— Миш, ты в своем уме? — скороговоркой шепчет мне прямо на ухо Толя. — Их же там человек десять.

— Я пока девятерых насчитал, — так же тихо, но спокойно отвечаю я ему.

— Десять, девять, какая разница? Нас-то двое…

— Ага, вот и я думаю, как мы вдвоем их всех хоронить-то будем.

Анекдотец, конечно, с бородой, но немного пристыженный моим спокойно-ироничным тоном Толик прекращает паниковать.

— Расслабься, курсант, — я легонько ободряюще толкаю его в плечо, — я ж тебе уже сказал, с барабанным боем и под развернутыми знаменами мы в атаку ходить не будем. Сделаем все красиво…

Вот уже три часа мы лежим на невысоком, метров двести, кургане, густо заросшем кустарником. Позиция — залюбуешься. Тебя не видно, а враг как на ладони. И до врага этого метров триста, не больше.

До кургана этого мы шли всю ночь. Сначала, резко взяв от аргунского блокпоста вправо, добрались по разросшейся лесополосе вдоль бывшей М-29[76] до развалин Белгатоя. По сведениям, полученным от Костылева, в нем людей нет, но пробирались среди руин мы с максимальной осторожностью. Потом прямо по берегу Аргуна, среди кустов и вымахавшего чуть не в человеческий рост бурьяна, двинулись в сторону Новых Атагов. И вот тут-то и заметили возле моста, на противоположной стороне реки, этот самый опорный пункт Непримиримых. В принципе, все логично. Мосты — объекты стратегической важности. Находящийся чуть ниже по течению мост между Белгатоем и Чечен-Аулом, мимо которого мы с Толей прошли всего полчаса назад, выглядел весьма плачевно. Совсем, правда, не рухнул, но даже пешком по нему передвигаться надо очень осторожно. А лучше просто обойти сторонкой, от греха. А этот — еще вполне себе крепкий. Вот и выставили боевики возле него пост охранения в какой-то кирпичной будке, похожей на те, что стояли на железнодорожных переездах. Только перед ней еще стенку из бетонных блоков поставили и окна заложили мешками с песком, оставив только узкие бойницы. Уж что тут было раньше — не знаю, а сейчас вполне себе толковая застава. Вот только с «экипажем» ей не повезло.

Но это мы выяснили несколько позже. Сначала пришлось вернуться в Белгатой и, рискуя в любую секунду рухнуть в реку вместе с качающейся от ветра и любого неосторожного движения конструкцией, перебраться по разрушенному мосту на противоположную сторону Аргуна. Потом осторожно подняться на этот курган и выбрать более-менее приемлемый наблюдательный пункт среди зарослей жутко колючей акации.

А вот теперь мы лежим в тенечке, прикрытые от припекающего солнца и взглядов вражеских часовых густой и совсем не собирающейся опадать, несмотря на середину октября, листвой. Наблюдаем. Делаем выводы. И, честно говоря, то, что я вижу, мне определенно нравится. В противниках у нас — откровенные расслабленные долбоклюи. Вернемся, выскажу все тому же Исмагилову. Их ОсНаз что, вообще мышей не ловит? В пятнадцати километрах от Ханкалы бандиты живут спокойно, словно на курорте. Это разве дело? Хотя непосредственно сейчас это нам только на руку. Бить их, таких растащенных, легче будет.

А пока, передав Толе бинокль, учу его вести наблюдение за противником.

— Значит, слушай и запоминай, — шепчу я ему, — при наблюдении за вражеским объектом прежде всего надо определить наилучшие пути подхода и отхода к нему, пути возможного проникновения, выявить огневые точки и посты охранения, отследить график смены караула, по возможности выяснить количество врагов, их вооружение и командира. Здесь с большинством пунктов проблем не будет. Сколько их, мы уже знаем…

— Кстати, Миш, а как ты их так быстро пересчитал, они ж с утра мельтешат туда-сюда, как муравьи.

— Тут, Толик, если группа противника небольшая, ничего сложного. Просто надо у каждого какой-нибудь отличительный признак найти. Тот — рыжий, у этого — борода лопатой аж до груди, у того — повязка на голове зеленая. Они, курсант, только на первый взгляд неподготовленного человека все на одно лицо. Чуть-чуть внимательности и враз научишься их одного от другого отличать. Ну, и опыт, конечно. С командиром — совсем просто…

— Это да, вон он, — тычет пальцем в сторону боевиков Толя, — сам ничего не делает, всем команды отдает, вот тому, молодому, уже два подзатыльника отвесил. И одет лучше всех, в натовский камуфляж.

— Молодец, — одобрительно киваю я. — Выводы сделал правильные.

— И чего делать будем?

— Сначала наблюдать и спать по очереди. А ночью знакомиться пойдем. Ладно, — я снял с руки «Командирские» и передал их напарнику, — через четыре часа меня подымешь, а пока наблюдай. Если случится что, буди сразу.

Так день и большая часть ночи и прошли. По очереди сменяя друг друга, мы то разглядывали противника в бинокль, то отсыпались перед ночным «делом». По ходу наблюдений я все больше убеждался в том, что на посту у «бородатых» полный бардак. Насваем закидывались все без исключения и практически без остановки. А эта дрянь, хоть наркотиком и не является, но на нервную систему действует расслабляюще и реакцию притупляет, что совсем не есть хорошо для часового. Двое под вечер вообще уселись под небольшим навесом, где они ели и готовили, и раскурили небольшую самодельную трубочку. Причем, судя по тому, как они ее курили и как себя после этого вели, был в ней вовсе не табак-самосад. Одним словом, растащило мужичков не по-детски, пора наказывать.

Четыре утра, смена произошла час назад, у меня в запасе еще два. Те боевики, что сменились, уже давно уснули, те, что заступили, успели подустать. Пора! Промежуток между четырьмя и шестью утра знающие люди называют «собачьей вахтой». Самое поганое время для часового. Непроглядная чернота ночи постепенно начинает сменяться предрассветными сумерками. Выползает откуда-то липкий и холодный туман. Видимость — ноль или близкая к нему. Хочется одеться или завернуться во что-нибудь теплое и сидеть неподвижно, хочется спать. В такое время чаще всего и совершаются нападения на охраняемые объекты. И тот, кто их охраняет, если он разбирается в вопросе, именно в это время повышает бдительность и выставляет дополнительные посты. Вот только среди Непримиримых, на наше счастье, таких разбирающихся, похоже, нет.

— Значит так, Толя, — еще раз шепотом разъясняю я напарнику, — сейчас аккуратно пробираюсь туда и снимаю часовых. Пока я туда ползу, ты предельно тихо и осторожно спускаешься к дороге и занимаешь там позицию. Как закончу с часовыми, я тебе один раз моргну фонарем, тогда сразу ко мне, быстро, но без шума. Будку «зачищаем» уже вдвоем. Потом — хватаем все, что поднимем, я быстренько все фотографирую и сваливаем. По данным ханкалинской разведки, в Атагах, что в Старых, что в Новых, никого нет. В Чири-Юрте — тоже. А до Алхазурово и Дуба-Юрта далековато. Услышать не должны. А даже если и услышат — пока поймут, что к чему, пока доедут. В общем, минут пятнадцать-двадцать у нас будет в самом худшем случае. За это время надо успеть и трофеи собрать, и хотя бы на пару километров оторваться. Ну а если… Короче, если я с часовыми не управлюсь — уходи. Сразу же. Если меня спалят, то в одиночку ты против них не выстоишь. Так что начнется пальба — тут же уходи. Все. Я пошел.

Тихо сползаю по склону вниз, к реке. До моста буду пробираться вдоль берега, понизу. А бурный и быстрый Аргун своим плеском заглушит случайный шум, если я окажусь настолько неуклюжим, чтобы его издать.

По самой кромке воды крадучись прохожу чуть дальше моста и выбираюсь наверх, прячась за парапетом. Ложусь на землю и, чуть-чуть выглянув, оцениваю обстановку. Да, ребята, хреновенько у вас служба войск налажена. Часовых всего двое, и я одновременно вижу обоих. Один, тот самый молодой боевик, что поутру получил за что-то от командира несколько оплеух, стоит спиной ко мне перед амбразурой в выложенной из железобетонных блоков стрелковой ячейке. Второй, средних лет бородач, в наглую дрыхнет на лавочке у наружной стены будки, служащей Непримиримым казармой и караульным помещением в одном флаконе. Оно понятно, молодого на пост загнал, а самому караулить уже вроде как «по сроку службы» не положено. Вот когда мне ПБС мог бы пригодиться! Два почти бесшумных щелчка, начисто заглушаемых плеском воды в Аргуне, и нет проблем. Но «глушителя» нет. А значит, придется действовать «народными средствами». Медленно, чтобы ничем не брякнуть, стягиваю с себя РД и РПС, кладу сверху автомат, разуваюсь и достаю из «мародерки» нож. На всякий случай расстегиваю кобуру со «стечкиным». Если затея с бесшумным снятием часового не выгорит, то хоть кого-то да успею напоследок из пистолета положить. Все ж таки, как ни крути, два десятка патронов в магазине.

Пригнувшись как можно ниже, крадусь к стрелковой ячейке. Ступать по земле босыми ногами зябко. Ну да, не май месяц — октябрь на дворе. Зато голой ступней чувствуешь, по чему идешь, намного лучше, чем подошвой сапога. Меньше шансов громыхнуть камнем или треснуть сухой веткой. Спина боевика все ближе. На моем месте крутой герой боевика наверняка метнул бы врагу нож в спину. Этих героических парней в кино никогда не волнует, что нож может не попасть между ребер, что человек даже с пулевым ранением не умирает мгновенно, чего уж говорить о ноже, и даже с вонзившимся в спину клинком еще вполне способен поднять тревогу. Мало того, даже если тебе повезло, ты попал куда надо и твой противник умер мгновенно, при падении он может громыхнуть оружием или просто своим телом так, что вся округа проснется. В кино таких проблем не бывает. Но вот я-то не в кино. И мне придется подкрадываться вплотную.

Последние несколько шагов делаю, не дыша и ступая предельно осторожно. Потом — стремительный рывок, одновременно ударом левой ноги под колено подсекаю, а левой рукой зажав часовому рот, заваливаю его на себя. Стиснутым в правой руке широким, остро отточенным лезвием, длиною в ладонь, с мерзким хрустом перехватываю ему горло. А потом еще секунд на тридцать замираю, крепко прижав к себе булькающее кровью в перерезанной глотке и бьющееся в конвульсиях тело. А когда убитый мною боевик затихает, аккуратно опускаю его труп на землю.

Теперь — второй. С ним будет сложнее. С одной стороны, он спит. Но с другой — спит, привалившись спиной к стене будки, в которой дрыхнут еще семеро. Его придется резать спереди, а это куда сложнее. Хорошо, хоть лежит удачно — на боку, подложив под голову руку и слегка поджав согнутые в коленях ноги. Подобравшись вдоль стены будки вплотную к спящему, заношу нож над его головой и изо всех сил бью его сверху точно в ухо. Слышу тихий, но отчетливый тошнотворный треск проломленных тонких косточек черепа. Ударил удачно, на выдохе «клиента», и тот умер совершенно беззвучно, только дернулись, конвульсивно распрямляясь, его ноги. Фу, господи, мерзко-то как! Вроде и не первый раз врага режу, а каждый раз всего внутри аж передергивает. Все-таки стрелять куда проще, только поначалу пару-тройку раз хреново. Меня при виде первого застреленного мною человека, когда мы уже после боя подошли труп «шмонать», вывернуло и скрутило так, что я потом чуть не полчаса на корячках стоял, никак разогнуться не мог. Не то, что завтрак, ужин собственный на земле разглядывал, причем скорее всего аж позавчерашний. Правда, когда надо мной чужие пули повжикали, а рота понесла первые потери убитыми — стало проще. А уж после ада Минутки и штурма дворца Дудаева я без каких-либо эмоций палил по живым людям, как по фанерным мишеням. Похоже, все мои эмоции и вера в заповедь «Не убий» остались там, в обильно политой русской кровью каше из грязи и растаявшего снега, на площади перед резиденцией Президента Ичкерии. А вот с ножом так не выходит, уж больно это… личное, что ли. Можно даже сказать — интимное.

Оттираю нож и руки об одежду убитого и почти бегом возвращаюсь к оставленным вещам, не наматывая портянок, а просто «парашютом» накинув их на ноги, натягиваю сапоги, накидываю на плечи РПС, а на шею — ремень автомата, подхватываю РД и возвращаюсь к будке. Оттуда коротко моргаю фонарем для Толи. Буквально через пару минут он уже рядом. На меня косится со страхом. Да уж, в предрассветном сером мареве я, наверное, похож на не слишком аккуратно жравшего вурдалака. Обе руки в прямом смысле в крови по локоть, да и на рожу тоже попало. Правильно тогда Четверть сказал, чудовище и есть. Ободряюще подмигиваю напарнику, не дрейфь, мол, все в ажуре, и жестами приказываю ему занять позицию справа от двери. Сам встаю слева. Слегка коснувшись плеча, привлекаю Толино внимание и снова жестами объясняю, что он работает по левой стороне помещения, а я — по правой. Крест-накрест. Тот энергично кивает, показывая, что все понял. Я тихо дергаю дверную ручку. Не заперта ли? А то вдруг они изнутри на засов закрылись? Придется им гранаты в амбразуры заталкивать, а потом дверную коробку выламывать. Но, нет, повезло, открыто. Распахиваю дверь, и ночную тишину рвут в мелкие клочья длинные очереди двух автоматов. Отстреляв по магазину и сменив их на новые, вламываемся внутрь и начинаем бить одиночными. Что такое «контроль», для чего он нужен и насколько важен, я объяснял Толе на каждом занятии по тактике. Чуть мозоль на языке не натер. Зато теперь он и сам отлично знает, что и как ему делать.

— Все, теперь живо! — командую я. — Я снимаю, ты хватай баул из РД и все, что есть путного, в него скидывай. Понял?

Толя только кивает и выскакивает наружу к оставленной на лавочке возле трупа РДшке. А я, вытащив из чехла «цифру», начинаю фотографировать. Снимаю все: избитые пулями, залитые кровью тела, стоящие в самодельной пирамиде СКСы и автоматы. Отдельно — засаленный и поношенный, но явно не очень старый американский камуфляж командира. Крупным планом — внутреннюю поверхность куртки, по клеймам знающие люди могут узнать много интересного. Есть, готово! Широкими взмахами ножа отхватываю от курток рукава с «бошками» и заталкиваю их в накладные карманы штанов. Краем глаза замечаю, что Толя столбом застыл посреди комнаты, опустив почти под завязку набитый баул на пол.

— Ты чего завис? — рыкаю я на него, но тут замечаю, что он держит и на что смотрит.

В руках у него немного заляпанная кровью, но целая и, судя по виду, не очень старая радиостанция «Дэу».

— Але! Толян!!! Что, счастью своему поверить не можешь?! Так лучше поверь и шевели задницей, а то до получения позывного можно и не дожить! Тут все собрал?

«Разбуженный» мною напарник согласно мотает головой, оторвав взгляд от портативного чуда, произведенного руками узбекских мастеров. М-да, а вот нормальную, непортативную радиостанцию мы угробили. Причем даже не мы, а я. Стол, на котором стоит пробитый пулей трансивер, здорово похожий на те СиБишки,[77] что использовали в мое время таксисты и водители маршруток, и автомобильный аккумулятор, к которому станция и была запитана, находится справа от входной двери. Обидно! И винить некого, сам по этой стороне стрелял. Ладно, все равно, провода с клемм аккумулятора оборвать, а все, что осталось от рации — в РД. Не все ж там пуля разнесла. Что уцелело, на запчасти продам.

— Тогда обираем тех, что на улице, и ходу!!!

Стоп, а это что такое? И как я тебя, родимый, чуть не проглядел-то? В углу прямо на замусоренном полу лежит не сказать, чтобы большой, но явно увесистый прямоугольный брезентовый сверток, туго и плотно обмотанный со всех сторон бечевкой. Что-то он мне напоминает, ей-богу! А в гранатном ящике, стоящем на свертке, нахожу серебристый «карандаш» электрического капсюля-детонатора с аккуратной бухточкой тонкого, словно капроновая нить, золотистого двужильного провода и подрывную машинку. Старенькую, совсем простенькую, с кривой ручкой-индуктором, почти как у ТАПа и т-образным рычагом, который надо опускать вниз для подрыва. Блин, да я такие видел только в кино про партизан, что в Великую Отечественную немецкие поезда под откос пускали. Слегка надрезаю ножом сверток. Под брезентом — ровные кирпичики четырехсотграммовых тротиловых шашек. Вот теперь мне все понятно. Передо мною довольно толковый фугас. Предназначен он, как мне кажется, для уничтожения моста «в случае чего», ну, как говорится, чтоб врагу не достался. Причем, судя по тому, как все аккуратно сделано, собирал его явно грамотный подрывник, а не один из только что упокоенных мною и Толей боевиков. Эти, судя по всему, без посторонней помощи могли подорвать разве что собственную задницу, случайно выронив из рук гранату. Однако мост, в случае опасности, предстояло взрывать именно им. А значит, неведомый мне подрывник, скорее всего, все уже подготовил, оставив исполнителям лишь самое простое — заложить и рвануть. Иначе слишком велик риск того, что «абреки» накосячат. По крайней мере, я бы им ничего сложнее, чем вставить детонатор в гнездо и нажать на рычаг ПэЭмки, точно не доверил бы. Значит надо проверить. Времени, конечно, мало, но оно того стоит.

— Толян, — ору я, — бегом сюда!

— Чего, Миш? — вламывается в дверь взопревший от бега с тяжеленным баулом за плечами напарник.

— Значит, так, бегом в стрелковую ячейку и держи направление на Чири-Юрт, если хоть что-то похожее на звук мотора услышишь — сразу предупреждай меня. Понял?

Толя только молча кивает и, поудобнее перехватив автомат, бросается наружу. Я выскакиваю следом за ним, но бегу в противоположную сторону — под мост. Подсвечиваю себе фонариком. Точно! Под одной из стоящих на сухом месте опор вырыта аккуратная яма. Рядом — груда камней для забивки. Мало того, на самой опоре белой краской нарисована стрелка, указывающая на яму, а ниже крупными буквами написано: «Детонатор — снизу!!!» Причем написано по-русски. Ой, мля, а вот это на плохие мысли наводит!

Опрометью кидаюсь назад. Хватаю из ящика детонатор с проводом и ухватываюсь за фугас. Нормально так! Килограммов двадцать есть точно. Видно, решили взять с запасом, чтоб наверняка. Так же бегом спускаюсь под мост, вставляю детонатор на место, немного разматываю провод и начинаю заваливать «адскую машину» камнями. М-да, мой инструктор по минно-подрывному делу за такую забивку оторвал бы и руки, и голову, но времени нет. Да и фугас крупный, его, возможно, на такой мост и без забивки хватило бы. Напоследок фотографирую надпись о детонаторе и начинаю выбираться на берег, разматывая за собой провод. Хватает его аккурат до будки, ну, значит, из нее и будем рвать. Крыша из бетонной плиты — не ахти какая защита, но все же лучше, чем совсем никакой.

— Толя, как там?

— Тишина.

— Отлично, тогда дуй ко мне.

Когда Толя оказывается рядом, я не терпящим возражений и промедления голосом командую:

— Так, ну-ка лезь под кровать, уши заткни, а рот открой пошире.

— Чего? — На лице Анатолия прямо-таки нарисованы изумление и непонимание.

— Делай, что сказано, салага! Бегом!!! — рявкаю я. — Здесь сейчас филиал ада в миниатюре будет!

Блин, до моста вроде не так уж и близко, обломки долететь не должны. Надеюсь, этот чертов подрывник знал, что делал. Перекрестившись и прошептав: «Господи, помилуй мя, грешного!», несколько раз вращаю ручку индуктора и, присев на корточки рядом с тумбочкой, опускаю рычаг вниз.

Жахнуло знатно! Пол очень больно ударил по пяткам, кишки подпрыгнули аж к подбородку и рухнули назад, по башке будто мешком с мукой долбанули — мягко, больно, оглушающе, и первое время не видать ни черта. И не слыхать. Хотя, нет, как градом колотят по бетонной плите крыши обломки моста, я слышу. Ой, мля, как бы не придавило нас чем! Вонь огромного количества в мгновение ока сгоревшей взрывчатки забила нос, горло и легкие. Дышать вообще нечем. Фу!

— Толя, подъем! — ору я, плохо слыша самого себя и тряся напарника за торчащий в проход сапог. — Валить пора!

Видок у вылезающего из-под койки напарника совсем ошалевший. Да, пацан, мосты рвать — это тебе не чай с пряниками!

Когда мы выскакиваем из будки, я, слегка притормозив, несколько раз щелкаю «цифрой», запечатлевая облако медленно оседающей в Аргун цементной пыли и торчащие из бурлящих волн бетонные сваи, обломки плит и дорожного полотна. Красота! И доказательства удали молодецкой — на лицо, и хорошее дело сделали, и нам это ни копейки не стоило. Всегда бы так!

Ну, все, что могли — сделали. И даже больше. А теперь, как говорится, быстрые ноги — спасайте жо… дурную голову.

— Нет, Аслан, ну ты представляешь!!! — Толик от переполняющих его эмоций размахивает руками так, что похож на сидящую на табурете ветряную мельницу. — А он мне, такой, и говорит: «Точно, и как мы их вдвоем хоронить-то всех будем?» А у меня, блин, аж поджилки тряслись… А как он часовых снял! Один, блин, двоих. Ножом!!! А я как его увидел, чуть в штаны не наложил: стоит весь в кровище, будто упырь кладбищенский, и улыбается! Блин, да тут кто хошь бы обхезался!

— Точно, — с самым серьезным выражением лица поддакивает ему Умаров, хотя в глазах его пляшут смешинки. — Ты чай-то пей, а то остынет. И руками так не маши, все кружки со стола посшибаешь.

М-да, с салажатами, с ними всегда так, сперва напуганные до чертиков, а потом, когда все уже кончилось, из них адреналин аж фонтаном хлещет. Суетятся, галдят, хохочут невпопад.

— Да какой чай, Аслан! Ты прикинь, а мост каааак… Ай, мля!!!

Есть! Все-таки вывернул кружку кипятку себе точно на колени, оболтус. Пока шипящий от боли и тихо матерящийся Толя, вскочив на ноги, стряхивает со штанов капли чая и заварку, мы с Асланом понимающе переглядываемся и обмениваемся почти одинаковыми ехидными улыбками. Эх, молодежь! А ведь когда-то и мы такими были. Но пообтерлись, привыкли. И он привыкнет.

К Аргунскому КПП мы выбрались только к восьми утра, когда солнце уже поднялось из-за далеких гор и изо всех сил пыталось пробиться сквозь наползавшие со стороны Дагестана тяжелые серые тучи. Так, похоже, портится погодка, вовремя сходили. Выйдя на связь с блокпостом, предупредили Умарова, что мы скоро будем и что ждать нас надо со стороны бывшего совхозного сада и старого кладбища. И неторопливым шагом направились к видневшимся в полукилометре высокой стене, опутанной колючей проволокой, и тяжелым ржавым стальным воротам. Ну да, сейчас, в трех-четырех сотнях метров от своих, можно себе позволить быть вальяжным. А вот от вырезанного нами опорного пункта и подорванного моста мы неслись, будто два перепуганных зайца. Причем серьезно груженных зайца. До самой северной окраины Белгатоя мчались, как наскипидаренные. Разрушенный мост между Чечен-Аулом и Белгатоем, по которому туда перебирались осторожно, словно канатоходцы в цирке, на обратном пути перемахнули, толком и не заметив. Вот ведь что избыток адреналина с человеком делает! Потом, когда я понял, что Толя сейчас просто рухнет и больше не встанет, свернули с обочины в сторону реки и спрятались в развалинах небольшой плотины на берегу давно пересохшего пруда. Заняли оборону и устроили привал. Вернее, оборону занял я, а Толя просто лежал на спине, жадно ловя ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба. Отдыхали почти полчаса, а потом, кустами, вдоль русла Аргуна, двинулись домой. Я даже спустился к реке, быстро, но максимально тщательно застирав рукава «горки» от уже начавшей подсыхать крови. Жалко ведь, почти новая вещь.

А вот теперь мы сидим в «караулке» у Аслана, гоняем чаи и перебираем трофеи в ожидании уже вызванного из Червленной Шурупа на «буханке». Сходили вполне удачно, вон она, наша добыча, аккуратной кучкой в углу лежит. Три карабина Симонова, вполне приличной сохранности, два «АК-74М» и четыре «АКМС», причем на одном, принадлежавшем командиру, вытертый до белизны и разболтанный, будто погремушка, ГП-25. Радости Толи, когда я сообщил, что «Костер» достанется ему, не было предела. А то, что он разболтанный, — не беда. Конструкция там простейшая, сам все подтяну, даже без помощи оружейника. Еще взяли девять пистолетов: семь «ПМ» и два «стечкина». А вот большую часть найденных боеприпасов пришлось заминировать ловушками из гранат и оставить. Иначе мы бы все просто не подняли. Взяли только початый цинк ВОГов и все найденные «Ф-1». Состояние у трофейных стволов — просто ужасное. Мало того, что сто лет не чищенные и ржавчиной да грязью заросшие, так у одного из «стечкиных» возвратная пружина оказалась очень сильно погнутой, того и гляди, сломается. Хотя себе мы его оставлять все равно не собираемся, а уж чего с ним Сергеич потом делать будет, нам без разницы. Лишь бы купил. Но все равно, оружие жалко, не заслуживает оно такого отношения. Вот, кстати, интересно, откуда пошла в свое время «красивая горская легенда» о том, что все чеченцы — великие воины с пеленок? Самое забавное, что многие в нее свято уверовали. А по моим личным наблюдениям, в обращении с оружием очень многие из них — редкостные неряхи. Понятно, что «калаш» весь мир покорил именно своей надежностью и неприхотливостью. Но хотя бы раз в месяц его чистить надо, особенно если хоть изредка, да стреляешь. А тут, как у Ильфа с Петровым: «толстый слой то ли ржавчины, то ли гречневой каши». Верно подмечено, лучше и не скажешь. Одним словом, работа по чистке нам с Толей предстоит серьезная, с предварительным замачиванием в соляре и прочими «радостями жизни». Ладно, не будем о грустном.

Вскоре на улице раздается сначала тарахтение двигателя, а потом — резкий взвизг клаксона. Саша Шуруп приехал и дает понять, что нам уже пора. Сердечно прощаемся с Асланом, подхватываем с пола трофеи и топаем на улицу.

Когда на очередном ухабе Толя чуть не роняет на пол свою рацию, которую продолжает крутить в руках, я не выдерживаю. Сняв с груди свой чехол и вынув из него «Кенвуд», протягиваю напарнику.

— Держи, обезьянец! В чехол станцию убери и на РПС повесь, а то точно разгрохаешь.

Свою рацию я просто цепляю «клипсой» аккумулятора за нашитую на РПС лямку из стропы, на которые все подсумки и вешаются. До «торговой точки» деда Тимохи и так сойдет, а там новый куплю.

Возвращение в «Псарню» обставляем с максимальной помпой. Мы с Шурупом, нагруженные всей поклажей, настежь распахиваем входные двери, и я голосом профессионального конферансье или, скорее, рингонауцера[78] возвещаю:

— Господа, позвольте вам представить нового бойца нашего отряда! Это отважный, заслуживший свое право быть среди нас в жестоком бою с превосходящими силами противника, наемник, с позывным…

Так, вот тут все и сорвалось…

— Але, курсант, — театральным, слышимым даже в самом дальнем углу трактира, шепотом спрашиваю я у вошедшего в зал Толи, — ты хоть какой позывной-то себе выдумал?!

— Какой-какой? Да зовите Курсантом, один черт все уже привыкли. Другое ничто уже, похоже, и не приклеится, — шутливо ворчит довольный произведенным на всех эффектом Толик.

— Итак! — снова ору я. — Поприветствуем наемника Анатолия, позывной — Курсант!

И зал трактира взрывается аплодисментами и хохотом двух десятков луженых глоток.

Наемники окружают важно напыжившегося Толяна, жмут ему руку, обнимают, хлопают по спине, толкают в плечо… блин, не забили бы парнягу «от полноты чувствей». Он, конечно, не дите субтильное, ну так и ребята — кабаны еще те! Пока я договариваюсь с Четвертью об «аренде» старой оцинкованной ванночки, в каких обычно купали в деревнях маленьких детей, которую я видел на заднем дворе во время занятий по тактике, Толя уже собрал народ в круг посреди зала и начал «в лицах» рассказывать о нашей героической вылазке. Ню-ню, блин, баба-яга в тылу врага, вторая серия… Ладно, пусть развлекается. Он сегодня в «Псарне» герой дня.

— Так что, Кузьма, — оборачиваюсь я к озадаченному моей просьбой бармену, — отдашь мне эту железяку во временное пользование?

— Да отдам, конечно, — отвечает все еще недоумевающий Кузьма. — Только на кой черт она тебе сдалась?

— Трофеи взяли, так с них грязь и ржавчина просто сыплются, — я демонстрирую Четверти первый попавшийся под руку «АКМС» из баула. — Думаю все это добро в ванночку сложить и в соляре замочить хотя бы на сутки, пускай откисает. А то вообще не отчистим. А загаженные стволы я Сергеичу нести не хочу.

— И правильно, — одобрительно кивает Кузьма. — Неуважение это. И цены Сергеич тогда нормальной не даст. Из принципа. Ладно, забирай ванну и солярки из бочки возле «дырчика»[79] возьми, сколько надо. Только поставь все это добро в сарае позади дизеля, чтоб во дворе не воняло, ладно?

— Спасибо, отец родной! Как скажешь, так и сделаю! — Я отвешиваю ему шутливый поясной поклон.

— Не подлизывайся, — широко улыбается в ответ он, — я тебе «эксплуататора» не простил еще.

Разрядив и разобрав пистолеты и автоматы, закинул их в ванночку и залил соляркой. А вот «СКСы» в нее не влезли. Это с автоматом хорошо — сложил приклад, и все дела. С карабином так не получится. Ну, что поделать, заливаю им в ствол машинного масла из стоящей рядом с дизелем канистры. Не думаю, что Кузьма возражать станет. А масло хоть чуть-чуть, да «отожрет» грязь и ржавчину. Но все равно чистить карабины я усажу Толю. Опять же есть у меня подозрение, что он в них разбирается куда лучше меня. Так уж вышло, что я «СКС» видел только на плакате в армейском учебном классе при тире, да и то шибко не приглядывался, потому как плакат был старый, выцветший и порченный плесенью. А мне и не сильно-то было интересно, в моей родной ОБрОН симоновские карабины были только у парадной знаменной группы[80] и у часового на «посту номер раз»[81] в штабе Бригады. И, если честно, я до сих пор не очень уверен, что они были в рабочем состоянии. Одним словом, кто у нас «туземец-абориген»? Анатолий! Вот пусть с непривычными «белому сахибу» «туземными стволами» и возится. А мне и автоматов хватит.

Разобравшись с трофейным оружием и закинув гранаты в свою комнату, я захожу в подсобку, нахожу там Зину и отдаю ей в стирку изгвазданную в крови и плохо застиранную в ледяной грязной воде Аргуна куртку от «горки». Та, увидев все это безобразие, только руками всплеснула, но обещала все отстирать. Снова захожу к себе, натягиваю чистую футболку и маскхалат, на улице сегодня прохладно, но замерзнуть не должен, застегиваю на поясе пластиковую клипсу кордурного ремня с набедренной кобурой, упаковываю в РД рукава с «волчьими головами», злосчастный, разбитый пулей трансивер, сверху закидываю чехол с фотоаппаратом и отправляюсь в гости к Коменданту. Отчетность — она превыше всего.

Умаров, похоже, на этот раз Костылеву не позвонил. Ну, тем лучше, сюрприз будет. Пройдя в кабинет, веду себя как и обычно, здороваюсь, расспрашиваю, как это принято на Кавказе, о здоровье, житье-бытье и родственниках. Только собираюсь переходить к делу, как в кабинет входит Исмагилов. Отлично! Как говорится, на ловца и зверь бежит, я ведь и сам с ним хотел немного пообщаться. Здороваюсь и с Олегом. Потом, жестом фокусника, достаю из РД фотоаппарат и протягиваю им.

— Господа офицеры, прошу ознакомиться. А отчет — в устной форме.

А потом, присев на полюбившийся мне с первого раза стул у окошка, начинаю рассказывать. Сначала Игорь и Олег слушают спокойно и расслабленно, но постепенно на их лицах проступает крупными буквами нецензурное ругательство, самым близким приличным аналогом которого по значению является слово «врешь», а по звучанию — «звездишь». Когда я перехожу к рассказу о мосте, они одновременно хватают лежащую перед ними «цифру». Следующие пять минут в кабинете тихо. Игорь с Олегом разглядывают фотографии на маленьком дисплее, я с подчеркнуто спокойной и равнодушной физиономией пялюсь на пейзаж за окном.

— Так, я сейчас, — отрывается наконец от фотоаппарата «особист». — За ноутбуком сбегаю, все это срочно скопировать и в Ханкалу передать надо!

— Да уж, Миша, ну ты ловкач! — восхищенно восклицает Костылев, когда Исмагилова вихрем выносит из кабинета. — Красиво нохчей урыл!

— Ну, допустим, не урыл, а урыли, — поправляю я. — Напарник у меня — парень толковый, хоть и молодой еще. А вот почему этот блокпост урыли именно мы, а не ваш ОсНаз? Что у вас тут за война такая странная, что в двух десятках километров от вашей основной базы бандиты себя чувствуют, как на пляже с пивом и девочками? На кой черт тогда вам вообще этот ОсНаз нужен, вместе с разведкой?

— А ты, — резко и довольно зло обрывает меня Игорь, — в ситуации сперва разберись, прежде чем претензии кидать! Хреновая у нас тут война, если уж по совести. Как ни стараемся, всех «кротов» так и не выловили. Информация уходит к Непримиримым все время. И из Ханкалы, и из СБ, и даже от нас. В обратную сторону, правда, тоже идет кое-что, но меньше. Как ни секретим выходы разведки и ОсНаза и их цели, все равно часто бывают срывы. Или «пустышку тянем», или, что куда хуже, последний крик в эфире: «Попали в засаду, ведем бой…» И все, была группа, и нет группы!!! Это тебе проще, ты сам по себе, о твоих делишках мы только задним числом и узнаем. И то — от тебя. А промолчишь — так и не узнаем. А каждая войсковая операция, — Костылев безнадежно машет рукой, — сам знаешь… Связь, боеприпасы, продукты, «вещевка», строевая часть с бухгалтерией, мать их! И на любом участке может быть утечка… Да даже не в утечках дело! Мы ведь тут не сами по себе! Да, автономия у Терского Фронта широкая, но центральная власть один черт в Ростове. А что им наши здешние проблемы? — от избытка чувств Комендант вскакивает из-за стола и начинает нервно расхаживать кругами по комнате, продолжая говорить. — У нас тут очень все похоже на то, что у вас там творилось году в 98-м примерно. Официально боевых действий нет? Нет! Ну, значит, и войск в помощь не ждите. А с мелкими, мать их, эксцессами справляйтесь своими силами. Представляешь, Миша! — голос Игоря в какой-то момент срывается на крик, видно, давно в душе накипало, а тут прорвало мужика. — Три десятка убитых за один месяц — это для них «мелкие эксцессы»!!! Своими силами справляйтесь! Да какие там, к едрене матери, силы?! В Ханкале разведбат и батальон ОсНаз да два батальона охраны. «Спецура» на БТРах, пехота на БМП. Да танковая рота, в которой половина машин, скорее всего, из боксов не выйдет: старье убитое! Артиллерии — кот наплакал. Авиации — вообще нет! Ну, еще Дорожная Стража и Охранные Роты при каждой Комендатуре. И местное ополчение, которое свою станицу оборонять, разумеется, рванет, но не дальше. Если им прямо сейчас ничего не угрожает, то остальное их не касается. У них семьи, хозяйство, мля! Ну, и чего тут навоюешь?! Генерал-Губернатор, думаешь, почему тебя в Ростов не сдал?..

— Не понял! — резко обрываю его я.

Игорь уже осознал, что в запале явно сказал лишнего, но назад сдавать уже поздно.

— О тебе, Миша, кроме нас и Генерал-Губернатора, никто не знает. В Ростов мы о тебе доложить были обязаны, операция по твоему задержанию ведь официально оформлена. Ну, мы и доложили: так и так, за вражеского агента был ошибочно принят нештатный сотрудник СБ наемник Михаил Тюкалов, ранее внедренный в ряды бандгрупп, раскрытый, но сумевший вырваться. В связи с раскрытием дальнейшее его использование не представляется перспективным. Все, дата-подпись. Мы, узнав, кто ты, решили, что нам тут такой человек нужнее, чем этим крысам тыловым в Ростове. Что ты, с твоим-то опытом, нам реальную помощь оказать сможешь.

— Ну а я, по-твоему, сейчас чем вообще занимаюсь?

— Так о том и речь. Вот закончим, и буду в Ханкалу ШТ[82] отправлять, что не ошиблись мы в тебе.

Прерывает монолог Коменданта вернувшийся Исмагилов с тем самым, уже знакомым мне по допросу в местных «застенках кровавой гэбни» ноутбуком в руках.

— Так, Миша, провод у тебя есть?

— Есть, — я передаю ему чехол от фотоаппарата, — в том же кармашке, где и зарядка.

Олег только кивает в ответ и начинает подключать «цифру» кноуту.

— Слушай, Игорь Василич, — снова переключаюсь я на Коменданта, — уж коли Олег у нас занят, так, может, ты подскажешь, а что у вас за вот такое полагается.

С этими словами я достаю из РД увечный трансивер. Тот сначала оживляется, но, увидев пулевое отверстие, тускнеет взглядом.

— Варвары, вашу мать! Вы что ж сотворили-то? Из автомата да по электронному прибору…

— Подонки! — с совершенно серьезной физиономией поддакнул оторвавшийся от монитора Исмагилов. — Быдло и хамы! Расстрелять у ближайшей стенки! Но сначала — напоить чаем и обязательно с сахаром.

Отсмеявшись, я только развожу руками.

— Ну, простите, мужики, так уж вышло! Ей-ей, не хотел. Но ведь не совсем она мертвая. Наверняка, кое-что использовать можно еще, ту же тангенту с проводом, микросхемы какие…

— Нет, товарищ майор, — поворачивается Игорь к Исмагилову, — ты видал хама! Значит, как почти новую Р-159, так зажал и помалкивает! А как всякий хлам, пулями побитый, так возьмите, будьте любезны, да еще и взамен что-то, по-любому, клянчить будет.

— Так я ж говорю — расстрелять подлеца, и все дела! — снова отрывается от ноутбука «особист».

— Ах, вот вы как?! Я тут, понимаешь, ночей не сплю, мосты за них, паразитов, взрываю. А они вот так! Ну и фиг с вами, — я начинаю засовывать радиостанцию назад в РД, — вам не надо, других покупателей найду.

— Эй! — в два голоса обрывают меня «господа офицеры». — Прибор на место положи! Мы еще не сказали «нет».

— Ну так и нечего понты корявые гнуть! А «сто пятьдесят девятая» мне самому нужна. В машину установлю и всегда на связи. Радиус-то у нее даже со штатным «хлыстом» — более чем приличный. Не то, что у портативок.

— Так и скажи — зажал, — снова улыбается Костылев.

— Конечно, зажал. От вас ведь помощи ждать можно до ишачьей Пасхи. Вот и приходится мне, маленькому да беззащитному, все зубами вырывать! Ладно, пошутили и будет. Что за этот трансивер дать можете?

— А что нужно? — спрашивает закончивший копировать фотографии и протягивающий мне назад «цифру» Исмагилов.

— Ну ты, Олег, и спросил. Да откуда я знаю, сколько он стоит и что за него выручить можно?

— Ну, скажу тебе прямо, в целом виде ты за него не меньше десяти золотых получил бы. А вот в таком… Я не специалист, а тут разбирать и смотреть надо, много ли там целого вообще осталось.

— Угу, понял. Дело ясное, что дело темное. Тогда так. Вы мне за нее гарнитуру «хендс-фри» на «Дэу» дадите?

— Легко, — кивает головой Олег. — А после того как наш связист в ней поковыряется, может, еще и доплатим.

— Ну, вот и договорились! И еще, Игорь, у тебя чистая «склейка»[83] есть? Без вот этого, — тыкаю пальцем в разложенную на столе «двухкилометровку», испещренную всевозможными пометками и условными значками и крупной надписью «Рабочая карта Коменданта ст. Червленная».

— Я же тебе уже сказал, Миша, и рад бы, да не могу я тебе такую карту выдать.

— А я ее мне выдать и не прошу. Я ее у тебя сейчас аккуратненько пересниму по квадратам и буду с наглой рожей пользоваться.

— Вот наглец, а! — восхищенно хлопает пару раз в ладоши Костылев и лезет в стоящий позади стола приоткрытый сейф. — Ладно, на, проходимец. Знаешь, если от тебя польза будет, я в Ханкалу рапорт подам о премировании тебя картой за особые заслуги.

— Кстати, о пользе, Игорь, на фото с камуфляжной курткой особое внимание обратите. Не знаю, в курсе вы или нет, но это — камуфляж американских морских пехотинцев. Причем куртка здорово замызганная, давно не стиранная, но не старая. И клейма я сфотографировал на всякий случай. Это вам к вопросу о помощи турков Непримиримым. И надпись на опоре. Сомневаюсь, что сапер-чеченец стал бы писать по-русски. Значит — имеем дело с предателем, причем очень неплохо обученным предателем.

— Или мамелюком, — заканчивает за меня Костылев.

— Угу, — кивает головой Исмагилов, — спасибо. Это, правда, больше по нашей части.

— Ну, это уж вы сами разбирайтесь, — покладисто соглашаюсь я. — Мое дело маленькое: попросили — сделал. Если что еще найду — или притащу, или сфотографирую. Но и ты, Игорь, о своей части договора не забудь.

— Так, а вот с этого места поподробнее! — оживляется «особист». — И чего это Комендатура за спиной Службы Безопасности наобещала?

— Да немного, в общем, — отвечаю я. — Мины, взрывчатку и средства взрывания. Но только если будут положительные результаты.

— Стоп! — Исмагилов хлопает себя по лбу ладонью. — Идея! К вопросу о результатах, маму их за ногу! Миша, а давай-ка мы тебя и твоего напарника оформим как отдельную разведывательно-диверсионную группу! Все чин по чину, список личного состава, человек в десять, из реально существующих бойцов ОсНаза или разведки. А все устроенные тобою «тарарамы» будем задним числом проводить как спланированные задания. С боевым приказом и прочей бюрократией. И возможностей утечки — никакой, ты ж сам все планируешь, никому не докладываешься. И реальные результаты налицо, — он кивает на монитор ноута, на котором застыло изображение подорванного мною моста. — А то в Ростове нам за низкую эффективность всю плешь проели. Это помощи от них не дождешься, а как пистон вставить — они всегда готовы.

— Отличная идея, товарищ майор! — Я даже вскакиваю по стойке «смирно» и начинаю «преданно жрать глазами начальство». — Просто великолепная! Не побоюсь этого слова — гениальная!!! — Я резко меняю восторженный тон на скучно-скептический. — А моя-то выгода в чем? Вы получаетесь кругом красавцы, а мне-то с этого что, окромя глубокого морального удовлетворения?

— А тебе, товарищ прапорщик, — не удерживается от подколки Исмагилов, — снабжение со складов объединенной войсковой группировки по нормам отдельной ДРГ.[84] Тебе мины нужны? А может, пластит? Патроны, ВОГи, карта, столь тобой желаемая, черт ее возьми? Так вот, наемнику, каким бы замечательным парнем он ни был, мы этого выдать не имеем права, а вот командиру отдельной диверсионно-разведывательной группы — обязаны.

Я снова падаю на стул и погружаюсь в задумчивость.

— Блин, мужики, афера чистой воды!

— Да тут, считай, вся война — сплошная афера, — отвечает мне Олег. — Так что, согласен?

— Значит, так, если дадите все, что обещали… Кстати, ты забыл упомянуть про горючее для служебного автотранспорта, «вещевку» всякую, те же «лохматые камуфляжи». Опять же, «боевые» у вас тут как, выплачивают?

— Нет, ну я с тебя фигею, господин Тюкалов! Ты вслед за пальцем не то что руку, голову откусить норовишь!

— Ты, господин контрразведчик, скажи спасибо, что я с тебя положенный на группу из десяти человек автотранспорт не требую! И стрелковое оружие. И оптику. И средства связи. А ведь мог бы!

— Спасибо, Миша! — ухмыляется в ответ Исмагилов. — Да уж, ухарь вроде тебя мог бы и портянки на всех затребовать…

— Вот-вот, и я о том же! Одним словом, если сможете это все должным образом оформить — я не против.

— Ну, вот и договорились. Значит, все это, — Олег снова кивает на монитор ноутбука, — мы с Игорем оформляем как первый, пробный выход свежесформированной диверсионно-разведывательной группы, предназначенной для действий на территории Непримиримых Тейпов. Кстати, ты когда следующий выход планируешь? Сколько у нас времени на подготовку есть?

— Через неделю-полторы, не раньше. Погода испортилась, грязь в предгорьях и горах месить — не самое умное занятие. Да и Толю еще гонять и гонять.

— Ну, вот и отлично! К этому времени как раз все и оформим, и получим со склада, и сюда перевезем.

Распрощавшись с Костылевым и Исмагиловым, спускаюсь на первый этаж в финчасть. Все у той же полной доброжелательной тетки, обозвавшей меня на прощание «передовиком производства», получаю деньги за «бошки» и направляюсь на выход. И прямо перед «дежуркой» нос к носу сталкиваюсь с Настей. На этот раз на ней не легкий ситцевый сарафан, а черный прыжковый костюм с шевроном Комендатуры и сержантскими лычками на погонах. Светлые волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, а свернутый черный берет заправлен под хлястик левого погончика. Из набедренной тактической кобуры торчит рукоять ни много ни мало, а «ГШ-18». Легкие хромовые сапожки с обтягивающими икру голенищами чуть не пускают по стенам солнечных зайчиков. Ох, мама дорогая, какая серьезная барышня! «Капитанская дочка», издание улучшенное и дополненное! И, что интересно, в форме она кажется едва ли не более привлекательной, чем в открытом сарафанчике на тонких бретельках.

На секунду застыв, вытягиваюсь во фрунт, словно гренадер времен Екатерины Великой, благо рост вполне соответствующий, вскидываю ладонь к виску в воинском приветствии и вполголоса гаркаю:

— Здравия желаю, товарищ сержант!

— Вольно! — Ее смех звенит серебряным колокольчиком. — К пустой голове руку не прикладывают.

— Настенька, а кто вам сказал, что эта голова пустая? Она под завязку забита мыслями о вас! — решаю «закосить» под д'Артаньяна я. — А то, что вы имели в виду, называется «головой непокрытой».

— Можно на «ты», бессовестный льстец, — снова смеется она.

— Договорились, — тут же соглашаюсь я. — А какими ты судьбами тут, да еще в таком умопомрачительном виде?

— Вообще-то я тут служу, в связи. А это — мое форменное обмундирование.

— Оно тебе ужасно идет! — Блин, я сегодня прямо сама галантность, не переборщить бы, а то примет за мелкого ловеласа и Казанову «местечкового розлива». — А кем, если не военная тайна?

— Телефонисткой на коммутаторе.

— О! Теперь у меня есть причина незаконно подключиться к местной военной телефонной сети. Сделаю «врезку» и буду звонить, чтобы послушать твой голос.

— Болтун! — изобразив на лице шутливое осуждение, говорит она.

— Болтун, — с виноватой физиономией соглашаюсь я. — Зато галантный и обаятельный.

— Скорее, нахальный и назойливый, — подначивает меня Настя.

— Отставить! — пытаюсь изобразить суровость на физиономии. — В твое сознание вкралась страшная ошибка, и ты приняла за названные тобой только что недостатки пару несомненных моих достоинств!

— Да что ты говоришь? И каких же это?

— Уверенный в себе и настойчивый.

В ответ Настя снова смеется негромким и очень красивым смехом.

— Да уж, Михаил, от скромности ты точно не умрешь.

— А смысл? Настенька, вокруг полным-полно куда более веселых способов «врезать дуба». Так зачем останавливаться на таком унылом и неинтересном?

— Хм, знаешь, а в этом, пожалуй, что-то есть! — согласно кивает она. — Ой, заболталась я тут с тобой, пора мне!

Я легонько придерживаю уже собирающуюся уходить девушку за локоть. Ну, была не была!

— Еще один вопрос можно? Что ты делаешь сегодня вечером?

Настя как-то уж очень внимательно смотрит на меня.

— А что?

— Да вот, собрал все остатки храбрости и решил тебя пригласить на свидание.

— Ох, ничего себе, ты наглый!

— Настойчивый, — глядя ей прямо в глаза, поправляю я.

— Нет, настойчивый, сегодня — никак. Служба.

— Тогда завтра, — не сдаюсь я.

Настя явно в некотором замешательстве от моего напора.

— Ну, хорошо. Завтра, но только если погода будет хорошая.

— Будет, — уверенным тоном заявляю я. — Под такое дело я тучи разгоню руками!

Аллегрову тут явно не помнят, и на мои слова и широкий взмах, которым я изобразил, как именно я буду разгонять тучи, чуть не сшибя при этом со стены какой-то призывающий к бдительности плакат в раме из тонких реек, Настя только прыскает в кулачок. Ну, что ж, принципиальная договоренность достигнута, осталось обсудить время и место встречи.

Комендатуру покидаю в весьма приподнятом настроении. Однако свидание — это, конечно, здорово, но и про дела забывать не стоит. А значит — бегом в «Псарню», трофейным стволам «предпродажную подготовку» проводить. А по дороге к деду Тимохе заскочить и новый чехол под «Кенвуд» прикупить.

Старосельцев, похоже, уже смирился с мыслью, что в гости меня зазвать не получится, и в ответ на мои сбивчивые объяснения и извинения только рукой махнул. Правда, поворчал себе под нос что-то про вечно спешащих и никогда из-за этого никуда не успевающий молодых обормотов. Я только согласно и виновато помотал головой, еще раз извинился и, расплатившись, потопал в гостиницу, которую про себя уже спокойно называл домом. Да, вот такой я странный человек Видимо, сказалось «кочевое» детство, когда моя семья вслед за отцом-офицером раз за разом переезжала из одного гарнизона в другой. И теперь дом для меня — это всего лишь место, где я ем, сплю и где лежат мои вещи. До сих пор не могу забыть, как расстроилась мама и как ржал отец, когда я во время срочной службы, приехав на сутки в увольнение, покидал родительскую квартиру со словами: «Всем пока, я домой поехал!» И ведь на самом деле, чисто автоматически вырвалось.