завтра в семь я за тобой заеду, и мы снова отправимся к Куини на поиски монет и других интересующих нас вещей.

Мы попрощались с Мерсером и допили виски. Машина Майка стояла в конце квартала, рядом с моим домом, поэтому мы прошлись пешком и вместе поднялись ко мне. Майк предложил не только проводить меня до двери, но и убедиться, что никто не оставил на моем автоответчике угрожающих или необычных сообщений.

Я включила свет, и мы вошли в прихожую. Уже при входе чувствовалось, что дома никого нет.

— Как насчет стаканчика перед сном? — спросила я.

— Не стоит. Тебе завтра рано вставать, а меня ждет нагретая постель. Ну что, есть какие-нибудь новости от таинственных незнакомцев?

Я проверила телефон в спальне и вернулась в гостиную. За день не было ни одного звонка. Я плюхнулась на диван и вытянула ноги, надеясь, что Майк останется и поговорит со мной. В последнее время в наших отношениях наметился какой-то разлад, и мне хотелось вернуть прежнее ощущение дружбы, которое раньше появлялось само собой.

— Когда я уйду, закройся на все замки, Куп. — Майк поцеловал меня в макушку и направился к двери.

Я проводила его, заперла дверь и закрыла ее на цепочку. Потом приняла ванну, растерла плечо тигровой мазью и забралась в кровать. У меня не было сил ни читать, ни думать о событиях этого дня.

На следующий день мы с Мерсером отправились домой к Маккуин Рэнсом. С нашего последнего посещения ничего не изменилось. Шкаф по-прежнему открыт настежь, на проволочных вешалках домашние халаты, на полу блестят серебром десятки рассыпанных монет.

Мы натянули резиновые перчатки. Мерсер захватил несколько полиэтиленовых пакетов для хранения улик, мы положили их на пол и, опустившись на колени, принялись собирать монеты.

— Видишь в них что-нибудь необычное? — спросила я.

— По-моему, они все американские, — ответил он, внимательно рассматривая каждую монету перед тем, как убрать в конверт. — Разного достоинства, но, в общем, ничего особенного.

— Не знаю, как у тебя, а у меня все монеты старые, — сказала я. — Не позже 1930 года.

— Ты права. Я нашел штук десять за 1907 год.

— Надо будет показать эксперту, пусть определит их ценность.

Мерсер зачерпнул горсть серебра и наклонился, чтобы поднять белый клочок бумаги, похожий на билет. Он внимательно изучил клочок.

— Я знаю, что у него была назначена встреча с Маккуин Рэнсом, но зачем ему понадобилось шарить по ее шкафам, особенно после того, как он узнал, что ее убили?

— Ты о чем? — спросила я.

Мерсер протянул мне бумажку.

— Спайк Логан говорил, что приехал сюда с Мартас-Виньярд, верно? Так вот, вчера он потерял здесь билет на паром. Похоже, скорбь по усопшей не помешала ему копаться в ее вещах.

— Соедините меня с Моникой Кортеллези, — попросила я Лору, открывая дверь в кабинет.

Я объяснила Мерсеру, что Моника работает в отделе по борьбе с мошенничеством и может порекомендовать нам лучшего специалиста для оценки необычных вещей.

— Кто твой человек в полиции Оук-Блаффс? — спросил он.

— Не вижу смысла показывать Спайку Логану, что мы уличили его во лжи. Пока нам известно, где он находится, давай не будем никуда звонить и для начала определимся, что делать с его информацией.

— Алекс, — позвала Лора. — Кортеллези на линии.

— Моника? Один вопрос. С кем можно поговорить о редких монетах?

— Я могу дать тебе телефон президента Американского общества нумизматики. Это в Колорадо-Спрингс. Они часто…

— Это слишком далеко. Мне нужно сегодня. И поближе к дому.

— Как насчет 57-й улицы?

— Отлично.

— «Старкс». Частная компания, превосходные специалисты.

— Они надежны?

— Как Форт-Нокс. Семейная фирма, открыта двумя братьями в тридцатых годах. Трудно найти лучших экспертов.

— Спасибо, Моника. — Я передала Мерсеру листок с названием фирмы и адресом. — Позвони и договорись о встрече, пока я отправлю запрос в ЦРУ, ладно?

Лора принесла список последних сообщений.

— Звонила Кристина Кирнан. Она всю ночь занималась новым делом. Все остальное не срочно.

— Узнайте, можно ли заказать билет на завтрашний рейс до Виньярд, — попросила я Лору.

— Разве вы не пойдете завтра утром к судье Мофетту?

— Да. Надеюсь, он не станет меня долго мучить. После обеда все должно закончиться. Если мне удастся быстро разделаться с делом Триппинга, у меня будет долгий отдых.

Я села за компьютер и стала составлять запрос на доступ к старым архивам ЦРУ, одновременно зажав плечом трубку и беседуя с Кристиной.

— Что там у тебя?

— Изнасилование и ограбление в Чертовой кухне. Можно мне подъехать?

— Конечно. Жертва у тебя?

— Нет. Она еще в больнице. Пыталась сопротивляться, и ее крепко избили.

К приезду Кристины я уже заполнила форму запроса на нужные мне документы и отправила Лору к Батталье за подписью одной из бумаг, подтверждавшей срочность нашей просьбы.

— Мне позвонили в три часа утра. — Кристина протянула мне копию протокола.

— Это все?

— Да. Копы не успели напечатать отчет.

— Кто потерпевшая? — спросила я.

— Девушка лет двадцати. Студентка, изучает медицину в Нью-Йоркском университете. Недавно переехала в перестроенный особняк на 40-х улицах.

Каждый раз, когда в старые кварталы Манхэттена вливалась новая кровь, там происходил резкий скачок насилия, и требовалось время, чтобы все снова пришло в норму. Тридцать лет назад, после того, как Трайбек превратили из скопления складских и конторских зданий в жилой район, его первые обитатели постоянно подвергались нападениям. Оторванные от привычной среды, соседей и друзей, уличных магазинчиков, куда можно забежать в случае опасности, от безобидных бродяг, ютившихся на пустырях и в заброшенных домах, они становились легкой добычей для преступников. Та же участь постигла и Алфавитный городок, включавший в себя авеню от А до Д, пока его улицы не очистили от проституток и торговцев наркотиками, долгое время устрашавших всю округу.

— Возвращалась из больницы?

— Угадали. Она возвращалась домой после суточного дежурства, усталая, и не смотрела по сторонам. К тому же шел дождь, и она надела капюшон.

— Что дальше?

— Откуда-то появился парень. Набросился на нее, когда она уже входила в вестибюль.

— Он ей угрожал?

— Да. Приставил к затылку что-то тонкое и острое. Она подумала, что это нож. Парень сказал, чтобы она шла под лестницу и помалкивала, иначе он перережет ей горло.

— Надеюсь, она его послушала, — вздохнула я.

Мне приходилось видеть трупы жертв, которые пытались сопротивляться вооруженным насильникам.

— Она сделала, как он сказал. Сняла одежду и легла на пол. Он уже хотел в нее войти, когда у него из кармана выпал шприц. Тогда она испугалась и начала кричать.

— СПИД?

— Это первое, что пришло ей в голову. В больнице она со слезами спрашивала меня, какой смысл беречь свою жизнь, если у насильника неизлечимая болезнь.

— Тогда он избил ее, чтобы заставить молчать?

— Да, сломал ей кость в правой глазнице и выбил зуб.

— И потом все-таки изнасиловал? — спросила я.

Кристина кивнула.

— Ей предложили профилактику от ВИЧ-инфекции?

У врачей имелись эффективные средства, способные остановить развитие вируса, но их применяли только в течение первых двадцати четырех часов после нападения.

— Да. Она собиралась заняться этим утром.

— Что он у нее забрал?

— Портфель.

— Во время нападения она была в медицинской форме?

— Да, и он подумал, что она доктор. Спрашивал, нет ли у нее наркотиков или чистых бланков для рецептов.

— Они были?

— Нет. Только книги. Куча медицинских справочников, кошелек и сотовый телефон.

Я взглянула на Кристину.

— Как насчет «мышеловки»?

— Я еще ничего не делала. Только вернулась из больницы Рузвельта и поехала к вам.

— Но ты когда-нибудь занималась «мышеловкой»?

— Нет, — ответила она после некоторых колебаний. — А что это такое?

— Отслеживание звонка по сотовому телефону. Работает как «Джи-Пи-Эс», система глобального позиционирования. Если преступник звонит с украденной трубки, компания-провайдер может точно определить, где он находится в момент звонка. С первого же раза. Но делать это надо быстро, иначе батарейки сядут, и он выбросит телефон.

Большинство грабителей пользуются украденными мобильниками до тех пор, пока не сядет аккумулятор, — кто по необходимости, а кто из удальства. Еще до широкого внедрения технологии «Джи-Пи-Эс» мы находили людей через несколько недель и даже месяцев после совершения преступления, прослеживая их звонки с ворованных телефонов к родственникам или друзьям. Это позволяло нам ловить насильников раньше, чем они успевали напасть снова.

— Надо позвонить в ЦТП. — Я имела в виду отдел высоких технологий Нью-Йоркской уголовной полиции. Его сотрудники считались бесспорными лидерами в искусстве прослушивания разговоров и тайной слежки. — Получи ордер, и через час они задействуют свою аппаратуру.

Я почувствовала приближение Баттальи. Запах его сигары проник в мой кабинет раньше, чем окружной прокурор повернул за угол. Я отправила Кристину по делам и предложила ему кресло.

— Попробую догадаться, — проговорила я. — Звонил судья Моффет. Он хочет, чтобы я согласилась на мисдиминор Триппинга и помалкивала в тряпочку.

— Может, заодно скажете, с каким счетом закончится мачт «Янки» и «Ред Сокс» в эти выходные?

— Я не настолько проницательна, Пол.

— Давайте поговорим на другую тему, Алекс. Я приготовил вам рыбу покрупнее. Пока вы здесь, мне нужен хороший совет для моего друга.

— К вашим услугам.

— Что бы вы сделали, если бы одна из ваших сотрудниц, одинокая женщина с университетской степенью, возглавляющая группу молодых юристов, отправилась в оплаченную государством служебную командировку, а потом ее похождения появились на страницах женского глянцевого журнала, в статье под названием «Дорожный роман»?

— О чем статья?

— О том, как в поезде из Олбани она познакомилась с каким-то парнем, пропустила с ним несколько стаканчиков и провела ночь у него на квартире. К тексту прилагается фотография.

— И она признает, что это была командировка? Я бы ее уволила. Как профессионал, могу сказать, что это очень глупое и опасное поведение, не говоря об ущербе для репутации ее начальства. Но не все смотрят на такие вещи глазами прокурора из отдела сексуальных преступлений.

— Женщина, о которой я говорю, — тоже помощник окружного прокурора, только в другом отделе. Догадываетесь, о ком речь?

— Господи, это же не…

Батталья пыхнул сигарой и встал.

— Да, это ваша подруга Оливия. Сделайте мне одолжение, Алекс, если будете писать о своих сексуальных приключениях, постарайтесь хотя бы обойтись без иллюстраций. Посмотрите октябрьский номер этого журнальчика про «секс и одиноких женщин». Моя жена видела его в приемной у дантиста.

— Простите, что перебиваю, мистер Батталья. Алекс, Уилл Недим говорит, что у него срочное дело.

— Подождите минутку, Пол. Вам будет интересно. Недим занимается одной обвиняемой, которую взяли с норковой шубой Маккуин Рэнсом. Мы пытаемся ее расколоть.

Я взяла трубку.

— Уилл? У меня здесь шеф. Как твои успехи?

— Кажется, Тиффани Гаттс взялась за ум.

— Давно пора. Звонила Хелена Лиси, адвокат Тиффани? — спросила я.

— Нет, сама Тиффани. Оставила сообщение на автоответчике, что хочет со мной поговорить.

— Что думаешь делать?

— Привезти ее завтра к себе в офис.

— Вместе с адвокатом, разумеется.

— Само собой. Я подумал, может, ты захочешь к нам присоединиться.

— Лучше не надо. При мне ты ничего из нее не вытянешь. Для Тиффани Гаттс я что-то вроде громоотвода. Если она обратилась к тебе, пусть так и будет.

Я прервала разговор, сообразив, что задерживаю Батталью.

— Пока ничего нового, Пол. Если нам повезет, эта девушка сильно продвинет дело Кевина Бессемера.

На прощание Батталья махнул мне сигарой, словно предлагая вернуться к тем занятиям, которые прервало его появление. Я закончила все намеченные на этот день дела и заказала обед для себя и Мерсера.

— На четыре назначена встреча с Бернардом Старком, — сообщил он мне за едой. — Это патриарх фирмы. Сказал, что готов помочь. Майк хочет встретиться с нами прямо у них в конторе на Западной 57-й. Это была хорошая новость.

Я улыбнулась.

— А плохая?

— Телефонная компания в Массачусетсе подтвердила, что Спайку Логану звонили на Виньярд за день до его приезда в город.

— Думаешь, смерть Куини вовсе не была для него таким сюрпризом, как он утверждал?

— Записи показывают, что звонил сосед покойной. Я проверил в полицейских отчетах. Парня, который там живет, допросили раньше, чем он звонил Логану, так что он не мог не сообщить ему печальную новость. Наш приятель знал, что она мертва.

В половине третьего, когда мы поглощали сэндвичи за моим столом, появилась Лора и принесла стопку полученных по факсу документов.

— Мне звонил секретарь из административного отдела ЦРУ, — сказала она. — По почте нам пришлют печатные копии всех материалов с подписями и печатями, но на это уйдет еще месяц. Секретарь пообещал как можно скорее выполнить запрос мистера Баттальи.

— Хорошо, когда у тебя есть громкое имя и ты можешь получать ответы в тот же день, — заметил Мерсер. — Надеюсь, эти сведения помогут нам прояснить роль игроков, участвующих в нашем деле.

Я пролистала фотокопии, понимая, что пачка слишком мала, чтобы содержать ценную информацию. Ответы на запросы по Виктору Воллису, Гарри Стрэйту, Маккуин Рэнсом и бывшему королю Фаруку содержали одну и ту же формулировку.

«В качестве официального координатора службы информации и секретности настоящим заявляю, что ЦРУ не может ни подтвердить, ни опровергнуть наличие или отсутствие любых материалов, касающихся вашего запроса. Сообщение о наличии или отсутствии таких сведений подпадает под закон о национальной безопасности в разделе 1.3 (а) (5) „Международные отношения“ согласно Приказу 12368».

Мерсер выслушал зачитанный мной документ и сказал вслух то, о чем мы оба подумали.

— Прошло уже почти полвека с тех пор, как король Фарук отправился в изгнание, и больше тридцати лет с момента его смерти. Какое отношение, черт побери, это может иметь к нашей национальной безопасности?

Блеск золотых и серебряных монет в витрине конторы братьев Старк зачаровал меня не меньше, чем Холи Голайтли[17] — сияние алмазов в магазине «Тиффани». Каждая монета лежала на бархатной темно-синей подушечке, и все вместе напоминало скорее музейную экспозицию, чем выставку товара.

Майк приехал последним, и мы втроем представились секретарше в приемной комнате. Чэпмен небрежно оглядел коробки с монетами.

— Неплохая копилка у этих ребят, верно?

— Чем сегодня занимался? — спросил Мерсер.

— Так, слонялся здесь и там. Пытался выяснить, кто вчера огрел мисс Купер зонтом по спине.

— Ты узнал в 1-м округе, у них были похожие случаи?

Майк обернулся к Мерсеру.

— Черт, хорошо, что она не заезжает ко мне по утрам, проверять, надел ли я трусы.

— Значит, ничего похожего?

— В Нижнем Манхэттене есть пара горячих точек. Но место между паромной станцией и автобусными остановками обычно хорошо патрулируется. Дельцы с Уолл-стрит слишком часто жаловались на бродяг и попрошаек.

— Ты проверил надзирателей из женской тюрьмы?

— Мы получили данные на всех охранников. Какой у них рабочий график и все такое. Хотя ты не видела лицо того парня, я на всякий случай запросил их фотографии с указанием веса и роста. Кстати, у меня появилась еще одна идея.

— Какая? — спросил Мерсер.

— Насчет судебных исполнителей. Эти парни тоже носят синие форменные штаны. Один из них мог проследить за Куп от здания суда до церкви, а потом подождать ее снаружи.

— Господи, уж там-то у меня никак не может быть врагов! — воскликнула я со смехом. — Благодаря моему отделу эти ребята заработали кучу сверхурочных. К тому же, когда я веду дело, Лора всегда угощает их печеньем.

— Ладно, а что скажешь о своей подруге Этте Гаттс? Один из ее двоюродных братьев работает судебным исполнителем. Это любимый дядя малышки Тиффани, брат ее покойного отца.

— Где, в уголовном суде? — спросила я, пытаясь вспомнить чиновника по фамилии Гаттс.

— Нет. В Верховном, по гражданским делам. Дом 60 по Центр-стрит.

— Но я никогда…

— Она обещала с тобой разобраться, помнишь?

— Да, но Тиффани сегодня звонила Уиллу Недиму. Он считает, что она хочет расколоться и сдать нам Кевина Бессемера.

— Может, ее мамочка об этом еще не знает. Подумай сама, вчера вечером ты как раз должна была пройти мимо Верховного суда.

— Но как он меня узнал?

— Не будь наивной, Куп. Он мог прийти вместе с Эттой Гаттс в тот первый раз, когда она заявилась к тебе после ареста Тиффани. У него такая же форма, он работает в суде, и для миссис Гаттс вполне естественно обратиться к нему за помощью. А потом он попросил кого-нибудь тебя показать. Возможно, именно этот парень проколол тебе тогда шины.

Мерсер вмешался в разговор.

— Налицо мотив, возможность…

— Скоро я буду чувствовать себя в безопасности только у «П. Дж. Бернстайна».

Небольшой магазинчик и закусочная на углу соседней улицы были идеальным местом, куда я всегда могла обратиться в поисках уютной обстановки и куриной лапши, если мне не хотелось уходить далеко от дома.

— Не считая того, что тебя может стошнить от картофельных оладий, — сказал Мерсер.

— Мистер Старк ждет вас. — Секретарша нажала кнопку на своем столе и отрыла дверь во внутренние помещения.

Не успели мы переступить порог, как снова раздалось жужжание. Поднялась металлическая решетка вроде тех, что ставят в банковских хранилищах, и мы двинулись дальше под присмотром видеокамер.

Бернард Старк стоял у стола и смотрел в окно на Центральный парк и дождевые тучи над ним. Старку уже давно перевалило за шестьдесят, но он выглядел очень крепким. Загорелый, с редеющими седыми волосами и обаятельной улыбкой, в отлично сшитом дорогом костюме.

— Мне не раз приходилось сотрудничать с правительством, мистер Уоллес, с министерством финансов, Федеральным резервным банком и Монетным двором. Но ко мне редко обращались из прокуратуры. Чем могу помочь?

Мерсер объяснил ситуацию.

— У нас возникли кое-какие вопросы в процессе следствия. Мы подумали, может, вы нас немного сориентируете, прежде чем выберем неправильную дорогу и зайдем по ней слишком далеко.

— Разумеется, мы с удовольствием заплатим за вашу консультацию, мистер Старк, — добавила я.

— Скажите, о чем идет речь. Возможно, я смогу дать вам пару полезных подсказок. — Он подмигнул мне. — Денег я за это не возьму.

— Боюсь, пока у нас очень мало фактов, — сказал Мерсер. — Мы расследуем убийство. Похоже, преступник — или преступники — надеялись, что у жертвы могут оказаться очень дорогие вещи.

— Этот человек был коллекционером? — спросил Старк. — Поэтому вы пришли ко мне?

— Нет, она ничего не собирала. Мы нашли у нее в доме несколько ценных предметов, которые ей подарили много лет назад.

— Понятно. Она была из богатой семьи? Возможно, это один из старых клиентов моей фирмы? Я не мог читать ее некролог в газете?

Вряд ли, подумала я, если вы не выписываете «Амстердам Ньюс».

— Нет, ее убийство не вызвало большого резонанса.

Мерсер достал из кармана полиэтиленовый пакет для хранения улик, на котором было написано, где и когда нашли его содержимое, и передал Бернарду Старку.

— Можно высыпать их на стол и рассмотреть как следует?

— Конечно.

Старк перевернул пакет и аккуратно вытряхнул монеты на роскошный кожаный блокнот. Он передвинул их указательным пальцем, словно шашки на доске, и отсортировал по цвету и размеру.

— Что скажете? — поинтересовался Майк.

Торговец не торопился отвечать.

— Большинство монет довольно старые. Это видно по датам.

— Да, но какова их ценность? — нетерпеливо спросил детектив. — Они чего-то стоят?

— Взгляните сюда. — Старк указал на маленькие монеты, по виду ничем не отличавшиеся друг от друга. — Это пробные образцы. Они никогда не поступали в обращение. «Трехцентовые никели» — так их называли.

— И сколько за них могут дать на аукционе? — оживился Майк.

— Вот эта серия, датированная 1871 годом, оценивается по сто долларов за штуку. Те, что отчеканили двадцатью годами позже, примерно по двести.

Конечно, королевским даром это не назовешь, но мы не раз сталкивались со случаями, когда людей убивали за пригоршню мелочи или неправильную парковку.

Мерсер передал ему еще один пакет.

— Хм. — Старк извлек из ящика ювелирную лупу и вставил ее в глаз. — Вижу, у вас есть и иностранные монеты. Румыния, Швеция, Греция. Не бог весть какая ценность, но весьма любопытно. Говорите, они принадлежали любительнице, а не профессионалу?

Я не стала объяснять, что хозяйка украла эти предметы у коллекционера мирового класса. Бернард Старк был и без того заинтригован.

— Дело в том, что покойная… — начала я и осеклась. — В общем, она получила наследство от старого друга. Или что-то вроде этого, мы пока не совсем уверены.

— Здесь чувствуется чей-то опытный глаз, мисс Купер. Трансильвания, 1794 год.

Мы наклонились, чтобы посмотреть на указанный экземпляр.

— Два дуката. В последний раз, когда я видел такую вещицу, она стоила, — он прикинул в уме, — почти тысячу долларов.

Большинство магазинчиков в квартале Куини не принимали трансильванские дукаты. Наверно, она не могла расплатиться ими со своими мальчиками на посылках.

— Не хочу вас обидеть, мистер Старк, но как вы можете на глаз определить, что монеты настоящие? — полюбопытствовал Майк.

— Надеюсь, вы не хотите выведать мои секреты, детектив? — рассмеялся старик. — А для чего, по-вашему, люди несут ко мне золото и серебро? Это мое ремесло, мистер Чэпмен, как ваше — ловить преступников. Но если вы не доверяете моим глазам, всегда найдутся способы установить их подлинность.

Мы наблюдали, как он брал каждую монету, вертел ее в руках и разглядывал с обеих сторон.

— Видите эту красотку? — спросил Старк. Копаться в ворованной коллекции Куини, похоже, доставляло ему искреннее удовольствие. — Очень необычно. Давно не видел ничего подобного.

— А что это? — спросил Майк.

— Десятицентовик 1844 года. Только с изображением сидящей Свободы. Отличная поверхность натурального серебра, мы называем это «цвет шампань». Превосходно, мистер Уоллес, превосходно. Есть еще?

Мерсер протянул ему третий мешочек. В нем лежало еще несколько малоинтересных пробников, и широкая улыбка Старка вернулась только после того, как он взял в руки большой серебряный медальон и рассмотрел бледно-зеленую патину.

— Отменный экземпляр. Просто отменный. Взгляните на дату.

Он показал нам медальон, не выпуская его из рук. Надпись на латыни, которая шла по верхнему краю, гласила: «Свободная Америка».

— Четвертое июля 1776 года, — сказала я.

Майк рассматривал медальон с другой стороны.

— Здесь нет никакой цифры. Что это за монета?

— На самом деле это медаль. Здесь вы видите младенца Геракла — символ американских колоний, — вступившего в схватку с трусливым британским львом. Можете перевести латинскую фразу на обороте?

— Простите, нет.

— «Мальчик бесстрашный, храним богами».[18] Цитата из «Од» Горация, — пояснил Старк. — После сражений при Саратоге и Йорктауне каждый из членов Континентального конгресса[19] получил такую медаль.

Майк сразу заинтересовался, как всегда, когда речь заходила о войне.

— Вы видели такие раньше?

— Они очень редки, мистер Чэпмен. Это превосходная, но весьма немногочисленная серия.

— Сколько можно получить за нее на черном рынке?

— Вопрос некорректный, детектив. У таких вещей нет уличной стоимости. Я уже сказал, это не монета. Но на аукционах медаль имеет большую ценность. В последний раз такую продали за десятки тысяч долларов.

Секретарша внесла в комнату большой поднос, украшенный ярким орнаментом с изображением монет всех видов и форм. На подносе стоял кофейник и несколько бутылок содовой.

Мы сделали паузу, чтобы освежиться.

Старк стоял с чашкой и блюдцем у окна, по которому начал стучать дождь.

— Я готов оказать вам любую помощь, но надеюсь, что вы посвятите меня в свою маленькую тайну.

— Тайну? — переспросил Майк.

— Моя семья почти сто лет занимается этим бизнесом. Мы ежегодно отслеживали покупки и продажи самых ценных и дорогих монет, — сказал Старк. — Как только вы выйдете из этой комнаты, я просмотрю все записи по «Libertas Americana» и постараюсь выяснить, где эта медаль пропадала последние полвека.

Я не стала возражать, хотя Куини хранила ее у себя намного дольше.

— Думаю, что принесу вам больше пользы, если вы скажете мне, с кем я имею дело. — Старк отвернулся к окну и предоставил нам возможность договориться за его спиной.

Я кивнула Майку — убийство Куини было его делом.

— Честно говоря, мы не очень ясно представляем себе, что нужно искать. Мы не знаем также, что искал преступник и нашел ли он то, что хотел. Жертва убийства, — добавил он после короткой паузы, — одинокая женщина-инвалид восьмидесяти двух лет, жившая в Гарлеме.

— С такими монетами? Без охраны, у себя дома?

— Мы нашли их у нее в шкафу, рассыпанными по полу. Грабитель — возможно, он был также и убийцей — видимо, успел хорошо их рассмотреть.

Майк помолчал, прежде чем продолжить.

— Сейчас об этом мало кто знает, но в молодости у нее был роман с одним из самых богатых людей мира. Он коллекционировал разные вещи, в том числе эти железяки. — Он перекладывал монеты на зеленой коже.

Старк уже почуял дичь. Он сел в кресло и развернулся к монитору.

— Уверен, что найду его в своей базе. Любой американец, выставлявший монеты на аукцион или приобретавший их в частную коллекцию, хоть раз прибегал к услугам нашей фирмы.

— Боюсь, это еще одна проблема, — произнес Майк. — Тот парень жил не в Штатах. Он не был американцем.

Майк снова взглянул на Мерсера и получил одобрительный кивок.

— Короче, это был король Египта.

Бернард Старк отодвинулся от клавиатуры и посмотрел ему прямо в глаза.

— Эта женщина хранила в гардеробе монеты из коллекции Фарука? Неудивительно, что она мертва.

Отодвинув монеты в сторону, Бернард Старк встал и закрыл дверь кабинета.

— Сокровища Фарука никого не доводили до добра. Удивительно, почему к ней не заявились правительственные агенты и не потребовали полного отчета.

Майк решил, что Старку можно доверить эту тайну.

— Представьте, что Куини добыла свои дукаты не самым честным путем. Скажем, она считала, что парень задолжал ей несколько долларов, и решила прихватить с собой пригоршню монет.

— Тогда понятно. Значит, Секретная служба просто не знала, где искать, а люди, через которых вещи попадали на рынок, не подозревали об их подлинной ценности, — сказал Старк, размышляя вслух.

— Почему вы уверены, что федералов могут заинтересовать старые ржавые железяки стоимостью в несколько тысяч долларов? — спросил Майк.

— Когда речь идет о короле Фаруке, на охоту выходят все, от Секретной службы до ЦРУ.

Слова Старка раздули тлеющий огонь. Почему он упомянул ЦРУ?

Мерсер подхватил тему в присущем ему мягком и непринужденном стиле.

— Боюсь, кое-что мне не совсем понятно, мистер Старк. Мы знаем, что Фарук собирал фамильные драгоценности всех королевских семей мира и что одни только яйца Фаберже могут стоить целое состояние. Мисс Рэнсом пришлось бы вывезти несколько мешков таких… скажем, мелких денег, чтобы получить за них подобную цену. Не понимаю, какой вообще был смысл связываться с монетами.

— Вы можете поговорить с экспертом по драгоценностям и узнать, чем отличаются яйца Фаберже и какова их рыночная стоимость. Что касается моей специализации, уверяю вас, детектив, что ей надо было взять всего одну-единственную монету. В коллекции Фарука существовал экземпляр, ради которого многие люди могли бы совершить убийство.

— Может, как раз его она и взяла? — предположила я. — Если вы опишете…

— Куини — так вы ее, кажется, называете? Куини не могла взять ту монету, о которой я говорю, — с улыбкой возразил Старк. — Она прошла долгий тернистый путь и в конце концов попала в наши руки. Я только хотел сказать, что многие вещи, которые приобретал Фарук, стоят огромных денег.

— Все же вернемся к упомянутой вами монете — той, которая прошла тернистый путь. Возможно, существует и другой экземпляр.

— О, нет, мисс Купер. Такие редкости «созданы из вещества того же, что наши сны»,[20] и поймать их столь же трудно, как Синюю птицу. Эта монета — наша монета! — была скорее орлом, и я абсолютно уверен, что другой такой нет во всем мире.

— Вы говорили о ЦРУ и Секретной службе, — напомнил Майк. — Они-то как в этом замешаны?

— Я думал, вы знаете эту историю, детектив. Она вполне заслуживает самого тщательного полицейского расследования. Вам когда-нибудь приходилось слышать о «двойном орле»?[21]

Старк подошел к стеклянной витрине в дальнем конце комнаты. Достав из нагрудного кармана маленький ключ, он отпер дверцу и снял с верхней полки черную кожаную коробочку с двойной застежкой.

У стола он открыл коробку и несколько секунд смотрел на большую монету, прежде чем передать ее нам.

— Это всего лишь копия, сделанная с золотого оригинала. Возможно, речь идет о самой замечательной из когда-либо отчеканенных монет.

Я взяла из гнезда блестящий диск и провела пальцем по его выпуклой поверхности.

— Она действительно великолепна, — сказала я.

Старк снял бумажку, приклеенную к внутренней стороне крышки.

— Вот выдержка из каталога того аукциона, где мы ее продали. Здесь она описана лучше, чем это мог бы сделать я.

Он зачитал текст. «Фигура Свободы изображена устремленной вперед, в широких одеждах, развевающихся на ветру. В левой руке она держит оливковую ветвь, в правой — горящий факел. По краям диска расположено сорок восемь звезд, внизу представлены здание Капитолия и солнечные лучи, расходящиеся от ног Свободы. Год выпуска 1933».

Майк взял у меня монету и перевернул на другую сторону. На реверсе были искусно отчеканены профиль летящего орла и достоинство монеты — двадцать долларов США.

— Вы продали одну из них на аукционе? — спросил Майк.

— Прошу прощения, мистер Чэпмен. Не хочу вас напрасно обнадеживать. Мы продали единственный экземпляр. Тот самый, что находился в коллекции Фарука. Аукцион состоялся в июле 2002 года.

— Но почему вы так уверены, что он единственный? Других не сделали?

— Нет, почему же, сделали, но правительство не пустило их в оборот. Всю серию уничтожили.

— Любопытно узнать, сэр, на сколько потянула ваша красотка. Какую цену вам за нее дали?

Старк ответил с нескрываемым удовольствием.

— Это было во всех газетах, мистер Чэпмен. Мне нечего скрывать.

Он аккуратно взял золотой диск, зажав его между большим и указательным пальцем.

— «Двойной орел» был продан дороже, чем любая другая монета за всю историю подобных аукционов. — Старк надулся от гордости. — За семь с лишним миллионов долларов.

Я взглянула на полиэтиленовые пакетики Мерсера с их ценным содержимым, тянувшим, однако, всего на несколько тысяч. Казалось невероятным, что одна-единственная монета достоинством в двадцать долларов могла стоить семь миллионов.

Майк тоже отнеся к этому скептически.

— Ради смеха, мистер Старк. Допустим, существует второй экземпляр. Точь-в-точь как ваш, чистейший оригинал. Предположим, мы нашли его в общей куче и принесли вам для оценки. Сколько бы вы мне за него дали?

— Ничего, мистер Чэпмен. Ни цента.

Майк рассмеялся.

— Ну, я смог хотя бы вернуть свои двадцать баксов?

— Нет, не смогли бы. Ваша гипотетическая монета не стоила бы даже тех двадцати долларов, что отчеканены у нее на оборотной стороне. Она стала незаконна в тот самый день, как появилась на свет.

Майк скопировал положение пальцев Старка, все еще державшего «двойного орла». Только у него в руках оказалось пустое место.

— Ноль. Пшик. Ничто.

— Конечно, мы могли бы ее расплавить и получить стоимость входящего в нее золота, но не более того.

— Интересно, почему?

— Все очень просто, детектив. После того как деньги выходят с Монетного двора, они должны поступать в обращение. Эту процедуру осуществляет министерство финансов, и без нее любая монета — включая «двойного орла» — не имеет законного статуса. Только процесс обращения делает их настоящими деньгами. — Старк вздохнул. — Вся ценность этого экземпляра связана с его исторической значимостью и уникальностью.

— Не расскажете подробнее?

— Разумеется. Надеюсь, мне удастся очаровать своим рассказом мисс Купер и выманить кое-что из ее маленьких сокровищ, — ответил Старк, имея в виду наследство Куини. — Я бы с удовольствием посмотрел на все, что вы нашли в гардеробе этой дамы.

Он начал с Золотой лихорадки сороковых годов девятнадцатого века, которая поставила молодую американскую нацию в ряды богатейших государств мира.

— Для растущей экономики министерству финансов требовались деньги с большим номиналом, чем золотой доллар. В то время самая дорогая монета имела достоинство десять долларов. Поэтому в Конгресс представили законопроект о выпуске металлического денежного знака достоинством двадцать долларов, содержащего почти унцию чистого золота.

Старк вернулся к стеклянной этажерке и принес еще несколько экземпляров из своей коллекции.

— Большинство этих двадцатидолларовых монет поступило в обращение, — продолжал он. — Их чеканили почти ежегодно между 1850 и 1933 годами.

Он протянул мне более старый вариант «двойного орла».

— Он выглядит совсем не так элегантно, как ваш, — заметила я.

— Спасибо Тедди Рузвельту. Будучи президентом, он встретил человека, которого многие считают величайшим скульптором Америки.

— Кто это? — спросил Мерсер.

— Сен-Годен. Огюст Сен-Годен. Рузвельт как-то пожаловался ему, что американские деньги выглядят недостаточно изящно. Старина Тедди мечтал об античной стройности и изысканной чеканке. Он нашел подходящего человека для воплощения своего замысла. Новый золотой «двойной орел» стал символом мощи и процветания Америки и превратился в предмет вожделения с того момента, как появился в обращении.

— Но на монете всего одна птица, — перебил Майк. — Почему его называют «двойным орлом»?

— Потому что он имеет двойной номинал по сравнению с десятидолларовой монетой, которую условно называли «орлом».

— И кто остановил полет этого «орла»? — спросила я.

— Другой Рузвельт, мисс Купер. Франклин, кузен Тедди. К 1933 году, когда состоялась его инаугурация, страна погрузилась в Великую депрессию. Газеты продавали за два цента, а пачку сигарет — за четвертак. Единственное, что сохраняло ценность во время кризиса, — это само золото.

— В банках началась лихорадка, и люди стали скупать золотые монеты, — добавил Мерсер.

— Поэтому через два дня после присяги президент Рузвельт закрыл все банки, наложил запрет на экспорт любых драгоценных металлов и лишил Америку золотого стандарта. После 1933 года в Соединенных Штатах больше никогда не чеканили золотые монеты.

— Значит, экземпляр Фарука появился до принятия этого закона?

— В том-то все и дело, мистер Чэпмен. Министерство финансов запретило легализацию любых золотых монет. Но оно не запретило их производство.

— И «двойной орел» Фарука появился уже после того, как мы отказались от золотого обеспечения? — поинтересовалась я.

Старк кивнул.

— В конце концов, Монетный двор — это просто фабрика. Клише для монеты было уже сделано, золотые слитки приготовлены, и через месяц после принятия закона сто тысяч «двойных орлов» появились на свет. Только тут министерство финансов спохватилось и запретило Монетному двору вводить их в обращение.

— Выходит, золотые «двойные орлы» существовали…

— Да, мистер Чэпмен, — сказал Старк. — Но они стоили не больше, чем маленькие золотые медальоны.

Майк откинулся в кресле.

— Целая стая золотых птичек вылетела из гнезда. Как их вообще можно отследить и сосчитать?

— Есть множество разных способов и правил, которые существуют так же давно, как и сама эта страна, — ответил Старк. — Римляне пробировали свои монеты, и наши отцы отечества также позаботились о создании пробирной палаты. Образцы из каждого выпуска — всего несколько сотен штук — тщательно взвешиваются и подвергаются скрупулезным анализам в лабораториях, пока все остальное хранится в Монетном дворе.

— А что стало с сотней тысяч «двойных орлов»?

— В 1937 году из министерства наконец поступил приказ, подписанный самим президентом: пустить всю серию на переплавку. Правительство было уверено, что все до единой монеты уничтожены.

— Тогда как же наш «орел» вылетел из клетки? — спросил Майк.

— Боюсь, тут дело не обошлось без нашей компании, — пояснил Старк. — 1944 год. Мой отец уже десять лет успешно занимался бизнесом, когда на рынке появилась крупная частная коллекция, которую он купил для перепродажи на аукционе. Коллекция принадлежала полковнику Джеймсу Флэнагану.

Старк отпил глоток кофе.

— Отец поместил объявление во все газеты. В качестве последнего и самого дорогого лота будущего аукциона значился «исключительно редкий экземпляр — „двойной орел“ 1933 года». Он просто не мог поверить своей удаче.

— Мухи сразу слетелись на мед, — ввернул Майк.

— Естественно, объявлением заинтересовались самые крупные фигуры в области нумизматики, и один из них недолго думая позвонил в Монетный двор и попросту спросил, почему эта монета считается такой редкой. Он хотел узнать, сколько их было выпущено и какое количество поступило в обращение.

— И ответ был — ни одной?

— Вот именно. После этого в дело вмешались федералы. Монетный двор пригласил Секретную службу…

Я перебила Старка, переглянувшись с Майком и Мерсером.

— Конечно, я в курсе, что Секретная служба считается подотделом министерства финансов, но, хоть убейте, не знаю, почему. Мне всегда казалось, что она занимается только защитой президента.

Майк просветил меня в вопросах истории.

— Секретную службу создали в 1865 году специально для борьбы с фальшивомонетчиками, а также для силового обеспечения всех законов, касающихся финансовой системы и общей безопасности правительства. Охранять президентов они стали только после убийства Маккинли.

Старк вернулся к своему рассказу.

— Итак, в 1944 году, на второй день аукциона, мой отец сидел за столом в своем кабинете. Неожиданно к нему вломились два агента Секретной службы, которые заявили, что монета Флэнагана была украдена из Монетного двора, что она не имеет никакой ценности и они намерены конфисковать ее, прежде чем она попадет на аукцион.

Майк решил кое-что уточнить.

— А у кого Флэнаган купил этого нелегального «двойного орла»?

— Именно это и хотели знать в Секретной службе, — слегка нахмурившись, ответил Старк. — Кроме того, они спросили отца, почему в каталоге аукциона написано, что не меньше десяти экземпляров этой монеты находится в частных руках, и откуда у него такая информация.

— И они получили ответы?

— Разумеется. Отец и дядя проявили чрезвычайную готовность к сотрудничеству. — Старк снова заулыбался. — В конце концов они выложили за «орла» огромную сумму — шестьсот долларов. Они представили все чеки и квитанции и привели Секретную службу прямо к ювелиру, в сейфе которого хранилась монета.

— Значит, по крайней мере до одной они добрались, — сказал Майк.

— Совершенно верно, детектив. Это был один из первых уроков, полученных мной от отца. Главный агент Секретной службы потратил еще несколько месяцев на поиски других «двойных орлов», о которых рассказал отец. Он рыскал повсюду, как ищейка, в Филадельфии, Балтиморе, Мемфисе, Лондоне.

— Сколько экземпляров украли из Монетного двора и сколько избежали уничтожения? — спросила я.

— Десять. Они выяснили это, обратившись к тестовым образцам, которые в отличие от всей серии не переплавили по распоряжению правительства.

— И сколько из них Секретной службе удалось вернуть?

— Девять. Девять экземпляров обнаружили. Все, кроме одной монеты, попавшей к королю Фаруку.

— Правительство узнало, кто совершил кражу?

— Следствие выяснило все детали. В тот год, когда пропали «двойные орлы», в отделе пробации служил один мошенник по имени Джордж Маккейн. После 1937 года, в период между исчезновением «орлов» и аукционом, Маккейна арестовали за кражу ценностей.

— Значит, он сидел в тюрьме?

— Да, за то, что украл потом. В похищении «орлов» он не признался, и суд не предъявил ему это обвинение. Но в Секретной службе думают, что схема была та же. Когда отбирали образцы для пробации, — а Маккейн имел полный доступ к этим материалам, — он просто заменил несколько монет другими, такого же размера и веса, но не имевшими никакой ценности.

— Обычный фокус с подменой, — заметил Майк.

— Верно. Никто никогда не заглядывал в мешки с образцами, — сказал Старк. — Как только выяснилось, что «двойные орлы» не станут легальными деньгами — то есть не пойдут в обращение, — их просто оставили лежать на полках до переплавки. А Маккейн воспользовался правом доступа к материалам для пробации и прихватил десяток золотых птичек.

— Но почему они решили, что монет было именно десять? — спросил Мерсер.

Старк помолчал.

— На основании взвешиваний, которые проводились во время пробации. По крайней мере, они считают, что это точная цифра.

— Тот парень из Секретной службы отлично поработал. — Майк записывал упомянутые Старком имена и даты. — Как бишь его звали?

— Агента, занимавшегося поиском «двойных орлов»? Его звали Стрэйт. Гарри Стрэйт.

— Я что-то не то сказал? — поинтересовался Старк, изучая наши лица.

Имя Стрэйта одинаково удивило нас троих.

Майк сделал пометку и вернулся к разговору.

— Нет, все в порядке. Итак, один из «двойных орлов» попал в Египет. Вы можете рассказать, как он вернулся обратно?

Старк прикусил губу.

— Боюсь, мне мало что известно. Вам лучше обратиться в Секретную службу.

Он записал в органайзер имя агента, с которым имел дело при продаже знаменитой монеты с аукциона за семь миллионов долларов.

— Гарри Стрэйт уже умер, но, я думаю, этот человек сможет вам помочь.

— А монета, проданная в 2002 году, была легальна?

— Вполне. Мы не стали бы второй раз наступать на грабли. Я не знаю, что происходило с монетой полсотни лет в Египте, но в 1996 году один вполне уважаемый британский коллекционер привез ее в Штаты. Есть такие люди… назовем их, скажем, «крысами».

— Тайные осведомители?

— Вот-вот. Один из них обратился в Секретную службу, и по пути домой беднягу арестовали. Дальше были допросы, протесты, переговоры и все такое, но в конце концов правительству пришлось признать, что оно совершило серьезную ошибку.

— Хуже, чем воровство Маккейна?

— Гораздо хуже. Когда Фарук купил своего «двойного орла», министр финансов при Франклине Рузвельте… не помню, как его звали…

— Моргентау, — подсказала я. — Генри Моргентау.

— Да, именно. Так вот, Моргентау выдал специальную экспортную лицензию дипломатическому представительству Египта, в которой эта монета — одна-единственная — объявлялась целиком и полностью законной.

— Почему?

— Трудно сказать. Скорей всего, чтобы избежать международного скандала. «Орел» попал к королю, которого мы старались сделать своим союзником, и правительство решило, что нет ничего страшного в том, чтобы оставить в королевской коллекции двадцать долларов, обещанных Фаруку еще до того, как монету решили уничтожить.

— И когда «двойного орла» наконец выставили на продажу, вы заработали кругленькую сумму в семь миллионов долларов? — спросил Майк.

— Мы щедро поделились с дядюшкой Сэмом, детектив. Это было разумное решение.

— Давайте слегка пофантазируем, сэр. Представьте, что я нашел еще одну украденную монету. Допустим, в сороковых годах кто-то неправильно подсчитал и Маккейн вытащил из мешка не десять, а двадцать золотых, — проговорил Майк. — Завтра я принесу вам очередной пакетик для вещдоков, а в нем лежит еще один кругляш с орлом — Свобода с факелом, 33-й год, и все такое. Что вы тогда скажете?

— Без сертификата, легализующего эту монету, — а Моргентау вряд ли подписал два таких документа, — это будет обычный кусок золота. Можете носить его в кармане на счастье или переплавить в обручальное кольцо и подарить своей девушке.

— Иначе говоря, ее ценность зависит от клочка бумаги?

— Совершенно верно.

— Но как тот англичанин получил от Фарука монету, которую вы продали на аукционе? — спросил Мерсер.

— Все материалы на эту тему засекречены. Может, вам удастся разговорить федералов. Если вам повезет, мисс Купер, — Старк поднялся, чтобы проводить нас из кабинета, — возможно, в следующий раз вы не только принесете мне на оценку несколько монет мисс Рэнсом, но и сообщите наконец развязку этой старой истории, которую вам поведают в Секретной службе. Меня уже много лет гложет любопытство.

Мы поблагодарили хозяина за помощь и подождали, пока сложная система безопасности выпустит нас сначала в приемную, а потом в вестибюль.

У меня завибрировал мобильник. Когда мы выходили из лифта, я достала его из кармана.

— Позвони в Секретную службу и договорись о встрече, — сказала я Мерсеру. — Надо это прояснить.

— Алекс?

— Да.

— Это Кристина Кирнан. Ваш совет насчет «мышеловки» здорово помог.

— Вы взяли насильника? — Я обернулась к Мерсеру и подняла большой палец. — Где?

— Как вы и говорили, он стоял на углу 102-й и Мэдисон и звонил бабушке в Доминиканскую Республику.

— Всегда одно и то же. Они начинают звонить и попадают в ловушку. По описанию подходит?

— Да, насколько потерпевшая смогла его запомнить, включая хирургический шрам в паху. У него нашли телефон девушки и два документа на ее имя.

— Есть следы от уколов?

— Да, он наркоман. Со стажем.

— Судимости?

— Сначала надо выяснить, как его зовут. — Она рассмеялась. — Мы узнаем это, когда проверим отпечатки пальцев. Но он явно уже общался с законом. В участке вел себя так, словно это дом родной.

— Хочешь, я подъеду и помогу снять показания?

— Он пока молчит. Когда мы его взяли, сразу начал твердить про адвоката. Телефон он нашел на улице, а документы — в мусорном баке. Это все, что мы от него услышали, и теперь он нем как рыба. Я хочу затребовать ордер, чтобы взять образец слюны для теста ДНК и составить обвинительный акт. Думаю, до завтра ваша помощь не понадобится.

— Хорошая работа, Кристина.

— Спасибо. Увидимся утром.

Я захлопнула крышку телефона.

— Где тут можно выпить? — спросил Майк.

Я взглянула на часы. Половина седьмого.

— Давайте зайдем к «Майклу» на 55-ю улицу. Там можно спокойно посидеть и обсудить наши дела.

— Так, а что там с дождем? — Майк выглянул на улицу. — Где твоя тачка?

Мерсер махнул в сторону шоссе, где мы оставили машину. Автомобиль Майка стоял ближе, поэтому мы под моросящим дождичком пересекли 57-ю улицу и, обогнув один квартал на 5-й авеню, вышли на Западную 55-ю.

Мы уже почти расправились с ужином, когда Мерсеру пришло сообщение на пейджер, и он отправился звонить по телефону.

— Все еще собираешься завтра за город? — спросил Майк.

— Непременно. Вы с Вэл не хотите присоединиться? Вместе будет веселее.

Он провел пальцем по краю бокала с недопитой водкой.

— У Вэл сейчас не лучшие времена, Алекс.

Майк познакомился с Валери Якобсон после того, как она сделала мастэктомию. Потом она прошла интенсивный курс химиотерапии, но доктора предупредили, что у нее очень стойкая форма рака, и ей надо внимательно следить за любыми изменениями в состоянии здоровья.

— Расскажешь?

— Может, ничего серьезного и нет. Просто я знаю, как ее это пугает, хотя она старается не подавать виду. Она всегда в подавленном состоянии. На днях ей снова сдавать анализы. Может, как-нибудь позвонишь ей, попробуешь ободрить.

— Какая же я свинья, что тебе приходится об этом просить. В последний раз я говорила с ней недели две назад, незадолго до процесса. Конечно, я ей позвоню. Ты не думаешь, что несколько дней на Виньярд…

— Сейчас она не сможет туда поехать, Алекс.

— Эй, посмотри на меня, Майк. — Я приподняла ему голову за подбородок, чтобы он встретился со мной взглядом. — Не замыкайся в себе, ладно? Ты всегда можешь говорить со мной начистоту. Я ведь не умею читать мысли.

Сзади подошел Мерсер и положил руку на мое ушибленное плечо.

— Допивайте свои коктейли. Мы едем в больницу.

Я подумала, что речь идет о сексуальном преступлении и Мерсера вызвали вести допрос.

— Изнасилование?

— Нет. Наш приятель Эндрю Триппинг получил несколько ножевых ранений.

— Он не?..

— Будет жить. Раны неопасные, просто несколько порезов на спине.

— Его отвезли в Беллвью?

— В Нью-Йоркский госпиталь.

На углу Йорк-авеню и 78-й улицы. Это рядом с моим домом, а не Триппинга.

Мы оставили на столике деньги за ужин и вышли на улицу. Дождь перестал, но, когда мы ехали в больницу, расположенную на северо-востоке, мокрая мостовая еще блестела в свете встречных фар.

Наше появление смутило сиделку, особенно когда мы предъявили удостоверения. Она кивнула на маленькую палату, отделенную от ее комнатки зеленой занавеской.

— Ему дали успокоительное. Я схожу посмотрю. Не уверена, что сейчас подходящее время для разговоров с пациентом.

Когда она ушла, я шепнула Мерсеру:

— А я не уверена, что нам вообще стоит с ним разговаривать. У него есть адвокат, и завтра утром они должны вместе явиться к Моффету с повинной.

— Но я могу расспросить его о нападении, верно? В данном случае он жертва.

— Поговори с сиделкой. Ты не думаешь, что его уже допросили? Наверно, его привезла сюда «скорая», после звонка в 911.

Я удалилась в приемную, а Майк с Мерсером направились в палату. Они пробыли там минут пятнадцать и вернулись ко мне.

Майк покачал головой.

— Даже не знаю, что сказать. Начнем с того, что он псих, верно?

— Ему поставили диагноз «параноидальная шизофрения».

— Значит, ему везде мерещатся преследователи?

— По большей части.

— Куп, на тот случай, если тебе кажется, что у тебя слишком спокойная жизнь, имей в виду, что мистер Триппинг шел к тебе в гости.

— Господи, зачем?

— Наверно, не мог дождаться до утра. Я не стал его спрашивать о твоем деле, просто выяснил, что произошло.

— И что он рассказал?

— Довольно невнятную историю. Не знаю, кто тут виноват — он сам или лекарства. Тайный заговор и все такое. За ним гоняются адвокаты, его преследуют террористы, ЦРУ хочет его смерти, он больше никогда не увидит сына. По-твоему, в этом есть какой-то смысл? — спросил Майк.

— Понятия не имею, — ответила я. — Почему он шел ко мне? Вот что меня сейчас беспокоит.

— Он хотел, чтобы ты посадила его в тюрьму. Так он объяснил.

— Я бы с удовольствием. Но тогда ему надо было просто явиться завтра в суд. Мне все это не нравится. Кто следил за ним, когда он шел ко мне? Кто на него напал? Он сказал?

Мерсер неопределенно махнул рукой.

— Не уверен, не разглядел, не может описать…

— Это смешно. Он же называл себя агентом ЦРУ.

— Когда на тебя вчера напали, ты тоже вела себя не лучше, — напомнил Майк.

Я хотела возразить, но не нашлась что ответить.

— Что говорит врач? Раны серьезные?

— Не особенно, — ответил Мерсер. — Когда врач запросил его карту, оказалось, что она вся испещрена данными психических обследований. Доктор не исключает, что пострадавший сам причинил себе вред.

— Почему?

— У Триппинга только несколько неглубоких порезов в верхней части спины. Ничего опасного для жизни. Все раны расположены достаточно высоко, так что он мог сам нанести их себе ножом.

— Замечательно. Это прекрасная возможность оттянуть время и не являться в суд с повинной. Ему просто не хочется садиться в тюрьму.

— Он говорит совсем другое, Алекс. По его словам, тюрьма — это единственное место, где он может чувствовать себя в безопасности.

— Неужели сейчас уже половина одиннадцатого? — спросила я Майка и Мерсера, когда они проводили меня из госпиталя домой. — Приготовьте что-нибудь выпить, пока я проверю сообщения.

Пока они были на кухне, я зашла в спальню, переоделась в джинсы и посмотрела автоответчик. Пришло несколько личных звонков, в том числе от Джейка, и довольно холодное послание от Питера Робелона. «Алекс, это Питер. Мне только что звонили из Нью-Йоркского госпиталя. Сегодня вечером кто-то напал на Эндрю Триппинга. Врачи собираются его подлечить и отпустить, но я не думаю, что он сможет прийти завтра в суд. Я хочу попросить об отсрочке. И еще одна просьба, Алекс, держите своих псов подальше от Эндрю, ладно? Это не имеет никакого отношения к вашему делу».

Когда я вернулась в гостиную, ребята уже расположились там с выпивкой и смотрели по телевизору игру «Янки», которая задержалась из-за дождя и дошла только до пятой подачи. Увидев, что мои друзья с головой ушли в бейсбольный матч, я села в сторонке на диван и принялась за виски.

К полуночи я выпроводила обоих из квартиры и договорилась с Мерсером, что утром он подбросит меня до работы и мы вместе отправимся в суд.

Ровно в половине десятого мы предстали перед судьей Моффетом. Адвокаты из приюта и Службы опеки и попечительства пришли раньше нас, зато все остальные опоздали. Мне не слишком понравились закулисные переговоры моего оппонента с Моффетом, поэтому я решила ничего не говорить судье о вчерашнем посещении госпиталя ex parte.[22]

Минут через пятнадцать секретарь открыл дверь, и в зал вошел Питер Робелон. Он катил перед собой кресло, в котором сидел Эндрю Триппинг. В двух шагах за ними следовал Грэм Хойт, нагруженный документами Робелона.

Я посмотрела на Мерсера и стала ждать, когда секретарь объявит о начале заседания.

— Что такое, мистер Робелон? Небольшая авария?

— Увы, не совсем так, Ваша Честь. Дело намного серьезней. Прошлой ночью на моего клиента напали и ударили ножом в спину — ужасное и бессмысленное преступление.

— Вам что-нибудь об этом известно, Александра? — спросил судья.

— Думаю, на самом деле все не так серьезно, как кажется, Ваша Честь.

— Теперь мисс Купер стала еще и доктором, — заметил Робелон. — Мистера Триппинга выписали из больницы в два часа утра. У него сильные боли, и он должен строго придерживаться графика лечения, предписанного врачами. Ему даже нельзя подниматься с кресла.

— Это просто смешно, судья. У него всего лишь несколько легких порезов в верхней части спины. Я в курсе дела. Если вы просто прикажете ему встать, он отлично с этим справится и сделает заявление, о котором мы говорили с адвокатом.

Моффет указал на меня своим молоточком.

— В последний раз мне влепили за это выговор из Апелляционного суда.

Я наступила ему на больную мозоль. Несколько лет назад копы заморочили голову моему неопытному коллеге, и инцидент попал в заголовки бульварной прессы. Ответчик был отпетым уголовником и к тому же ловким симулянтом, часто прикидывался больным, чтобы отвертеться от суда. Когда ему предъявили обвинение в убийстве, полицейский заверил помощника окружного прокурора, что, несмотря на все протесты преступника, тот вполне может встать с кресла-каталки и отвечать перед законом.

Никто не знал, что накануне брат ответчика сломал ему клюшкой для гольфа коленную чашечку. Обвинитель передал слова полицейского Моффету, и тот потребовал от подсудимого подняться с места, пригрозив в случае неповиновения привлечь его к ответственности за неуважение к суду. После пятого или шестого окрика парень встал и рухнул на пол, а Общество юридической помощи подало на Моффета жалобу, в результате которой он едва не лишился судейской лицензии.

— Ваша Честь, мы действительно достигли определенного прогресса, я не собираюсь это отрицать. Мы договорились с мисс Купер. Мой клиент уполномочил меня принять ее предложение и признать свою вину в совершении мисдиминора. Этим утром мы собирались сделать соответствующее заявление, но физическое состояние мистера Триппинга… и нанесенные ему раны…

— Ваша Честь, это смешно. Да, мы говорили о признании вины. И внезапное появление этих порезов на спине обвиняемого я считаю не чем иным, как проявлением общей стратегии мистера Робелона. Хотя мы и договорились быстро завершить дело, он пытался выиграть время для своего клиента и дать ему небольшую передышку. Я не согласилась, и теперь, очевидно, они решили симулировать нападение на мистера Триппинга, чтобы оттянуть его возвращение в тюрьму.

— Но зачем ему нужна эта отсрочка, Александра? После признания своей вины он и так получит пару недель, чтобы уладить свои дела. Из-за чего весь сыр-бор?

— Я не знаю, чего он этим добивается. Может, ему просто не хочется признавать свое поражение. Или он собирается сбежать. Или…

Робелон не дал мне договорить.

— Перестаньте выдумывать, мисс Купер. Вы используете свои нелепые фантазии, чтобы настроить суд против моего клиента.

— Взгляните на него, — заметил Моффет, указав на Триппинга. Тот сидел, обмякнув в своем кресле и свесив руки к полу. — Он даже выпрямиться как следует не может. Мистер Триппинг, вам дали какое-то лекарство?

Триппинг поднял на судью мутный взгляд. Он ничего не ответил.

Моффет попробовал еще раз.

— Мистер Триппинг, вы меня слышите?

— Простите, судья. У меня ужасная боль и…

Робелон его перебил.

— Мне бы очень не хотелось, Ваша Честь, чтобы подзащитный выступал перед судом. Накануне ему дали морфидекс. Это лекарство, производное от морфия. Очевидно, — он взглянул на меня с кислой усмешкой, — кто-то все-таки поверил, что ему больно.

— Ладно, я принял решение. Вы проиграли, мисс Купер. Я не могу принять заявление от человека, накачанного наркотиками.

— Вы делаете это каждый день, Ваша Честь. Только наркотики другие.

— Этот мальчик, Даллас…

— Даллес, — поправила я.

— Даллес или Даллас, неважно, с ним все в порядке?

— Да, у него все хорошо, — ответил Робелон.

Ириззари, Таггарт и Хойт дружно закивали, словно китайские болванчики.

— Давайте отложим дело до начала октября. Сегодня я постараюсь поговорить с обвиняемым, а потом он просто сделает краткое заявление о признании вины. Это сэкономит нам много времени.

Возражать было бесполезно, но я решила сообщить суду еще один факт.

— Ваша Честь, вам известно, что этот так называемый инцидент случился всего в двух кварталах от моего дома?

— Вы слишком торопитесь, Алекс, — спокойно заметил Робелон, снова поднимаясь с места и обращаясь к судье. — Ваша Честь, нападение также произошло в одном квартале от музея Фрика, недалеко от посольства Украины и совсем рядом с полицейским участком 19-го округа. К счастью, никто из тамошних обитателей не стал поднимать из-за этого крик. В нашем городе нет комендантского часа, верно? Мистер Триппинг вполне мог прогуляться по Верхнему Ист-Сайду.

— Ваша Честь, он сказал полиции, что шел ко мне. Вы знаете, я не паникерша, но меня беспокоит мысль, что обвиняемый счел себя вправе явиться ко мне лично.

— Это правда, сэр? Вы не могли дождаться утра, чтобы увидеться с мисс Купер?

Робелон склонился над Триппингом и сжал ему руку, призывая молчать. Потом он выпрямился.

— Мой клиент говорит, что это полная чушь. Ничего подобного.

— Второго октября, ровно в половине десятого. Мы примем ваше заявление и в тот же день отправим вас в тюрьму. Не забудьте зубную пасту и пижаму, мистер Триппинг. В следующий раз я не приму оправданий. — Моффет повернулся ко мне. — Хотите получить охранный ордер, мисс Купер?

Очень поможет мне эта бумажка, если Триппинг действительно слетит с катушек.

— Я удовольствуюсь предупреждением. Обвиняемый должен знать, что может общаться со мной только в зале суда или через адвоката.

— Еще один вопрос, если позволите, — сказал Робелон. — Я получил от мисс Купер согласие на встречу мистера Триппинга с сыном. Все доктора считают, что это наилучший способ подготовить мальчика к предстоящей разлуке.

— Ладно. — Я сложила оружие. — Если встреча будет проходить под наблюдением и прервется при первой же попытке подсудимого надавить на ребенка.

— А в заключение, — добавил Моффет, — я сниму с вашего клиента обвинение в изнасиловании, верно, мистер Робелон?

— Именно так, Ваша Честь.

Я вышла из зала под торжествующий грохот скамей на стороне защиты.

— Куда делся Мерсер? — спросила я Лору.

— Он просил передать, что детектив Свисток — я правильно поняла его фамилию? — попросил его приехать в 1-й участок по поводу убийства Воллис. Обычная процедура. Они хотят расспросить его о вашем процессе. Он сказал, что назначил для вас встречу на Федерал-Плаза, дом 26 и придет туда.

Детективы, расследовавшие дело Воллис, явно не хотели разговаривать со мной.

Я разобрала почту, скопившуюся на столе, ответила на несколько телефонных звонков и достала из стола заметки по процессу Триппинга, чтобы на досуге составить заключительный отчет. Заодно я попросила своих помощников аккуратно оформить все бумаги. Эксцентричные заключенные вроде Триппинга нередко снова попадали в суд, и я старалась хранить все документы с изложением предыдущих дел.

Складывая папки в портфель, я наткнулась на спортивную куртку Даллеса с эмблемой «Янки». Это было последнее доброе дело, совершенное Пэйдж Воллис незадолго до смерти, и раньше я собиралась передать ветровку мальчику, чтобы растопить лед на нашей первой встрече. Я убрала куртку в портфель, решив отдать ее Робелону или Хойту, раз в беседе с Даллесом больше нет необходимости.

— Лора, после этой встречи я поеду прямо в аэропорт. Если кто-то будет меня искать, я несколько дней буду на Виньярд. Хочу немного проветриться. По всем вопросам обращайся к Саре, — сказала я, закрыв кабинет.

Конференц-центр Джейкоба Джевитса находился всего в двух кварталах к югу, посреди Фоли-сквер. В этом современном небоскребе из гранита и бетона размещались правительственные агентства, и я нередко ходила сюда на всякого рода совещания по вопросам совместной работы прокуратуры и ФБР.

С безопасностью на Федерал-Плаза всегда было строго. Я приготовила пропуск и встала в очередь для правительственных служащих. Пока мой портфель и сотовый проверяли металлоискателем, я смотрела по сторонам и вдруг заметила в вестибюле знакомое лицо. Это был человек, которого Пэйдж Воллис знала под именем Гарри Стрэйта.

Схватив свои вещи, я устремилась за ним по кафельному полу, скользкому от мокрой обуви многочисленных посетителей. Мой путь пересекали десятки людей, которые пришли сюда на работу или деловую встречу, спешили перекусить или исполнить поручения.

Пока Стрэйт находился в поле моего зрения, я старалась не торопиться. В здании полно вооруженной охраны, и если я буду слишком дергаться, они наверняка остановят меня и постараются выяснить, что происходит.

Стрэйт был один и шел к выходу на Дуэйн-стрит — небольшую улицу с односторонним движением, которая ответвлялась от Бродвея и сливалась с Фоли-сквер возле здания федерального суда. Он вышел из дверей, постоял на лестнице, огляделся и спустился на тротуар.

Эта задержка позволила мне приблизиться футов на двадцать. Я выискивала в толпе кого-нибудь из знакомых, рассчитывая на помощь в преследовании. Мне уже давно пора было на встречу, и я надеялась, что Майк с Мерсером тоже опоздают.

У двери стоял охранник в штатском, и я показала ему свое удостоверение.

— Вы на дежурстве?

— Да, мэм.

— Мне нужно догнать шефа. — Я протянула ему портфель. — Можете пока подержать это у себя?

Охранник немного растерялся, но потом увидел у застежки логотип с надписью: «Окружная прокуратура, отдел убийств».

Он взял у меня портфель и крикнул вдогонку:

— Я сменяюсь в два часа.

Подняв на ходу большой палец, я поспешила к выходу. Стрэйт удалялся на запад, и я бросилась за ним.

Когда между нами оставалось пять футов, я назвала его имя.

— Гарри?

Он никак не отреагировал на этот провокационный оклик.

— Гарри Стрэйт, — позвала я громче.

Мужчина, не останавливаясь, оглянулся через плечо и посмотрел прямо на меня. Он ничего не ответил, но резко свернул в сторону Африканского кладбища и ускорил шаг. Машины остановились на красный свет, и я бросилась между ними, стараясь не упускать из виду Стрэйта.

Он перешел на бег, и я кинулась следом, обнаружив, что расстояние между нами увеличивается. Он расталкивал на ходу людей, но исчезал раньше, чем они успевали возмутиться. Вместо него все шишки валились на меня. «Эй, дамочка, полегче!», «Куда вы так несетесь, черт возьми?»

На Бродвее он успел перебежать дорогу на зеленый свет. Когда я выскочила на проезжую часть, зажегся красный, и машины яростно засигналили. Тогда я сломя голову помчалась к очереди перед «Макдоналдсом». Я была уверена, что увижу Стрэйта на углу Черч-стрит.

Еще один резкий поворот, и мы оказались в переулке между Дуэйн-стрит и Тимбл-плейс. Мне не хватало воздуха, и я понимала, что безнадежно отстаю. В школе я плавала на длинные дистанции, но спринтер из меня всегда был никудышный, так что вряд ли я могла его догнать.

Свернув с Тимбл на Томас-стрит, я перевела дух. С парковки отъехал черный седан и остановился под углом к тротуару. Я сделала глубокий вдох и бросилась к машине, увидев, как Стрэйт — или как его там звали — схватился за ручку дверцы.

— Открой, черт возьми! — крикнул он водителю.

Когда я подбежала, мужчина обернулся ко мне и выхватил пистолет.

— Назад! — заорал он.

Он нырнул на переднее сиденье, и машина рванула к Бродвею. Я могла поклясться, что за рулем сидел Питер Робелон.

— Конечно, у него была пушка, — сказал Майк. — Ведь он агент.

Мы втроем сидели в приемной Секретной службы.

— С чего ты взял, что он агент? — спросила я. — Мы понятия не имеем, кто он такой. Два часа назад он угрожал мне пистолетом, а ты пытаешься его оправдать?

— Не кипятись, блондиночка. Ты видела его среди бела дня внутри здания, где охраны столько, что муха не пролетит. Я уверен, что с документами у него все в порядке. Возможно, у старины Гарри был сын. Возможно, это его наследник — суперагент Стрэйт-младший. Ведь он должен как-то входить и выходить из этого здания, верно? Кстати, я сомневаюсь, что он действительно наставил на тебя пушку. Он не стал бы вытаскивать ее без веской причины.

— Я и была этой веской причиной.

— Отлично. Значит, мы напишем рапорт. Ты дашь описание машины, и к вечеру ее объявят в розыск. Но учти, что ты гналась за ним по улицам как фурия. Наверно, бедолага подумал, что должен себя защищать.

— Мы можем его вычислить? У всех сотрудников на Федерал-Плаза есть пропуска с фотографиями.

— Когда федералы пришли к тебе через день после появления Стрэйта в суде, ты даже не смогла описать его внешность. И что ты будешь делать теперь? Сидеть и разглядывать тысячи снимков белых мужчин с нездоровым цветом лица и стрижками под «ежик»?

— Почему нет? Вчера я сразу узнала его в толпе.

Время близилось к двум. Из-за моего опоздания мы попали в обеденный перерыв, и агент, который согласился с нами встретиться, попросил нас подождать и ушел на другую встречу.

В приемную вошла элегантная женщина моложе меня и направилась к нам.

— Я Альвино. Лори Альвино. Простите за сегодняшний кавардак. Вы нашли мужчину? — спросила она, пожимая мне руку.

— С этим у нее всегда проблемы. Вас тоже это стало беспокоить? Меня зовут Майк Чэпмен. Это Мерсер Уоллес и Александра Купер.

Она провела нас в свой кабинет, более просторный, чем маленькие комнатушки тех агентов, с которыми я встречалась обычно. Это явно указывало на ее высокий статус.

— У вас отличная каморка, Лори, — заметил Майк. — Высокий потолок, стеклянные перегородки, прекрасный вид на Бруклинский мост.

— Я нахожу деньги. — Альвино улыбнулась. — Вот за что меня любят федералы. Моя специальность — розыск любых государственных активов, здесь и за границей. Мне сказали, что вам нужны сведения о монетах короля Фарука?

— Да, мэм.

Альвино уточнила, что нам известно из рассказа Бернарда Старка, и продолжила его историю.

— В то время американское правительство сотрудничало с людьми Фарука. Речь идет о 1944 годе и вообще о Второй мировой войне. Он уже стал королем — двадцатичетырехлетний юнец, богатый, как Крез.

— Тогда он и начал собирать монеты?

— Вот именно. У него были скупщики по всей Америке. Они из кожи вон лезли, чтобы достать королю что-нибудь редкое и необычное. Чем дороже, тем лучше.

— А как они отправляли товар в Египет? Неужели такие ценные вещи свободно выпускали из страны?

— Конечно, нет. Фарук использовал свой королевский титул, и покупки отправляли с дипломатической почтой. Его люди прекрасно знали правила.

— Какие правила?

— После принятия Франклином Рузвельтом закона о золотом стандарте экспорт золота запретили, за исключением тех случаев, когда министерство выдавало специальную лицензию.

— На любое изделие из золота? — спросила я. — Даже на одну монету?

— Верно, — кивнула Альвино. — Чтобы получить такую лицензию, надо было доказать, что монета получила коллекционную ценность раньше 1933 года, то есть до принятия закона.

— И как это можно было доказать?

— Обратившись к хранителям Замка.

— Какого замка?

— Прошу прощения. Я имею в виду Смитсоновский институт — наши ребята обычно называют его Замком. Эксперты института определяли уникальное достоинство каждой монеты.

— И часто такое случалось?

— Очень редко, — ответила Альвино. — Во время войны весь мир перевернулся, и люди мало интересовались нумизматикой. Экономика Европы лежала в руинах. Так что Фаруку было где развернуться.

Мерсер вмешался в разговор.

— Я понимаю, что это не самая древняя история, но все-таки она имеет отдаленное отношение к вашей работе. Откуда вы так много знаете о тех событиях? Вы недавно прослушали ознакомительную лекцию?

Альвино покраснела.

— Честно говоря, две недели назад мне пришлось специально заниматься этой темой. Я собрала все эти данные по запросу другого лица. — Она указала на папки с материалами по коллекции Фарука.

Чэпмен изобразил свою фирменную улыбку «доверься мне, и ты не пожалеешь».

— Я его знаю, Лори?

Она улыбнулась и пожала плечами.

— Боюсь, тут я ничем не могу помочь. Мой шеф распорядился подготовить эти бумаги для каких-то правительственных чиновников. Но на встречу меня не пригласили, так что я не в курсе, кто приходил.

Майк взъерошил свою густую шевелюру и перешел на серьезный тон. Он решил выжать из Альвино всю возможную информацию.

— Я расследую убийство. Лейтенант говорит, что преступники очень опасны. — Он бросил взгляд на Мерсера. — А мне приходится тратить драгоценное время, выясняя то, что уже давно известно им.

Лори прониклась важностью задачи. Она явно хотела нам помочь.

— Вы думаете, мы говорим об одних и тех же людях?

— Они спрашивали вашего шефа о Фаруке, верно?

— Да.

— Давайте сверим нашу информацию. О каких монетах из его коллекции шла речь?

Майк достал блокнот и пролистал его с таким видом, словно там действительно содержались сведения, которые он хотел сопоставить с ее словами.

— Я собрала много разных данных: о серебряных монетах времен Гражданской войны, о золотых слитках из Сан-Франциско с клеймом 1849 года. Больше всего шефу понравились мои исследования о «двойном орле».

Майк хлопнул блокнотом по колену.

— Черт возьми, Лори, вы нам здорово помогли. Думаю, с Гражданской войной все понятно. Теперь нас интересуют два других вопроса. Вам когда-нибудь приходилось расследовать убийство?

— Нет, что вы, конечно, нет.

Лори была сама серьезность.

— Это самая увлекательная вещь на свете. Поговорим о слитках и о той большой птичке. Я всегда хотел работать с таким напарником, как вы.

— Ладно, — кивнула Альвино.

За десять минут она подробно рассказала нам о происхождении и внешнем виде нескольких раритетов времен Золотой лихорадки, которые Фарук приобрел в свою коллекцию. Они были достаточно интересны и довольно необычны, но слишком многочисленны — и, возможно, чересчур велики, — чтобы оказаться среди вещей Маккуин Рэнсом.

— Вы когда-нибудь слышали о Максе Меле? — спросила Альвино.

Мы покачали головами.

— Мель был торговцем. Кажется, из Техаса. Именно он связался с королем Фаруком и предложил продать ему эту знаменитую двадцатидолларовую монету.

Мы все превратились в слух.

— Мель знал о пристрастии короля к редким и дорогим вещам, — говорила Альвино. — Он не только убедил Фарука в уникальности «двойного орла», но и пообещал, что тот получит разрешение на вывоз.

— Каким образом? — спросила я.

— Как только Фарук заинтересовался монетой, Мель позвонил в министерство финансов. Директор Монетного двора лично отвезла «орла» в Замок.

— Так было принято? — спросил Мерсер.

— Вы что? С этой птицей все было очень необычно.

По мере того как она рассказывала, во мне крепла уверенность, что мы на правильном пути.

— В тот же день, — продолжала Альвино, — главный эксперт изучил монету и сделал заключение, что ее коллекционная ценность появилась раньше президентского закона, который ввели в действие за десять лет до ее чеканки. По правде говоря, на парня так надавили, что, как говорит мой шеф, он даже не знал, что подписывает.

— Но эксперт согласился подать заявку на лицензию, которая узаконила монету? — спросила я.

— Да, возможно, по ошибке. Никаких следов подкупа не обнаружено, хотя кое-кто до сих пор твердит, что без взятки не обошлось. Как бы там ни было, он запросил лицензию, и двадцатидолларовая монета превратилась в маленькое сокровище.

— Документ подписал сам министр финансов?

— Разумеется. Потом представители короля купили монету, аккуратно упаковали ее в дипломатическую почту и доставили в Каир, прямо во дворец Фарука.

— Когда это случилось?

— В том-то и заключается ирония. Как вам известно, монеты отчеканили в 1933 году, потом несколько украли, а остальные пошли на переплавку, когда мы отменили золотой стандарт.

— Верно.

— Монетный двор выдал «двойного орла» представителям Фарука одиннадцатого марта 1944 года, — сказала Альвино, заглянув в свои записи. — Ровно через неделю Секретной службе стало известно, что братья Старк собираются выставить на аукцион еще один экземпляр этих якобы не существующих монет. Люди из службы были в бешенстве.

— Правительство когда-нибудь пыталось вернуть «орла» Фарука?

— Да, пыталось. Мои предшественники знали, что Моргентау выдал лицензию по ошибке. Они предпринимали дипломатические шаги, стараясь вернуть монету. Но вспомните, какое тогда было время. Шла Вторая мировая война. Египет имел стратегически важное значение, поскольку он контролировал Суэцкий канал и проход в Индийский океан. Никто не хотел портить отношения с королем из-за украденного «орла».

В разгар войны эта золотая вещица достоинством в двадцать долларов, наверно, казалась дипломатам сущей мелочью.

— А когда война закончилась? — спросил Мерсер.

Альвино полистала свои бумаги.

— Я могу показать вам письмо человека, занимавшего в то время мою должность, где он просит короля вернуть «двойного орла». К сожалению, по протоколу документ требовалось отправить сначала в Госдепартамент, чтобы получить разрешение на переписку с иностранным правительством. Тогдашние власти не дали своего согласия.

— Почему?

— На их языке это называлось «политической нецелесообразностью». В 1948 году разразилась арабо-израильская война, и Фарук стал крайне непопулярен у себя дома и за границей. У него и так хватало проблем, чтобы еще думать о возращении «орла».

— По-вашему, в то время можно было предсказать будущую стоимость монеты?

Она рассмеялась.

— Не думаю, что речь могла идти о сумме большей, чем несколько тысяч долларов. Семь миллионов тогда казались астрономической цифрой. Никто бы не поверил, что такое возможно.

— На мой взгляд, семь миллионов и сейчас явный перебор, — заметил Майк. — Итак, толстяка свергли в 1952-м. И он удрал в…?

— В Рим, — ответила Альвино. — Ему всегда нравилась сладкая жизнь, la dolce vita. В молодости его называли «Ночным бражником».

— Да, — кивнул Майк, — мы слышали.

— Привычка — вторая натура. Он продолжал ходить по ночным клубам: «Хант Клаб», «Пикколо Слэм», «Буат Пигаль», «Виа Венето». Ездил на свадьбу Грейс Келли со своим венценосным приятелем — князем Ренье. Фарук всегда был плейбоем.

— Когда он сбежал из Египта, кто-нибудь знал, взял ли он с собой птичку? — поинтересовался Майк.

— Хороший вопрос, — улыбнулась Альвино. — Боюсь, вряд ли кто-то может на него ответить. Египетские революционеры — их возглавлял генерал Насер — не дали Фаруку времени забрать сокровища. Но за несколько месяцев до изгнания он успел вывезти достаточно денег, драгоценностей и всяких ценных вещиц, чтобы до конца дней жить по-королевски.

— Человек без страны. Но, возможно, с «двойным орлом». — Майк прикинул хронологию событий. — Значит, он приобрел золотой в 1944-м, покинул Египет в 1952-м… И когда монета всплыла снова?

— Почти пятьдесят лет спустя. Все думали, что она осталась в Каире, когда в 1955-м «Сотби» неожиданно включил ее в каталог сокровищ Фарука и выставил на продажу. Узнав об этом, Секретная служба обратилась к американскому консулу в Каире и попросила правительство снять «двойного орла» с аукциона и вернуть в Штаты.

— Выходит, монету так и не продали?

— Нет. Но домой она тоже не попала, — сказала Альвино. — Насер заявил, что это недоразумение. Якобы Фарук увез «орла» с собой. И в Египте монету давно никто не видел. В общем, она исчезла без следа.

— А та штуковина за семь миллионов долларов, которую Старки продали в 2002-м, когда она появилась в стране?

— Не раньше 1996 года, через пятьдесят лет после того, как ее отправили в Египет.

— И кто ее привез? — Меня заинтриговало это причудливое путешествие монеты.

— Довольно известный британский нумизмат, который прилетел сюда с частным визитом и назначил встречу некоему американскому гражданину. Завтрак в «Уолдорф-Астория».

— У вас чертовски коварная улыбка, Лори, — подмигнул Майк. — Не иначе, ваши ребята сидели под столом.

— Угадали. После нескольких перехваченных звонков и записанных на пленку разговоров наши агенты взяли парня за жабры.

— И поймали «двойного орла»?

— Верно.

— Британец объяснил, где он его взял? — полюбопытствовал Мерсер.

— Он рассказал довольно туманную историю. О том, как после переворота к нему обратился какой-то египетский полковник и предложил купить монету. Никаких имен и документальных подтверждений представить не смог.

Лори Альвино заколебалась. До этого она сказала, что шеф поручил выложить нам всю информацию.

— Кроме того, в дело вмешалась разведка.

— А в чем проблема? — спросил Майк.

— Наверно, вы слышали, что правительственные службы не слишком ладят друг с другом. — Лори обвела нас взглядом, словно желая посмотреть, согласны ли мы с этим утверждением.

— Мы слишком редко с ними сталкиваемся, чтобы судить об этом, — уклончиво ответил Майк.

— Я не хочу, чтобы вы думали, что это связано с враждой агентств. Просто у каждого своя работа.

— Ладно, мы не станем жаловаться.

— Вмешалось ЦРУ, — сухо сказала Альвино. — И замяло наше дело.

— По поводу «двойного орла»?

— В том числе, — ответила Лори. — Я уже говорила о связанных с ним политических проблемах — с королем Фаруком, повстанцами и государственным переворотом. Исчезновение этой монеты и многих других вещей — всего лишь побочное следствие дипломатической игры.

ЦРУ с самого начала маячило на горизонте нашего расследования. Эндрю Триппинг называл себя его агентом. Виктор Воллис, вероятно, сотрудничал с разведкой после возвращения в Каир в начале пятидесятых. Фальшивый Гарри Стрэйт представлялся Пэйдж Воллис агентом ЦРУ, хотя настоящий Стрэйт работал в Секретной службе. Но что связывает всех этих людей — и организации — с нашим делом?

— Скажите, — спросила я, — ЦРУ действительно занималось королем Фаруком?

— Еще как. В начале пятидесятых главным человеком ЦРУ в Каире был внук Тедди Рузвельта, Кермит. Он стал близким другом короля.

— Наверно, это было трудно?

— Фарук считал клан Рузвельтов чем-то вроде королевского семейства Штатов. Это сыграло свою роль. Кроме того, у Кермита был свой человек при дворе.

— Что вы имеете в виду?

— Рузвельт привез с собой помощника — блестящего молодого дипломата, который в тридцатые годы был учителем Фарука. Он говорил на шести или семи языках и знал мировую историю лучше, чем…

Майк Чэпмен присвистнул, сообразив, о ком идет речь.

— Виктор Воллис.

— Совершенно верно, — подтвердила Лори. — Вот уж не думала, что ЦРУ поделится с вами этой информацией.

Ну и замечательно, подумала я. Мы не станем возражать. То, что мы случайно знали некоторые факты и имена, похоже, расположило ее к большей откровенности.

— Вероятно, король еще с тех давних пор очень привязался к Виктору. Они были почти одного возраста, и Фарук видел в своем учителе скорее друга. Он с удовольствием принял его во дворце.

— Зная, что тот работает на ЦРУ?

— Конечно, нет. Он считал, что Виктор занял какой-то незначительный пост в министерстве, как выпускник после практики устраивается куда-то на первое время. Воллис поселился в королевских апартаментах, где у него были собственные комнаты.

— Что давало ему широкие возможности, — добавил Мерсер.

— Выходит, ЦРУ поддерживало правление Фарука? — спросила я.

Лори Альвино покачала головой.

— Совсем недолго. Франклин Рузвельт преследовал две цели. Прежде всего, он хотел сделать Египет оплотом демократии на Ближнем Востоке, где почти весь регион склонялся к коммунизму. К тому же Рузвельт одним из первых понял, какое значение арабская нефть имеет для американской экономики. Но Фарук вел себя как избалованный ребенок, и американцы быстро обнаружили, что не могут им управлять.

— Поэтому США финансировали государственный переворот? Мы стояли за генералом Насером и Анваром Садатом?

Она прикусила губу.

— Мы не помогали им оружием, танками и самолетами. Просто пообещали, что если переворот окажется удачным, американцы не станут спасать короля.

— И когда настало время…

— Повстанцы Насера захватили контроль над египетской армией, закрыли все аэропорты, чтобы Фарук не смог сбежать на одном из своих частных самолетов, и арестовали в порту королевскую яхту. Король позвонил в американское посольство и попросил Трумэна вмешаться: Рузвельт к тому времени давно умер, — но президент ответил отказом. Победители отправили короля в изгнание: если верить слухам, вместе с семьюдесятью тюками, набитыми золотыми слитками и драгоценностями. Америка пальцем не шевельнула, чтобы помочь Фаруку.

— Но повстанцы сохранили ему жизнь, — произнес Майк.

— Насер не был глупцом. Он не хотел гражданской войны и не собирался превращать короля в мученика, — сказала Лори.

— Давайте подсчитаем, — предложил Майк. — У Фарука был дворец из пятисот комнат и куча сказочных сокровищ. Допустим, он покинул город, прихватив с собой несколько мешков золота. Остается еще четыреста комнат, полных всякого добра. Кому оно досталось?

Лори пожала плечами.

— Часть выставили на аукционе «Сотби». Часть растащили повстанцы, например его знаменитых скакунов. Все остальное, от коллекции сигар до порнографии, переместилось в резиденцию Насера.

— ЦРУ в этом участвовало?

— До известной степени. Рассказывали удивительные истории. Кто-то из агентов распивал мартини в каирском отеле «Шеферд» и курил сигары с монограммой короля. Другой вернулся в Штаты с редким собранием монет Конфедерации, когда-то составлявшим часть коллекции Фарука. И все в том же духе.

— И никого не привлекли к ответственности?

— За что? Почти каждый из них мог сказать, что получил эти вещи в подарок от короля. Попробуй доказать обратное, когда прошло столько времени.

— А Виктор Воллис тоже попользовался сокровищами из дворца?

— Воллис был довольно странный парень. Его не трогала вся эта суета. Он был ученым. То, что он взял себе, больше никого не интересовало.

— И что он взял?

— Корреспонденцию, письма, дипломатические документы. Ничего, кроме бумаги. Никто не мешал ему заодно набить карманы золотом, но, очевидно, он этого не сделал. Воллис говорил, что собирается написать книгу о Фаруке, хотя не думаю, что он ее закончил. Он покинул дворец через несколько дней после изгнания короля, и Насер позволил ему вывезти несколько коробок с документами, тем более что ЦРУ было только радо выпроводить его из страны.

Мерсер вспомнил еще одно имя, замешанное в этом деле.

— А Гарри Стрэйт? — спросил он. — Он тоже работал на ЦРУ?

— Конечно, нет. Стрэйт из нашей команды. Один из лучших агентов. Думаю, мистер Старк рассказал вам, какую замечательную работу проделал Гарри, чтобы вернуть «двойных орлов»? Настоящий профессионал.

— У него были дети?

— Гарри? Нет, он был закоренелый холостяк. Всю жизнь отдавал работе.

— Вы рассказали нам много интересного, Лори, — улыбнулась я. Мне не хотелось посвящать ее в наши неудачные попытки получить у ЦРУ материалы на Воллиса, Триппинга и Стрэйта, но я вполне могла упомянуть о бывшем короле Египта. — Все-таки странно, что через пятьдесят лет после переворота ЦРУ все еще считает сведения о Фаруке вопросом национальной безопасности. Мы ничего не смогли от них добиться.

— Десять лет в изгнании, мирная жизнь в Риме, — произнес Майк. — Вино, женщины, музыка. Счастливый толстяк. Доел свой последний ужин, выкурил огромную сигару и умер за обеденным столом. Если вспомнить судьбу других монархов: одному отрубили голову, второго расстреляли, — для короля это не самый худший способ расстаться с жизнью.

— Такова официальная версия, Майк, — возразила Лори Альвино. — Та, что попала в газеты. На самом деле, мистер детектив, короля Фарука убили.

— Чего не хватало полицейским в Риме, Майк, так это хорошего специалиста по убийствам, — сказала Лори. — В то время это была очень громкая история.

Майк стоял у окна и смотрел на поток машин, тянувшихся по Бруклинскому мосту. Я знала, о чем он думает, потому что мои мысли работали в том же направлении. Как связана внезапная смерть египетского короля в 1965 году в Риме с убийствами дочери бывшего сотрудника ЦРУ и танцовщицы из Гарлема, совершенными в Нью-Йорке в наши дни?

— Как это случилось? — спросил Майк.

— Большая часть того, что вы читали в учебниках истории, книгах и старых газетах, соответствует действительности. Этот человек весил почти четыре сотни фунтов. Он много курил и лечился от гипертонии. Многие видели, как незадолго до смерти он вошел в модный ресторан.

— В меню попалось не то блюдо?

— Дайте-ка вспомнить, — задумалась Лори. — Кажется, он заказал дюжину устриц, омара по-нью-бургски, мясо молодого ягненка с шестью разными гарнирами и горячие блины по-французски. Потом закурил «гавану» и на глазах изумленной публики умер, уронив голову на стол.

— Что показало вскрытие?

— Какое вскрытие? — подняла брови Лори. — В том-то все и дело. Вскрытия не было. Власти заявили, что причиной смерти стал разгульный образ жизни. Кровоизлияние в мозг. Это казалось настолько очевидным, что никто не стал задавать вопросов.

— А на самом деле? — спросил Мерсер.

Лори Альвино подперла ладонями подбородок и сообщила нам то, что узнала из официальных документов.

— Есть такой яд — алаконтин. Слышали о нем?

Мы покачали головами.

— У него нет ни вкуса, ни запаха. Он вызывает мгновенную остановку сердца, но обнаружить его при вскрытии невозможно.

— Почему? — тут же заинтересовалась я.

— Спросите у врачей. Я не занимаюсь судебной медициной, так было написано в отчете.

— Я хотела спросить, почему не стали проводить вскрытие?

— По распоряжению итальянской Секретной службы.

— У итальянцев есть Секретная служба? — удивился Майк. — Звучит как военно-морские силы Швейцарии.

— Полегче, детектив, — сказала Лори. — У меня там друзья.

— Все произошло в 1965 году, — заметил Мерсер. — Кому тогда могла понадобиться смерть Фарука? Он уже десять лет был в изгнании.

— Кому угодно. Некоторые считают, что убийца работал на египтян. За десять лет Насер превратился из прогрессивного повстанца в диктатора-социалиста. В Египте заговорили о реставрации монархии и возвращении опального правителя. Смерть Фарука стала хорошим подарком для Насера и его сторонников.

— Кому еще?

— Американцам, разумеется. Или англичанам, — ответила Лори.

Я вспомнила, что отец Питера Робелона был британским агентом в Европе.

— Почему англичанам? И почему нам?

— Потому что с Насером все пошло не так, как мы планировали. ЦРУ и английская разведка надеялись, что молодой генерал окажется более покладистым, чем Фарук. Они ошибались.

— Но какой смысл убивать Фарука?

— В то время многие американские политики считали, что надо свергнуть Насера и восстановить монархию. Британцы хотели вернуть себе старый аванпост в Каире.

— Тогда почему не посадили на трон прежнего короля, чтобы сделать из него послушного правителя? — допытывалась я.

— Эта идея носилась в воздухе. Но с Фаруком было трудно договориться. Он постарел, по-прежнему вел себя непредсказуемо и совершенно не устраивал западных лидеров. Зато его сын был отличной кандидатурой.

Конечно, как я могла забыть? Потеряв интерес к Куини, Фарук взял вторую жену, которая родила ему сына.

— Мальчик в то время был еще подростком и нуждался в опеке американских и английских представителей. Кроме того, египетский народ видел в нем законного наследника. Оставалось только сделать его королем и получить реальную власть в стране.

— Выходит, смерть Фарука стала частью нашего плана по восстановлению контроля над Египтом, а не подарком Насеру от его последователей?

— Она была выгодна и тем, и другим, — ответила Лори.

— Итак, короля убили в Риме, — подытожил Мерсер. — А куда делись сокровища, которые он вывез из страны?

Лори Альвино замолчала.

— Бросьте, Лори, не стоит останавливаться на полпути, — улыбнулся Майк. — Опять ЦРУ?

— Или Секретная служба Великобритании. А может, Италии. Кусок был достаточно жирным, чтобы хватило на всех.

— Интересно, — заметил Майк, — как этот «двойной орел» попал в Египет?

— Ты о чем? — не поняла я.

— Монету доставили с дипломатической почтой. Трудно придумать более удобный способ перевозки ценных предметов. Кто узнает, что лежит в запечатанном мешке? Возможно, из Италии «орла» вывезли точно так же.

— Не хочу лишний раз напоминать, — вмешался Мерсер. — Но монета, проданная Старком в 2002 году, единственная в мире.

— Я о ней и говорю, — отозвался Майк. — О той самой, которую Фарук купил в 1944-м, а Старки продали в 2002-м. Рассмотрим варианты. Допустим, король оставил своего «орла», когда отправился в изгнание, потом кто-то нашел монету и продал британскому коллекционеру. Лори считает, что это маловероятно.

Он взглянул на Альвино и получил одобрительный кивок.

— Или, скажем, после отъезда толстяка в Каире появился некий агент ЦРУ, — продолжал Майк. — Который знал, где находится монета, и имел доступ во дворец. Из-за суматохи в стране все забыли об этом кусочке золота, а потом наш парень выбросил товар на черный рынок.

Лори предложила другие варианты.

— Возможно, монету нашли итальянцы, когда обыскивали апартаменты Фарука в Риме. Или она попала в руки британских агентов, всю жизнь следивших за королем. За пятьдесят лет на этот счет появлялись самые разные теории, но никто ничего не знает наверняка.

Небо над Ист-Ривер начало темнеть, и я посмотрела на часы.

— Простите, что вынуждена вас прервать. К сожалению, несколько дней меня не будет в городе, а сейчас я опаздываю на самолет в Ла-Гуардия.

— Дайте мне знать, если вам понадобится помощь, Алекс, — сказала Лори. — Не думаю, что в ближайшее время ЦРУ рассекретит свои материалы о Фаруке. Слишком уж много там грязных закулисных игр и предательства. Чиновники предстанут в очень дурном свете.

Мы поблагодарили ее за беседу и предоставленную информацию, и я вызвала такси, чтобы ехать в аэропорт.

В лифте, кроме нас, никого не было, и, пока он ехал вниз, мы продолжили разговор уже втроем.

— Маккуин Рэнсом, Пэйдж Воллис, Эндрю Триппинг. — Я перечислила главных участников событий. — Все они так или иначе связаны с Фаруком или Ближним Востоком.

— Включи сюда отца Воллис, папашу Робелона и какого-то психа, называющего себя Гарри Стрэйтом, — заметил Майк. — Кто следующий?

Я продолжила список:

— Грэм Хойт считает себя коллекционером, не столь масштабным, как Фарук, но с явной манией величия. Спайк Логан воспользовался доверием Куини, чтобы выудить у нее несколько дорогих безделушек Фарука и покопаться в вещах после ее смерти. Самое интересное, — добавила я задумчиво, — что никто не знает, сколько на самом деле было украдено «двойных орлов». Десять? Но это всего лишь догадка. Других пока просто не нашли.

— По-моему, ты слишком замечталась, блондиночка. И забыла одно важное обстоятельство. Даже если бы в шкафу Куини лежала дюжина таких монет, им грош цена. Без легализации эти деньги ничего не стоят. Ты ведь слышала, что сказал Старк. За них и двадцати баксов не дадут. Лицензию получил только «орел» Фарука, проданный с аукциона в 2002-м.

— Но убийца мог об этом не знать, — возразила я.

— Да, но…

— Это просто гипотеза, Майк. Если бы я услышала, что «двойного орла» продали за семь миллионов долларов, и при этом знала, где можно найти точно такую же монету, мне бы в голову не пришло, что она ничего не стоит. Я бы горы свернула, чтобы ее заполучить.

У подъезда мигал огонек заказанного мной такси, на ветровом стекле виднелась табличка с названием фирмы и номером автомобиля.

— Зачем ты вызвала такси? — спросил Майк. — Я бы подвез тебя в аэропорт.

— Боюсь, я и так слишком часто отрываю тебя от Вэл. Сегодня шофер мне не понадобится. Если что, позвоните мне, ребята, ладно? Я вернусь к выходным.

Я села в машину, захлопнула дверцу и откинулась на спинку сиденья, приготовившись к медленному путешествию через мост и по бруклинской автомагистрали в сторону Ла-Гуардия.

— К терминалу внутренних рейсов, пожалуйста.

— Во сколько ваш самолет?

— В шесть пятнадцать.

— Похоже, вы любите рисковать. Времени уже в обрез. Ладно, постараюсь доехать побыстрей.

Когда я подошла к стойке регистрации, было почти шесть часов. Я предъявила свое удостоверение и электронный билет.

— Рейс немного задерживается из-за плохой погоды, мэм. Ваш самолет еще не прилетел из Питтсбурга. Посадка начнется не раньше чем через час.

— А как обстановка на Виньярде?

Маленький виньярдский аэродром постоянно заливает водой — остров, омываемый холодным океаном и более теплыми водами залива, зависит от малейших капризов погоды. Каждому, кто отправляется туда по воздуху, надо быть готовым к тому, что его задержат в аэропорту из-за летнего тумана или зимних штормов.

— Сейчас у них минимально допустимая высота нижней границы облаков, — ответила девушка. — Если видимость не ухудшится, они вас примут. Не уходите далеко от посадочной зоны, возможно, самолет скоро прилетит.

Я прошла контроль и спустилась через вестибюль в зал ожидания. Посадки на девятнадцатиместный «Бичкрафт» ждали всего трое пассажиров. Я отыскала укромный уголок, устроилась в кресле и достала мобильный телефон.

Прежде всего я проверила сообщения на автоответчиках в офисе и дома. Джейк звонил мне на оба, пытаясь выяснить мои планы насчет загородной поездки. Несколько моих помощников рассказали, как продвигаются их дела, а подруги делились новостями и старались меня развеселить. Последний звонок поступил пятнадцать минут назад от Уилла Недима. Он только что закончил первую беседу с Тиффани Гаттс.

— Уилл? Это Алекс. Я звоню по сотовому из аэропорта. Хорошо меня слышишь?

— Пока нормально.

— С Тиффани все идет по плану? Ты уже в курсе дела?

— Она та еще штучка, Алекс. Да ты сама знаешь.

— Вот почему я передала ее тебе. У меня и без того забот невпроворот. Удалось из нее что-нибудь вытянуть?

— Мне кажется, она готова расколоться и сдать своего дружка, Кевина Бессемера.

— Отлично, это большой шаг вперед. Как ты сумел ее уломать?

— Я тут ни при чем. Просто Тиффани осточертело торчать в тюрьме. Не забывай, ей всего шестнадцать. Кроме того, она считает, что с ней обошлись не совсем честно. Кевин предложил ей вломиться в дом Куини, но теперь он гуляет на свободе, а она сидит за решеткой.

— Она знает, где сейчас Кевин?

— Говорит, что нет. Его фамилия пока не появлялась в списке посетителей, и, если не считать воплей ее мамаши, в тюрьме пока тихо. В Тиффани есть романтическая жилка, — продолжал Уилл. — Она хочет выгородить своего дружка и все такое. Но, похоже, ее решимость сильно ослабла, особенно после того, как ее поколотили соседки по камере, потому что она хотела смотреть Опру Уинфри, а они — «Судью Джуди».

— Как насчет фактов, Уилл? Ты узнал, что они сделали с Куини и почему решили ее убить?

— Я видел, как ты умеешь допрашивать девочек-подростков, Алекс, и, наверно, хватка у тебя получше моей. Но мне кажется, что она не врет.

— О чем? — спросила я.

— Тиффани утверждает, что в тот момент, когда они вошли в квартиру, Маккуин Рэнсом была уже мертва. С какой стороны я к ней ни подъезжал, она твердит свое. Тиффани сказала, что все ящики были перевернуты вверх дном, вещи разбросаны по полу, и в точности описала, как лежало тело старой леди.

Я ничего не ответила.

— Алекс, твое молчание нервирует меня. По-твоему, все, что она сказала, ничего не значит?

— Разумеется, Тиффани знает, как выглядело тело Куини и ее квартира после их ухода. Вопрос в том, что они увидели, когда вошли. Она призналась, что из вещей взяла?

— Да. Меховую шубу.

Хорошая работа, Уилл. Теперь мы легко докажем факт воровства в суде.

— Что-нибудь еще?

— Она говорит, что Кевин нашел на полу несколько серебряных вещиц с инициалами. Вроде зажигалок и булавок для галстука. Еще там была куча старых снимков, как сказала Тиффани, «с изображением голых женщин». Кевин прихватил несколько штук.

Опять порнографические фотографии.

— И больше она ничего не взяла?

— Девчонка подобрала с пола какие-то монеты, но они все были иностранные, с надписями на непонятных языках, поэтому она бросила их обратно. На бульваре Адама Клейтона Пауэлла такие не в ходу. Там была еще одна фотография, судя по всему, она упала с ночного столика рядом с телом Куини.

— И что Тиффани с ней сделала?

— Она думает, что в момент ареста снимок был у нее в сумочке. А после того как ее привезли в участок, полиция вроде бы отдала сумочку матери.

— На снимке было что-то важное?

— Вряд ли. Тиффани не смогла даже объяснить, зачем вообще его взяла. На фотографии была покойная — Маккуин Рэнсом — и какой-то парень. Видно, совсем молодой. Тиффани называла его «белым малышом». Она подумала, что он очень красивый.

— Наверно, это Куини со своим сыном Фабианом. В квартире было много фотографий мальчика. Хорошо бы раздобыть этот снимок, он сможет подтвердить ее историю. Заодно проверим, что еще лежало в сумочке. Позвони Хелене Лиси, пусть она попросит миссис Гаттс привезти сумочку в полицию.

— Вчера я не успел тебе кое-что сказать. Помнишь, я звонил, когда у тебя в офисе был Батталья? Бьюсь об заклад, ты хотела поскорей от меня избавиться, — сказал Уилл со смешком. — Так вот, Хелена Лиси уже не представляет интересы Тиффани.

— Тебе чертовски повезло. Твоя жизнь станет намного легче. Кто ее новый адвокат?

— Джош Брэйдон.

— Отлично. Теперь мы можем рассчитывать на сотрудничество. Лиси оказалась за бортом, потому что мамаша Гаттс ее уволила? — поинтересовалась я. — Надеюсь, она взяла деньги вперед. Миссис Гаттс придется несладко, если Хелена Лиси решит потребовать свой гонорар и сама позовет адвоката.

— Вообще-то Хелена еще не совсем вышла из игры, Алекс.

— Как это понимать?

— Надеюсь, ты не станешь возражать против моей инициативы. Я не хотел надоедать тебе в присутствии Баттальи, поэтому пораскинул мозгами и принял решение самостоятельно.

— Какое, Уилл?

— Когда Тиффани Гаттс мне позвонила, я понял, что она чем-то напугана. Она говорила, что ее жизнь в опасности. Ее мать твердила то же самое. Они умоляли ничего не говорить Хелене Лиси.

— И поэтому ты обратился к Джошу Брэйдону? — спросила я. — Как он оказался в этом деле?

— По назначению суда, Алекс. Джош Брэйдон — теневой адвокат.

— Объявляется рейс 3709 на Мартас-Виньярд. Посадка начнется через десять минут. Пассажиров просят пройти к выходу номер пять.

Я пыталась сдержать ярость, пока диктор повторял сообщение.

— Как тебе пришла в голову эта безумная мысль, Уилл? Теневой адвокат? Ты что, хочешь подставить под удар все расследование?

— У меня есть прецедент, Алекс. «Народ против Стюарт». Я абсолютно уверен…

— К черту твои прецеденты. — Мой голос эхом разносился по залу ожидания, так что я постаралась говорить потише. — В деле Стюарт речь шла об отклонении обвинительного акта. Суд не стал рассматривать вопрос о правомерности использования теневого адвоката. Если бы ты удосужился прочитать особое мнение, Уилл, то заметил бы, что один из судей назвал эту идею не только отвратительной, но и нарушающей все процессуальные и юридические нормы.

— Не хочу с тобой спорить, Алекс, но апелляционные суды никогда… — начал оправдываться Уилл.

— У меня нет времени на дискуссии. Подобные уловки нечестны и недопустимы. Я ни за что не стану к ним прибегать.

— Может, все-таки стоит уточнить…

— Короче, я сейчас сажусь на самолет, а ты отменяешь назначение Брэйдона. Где тебя можно найти вечером? Я позвоню, как только прилечу и обустроюсь в доме. Договорились? Ты должен подробно рассказать, кого боится Тиффани и как ты уломал судью согласиться на такое жульничество.

Записав на билете его домашний телефон, я сбежала по лестнице, пересекла бетонную площадку и поднялась по трапу в маленький самолет.

Есть еще один важный вопрос, на который стоит обратить внимание Майка и Мерсера. Кто финансировал защиту Тиффани Гаттс? Если миссис Гаттс не платит по счетам и боится, что наниматель адвоката узнает о ее намерениях, значит, мы должны найти истинного кукловода.

Мне пришлось нагнуть голову, чтобы пройти в низкую дверь салона. Подождав, пока стоявшая впереди женщина пристроит в багажной сетке теннисную ракетку, я села во второй ряд и стала набрасывать план действий в связи с последним звонком Недима.

— Сочиняете речь, Алекс?

Я подняла голову и увидела знакомое лицо. На другой стороне узкого прохода сидел Джастин Фельдман, известный юрист, который также владел домом на Виньярде.

— Так, небольшие заметки, — сказала я. — Выпускаю пар, чтобы не отыграться на ком-нибудь из подчиненных. Хочу заделать кое-какие бреши.

— Надеюсь, ничего серьезного?

Я с уважением относилась к Джастину и в прошлом не раз обращалась к нему за советом, особенно если речь шла о юридической этике. Фельдман возглавлял престижный комитет в ассоциации юристов.

— Как посмотреть. Вы что-нибудь знаете о теневых адвокатах? — спросила я.

— В первый раз слышу.

— Это потому, что у вас дело поставлено гораздо лучше. — Я имела в виду федеральные суды, где редко допускались махинации и интриги, широко распространенные в судах штатов. — Я помню только один подобный случай.

— В чьей юрисдикции?

— Дело слушалось в Манхэттене несколько лет назад. Обвиняемый находился под стражей в ожидании суда. В один прекрасный день он позвонил прокурору. Сказал, что хочет сотрудничать с властями и сдать подельников, но адвокат ему не разрешает.

— В чем была проблема?

— Ответчик утверждал, что адвоката ему нанял другой человек — крупный наркоторговец. Когда обвиняемый решил пойти на сделку с прокурором, адвокат заявил клиенту, что, если он начнет давать показания, глава картеля его убьет. Заключенный передал его слова судье.

— И что сделал судья? — спросил Джастин.

— Придумал новый фокус. Он заставил обвиняемого официально заявить в суде, что тот боится отказаться от своего адвоката и выступать свидетелем, потому что тогда его жизнь окажется под угрозой. В результате на сцене появился второй адвокат.

— Второй? И первый ничего не знал о его существовании?

— Точно, — кивнула я. — Первый адвокат, которому платил наркоделец и который уведомил клиента об опасности, угрожавшей подзащитному и его семье, продолжал работать. Судья вел с ним дело, не поставив его в известность о происшедших переменах. Одновременно с этим он распорядился пригласить другого защитника и подключить его к процессу по договоренности с прокуратурой.

— Так называемого теневого адвоката?

— Да. Судья использовал его, чтобы заключить сделку с обвинением и получить от подсудимого настоящее признание вины. Одновременно он делал вид, что все происходящее в присутствии первого адвоката — ложное признание вины, приговор и его обжалование абсолютно правдивы и серьезны.

— Сплошной обман. Нарушение обязательств о неразглашении информации, попрание юридических и этических норм, закулисные переговоры ех parte и полная фальсификация судебного разбирательства.

Джастин по пунктам перечислил все отрицательные стороны дела.

— Значит, вы не думаете, что я сошла с ума, запретив своему сотруднику прибегать к подобным трюкам? — спросила я, когда пилот включил правую турбину.

— Было бы безумием пойти на это, — ответил Джастин. — Иногда я начинаю сомневаться, что у наших юристов все в порядке с головой, — добавил он. — Вы знакомы с Марти Лондоном?

Еще одна крупная фигура в нью-йоркской адвокатуре.

— Конечно.

— Я сегодня с ним обедал. Мы как раз говорили о новом поколении адвокатов. Марти представляет одного парня, у которого возникли серьезные проблемы, — это руководитель корпоративного отдела в солидной юридической фирме. Он говорил своим партнерам, что ублажает богатых клиентов, вкладывая деньги в их любимые благотворительные фонды. Речь шла о довольно крупных суммах.

— Какая-то афера?

— Мягко говоря. Этот человек сообщал управляющему фирмой, что выписал чек, скажем, на пятьдесят тысяч долларов, на какую-нибудь душещипательную акцию. Например, в помощь детям, пострадавшим от военных действий. Или на поддержку бедствующей танцевальной группы. Или для спасения провинциального музея. Чек он всегда выписывал лично, чтобы произвести благоприятное впечатление на клиента. Кто бы стал осуждать его за добрые дела? А потом он просил фирму компенсировать его затраты и получал согласие.

— Кажется, понимаю, — сказала я. — На самом деле никаких чеков не было.

— Не только чеков, но и самих благотворительных фондов. — Джастин пожал плечами. — Когда Батталья возьмется за это дело, он сделает из парня отбивную. Каждые два месяца тот клал себе в карман пятьдесят тысяч долларов из кассы фирмы. Его максимальный доход составлял несколько миллионов в год. Я не понимаю таких людей, Алекс.

У самолета заработали уже оба двигателя, и говорить стало невозможно. Джастин развернул газету, а я вернулась к своим записям.

Вскоре мы поднялись в воздух. Через несколько минут самолет попал в скопление облаков над Нью-Йорком. Мы то и дело проваливались в воздушные ямы, и я покрепче затянула ремень безопасности. Какое-то время я пыталась распределить вечерние звонки, но сильная болтанка мешала думать.

Я убрала ручку в карман и принялась разглядывать в иллюминатор грозовые тучи. В самолете сидели всего пять пассажиров, и вид у них был такой же мрачный, как у неба за окном. Женщина позади Джастина потянулась за гигиеническим пакетом, и я от души понадеялась, что она не станет им пользоваться в нашем маленьком салоне.

Пилот сделал короткое сообщение.

— Леди и джентльмены, прошу извинить за ямы на дороге. Надвигается ураган, так что эта свистопляска продлится до самого Виньярда. Посадку совершим через тридцать пять минут. Спасибо, что решили лететь нашим рейсом.

Я закрыла глаза, стараясь думать о чем-нибудь приятном. Мой любовник в Вашингтоне наслаждается свободой наших новых отношений, дом на острове может снести ураганом, а перспективы моего расследования туманны, как никогда. Открыв глаза, я стала смотреть в серую круговерть за стеклом.

Я обрадовалась не меньше женщины, которая все еще сжимала в руках бумажный пакет, когда пилот вынырнул из облаков и внизу сквозь вечерний туман блеснули огни взлетно-посадочной полосы. Нас довезли до аэропорта, и я поскорей нырнула под козырек терминала. Рядом находилась автостоянка, где сторож, уехавший накануне с Виньярда, оставил мою машину. Через несколько минут я уже ехала в глубь острова по скользкой дороге, которая петляла среди пастбищ и лугов Чилмарка.

Время приближалось к девяти. Я хотела где-нибудь перекусить, но выбирать было практически не из чего. Я свернула в сторону Датчер-Док, однако в «Галли» и «Хоумпорте» царила темнота.

Возле бывшего поста береговой охраны, превращенного в полицейский участок Чилмарка, я развернулась на сто восемьдесят градусов и поехала в другую сторону, к автозаправочной станции. Рыбный магазин Ларсена закрылся несколько часов назад, и мне оставалось надеяться только на «Байт», огромную кухню в двести квадратных футов под серой черепичной крышей, где сестры Куинн предлагали самых лучших жареных клемов и самые вкусные похлебки из моллюсков в мире.

У подъезда уже стояли два больших пикапа, водители которых ели в кабинах. Я втиснула между ними свой красный седан и выскочила под дождь. Когда я вбежала под навес маленькой веранды, меня заметила Карен.

— Алекс? Это вы? У нас не осталось ни клемов, ни устриц. Все смели.

— Тогда чашку супа — у меня от голода подвело живот. — Хоть червячка заморить.

Акцент у Карен был скорее бостонский, чем островной.

— Получше закройте все окна и двери. Говорят, идет жуткий шторм.

— Потому я и приехала.

Она протянула мне коричневый пакет, намного превосходивший по размерам контейнер с супом.

— Возьмите это на завтра. Здесь похлебка из моллюсков, цыплячьи крылышки и ореховые пирожные, которые испекла мама. Если все закроются на время урагана, еда вам не помешает.

Я поблагодарила, вернулась в машину и двинулась вверх по склону холма, постепенно все выше поднимаясь над водой, которая со всех сторон окружала мой фермерский домик. Его удачным расположением я обязана местным крестьянам. Они поселились здесь больше двухсот лет назад и поставили свое жилище подальше от заливавших побережье волн. После покупки я переделала и расширила эту крепкую постройку, но она сохранила очарование и стиль былых времен.

Когда я свернула со Стейт-роуд, сердце сильно заколотилось. Я вспомнила свою подругу Изабеллу Ласкар, которая погибла на этом участке несколько лет назад.

От придорожных кустов, маячивших в дальнем свете фар, отделился какой-то темный силуэт. Едва я успела нажать на тормоза, как на дорогу прямо передо мной выскочил олень и одним прыжком перемахнул через старый камень, обозначавший границы моих владений.

Почти сразу же за ним последовали самка и два маленьких олененка.

Я подъехала к крыльцу и остановила машину. Обычно меня встречал сторож, который зажигал повсюду свет, расставлял по комнатам цветы и наполнял холодильник продуктами. Но он уехал, и на меня мрачно смотрел темный и холодный дом, в котором чувствовалось что-то враждебное.

Я открыла боковую дверь и быстро прошла через кухню в маленький кабинет, щелкая по дороге всеми выключателями. Поставив на стол сумку, я достала бокал и наполнила его льдом. В гостиной я нажала на музыкальном центре кнопку случайного выбора. Пока из бутылки текла струйка «Дьюара», Саймон и Гарфанкел напомнили мне, что «мной иллюзии владели», но, само собой, «не вышло ничего на деле». Я взяла пульт и прибавила звук, радуясь тому, что волны с ревом обрушиваются на берег далеко внизу.

Домашний номер Майка был записан в телефоне на быстрый набор. Я устроилась с бокалом на диване и стала ждать ответа.

— Алло?

— Вэл? Это Алекс. Я не вовремя?

— Нет, нет. Все в порядке. Как у тебя дела?

— Хорошо, спасибо. Только что приехала на остров, чтобы подготовиться к шторму.

Я не знала, нужно ли говорить о том, что Майк посвятил меня в проблемы ее здоровья. Пока я раздумывала об этом, он сам взял трубку.

— Этимология, блондиночка. Ты что-нибудь в этом смыслишь?

Мои мысли были настолько далеко, что я не сразу нашлась что ответить.

— Я надеялся, что будут насекомые. Насекомые — моя слабость. Я бы сделал тебя в два счета. Но, представь себе, они спросили о словах. «О'кей» — слышала про такую аббревиатуру? Знаешь, откуда она взялась?

— Майк, я совершенно не…

— «Бостон Морнинг Пост», 1839 год. Какой-то виолончелист из Оттавы выиграл на этом четырнадцать штук. У тогдашнего редактора газеты было плохо с орфографией, и он именно так сокращал слова «все правильно». Понимаешь? Он думал, что «all correct» пишется «oll korrect». Отсюда появилось «ОК».

— Потрясающе. Я хочу сообщить тебе о новом повороте в деле.

— Знаешь, малышка, давай подождем до завтра, ладно? Ты меня жутко отвлекаешь. Я уже надел пижаму и вот-вот собирался нацепить ночной колпак…

— Прекрасно. Созвонимся утром. А следующий труп будет на твоей совести.

Голос Майка сразу изменился, и он перешел на деловой тон.

— Так-так. Что случилось?

— Забавная история с Тиффани Гаттс и ее адвокатом.

— Насколько забавная? Животики надорвешь?

— Не совсем. Тиффани хочет сдать Кевина, но говорит, что, если она это сделает, ее жизнь будет под угрозой. И ее мамаши тоже.

— Вижу, тут не обойтись без тяжелой артиллерии.

— Хелена Лиси — только прикрытие, — сказала я.

— Для кого?

— Наверно, для того, кто стоит за всей этой операцией. Человека, который платит по счетам, но не хочет светиться в суде. Тебе надо выяснить, кто он. Вернее, это следовало сделать еще вчера.

— Может, Лиси сама тебе расскажет, если ты вежливо попросишь?

— Она начнет вопить раньше, чем я успею задать вопрос. Можно вызвать ее повесткой в суд, сославшись на преступный сговор, но она подаст ходатайство об отмене вызова, и мы будем препираться до второго пришествия.

— У нее есть право не разглашать сведения, полученные от клиента.

— Если Верховный суд позволит нам разобраться с ее гонорарами, я надеюсь, что ты поможешь мне выиграть время. Можно начать с миссис Гаттс. Попробуй выяснить, что ей известно.

— Значит, на сцене появился новый защитник?

— Теневой адвокат. Дурацкий трюк, который может утопить все дело и стать причиной отмены приговора, если мы его когда-нибудь добьемся. Стоит нам прижать Кевина — или того, кто убил Куини, — все заявят, что мы нарочно придумали эту аферу, чтобы заполучить в свои руки Тиффани и лишить ее реальной юридической защиты.

— Ясно.

— Спасибо, Майк. Поговорим утром.

— Договорились, — ответил он и добавил, когда я уже прощалась: — Как ты там, Куп? Тебе не слишком одиноко?

— У нас все хорошо. — Я нарочно сказала «нас», чтобы сбить его с толку. — Не волнуйся за меня. До завтра.

Я повесила трубку и позвонила Джейку на сотовый.

— Привет! — воскликнула я, услышав его голос. — Не могу поверить, что ты ответил после первого же звонка.

Я вытянулась на диване и зажала телефон плечом.

— Где ты? — спросил он.

— Дома. На Виньярде. — Джейк знал, что это единственное место на земле, где мне всегда хорошо. В самые мрачные дни я начинала чувствовать себя лучше уже через полчаса после приезда. — А ты?

— Лора не сказала, что я звонил? Дома я тоже оставил сообщение.

— Я не успела проверить автоответчик. Я… мне просто хотелось услышать твой голос.

— Я в аэропорту Вашингтона. Все рейсы пока отменены. Ветер крепчает, и ураган ждут с минуты на минуту.

Погода на Виньярде запаздывает по сравнению с округом Колумбия на двенадцать-восемнадцать часов. Значит, «Гретхен» достигнет побережья завтра днем.

— Возвращайся в гостиницу. Аэропорт все равно закроют.

— Ничего. Я собирался долететь до Логана и нагрянуть к тебе утром. Но потом меня осенило.

— Неужели? — улыбнулась я, натянув на ноги покрывало и помешивая пальцем лед в бокале.

— Здесь недалеко прокат автомобилей. Я намерен взять машину, включить музыку погромче, промчаться до Вудс-Хоул — даже если это займет почти всю ночь — и успеть к первому парому. Ураганы меня вдохновляют. Мы можем провести вместе несколько дней…

Я резко выпрямилась и спустила ноги на пол, путаясь в мохеровом пледе.

— Джейк, прошу тебя, не надо, — крикнула я в трубку. — Не делай этого, слышишь?

Неужели он забыл, что случилось с моим женихом Адамом Найманом в ночь перед свадьбой? По дороге из Манхэттена на Виньярд его машину вынесло за дорожное ограждение, и она рухнула в реку.

Джейк не связал эту трагедию с тревогой в моем голосе.

— Дорогая, похоже, Майк прав, и ты действительно склонна к преувеличениям, — пошутил он. — Или у тебя в доме сидит еще один любитель ураганов, которому не понравится мое присутствие? Не волнуйся, милая, ночная поездка только напомнит мне о юношеских подвигах.

Очевидно, потрескивание разрядов на линии заглушало панику в моем голосе.

— Нет, нет, нет, — твердила я до тех пор, пока он не дал мне договорить. — Неужели ты не понимаешь, Джейк? Все дело в Адаме. Я до сих пор не могу забыть его смерть. Ты что, собираешься ехать десять часов по автостраде, и половину из них под проливным дождем?

— Дождя пока нет, Алекс. Дороги…

— Послушай меня, Джейк. Я не хочу, чтобы ты сюда ехал. Никогда себе не прощу, если с тобой что-нибудь случится. Подожди, пока пройдет ураган, а потом прилетай ко мне, если хочешь. Поклянись мне, что не поедешь на машине.

В голосе Джейка появился холодок.

— Наверно, у тебя есть причина, чтобы отговаривать меня от поездки. Ладно, скажи, когда захочешь меня видеть.

Я снова попыталась объяснить ему свои чувства, но к концу разговора Джейк так и не оттаял.

Прихватив бокал, я перебралась в спальню. Мне уже давно не было так одиноко. Я включила в душе нагреватель и поставила температуру на девяносто градусов, чтобы вода стала горячей, пока я буду раздеваться.

Зазвонил телефон, но я не стала подходить. Спорить с Джейком не имело смысла, и я предоставила записывать сообщение автоответчику.

— Куп, ты где? Плаваешь при луне?

— Принимаю ванну, Майк. — Я взяла трубку. — Забыл пожелать мне приятных снов?

— Вэл помешана на Интернете. Она нашла мне сайт «Лиси и Лиси», юридической фирмы, состоящей из мужа и жены. Решила подготовить меня к завтрашней работе.

— Не стоило отнимать время у Вэл, Майк. Дело вполне терпит до завтра.

— Забудь про Хелену. Что ты знаешь о Джимми Лиси?

— Насколько мне известно, он бывший юрисконсульт. С хорошей репутацией.

— У него довольно необычная семья, Куп. Он родился в Европе и очень гордится своим происхождением.

— Ну и что?

Стеклянная дверь душа уже запотела от пара, и мне не терпелось поскорей забраться под горячую струю.

— Папашей Джимми был генералиссимус Лиси. Ты что-нибудь о нем слышала?

— Расскажи.

— Джимми родился в Риме. Его отец сделал быструю карьеру и стал крупной фигурой в итальянской Секретной службе. Вполне возможно, что именно он находился на той кухне, где в 1965-м для Фарука приготовили сильнодействующую pasta е fagioli.[23]

— Любопытно.

Я отставила бокал и взяла блокнот и ручку.

— Тогда я решил проверить его дружков-адвокатов. Увы, никто из них не может похвастаться столь же увлекательной семейной сагой. В Интернете нет ничего, кроме ученых степеней и университетских дипломов.

— Перестань, Майк. Ты явно раскопал что-то интересное.

— Видишь ли, Алекс, Джимми Лиси учился в университете — кстати, в Йеле — и входил в то же студенческое братство, что и парень, чей отец работал на британцев в Риме как раз в то время, когда старик Лиси шпионил для итальянской Секретной службы.

— Я вижу, к чему ты клонишь. Забудь про Джоша Брэйдона и теневого адвоката. Мы должны узнать, кто стоит за Хеленой Лиси.

— Вполне возможно, — отозвался Майк, — человек, которого так боится Тиффани Гаттс, не кто иной, как Питер Робелон.

Из французской двери моей спальни открывался вид на пологую лужайку и пруд: все это выглядело серым и разбухшим от бесконечного дождя.

Казалось, деревья и высокую траву нарисовали одной и той же тусклой краской, а бледное небо над ними выглядело одутловатым и тяжелым. Только белые буруны на море говорили о том, что затишье перед бурей скоро кончится и через несколько часов природа покажет свой истинный характер.

Я поехала в чилмаркский универмаг — купить кофе и «Таймс», а заодно убедиться, что когда «Гретхен» набросится на остров, здесь окажется немало моих знакомых.

— У меня почти не осталось свечей и батареек. — Примо, владелец магазина, расставлял на полках товары, которые могли понадобиться во время шторма. — Лучше запаситесь основательно, Алекс. Я рано закроюсь.

Я взяла пригоршню батареек, спички, несколько коробок со свечами, изоляционную ленту и выложила все это на прилавок.

— Запишите на мой счет, ладно?

— Разумеется. Может, нужна какая-нибудь помощь? — спросил Примо.

— Спасибо, у меня все хорошо. А теперь и запасов хватит. Не отложите для меня утреннюю газету?

— Конечно, Алекс, если их привезут. Когда шторм разойдется по-настоящему, паромы ходить не будут.

— Ну да, конечно.

Я совсем забыла, как сильно зависело снабжение острова от капризов матушки-природы.

К половине восьмого я вернулась домой и попыталась найти Джейка и извиниться. На его домашнем, рабочем и мобильном номерах включался автоответчик. Возможно, Джейк перенял мою привычку прослеживать, номера или просто мстил за вчерашнее.

Неужели он действительно мог подумать, что я хотела удержать его от поездки, потому что приехала сюда с кем-то другим?

— Алло, это я. Горацио Хорнблауэр,[24] — произнесла я в трубку. Джейк часто подсмеивался над моим ярко-желтым дождевиком, и сейчас я как раз натянула на голову его прорезиненный капюшон, чтобы перетащить в сарай кое-какие вещи. — Позвони мне, когда сможешь, ладно? Я тут вовсю готовлюсь к урагану. Мне тебя не хватает.

Я прошла через бывшую летнюю кухню, переоборудованную в кабинет, и через боковой вход добралась до старого амбара. Открыв дверь, я огляделась по сторонам. Большую часть помещения занимали мини-трактор и газонокосилка, вдоль стен разместились верстак и старые инструменты Адама. Я сдвинула в угол садовый инвентарь и освободила место для вещей, которые собиралась сюда перенести.

Следующие два часа я курсировала между верандой и амбаром и таскала кресла, плетеные стулья и столы. Я повидала немало ураганов, и мне совсем не хотелось, чтобы «Гретхен» закидывала мои стулья за сто ярдов от дома или швыряла столы об стену и выбивала ими окна, разбрасывая осколки по всем комнатам.

В одиннадцать я сделала перерыв: выпила чашку горячего шоколада и посидела на кухне, отдыхая и слушая радио. Метеослужба предупреждала о штормовом ветре и сообщала, что ураган уже достиг побережья Коннектикута. Наводнение и рухнувшие высоковольтные линии стали причиной гибели пяти человек неподалеку от Нью-Йорка.

Я снова облачилась в непромокаемый плащ и в последний раз обошла свои владения. Ветер усиливался, и я отправилась в дальний угол цветника, чтобы закрепить кормушки для птиц. Последние космеи одиноко торчали среди слоновьей травы, и капли дождя сшибали с них на землю белые и розовые лепестки.

В укромном месте у подножия холма стоял маленький двухкомнатный домик сторожа. Когда-то это была рыбацкая хижина, но в шестидесятых ее перевезли сюда из соседней бухты, и к тому времени, как мы с Адамом купили дом, она уже стояла здесь. Позже мы полностью перестроили хижину, и в ней поселился один из местных жителей, который вместо платы круглый год присматривал за моей собственностью.

Вернувшись в дом, я повесила на крючок плащ, вылезла из сапог и переоделась в джинсы и водолазку. Очередная попытка связаться с Джейком оказалась безуспешной, и я не стала оставлять ему новые сообщения.

В ящике у задней двери было полно сухих дров, часть из них аккуратной кучкой лежала в камине, готовая к растопке. Я опустилась на колени перед очагом, поднесла спичку к подложенным снизу сосновым веткам и смотрела, как пламя охватывает дерево. Рок-н-ролл к этому времени сменился фортепьянными концертами Бетховена, и я надеялась, что музыка поможет мне расслабиться и успокоить нервы.

В вытяжной трубе загудел ветер, засасывая дым и унося его наверх. Некоторое время я стояла у окна и наблюдала, как свирепые порывы бури гнут и раскачивают высокие деревья на холмах.

Я взяла на кухне клейкую ленту и стала обходить комнаты, чтобы заклеить крест-накрест огромные оконные стекла, благодаря которым из моего жилища открывался такой чудесный вид.

Когда я балансировала на стуле в спальне, на другой стороне дома раздался оглушительный грохот. Лента выпала у меня из рук и покатилась по полу. Я спрыгнула со стула и побежала на шум. Промчавшись через кухню и коридор, я увидела, что парадная дверь открыта настежь и бешено мотается на ветру.

Обычно я не закрываюсь изнутри, но дверь стучала так сильно, что я поспешно ее захлопнула и щелкнула замком. Обойдя весь дом, я убедилась, что боковой выход и двери на веранду надежно заперты, и вернулась к заклеиванию окон.

Буря напугала обитавших по соседству зверьков. Мне уже приходилось видеть такое. По лужайке прыгали дикие кролики, которые обычно появляются только в сумерках. Семейство скунсов жалось друг к дружке под стволом пальмы. Птицы ожесточенно боролись с ветром, пытаясь проложить себе путь на юг.

Погода встревожила меня почти так же, как животных. Эта ферма выдержала множество ураганов, но, заметив, как к моему окну летит кусок черепицы с амбара, я вдруг поняла, что от надвигающегося шквала меня отделяет только непрочное стекло.

Я снова обошла весь дом, проверила подоконники в тех местах, где раньше случались протечки, и расстелила под ними старые полотенца. Вернувшись в гостиную, я сделала себе острую «Кровавую Мэри», настроила радио на прогноз погоды, отыскала на книжной полке за камином потрепанный том «Тристрама Шэнди» Стерна и улеглась на диван, собираясь отдохнуть и почитать перед пришествием «Гретхен».

Вероятно, я ненадолго задремала, усыпленная коктейлем и теплом от камина. Меня разбудил громкий удар прямо над головой. Какая-то крупная птица вроде скворца потеряла направление и врезалась в окно. Потрепыхавшись несколько секунд, она пришла в себя и с жалобными криками улетела прочь.

Погода изменилась. Было три часа дня, небо из пастельно-серого стало черным. Весь пейзаж словно покосился под напором шквального ветра, скорость которого, если верить местным новостям, достигала семидесяти миль в час.

Следующие полчаса я чувствовала себя так, словно сидела на головокружительном аттракционе и не могла сойти на землю. По воздуху проносились темные предметы и с грохотом врезались в стены или крышу дома. Ветви деревьев с жутким треском гнулись и хлестали по заклеенным стеклам. Я села на пол посреди комнаты, каждую минуту ожидая, что в окно влетит огромный сук и пригвоздит меня к подушке.

Ровно в пять минут пятого в люстре замигали лампочки, и свет погас. Отключились радио, музыкальный центр и холодильник. Теперь в доме стало так же темно, как снаружи, и я перебралась поближе к камину, последнему источнику света и тепла, чтобы подкинуть немного дров в огонь.

В каждой комнате наготове лежали фонари. Включив один из них, я попыталась читать, но светопреставление за окном заставило меня забыть про книгу.

Ураган бушевал больше часа. Разрушительная сила природы наполняла комнаты странными звуками, от которых мне делалось не по себе. Старые половицы скрипели и стонали, сквозь щели в окнах и дверях летели дождевые брызги, весь дом шатался и ходил ходуном под напором ветра.

Наверху тоже что-то двигалось. Мне показалось, что в спальне на втором этаже кто-то ходит. Я взяла фонарь и поднялась по лестнице. Может, это белки или полевые мыши? Какой-нибудь пронырливый грызун забрался через дыру в полу или проделал ход на чердак.

Я проверила комнату за комнатой, но никого не нашла. Посветив в ванную, я обнаружила только паука, который висел за противомоскитной сеткой на своей блестящей паутине. Наверху лестницы я расслышала, как у меня над головой протопали когтистые лапы какого-то зверька. Что ж, пусть он проведет ночь на чердаке. Я не собиралась туда лезть.

Теперь отчетливые шаги доносились снизу. Я спустилась на три ступеньки и прислушалась. Стояла кромешная тьма, не считая узкого луча света, расходившегося от моей руки. Я вспомнила, что у крыльца растут кусты сирени. Наверно, это их голые прутья скребут по окнам на фасаде.

Я вернулась в гостиную и попыталась успокоиться.

Но звуки продолжали меня тревожить. Звуки и тени. В коктейле было не так много водки, чтобы затуманить мозги, но мне казалось, что по веранде мечутся призрачные фигуры. Я бы согласилась приютить в доме какое угодно живое существо, но только не эти безумно пляшущие фантомы.

Возможно, в спальне будет поспокойней. Стараясь не спотыкаться о столы и ножки стульев, я прошла через дом. Слишком много стекол, сказала я себе. У меня возникло неприятное ощущение, будто кто-то следит за мной в окно. Может, лучше подняться в одну из комнат наверху и залезть под одеяло, чтобы спрятаться от непрошеного гостя? Господи, как глупо бояться в собственном доме!

Я передвинула шезлонг от кровати в угол комнаты, откинула крышку мобильника и позвонила Джейку. Автомат ответил мне, что вызываемый абонент не существует или номер набран неправильно. Я еще раз попыталась связаться с Джейком, потом набрала Майку, но результат был тот же. Очевидно, сотовая связь не работала, и звонить бесполезно.

Не успела я опустить голову на маленькую кружевную подушку, подарок матери, как по дому разнесся жуткий грохот: мне показалось, что разбилось одно из кухонных окон. Я вскочила с кровати и бросилась бежать через кабинет, стараясь взять себя в руки и не поддаваться страху. Почему, почему я не купила в магазине несколько запасных батареек для радио? Зачем вообще понадобилось приезжать сюда во время урагана?

Один из цветочных ящиков за окном пробил стекло и теперь валялся на полу. По комнате носился буйный ветер, а мокрая земля на ковре отмечала путь деревянного снаряда, который перевернулся вверх дном и приземлился под обеденный стол.

Я посмотрела в окно, и мне почудилось, что по скользкой лужайке за верандой бежит человек. Возможно, вовсе не буря сорвала ящик с места и швырнула его в окно. И, возможно, мне вовсе не померещились тени и фигуры.

Если кто-то решил меня навестить, почему он просто не постучал в дверь? Я взяла местный телефон, надеясь, что кабельная связь еще действует, но, поскольку все современные аппараты работают от электричества, в трубке стояла тишина. Я вернулась к парадной двери. Нервы у меня были натянуты до предела, и я решила проверить, нет ли на дороге чьей-нибудь машины. Может, кто-то приехал ко мне за помощью, но, увидев темный и пустой дом, решил, что в нем никого нет.

Снова раздался громкий стук, на этот раз со стороны французской двери в спальне. Я метнулась через узкий коридор, цепляясь по пути за стену. За высокой стеклянной створкой ясно проступала человеческая фигура. Кто-то упорно пытался ворваться ко мне в дом.

А если крикнуть неожиданному визитеру, что я дома? Нет, это плохая идея. Я вспомнила, что из каминной трубы должен подниматься дым. Хотя в доме было тихо и темно, нарушитель моего спокойствия прекрасно знал, что я здесь. И никто не искал моей помощи. Этот человек хотел напугать меня до смерти.

Шум прекратился. Я выключила фонарь и свернулась в клубок под лестницей, где меня нельзя было увидеть через окно. Я слышала только потрескивание дров, которые догорали и превращались в угли.

Снова звон разбитого стекла. Кажется, на этот раз в гостиной. Я заклеила широкое венецианское окно, но не стеклянные панели двери на веранду. Что это было — случайный предмет, который ветер швырнул в узкую створку, или в комнату пытался проникнуть человек? Замершее в груди сердце подсказало мне второй ответ.

Я почти ползком добралась до парадной двери, подняла руку, нащупала медную ручку и осторожно повернула ее на сто восемьдесят градусов. Подождав секунду, я услышала какой-то новый скрипучий звук — похоже, кто-то старался открыть задвижку двери в спальне. Я решила выскочить наружу.

Надеясь, что внимание непрошеного гостя сосредоточено на задней части дома, я приоткрыла дверь и, не поднимаясь с корточек, спрыгнула в грязь между кустов сирени. Ветки тут же принялись цепляться за волосы и царапать мне щеки. Дождь лил как из ведра, и через несколько секунд я промокла насквозь, хлюпая в мокасинах по холодной глине.

У меня был выбор: бежать в лес, окружавший мой участок вместо каменной стены, или выбраться на дорогу и попытаться найти убежище у соседей, которые жили примерно в полуакре отсюда. Они отдыхали на острове только летом и запирали свои дома на зиму.

Но если взломщик приехал на машине и за рулем его ждет сообщник, идти в ту сторону слишком рискованно.

Значит, оставался единственный путь. Домик сторожа находился у подножия холма, и со стороны фермы его не видно. Разумеется, он был закрыт, но я знала, что у хижины нет настоящего фундамента и под ней имеется полое пространство. С тех пор как прежние хозяева перевезли ее из Датчер-Док, вся постройка держалась на бетонных сваях. Мы с Адамом хотели ее переделать, но после его смерти я оставила эту затею.

Я добежала до дальнего края участка и спряталась за кустом гортензии, безуспешно пытаясь что-нибудь разглядеть. Деревья качались и гнулись от ветра, их тени плясали вокруг меня и принимали человеческие очертания. Я вымокла, смертельно устала и была напугана. Мне хотелось поскорей найти укромное место, переждать бурю и улететь в Канзас к тетушке Эмми.

Парадная дверь громко хлопала у меня за спиной. Если мой преследователь услышит шум, он придет проверить, в чем дело. Ждать больше было нечего, и я бросилась бежать по склону, стараясь не упасть и не поскользнуться на мокрой траве. Возле хижины я остановилась и перевела дух, боясь, что взломщик услышит мое громкое дыхание.

Я опустилась на четвереньки и стала искать дыру под крыльцом возле веранды. Нащупав ее, я стала протискиваться внутрь. Даже если кто-то придет сюда и начнет меня искать, палая листва надежно скроет мое убежище. Но для этого мне придется вползти на животе в подземную нору, где вполне могли найти себе пристанище крысы, змеи или пауки.

Стараясь не думать о своих соседях, я забралась как можно дальше и засыпала себя ворохом листьев. Минут пятнадцать я лежала, распластавшись на земле, и прислушивалась к бешеному стуку собственного сердца и вою ветра, бушевавшего наверху.

Внезапно я различила звук, похожий на топот ног по густой, разбухшей от воды траве. Я лежала на животе, не глядя в сторону приближающихся шагов. Мне не хватало духу поднять голову и посмотреть в лицо своему врагу.

Я уставилась прямо перед собой, оцепенев от страха.

Неожиданно шаги затихли. Кто-то остановился в нескольких футах от моего укрытия.

Я почувствовала запах до того, как увидела, что это за существо. Мой преследователь не только выгнал меня из дома, но и спугнул самку скунса с выводком детенышей. Она выпустила вонючую струю в сторону фермы и забралась в мое логово вместе со всем семейством.

Мне казалось, что прошло несколько часов, прежде чем я выбралась из залитой водой дыры. Я промокла до костей, дрожала всем телом и окоченела так, что не могла выпрямиться.

В доме и на небе по-прежнему царила тьма, но дым из трубы уже не шел. Я стала удаляться от участка, прижимаясь к каменной стене, пока не нашла место пониже и не перебралась через ограду на пастбище соседей.

Дождь прекратился, ураганный шквал превратился в слабый ветерок. Я шагала через большие темные поля, постепенно спускаясь по склону холма. Я знала, что так доберусь до бухты возле Куитса-Коув. Там стояли рыбачьи лодки, и я была уверена, что после ухода «Гретхен» хозяева вернутся к ним в любое время дня и ночи, чтобы оценить причиненный ущерб. На дорогу я выбираться не хотела, меня могли там поджидать, но надеялась, что встречу кого-нибудь из знакомых у причала, где сама не раз швартовала свою парусную шлюпку. В гонках я, правда, никогда не участвовала, но плавала не хуже любого, кто без плавников.

По дороге мне то и дело попадались полегшие деревья, с крон свисали поломанные ветви. Я шла медленно и осторожно, обходила каждое препятствие, а последний участок пути практически скользила вниз, пока не добралась наконец до шаткого деревянного настила, который футов на двадцать выдавался в легкую морскую зыбь.

Мне пришлось подождать. Я сидела у причала, обхватив руками колени, пыталась согреться и смотрела на узкую дорогу, ведущую к Стэйт-роуд. Я знала, что даже в темноте выделяюсь на фоне воды, и меня заметит каждый, кто подойдет к доку. Мне казалось, что так будет лучше. Я хотела получить помощь, а не напугать людей.

Прошел еще час, прежде чем на дороге появился грузовик. Его фары осветили меня с ног до головы, я вскочила с места и замахала водителю, который заглушил мотор и вылез из кабины, направив на меня фонарик.

— С вами все в порядке? — спросил мужской голос. Человек приставил ладонь козырьком ко лбу, чтобы разглядеть меня получше.

— Да, все хорошо, — сказала я. — Я Алекс Купер. Кенни, это вы?

— Я. А вы что здесь делаете? Что-то слу… Господи, Алекс, у вас такой вид, словно вы весь ураган торчали на улице!

Бэйнтеры жили на острове уже шесть поколений. Кенни занимался фермерством и рыбачил — разводил овец и ловил рыбу-меч, — и мы с ним были давними знакомыми.

Он вернулся к грузовику и достал из кабины одеяло. Стуча зубами, я подошла к нему и позволила завернуть себя в теплую ткань.

— Что с вами стряслось? Вы упали в воду? — спросил он.

— Нет, нет. — Я помотала головой. — Кто-то… кто-то вломился ко мне в дом во время урагана. Я… мне пришлось оттуда убежать. Пожалуйста, отвезите меня в Чилмарк, в полицию.

— Вот черт, кто же мог к вам забраться, Алекс? Может, детишки решили вас напугать? Давайте вернемся вместе, и я…

— Лучше не стоит. Это были не дети, поверьте.

Большинство жителей острова знали, что я приезжаю сюда летом отдыхать. Им в голову не приходило, что, как сотрудник прокуратуры, я тесно связана с городской преступностью. Вряд ли Кенни понимал, что ворвавшийся в мой дом незнакомец, скорей всего, хотел меня убить.

— Давайте лучше поймаем этого сукина…

— Вы можете просто отвезти меня в участок? Это все, что мне нужно.

— Не считая сухой одежды, мисси. Я не смогу вас туда доставить. Буря повалила столбы высоковольтки, все подъезды к Кросс-роудс перекрыты. Там была жуткая заваруха. Мы вот что сделаем. Я присмотрю какую-нибудь посудину из тех, за которыми мне поручили приглядывать, и, если она окажется на плаву, мигом доставлю вас на ту сторону бухты. Что скажете?

— Думаете, это не опасно? — Я посмотрела на море.

— Через полчаса тут можно будет кораблики пускать. Шторм уже над Атлантикой. Забирайтесь пока в грузовик и включайте обогреватель.

— Я вам помогу, Кенни, — неуверенно сказала я, когда он в своих болотных сапогах зашел по колено в воду.

— От огородного чучела и то будет больше пользы, чем от вас. Лучше посидите и обсохните.

На берегу лежало несколько перевернутых катеров с огромными пробоинами. Множество лодок получили повреждения, некоторые из них сорвало с причала, и они болтались в дальнем конце бухты. На песке валялись бочки, рыбачьи сети, канаты и выброшенные буйки. Но Кенни был прав: волны уже успокоились и мягко шлепали о прибрежные камни.

Осмотрев лодки, он стянул брезентовое полотнище с «Зодиака» — маленькой резиновой шлюпки, которую, видимо, оттащил до начала шторма подальше от берега и укрепил на металлической подставке. Теперь он спустил ее в воду и пристроил на борту мотор.

— Садитесь, мисси. Через пять минут будем на месте.

Поплотнее завернувшись в одеяло, я прошла по деревянному настилу, спустилась в хлипкое суденышко и вцепилась в ручки по бокам лодки.

Ночное небо по-прежнему было затянуто тучами, но, когда мы выбрались на середину бухты, я разглядела красную крышу поста береговой охраны, где теперь размещалась местная полиция. У них имелся свой электрогенератор, и огонек в их доме был единственной светлой точкой на много миль вокруг.

Кенни подвел шлюпку к пристани и пришвартовал ее у ресторана «Хоумпорт». Как только мы причалили, я ухватилась за свисавший к воде трап и забралась наверх.

— Дальше я сама, — сказала я. — Вы мне очень помогли, Кенни. Я у вас в долгу.

— Ничего вы мне не должны. Верните только одеяло, когда оно просохнет. Я зимой заворачиваю в него пса, когда мы ходим на прогулку.

— Передайте ему, что оно мне очень пригодилось.

Я послала Кенни воздушный поцелуй и помчалась к полицейскому участку в сотне ярдов от берега.

— Чем могу помочь, мэм?

Часы на стене за спиной полицейского показывали половину второго ночи.

— Чип? Это я. Алекс Купер.

Он взглянул на меня более внимательно.

— Что-нибудь случилось?

— Я все расскажу, как только избавлюсь от этого тряпья. Здесь есть женщины? Может, у них в шкафчике найдется сухая одежда?

— Минутку. Подождите здесь.

Чип Стритер поднялся на второй этаж и вскоре вернулся со вторым полицейским — молодой женщиной намного полнее меня и ниже ростом. Она принесла легкие хлопчатобумажные брюки и фланелевую рубашку в клетку — в эту минуту они показались мне прекраснее всей летней коллекции от «Эскада».

Женщина проводила меня в ванную, извинилась, что у нее нет в запасе чистого белья, и предложила бумажное полотенце и новую зубную щетку.

Приведя себя в порядок, я вернулась к столу Стритера и рассказала, что произошло у меня в доме во время урагана.

— Вы уверены, что вам не показалось?

Я закусила губу.

— У меня не настолько богатое воображение. Пошлите кого-нибудь со мной и все проверьте.

— Кенни прав, на машине теперь никуда не проедешь. Утром появится капитан порта, и мы одолжим у него лодку. Все мои парни разъехались по вызовам на Норт-роуд. Домов порушено до черта, и мы проверяем местных стариков, может, есть раненые или кому-то нужна срочная медицинская помощь. Сейчас нам не до взломщиков. Хотите кому-нибудь позвонить?

Я покачала головой.

— Можно мне остаться здесь до утра?

— Конечно. Теперь у меня будет чем похвастаться. Единственный полицейский в округе Дьюкс, у которого есть собственный прокурор! Вот это повезло. Наверху есть пара коек, можете немного поспать, если хотите.

Мне не терпелось поскорей закрыть глаза и прикорнуть где-нибудь в безопасном месте.

— Если я попрошу у вас молока и печенья, это не будет слишком?

Чип улыбнулся и отвел меня в небольшую гардеробную. Я поблагодарила его и завернулась в собачье одеяло Кенни.

Остаток ночи прошел в беспокойном полусне. В половине седьмого я почистила зубы и попыталась привести в порядок волосы. За окном сияло солнце, яркими бликами отражаясь в голубой воде. Когда я спустилась вниз, на электроплитке кипел кофейник, а за столом сидели два незнакомых копа.

Я представилась и спросила, где Чип.

— Поехал осматривать ваш дом, — ответил один из полицейских. — Кто-то из рыбаков согласился его подбросить. Чип просил дождаться его возвращения.

Я села во дворе на скамью и стала пить кофе. На другой стороне бухты, на вершине холма, виднелся мой дом. Примерно через час на дороге появился Чип Стритер: на одной руке у него болтался планшет, а в другой он нес что-то похожее на мои резиновые сапоги. Я встала и поздоровалась.

— Что-нибудь нашли?

— Вы удостоились посещения снежного человека.

— То есть?

— Не хочу вас пугать, но вы не преувеличили. Я видел перед домом следы, они ведут вниз и вправо — наверно, это ваши. На мягкой подошве без рубчика, так?

Я подняла ногу и посмотрела на свои замшевые мокасины. Верно. Как в раз в этом направлении я бежала к хижине.

— Но есть и другие следы, огромных мужских ботинок, вокруг всего дома. Четкие, глубоко впечатаны в грязь.

— Вы их сфотографировали? Надо сделать слепки…

— Алекс, это дело оперативников, мы такими вещами не занимаемся. Может, в полиции штата вам помогут. Я им позвоню.

— Можно вернуться туда вместе с вами? Иногда следы настолько четкие, что можно установить марку обуви и размер ноги.

— Решайте сами. Дорожная служба уже разбирает завалы. Если хотите осмотреть дом, часа через два кто-нибудь вас подкинет. Кстати, этот человек ходил не только снаружи, но и внутри. Он слонялся по всем комнатам, словно искал вас или что-то из ваших вещей.

Я снова села на скамью, пытаясь понять, кто это мог быть.

— Что будете делать, Алекс? Вам надо как следует все проверить и сообщить, не пропало ли чего. Я посмотрел обычные вещи — телевизор, музыкальный центр и прочее, вроде все на месте. Но насчет одежды, драгоценностей и денег я не уверен. На всякий случай захватил вам это, может, пригодится.

Он протянул мне сапоги. Я сняла мокрые мокасины и переобулась.

— Лучше я поеду с вами, как только вы освободитесь. Но я не хранила дома ничего ценного.

Я сомневалась, что незваный гость был обычным вором, но не стала говорить об этом Стритеру.

— Ладно, тогда побудьте пока здесь и чувствуйте себя как дома. На заправке продают пирожки и пончики. Больше ничего не могу предложить.

— Хорошая мысль.

— Вам приходилось видеть снимки того урагана, который в 1938-м смыл половину Менемши и погубил кучу народа по всему району?

— Да.

— Тогда сходите на пляжную стоянку. Ее больше нет. Везде дохлая рыба, горы песка и камни величиной с мою голову. Теперь я понимаю, что это был за ураган и почему тогда погибло столько людей. Если сравнить, сегодняшняя ночь покажется вам не такой уж скверной.

От полицейского участка было рукой подать до заправочной станции рядом с пляжем и причалом. Я шла по дороге мимо закрытых магазинов и рыбных лавок. Меня потрясло, как сильно разгромила «Гретхен» этот маленький клочок земли. Еще вчера вечером я ехала здесь на машине, но море подмыло пляж и затопило шоссе, изменив все до неузнаваемости.

Увязая по колено в песке, я проходила мимо выброшенных штормом крабов и моллюсков. «Единорог» и «Куитса Страйдер», крупные рыболовные суда из стали, без особых потерь пережили ночную бурю. Но старые лачужки вдоль бухты лишились крыш и ставней, из песка повсюду торчали деревянные обломки.

В конце дороги возвышалась заправочная станция — одинокий серый дом рядом с резиденцией начальника порта. Бензоколонки, где мы заправляли автомобили, теперь едва виднелись под кучами песка. Ближе к морю находилась пристань Сквид-роу, где моторные суда пополняли запас топлива перед тем, как выйти в море и двинуться через бухту к Дэвил-Бридж, где пролив Виньярд-Саунд выходит в Атлантику. На берегу сидели старожилы, обмениваясь последними новостями, а в бухте прогулочные катера бороздили воду вперемежку с рыбацкими лодками, хозяева которых ловили зубаток и окуней.

Когда я подходила к станции, шестнадцатилетняя Кэсси, которая обычно заливала бензин в мою машину, увидела меня в окно и открыла дверь.

— Привет, Алекс. Ужасная была ночка, правда?

— Правда. Надеюсь, ты с семьей была дома.

— Угу. Мы приехали утром, но на холме нам пришлось вылезти из машины и тащиться пешком, кругом песок и все такое. По дороге мы захватили кое-что у Хэмфри. — Она показала коробку с выпечкой и сладостями. — У нас есть генератор, так что мы сварили кофе. Угощайтесь.

Кэсси подошла к двери, которая вела на пристань, и выглянула наружу.

— Эй, Оззи, — окликнула она одного из стариков, сидевших на скамейке спиной к двери, — позови меня, когда она появится. Хочу ее увидеть.

— Сейчас ее очередь. Можешь выходить, — последовал ответ.

— Хотите полюбоваться на красавицу? — обернулась ко мне Кэсси. — На заправку стоит шикарная яхта.

Налив себе кофе и прихватив три обсахаренных пончика, я вышла на пристань и поздоровалась с местными завсегдатаями, которые с утра сидели у воды, созерцали окрестности и наблюдали за всем происходящим. Было ясно, что никакого движения по суше в ближайшее время не предвидится.

В этот момент в гавань вошел блестящий черный корабль и развернулся кормой к пристани, готовый к заправке.

На борту ярко горели золотые буквы. Судно называлось «Пират» и было приписано к порту Нантакета. Яхта Грэма Хойта.

Я закрыла глаза и подумала о ночном посетителе. Неужели это был Грэм Хойт? Как я могла забыть, что он сам посоветовал мне отправиться на Виньярд из-за плохой погоды?

Первый помощник капитана и стюард, оба в белоснежных фуфайках с изображением яхты на груди, отдали швартовы у причала. Кэсси спросила, не нужна ли им помощь, и поспешила к паруснику.

Я тоже подошла поближе, решив выяснить, где они, а также их шкипер, провели эту ночь.

— Какая красавица. Надеюсь, шторм не застал вас в море?

— Мы укрылись с подветренной стороны, так что все в порядке, спасибо. Никаких повреждений.

— Для Менемши она, пожалуй, великовата. — Я знала, что в бухтах Эдгартауна и Виньярд-Хэйвен с такими яхтами нет проблем.

— Мы не здешние, — ответил помощник капитана. — Из Нантакета. Там ее дом.

— И вы всю ночь провели на воде?

— Приказ капитана, — сказал помощник и засмеялся, оглянувшись на стюарда.

— Нелегко вам пришлось.

— Да, качка была такая, что никакого драмамина не хватит. Но мы надежно спрятались.

Кэсси заполняла топливные баки и восхищенно рассматривала яхту.

Я улыбнулась.

— Бьюсь об заклад, что владельца с вами не было.

— Шутите? Он ни на минуту не расстается со своей малышкой. Целую ночь проторчал с нами на мостике. Только жену отправил на берег.

— Это вы, Александра? Ни за что вас не узнал бы.

Голос Хойта заставил меня вздрогнуть. Щурясь на яркое солнце, я задрала голову и увидела его в рубке на верхней палубе.

— А я как раз пытался вам дозвониться. — Он помахал мне мобильным телефоном. — Решил, что в семь утра вас уже можно будить. Мы идем в Нью-Йорк и решили заправиться. Аэропорт вряд ли скоро откроют, так что предлагаю плыть с нами.

— Круто, — вздохнула Кэсси. — Соглашайтесь, Алекс.

— Нет, спасибо, Грэм. В Менемше нет сотовой связи. — Этот маленький сонный городишко был черной дырой в мире мобильных коммуникаций. — Не построили вышку.

— Нет связи, нет света. — Он пожал плечами. — Может, все-таки домой?

— Спасибо. У меня еще есть дела на острове, — солгала я.

Я собиралась вернуться в дом, только когда заменят стекла, а на двери поставят замки и сигнализацию. Но это не значит, что я соглашусь плыть по морю с Грэмом Хойтом.

— Уверен, вы не откажетесь от горячего завтрака. Как насчет вас, юная леди? Хотите подняться на борт?

Кэсси выскочила из своих сапог и мгновенно взлетела по трапу. Сзади раздался голос одного из зевак.

— А ты чего ждешь, милочка? Думаешь, тут каждый день ходят такие яхты? Или боишься, что в трюме спрятался Синяя Борода?

Изобразив веселую улыбку, я сбросила сапоги и подмигнула кучке стариков.

— Если нас с Кэсси похитят, попросите Чипа выслать вдогонку полицейский катер, ладно?

Они рассмеялись, но я говорила почти серьезно.

В животе у меня заныло. Возможно, дело в том, что вчера я почти ничего не ела, но гораздо сильнее меня мучила мысль, где Грэм Хойт находился во время шторма. А что, если команда его прикрывает? Правда, нет смысла придумывать ложное алиби. Вряд ли его подчиненные могут подумать, что растрепанная женщина в коротких брючках и фланелевой рубашке не по росту решила устроить им перекрестный допрос.

— Вот мое маленькое сокровище, Алекс. Позвольте, я покажу вам яхту.

Я прошла за Хойтом и Кэсси в главный салон. Вся комната была обшита тиковыми панелями, на полу расстелен сизалевый ковер, вдоль стен расставлена мягкая мебель из зеленой кожи. Над широким баром вверх ногами висели хрустальные бокалы, прочно закрепленные в пазах, чтобы не упасть и не разбиться даже в самый сильный шторм.

— Давайте заглянем в каюты. — Хойт проводил нас к кормовому трапу.

В капитанской каюте стояла двуспальная кровать и большая ванна. Две соседние комнаты отличались столь же изысканной обстановкой цвета морской пены.

— Какого она размера? — спросила Кэсси.

— 98 футов. Мотор «Палмер Джонсон». Скорость двенадцать с половиной узлов, запас топлива — пять тысяч галлонов.

Кэсси эти подробности интересовали больше, чем меня, но я невольно задумалась, во сколько обходится содержание такой яхты. С учетом команды из четырех человек и прочих затрат расходы на эту крошку составляли не меньше миллиона долларов в год.

Когда мы вернулись на палубу, я перегнулась через борт и попыталась разглядеть, как глубоко днище корабля уходит в воду.

— Какая у нее осадка?

— Шесть футов. Мы здесь едва прошли.

Рядом с нами пришвартовался моторный катер — двадцатифутовый «Бостонский китобой». Многим за глаза хватило бы такого судна.

На бортовой моторной лодке «Пирата» золотыми буквами было написано «Ребекка».

Я обернулась к Хойту.

— Дафна дю Морье?

— Вы про «Ребекку»? Думаете, я потому так ее назвал? Знаете, Алекс, вам везде мерещатся убийства.

Хойт шутливо погрозил мне пальцем.

— Просто это один из моих любимых романов.

— Да, но жена ни за что не стала бы со мной плавать, если бы я имел в виду героиню дю Морье. Так называлась шлюпка Джеймса Гордона Беннета, первого президента нашего клуба. Это название — в ее честь.

Подошел стюард и шепнул Хойту, что завтрак готов.

— У вас нет другого телефона? Кроме сотового?

— Найдется. На борту спутниковая связь. Тодд, проводи мисс Купер в рубку.

Я хотела поговорить с Чэпменом. Майк должен узнать, что я нахожусь на яхте Хойта, и попытаться выяснить, где тот провел вчерашнюю ночь. Возможно, мне сегодня больше не удастся позвонить.

И дома, и на мобильнике Майка сработал автоответчик. Я набрала номер Мерсера Уоллеса. В шаге от меня капитан изучал карты, поэтому я просто сказала про яхту и ни словом не обмолвилась о прошедшей ночи.

— Когда вернешься в город? — спросил Мерсер.

— Пока не знаю.

Мне хотелось добавить — как только откроется аэропорт и я смогу до него добраться, но у меня не было уверенности, что капитан не передаст мой разговор Хойту.

— Ты одна на этом «Титанике»?

— Нет, здесь моя местная подруга, и мы как раз собирались завтракать. Яхта стоит в гавани.

— Ладно, поскорей возвращайся, Алекс. Я вовсю работаю над делом. Похоже, человек, который на прошлой неделе тебя преследовал, — деверь миссис Гаттс. Его начальник сказал, что в тот день он вышел из суда в пять вечера, это в одном квартале от тебя. Он не стал переодеваться и ушел в форме, что бывает с ним крайне редко. Начальнику показалось, что он куда-то торопился. — Это объясняло синие форменные штаны. — На следующий день он сказался больным и не явился на работу.

— Что с ним сейчас?

— Ему объявили строгий выговор. Если нам удастся доказать, что это был он, его отстранят от службы.

— Улики пока косвенные, но это лишь начало. Есть еще новости, детектив?

— Да, мэм. Вчера я узнал, что у Тиффани Гаттс имеются и другие родственники, которые могут тебя заинтересовать, — сказал Мерсер.

— Например?

— Кевин Бессемер вполне мог знать о Куини Рэнсом и ее коллекции монет. У него был отличный осведомитель — кузен Тиффани.

— Я сдаюсь, Мерсер. Кто ее кузен?

— Спайк Логан. Помнишь такого? Парень из Гарварда, твой сосед по Виньярд.

Я перевела дыхание и вспомнила незваного гостя, выгнавшего меня из дома в шторм. Спайк Логан — мой сосед. Где, черт возьми, он был вчера ночью?

Грэм Хойт первым сошел по трапу на причал и помог спуститься нам с Кэсси.

— Когда я загляну к вам следующим летом, — сказал он Кэсси, — надеюсь, вы согласитесь покататься на водных лыжах вместе с моей командой.

Она вспыхнула от удовольствия и бросилась в минимаркет за фотоаппаратом, чтобы сделать несколько снимков яхты.

Я поблагодарила Хойта за завтрак. После того как мы пожали друг другу руку, он взял меня за локоть и немного помолчал, прежде чем заговорить.

— Мы с Дженной провели эти выходные с Даллесом. Я пригласил его на яхту, покатал по Гудзону и вокруг Нью-Йоркской гавани, чтобы он к нам привык. Конечно, это только просьба, но я надеюсь, что после вашего возвращения в город вы как-нибудь отобедаете с нами и поговорите с Даллесом. Постарайтесь его убедить, что черная полоса в его жизни кончилась, и теперь у него все будет хорошо.

Чета Хойтов явно не отказалась от мысли усыновить мальчика, а я уже начинала сомневаться в своей способности предугадать, что в конечном счете будет плохо или хорошо для этого ребенка.

— Поговорите с ним, Алекс, объясните, что ему нечего бояться, что все неприятности: адвокаты, копы, судебные повестки — остались позади. Пусть он почувствует себя уверенней. Верните ему детство, нормальную жизнь. Вы — тот мостик, который соединяет его прошлое с будущим.

— Прекрасная идея, но я боюсь, залечить его раны будет не так легко.

Я отвела взгляд, прекрасно понимая, что теперь, когда дело об изнасиловании закрыто, судья больше не потерпит никаких задержек с разбирательством мисдиминора против сына Триппинга.

— Все это, — я улыбнулась Хойту, — вы можете сделать не хуже меня, но я, по крайней мере, верну ему бейсбольную куртку. Это его собственность.

— Ту, что с эмблемой «Янки»? Кажется, эта команда — единственное, что радует его по-настоящему. Моя жена уже купила билеты на финальный матч.

— Даллес оставил ее в больнице той ночью, когда арестовали его отца. Мы решили, что для него эта куртка — своего рода талисман. Когда мы с ним увидимся, надеюсь, она поможет мне завоевать его доверие.

Хойт накрыл мою руку своей, снова попрощался и взошел по трапу.

— Готов поспорить, Алекс, я буду в городе раньше вас. Уверены, что не хотите ко мне присоединиться?

— Нет, спасибо. Скоро увидимся.

По горам мокрого песка я вернулась в полицейский участок. Остров приводили в порядок еще несколько часов, расчищали дорогу, восстанавливали электроснабжение. Узнав, что шоссе открыто, Чип предложил подбросить меня до дома, где я могла переодеться и оценить ущерб.

Стоял теплый солнечный день, местные жители выходили на улицу, чтобы собрать мусор и обломки вокруг домов. Кое-где еще лежали опрокинутые столбы, повсюду валялись сломанные ветки. Когда мы свернули к моему дому и стали подниматься на холм, я увидела, что на участке дела обстоят не так плохо, как я ожидала.

Я вышла из машины, опустилась на колени и рассмотрела следы башмаков на глине. Специалист легко установил бы марку обуви по узорам на подошве, но почти наверняка она продавалась повсюду и вряд ли могла нам чем-нибудь помочь.

— Ну вот, — сказал Стритер, — оперативники уже все сфотографировали, сделали замеры, слепки со следов. В комнатах они тоже поработали.

Мой дом не в первый раз становился местом преступления. Я знала, что внутри меня не ждет ничего хорошего. Мы вошли и оглядели царивший внутри хаос. При виде беспорядка, в котором находились мои вещи, я вновь испытала отвращение и шок. В доме по-прежнему не было ни света, ни воды, так что уборкой придется заняться сторожу после возвращения на остров.

— Хотите посмотреть, все ли на месте?

— Разумеется. — Я прошлась по комнатам, заглядывая во все углы и открывая ящики и шкафы. Все было на месте. В спальне я проверила сумочку и кошелек.

— Пропало примерно сто пятьдесят долларов.

— Вот видите? Это был обычный грабитель, которому срочно понадобились деньги.

Говорить ему о Спайке Логане смысла не имело. Пусть этим займутся Майк с Мерсером, а Стритер продолжает думать, что в дом забрался мелкий воришка. Остров очень маленький, своего рода замкнутая община, так что не разобраться, кто с кем связан. Скорей всего, забрав деньги, ночной визитер просто решил показать мне, что он здесь был и может вернуться.

— Давайте я подожду, пока вы переоденетесь, и отвезу вас в аэропорт.

— Не стоит. Я могу сама…

— Мне все равно нужно ехать в «Ширлис», взять кое-какие инструменты для ремонта участка. Не хочу оставлять вас одну.

Я обрадовалась такому предложению.

— Ладно, я быстро.

В спальне я облачилась в джинсы и свитер, а рубашку и брюки свернула, чтобы вернуть их Чипу.

По дороге в аэропорт мы лавировали между разными предметами, которые ветром выбросило на шоссе. Выйдя из машины, я поблагодарила Чипа и присоединилась к кучке пассажиров, которые с нетерпением ждали, когда восстановят воздушное сообщение с Нью-Йорком.

Специальный прямой рейс в Ла-Гуардия отправлялся в шесть часов вечера.

Время тянулось еле-еле. Мой мобильник больше суток продержался без зарядки, но в конце концов сдох. У телефонов-автоматов толпились люди, пытавшиеся найти другие способы добраться в Провиденс, Бостон, Хартфорд и дальше на запад. Я полистала в сувенирной лавке несколько книг в мягких обложках, но это были бестселлеры, которые я несколько месяцев назад уже прочла в жестком переплете. В конце концов я нашла какой-то триллер неизвестного мне британского автора и пристроилась в уголке возле окна, чтобы скоротать время за чтением детектива.

Когда открыли воздушный коридор, авиакомпания подала на посадку старенький «ДС-3». Он выглядел так, словно только что перелетел через Гималаи в фильме о Второй мировой войне. Мы быстро поднялись на борт и по наклонному проходу добрались до своих мест. Обычно короткий полет растянулся почти на полтора часа, и когда я вышла из Нью-Йоркского аэропорта, чтобы поймать такси, было уже восемь вечера.

Горячий душ. Я разделась и до упора отвернула кран. Между пальцев и под ногтями до сих пор оставалась грязь. Наверно, пассажиры в самолете таращились на меня. Мои спутанные волосы стали темнее, чем были до урагана, и мне пришлось намыливать их несколько минут, пока шампунь вспенился.

Я высушилась, надела длинную ночную рубашку, села на кровать и проверила автоответчик в надежде услышать один-единственный голос. Я стерла сообщение Нины о том, что ее сына приняли в детский сад в Беверли-хиллз; звонок матери, обеспокоенной последствиями урагана; три сообщения Майка, который не знал, где меня искать; и еще кучу обычных известий от знакомых и друзей. Джейк оказался девятым, он звонил всего полчаса назад.

— Значит, ты решила остаться на острове. — Голос у него был холодный и невыразительный. — Я собираюсь поужинать с другом. Выходные проведу дома. — Последовало долгое молчание. — Алекс, нам надо поговорить.

Меньше всего на свете мне хотелось с ним «поговорить». А как насчет дела?

Старого доброго дела. От разговоров все разногласия между нами только выплывут наружу, обнажив причины, по которым мы не можем быть вместе. Сейчас я мечтала о том, чтобы он просто вошел в дверь и заключил меня в объятия, как обнимают желанную и любимую женщину. В разговорах о любви не больше смысла, чем в попытках восстановить разрушенный брак, принося клятву верности на вершине гавайского вулкана.

Майк по-прежнему не отвечал. Я включила музыку и села за стол, чтобы просмотреть материалы по делу Пэйдж Воллис — изнасилование и убийство — и попытаться понять, почему все это произошло в ее жизни. Ничего нового. Я переключилась на гору неоплаченных счетов и достала чековую книжку.

Не пробило и десяти, когда меня свалила с ног усталость, навалившаяся после стресса. Сон пошел мне на пользу, и в восемь утра я была на ногах, готовая встретить новую субботу.

Первым позвонил Мерсер Уоллес.

— Как добралась до города?

— Замечательно по сравнению с тем, что творилось раньше. Слушай, я хочу…

Мы начали говорить одновременно. Я услышала, как он сказал: «У меня есть новости…» — но замолчал, чтобы дать мне закончить.

— Я хочу рассказать, что произошло во время урагана.

Я описала, как мой преследователь кружил вокруг дома, пытаясь забраться внутрь, и как мне удалось от него сбежать. В отличие от Чипа Стритера Мерсер сразу понял, что это не совпадение, не шутка и не работа домушника-любителя.

— Я займусь Спайком Логаном. Проверю его машину и дядюшку. Надо выяснить, находился ли Хойт на своей яхте в Нантакете. Затем я поговорю с оперативниками и узнаю, что им удалось выяснить.

— Прости, что перебила. Ты что-то хотел мне сказать? — спросила я.

— Помнишь парня с пушкой, за которым ты бежала от Федерал-Плаза? Пришли данные на машину, в которой ты видела Робелона. Ее брали напрокат.

— Робелон?

— Нет. Слышала когда-нибудь о Лайонеле Вебстере?

— Не приходилось. Кто это?

— Думаю, тот самый парень, который выдавал себя за Гарри Стрэйта. Мой шеф вчера запросил сведения на Вебстера, а сегодня утром на нас обрушились горы информации. Лейтенант потребовал, чтобы мы их разгребали все выходные. Вебстер — что-то вроде солдата удачи. Наемник. Служит тому, кто больше платит. Пещеры Тора-Бора он знает не хуже, чем Париж.

— Бывший военный?

Я вспомнила Эндрю Триппинга, помешанного на армии.

— Выпускник Вест-Пойнта. То есть учился там, пока его не выгнали. Лишен офицерского звания…

— За что?

— Ты думаешь быстрей, чем я читаю. Боюсь, в бумагах об этом ничего не сказано. Мы постараемся все разузнать.

— Ты можешь отправить мне по факсу его фото?

— Придержите коней, мисс Купер. Для этого нужно специальное разрешение. Я не могу раздавать снимки направо и налево.

— Короткая стрижка говорит о военном прошлом, Мерсер. Надо выяснить, не было ли каких-то связей между американской армией и королем Фаруком.

Я пыталась собрать в голове все кусочки головоломки.

— Насколько мне известно, в Каире работало только ЦРУ. Армия тут ни при чем. Впрочем, та симпатичная дамочка из Секретной службы, с которой мы встречались перед твоим отъездом, на днях подкинула мне любопытную информацию.

— Лори Альвино? Не тяни, Мерсер.

— Не знаю, вели наши военные какие-то дела с Фаруком или нет, но они явно пощипали перышки у «двойного орла».

— Ты про монету?

Мерсер дразнил меня, зная, что мне не терпится услышать новость.

— Да, мэм, про монету. Этой птичке очень повезло, что ей не подрезали крылья.

— Что ты узнал?

— Альвино уже рассказала нам, как Секретная служба заполучила золотой Фарука, когда в 1996 году «орел» вернулся в Штаты.

— Я тоже сидела в ее кабинете и все отлично слышала.

— Лори выяснила, где находилась монета с 1996 по 2002 год, когда состоялся аукцион. Поэтому она мне и позвонила.

— Отлично. И где же?

— Пока шли баталии насчет ее законного владельца, монета лежала в надежном месте под присмотром Министерства финансов.

— Ты о Форт-Ноксе?

— Нет, гораздо ближе. «Двойной орел» проторчал пять лет в одном из подвальных сейфов Всемирного торгового центра. Точнее, в корпусе 7.

Я вспомнила, как до 11 сентября часто смотрела на башни-близнецы из окна кабинета. Столько жизней унесло из-за кучки безумцев. Материальный ущерб не имел для меня значения.

Мерсер продолжал:

— За несколько месяцев до атаки монету увезли. По чистому совпадению.

— Куда?

— В хранилище американского Монетного двора.

— Это где?

— В Вест-Пойнте, мисс Купер. В самом что ни на есть милитаризованном месте. Там «орел» свил себе гнездо в уютном подвальчике с видом на Гудзон.

— Ты не собираешься на следующей неделе съездить в Пойнт?

— Майк хочет подождать до следующего месяца, чтобы заодно посетить футбольный матч выпускников, — пошутил Мерсер. — Кстати, если ты не против, он заедет за тобой через полчаса. Я подожду вас в офисе Робелона. Я только что звонил ему домой и сказал, что мы хотим срочно встретиться с ним. Постараемся выяснить, что ему известно о твоей погоне за Гарри Стрэйтом.

— Ладно, до встречи.

Телефон зазвонил, как только я повесила трубку.

— Алло, Алекс? Как добрались до дома?

Чип Стритер, полицейский с Виньярда, проверял, все ли у меня в порядке.

— Все хорошо. Спасибо, что уделили мне столько времени. Не говоря уже про сухое место для ночлега. Мне пора бежать, но я рада, что вы позвонили.

— На самом деле мне нужна ваша помощь. Вы знаете парня по фамилии Логан? Спайк Логан?

— Да, знаю.

Странно, что Стритер спрашивал о нем.

— Вчера он с вами случайно не встречался?

— Нет. А что?

— Мы обнаружили его машину на обочине возле Стоунволл-бридж, как раз на полпути от вашего дома к Битлбанг-Корнер. Похоже, ее смыло штормом. Водитель исчез.

— Что-нибудь нашли в салоне? Оружие или…

— Только ботинки, Алекс. Точь-в-точь, как те, отпечатки которых остались возле вашего дома. Тот же размер, та же фирма, такая же подошва. Парни из опергруппы подтвердили идентичность обуви.

— А Логан? Вы его нашли? — Наверно, голос выдавал мое нетерпение. — Он был дома? Вы узнали, где…

— Мы много раз звонили и заходили к нему вчера вечером и еще разок сегодня утром. Я просто хотел узнать, знаком ли вам этот паренек, — сказал Чип. — И заодно поставить вас в известность, что дома его нет. Судя по всему, он уехал с острова.

Я стояла в вестибюле, когда к дому подъехал Майк.

— Привет, подруга, — крикнул он. — Хочешь прокатиться?

Мерсер уже рассказал ему о моих виньярдских приключениях, и Майк кипел от возмущения.

— Ты мне наврала, Куп. Я думал, что к тебе приехал Джейк.

— Он хотел приехать.

— А потом дал задний ход? Странно, почему я не удивлен?

— Нет, он и вправду собирался. Но самолеты не летали, и я отговорила его от поездки на машине. Из-за Адама, — добавила я тихо. — Ты ведь понимаешь.

— И тебе пришлось играть в прятки с этим большеногим?

— Мне только что звонили из полиции. Они думают, это был Спайк Логан.

Я передала Майку рассказ Чипа о машине и найденных в ней ботинках.

— Или его пассажир. Может, он кого-то вез. И тот специально бросил автомобиль на видном месте. Все это здорово смахивает на подставу, — сказал Майк. Мы уже ехали по улице, и он оглянулся через плечо. — Но это не помешает тебе искать малыша Спайка, верно?

Я смотрела, как моторные лодки взбивают пену на Ист-Ривер.

— Давай поговорим о чем-нибудь более приятном. Отвлеки меня от бесплодных мыслей. Расскажи, как Вэл.

Он помолчал, прежде чем ответить.

— Очень плохо. Она просила меня никому не говорить, но ты должна знать. Врачи нашли новые метастазы. Как они выражаются, новые очаги поражения.

Я взглянула на него, но он смотрел прямо перед собой.

— Они назначили химиотерапию?

— Сначала операцию, потом химиотерапию. Она держится молодцом.

Я потянулась, чтобы взять его за руку, но в этот момент он свернул налево, и моя ладонь повисла в воздухе.

Почти всю дорогу он расспрашивал меня об урагане и о том, что происходило в доме. Мы припарковались за углом и встретились с Мерсером в холле большого коммерческого комплекса, где находился офис Робелона.

Робелон нас ждал.

— Зачем вам эта охрана? — Он смотрел на меня, но указывал на моих спутников, которые стояли по бокам.

— Сегодня я свидетель, а не прокурор. Они хотят задать вам несколько вопросов.

— О чем?

— Например, о вашем приятеле, — сказал Майк. — Парне, который возомнил себя великим Стрэйтом.

— Что?

— Я о том пижоне, который сидел позади вас во время суда над Пэйдж Воллис.

— Откуда мне знать, кто там сидел? Я смотрел на свидетельницу.

— Позвольте мне — как ты это говоришь, Куп? — позвольте мне освежить вашу память, адвокат. Речь идет о крутом агенте с прической под сержанта Билко. О том самом, которого вы на прошлой неделе подвозили на арендованной машине.

Робелон откинулся в кресле и начал вертеть в руке карандаш, постукивая им по большому пальцу.

— Понятия не имею, о чем вы говорите. Мистер Уоллес сказал, что хотел со мной что-то обсудить. Вы ведете себя так, словно насмотрелись полицейских телесериалов.

Робелон закинул правую ногу на ящик письменного стола. Всем своим видом он демонстрировал Майку пренебрежение.

— Вот черт, прямо не в бровь, а в глаз. Не будь «Закона и порядка», я бы точно стал барменом. Все лучше, чем протирать штаны, как вы. Короче, на прошлой неделе очаровательная мисс Купер, ковыляя на своих высоченных каблуках, к которым она питает необъяснимое пристрастие, попыталась поймать на улице такси, а вы проезжали мимо и даже не остановились. Ужасная грубость.

— Никак не пойму, о чем вы говорите. Алекс? Такси?

— Томас-стрит, — сказала я. — Вы были в…

— Позволь мне, Куп. Вспомните прошлую среду, адвокат. Черный седан с номерами прокатной фирмы. Обочина дороги на Томас-стрит. Парень с пушкой, который попросил вас открыть дверцу, а потом прыгнул к вам в салон. Или вы с ним не знакомы?

Робелон захлопнул ногой ящик, скрестил руки на груди и крикнул секретарше:

— Миссис Кайе, будьте любезны, проводите этих людей.

Она плохо расслышала и подошла к двери кабинета, попросив Робелона повторить.

— Лайонел Вебстер, он же Гарри Стрэйт. Вы случайно не подрабатываете у него шофером? — продолжал Майк.

Миссис Кайе в замешательстве посмотрела на босса.

— Вы хотите, чтобы я соединила вас с мистером Вебстером?

Робелон побагровел. Он махнул рукой секретарше, и та вышла из комнаты. Несомненно, адвокат жалел, что пригласил ее на эту внеурочную встречу в выходной.

Майк подошел к столу, открыл коробку с сигарами и взял одну.

— Хорошо, что вы не стали вешать мне на уши лапшу вроде «знать не знаю, кто такой этот Лайонел, как его там». На вашем месте я бы дал этой малышке повышение. Она спасла вашу задницу.

— Не будь здесь дамы, я бы сказал вам, что намерен сделать с вашей.

— Какой дамы? Вот этой? — Майк указал на меня сигарой. — Она не дама. Можете не стесняться. Это просто длинноногая уличная девчонка, которая делает вид, что закончила Уэллесли. Все, что вы мне скажете, она может сказать вам сама. Так что там Лайонел Вебстер?

— Мы не виделись уже сто лет.

— Расскажите о нем все, что вам известно.

— Как насчет права адвоката не разглашать информацию, полученную от клиента? Или для вас это пустое место?

— Значит, теперь вы работаете на него, а не он на вас? Разве не для вас он старался запугать Пэйдж Воллис?

— Разговор окончен, — сказал Робелон. — Я прошу вас, Алекс, больше не нападать на меня. Если хотите, чтобы я отвечал на ваши вопросы, задавайте их как положено. Я не виделся в прошлую среду с Вебстером и, если он так или иначе связан с вами или какой-то там погоней, уверяю вас, что не имею к этому отношения.

У Мерсера зазвонил пейджер, и он сунул руку в карман, чтобы выключить сигнал. Громкие гудки словно объявили о завершении нашей встречи.

Питер Робелон встал и открыл дверь. Время было не самое удачное, но я все-таки решила задать еще один вопрос.

— Вы не знаете, где сейчас Эндрю Триппинг?

Робелон смотрел на свою правую ногу, которой постукивал по полу.

— До вас плохо доходит? Я его адвокат, Алекс, помните?

— Нет, нет. Я не пытаюсь выудить у вас информацию. Просто хочу спросить, сможем ли мы через пару недель прийти в суд и закрыть это дело?

Мое предложение застало Питера врасплох, и он не сразу нашелся, что ответить.

— Сегодня утром должна состояться встреча между Эндрю и адвокатами из Службы опеки и попечительства. Они хотят устроить ему свидание с ребенком. Под строгим контролем. Посещение назначено на сегодня, чтобы мальчик не пропустил занятия в школе. Не волнуйтесь, Даллес не останется с ним наедине. Позвоните мне попозже.

Мы вошли в лифт.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Майк на улице, закурив сигару.

Мерсер достал пейджер и проверил сообщение.

— Думаю, что ему нельзя доверять, — ответила я. — Ты не забыл, что он подозреваемый в расследовании, которое проводит наша прокуратура? Сомневаюсь, что он говорит правду. От кого сообщение?

— Неизвестный номер. Я перезвоню, — ответил Мерсер.

— Ты уверена, что в среду за рулем сидел Робелон?

Я взглянула на Майка.

— Не хватало еще, чтобы ты сомневался в моих словах. Если вы не будете мне верить, тогда кто? Я его отлично рассмотрела, и это был Питер Робелон.

— Мерсер Уоллес. Вы мне звонили? — Мерсер прислонился к машине Майка и говорил по сотовому телефону. — Конечно, я с удовольствием вам помогу, миссис Гаттс. — Он выпрямился и показал нам большой палец. — Нет, нет, не надо извиняться, что не хотите говорить с этим детективом. Да, непременно. Всего доброго.

— Интересно, какую тухлую работенку подкинула эта толстуха? — поинтересовался Майк.

— Подпольная лотерея на углу 118-й и Плезант. Срочно мчимся туда. У нас дело.

— Что она тебе сказала?

— Бессемер вернулся. — Уоллес ударил кулаком по капоту. — Заводи свой драндулет и вези меня на 118-ю улицу. Там только что видели Кевина собственной персоной. Пареньку захотелось оттянуться и пощекотать себе нервы. Рано или поздно они все возвращаются.

— Так, блондиночка, давай на заднее сиденье. Сиди тихо и помалкивай. Может, Кевин расскажет тебе, что за денежный мешок проворачивает всю эту операцию. Мы узнаем, кто нанял для Тиффани Хелену Лиси.

Майк вытащил из-под сиденья красную мигалку, проверил, как работает устройство, и вырулил на ФДР-драйв.

Мерсер позвонил в полицейский участок и попросил лейтенанта.

— Пошлите ваших людей к Дохляку. Кевин Бессемер, сбежавший информатор, который…

Долго объяснять не потребовалось. Лейтенант сразу все понял. Он не забыл того парня, который сбежал по пути на очную ставку.

— Ты хочешь сам его взять? — спросила я Майка.

— Чтобы упустить его теперь, когда мы узнали, где его найти? Нет, пусть они его арестуют, а потом мы придем и возьмем его тепленьким.

Мерсер снова позвонил.

— Дохляк? Это Уоллес. Тот паршивец все еще у тебя? Да, именно о нем. Кавалерия уже в пути. Нет, можешь не беспокоиться. Они не по твою душу, им нужен только Бессемер. Присмотри за ним, чтобы он не удрал, ладно?

— Зачем ты его предупредил?

— Дохляк — хороший парень, Алекс. Он уже давно с нами работает. В принципе, у него приличное заведение. Приторговывает иногда марихуаной, а так ничего. Я просто не хотел, чтобы он занервничал, когда к нему ворвутся копы. На Дохляка можно положиться, так что Кевин никуда не денется.

— Интересно, как он справится с обкуренным бандитом? Если он дохляк? — спросила я.

— Дело не в мышцах, — ответил Майк. — А в его члене. Отсюда и прозвище. Так его называла бывшая жена, а потом кличка приклеилась.

Мы уже почти приехали, когда у Мерсера зазвонил сотовый.

— Будем через пару минут. — Мерсер отключил телефон и сообщил нам новости. — Кевин ревет как зверь. Дохляк привязал его в подвале к креслу, а копы стерегут лестницу.

Мы подъехали к дому, где находилось подпольное заведение, замаскированное под газетный киоск. Майк с Мерсером вылезли из машины и вошли внутрь. Я подошла к открытой двери и объяснила двум копам в штатском, что просто постою здесь, пока детективы не выведут задержанного.

Я слышала, как Кевин внизу орет во всю глотку. Потом раздался такой грохот, словно в помещении ломали мебель, и глубокий голос Мерсера произнес:

— Потише, приятель. Не надо портить интерьер. Хватит бузить.

Шум продолжился на лестнице и постепенно приближался. Бессемер колотил ногами по стене и матерился.

Один из копов решил извиниться за его ненормативную лексику.

— Это все из-за наркотиков, мэм. Не обращайте внимания.

Из двери появилась спина Майка, который тащил за собой задержанного.

— Где твои крылья, птенчик? Говорят, ты здорово порхаешь. По пожарной лестнице с Тиффани. В следующий раз посмотри в энциклопедии, цыплята далеко не летают. — Майк сделал вид, что наносит сокрушительный удар. — Хлоп! И от бедняги ничего не осталось.

Следом за Бессемером вышел Мерсер.

— Надо отвезти его в больницу, пока из него не выветрится вся дурь. Пусть протрезвеет, а потом потащим его в суд.

Больница «Метрополитен» находилась в пяти минутах езды. Тамошние врачи видели пациентов и похуже Кевина.

— Давай, Кевин, расскажи этой леди, кто твой адвокат. Кому ты платишь?

— Я могу нанять кого угодно, — орал Бессемер, извиваясь в руках детективов и пиная колеса патрульной машины. — Хоть Кларенса Дарроу, мать его. Или чертова Джонни Кохрана. Или Кларнеса Томаса. Вы еще у меня попляшете в Верховном суде!

Один из копов спустил его с небес на землю и затолкал Бессемера в автомобиль на глазах у собравшихся зевак.

— А как насчет Тиффани? — спросил Майк. — Скажи, к кому обратиться, чтобы она не загремела на всю катушку.

— К черту Тиффани, — крикнул Бессемер. Он лежал на заднем сиденье, упираясь ногами в дверцу, которую пытался захлопнуть полицейский. — Передайте Спайку Логану, скоро я приду за тем, что он у меня спер.

— Увидимся позже. Я посижу у кровати нашего больного. Может, Бессемер придет в себя и захочет со мной поговорить, — сказал Мерсер.

Пока Майк вез меня в офис, я пыталась связаться с Ириззари и Таггартом, адвокатами из Службы опеки и попечительства, чтобы выяснить, как прошла встреча Эндрю Триппинга с Даллесом.

Когда я вошла в кабинет, зазвонил телефон. Это был Питер Робелон.

— Есть новости? — спросила я.

Он все еще не мог простить мне сегодняшнее утро.

— Предлагаю сделку. Я веду себя по-джентльменски, а вы прекращаете натравливать на меня своих горилл.

— Все зависит от того, какую сделку вы заключили с Джеком Клайгером.

Робелон замолчал. Он явно не ожидал, что я знаю о начатом против него расследовании.

— Это удар ниже пояса.

— Как и то, что пришлось вытерпеть несчастному Даллесу. Не используйте мальчика как пешку, Питер. Почему вы так боитесь, что Эндрю Триппинг попадет в тюрьму?

Надо было посильней надавить на него утром. Кажется, Робелон готов был сдаться.

— Алекс, встреча Эндрю с сыном прошла не совсем так, как ожидалось. Мистер Ириззари сказал мне, что Даллес… в общем, она произвела на него угнетающее впечатление.

— Вас это удивляет? Ваш клиент — совершенно непредсказуемый тип. Что теперь?

Робелон замялся.

— Адвокаты рассматривают другую возможность.

— Поручить временное опекунство Хойтам?

— Да. Они отвезли ребенка в Челси-пирс, где стоит яхта Хойта. Там он сможет отдохнуть, развлечься, поплавать на выходных по реке.

— Думаете, это пойдет ему на пользу?

Он снова замолчал.

— Оставим в стороне ваши личные отношения с Хойтом, — сказала я. — Вы считаете, что они с женой действительно хотят усыновить мальчика?

— Я в этом не сомневаюсь. Хойт — напыщенный кретин, но он обожает Дженну, а та страдает от своей бездетности. Она будет отличной матерью. Им есть что предложить Даллесу — не только любовь, но и материальные блага.

— Эндрю — ваш клиент, и я не стану спрашивать о том, что может его скомпрометировать. Но это последний человек, которого я хотела бы видеть в роли заботливого папочки.

— Это еще не значит, что он кого-то убил, Алекс. Или хотя бы изнасиловал.

— Мы ходим по кругу. Спасибо, что рассказали мне о встрече. — Я хотела повесить трубку.

— Я позвонил не только поэтому.

— А зачем еще?

— Послушайте, мы можем встретиться и обсудить некоторые идеи насчет убийства Пэйдж Воллис? Без копов, только вы и я.

Не думаю.

— Мы и так уже беседуем без свидетелей, Питер. Выкладывайте, что у вас на уме.

— Я не хочу говорить об этом по телефону.

— А у меня нет свободного времени.

На этот раз он молчал совсем недолго.

— У Эндрю есть одна теория…

— Кажется, нам пора заканчивать разговор, — перебила я. — Теории Эндрю меня совершенно не интересуют, Питер.

— Погодите, Алекс. В ту ночь, когда убили Пэйдж Воллис, она вышла из квартиры по определенной причине. Которая имеет отношение к вам…

Я выпрямилась в кресле и сделала запись на клочке бумаги.

— Питер, это не смешно. Если вы хотите, чтобы я еще больше переживала из-за смерти Пэйдж, выкладывайте поскорей, и покончим с этим.

— Я серьезно. Мы в этом уверены.

— Мы — это вы и ваш полоумный клиент?

— Дайте мне договорить. У Эндрю есть доказательства, что в ту пятницу Воллис вышла ночью из квартиры и спустилась вниз, чтобы отправить вам письмо.

Я сдвинула в сторону кипу отчетов и юридических журналов, накопившихся на столе за время моего отсутствия. Лора отложила почту за последние два дня, но я завалила ее бумагами и теперь принялась искать конверты без имени отправителя и обратного адреса, надеясь, что в одном из них окажется письмо Пэйдж.

— Зачем? — Я лихорадочно рылась в документах, взволнованная сообщением Питера.

— Я не совсем уверен, Алекс. Однако Эндрю… при встрече мы могли бы…

— Давайте созвонимся попозже. Сейчас у меня куча дел.

Дома лежала почта за три дня, и я к ней даже не притронулась, только оплатила несколько счетов.

В комнату вошел Майк.

— Чего хотел этот неудачник?

— Поговорить наедине. Точнее, без моих горилл, как он любезно выразился. Робелон считает, что Пэйдж Воллис столкнулась с убийцей, когда отправила мне какое-то послание. Что ты об этом думаешь?

— О том, что я горилла? — Майк перекладывал папки на моем столе. — Отрицательно.

— Нет, о письме.

— Что-то вроде предсмертной записки самоубийцы? Скажем, она решила извиниться за то, что доставила столько хлопот в суде, а потом повесилась в собственном коридоре? Сомневаюсь.

— Я тоже. Она могла позвонить или по крайней мере оставить сообщение, что отправила мне письмо.

— У Триппинга каша вместо мозгов. Он полный псих. В следующий раз Робелон скажет, что в письме она отказалась от своих обвинений и призналась, что никакого изнасилования не было. Они хотят, чтобы ты в это поверила. Как и в то, что письмо затерялось на почте.

— Наверно, ты прав.

— Разумеется, прав. Тогда через пару недель ты не только аннулируешь обвинительный акт, но и полностью оправдаешь Триппинга в суде, после чего все забудут о Воллис.

Я посмотрела на Майка.

— Похоже на то.

— Так что забудь про отдел невостребованных писем. Что теперь?

— Предлагаю съездить в Челси-пирс. Хочу встретиться со счастливыми отдыхающими, пока адвокаты из Службы опеки и попечительства не приняли решение. Надо разузнать, что было не так при встрече Даллеса с отцом и каковы шансы Хойтов стать приемными родителями. — Я пересказала Майку свой разговор с Робелоном.

— Подходящий день для прогулки. Отдых на реке. А с тебя не хватит водных приключений?

— Сегодня солнечно, погода теплая. Хот-доги за мой счет. Если повезет, повар Хойтов накормит нас чем-нибудь повкуснее.

В начале второго мы вышли из офиса и направились через Канал-стрит к Вестсайдской автостраде.

— Только не говори матери, что я возил тебя в Челси-пирс. Ты знаешь, как она суеверна. Беда не ходит одна, — сказал Майк.

— А какие другие беды?

— В этом порту должен был причалить «Титаник» до того, как его пропороло айсбергом. И «Луситания» направлялась в Челси, когда ее торпедировала немецкая подлодка.

— Когда ты увидишь это место, тебе будет трудно поверить, что когда-то здесь причаливали самые роскошные суда.

Мы проехали на север до 23-й улицы, свернули на бульвар Гудзон и припарковались на одной из больших автостоянок.

Порт Челси был возведен в 1910 году для роскошных океанских лайнеров той же компанией, которая строила вокзал Гранд-Централ, и представлял собой целый комплекс шикарных сооружений. Кучку ветхих построек девятнадцатого века сменили ряды элегантных серых знаний, отделанных розовым гранитом.

Во время обеих мировых войн отсюда отправлялись в Европу солдаты. В шестидесятых, когда на смену морскому пришло воздушное сообщение, обветшалые здания переделали в пакгаузы. Потом центр деловой активности переместился в Нью-Джерси, и некогда великолепный порт превратился в скопище складских бараков, автомобильных свалок и ремонтных мастерских.

В 1995 году благодаря троим предприимчивым застройщикам, которые вложили в проект более ста миллионов долларов, вместо четырех уцелевших причалов — с 59 по 62-й — на правом берегу Манхэттена вырос грандиозный развлекательный центр. Среди многочисленных увеселений, ожидавших посетителей Челси-пирс, — площадки для гольфа, просторный стадион, роллердром, боулинг, манеж для верховой езды и солидная пристань, способная принять яхты класса «Пирата» Грэма Хойта.

— Куда теперь?

— Сначала найдем яхту. Там наверняка остался кто-то из команды, они подскажут нам, где Даллес и Хойт.

В поисках «Пирата» мы прогулялись мимо гольф-клуба и вдоль пристани с пришвартованными яхтами. Дул теплый ветерок, и, несмотря на зыбь, сквозь чистую воду просматривалось дно. По реке беспорядочно носились маленькие катера и лодки, с берега на берег курсировали паромы.

Грэм Хойт заметил нас первым. Он шел сзади, от соседней автостоянки.

— Вы занимаетесь морскими преступлениями, детектив?

— К вашим услугам, капитан. Чем могу помочь?

— Я ненадолго отлучился, чтобы проводить мисс Таггарт до машины и ответить на ее вопросы. Могу поклясться, что двадцать минут назад в конце этого дока стояла моя 98-футовая посудина. — Он махнул рукой на пристань. — Это ограбление века.

Действительно, у причала покачивалась на воде «Ребекка», маленькая бортовая лодка, но яхты не было.

— Вы серьезно? — спросила я.

— Да, если только мои матросы не решили взбунтоваться. Наверно, я их слишком сильно нагружал, когда мы возвращались с островов.

Он рассмеялся, и я поняла, что с яхтой все в порядке.

— Где мальчик, мистер Хойт? — спросил Майк.

— Дженна повела его в один из спортивных комплексов. С ними Тодд, первый помощник. Я подумал, пусть парень погоняет мяч, отдохнет немного, развлечется. Ему надо снова почувствовать себя ребенком. Наверно, капитан решил пока немного поплавать. Хотите, вместе поищем Даллеса и мою жену?

— Конечно.

Майк предложил план поисков.

— У первых двух причалов есть спортивная площадка со всякой всячиной. Настоящий рай для детишек. Скорее всего, они пошли туда. Баскетбол, бейсбол, гимнастические снаряды — все к вашим услугам. Вам не приходилось там бывать?

Хойт покачал головой.

— Я редко ухожу дальше пристани.

Майк повел нас вперед.

— Там снимают почти все телевизионные шоу, потому что…

— Грэм!

Какая-то женщина во весь голос звала Хойта. После второго ее крика мы стали оглядываться по сторонам, пытаясь найти ее в толпе подростков, направлявшихся в развлекательный центр.

— Дженна, что случилось?

Я обернулась. К Хойту бежала миниатюрная женщина в светлых брюках, тенниске и спортивных туфлях. Ее лицо было искажено от боли. Подбежав к нам, она заплакала.

— Что случилось? — Хойт схватил ее за руки, стараясь успокоить. — Что-то с Даллесом? Где он?

Она перевела дыхание и попыталась ответить.

— С ним все в порядке. Но это было ужасно, просто ужасно!

Она замолчала и снова заплакала.

— Говори же, наконец, — сквозь зубы процедил Хойт, требуя от нее объяснений.

Я попыталась смягчить ситуацию, обняв женщину за плечи и взяв ее за руку.

— Миссис Хойт, расскажите, пожалуйста…

Но она не обращала на меня внимания и смотрела только на Хойта.

— Это был Эндрю. Наверно, он разозлился из-за сегодняшней встречи с Даллесом, когда их прервали раньше времени.

Она снова умолкла и сделала несколько глубоких вдохов.

— Проклятье, — пробормотал Грэм. — Когда же он отвяжется от ребенка.

— Эта Нэнси Таггарт — круглая дура, — сказала миссис Хойт, и ее слезы сменились гневом. — Эндрю проследил за ней. Она привела его к нам.

— Что он сделал? Он подходил к Даллесу?

— Нет, не очень близко. Он…

— Где вы были, черт возьми? Что случилось? Где Даллес?

— Я сидела на трибунах и смотрела, как он играет. Я даже не заметила Эндрю. — Она снова заплакала, увидев, что Грэм разозлился на нее за невнимательность. — В какой-то момент Даллес поднял голову и окаменел. Он увидел отца — тот стоял футах в двадцати и просто смотрел на него сквозь проволочную сетку.

Хойт стал оглядываться по сторонам.

— Где они?

— Все в порядке, Грэм. Тодд схватил мальчика и побежал. Прямо к лодке. Я… я за ними не успевала. Я решила остаться и преградить путь Эндрю, чтобы он не мог их догнать.

Дженна показала на свои разорванные брюки, испачканные в крови. Наверно, она упала и ободрала колено. Хойт не обратил внимания на ее рану.

— А Тодд и мальчик?

— Я видела, как они поднялись на яхту. Капитан сразу отчалил.

— Куда они поплыли?

— На север.

— Ты уверена?

Она махнула в сторону моста Джорджа Вашингтона, который возвышался вдалеке, словно нарисованный на фоне неба.

Мы с Майком встревожились, что Эндрю Триппинг начал преследовать сына.

Я хотела заговорить, но Майк меня опередил.

— А Триппинг? Вы видели, куда он пошел?

— Мы налетели друг на друга, и я упала. Он вскочил и бросился бежать…

— За Даллесом? — спросил Грэм.

— Нет, нет. В другую сторону. Он подбежал к черной машине, припаркованной у стоянки такси, — ответила Дженна. — Вон туда.

— Вы видели, как он сел в машину? — задал вопрос Майк.

— Да.

— На место водителя?

— Нет. За рулем уже кто-то сидел. Там был еще один человек.

Майк и Грэм заговорили одновременно, но о разных вещах.

— Этот сукин сын пришел за Даллесом, он хочет забрать его у нас. Вернее, похитить. Вот почему его ждала машина. — Грэм отвернулся от жены.

Майк спросил, как выглядел водитель.

— Он белый. Худое лицо, короткая стрижка.

— Лайонел Вебстер.

— Присмотрите за ней, — сказал Грэм и велел Дженне остаться со мной, пока он не вернется или не пришлет за нами.

Майк быстро пошел к гаражам, разговаривая на ходу по телефону.

Грэм направился в конец причала, где была пришвартована его быстроходная лодка. Дженна, прихрамывая, поспешила за ним. Я бросилась следом, обогнала ее и стала догонять Хойта.

На полпути к причалу Дженна охнула. Я оглянулась и увидела, что она стоит, согнувшись пополам, и растирает ушибленную ногу. Дженна махнула нам рукой.

Грэм Хойт развязал узел, швырнул канат на заднее сиденье лодки и забрался следом.

— Мы едем за мальчиком, — крикнул он жене.

Он протянул мне руку и, когда я прыгнула в лодку, запустил мотор и рванул с места.

Нос лодки врезался в волны, и при очередном толчке я упала на сиденье. Грэм Хойт стоял у штурвала и хладнокровно управлял мощной шлюпкой, лавируя между встречными судами. Вокруг разлетались холодные брызги и, подхваченные ветром, обдавали мне волосы и лицо.

Хойт оглянулся на меня.

— Держитесь крепко, ладно?

Я кивнула.

Левой рукой он вытащил рацию и попытался связаться с капитаном.

Через несколько секунд ему ответили.

— Мы в лодке, едем за вами. Как Даллес?

В рации пошли помехи, и я расслышала только слово «нормально».

Хойт спросил, как далеко они уплыли. Кажется, в ответ прозвучало «Спайтен-Дайвил», что в нескольких милях к северу. Грэм повесил рацию на приборную доску и с улыбкой оглянулся, слегка сбавив скорость. От постоянных прыжков лодки на волнах меня начало мутить. Теперь я могла ослабить мертвую хватку и уже не так сильно держаться за край сиденья.

— У него все хорошо, Алекс, — сказал Хойт. Я почти не слышала его сквозь шум мотора.

Я крикнула сзади:

— Теперь я вижу, что вы настроены серьезно. Это ясно.

Хойт немного расслабился.

— Надеюсь, Дженна сможет выносить идиотские выходки Эндрю до тех пор, пока судья не оформит опекунство. Я вкладывал большие суммы в детские благотворительные фонды по всему миру, Алекс. У Дженны это настоящая страсть, и мы с радостью делаем крупные взносы. Сколько теперь сирот в Боснии, Афганистане, Восточной Африке. Черт возьми, что еще хорошего есть в жизни, кроме детей? Я потратил уйму денег, чтобы малышне жилось немного лучше.

Кто-то рассказывал мне про адвоката, который жертвовал деньги на детскую благотворительность. Ветер швырял мне волосы в глаза и в рот, и я тщетно пыталась вспомнить этот разговор. Кажется, речь шла о каком-то мошеннике.

Мы промчались мимо лодочной станции на 79-й улице и теперь шли параллельно Вестсайдской автостраде. Я достала из кармана мобильный телефон и позвонила Мерсеру, надеясь, что Майк уже сообщил ему какие-нибудь новости.

— Ты где?

— В лодке с Грэмом Хойтом, мы пытаемся догнать его яхту и найти Даллеса. Сейчас мы на полпути между Хобокеном и Гарлемом. Что-нибудь есть от…

— Слушай меня внимательно, Алекс. Можешь выпрыгивать за борт, если хочешь, но немедленно вернись на берег.

— Что случилось?

Хойт обернулся, наверно, услышав, как изменился мой голос. Я улыбнулась и пожала плечами.

— Хочу узнать у заместителя, не было ли каких-нибудь серьезных происшествий, пока я ездила на Виньярд. Она сидит дома с детишками.

— Вы вдвоем? — спросил Мерсер.

— Да.

— Поблизости есть место, где он может причалить?

— Есть недалеко.

Хойт продолжал на меня оглядываться.

— Это из-за Майка, Мерсер? Он нашел Эндрю Триппинга?

— Майк не звонил. У меня другие новости.

— Какие?

— Тебе надо возвращаться.

— Объясни мне, чтобы я знала, что делать. — Я надеялась, что ветер заглушит тревогу в моем голосе.

— После больницы я решил заехать к матери Тиффани. Поблагодарить ее за звонок.

— И?

— Помнишь, что Тиффани взяла в квартире Куини после ее убийства?

— Фотографию. Там, где Куини со своим сыном.

— Мы все так подумали, когда Тиффани сказала, что на ней был мальчик, верно? Мы решили, раз снимок лежал в доме Куини, это должен быть Фабиан.

— Но это не Фабиан?

— После ареста Тиффани миссис Гаттс забрала ее сумочку вместе с фотографией. На ней мальчик десяти лет, но это не сын Маккуин Рэнсом. Снимок сделан совсем недавно.

— Что?

Хойт еще больше сбавил скорость, и я старалась говорить как можно спокойней.

Я знала, что мне надо выслушать Мерсера и не паниковать. Пусть он расскажет все, что ему известно.

— Ребенок на фотографии — это Даллес Триппинг. Она снята «Поляроидом». На обороте надпись, в которой мальчик за что-то благодарит Куини Рэнсом. Возможно, за какой-то подарок.

— Так, так, — пробормотала я, начиная понимать.

— Там стоит дата. Фотография сделана в день убийства Куини, за несколько часов до того, как Кевин и Тиффани вошли в ее квартиру.

— Понятно. — Я продолжала делать вид, что говорю с Сарой Бреннер. — Я займусь этим на следующей неделе.

— Лучше займись этим немедленно, Алекс. Человек, который претендует на усыновление Даллеса и принимает его на своей яхте, возможно, не кто иной, как убийца Маккуин Рэнсом. Конечно, вполне вероятно, что Грэм Хойт ни при чем, но до тех пор, пока мы это не выясним, тебе ни на секунду нельзя оставаться с ним наедине.

— Хорошо, Сара. Мы скоро догоним яхту. Я уже предвкушаю, чем нас угостит повар мистера Хойта.

Я дала понять Мерсеру, что на лодке есть команда и скоро я буду не одна.

— Позвони мне оттуда, ладно?

Хойт снова взял рацию и стал говорить с кем-то на «Пирате».

— Окажи мне одну услугу, — сказала я Мерсеру.

Я повернулась к Хойту спиной, прижав трубку к левому уху, и сделала вид, что любуюсь величественной панорамой Манхэттена.

— Говори.

— Позвони Кристине Кирнан. На прошлой неделе она отслеживала одного парня по мобильнику. Скажи ей, что дело срочное. Пусть она немедленно устроит «мышеловку» на мой сотовый телефон. У нее есть все полномочия и связи с нужными людьми в техническом отделе. Она справится за несколько минут. Последите за мной, пока мы не вернемся, ладно? Определите мои координаты.

— Не вешай трубку, Алекс. Просто оставайся на линии.

Хойт отключил рацию и повесил ее на рычаг. Резко крутанув штурвал, он описал широкую дугу, развернулся на сто восемьдесят градусов, и мы полным ходом помчались к устью реки. Я упала на заднее сиденье, телефон выскочил у меня из рук и заскользил по мокрому дну на другой конец лодки.

Разыщи меня, мысленно умоляла я Мерсера. Найди меня раньше, чем я отправлюсь на корм рыбам.

Я ухватилась за кожаное сиденье и попыталась, не теряя равновесия, добраться до своего мобильника. Хойт на секунду оторвался от штурвала. Не обращая внимания на скорость, он спокойно шагнул назад, наклонился и поднял мой телефон.

— У нас изменились планы? — Я не подала виду, что встревожена.

— Мы возвращаемся в Челси-пирс. Не вставайте с места, будет немного трясти.

Он выглядел сердитым. Мы помчались обратно с такой скоростью, что меня мотало из стороны в сторону.

Хойт нажал кнопку на телефоне и приложил его к уху. Наверно, набирал последний номер. Если он услышит голос Мерсера, а не Сары, то сразу поймет, что я лгала.

Мерсер, обеспокоенный внезапным разрывом связи, похоже, ответил сразу.

Хойт с усмешкой повернулся ко мне и бросил трубку в воду со словами:

— Простите, ошибся номером.

В этот осенний день на Гудзоне было полно судов всех видов и размеров. Мы плыли так быстро, что при попытке подняться на ноги я свалилась бы за борт, а шум множества моторов заглушил бы мои крики о помощи. Мне оставалось только размахивать руками, но это больше походило на дружеское приветствие, которым обменивались владельцы лодок.

— Даже не думай, Алекс. Сиди тихо и не дергайся.

Как раз этого я сделать не могла. Хойт нарочно раскачивал лодку, почти поднимал ее на дыбы, и я постоянно перекатывалась по сиденью.

— Сюда, — крикнул он, указав мне на место у своих ног.

Я не шевельнулась. Хойт крутанул штурвал, лодка заложила крутой вираж влево, и я сначала распласталась по спинке сиденья, а потом упала на дно.

— Я сказал идти сюда, черт подери.

Я встала на четвереньки и поползла в его сторону, высматривая по пути какой-нибудь предмет, который мог пригодиться мне для самозащиты.

Мы уже оставили позади 42-ю улицу — я заметила Вестсайдскую автостраду и поворот дороги, но Хойт не собирался причаливать, хотя Челси-пирс был совсем рядом.

— О мальчике пока забудем, Алекс. Нам есть о чем поговорить.

Я подумала, что времени, за которое мы обогнем южный мыс Манхэттена и выйдем в открытый океан за мостом Верразано и Верхней бухтой, вряд ли хватит на долгий разговор. Воды Атлантики казались мне гигантским кладбищем, которое я вовсе не хотела посещать.

— Капитан вернется…

— Знаю, знаю. Как и то, что твои дружки будут искать тебя от Челси-пирс до берега Довера. Но я только что предупредил команду, что на этой чертовой лодке опять барахлит мотор. К тому же здесь ненадежная штурвальная колонка, я давно собирался поменять ее в Нантакете. Будет ужасно, если я потеряю управление и лодка разобьется о скалы. — Хойт оглянулся на меня. — Особенно если кто-то из нас останется на борту.

В лодке обязательно должен быть нож, открывалка или еще что-нибудь острое. Я огляделась. Все предметы надежно закреплены, и мне нечего использовать в качестве оружия.

Хойт продолжал:

— Я сказал капитану, что тебе захотелось поближе рассмотреть статую Свободы. Так что эта экскурсия была твоей идеей. По крайней мере так заявит капитан.

Я сидела в луже и содрогалась от холодных волн, которые окатывали меня с головы до ног всякий раз, когда Хойт резко наклонял лодку и черпал бортом воду, чтобы качка не давала мне подняться с места.

Он достал из ящика под ветровым стеклом короткую веревку и повесил на руку, так что она оказалась прямо перед моим лицом.

Пэйдж Воллис. Что Свисток говорил насчет орудия убийства? Ее задушили чем-то крепким и тонким. Например, веревкой.

Хойт на время отпустил штурвал и быстро завязал морской узел, как проделывал уже сотни раз. Возможно, то же самое было в прачечной дома, где жила Воллис. У меня перед глазами закачалась готовая петля.

— Почему у тебя так резко изменился голос, Алекс? Чем тебя напугал этот детектив?

— Он меня не напугал. Просто я… волновалась за Майка. Мы говорили о Майке Чэпмене. Никто не видел его с тех пор, как он ушел за Эндрю Триппингом. Мерсер тоже беспокоится.

Хойт схватил меня за волосы и ударил головой о приборную доску.

— Ложь тебе не поможет, Алекс, ты сама знаешь. Я слышал, как ты назвала имя Фабиана. Почему вы заговорили о нем?

Я не ответила. Грэм Хойт был тем самым недостающим звеном между двумя убийствами — Маккуин Рэнсом и Пэйдж Воллис.

— Наверно, твой приятель сообщил тебе что-то необычное. Надень-ка пока эту веревку, а потом расскажешь мне, что произошло.

Он опустил веревку, и я неловко просунула ноги в петлю. Я хорошо плаваю, но со связанными ногами сразу пойду на дно.

— Сначала я хотел надеть ее тебе на шею, но если после аварии один из нас выживет, — а один точно выживет, — мне придется объяснять, откуда у тебя на горле ссадины.

Хойт дернул конец веревки и крепко затянул ее вокруг моих лодыжек. Когда он рывком подтащил меня поближе, я ударилась головой о дно.

Руки у меня были свободны, и я подумала, что можно попробовать ударить его снизу и столкнуть за борт. Но веревка сковывала движения, а Хойт, хотя и был ниже меня ростом, выглядел сильным и решительным.

— Так о чем вы беседовали с мистером Уоллесом? Наверно, о фотографии, а также о мальчике, например, Фабиане Рэнсоме?

Я молчала, не зная, какого ответа ждет от меня Хойт.

— Самое время говорить. — Он ударил меня ногой в бок. — В суде у тебя никогда не было проблем с речью.

Я посмотрела на него. Разрозненные мозаики складывались в единую картину.

— Значит, это ты платил адвокатам Тиффани Гаттс. И это тебя она боялась, когда говорила, что ее убьют, если она что-нибудь расскажет.

Хойт проскочил между несколькими небольшими шлюпками и паромом, с трудом пробрался среди многочисленных судов и повел лодку мимо Бэттери-парк, приближаясь к южной оконечности Манхэттена.

Я уже видела впереди статую Свободы, ярко-зеленую в лучах солнца. Воздев к небу факел, она словно шагала по волнам. Она парила над гаванью, приветствуя толпы «сбившихся в кучу, отверженных и бездомных людей», но ее «кроткие» глаза, о которых писала Эмма Лазарус,[25] не видели моего отчаянного положения.

Я вспомнила изображение статуи Свободы на «двойном орле». Неужели я умру из-за никчемной двадцатидолларовой монеты?

Хойт вырулил туда, где было поменьше лодок, и мы вернулись к разговору.

— Чего ты добиваешься? — спросила я. — Вы с Робелоном ищете одно и то же, верно?

— Не отвлекайся на досужие размышления, Алекс. Наслаждайся видом.

— Теперь я понимаю, какую роль сыграла Тиффани. Она и Кевин Бессемер. На кого работал Спайк Логан? Кто из вас подослал ко мне этого мерзавца?

— Будь поуважительней к мертвецам.

Я взглянула на Хойта.

— Море — коварное место, Алекс. Я сказал Спайку, что утром после шторма подберу его на лодке у Стоунволл-бич. Перебираясь ко мне в лодку, он потерял равновесие. Я пытался достать его с помощью якоря, но… к несчастью, промахнулся.

Наверно, это случилось незадолго до того, как я увидела Хойта на «Пирате» в Менемше.

— Почему ты его убил? Он не принес тебе то, за чем ты его послал? — медленно проговорила я, пытаясь в уме сопоставить события. — Ты убил его, потому что он должен был найти какую-то вещь, которая, как вы думали, находится у меня?

— Пэйдж выдала тебя, Алекс. Перед самой смертью. Я знаю, что она у тебя.

Я отчетливо видела венец на голове Свободы, семь лучей которого символизируют семь мировых океанов и континентов.

— Это неправда, Грэм. Она мне ничего не присылала. Я не…

Он снова ударил меня ногой в бок.

— Мне надоело твое вранье. Хватит отпираться. Пэйдж не хотела умирать, Алекс. Очень не хотела. Она умоляла ее пощадить, ползала на коленях по цементному полу. Я дал ей шанс, и она сказала, что отправила это тебе. Помоги мне, Алекс. — Хойт коснулся моей головы мыском ботинка. — Помоги себе.

— Что «это», Грэм? — взмолилась я. — Как я могу тебе ответить, если даже не знаю, о чем ты говоришь?

Мы были уже рядом с островом Бедло[26] и огибали звездообразный фундамент Форта Вуд, на котором покоится монумент Свободы. Я с завистью смотрела на разбитые оковы у ног статуи — она избавилась от тирании, а меня продолжал удерживать простой кусок веревки.

Я попробовала еще раз.

— Монета. Ты ищешь «двойного орла»?

— Уже нет, Алекс.

Я уронила голову на руки, пытаясь собраться с мыслями. Я подумала о фотографии Куини с сыном Триппинга, сделанной незадолго до ее смерти.

— Ты взял с собой Даллеса, когда убил Маккуин Рэнсом? Поэтому тебе…

Статуя Свободы осталась позади, и Хойт на полном ходу мчался к Верхней бухте в сторону Стейтен-айленд. Если он повернет налево, под мост Верразано, и выйдет в океан, берег исчезнет из виду так же быстро, как и моя надежда что-либо понять.

— Не говори глупости, Алекс. Ты знаешь, как я отношусь к детям. Я брал его только в качестве приманки, чтобы старуха размякла и оттаяла, вспомнив о своем мальчишке. Я подумал, что она вполне может поделиться со мной своим сокровищем, все равно для нее оно было совершенно бесполезно. После того как мы несколько раз навестили ее с Даллесом, Куини сама пообещала мне отдать монету. Я оплачивал часть ее расходов. Подыскал ей хорошую квартирку. Даллес вел себя как ангел. Но однажды я отослал его в машину и…

— И Куини передумала?

— Старая дура. Она заключила сделку, а потом стала отнекиваться. Наверно, почуяла неладное.

— Значит, Кевин и Тиффани стали просто козлами отпущения. Ты послал их в квартиру Куини, чтобы свалить на них ограбление — или убийство.

— В каждой игре есть запасные, Алекс. Я не собирался убивать Куини. Зачем? Она приносила мне пользу. Я сделал крупный вклад в Шомбургский центр только для того, чтобы устроить постоянную выставку ее фотографий.

Пожертвование в детские фонды и местные музеи. Хойт был тем проворовавшимся адвокатом, о котором Джастин Фельдман говорил мне во время перелета на Виньярд. Теперь Хойт дошел до того, что стал убивать людей, надеясь один раз выиграть по-крупному и спасти свою шкуру.

— Значит, «двойной орел» у тебя, — сказала я, — и теперь нужно только легализовать монету и превратить ее в сокровище стоимостью в семь или восемь миллионов долларов.

— Верно.

— И ты думаешь, у меня есть то, что тебе нужно? Ты ошибся, Грэм. Пэйдж ничего мне не передавала…

Я извивалась на дне и старалась подняться на колени, чтобы попытаться отнять у Хойта штурвал и развернуть лодку к городу.

Пэйдж действительно кое-что мне передавала, сообразила я, и в этот момент повалилась на бок, ударившись головой о рукоятку закрепленной под планширом удочки. На самом деле она ничего не отправляла мне по почте в ночь перед смертью, как ошибочно полагали Хойт и Робелон. Но накануне Пэйдж принесла в мой кабинет одну вещь, которая до сих пор лежит в шкафу. Возможно, в ней находится то, за чем охотился Хойт.

Я снова поднялась на колени и попробовала ослабить узел на веревке, пока Хойт был занят штурвалом.

— У меня есть предложение, Грэм. Скажи мне, что ты ищешь, и я попробую догадаться, где это может быть.

Хойт оглянулся на меня и рассмеялся. В следующую секунду он резко крутанул штурвал вправо, накренив лодку так, что я снова упала на спину.

— Почему бы сразу не перейти к делу, Алекс? Пэйдж наверняка тебе что-то отдала, недаром ты замолчала на середине фразы. Выкладывай, Алекс. Скажи мне, что это. Мы почти приехали.

Я подняла голову и с облегчением увидела, что мы удаляемся от Верразано. Вместо того чтобы выйти в открытый океан, он повернул направо, в сторону пролива, отделявшего Стейтен-айленд от Нью-Джерси.

Теперь с обеих сторон была суша, а не бескрайняя водяная гладь. Эта мысль привела меня в восторг. Потом я сделала ошибку, спросив, куда он меня везет.

— Ты что, забыла географию? В Киллс, Алекс. Мы едем в Киллс.

Подходящее место для убийства. Киллс. Трупы, мертвечина. Намного умнее, чем плыть в океан, как я боялась. Наверно, Хойт решил, что Мерсер Уоллес поднимет на ноги всю береговую охрану и полицию и начнет прочесывать море в этом направлении. Там открытое пространство, и любая лодка на виду. Надо отдать Хойту должное, соображал он быстро.

На зеленом указателе перед проливом значилось: «КИЛЛ ВАН КУЛЛ». Я знала, что раньше в Нижнем Манхэттене было полно «киллсов» — это слово сохранилось с тех времен, когда здесь жили датчане, и в переводе означало «канал» или «пролив». Мы свернули в один из них, тянувшийся вдоль судоверфей на побережье Джерси. Движение здесь настолько оживленное, что никто не обратил особого внимания на маленькую лодку, петлявшую среди спортивных и торговых кораблей.

— Может, мы причалим? — Голос у меня дрогнул. — Я могу позвонить в офис и попросить кого-нибудь найти то, что тебе нужно.

— Ты не вернешься, Алекс. Не обманывай себя. Я не собираюсь заключать с тобой сделку. Все очень просто: ты можешь сказать мне то, что я хочу услышать, а можешь не сказать. Надеюсь, ты понимаешь, что в последнем случае снова погибнут люди.

Он говорил о Мерсере и Майке. Хойт убьет меня в любом случае, буду я говорить или нет. Я слишком много знала о его делах. Наверно, он надеялся, что другим известно меньше.

Но если Хойт не собирался утопить меня в открытом море, значит, перед смертью он будет меня пытать. Вот почему он выбрал эту дорогу.

Впереди появился маленький мост и указатель с надписью «Шутер-айленд». Хойт открыл ящик под приборной доской, откуда раньше достал веревку. Покопавшись там, он вынул какой-то тяжелый металлический предмет, который с глухим стуком положил сверху. Я решила, что это гаечный ключ.

— Что ты будешь делать? — Я села на корточки и уперлась руками в борт лодки.

— Хочу узнать, где ты его прячешь, Алекс. Маленький листок бумаги. Больше мне ничего не нужно. И тогда никто не пострадает. Кроме тебя, конечно.

Значит, Грэм Хойт и Питер Робелон знали, что у Пэйдж есть средство легализовать вожделенную монету. Сертификат, подписанный полвека назад министром финансов и способный узаконить «двойного орла». Бумажка, вывезенная из Египта отцом Пэйдж, когда свергли короля Фарука. Документ, с помощью которого владелец монеты Куини мог стать миллионером.

В самом деле, почему не могут существовать два абсолютно одинаковых «орла», легализованных правительством для великого Фарука? Два идентичных экземпляра, один из которых обнаружили только сейчас? Никто не знал наверняка, сколько именно золотых похитили с Монетного двора.

— Я имела в виду, что ты будешь делать со мной?

Грэм Хойт изучал биографии знаменитых коллекционеров, в том числе ненасытного Фарука. В свое время газеты писали о новой любовнице короля, экзотической танцовщице из Гарлема. Хойт и его школьные друзья, Триппинг и Робелон, знали множество мифов и легенд об утерянных сокровищах. Все трое слышали о воспитателе Фарука, который отказался от золота и драгоценностей, но прихватил с собой архив короля. Наконец, Хойт должен был помнить знаменитый аукцион и удивительную историю, как двадцатидолларовая золотая монета принесла многомиллионное состояние благодаря единственной бумажке.

Мы приблизились к острову, и лодка замедлила ход. На берегу не было ни души. Остров казался вымершим, будто на него никогда не ступала нога человека. Никто не услышит моих криков о помощи.

— Жуткое место для аварии. — Хойт держал штурвал левой рукой, а в правую взял тяжелый ключ.

— Копы на это не клюнут. Ты сказал капитану, что я хочу посмотреть статую Свободы, а не птичий заповедник.

Я извивалась на дне лодки, тщетно пытаясь внушить Хойту мысль, что люди не поверят его словам и отправятся меня искать. Я оглядела пустынный клочок суши, справа от которого находился северный берег Стейтен-айленд, где-то вдалеке виднелась граница Нью-Джерси, а позади плескались холодные воды Киллс.

— Ты кое о чем забыла. Капитан наверняка вспомнит, особенно если я ему намекну, что вчера утром на своей яхте я рассказывал тебе об этом островке. Ты тогда очень заинтересовалась историей о том, как Тедди Рузвельт спускал здесь на воду «Метеор-3», гоночную яхту кайзера Вильгельма. Я скажу, что ты попросила отвезти тебя сюда, и я согласился.

— Значит, через несколько минут ты потеряешь управление и разобьешься о берег, а я вылечу за борт, что объяснит рану на голове. — Я кивнула на гаечный ключ. — Все будет выглядеть как несчастный случай.

— Подумай о своих друзьях, Алекс. Спрашиваю в последний раз, что передала тебе Пэйдж?

Он осторожно приближался к берегу со стороны Джерси, поглядывая по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости нет других судов. Единственными живыми существами на острове были белые цапли, бродившие в зарослях солончаковой травы.

Я поняла, что, осмотрев местность, Хойт перейдет к последней части своего плана и постарается выбить из меня информацию с помощью гаечного ключа.

Я оперлась левой рукой на перекладину и потянула за рукоятку пластиковой удочки, закрепленной вдоль борта под планширом по всей длине лодки. Я дергала и теребила ее до тех пор, пока не нащупала холодный металлический крючок. Потом приподнялась на корточки, с размаху всадила крючок в левую руку Хойта и рванула на себя, располосовав ему кожу острым серебряным когтем.

Он вскрикнул и, выронив ключ, инстинктивно схватился другой рукой за окровавленную кисть. Я снова ударила, вонзила крючок ему в правое запястье до самой кости и потянула вниз, так что он согнулся пополам и рухнул на колени, взвыв от боли. Его ужасный вопль спугнул птиц, которые взмыли в воздух и подняли оглушительный гвалт.

Я откинулась назад и быстро освободила ноги от веревочной петли. Вся шлюпка была залита кровью. Хойт вцепился зубами в крючок и пытался вытащить его из руки.

Я не знала, как остановить лодку, которая медленно двигалась вдоль острова на юг, направляясь в очередной «киллс», отделявший Стейтен-айленд от Нью-Джерси. Я доползла до гаечного ключа, схватила его и ударила Хойта по затылку. Он рухнул на дно лодки, продолжая стонать и корчиться от боли.

Вскочив на ноги, я прикинула расстояние до островка, к счастью, до него было недалеко. Я села на край лодки, перекинула ноги через борт и прыгнула в воду, стараясь держаться подальше от моторного винта. Проплыть мне пришлось не больше десяти футов. Я вылезла на берег, распугав при этом всю живность, и отдышалась.

Я оглянулась и увидела, что лодка плывет дальше. Хойта за рулем не было.

Я помчалась вдоль берега в противоположную от лодки сторону, со всей скоростью, на какую оказались способны мои босые ноги. Камни и ветки впивались мне в ступни, и я старалась выбирать открытые места. Все вокруг покрывал птичий помет, и пернатые обитатели острова недовольно галдели и взлетали в воздух, когда я вторгалась в их владения. Под возмущенные крики чаек я бежала изо всех сил, пока не увидела танкер, который направлялся в пролив Артур-Килл.

Неистовая жестикуляция не помогла мне остановить ни один из больших кораблей, проплывавших через канал, но, очевидно, кто-то сообщил по радио властям, что на остров незаконно проник нарушитель. Через четверть часа из порта ко мне устремился патрульный катер, и я бросилась ему навстречу в ледяную воду.

В лодке я просто назвала свою фамилию, патрульные были уже в курсе. Когда Хойт выбросил мой телефон, Мерсер обзвонил все участки, и полиция начала поиски в прибрежной зоне. Они поговорили с капитаном «Пирата», который упомянул о статуе Свободы. Мерсер и Майк встретились на Восточной 34-й улице и вертолетом добрались до острова Либерти, устроив здесь командный пункт.

Когда мы причалили у небольшой пристани к юго-западу от монумента, меня там ждал Мерсер. Он помог мне выбраться из катера, обнял и прижал к себе. Я уткнулась лбом ему в плечо, не в силах унять озноб.

— Отведите ее внутрь, — велел Мерсер полицейским и охранникам, которые толпились рядом и хотели мне чем-нибудь помочь. Он указал на офицера из службы национальных парков. — А ты сбегай в сувенирную лавку…

— Магазин сейчас закрыт, сэр.

— Тогда сломай замок. Принеси свитер и еще что-нибудь сухое и теплое. Можешь разбить витрину, если нужно.

Один из копов закутал меня в свою ветровку. Она почти не грела. Холод, сырость, окоченевшее тело: за последнюю неделю я уже начала привыкать к таким ощущениям.

Мы подошли к Форту Вуд, артиллерийской крепости 1812 года, превращенной в основание для статуи Свободы, и Мерсер провел меня в конец длинного коридора, где находился какой-то кабинет.

— Что это с тобой? — Майк положил трубку телефона и одарил меня одной из своих ослепительных улыбок. — Не попала к парикмахеру? С такой прической на тебя ни один мужик не клюнет.

В комнате было еще семь копов, все сидели за компьютерами и телефонами, сообщая поисковым командам и патрулям, что поиски можно прекратить.

— Всего полчаса назад я чуть не подцепила одного парня, — улыбнулась я, чувствуя, что если не смогу поддерживать этот шутливый тон, то разрыдаюсь. — Неужели он сбежал?

— Рад, что ты не потеряла чувство юмора, блондиночка. Нет, мистер Хойт находится в машине «скорой помощи» по пути в больницу. Легкое сотрясение мозга и несколько дырок в руках. Портовая охрана подобрала его у побережья Джерси.

— Пойдем в другую комнату, — предложил Мерсер. — Там никого нет.

— С ума сойти, — покачал головой Майк. — Первый раз встречаю девчонку, которой капитан Крюк нравится больше, чем фея Тинкербелл.

Офицер из службы охраны парков принес теплую шерстяную рубашку с изображением огромного факела в руке Свободы. Я переоделась в соседней комнате и впустила Мерсера и Майка. Они хотели узнать, что произошло сегодня днем и как я справилась с Грэмом Хойтом. Я описала им свои приключения во всех подробностях. То, что случилось со мной на реке, могло иметь самые печальные последствия.

— Надо позвонить охране на Хоган-плейс, — сказала я. — По субботам в прокуратуре есть дежурные. Пусть кто-нибудь из них поднимется в мой кабинет. Ключ от моего шкафа в столе у Лоры. Во втором ящике слева, под досье на Триппинга, лежит спортивная куртка с логотипом «Янки». Пусть они как следует осмотрят ее, вывернут все карманы, оторвут подкладку, если нужно.

— Зачем?

— Я уверена, что Пэйдж спрятала там документ, который пятьдесят лет хранил ее отец. Виктор Воллис надеялся, что когда-нибудь сможет разыскать вторую монету и докажет ее законность с помощью бумаги, вывезенной из дворца короля Фарука. Это был его билет в будущее.

Мерсер взялся за телефон, а я откинулась на спинку кресла, начиная понемногу согреваться.

— Разве ты не рассказывала Грэму Хойту о бейсбольной куртке? — спросил Майк. — Я помню, ты говорила ему, что хочешь вернуть куртку Даллесу. Он вполне мог догадаться.

Я покачала головой.

— Нет, я только сказала ему, что мальчик оставил куртку в больнице. Хойт наверняка подумал, что ее забрали в полицию как вещественное доказательство, потому что на одежде могла остаться кровь. Я никогда не говорила, что Пэйдж взяла ее домой и хранила у себя все это время.

— А Пейдж, зная, что ее жизни угрожает опасность, решила отдать куртку тебе.

— Наверно, так.

Мерсер повесил трубку.

— Они идут в твой кабинет. Перезвонят, как только посмотрят куртку.

В дверь постучали. Охранник принес нам горячий кофе и сэндвичи, которые остались в кафе после ежедневного нашествия туристов.

Майк встал сзади и начал разминать мне плечи и шею, пока мы продолжали обсуждать случившееся.

— Как ты до всего этого додумалась? Просто сидела в этой чертовой посудине, и тебя вдруг осенило?

— У меня было достаточно информации, чтобы сообразить, что к чему.

— Наверно, все началось летом 2002-го. Когда на аукционе «Сотби» продали единственный экземпляр «двойного орла» за семь миллионов долларов.

— А это, — добавила я, — разбудило старые слухи о самой знаменитой монете мира, ходившие среди эмигрантов после Второй мировой войны. Миф о втором «орле» вернулся к жизни. Кто-то решил, что люди Фарука вполне могли вывезти из США сразу двух золотых птичек.

— Думаешь, об этом говорили уже в 1944-м? — спросил Мерсер.

— Секретная служба должна быть в курсе. Правительство пребывало в смятении, когда выяснилось, что несколько монет сохранились вопреки приказу президента и никто не может назвать их количество.

— Кто мог знать о втором «двойном орле»? — поинтересовался Мерсер.

Ему ответил Майк.

— Грэм Хойт. Он изучал биографии самых известных коллекционеров и наверняка читал о Фаруке.

— Сегодня разрешилась еще одна загадка. В моем доме на Виньярде был Спайк Логан. Он работал на Хойта.

Майк перестал разминать мне плечи и сел напротив, ожидая, пока я допью свой кофе.

— Что?

— Подумай сам. Хойт дал деньги Шомбургскому центру. По-твоему, Спайк Логан случайно наткнулся на Куини Рэнсом? Хойт прекрасно знал, кто она такая, ведь ему была известна жизнь Фарука. Он специально нанял Логана, чтобы тот проник к ней в дом и завоевал ее доверие. Прежде всего он хотел убедиться, что среди вещей, которые Куини выкрала из дворца, действительно есть эта драгоценная монета.

— По-твоему, Логан даст показания? — спросил Майк.

Я взглянула на Мерсера.

— Позвони Чипу Стритеру. Когда Логан вернулся из моего дома с пустыми руками, Хойт понял, что он знает слишком много. Пусть Стритер поищет тело Логана возле Южного пляжа, в районе Стоунволла.

— Думаешь, это Хойт подослал к тебе Логана во время урагана?

— Более того. Именно Хойт всю неделю уверял меня, что буря будет сильной и мне надо позаботиться о доме. Вероятно, — добавила я, — он на самом деле считал, что я знала о той бумаге, которую передала мне Пэйдж. Он думал, что она отдала документ на хранение, потому что раньше Воллис уже доверилась мне, откровенно рассказав о случайном убийстве в доме ее отца. Хойт был уверен, что у меня в руках бесценный сертификат министерства финансов и что после смерти Пэйдж я для надежности стану держать его при себе, даже не зная в точности, зачем он нужен.

— Он послал Логана, чтобы тот забрал документ и избавился от тебя, — сказал Мерсер.

— У Хойта были и другие конкуренты, — заметила я.

Майк взял сэндвич.

— Например, Питер Робелон. Он знал о монете, потому что его отец работал в британской Секретной службе и следил за Фаруком, когда тот жил в изгнании. Что касается Лайонела Вебстера, выдавшего себя за Гарри Стрэйта, это просто наемник, которому платил Робелон.

— Итак, у нас есть две профессиональные команды против одного полупомешанного Эндрю Триппинга, который знал про «орла» со времен работы в ЦРУ, но не мог составить разумный план, — сказал Мерсер. — Выходит, его встречу с Пэйдж Воллис подстроили?

— Разумеется. Так же, как с фальшивым Гарри Стрэйтом.

Я не сомневалась, что это не было случайное знакомство.

— А Пэйдж? — спросил Майк. — По-твоему, она знала всю эту историю?

— Не могла не знать. У меня для вас еще одно задание. Помните вора-домушника, на которого наткнулась Пэйдж после похорон отца?

— Да.

— Найдите записи телефонных разговоров, банковские отчеты, каждую бумажку, связанную с этим делом. Готова поспорить, что взломщика нанял Грэм Хойт. Он хорошо придумал, свалив грязную работу на араба. В случае провала все можно было списать на работу Воллиса, который в последние годы консультировал правительство по вопросам терроризма.

— Думаешь, он хотел украсть бумагу, превращавшую «двойного орла» в легальную монету?

— Уверена.

— Что ж, тогда… — Майк жевал сэндвич, обдумывая мою теорию.

— Тогда можно предположить, что Пэйдж нашла этот документ на теле грабителя. Или они стали бороться за него, когда она застала вора на месте преступления.

— И она знала, что это такое?

— Не уверена, что Пэйдж понимала подлинную ценность документа, но она была достаточно умна и сообразила, что это наверняка что-то важное, раз люди готовы убивать ради него. Кто знает, возможно, отец сам ей рассказал, надеясь, что рано или поздно украденная монета где-нибудь выплывет на поверхность. И тогда у него в руках — или в руках Пэйдж — окажется единственный ключ, способный превратить маленький кусочек золота в семь или восемь миллионов долларов.

— Если бумага действительно лежит в куртке Даллеса, зачем Пэйдж отдала ее тебе? — спросил Мерсер.

Я пожала плечами.

— Наверно, в то время ей просто больше не к кому было обратиться. За день до суда ей позвонил Гарри Стрэйт. Поэтому, появившись на следующее утро у меня в кабинете, Пэйдж была уже достаточно напугана, чтобы обо всем молчать. Но куртку она решила отдать мне позже.

— Когда увидела в зале Стрэйта?

— Да. Ей пришлось давать показания в присутствии Эндрю Триппинга, который слишком настойчиво интересовался ее отцом и его работой, а тут еще появился Стрэйт.

— Что напугало ее еще больше, — сказал Майк.

— Вот почему, когда мы вернулись ко мне, она достала из сумки куртку Даллеса и отдала мне.

— Даже не намекнув, что в ней что-то спрятано.

— Она действительно боялась, Майк, но большинству людей трудно свыкнуться с мыслью, что в ближайшее время они могут умереть. Пэйдж ходила по краю уже не первый месяц.

— Кроме того, — добавил Мерсер, — Воллис никогда не была откровенной с Алекс, если ее не вынуждали к этому обстоятельства. Она рассказывала не все и дотянула до самой последней минуты, когда начались слушанья в суде.

— Пэйдж решила, что у меня документ будет в большей безопасности. Теперь он находился не у нее, а в руках закона. К тому же она могла с легким сердцем сказать любому, что бумаги у нее больше нет.

— Однако ей это не помогло, — заметил Майк.

— Думаю, Хойт выманил ее из квартиры, пообещав устроить встречу с Даллесом, а потом подстерег ее в подвале прачечной, — размышляла я вслух. — Пэйдж пыталась спасти свою жизнь и призналась, что передала документ мне, а Хойт подумал, что она отправила его по почте.

— Но, сказав об этом, — продолжал Майк, — она подписала себе смертный приговор. Хойт в ней больше не нуждался.

— Наверно, Пэйдж собиралась рассказать мне обо всем в понедельник, если на выходных у нее возникнут проблемы. Она просто не знала, насколько Хойт опасен.

У Мерсера зазвонил телефон, и он взял трубку. Этот звонок полностью подтвердил наши предположения. Пэйдж Воллис зашила документ, ошибочно выданный в 1944 году и узаконивший второй экземпляр «двойного орла», в подкладку любимой бейсбольной куртки Даллеса Триппинга.

— А что насчет фотографии Куини с Даллесом, которую я сегодня взял у миссис Гаттс? — спросил Мерсер. — Хойт говорил тебе о ней?

Я улыбнулась.

— Это все мой глупый язык. Хойт подслушал, как мы с тобой говорили о Фабиане и снимке. В результате я чуть не получила постоянную прописку на грязном дне канала.

Майк еще не слышал об этом.

— Надо срочно найти подходящего человека, чтобы он присмотрел за Даллесом. Думаю, когда Хойт встречался с мальчиком, у них были свои маленькие секреты. Во время визитов к Маккуин Рэнсом Хойт постоянно брал его с собой.

— Зачем?

— Она обожала детей. Недаром около нее постоянно вертелась соседская малышня. А тут появляется Хойт, называет себя большим поклонником ее таланта, очаровывает разговорами о Фаруке и предлагает возродить ее былую славу, устроив выставку в Шомбурге. Вдобавок он приводит с собой симпатичного парнишку того же возраста, как ее погибший сын, и рассказывает о нем трогательную историю. Кому Куини собирается передать свое наследство? Не лучше ли оставить все этому несчастному сироте, лишенному материнской ласки?

— Однако что-то не сработало.

— Конечно, ведь Куини была не глупее Хойта, скорей, наоборот. Она сразу заподозрила неладное. Видимо, сообразила, что ее вещицы стоят гораздо дороже, чем он говорит.

Я едва расслышала тихий голос Майка.

— И тогда он ее убил.

— Да, и свалил все на Кевина Бессемера. Кто поверил бы осужденному преступнику, да еще наркоману, что Куини была мертва, когда он вошел в ее квартиру?

— К тому же Хойт держал в руках адвокатов и вообще всех участников этого дела.

— Верно.

— Но зачем такому богатому парню, как он, понадобилось еще семь миллионов долларов? — спросил Мерсер.

— Потому что на самом деле он давно уже не был богат, — ответила я.

— А как же его коллекция, яхта, загородный дом?..

— Грэм Хойт много лет обворовывал свою юридическую фирму. У него была страсть, не менее пагубная, чем тяга Кевина к наркотикам. Он хотел покупать, обладать, собирать огромные коллекции, точь-в-точь, как его обожаемые герои. Навязчивая идея.

— На жалованье юриста, конечно, особо не разгуляешься. Ты сама это говорила, когда он только появился в деле.

— Хойт несколько лет воровал деньги, делая вид, что выписывает чеки на благотворительность, и заставлял фирму оплачивать свои мнимые расходы. На самом деле все шло ему в карман, на содержание яхты и картины в его доме.

— Поэтому он хотел заполучить «двойного орла» и легализующий документ, чтобы сорвать куш в семь-восемь миллионов, избежать тюрьмы и жить в свое удовольствие. Вот поганец.

— Теперь проясняется еще кое-что. Хойт был заинтересован в том, чтобы Триппинг признал свою вину. Попав за решетку, Эндрю уже не смог бы охотиться за «орлом».

Мерсер понял, о чем речь.

— Ведь это Хойт однажды заглянул к тебе в офис и сообщил, что Робелон по уши в дерьме и на него заведено дело?

— Конечно, он хотел очернить других участников игры, чтобы я пошла по ложному следу. А я на это клюнула.

— Мы все на это клюнули, — сказал Майк.

В дверь снова постучали, и в комнату вошел охранник.

— Скоро стемнеет, мистер Уоллес. Мы должны доставить вас на берег до захода солнца. Вертолет не оборудован для ночных полетов.

Майк поднялся с места.

— Что скажешь, Куп? Не хочешь совершить воздушную прогулку? Мы доставим тебя куда захочешь.

Я откинулась на спинку кресла и попыталась выбросить из головы картины, где перемешались все события этой недели. Темные тени в урагане, усмешка Хойта, когда он потянулся за гаечным ключом, морской узел на веревке, вероятно, той самой, которой была задушена Пэйдж Воллис.

— Может, на Луну слетаем?

Я оставила его шутку без внимания.

— Где сейчас мальчик? И что теперь будет с Даллесом?

Мерсер протянул мне руку и помог встать.

— За этим проследят мисс Таггарт и Служба опеки. Вряд ли они огорчатся из-за Хойта и его жены. Похоже, миссис Хойт слишком боялась Эндрю Триппинга, да и мужа.

— Страшно подумать, как все это скажется на мальчике.

— Кто знает, может, все не так уж плохо. Помнишь вторую жену Триппинга, которая ушла от него из-за постоянных побоев? У нее всегда были хорошие отношения с Даллесом. Она теперь замужем, двое детей, живут в Коннектикуте. Если Эндрю возьмется за ум и откажется от ребенка, она готова его усыновить.

— Послушай, никто не позаботится о тебе лучше, чем ты сама, — не унимался Майк. — Забудь про эти замшелые сэндвичи. Давай возьмем корзинку для пикника и рванем… э-э… эта тарахтелка довезет нас до Парижа?

— А что с монетой, Мерсер? Кто-нибудь ее искал? — спросила я. — Хойт наверняка забрал ее из квартиры Куини в день убийства.

Мерсер взял меня под руку и повел на улицу, где стоял бело-синий вертолет с эмблемой Департамента полиции Нью-Йорка на борту.

— Офис, квартира и яхта Хойта будут опечатаны до тех пор, пока полиция не получит ордер на обыск. Его банковские счета заморожены. Мы найдем монету.

Майк подхватил меня под другую руку и повел к машине, над которой уже вращался винт.

— Ночь будет прекрасная. Луна светит вовсю. Мы можем посадить эту малышку на Таймс-сквер и танцевать до утра.

Мерсер сделал у меня над головой какой-то жест, вероятно, призывая Майка заткнуться.

— Ладно, — сказала я.

Майк Чэпмен знал меня не хуже, чем я сама. Мне действительно не хотелось возвращаться домой и проводить эту ночь в одиночестве.

Я нырнула под лопасти винта и забралась в кабину. Мне частенько приходилось летать на такой «вертушке» вместе с фотографами из прокуратуры, чтобы заснять место преступления с воздуха. Завтра кто-нибудь проделает ту же работу, сфотографировав реку и всю гавань вплоть до Киллс.

Когда Майк с Мерсером влезли в вертолет, пилот поднял машину в воздух и обогнул огромный монумент. Потом спикировал вниз и налево, пролетел под рукой с гигантским факелом и оставил позади суровое лицо, которое подсвечивали в сумерках расположенные в зубчатой короне лампочки.

— Госпожа Свобода, Куп. Сегодня она за тобой присматривала. Настоящая красавица.

Я смотрела в окно, прижавшись лбом к стеклу, и с молчаливой благодарностью провожала взглядом статую.

— Вообще-то, — продолжал Майк, — на монете эта дамочка выглядит гораздо сексуальней. Здесь у нее волосы собраны в пучок. А на «двойном орле» она сидит, распустив кудри, точь-в-точь как ты сейчас.

У нас за спиной, к западу от Гудзона, садилось солнце, а впереди в сиянии огней вырастали изящные очертания Манхэттена.

Мы миновали реку и пролетели над Челси-пирс, направляясь в сторону Эмпайр-стейт-билдинг и причудливого шпиля Крайслер-билдинг. Через несколько минут вертолет мягко приземлился на берегу Ист-Ривер, недалеко от старого морга на Рузвельт-айленд.

На вертолетной площадке нас ждала целая толпа детективов, которые работали вместе с Майком и Мерсером и хотели выслушать мою историю.

— Комиссар собирался поговорить с мисс Купер перед тем, как уйдет домой, — сказал один из полицейских, когда мы пробирались сквозь их ряды.

— Дайте мне немного времени. Я куплю ей новые туфли, а потом мы поедем в управление. — Он кивнул, заметив в толпе приятеля. — Джои, отвези нас на своей машине с мигалкой и сиреной. Этой девчонке срочно нужна ванна. Она сегодня подошла слишком близко к Джерси, и от нее разит, как от помойки.

Через пятнадцать минут мы стояли около моей квартиры. Я открыла дверь, и мы вошли внутрь.

— Почисти перышки, блондиночка. И надушись как следует.

— Может, необязательно ехать сегодня в управление? Я просто с ног валюсь. — Я остановилась на пороге спальни, пока Майк с Мерсером искали лед и подходящие бокалы.

— Тебе же будет хуже. Комиссар натравит на тебя всю манхэттенскую полицию, включая летчиков и аквалангистов. А когда он тебя отпустит, тебе придется иметь дело с нами.

Я обернулась к Майку:

— Ты о чем?

Вместо него ответил Мерсер.

— Время платить по счетам. Сегодняшнюю ночь ты посвятишь своим друзьям. Ужин, вино и танцы до упаду.

— На рассвете мы отвезем тебя домой. Ты измучаешься так, что еще целый месяц не сможешь давать мне никаких заданий. Будешь дрыхнуть, как младенец, — добавил Майк.

— Не думаю, что у меня хватит…

— Есть и другой вариант. Мы немедленно удаляемся, а ты принимаешь душ, облачаешься в халат и сидишь в гордом одиночестве. Хандришь, дуешься или что ты там обычно делаешь по вечерам.

— Дайте мне полчаса, — сказала я. — И не уходите без меня.

Я вошла в спальню и стянула с себя рубашку и мокрые штаны. На автоответчике мигал огонек, и дисплей показывал, что у меня семь новых сообщений. Я нажала кнопку удаления и держала ее до тех пор, пока все записи на экране не исчезли. Если кто-то хочет со мной встретиться, пусть подождет до завтра.

Впервые я натолкнулась на эту необычную и удивительную историю, — созданную, как сказал Шекспир, «из вещества того же, что наши сны», — в статье, напечатанной в «Нью-Йорк Таймс». Немалую помощь мне оказали книга Уильяма Стэдиема «Горе от богатства: блестящая жизнь и трагическая смерть короля Фарука»; каталог аукциона «Сотби/Стэкс» от 30 июля 2002 года, на котором был продан «двойной орел» 1933 года; история Нью-Йоркского яхт-клуба, написанная Джоном Розманьером; и «Другие острова Нью-Йорка» Зейтца и Миллера.

Хочу выразить признательность Сюзане Кирк и всем моим друзьям в издательствах «Скрибнер» и «Покет Бук», благодаря которым мой переезд из прокуратуры в писательский кабинет оказался таким легким и приятным делом.

Эстер Ньюберг я считаю лучшей из подруг, о какой только может мечтать писатель.

Друзья и семья дают мне столько радости и счастья, что это трудно выразить словами. И хотя Джастин Фельдман — лишь эпизодическое лицо в мире Александры Купер, для меня он значит все.

Специальное подразделение Нью-Йоркской полиции, которое координирует деятельность различных полицейских участков по выявлению лиц, совершивших преступления на сексуальной почве.

Первый понедельник сентября.

Престижный женский колледж.

Двойной (ит).

32° по Цельсию.

В суде (лат.).

Звезда американского футбола. В 1994 г. обвинялся в убийстве бывшей жены и ее друга. Был оправдан судом присяжных.

Американский генерал, герой войны за независимость, перешедший на службу к англичанам.

Итальянская домашняя лапша.

Управление по контролю за продуктами и лекарствами.

Пер. Б. Пастернака.

Кличка источника информации, использовавшегося журналистами Р. Вудвордом и К. Бернстайном в расследовании, которое привело к Уотергейтскому скандалу и отставке президента Р. Никсона. Личность источника информации так и не была раскрыта. Здесь — как имя нарицательное.

В уголовном нраве США и Великобритании — категория наименее опасных преступлений, граничащих с административными правонарушениями.

Узкая полоска земли между побережьем Атлантического океана и континентальной частью США.

Место, где стояли башни Всемирного торгового центра, разрушенные в результате теракта в 2001 г.

В состав министерства транспорта входят Береговая охрана, Федеральная авиационная администрация, Федеральная администрация шоссейных дорог, Федеральная администрация железных дорог, Администрация морского транспорта.

Героиня рассказа Трумена Капоте «Завтрак у Тиффани» и одноименного фильма режиссера Блэйка Эдвардса с Одри Хепберн в главной роли.

Пер. Н. С. Гинцбурга.

Первый Континентальный конгресс (1774–1781), в 1776 г. принял Декларацию о независимости.

У. Шекспир, «Буря», акт IV, сцена 1 (пер. М. Донского).

Старинная американская золотая монета в двадцать долларов.

В одностороннем порядке, без ведома другой стороны (юр.).

Фасолевый суп с лапшой «мальтальяти».

Герой книг английского писателя Сесила Скотта Форестера (1899–1966) и многосерийного фильма (1998) об английском капитане, воевавшем против французов во времена Наполеона.

Эмма Лазарус, или Роза Люксембург (1849–1887) — американская поэтесса. Ее сонет «Новый колосс» (1883), посвященный статуе Свободы, в 1903 был выгравирован на бронзовой табличке и помещен у подножия статуи.

Старое название о. Либерти, на котором находится статуя Свободы.