Пол Доуэрти «Соглядатай Его Величества»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Корабль был в безопасности, несмотря на бурю, которая, налетев с севера, поднимала волны и сотрясала судно. Судовладелец Джон Юэлл, член парламента от Саутгемптона и старый мореход, хорошо знал здешние моря и чувствовал норов бури. Корабль был достаточно крепкий — с двумя высокими надстройками, на которых находились укрепленные площадки для лучников, одна на носу, другая на корме, а на невысокой, но крепкой мачте, над волновавшимся парусом, под самым флагом Англии — белым, с красным крестом, — был устроен дозорный пост. Юэлл не сомневался в надежности своих глубоких трюмов и ловкости своих матросов — они-то не доставляли ему забот. Он расхаживал по палубе, обратив взгляд льдисто-голубых глаз на морской горизонт и изредка с подозрительностью вперяясь вверх, на дозорных — так же ли усердно и пристально наблюдают они за взборожденными ветром просторами, высматривая, нет ли погони.

Юэлл поздравлял самого себя. Все прошло хорошо: ему удалось беспрепятственно провести свой корабль в гасконский порт и вывести обратно. Он простоял там недолго, но за это время успел забрать маленькие свитки пергамента, запечатанные в кожаном мешочке, и запереть их в окованном железом сундуке, что стоял в его узкой каюте. Эдуард Английский щедро заплатит за эти донесения — золотом, особыми привилегиями, даже рыцарским званием. Стоя на ледяном ветру, Юэлл согревался своей радостью и отчаянно желал поскорее достичь тихих вод Ла-Манша, где его судно, «Святой Христофор», окажется в полной безопасности.

Юэлл гордился своими достижениями. Пускай проклятые французы вторглись в английское герцогство Гасконь, захватили его города, крепости, замки и оборвали торговые связи между Англией и Бордо, — скоро мы поменяемся ролями! Французский король Филипп IV еще будет ползать в пыли и на коленях молить Эдуарда Английского о прощении. Юэлл перестал вышагивать по палубе и уставился перед собой: быть может, при этой сцене будет присутствовать и он, член парламента от Саутгемптона, рыцарь, обладатель земель и титулов, пожалованных ему благодарным королем. Внезапно мечтания Юэлла оборвал крик одного из дозорных с мачты:

— Парус! Я вижу парус на юго-востоке! Один когг, — нет, два!

Юэлл всполошился и ринулся к поручням, но ничего не разглядел из-за ливня.

— Где? Где? — прокричал он в ответ.

— На юго-востоке, два когга, на всех парусах!

— Какого цвета паруса? — снова проорал Юэлл, пытаясь перекричать ветер, и у него защипало в горле.

— Расцветок не видно. Два вымпела на мачтах! — раздалось в ответ.

Юэлл надеялся, что это англичане. О, Боже милостивый, как он на это надеялся! Теперь он думал уже не о землях и не о рыцарских привилегиях, а о миловидной жене, о юных дочерях и о своем любимом корабле. Капитан нутром чуял, что это — французские корабли, посланные за ним вдогонку, как борзые — за перепуганным зайцем. Юэлл, еще не веря в происходящее, глядел по сторонам: полотнища парусов были ослаблены, и каждым своим дюймом ловили ветер, двое матросов на корме управлялись с огромным румпелем, а остальные члены экипажа стояли у снастей, ожидая команд. Он обернулся и увидел перепуганное, побелевшее лицо старшего боцмана Стивена Эпплби. Юэлл совладал со страхом, стиснувшим ему сердце и желудок, и постарался изобразить хладнокровие.

— Поднимай людей, Стивен, — сказал он спокойным голосом. — Раздай им шишаки и шлемы, плащи и арбалеты и колчаны со стрелами.

Стивен, поморщившись, кивнул и начал спускаться вниз. Порывы ветра заглушали его громогласные команды.

Вскоре матросы высыпали на палубу — усталые, изможденные, бледные. Они на ходу застегивали кожаные куртки, надевали шлемы и поручи, отчаянно силясь защитить тетиву своих арбалетов от секущего дождя. Юэлл велел им занять места на носовой и кормовой надстройке корабля, а также у веревочных снастей, которые, словно змеи, опутывали грот-мачту. Он обрушил на матросов новый поток команд, и двое юнг притащили песок и соль, чтобы посыпать обледеневшие доски палубы, а еще один принялся разводить огонь в маленькой жаровне под колпаком, стоявшей в трюме. Юэлл вернулся к борту и сквозь дождь с надеждой воззрился вдаль. Вначале он ничего не увидел, но потом, напрягши зрение, вдруг различил смутные очертания кораблей. Французы настигали его. Юэлл тихонько выругался, стараясь не выказывать тревоги. Может быть, он еще уйдет от погони. Но сейчас лишь раннее утро, и до наступления спасительной темноты еще целый день. В глубине души английский капитан понимал, что его кораблю не уйти, и намерения французов не вызывали у него ни малейших сомнений. Они не питали любви к английским морякам, да и рыцарские правила не распространялись на войну на море.

Погода не переломилась, и к полудню французы уже приближались к ним — два больших когга, купеческие суда, переделанные в военные. Огромные паруса позволили им набрать скорость, и теперь они подходили к английскому кораблю с обеих сторон. Юэлл разглядел синие флаги, украшенные серебряными лилиями, и — еще более грозный знак — стяг с орифламмой, возвещавший, что французы не собираются брать пленных. На гигантских надстройках на корме и носу столпились французские лучники, палубы блестели от доспехов, а еще Юэлл заметил небольшой столб черного дыма, говоривший о том, что у французов есть катапульты. Юэлл с отчаянием поглядел по сторонам. Он ничего не мог поделать: о том, чтобы сдаваться, и речи не было, потому что в морском бою пленники не нужны. Он глубоко вздохнул, помолился святой Анне и надел на себя старый, в пятнах ржавчины, нагрудник и разболтанный стальной шлем. Французы надвигались с обеих сторон, из их катапульт уже вылетали в хмурое серое небо большие огненные шары — горящая смола. Первый шар пролетел мимо, но вскоре на палубу «Святого Христофора» обрушился целый град огня.

От смолы загорелись снасти и деревянная обшивка, и языки пламени принялись жадно лизать корабль, разрастаясь от новой пищи. Команда отчаянно пыталась потушить пламя песком и водой, но все было тщетно. Новые снаряды — огромные огненно-черные глыбы — поджигали паруса, превращая их в сплошную завесу огня, и дозорные на мачте среди пылающих снастей с воплями падали на палубу, охваченные пламенем. Юэлл крикнул арбалетчикам, чтобы стреляли, и тут же, повернувшись, увидел, что один из французских кораблей с треском врезается в бок его судна и на борт уже устремился поток неприятельских солдат. Англичане успели попасть в нескольких из них, пронзив им грудь арбалетными стрелами, и французы теперь корчились и кричали от боли. Однако врагов было слишком много. Подошел второй корабль, и из его чрева тоже показались воины.

Юэлл ринулся в свою каюту, чтобы спасти от французов тот кожаный мешочек с восковой печатью, когда в его обнаженное горло впилась стрела, и он рухнул на палубу. Он думал, что еще может шевелиться. Но кровь фонтаном хлынула у него изо рта, он увидел, словно сквозь туман, лицо жены, старшей дочери, а потом на него навалилась тьма. Через час «Святой Христофор» пылал от носа до кормы. Французские корабли отошли подальше, их команда наблюдала, как бушприт погружается в волны, увлекая за собой мрачный груз — тело боцмана, еще подергивающееся и корчащееся. Стивен Эпплби умирал медленно. Петля сдавливала ему горло и не давала дышать, но и перед смертью, и в миг смертной агонии он продолжал дивиться, как французам удалось вычислить и разыскать его корабль.

В Париже, на рю Барбетт, Николас Пер сидел сгорбившись над миской с тошнотворным варевом из мяса, порея и лука, хлебая роговой ложкой, с которой никогда не расставался. Он обводил взглядом грязную таверну, украдкой всматриваясь в других посетителей, которые сидели на перевернутых бочках, поставленных тут вместо табуретов. Помещение кабака тускло освещали толстые свечи, от которых несло прогорклым салом. Перу не нравилось здесь. Он услышал, как под грязной соломой, устилавшей утоптанный земляной пол, зашуршала крыса — и снова уставился в свою миску, гадая, что же ему все-таки подали на ужин. Он поднял помятую оловянную кружку, осушил ее, и от недоваренного пива защипало во рту. Ему стало не по себе, его чуть не трясло от страха, но он постарался справиться с дрожью и, чтобы успокоиться, взялся за длинный кинжал, висевший у него под плащом.

Сын родителей-гасконцев, Пер бегло изъяснялся по-французски и хорошо знал Париж. Он всегда был уверен в надежности своей личины: никто бы не заподозрил в этом небритом оборванце с сальной шевелюрой вышколенного секретаря королевского Казначейства Англии, прекрасно обученного шпиона Эдуарда I, отправленного в Париж, чтобы собирать важные сведения и передавать их королю. Пер без труда перемещался по городу, искусно прокладывая себе путь из преисподней на левом берегу Сены к небрежному великолепию королевской усадьбы в Лувре. За последние недели Перу удалось разузнать ошеломительное известие. Оказывается, французский король вместе со своими братьями, Карлом и Людовиком, обдумывал новый коварный ход против Эдуарда Английского. Это будет нечто бесподобное, «Великий Замысел» — так заверял его привратник королевского дворца, набравшись по самые жабры; Пер думал, что надо бы разузнать, в чем же состоит этот замысел, однако в последнее время его то и дело охватывал страх.

Он не сомневался в том, что за ним следят, что кто-то крадется за ним по пятам, по каким бы закоулкам и канавам Парижа он сам ни ходил. Несколькими часами раньше, оказавшись на большой площади перед собором Нотр-Дам, наблюдая, как фигляр глотает огонь, пока его сыновья жонглировали разноцветными погремушками, — Пер вдруг опять ощутил приступ жути, как и несколько дней до того. Кто-то следит за ним — но, хотя Пер нарочно чаще сворачивал в переулки, ему ни разу не удалось приметить вездесущего злодейского взгляда преследователя. В этот вечер, возвращаясь к себе в комнатушку, нанятую в доме торговца тканями, Пер чувствовал особенно сильную тревогу: ему чудилось то плавное скольжение кожаных подошв по мокрым булыжникам, то мелькание теней в дверных проемах, то еле слышное цоканье вышколенного боевого коня… Но, едва он оборачивался, все пропадало.

Пер доел похлебку и снова медленно обвел взглядом грязную таверну, где ему пришлось искать убежища в тщетной надежде, что его преследователи наконец обнаружат себя. Только старик-попрошайка с отрезанными по колено ногами вполз сюда, стуча по полу таверны деревянными дощечками, примотанными к рукам, и обрубками ног. Пер видел, как нищий лакает из миски, будто собака, а когда он сам поднялся, закутался в плащ и выскользнул в ледяную уличную тьму, калека уже уполз. Пер повернулся и зашагал по узкому переулку, где с обеих сторон высоко поднимались постройки из досок и прутьев, громоздясь, ярус за ярусом, все выше, так что крыши домов смыкались над ним, будто толпа заговорщиков, загораживая морозное небо.

Пер взглянул наверх — все окна и двери были плотно закрыты, не слышно было ни звука, кроме завывания ветра, который гнал клубы тумана и с каким-то злорадством хлопал незапертыми ставнями. Пер вытащил кинжал и зашагал по середине улицы, обходя грязь и отбросы, наваленные у каждой двери, и сторонясь от зловонной, смрадной сточной канавы, проложенной посреди мостовой. Он увидел, как в одном из дверных проемов шевельнулась тень, оттуда высунулась белая, тощая, как у скелета, рука, и раздался жалобный голос попрошайки:

— О, месье, ayez pitie, ayez pitie![1] — Пер выхватил свой длинный безжалостный кинжал, попрошайка скрылся и больше не подавал голоса.

Пер осторожно зашагал дальше. В том, что только что произошло, было что-то подозрительное, но он никак не мог понять, что же именно. Он слишком устал, его слишком измучили страхи. Он не хотел, чтобы его схватили как шпиона, приволокли на телеге к виселице в Монфоконе, где палачи в красных капюшонах привязали бы его нагишом к колесу, и покуда оно крутится, старательно переламывали бы ему руки и ноги своими страшными, зазубренными стальными прутьями. Пер содрогнулся и, выставив вперед кинжал, вышел из переулка. Теперь у него на душе стало легче. Он оказался на перекрестке, где каждый вечер по приказу городских властей зажигали огонь в больших жаровнях, а перед статуей святого покровителя этого квартала, стоявшей в нише, горела огромная сальная свеча. Такое изобилие света и тепла, разгонявшего ледяную мглу, успокоило Пера.

Он повернул влево — и тут услышал стук дерева о камень, но из тумана выполз только нищий калека, виденный им в таверне. Скуля, он начал подбираться по булыжникам к ногам Пера. Шпион решил не обращать на него внимания и зашагал по площади, но стук позади него делался все быстрее, и вдруг Пер понял, что именно показалось ему подозрительным: безногий старик покинул харчевню почти одновременно с ним, однако уже успел очутиться у дальнего конца переулка. Пер обернулся — но было слишком поздно: старик набросился на него, вцепился в его ноги, и Пер, споткнувшись об попрошайку, запутавшись руками в складках плаща, упал, больно ударившись головой об острые булыжники.

«Безногий» высвободился, завел руки за спину, чтобы распустить ремни, которыми были подвязаны его голени, сорвал деревянные дощечки с коленок и встал во весь рост. Одного взгляда на упавшего человека хватило, чтобы понять, что торопиться нет нужды: его жертва еще не очнулась. Нищий тихонько свистнул, и в ответ раздалось цоканье копыт огромного черного боевого коня, который показался из мглы, словно призрак из врат ада. Всадник, закутанный в темную мантию с капюшоном, спешился и подошел к простертому на мостовой человеку, а потом из тьмы вышли еще какие-то люди и грозным кольцом обступили бесчувственное тело.

— Мертв? — спросил наездник бесстрастным голосом.

— Нет, — пробормотал нищий. — Только обеспамятел. Допросить его?

Главарь покачал головой и взял лошадь под уздцы.

— Не надо, — ответил он. — Зашить в мешок и бросить в Сену!

— Было бы милосерднее перерезать ему горло, — возразил старик. Главарь, уже сидевший в седле, яростно дернул за поводья, разворачивая коня.

— Милосерднее! — фыркнул он презрительно. — Если бы ты его проворонил, я бы тебе оказал такое милосердие. Он — шпион! И не заслуживает милосердия. Делай, что велено! — Он отвернулся, и вскоре лошадь со всадником уже скрылась в густом тумане.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Эдуард, король Англии и герцог Аквитании, был в ярости. В палате заседаний совета возле королевской часовни в Вестминстерском дворце он дал волю безудержному приступу гнева. Члены совета, закутавшись в мантии, сидели и кротко внимали: одни пристально разглядывали красно-золотые гобелены, покрывавшие беленые стены палаты, другие тихонько притопывали сапогами по застланному камышом полу, разминая онемевшие от холода ступни. Несмотря на то что в зал вкатили большие железные жаровни, здесь стоял промозглый холод. Ветер стучался в ставни, прикрывающие окна с роговыми пластинами, проникал во все трещины, в струях холодного воздуха трепетало и гасло пламя свечей и масляных ламп. Секретари сидели, занеся перья над толстыми, шелковисто-гладкими кусками пергамента, понимая, что король отнюдь не желает, чтобы они записывали все его проклятья, и терпеливо ждали, надеясь, что их пальцы не онемеют от холода, а чернила в медных чернильницах не превратятся в лед.

Эдуарду же подобная сдержанность была чужда — он снова и снова с грохотом обрушивал кулаки на длинный деревянный стол.

— Милорды! — ревел он. — Здесь измена, тлетворная и мерзостная, как нечистоты в сточной канаве!

— Ваше величество, — поспешно вставил Роберт Винчелси, архиепископ Кентерберийский, надеясь успокоить короля. — Мне представляется…

— Мне представляется, — грубо перебил его Эдуард, — милорд Кентерберийский, что король и пернуть не может без того, чтобы Филипп IV Французский не услышал!

Винчелси кивнул, полностью соглашаясь с этим утверждением, хотя сама манера Эдуарда выражаться и была ему не по душе. Архиепископ предпочел промолчать в ответ. Приступы ярости случались у Эдуарда все чаще: недавняя череда смертей — его возлюбленной супруги, королевы Элеоноры, а потом — канцлера и друга, Роберта Бёрнелла, епископа Батского и Уэлского, высвободила в душе короля некие темные силы. В его светлых волосах и бороде показались седые пряди, некогда бронзово-смуглая кожа приобрела землистый цвет, а вокруг пронзительных голубых глаз и тонкогубого рта пролегли глубокие морщины.

Винчелси отпил из кубка вина с пряностями и поморщился: уже холодное. Архиепископ откинулся на спинку стула и мысленно пожелал, чтобы королевский гнев остыл так же быстро, как и это вино. Наконец, король немного успокоился и уселся на свой большой дубовый стул с резьбой, стоявший во главе стола. Его сверкавшие кольцами пальцы сжались в кулаки.

— Милорды, — медленно проговорил он, жадно набирая в грудь воздух. — Среди нас прячется изменник. — Он ударил кулаком по столу. — Здесь, в Вестминстере, прячется изменник, соглядатай, который выдает французам все — наши тайны, наши намерения, наши замыслы. Не сомневаюсь, что корабль «Святой Христофор» захватили и потопили, а одного из наших ценнейших осведомителей, человека, которого многие из вас хорошо знают, высокопоставленного чиновника Казначейства, Николаса Пера, недавно убили в Париже. — Эдуард замолчал, а совет взволновался — послышались возгласы, стоны, бормотанья и проклятья. — Тело Пера — продолжил Эдуард, — выловили в Сене. Его заживо зашили в мешок и утопили, как котенка. Значит, кто-то, кто находится здесь, среди нас, донес на него французам — сам Пер был слишком умен, чтобы просто так выдать себя и попасться! То же самое относится к «Святому Христофору». Кто-то доложил Филиппу IV, черт его раздери, о том, что наш корабль должен был забрать донесение от наших лазутчиков в Гаскони. Одному Богу теперь известно, что произошло с ними самими!

Эдуард обвел палату притворно недоуменным взглядом, на самом же деле он тщательно взвесил слова и теперь изучал лица своих советников. Один из них был предателем. Но кто? Роберт Винчелси, его праведный архиепископ Кентерберийский? Прелат? Эдуард не доверял этому выскочке и ханже, ограниченному человеку, так ратовавшему на словах за благородные дела. По левую руку от короля сидел Эдмунд, граф Ланкастерский. Эдуард всмотрелся в худое бледное лицо своего брата, обрамленное длинными черными волосами. Всякий раз, глядя на брата, Эдуард испытывал чувство сострадания. Эдмунд с детства был хилым и вид имел жалкий, с этой его сухорукостью — правое плечо было навсегда искривлено жестоким увечьем. Несчастный случай при рождении — так поговаривали. Однако до Эдуарда доходили и другие слухи — что в действительности Эдмунд был первенцем, старшим сыном Генриха III, однако из-за болезненности ему не уделяли внимания, и корона перешла к более крепкому, более сильному брату. Ложь! Эдуард знал правду, но часто задавался вопросом — а знает ли ее брат? Делами в Гаскони ведал Эдмунд, однако он спокойно уступил ее французам, дав себя обмануть и перехитрить и сделав свое имя, а заодно и английскую корону посмешищем для Европы.

Эдуард перевел взгляд. Рядом с Эдмундом сидел Иоанн Бретонский, граф Ричмондский. Еще один глупец! Ричмонд владел землями во Франции и состоял в родстве, хотя и отдаленном, с Филиппом IV. Эдуард часто задавал себе вопрос, не купили ли Ричмонда по цене, навряд ли сильно превышавшей обычную в таких случаях плату в тридцать сребреников. А ведь он доверял этому румянолицему глупцу, как родному сыну. Зачем? Ричмонд повел экспедиционные войска во Францию, вторгся в Гасконь и вскоре капитулировал. Эдуард огляделся. Вот и другие — Богун, граф Херефордский, и Биго, граф Норфолкский. Мать честная, вот бесценная парочка! О, он понимает, до чего им не по душе его попытки удержать в узде высшую знать и что его нынешние неприятности с Шотландией и Францией они используют к собственной выгоде и корысти. Это-то ладно, думал Эдуард, дело понятное — он бы сам играл в такие игры десятилетиями. Но… измена? Ведь это совсем другое дело, продолжал рассуждать Эдуард, ведь снять их головы с плеч, а тела рассечь на части так же просто, как казнить любого иного злоумышленника. Разумеется, чтобы их схватить и отправить на эшафот, понадобятся явные, неопровержимые доказательства. Да, именно этого потребуют королевские судьи — доказательств измены, а не слухов о ней.

Эдуард уставился на секретарей: даже они, его ставленники, люди из крестьянского сословия, возвысившиеся благодаря удаче, сообразительности и королевской милости, не были вне подозрений. Эдуард придирчиво всмотрелся в одного из них, Ральфа Уотертона — темноволосого красивого юношу с улыбчивыми глазами и проворным умом. Уотертон был хорошим секретарем, однако соглядатаи Эдуарда докладывали ему, что Уотертон живет не по средствам, купаясь в такой роскоши, какая ни одному секретарю архива не по карману. Но что, если сами соглядатаи подкуплены? Можно ли им доверять? «Quis custodiet custodes?» — вопрошал блаженный Августин. «Кто устережет самих стражей?» Эдуард уже утомился, мысли вертелись в голове, топчась на месте, словно глупая собачонка, которая хочет укусить себя за хвост. Вдруг он заметил, что в палате висит гробовая тишина. Его советники, секретари и вельможи как-то странно поглядывали на него. Эдуард понял, что пора заканчивать представление.

— Милорды, — обратился он к ним, пряча за улыбкой свои тайные страхи и сомнения, — к нашей следующей встрече эти трудности должны быть разрешены. — Король повернулся к Уотертону. — Ральф, — сказал он ласковым тоном, — скажи сэру Томасу, что совет окончен, и распорядись, чтобы к королевскому причалу были поданы барки.

Уотертон поднялся, и члены совета начали расходиться — лорды и высокопоставленные просители раскланивались и с облегчением покидали палату, где тяжкой тучей повисли подозрения короля.

Вскоре зал опустел, и Эдуард остался наедине со своими мрачными мыслями. Раздался негромкий стук в дверь, и в зал молча вошел сэр Томас Тюбервиль, рыцарь-баннерет королевского дома и капитан гвардии.

— Сэр Томас? — Королю нравился этот человек — несмотря на длинное бледное лицо и пронзительные зеленые глаза, постоянно глядевшие на мир испуганно-тревожным взглядом, он был храбрым воином.

— Ваше Величество, — отозвался рыцарь, — лорды-советники ушли. Не будет ли каких-нибудь распоряжений?

— Нет, Томас, — спокойно ответил король. — Не нужно ничего. Оставайтесь на страже и не отпускайте людей. Я еще побуду здесь немного времени. — Рыцарь поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Король поднялся и подошел к одной из жаровен, чтобы согреть замерзшие пальцы. В его душу глубоко въелась тоска: королева Элеонора, его прекрасная, как сама Мадонна, жена-испанка, умерла; Бёрнелл, лукавый старый канцлер, тоже умер, и с тех пор чувство утраты постоянно угнетало короля. Он остался в одиночестве и никому не доверял — а именно сейчас ему требовался человек, которому можно было бы довериться: в Шотландии вспыхнуло восстание, тайные намерения короля подчинить ее власти английской короны были погублены — шотландские лорды вознамерились посадить на трон собственного короля, будь он даже сам Дьявол, — лишь бы не повиноваться приказам из Вестминстера. Гасконь, богатая провинция Англии в юго-западной Франции, тоже уплыла из рук — в течение какого-то месяца ее захватили коварством и обманом.

Король Франции Филипп IV, внук Людовика IX Святого, — воистину князь лжецов, горестно размышлял Эдуард, он способен снискать похвалу самого Вельзевула, властелина лжецов. У Эдуарда вырвался стон при мысли о том, как его одурачили: произошла небольшая стычка из-за нескольких замков на границе Гаскони и Франции, и Филипп, номинально бывший сюзереном Эдуарда на землях герцогства Гасконь, потребовал, чтобы область была передана ему на тридцать дней — до тех пор, пока не уладится спор. И любезный родной братец, Эдмунд, согласился на это, позднее оправдывая свои действия всяким законоведческим вздором. Французы немедленно заняли Гасконь, а потом Филипп IV, этот белолицый прохвост и мерзавец, отказался возвращать ее. Его войска хлынули в герцогство, словно мощная река, рушащая плотину, и все было потеряно.

Эдуард взывал с горькими жалобами на Филиппа к Папе Римскому и к другим владыкам Европы. О да, они сочувствовали ему. Они полагали, что это вопиющее нарушение феодальных прав вассала. Но Эдуард понимал, что помогать ему они не станут, что, несмотря на все их вежливые дипломатичные уверения, за глаза они потешаются над ним. Однако это было лишь началом: лазутчики Эдуарда стали присылать ему донесения о большом тайном замысле Филиппа — запереть Англию во вражеское кольцо, коварно действуя через Шотландию, Уэльс, Ирландию и Гасконь. Эдуард уже подчинил себе Уэльс твердой рукой, Шотландию тоже можно было бы покорить, а Гасконь заполучить обратно, — но что, если все выйдет наоборот? Что, если Филипп захватит все эти земли, а потом оттуда нанесет удар по Англии, как два столетия назад — Вильгельм Завоеватель, герцог Нормандский.

Дед самого Эдуарда, Иоанн, лишился всех английских владений в северной Франции, и был вынужден противостоять французскому вторжению в Англию. Неужели все это повторится снова? Эдуард, нахмурившись, хрустнул пальцами. Он допустил серьезную ошибку — недооценил Филиппа IV по прозвищу Le Bel, Красивый. Французский король всех одурачил своей мнимой застенчивостью, светлыми волосами, искренними голубыми глазами и якобы честным, прямодушным обхождением. Теперь-то Эдуарда не проведешь. Он понимал: Филипп мечтает создать такую империю, при виде которой у самого Карла Великого, случись тому воскреснуть, от изумления отнялся бы язык.

Эдуард пошевелил пальцами над жаровней. Должен же быть какой-то выход, размышлял он; нужно укрепить валлийские гарнизоны и отправить войско на север, чтобы сокрушить шотландцев. А как быть с Филиппом IV? Эдуард издал вздох. Придется ему пресмыкаться перед Папой Римским, целовать его атласную туфлю и вверять Англию с принадлежащими ей землями его святейшему покровительству. Дед Иоанн уже проделывал это, и тогда все закончилось хорошо. Ведь случись кому-нибудь напасть на Англию, он тем самым посягнет на Святейшего Отца и на само могущество католической церкви. Эдуард ухмыльнулся: придется целыми мерами слать золото этому старому прохвосту, Папе Бонифацию VIII, и умолять его о вмешательстве и заступничестве. Одновременно нужно выкорчевать измену тут, в Вестминстере. Но кому довериться? Кого бы выбрал Бёрнелл? Эдуард поразмыслил, и вдруг его ухмылка сделалась шире. Ну разумеется! Король Англии сделал свой выбор.

Хьюго Корбетт, старший секретарь Английской Королевской канцелярии, преклонил колени перед статуей Богоматери в пышной, благоухающей ладаном капелле Девы Марии в соборе Нотр-Дам в городке Булонь-сюр-Мер. Английский чиновник не был чересчур набожен, но полагал, что к Христу и его милосердной матери следует относиться со всяческим почтением, и потому он молился, когда не забывал это сделать. Молитва давалась Корбетту с трудом — ведь разговор приходилось вести ему одному, тогда как Бог всегда был слишком занят, чтобы отвечать ему. Корбетт уже зажег свечу из чистого воска и теперь, желая честно выполнить обет, стоял на коленях посреди островка света.

Он принес этот обет во время унылого плавания от берегов Англии на приземистом, толстобрюхом корабле, обладавшем, похоже, собственной волей — довольно злокозненной и вредоносной. Выйдя из Дувра, судно попало в шторм и долго колыхалось на грозно вздувшихся волнах. Ледяной пронизывающий ветер трепал паруса и швырял корабль, будто листик по озерцу. Корбетт в течение всего плавания сидел скорчившись у борта, маясь жестокой рвотой и страшась, что сердце не выдержит.

Холодная морская вода перехлестывала через борт, и Корбетту, и без того продрогшему, казалось, что смерть уже близка. Он не мог даже шевельнуться — да и что толку? Его бы снова вытошнило, и товарищи, которым приходилось так же туго, отвели бы его обратно к борту. Корбетт утешался лишь тем, что его верный слуга Ранульф мучится не меньше его. Ранульф, обычно крепкий и выносливый, на этот раз разделял недуг хозяина. Наконец, Корбетт принес обет, пообещав зажечь свечу в соборной церкви Нотр-Дам и простоять целый час в коленопреклоненной молитве в часовне Девы Марии, если Пресвятая доставит его к берегу живым.

Зажечь свечу было для Корбетта делом нетрудным, а вот часовая молитва превратилась в долгие раздумья о том, зачем же все-таки король отправил его во Францию. Корбетт вздохнул, поднялся с колен и, прислонившись к колонне, всмотрелся во тьму нефа. Теперь он занимал место старшего секретаря Королевской канцелярии и отвечал за письма, меморандумы, договоры, предписания и прочие документы, скрепленные тайной печатью Англии и находившиеся в ведении лишь главного юстициара, канцлера и английского короля. Это была надежная, хорошо оплачиваемая должность, дававшая ему изрядную прибыль и право пользоваться припасами из хозяйства самого короля. У Корбетта имелся небольшой дом в Холборне, часть накопленных богатств лежала у ювелира, а еще большая часть — у одного сиенского банкира.

У Корбетта осталось мало привязанностей — ни жены, ни ребенка. Он уже достиг тридцативосьмилетнего возраста и по-прежнему отличался крепким здоровьем, хотя в ту эпоху считалось удачей дожить до тридцати пяти. Корбетт тихонько сполз к основанию огромной желобчатой колонны и уселся на корточки. В желудке у него по-прежнему слегка бурлило, после морского путешествия мутило, он чувствовал слабость в ногах. Проклятье! Снова он пустился в странствия, снова ему доверили тайное и непростое задание. Он-то думал, что со смертью его наставника, Бёрнелла, скончавшегося четыре года назад, всему этому пришел конец. Старик Бёрнелл, хитроумный и праведный, одаренный гениальным чутьем сыщика, искоренял любые угрозы королевству. Когда его не стало, Корбетт, преклонив колена, истово молился над коченеющим телом епископа, прежде чем его закутали в саван и положили в сосновый гроб.

После смерти наставника жизнь Корбетта текла и петляла, будто ленивая речка, пока не вмешался король, пригласивший его на тайную встречу в свой Элтемский дворец. Король готовил новый поход на шотландцев, и зал был заставлен сундуками, коробами и кожаными кошелями из Канцелярии, набитыми письмами, меморандумами и исками, относившимися к шотландскому вопросу. Эдуард сразу перешел к сути: в самой Канцелярии или в его совете имеется изменник или несколько изменников, которые собирают жизненно важные тайные сведения о государственных делах Англии и передают их, бог весть какими путями, негодовал король, Филиппу IV Французскому. Корбетту предстояло стать посланником, присоединиться к посольству, отряженному ко французскому двору, и обнаружить предателя.

— Будьте осмотрительны, — хмуро предостерегал король, — ведь изменником может быть один из ваших спутников. Вы должны найти его, мастер Корбетт, и поймать мерзавца в его собственные грязные сети!

— Я должен схватить его, Ваше Величество?

— Если возможно, — вкрадчиво ответил король. — Если же это неосуществимо — убейте его!

Корбетт содрогнулся и обвел взглядом тихий, мрачный интерьер церкви. Он пришел сюда молиться — а замышляет убийство. Он услышал какой-то шорох в дальней части церкви и поднялся. Ранульф, наверное, заждался его. Английский чиновник в последний раз преклонил колена перед одиноко мерцавшей лампадой и медленно зашагал по нефу, направляясь к выходу. Корбетт задышал глубоко и медленно, стараясь сохранять спокойствие, хотя он не сомневался, что кто-то затаился в темной глубине церкви и тайком наблюдает за ним.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На следующий день после посещения Корбеттом собора английские посланники уже достаточно отдохнули от мучений на море, чтобы пуститься в путь: им предстояло доехать вдоль побережья до Соммы, а далее повернуть на юг, к Парижу. Они перевезли через пролив лошадей — верховых и вьючных, с поклажей для милордов графа Ричмондского и графа Ланкастерского, не считая свиты секретарей, писцов, поваров, гонцов, бейлифов, священников и лекарей. Со стороны было бы трудно распознать в этой веренице путешественников степень или положение каждого: промозглая, холодная погода и резкий пронизывающий ветер всех до одного заставили закутаться в одинаковые толстые коричневые плащи.

Теперь началась обычная неразбериха за воротами маленького монастыря, где англичане останавливались на ночлег после того, как покинули порт: седлали лошадей (двух нужно было подковать, одна охромела, у другой на спине открылись язвы); проверяли подпруги, уздечки и стремена, сломанные или поврежденные тут же чинили, а потом лошадей шумно нагружали тюками с одеждой, рукописями и прочим скарбом, а еще и снедью, закупленной по непомерной цене у купцов с плутоватыми глазами. Покой монастырского двора нарушали крики, громкие приказы, проклятья и недовольное ржание возбужденных, встревоженных лошадей. Прибежало несколько собачонок, привлеченных всем этим шумом и возней, но их отгонял сердитый привратник, вооруженный палкой.

Корбетт сидел на полуразрушенной скамье в углу двора и мрачно наблюдал за происходящим. Эти крики и проклятья, пожалуй, заглушили бы даже вопли грешников в аду. Корбетт поднял глаза на огромный резной тимпан над вратами монастырской церкви, где, навеки запечатленные в камне, грешники висели на пылающих деревьях, а множество других задыхалось в печах, прижав руки ко рту, — их каменные глаза с ужасом взирали сквозь струи дыма на зрителя; Христос на троне судии держал праведников у себя в ладонях, а злодеев пожирала чудовищная рыбина, глодали черти, терзали змеи, пламя, лед или мучило зрелище плодов, висящих вне досягаемости для их изголодавшихся уст. Корбетт угрюмо заключил, что все эти ужасы — ничто по сравнению с участью человека, отправленного за пролив, в ледяную зимнюю пору, с английской посольской миссией во Францию.

— Мастер Корбетт, — окликнули его.

Чиновник застонал и поднялся со скамьи. Ему навстречу, пробираясь сквозь толпу, шел по двору Ранульф. Его рыжие волосы пламенели, как сигнальный огонь, над белым встревоженным лицом. Лет десять назад Корбетт спас воришку Ранульфа от виселицы, теперь тот стал верным слугой и спутником, по крайней мере, внешне выглядело это именно так, хотя Корбетт понимал, что Ранульф атт Ньюгейт по-прежнему не прочь разжиться за счет ближнего своего, в том числе и Корбетта. Ранульф мог лгать, обманывать и предавать с ловкостью, неизменно поражавшей и забавлявшей чиновника, а страсть парня к чужим женам, полагал Корбетт, рано или поздно приведет его слугу к внезапной и жестокой кончине.

Вот теперь Ранульф разыгрывал взволнованного, озабоченного слугу, втайне надеясь застигнуть врасплох своего скрытного, невозмутимого господина.

— Там Бласкетт! — проговорил запыхавшийся Ранульф. — Он говорит, что мы скоро отправляемся, и спрашивает, собрана ли и навьючена наша поклажа. — Бласкеттом звался напыщенный и чванный, как павлин, стюард графа Ланкастерского. Этот человек любил власть и всю ее мишуру не меньше, чем другие любят золото.

— Твоя поклажа навьючена, Ранульф? — спросил Корбетт.

— Да.

— И мы готовы отправиться в путь?

— Да?

— Ну так сообщи об этом милорду Бласкетту!

Ранульф ответил понимающим взглядом, словно ему только что доверили величайшую тайну, кивнул и, повернувшись, поспешил обратно в монастырь, чтобы продолжить там свою злокозненную травлю тщедушного Бласкетта.

Английское посольство тронулось в путь как раз в тот миг, когда монастырские колокола ударили час третий. За воротами монастыря англичан поджидал французский эскорт — герольд Филиппова двора, выряженный в великолепные алые и черные одеяния, трое невзрачных секретарей и два рыцаря в полудоспехе: из-под камзолов виднелись голубые с золотом нагрудники, свидетельство принадлежности к французскому королевскому двору. С ними была охрана — несколько тяжеловооруженных всадников, с виду бывалых вояк, в безрукавках вареной кожи, в стальных панцирях и толстых суконных штанах, заправленных в ботфорты. Корбетт наблюдал, как Ланкастер и Ричмонд беседуют с рыцарями, обмениваются бумагами. Затем конный эскорт выстроился по обе стороны от английского посольства, и все тронулись в путь.

Нормандская земля оказалась плоской и бурой. Зима еще не выпустила ее из своей железной хватки. Кое-где отважные крестьяне, подпоясав домотканые плащи, нахлобучив на глаза суконные колпаки, пытались разрыхлять почву для сева, а позади них трудились семьи — женщины и даже маленькие дети. Они разбрасывали золу, известь или навоз, удобряя почву. После разоренного войнами короля Эдуарда графств Уэльса здешние края показались Корбетту вполне зажиточными. Однако вспомнилось ему и высказывание Жака де Витри: «Сколько крестьянин добудет усердными трудами за целый год, столько господин проест за единый час». Законы тут были суровы, и владельцы поместий, живущие в своих обнесенных высокими стенами и глубокими рвами домах из дерева и камня, вершили здесь правосудия больше, нежели их собратья в Англии: у каждого скрещения дорог стояла плаха или колодки.

Деревни являли собой скопления домиков — каждый со своим садиком, окруженным изгородью и канавой, — но особенно Корбетта поразило обилие городков и городишек. Одни из них существовали уже давно, а другие возникли лишь несколько десятилетий назад. Каждый такой город защищала крепостная стена, а жилые дома теснились вокруг аббатства, кафедрального собора или церкви. Иногда англичане останавливались на постой в таких городках, вроде Нуайона или Бови, где находился или гостеприимный приорат, или достаточно просторная таверна, чтобы приютить их всех. В остальных же случаях ночлег им обязаны были предоставлять поместья, кому бы они ни принадлежали. Французские рыцари потрясали своими приказами, именем короля требуя провианта: злополучному владельцу или управляющему вменялось в обязанность накормить посланников и всю их свиту. И все-таки, несмотря на подобное гостеприимство, французский экскорт обращался с Корбеттом и его английскими спутниками угрюмо и бесцеремонно. Собственно, Корбетт не удивлялся: ведь между Францией и Англией сохранялось состояние вооруженного перемирия, судя по всему — вряд ли долгого.

Вскоре Корбетт устал от нескончаемых, ежедневных дорожных забот, хотя люди вроде Бласкетта словно упивались мелочами и болтовней, пересудами — кто где сидел, кому сколько денег причитается: все же какая честь — оказаться в числе посланцев во Францию! Корбетт знал, что многие его сослуживцы с радостью ухватились бы за такую возможность и обратили бы ее к своей выгоде, несмотря ни на стертые в кровь задницы и на ляжки, ни на кишащие крысами постоялые дворы, ни на протухшее мясо и прокисшее вино, от которого пучило живот, а все путешествие превращалось в сущий кошмар. Общество сильных мира сего отнюдь не служило утешением: Ланкастер был недоброжелателен, презрителен и молчалив, Ричмонд, исполненный сознания собственной значимости, желал поскорее забыть свою недавнюю военную экспедицию в Гасконь, сделавшую его посмешищем для английского двора. Секретарь, Уотертон, казался приятным молодым человеком, но он чаще всего держался в сторонке, если только не появлялись женщины — тогда он мог потягаться с Ранульфом в мужской доблести. По ночам до Корбетта то и дело доносился то гвалт попойки, то шлепки по пышному бедру, то хихиканья, то взвизги и стоны любовной возни.

Но за тяготами путешествия Корбетт ощущал тревожную настороженность. Как только они покинули Булонь, Корбетта оставило ощущение, что за ним кто-то наблюдает, но он чувствовал, что главы английского посольства не доверяют друг другу. Король Эдуард поведал Корбетту, что Ланкастер, Ричмонд и Уотертон, а также молодой и молчаливый Генри Истри, монах из Кентербери и нотариус архиепископа Винчелси, посвящены во все тайные дела Эдуардова совета, так что любой из них может быть тем изменником, который выдает французам важные сведения и предает в их руки самую жизнь англичан.

Корбетт тихонько наблюдал за Истри, Уотертоном и обоими графами, но в их поведении не было ничего особенного, они, похоже, испытывали к французам такую же неприязнь, как и остальная свита. Никто из них не вступал сверх положенного в общение с эскортом и не делал попыток, даже тайных, сноситься с французскими властями в тех городах, через которые проезжало посольство.

На то, чтобы добраться до Парижа, ушло две недели, и это была самая скучная и утомительная поездка в жизни Корбетта. Чиновник соловел от муторной повседневности и только задним числом понял, что это было идеальное время для засады. Они ехали по широкой, наезженной бовэской дороге, которая поворачивала в Париж, и в том месте, где ее обступали густые заросли деревьев, на посольство напали. Нападавшие были одеты в черное, их лица скрывали красные капюшоны. Выскочив из зарослей, они, как вихрь, налетели на англичан. Французский эскорт развернулся, начальники обнажили мечи и принялись выкрикивать приказы.

Корбетт, выхватив свой длинный кинжал, поворотил коня и приготовился защищаться, больше всего опасаясь, как бы кто-нибудь из врагов не приблизился к нему сзади и не нанес молниеносного удара в шею. Он почувствовал, что находится в гуще битвы, и со страхом глядел на грозных всадников, пробивавшихся к нему. Корбетта удивило, почему разбойники выбрали именно середину колонны, а не головную часть, где ехали Ланкастер и Ричмонд, и не хвостовую, где можно было поживиться поклажей с повозок. Над ним нависла фигура конника в развевавшемся плаще, с глазами, злобно блестевшими сквозь прорези в капюшоне, — он уже занес булаву для смертельного удара. Корбетт припал к шее лошади и, выбросив вперед руку с кинжалом, вонзил его в открытый живот противника, однако у того под плащом оказался доспех. Корбетт услышал скрежет металла о металл и почувствовал, как по руке волной пробегает боль. Тем не менее удар заставил врага выронить булаву и обратиться в бегство, держась за живот.

Корбетта, мокрого от пота, в ужасе вертевшегося на месте, окружали противники, тогда как остальные англичане уже начинали одерживать верх, да и французский эскорт, поначалу нерасторопный, как заметил Корбетт, давал почувствовать свое присутствие. Раздавались крики, проклятья, люди валились, застревая в седлах, из открытых ран хлестала кровь; в воздух взлетали секиры, кинжалы и дубинки, и до Корбетта доносился леденящий свист арбалетных стрел. Тут прискакал Ранульф — лицо в крови, взгляд безумный, белая пена на губах. Он издал глухой стон, но Корбетт не замечал его, дико озираясь по сторонам и пытаясь увидеть, кто этот арбалетчик — свой или чужой. Как вдруг — так же неожиданно, как и появились, — нападавшие с топотом унеслись прочь в клубах пыли.

Корбетт замер, припав к лошадиной шее, и старался побороть приступ тошноты, грозивший опозорить его. Когда судороги в гортани прошли, он огляделся: на дороге валялись простертые тела, люди вопили и изрыгали проклятья, держась за свежие раны. Длинная колонна была нарушена: две лошади пали, еще одна в агонии била копытами, извергая изо рта кровь. Постепенно порядок восстановился. Было несколько убитых — двое солдат, поваренок из челяди графа Ричмонда и один из нападавших. Ланкастер и Ричмонд громко кричали: «Разбойники — вблизи самого Парижа!», «Никакой защиты!», но рыцари только пожимали плечами и хмуро спрашивали в ответ, неужели и в Англии нет разбойников.

Ланкастер вмешался и созвал совет, пригласив Ричмонда, Уотертона, Истри и Корбетта. Они собрались и смотрели с дороги, как приставы восстанавливают порядок, как лекарь перевязывает раненых. Французские рыцари тем временем отправились за телегой, чтобы отвезти убитых и тяжелораненых в ближайшее поместье. Ричмонд разрумянился, похоже, ему не терпелось похвалиться тем, как доблестно он орудовал мечом. Уотертон выглядел встревоженным, но на нем не было ни царапины. Истри был опечален, но держался холодно-отстраненно, ему хотелось поскорее вернуться к раненым и оказать им утешение. Ланкастер был в бешенстве, от гнева его бледное лицо покрылось пятнами.

— Разумеется, — начал граф, — я лично выражу Филиппу Четвертому возмущение по поводу этого нападения. Нам еще предстоит решить, — тут он похлопал свою лошадь по загривку и оглядел всех собравшихся, — кто на нас напал — разбойники или нарочно нанятые головорезы. Я склоняюсь к последнему. — Когда Ланкастер умолк, слушатели вполголоса принялись выражать согласие.

— Если это так, — тут голос графа понизился до хриплого шепота, — значит, предатель среди нас.

— Почему? — отрывисто спросил Корбетт. — Милорд, ведь путь нашего следования был составлен еще в Англии, а топот от нашей кавалькады оповещает о нашем прибытии, наверное, пол-Нормандии.

Взгляд Ланкастера снова скользнул на спокойного, сдержанного чиновника. Ему не нравился Корбетт: уж слишком он осмотрителен, думал граф, слишком уверен в себе. Корбетт заметил в глазах Ланкастера искорку неприязни и не стал приставать с дальнейшими вопросами. Английский чиновник знал, что делает, возражая графу: пускай даже предатель находится среди них, но ведь бурные, необоснованные обвинения любого заставят переполошиться и насторожиться, и потому установить истину будет лишь труднее. Граф и сам понимал это.

— Думаю, — продолжил он, — что предатель среди нас, но, достигнув Парижа, мы снесемся с Симоном Фовелем, одним из тамошних соглядатаев нашего короля. Быть может, он слышал молву или сплетни, которые смогут прояснить для нас эти загадки.

Англичане спустились на дорогу, и заново выстроившаяся колонна начала медленно приближаться к предместьям Парижа. Корбетт занял свое место, сообщив встревоженному Ранульфу, что он цел и невредим и хорошо бы его слуга закрыл рот и оставил его в покое. Ранульф насупился и что-то сердито забормотал себе под нос, а Корбетт принялся размышлять о случившемся нападении. Он слышал, как один из французов-сопровождающих кричал, что убитых разбойников невозможно опознать — при них не было никаких бумаг, а на одежде и оружии — ни эмблем, ни иных знаков. Корбетта это не удивило: значит, нападение и вправду замышлялось заранее. По-настоящему тревожило его другое: по-видимому, главный удар был нацелен непосредственно на него самого, Корбетта. Значит, раздумывал он, кто-то счел его настолько опасным, что затеял ради него столь опасную вылазку. Кто мог передать французам подобное известие из Англии? Корбетт поплотнее закутался в плащ — его била дрожь, и не только от пронизывающего ветра.

Под яростным кусачим ветром всадники теснее прижимались к спинам лошадей, силясь защититься от холодных порывов, свистевших сквозь пустые глазницы окон и проломы в полуразрушенных стенах старинной церкви. Вожак, наемник-бретонец, бранился и притоптывал ногами, пытаясь хоть немного согреться. Злился он и на неудачу, которой завершилось его нападение, ему неприятно было думать о предстоящем разговоре с чиновником и главным осведомителем Филиппа IV, месье де Краоном, который теперь пробирался через развалины на встречу с ним. Суеверному уму бретонца французский сановник, малорослый и смуглый, закутанный в толстый черный шерстяной плащ, казался исчадьем ада. Обычно бретонец никого не боялся, но подобно тому, как от женщины исходит запах духов, от месье де Краона исходил запах власти, и этот человек знать не желал ни возражений, ни поражений.

Де Краон откинул капюшон плаща и подошел к бретонцу совсем близко.

— Вы напали на них? — Голос чиновника звучал мягко и любезно.

— Да, напали.

— И убили того человека?

Бретонец покачал головой.

— Нет, не убили, — ответил он и тут же отпрянул, заметив внезапно впыхнувшую ненависть во взгляде де Краона. Казалось, де Краон едва сдерживается. Он развернулся назад, прошел несколько шагов прочь, а потом возвратился, и единственным признаком его гнева было то, что он беспрестанно покусывал нижнюю губу. Он вытащил из-под полы мантии шесть мешочков золота.

— Все шесть, — прошипел он, — стали бы вашими, если бы того человека убили. — Затем он приподнял один из мешочков большим и указательным пальцами, холодно воззрился на бретонца и уронил мешочек к ногам солдата. — Но вы потерпели неудачу, поэтому вам достанется только один. — Де Краон зашагал прочь, стискивая под плащом оставшиеся пять мешочков с золотыми монетами с такой силой, что металл врезался ему в ладони. Но француз не обращал внимания на боль: он желал Корбетту смерти. Он ненавидел этого человека как за его миссию, так и за то, чем она могла обернуться. Де Краон ненадолго остановился и обвел взглядом руины алтаря, где только что встречался с наемными головорезами, а потом улыбнулся: ничего, ему еще представится случай свести давние счеты с месье Корбеттом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Симон Фовель, человек Эдуарда I при французском дворе, стоял на коленях в маленькой церкви в студенческом квартале Парижа на левом берегу Сены. Фовель любил эту крошечную, тесную, пахнущую плесенью церквушку: застывшие голые стены и простые очертания наделяли ее очарованием чистоты, превращая в место молитвы, не тронутое блеском и кричащими красками суетного мира. Отнюдь не набожный, циничный Фовель устал от тайн и козней, которыми была полна его повседневная жизнь: от притворства, обмана, от заумных слов и красивых оборотов, за коими скрывались алчность и жажда власти. Об этом Фовелю было известно все; будучи одним из осведомителей короля Эдуарда во Франции, он докладывал английскому владыке обо всем происходящем, старательно отсеивая зерна истины от обильных плевел лжи.

Фовель был peritus, или законник, ведающий делами Гаскони, и по роду службы спорил с французскими чиновниками и законниками, которым не терпелось расширить права Филиппа над этим герцогством. Похоже, утомленно размышлял Фовель, завладев герцогством, Филипп IV не желает возвращать его. Разумеется, Фовель выражал протесты, но французы лишь недоумевали и бормотали в ответ, что такие вопросы не решаются в один день.

Фовель попытался отогнать посторонние мысли и сосредоточиться на том, что привело его в церковь. Сегодня была годовщина смерти его жены, и каждый год он уделял час для молитв за упокой ее души: день в день, час в час с тем мигом, когда дыхание с хрипом замерло у нее в горле и она скончалась от лихорадки в полном одиночестве, если не считать захудалого священника, потому что Фовеля в то время не было дома — король послал его по делам во Францию. В глубине души Фовель так никогда и не простил себе этого; он принес обет, что в каждую годовщину, в день и в час ее кончины — и его небрежности — Господь будет заставать его в коленопреклоненной молитве. Фовель почесал лысеющую голову, поморщился от холода, проникавшего в его колени и бедра от ледяных плит пола, и попытался отогнать мысль о недавней новости. В Англии появился изменник, и теперь французы были осведомлены обо всех делах Эдуарда не хуже, чем о собственных замыслах и кознях. Фовель предпочел не писать Эдуарду о своих опасениях, понадеявшись, что английское посольство во главе с братом короля Эдуарда, графом Ланкастерским, вскоре достигнет Парижа. Фовель вздохнул.

Молиться он не мог. Вскоре колокола должны были зазвонить к вечерне, возвещая время службы, а заодно и час, когда уже пора гасить огни. Фовель поднялся, потянулся и попробовал растереть закоченевшие бедра. В Париже по ночам было опасно, и Фовель уже начал испытывать тревогу за Николаса Пера, шпиона из английского архива, который внезапно перестал являться на встречи. Жив Пер или мертв? Фовель этого не знал. Что ж, с ответами на такие вопросы придется повременить до приезда Ланкастера.

Фовель низко опустил капюшон на лицо, обвел взглядом пустой, зловещий интерьер церкви и вышел на узкую темную улицу. Еще попадались редкие прохожие, но Фовель торопливо зашагал, спеша добраться до дома. Из темноты к нему ринулся попрошайка, скуля о подаянии. Фовель оттолкнул его, но нищий увязался за ним вслед, продолжая дергать за плащ и скрипучим голосом вымаливая хоть одно су. Фовель, бормоча проклятья, пытался отделаться от него, но тот не отставал, преследуя его, будто назойливый бес, громко понося и ругая его. Наконец, уже почти дойдя до дома, Фовель не выдержал, остановился, обернулся и запустил пальцы в кошель.

«Вот, возьми и убирайся!» — Нищий вцепился Фовелю в запястье, и тот, от природы наблюдательный, еще подивился, до чего теплые и сильные у того руки. С таким нужно держать ухо востро — но слишком поздно: он уже начал валиться назад, а попрошайка между тем замахнулся другой рукой и вонзил кинжал Фовелю прямо в горло.

Корбетт протискивался сквозь шумную людскую толчею с ее бьющими в нос запахами. Он провел в Париже уже неделю и пытался забыть о своих трудных поручениях, расхаживая по этой самозваной столице Европы. Париж простирался по обоим берегам Сены; расширяясь, этот город, выросший вокруг замков и поместий короля, вместил в себя и роскошные дома купцов, и лачуги ремесленников.

Центр Парижа располагался на Иль-де-ла-Ситэ — островке посреди Сены, где высился собор Парижской Богоматери и королевский дворец Лувр. Парижем правили короли, но по-настоящему заправляли в нем цеха ремесленников. У каждой отрасли имелся свой квартал: аптекари занимали центр города, книготорговцы, продавцы пергамента, писцы, иллюстраторы сидели в Латинском квартале на левом берегу Сены; менялы, ростовщики и ювелиры — в Гран-Пор. Приближаясь к Гран-Шатле, Корбетт заметил, что ремесленники, которым запрещалось назойливо зазывать покупателей, вывешивали возле своих лавок огромные вывески — например, гигантскую перчатку, пестик или шляпу.

Париж был преуспевающим городом с оживленными рыночными площадями: хлебом торговали на Пляс-Ма-рибэ, мясом — на Гран-Шатлэ, колбасами — на Сен-Жермен, цветами и безделушками — на Пети-Пор. Корбетт прошелся по широкой улице, где впору было разъехаться двум или трем повозкам, до Орбери, или большого Травяного рынка, на пристани напротив Иль-де-ла-Ситэ. Корбетт любил аромат пряных толченых трав, напоминавший ему о родном западном Суссексе. Он был по природе человеком замкнутым, но нравились ему и толпы, и наглое лукавство купцов, сбывающих свой товар. Корбетт шел между прилавками и пытался высмотреть, кто из мясников выпустил кровь из мяса, а кто подкрасил этой кровью жабры залежалой рыбы, чтобы придать ей свежий вид. Его приводило в восторг подобное мошенничество, позволявшее выдавать видимость за суть.

Ведь и в политике творится то же самое! Корбетта удивляло все то, что происходило в Париже со дня его приезда, и ему требовалось время, чтобы поразмыслить и во всем разобраться. Английским посланникам отвели для постоя большое поместье возле главного парижского моста через Сену — беспорядочную громадину с зубчатыми стенами, островерхими башнями и огромным внутренним двором. Англичане вскоре почувствовали себя как дома: у людей вроде Бласкетта имелись и свои достоинства, ибо, движимые собственным властолюбием, они быстро установили порядок, закупили снеди, потребовали навести чистоту на кухне, — жизнь налаживалась. На третий день после прибытия в Париж глав английского посольства позвали в Лувр, на встречу с королем Филиппом и его советниками. Они собрались в большом зале дворца, украшенном ярко пламенеющими, кроваво-красными стягами, изысканными занавесами и сине-золотыми эмблемами французского королевского дома.

Пол был застлан свежесрезанным камышом, пересыпанным весенними цветами, а вокруг тяжелого дубового стола, стоявшего на помосте в дальнем конце зала, горело множество восковых свечей в тяжелых железных шандалах. По одну сторону стола сидели Ланкастер, Корбетт и другие английские посланники. Когда внезапно раздался резкий звук трубы и в зал вошли король Филипп и его приближенные, посланцы поднялись. Корбетта в первый же миг поразила величественная наружность французского короля, облаченного в синий бархатный наряд, отороченный драгоценным белоснежным горностаем, расшитый серебряными геральдическими лилиями и перехваченный широким золотым поясом. Светлые волосы короля, на которых сверкал серебряный венец, ниспадали до плеч, обрамляя белое лицо с узкими глазами, орлиным носом и тонкими бескровными губами.

Филипп IV, от каждого жеста которого исходило величие, кивнул Ланкастеру, а потом, усевшись в огромное дубовое кресло во главе стола, утомленным взмахом руки в пурпурной перчатке дал знак английским послам и собственным приближенным, чтобы те занимали свои места. Корбетт сел, но чуть не вскочил снова, когда вдруг с удивлением заметил возле французского короля маленькую темную фигурку: этот человек глядел на него в упор, даже не пытаясь скрыть злобного выражения. Корбетт снова всмотрелся в него, все еще не веря своим глазам, но ошибки быть не могло: то был Амори де Краон, тайный агент французской короны. Несколько лет назад Корбетту доводилось встречаться с ним в Шотландии, и, судя по злобной искорке в глазах де Краона, французский сановник не забыл и не простил Корбетту его ума и находчивости. Корбетт отвел взгляд, чтобы собраться с мыслями, и спрятал удивление под непроницаемой учтивой улыбкой.

Филипп IV распорядился, чтобы писцы уселись позади него за маленьким столом, и приступил к привычным придворным церемониям — представлению гостей и заботливым расспросам о здоровье «дорогого кузена Эдуарда Английского». Корбетт искоса наблюдал за Ланкастером, которому все это притворство было настолько поперек горла, что он чуть не давился яростью. Тем временем французский король, неподвижно восседая в кресле, все говорил и говорил, сухо и монотонно, уставившись куда-то поверх голов английских посланников. Не удосуживаясь сделать паузу, чтобы Ланкастер мог что-либо ответить, Филипп вкратце обрисовывал положение дел с Гасконью, как оно ему виделось: он — сюзерен этого герцогства, и пускай Эдуард — король Англии, но, будучи герцогом Гасконским, он приходится французскому королю вассалом; а так как гасконские сеньоры Эдуарда напали на собственность французов, то Эдуард нарушил феодальные узы верности, следовательно, герцогство должно быть конфисковано в пользу сюзерена, то есть французского короля. Тут Ланкастер уже не мог сдержать гнева.

— Ваше Величество, — перебил он, — может быть, у вас и были справедливые поводы напасть на герцогство, однако по какому праву вы продолжаете удерживать его?

— О, тут все очень просто, — бархатным голоском ответил де Краон. — Французские войска рассредоточены по всему герцогству, а значит, — тут он широко повел руками в стороны, — мы, затаив дыхание, ждем, что вы на это скажете.

Ангийские посланцы уже обсуждали между собой стратегию и тактику, которых им следует придерживаться в ходе встречи с французами, и тогда Ланкастер, преодолев свою неприязнь к Корбетту, попросил его вмешаться, когда тот сочтет нужным. Теперь Корбетт решил, что подходящий момент настал.

— Ваше Величество, — вставил он, прежде чем Ланкастер успел бы ответить градом новых опрометчивых замечаний. — Означает ли это, что наши страны ныне находятся в состоянии войны? В таком случае, — он развел руки, передразнивая жест де Краона, — наша встреча окончена, и мы просим позволения удалиться.

— Месье Корбетт, — ответил французский король, и на его лице мелькнула улыбка. — Вы неверно истолковали слова де Краона — он всего лишь описывал положение дел таким, каково оно есть, — но не каковым ему следовало бы быть.

Тут англичане ухватились за этот оборот, «следовало бы быть», и последовало длительное, подробное обсуждение дальнейших переговоров. Корбетт сидел с отстраненным и бесстрастным видом, прекрасно сознавая, что и де Краон, и его господин Филипп IV исподволь наблюдают за ним. В воздухе, будто пушинки, носились слова «аллод», «лен», «феод» и «сюзерен», и Корбетт сделал вывод, что французы намереваются удерживать за собой герцогство как можно дольше. И все-таки и он, и Ланкастер, который переговаривался с ним тихим шепотом, пришли к заключению, что французы не просто тянут время: захват Гаскони — явно лишь часть какой-то более крупной игры.

Споры продолжались до тех пор, пока обе стороны не сошлись на том, что дебаты следует возобновить, выждав некоторое время. Впрочем, оставались и еще не затронутые вопросы, и Ланкастер бесцеремонно взял слово.

— Ваше Величество, — проговорил он торопливо, — в Париже бесследно исчез человек английского короля Симон Фовель.

— Не бесследно, — саркастически ответил де Краон. — С сожалением приходится сообщить, что месье Фовель мертв. Его убили — возможно, кто-то из оборванцев, которые целыми шайками бродят по городу.

Его слова вызвали среди англичан ропот недовольства.

— Это никуда не годится! — вскричал Ланкастер. — На нас нападали в предместье Парижа, а теперь в самом городе убит человек английского короля! Неужели предписания французского государя не стоят и ломаного гроша и священную неприкосновенность послов можно с легкостью нарушать?

— Месье Ланкастер! — воскликнул Филипп. — Поглядите фактам в лицо: на наших посланников тоже нападали в Англии, а происшествие под Парижем достойно сожаления, но мы ведь уже принесли вам свои извинения и заверения в том, что мэр города начал усиленные поиски преступников. Что же касается месье Фовеля, — тут король понизил голос, — то, похоже, ваш человек пропустил мимо ушей наши советы. Ведь он, вопреки нашим увещаниям, ходил по улицам один, в ночную пору. Разумеется, мы сожалеем об обоих происшествиях, но их ведь было только два — не правда ли?

Ланкастер почувствовал подвох и вовремя прикусил язык. Ведь Филипп заманивал англичан в ловушку, надеясь, что они проговорятся о нападении на корабль «Святой Христофор» и о смерти Николаса Пера. Корбетт понимал, что, упомяни Ланкастер об этих происшествиях, ему пришлось бы объяснять, какие тайные задания были поручены «Святому Христофору» и Перу. Однако Филипп IV не спешил оставлять начатую тему.

— Ваш государь, наш любезный кузен, — продолжал он, — переживает непростые времена. В своих письмах ко мне он делает туманные намеки на измену и на изменников, окружающих его. — Филипп медленно растопырил пальцы. — Но что мы можем поделать?

Англичане, в том числе и Корбетт, были настолько ошарашены, что не нашли ответа на такое явное глумление; Ланкастер поднялся, отвесил поклон и сделал своим спутникам знак удалиться.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Последовавший разговор был кратким и мрачным. Ланкастер подытожил мнение англичан: Филипп будет держаться за Гасконь по возможности долго и согласится вернуть ее лишь на условиях, исключительно выгодных для самих французов. К тому же Филипп IV уверен, что сила за ним (остальным приходилось лишь с горечью признать это), и намерен пустить в ход некий замысел против Эдуарда. Но больше всего англичан встревожило другое: нескрываемая издевка, с которой Филипп ронял намеки на то, что ему известно о существовании измены внутри совета Эдуарда, и говорил о гибели Фовеля и нападении на бовэской дороге, бередя свежую рану.

Нетрудно было предугадать, как отзовутся на речь Ланкастера его спутники: Ричмонд пришел в сильное волнение; Истри хладнокровно заметил, что они сделали все, что было в их силах, а теперь пора уезжать; Уотертон хранил молчание, ему, по-видимому, не терпелось поскорее уйти. Наконец, Ланкастер всех отпустил, но Корбетта попросил остаться. Граф закрыл дверь и заговорил безо всяких обиняков.

— Вы мне не нравитесь, Корбетт, — заявил он. — Вы слишком скрытны, слишком себе на уме. У вас нет опыта на поприще дипломата, и все же мой августейший брат послал вас сюда, явно доверяя вам больше, — тут в голосе Ланкастера послышалась горечь, — нежели мне!

Корбетт ничего на это не ответил, и граф продолжил:

— Полагаю, что вас, мастер Корбетт, отрядили сюда с тем, чтобы вы выследили и поймали изменника. Так вот, говорю вам: пора начинать.

— Что ж, дельный совет, — саркастически заметил Корбетт. — Как вы полагаете, с чего именно следует начинать?

— Что значит — «с чего»? — недовольно отозвался граф. — Вам надлежит продолжать следить за всеми нами, а я, мастер Корбетт, тем временем буду следить за вами!

— А далее?

— Далее — узнайте, кто убил Пера и Фовеля!

Корбетту очень бы хотелось, чтобы граф сообщил, как именно это следует узнать, но тот уже повернулся к нему спиной, давая понять, что беседа окончена.

И вот теперь Корбетт в сопровождении говорливого Ранульфа обходил улицы, переулки и закоулки Парижа. Кое-что касательно Пера и Фовеля им удалось разузнать. Сведения о последнем были очень скудны: краткое описание наружности этого человека, название таверны, куда тот обычно захаживал. После усердных поисков, бесконечных расспросов и косых взглядов, которые вызывал иноземный выговор Корбетта, англичанину удалось выяснить, в какой харчевне видели Пера в последний раз. Но это мало что дало: трактирщик, уродливый коротышка, хмуро описал человека, по приметам похожего на Пера, который пил и ел у него в тот самый вечер; нет, он был один; нет, он и ушел один, никто за ним не следовал, и единственным, кто покинул таверну одновременно с ним, был калека-нищий. Корбетт попытался было продолжить расспросы, но кабатчик лишь нахмурился, отвернулся и сплюнул.

Тогда Корбетт решил наведаться в дом, где нанимал комнату Фовель. Они с Ранульфом стали проталкиваться сквозь толпу, собравшуюся на берегу Сены в ожидании лодок, которые должны были вот-вот подвезти овощи из ближайших деревень. Перейдя по одному из больших каменных мостов, переброшенных через Сену, они углубились в лабиринт извилистых улочек позади украшенного каменной резьбой фасада собора Парижской Богоматери. Ранульф донимал Корбетта всякими вопросами, но его господин отказывался отвечать, и тот наконец обиженно насупился и замолчал. Наконец они нашли рю Нель — узкий переулок со сточной канавой посередине. Дома, узкие и высокие, в три-четыре этажа, каждый из которых норовил высунуться вперед над нижним, теснили друг друга — темные доски, грязно-белая штукатурка. Оконные проемы прикрывали лишь деревянные ставни, изредка — роговые пластины, еще реже — цветное стекло. Корбетт нашел нужное строение и постучал в засаленную дверь. Внутри послышалась какая-то возня, дверь распахнулась, и на английского чиновника заносчиво уставилась средних лет женщина в пышном фланелевом платье.

— Qu’est ce que?[2]

— Je suis Anglais, — ответил Корбетт. — Je cherche…[3]

— Я говорю по-английски, — прервала его женщина. — Я сама родом из Девона, а покойный муж был виноторговцем из Бордо. Когда он умер, я превратила часть дома в постоялый двор для англичан, что приезжают в Париж. Я догадываюсь, — продолжала она на вдохе, — вы, верно, пришли из-за месье Фовеля?

Корбетт улыбнулся:

— Разумеется, мадам, я был бы рад узнать что-то о его смерти. — Он подумал, что женщина пригласит его в дом, но она только оперлась о дверной косяк и пожала плечами.

— Да мне и рассказывать-то не о чем, — ответила она и махнула рукой в сторону грязной мостовой. — Его нашли вон там, с перерезанным горлом!

— И это все?

— Все, — сказала она и поглядела сначала на Корбетта, а потом на Ранульфа, который бесстыдно глазел на нее. Женщина зарделась от его откровенной, восхищенной улыбки и растерялась.

— Да, это все, — запнулась она, — если не считать монеток.

— Монеток?

Женщина снова показала куда-то вниз, на булыжники мостовой:

— Там, рядом с его телом, валялось несколько су.

— Они выпали у него из кошелька?

— Нет, из ладони — как будто он собирался отдать их кому-то.

— Кому?

— Откуда мне знать? — удивилась женщина. — Может быть, уличному попрошайке?

— А-а. — Корбетт испустил долгий вздох.

Возможно, подумал он, вполне возможно. Что ж, пускай ему неизвестно, почему погибли Пер и Фовель и кто отдавал приказ их убить, зато он догадывался, кто и как исполнил это приказ. Пробормотав слова благодарности, Корбетт уже повернулся было прочь, но женщина окликнула его:

— Месье, вам не нужен ночлег? — Корбетт улыбнулся и покачал головой. Ему сюда возвращаться незачем — а вот Ранульф, судя по выражению его лица, явно вознамерился это сделать.

Корбетт возвратился к английским послам, преисполненный уверенности в том, что знает, что случилось с Пером и Фовелем. Пускай это всего лишь подозрение — взвешенное предположение, и пускай оно даже верно, — все равно надо дождаться момента, когда можно будет воспользоваться добытыми сведениями. А тем временем Корбетт решил внимательнее присмотреться к своим спутникам. Ланкастера и Ричмонда он предпочел оставить в покое; Истри, похоже, бесчувственный чурбан, он проводит почти все время у себя в комнатушке; а потому Корбетт сосредоточился на Уотертоне. Последний выказал себя блестящим секретарем: записка, которую он составил, подводя итоги встречи с Филиппом, — свидетельство ясного, проницательного ума. В порядке любезности англичане и французы обменялись дипломатическими нотами в память о встрече в Лувре, и Филиппу IV так понравилась работа английского секретаря, что он даже распорядился пожаловать ему кошель золота.

И все же Уотертон оставался для Корбетта загадкой: он был скрытным и замкнутым и пользовался любым случаем, чтобы покинуть общество товарищей и отправиться бродить по улицам, и если его услуги писца не требовались, он возвращался лишь на заре. Само по себе это не вызывало у Корбетта подозрений, ведь Париж с его злачными местами издавна привлекал к себе многих, однако день ото дня Уотертон становился все более скрытным. Заметил Корбетт и то, что всякий раз, как в отведенное им поместье наведывались французские чиновники или вестники, они непременно осведомлялись, дома ли месье Уотертон, и порой приносили ему подарки. Однажды Корбетту даже показалось, что кто-то из французов потихоньку сунул Уотертону пергаментный свиток.

Наконец Корбетт поручил Ранульфу проследить за Уотертоном, отправившимся на очередную ночную вылазку, однако слуга его вернулся ни с чем.

— Некоторое время я шел за ним, — усталым голосом доложил Ранульф, — но потом меня окружила толпа пьянчуг и, узнав, что я англичанин, принялась дразнить и пихать меня. Когда я от них отделался, Уотертона уже и след простыл.

Корбетт утвердился в своих подозрениях и решил самолично допросить Уотертона.

Он тщательно выбрал время: в воскресенье, после мессы, он зашел к Уотертону в его маленькую, без окон, спальню. Английский секретарь сидел за столом, загроможденным свитками пергамента, кусочками пемзы, перьями и чернильницами, и торопливо писал черновик письма. Корбетт, попросив прощенья за вторжение, завел бессвязный разговор о погоде, о недавней встрече с французами и о том, когда же им можно будет вернуться в Англию. Уотертон держался вежливо, но осторожно, на его узком удлиненном лице читалась лишь усталость и напряжение. Корбетт отметил, что на его собеседнике весьма богатый наряд: сапоги мягкой кожи, плащ и чулки тонкой шерсти, камзол с пышным кружевным воротником. На шее у него красовалась серебряная цепочка, а на мизинце левой руки поблескивало кольцо с аметистом. «Да он, пожалуй, волокита», — подумал Корбетт.

— Я вызываю у вас любопытство, мастер Корбетт? — неожиданно спросил Уотертон.

— Вы — очень искусный секретарь, — ответил Корбетт. — И вместе с тем вы весьма скрытны. Я мало что знаю о вас.

— А зачем вам знать много?

Корбетт пожал плечами.

— Мы же все тут словно взаперти, — ответил он. — Нам всем грозит общая опасность, а вы расхаживаете по Парижу — и даже после вечерних колоколов! Это неблагоразумно.

Уотертон взялся за тонкий, опасный с виду нож для бумаги и принялся отрезать кусочек пергамента, ведя лезвие точно по намеченной черте, а потом натер пергамент кусочком серой пемзы до тех пор, пока поверхность его не засияла, будто гладкий шелк. После этого он оторвался от работы и поднял глаза на собеседника:

— На что вы намекаете, Корбетт?

— Ни на что. Я ни на что не намекал, а просто задал вам вопрос.

Уотертон досадливо надул губы и отшвырнул кусочек пемзы.

— Знаете что, Корбетт? — отрывисто проговорил он. — Это мое личное дело. Вы на меня пялитесь, точно деревенская сплетница. Мой отец был состоятельным купцом, а потому и я небеден. Мать моя была француженкой, а потому я бегло говорю на здешнем языке и совсем не боюсь ходить по французскому городу. Достаточно объяснений?

Корбетт кивнул.

— Прошу прощения, — сказал он, не чувствуя в душе ни капли раскаяния. — Я лишь задал вопрос.

Уотертон, бросив на него хмурый взгляд, опять принялся скрести пергамент, и Корбетт удалился, горько сожалея о том, что разговор этот не принес никакой пользы. Хуже того — только насторожил Уотертона: теперь тот станет еще бдительнее.

Корбетт не стал делиться своими подозрениями с Ланкастером — тот старательно избегал его со времени последнего разговора. Вдобавок граф огласил день, когда посольству предстояло пуститься в обратный путь, и теперь распоряжался сборами. Граф не позабыл о нападении на бовэской дороге и потому потребовал предоставить английской кавалькаде надежных провожатых и усиленный вооруженный эскорт до самого побережья. Филипп, разумеется, отклонил такое требование, посетовав, что Ланкастер, похоже, совсем не доверяет ему. Увязнув в новых сложных переговорах, граф сделался еще более вспыльчивым, чему способствовали лукавые намеки и плохо скрытые насмешки со стороны французского двора.

Корбетт выжидал. Дом, где жили англичане, посещали французские посланцы и чиновники, и однажды тут не могло быть ошибки — Корбетт увидел, как Уотертону передают свиток пергамента. У него возник соблазн поймать сотоварища с поличным, но он понимал, что если допустит промах, то выставит себя дураком. Но в тот же вечер, закутавшись в толстый солдатский плащ, опоясавшись мечом и кинжалом, Корбетт вслед за Уотертоном выскользнул на улицу и последовал за ним по лабиринту улиц и переулков, пересекая городские площади и минуя погруженные в темноту дома. Корбетт шел медленно, следя лишь, чтобы тот, за кем он идет, оставался в пределах видимости, — на случай, если этого ночного гуляку, английского секретаря, тайно сопровождают неведомые молчаливые покровители.

Наконец, Уотертон зашел в таверну. Корбетт остановился неподалеку и принялся наблюдать за освещенным дверным проемом и квадратными окнами, закрытыми ставнями. Улицы были пустынны — разве что изредка пройдет пьяный попрошайка или звякнет кольчуга: это ночная стража квартала совершала свой пеший обход. Корбетт, стоя в тени, хорошо рассмотрел этих воинов, освещенных трепещущим светом смоляного факела, что нес их предводитель. Если не считать звуков тихого пения и громыханья посуды, доносившихся из харчевни, ночная тишина казалась почти гнетущей. Начал накрапывать прохладный дождик. Корбетт вздрогнул, когда крыса, выкарабкавшись из кучи отбросов в углу, вдруг заверещала и забила лапами: крупный кот, беззвучно впившись в нее цепкими челюстями, исчез в темноте.

Дома, стоявшие по другую сторону улицы, казались высокой и сплошной мрачной громадой, а еще выше нависало облачное ночное небо: полная весенняя луна внезапно скрылась за грозными дождевыми тучами. Корбетта охватил озноб, и он плотнее закутался в плащ. Он не сводил глаз с узкой полоски света под дверью таверны. Когда же Уотертон выйдет? Или он собирается кутить всю ночь? А может быть, человек, на встречу с которым он спешил, уже там? Корбетт корил себя за глупость: ему нужно было искать ответа на этот вопрос, когда Уотертон еще только заходил в харчевню, а теперь он даже не осмеливался приблизиться к двери.

Тревожные мысли Корбетта неожиданно прервал топот каблуков по мостовой. Из тьмы вынырнули две фигуры в плащах с капюшоном. Одна из них сразу зашла в харчевню, а вторая остановилась в свете ламп возле двери, откинула капюшон и быстро оглянулась по сторонам. Корбетт застыл от волнения — это же де Краон! Англичанин подождал, пока оба посетителя не скроются в таверне, а через некоторое время пересек улицу и прильнул к щелке между оконными ставнями.

Помещение скудно освещали масляные светильники. Корбетт оглядел грязноватый зал и увидел, что рядом с Уотертоном сидят де Краон и его спутник — точнее, спутница. Из-под сброшенного капюшона показались иссиня-черные волосы и лицо, красоте коего позавидовала бы сама Елена Троянская: алебастровая кожа, полные алые губы, огромные темные глаза. Несмотря на плохое освещение, можно было разглядеть, что Уотертон доволен и очень рад своим собеседникам. Он взял девушку за запястья и громко потребовал у трактирщика вина — лучшего, какое имеется в заведении. Корбетту было достаточно увиденного, и он уже собрался уходить, как вдруг чуть не вскрикнул от страха: позади него копошилось какое-то взъерошенное существо.

— Одно только су, — заскулил нищий. — Бога ради, одно только су!

Корбетт всмотрелся в перепачканное лицо и блестящие глаза попрошайки — и, осторожно обойдя его, метнулся прочь и помчался быстрее ветра по грязной неосвещенной улице. Через некоторое время он остановился, чтобы прислушаться — нет ли погони, а потом, с трудом переводя дух, вновь понесся дальше. Несколько раз он сбивался с пути, попадая в грязные закоулки или увязая в забитых нечистотами канавах. Он чертыхался, пробираясь через груды мусора, поскальзываясь и забрызгивая себя помоями. Один раз ему пришлось укрываться от ночного дозора, а в другой раз он сам сбил с ног жалкую нищенку, которая шагнула из тени, чтобы попросить милостыню. Корбетт вытащил кинжал и, держа его прямо перед собой, продолжал бежать — пока наконец не достиг своего пристанища.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Следующее утро Корбетт провел в своей комнате, отослав Ранульфа с пустячным поручением. Ужасы предыдущего вечера истощили его силы. При одной только мысли об устрашающей тишине пустынных ночных улиц, о том, как близок он был к смерти, ему делалось дурно. Невыносимо было думать и о предстоящем возвращении. Корбетт оставался у себя весь день, пытаясь хоть как-то осмыслить те сведения, которыми располагал. Уотертон, наполовину француз, состоял секретарем при королевском совете Англии и, следовательно, был посвящен в тайные замыслы короля Эдуарда; Уотертон вел себя подозрительно, французы явно заискивали перед ним, по ночам он встречался с де Краоном, все свои дела держал в строжайшей тайне и, похоже, обладал сказочным богатством. Но он ли — изменник? И кто та девушка? И каким образом Уотертон мог передавать сведения де Краону из Англии?

Наступили сумерки, и Корбетт встал с тюфяка. Ему хотелось попросить помощи у Ланкастера, но он все еще остерегался доверяться кому-либо. Однако он обратился к скарбничему Ланкастера, попросив его снабдить его кое-чем. Скарбничий удивился, но позволил Корбетту взять то, о чем он попросил. Чиновник спустился по узкой винтовой лестнице в зал — большое помещение под низким потолком с почернелыми балками, с голыми белеными стенами. По обе стороны от стола тянулись скамьи, горело несколько свечей в подсвечниках да угли в заржавелых жаровнях. Французы — как во всеуслышанье заметил Ланкастер — едва позаботились об уюте для английских гостей. В комнатах было грязно, а из кладовки и кухни то и дело долетали причитания: повара обнаруживали, что и того нет, и этого.

Вечерняя трапеза всегда проходила невесело. Ланкастер сердито глядел в тарелку; Ричмонд, в зависимости от расположения духа, или хранил молчание, или хвастался, скучно пересказывая подробности возглавленного им гасконского похода 1295 года, столь плачевно кончившегося и, однако же, столь упорно им прославляемого. Истри, пробормотав «Benedictus», принимался за еду (обычно несвежую, хоть и сдобренную подливами и пряностями) и ни с кем не разговаривал. Уотертон съедал свой ужин быстро, насколько позволяли правила вежливости, а потом откланивался и уходил из-за стола. Так же произошло и в этот вечер: Уотертон кивнул Корбетту, раскланялся перед Ланкастером и удалился.

Корбетт, немного выждав, последовал за ним — той же дорогой, что и вчера. Уотертон и сегодня торопливо шагал к той же таверне. Чиновник, как и вчера, затаился в тени и начал слежку. На сей раз Корбетт наблюдал не только за дверью харчевни, но и постоянно озирался, всматриваясь в сгустившиеся сумерки, однако ничего не увидел и не услышал. Лишь свет и негромкие звуки, доносившиеся из харчевни, нарушали зловещую тишь и уличный мрак.

Наконец явились де Краон и его спутница — и скользнули в таверну, даже не помедлив на пороге и не оглянувшись. Корбетт выждал мгновенье, бесшумно пересек улицу и прильнул к щели между оконными ставнями. У стола сидели Уотертон, де Краон и та девушка. Корбетт глядел на них, но одновременно изо всех напрягал слух, и сердце у него заколотилось. Ему хотелось броситься наутек, бежать от опасности, которая, чуял он, затаилась где-то в тени. Вдруг послышался шорох, и Корбетт обернулся. Попрошайка, стоя на четвереньках и опираясь на деревянные дощечки, завел свою привычную песню: «Одно только су, месье, одно только су». Корбетт запустил пальцы в кошель и медленно протянул нищему монету. Позднее Корбетт сам в точности не мог бы описать, как именно все произошло, хотя случившееся сделалось впоследствии частью его страшных сновидений. Нищий поднял руку и неожиданно выбросил ее к груди Корбетта, сверкнув кинжалом, который прятал под своими лохмотьями. Корбетт успел метнуться вбок, но лезвие задело кольчугу, которая была надета у него под плащом. Корбетт тоже извлек кинжал и нанес нищему удар прямо в обнаженное горло. Тот, выпученными глазами глядя на кровь, хлеставшую ему на грудь, повалился в дорожную грязь.

Корбетт оперся о стену харчевни, силясь унять подступившие к горлу рыданья, и стал осматриваться, но больше никакой опасности не было. Он взглянул на своего несостоявшегося убийцу и брезгливо перевернул его ногой. Не обращая внимания на остекленевшие глаза и на кровавую рваную рану в горле, он обыскал нищего, но ничего не обнаружил. Корбетт снова поднялся и заглянул сквозь ставни, но Уотертон по-прежнему сидел со своими собеседниками, не ведая о мрачной беззвучной трагедии, разыгравшейся под окном харчевни.

На следующее утро Корбетт, убедившись в том, что Уотертон вернулся, отправился испрашивать аудиенции у Ланкастера. Он рассказал графу о своих подозрениях и о том, что произошло накануне. Ланкастер почесал еще не бритый подбородок и воззрился на Корбетта:

— А почему вы ожидали, что нищий на вас нападет?

— Потому что некто, похожий на него, — ответил Корбетт, — умертвил Пера и Фовеля.

— Откуда вам это известно?

— Единственным человеком, который, по словам кабатчика, находился поблизости в ту ночь, был именно попрошайка.

— А как было с Фовелем?

— Его зарезали рядом с домом, где он жил. Кошелек у него забрали, чтобы все подумали на грабителей, но рядом на мостовой валялось несколько монеток. Я долго мучился вопросом почему же смерть застигла его возле его же дома, и причем тут монетки? Единственное правдоподобное объяснение — что он собирался подать милостыню. Любой бы оказался беззащитным перед наемным головорезом, переодетым попрошайкой.

— Но почему этот нищий не прикончил вас в первый же вечер?

— Не знаю, — ответил Корбетт. — Наверное, просто не успел. Я бросился наутек.

Граф грузно опустился на стул и принялся поигрывать золотыми кистями, украшавшими его одежду.

— Так вы думаете, предатель — Уотертон? — спросил он.

— Возможно. Но встречи с де Краоном — еще не измена. Поэтому у нас пока нет никаких доказательств.

— Если мы его поймаем с поличным, то не во Франции, — подытожил Ланкастер. — У нас будут и другие случаи. — Тут он поднял взгляд и улыбнулся. — Мы отправляемся в Англию уже послезавтра.

Корбетт был рад покинуть Францию. Слишком опасно было здесь оставаться. Он ведь убил этого нищего — наемника де Краона, и ясно, что француз не забудет и не простит ему этого. Что до Уотертона, то Корбетт был уже наполовину убежден, что тот — изменник, повинный в смерти по меньшей мере двух осведомителей в Париже и в истреблении английского судна вместе со всей командой. В Англии Корбетту предстоит собрать недостающие улики и отправить Уотертона на эшафот в Элмзе.

Уотертон в свой черед продолжал вести себя так, словно ничего не произошло. Впрочем, он удостоился теплых прощальных слов со стороны французов и еще одного кошелька с золотом от Филиппа. У Корбетта больше не было возможности наблюдать за ним, потому что им с Ранульфом предстояло собираться в путь и помогать остальным. Ланкастер торопил англичан; его внезапное объявление об отъезде должно было застать французов врасплох и тем самым сорвать планы возможного предательства. Седлали лошадей, торопливо навьючивали им на спины сундуки, короба и шкатулки, собранные в самую глухую пору ночи. Одни бумаги Ланкастер распорядился запечатать и спрятать, другие — спалить. Выдали вооружение — мечи, доспехи, кинжалы и арбалеты. Корбетт надел кольчугу, взятую у скарбничего, и, переговорив с Ланкастером, заручился позволением графа ехать посередине колонны.

Английское посольство покинуло Париж в назначенный день, развернув знамена и штандарты, поставив солдат во внешних рядах, а чиновников и секретарей — в середине. Под Парижем, всего в миле к северу от виселиц Монфокона, к ним примкнул французский эскорт, состоявший из шести рыцарей и сорока тяжеловооруженных всадников, вкупе с наемниками. Ланкастер без особой охоты принял их покровительство, но, несмотря на возражения рыцарей, поместил французов там, где сам считал нужным. Наблюдая за сгорбленным длинноволосым графом, Корбетт подумал, что кем бы ни был изменник, это явно не Ланкастер.

Впрочем, предосторожности графа оказались излишними: английским посланникам выпало малоприятное, поспешное, но вполне мирное путешествие к морскому побережью. Когда кавалькада достигла Кале, Корбетт успел вымотаться и натереть себе седлом зад, но все равно очень радовался, что вот-вот покинет Францию. Уотертон держался так же отстраненно и скрытно, как всегда, но ничем не вызывал новых подозрений. Ранульф казался сердитым и насупленным, и Корбетт отнес это за счет всегдашней лени своего слуги, однако у Ранульфа имелись особые причины хмуриться. В Париже он успел вернуться на рю Нель, где жил покойный Фовель, приударить за надменной хозяйкой ночлежки, и полностью насладился плодами своих усилий.

Мадам Арера, как она назвалась, поначалу казалась неприступной, но Ранульф усиленно осаждал ее подарками, ласковыми словами и полными страсти взглядами. Мадам долгое время оставалась холодной и равнодушной, словно прекрасная дама из любовных канцон трубадуров, но постепенно, подобно тому как цветок раскрывает лепестки под лучами солнца, она начинала оттаивать и отвечать взаимностью на напористые ухаживания молодого англичанина. Но конечно, она продолжала ахать и умолять, даже когда Ранульф стаскивал с нее юбки, даже когда она предстала перед ним обнаженной в собственной спальне. Ранульф, не обращая внимания на вздохи и мольбы, стал похлопывать ее по ягодицам, поглаживать по бедрам, грудям и шее, а потом они уже кувыркались и катались по огромной мягкой кровати мадам Арера, и та шумно дышала, вскрикивала и постанывала от сладострастия. И вот теперь Ранульфу пришлось навсегда оборвать эту интрижку; он бросал угрюмые взгляды на своего молчаливого господина, положившего конец его удовольствиям.

Корбетт, не обращая внимания на недовольство слуги, старательно помогал Ланкастеру осуществлять тщательно продуманный план возвращения. Английское судно и сопровождающий военный корабль уже ждали их в порту Кале. Под пристальным взглядом графа англичане, спотыкаясь, всходили на борт, а следом поднимались лошади с поклажей. Ланкастер даже не потрудился поблагодарить французский эскорт: он встал перед ними, плюнул в пыль под копытами их лошадей и, развернувшись, взошел по трапу. В тот же вечер английские корабли отдали швартовы и вышли в Ла-Манш, направляясь к берегам Англии.

Дэвид Тэлбот, йомен, сквайр и наследный владелец процветающих земель и поместий в Херефорде и вдоль пределов Уэльса, скакал что было мочи, спасая свою жизнь. Он все глубже вонзал шпоры в разгоряченные бока своего коня, который несся по изрезанной колеями дороге, пригнув голову и вытянув шею, выбивая подкованными копытами стройных ног облачка белой пыли. Тэлбот повернулся в седле, бросив через плечо быстрый взгляд: за ним наверняка уже снарядили погоню.

Люди Моргана гнались за Тэлботом по этим узким, извилистым валлийским долинам, потому что молодой йомен знал слишком много. Король Эдуард Английский посулил ему золотые горы, если тот привезет ему сведения о зачинщике бунта в Уэльсе, который вел тайные переговоры с французами. И вот теперь у Тэлбота имелись эти сведения, а кроме того, он разузнал имя англичанина-изменника в Эдуардовом совете. Он уже отправил Эдуарду письмо с кое-какими подробностями, но главное известие он доставит самолично и получит заслуженную награду… если только уйдет от погони, если только в службах при замке Моргана уже не обнаружили, что он разгадал, как именно английский шпион посылал сведения лорду-изменнику в Уэльс.

Надо спастись, ускакать прочь из этих коварных долин, зажатых между холмами, заросшими утесником, — там, за кустами, могли укрываться лучники Моргана. Валлийцы знали эти дороги через долины как свои пять пальцев, Тэлбот и раньше наблюдал, как они предупреждают друг друга, как по холмам загораются сигнальные огни. Тэлбот снова оглянулся — и сердце у него замерло: он увидел на другом конце долины своих преследователей в развевающихся черных плащах, грозивших нагнать его. Тэлбот припал к шее коня, подгоняя его и словами, и жестокими, уже обагренными кровью шпорами. Вот уже показался выход из узкой долины, и Тэлбот, издав вопль облегчения, приподнялся в седле, — и потому смерть наступила мгновенно. Тонкая острая проволока, натянутая поперек устья долины, рассекла ему шею, и голова, разбрызгивая кровь, мячом покатилась в дорожную пыль.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Корбетт ждал у двери комнаты в дальнем конце одного из беленых коридоров, которые отходили от большого зала в Вестминстерском дворце. Он уже не один раз оглядывался и вперялся в деревянный потолок или подходил к окну, чтобы приоткрыть ставень и посмотреть на королевские сады, уже начинавшие цвести под теплым весенним солнышком. Прошло около двух недель с тех пор, как Корбетт достиг Дувра и доехал до Лондона, но там его внезапно подкосила лихорадка, у него болела и голова, и все тело. Ланкастер поместил его у себя, велев поправляться, а сам со свитой отправился с донесением к королю.

За Корбеттом несколько дней кряду присматривал заботливый, как никогда, Ранульф, который всегда начинал тревожиться, если его господин хворал, ибо, случись тому умереть, он лишился бы куска хлеба. Позвали лекаря, и тот хотел было пустить больному кровь — по его словам, для того, чтобы вместе с нею вышла лихорадка, а заодно успокоились бы зловредные соки. Когда же Корбетт пригрозил перерезать ему глотку, лекарь мгновенно придумал другой способ исцеления: он велел прикладывать к животу английского чиновника камень нефрит и потчевать его травяным отваром из дикой петрушки, укропа, имбиря и корицы. Названные ингредиенты следовало истолочь в кашицу, а подавать варево, смешав с горячим вином. Корбетт уснул, обливаясь потом, в его сны вторгалась лихорадка и кошмары, где он заново переживал ужас, который испытал в Париже, умертвляя попрошайку-убийцу.

Потом он пробудился — ослабевший, но уже не объятый жаром. Лихорадка прошла. Снова явился лекарь, искренне подивившись тому, что предписанное им средство сработало, пробормотал Ранульфу новые наставления, взял солидную плату и поспешно удалился, видимо опасаясь, как бы больному внезапно не сделалось хуже. Вскоре к Корбетту вернулись силы, а несколько дней спустя он получил королевское предписание явиться в Вестминстер. И вот теперь Корбетт гадал, сколько еще придется ждать, вслушиваясь в звуки, долетавшие из палаты, где Эдуард уже давно произносил пламенно-гневные речи. Наконец, двери распахнулись, и король самолично пригласил Корбетта войти. Смущенный секретарь за столом, пытаясь скрыть тревогу, внимательно разглядывал свои записи, а в кресле восседал Ланкастер, слегка подавшись вперед, чтобы не затекало изуродованное плечо.

И король, и его брат были облачены в скромные темные одеяния — сюрко и плащи; единственной уступкой моде были усеянные драгоценными каменьями броши, застежки и тяжелые перстни. Да и сам зал напоминал больше походный шатер в военном лагере: покрытые пятнами гобелены висели криво, железный подсвечник на стене был перевернут, грязный тростник на полу сбился в кучи. По делано терпеливому выражению на лице Ланкастера и по красноватым пятнам на скулах короля Корбетт догадался, что между властительными братьями велись жаркие споры.

Король отпустил секретаря, воззрился на Корбетта и махнул ему рукой, приглашая сесть на скамью возле стены.

— Садитесь, садитесь, мастер Корбетт, — прорычал он. — Не думаю, что у вас имеются для меня новости получше. Поездка во Францию обернулась фарсом, Филипп обхитрил, оскорбил вас и выставил на посмешище. Вы ничего не узнали и ничего не услышали, кроме издевок. Боже мой, да вы удрали, как побитые щенки, поджав хвосты!

— Ваше Величество, — медленно заговорил Корбетт, — а чего еще вы ожидали? Простите меня за откровенность, но я сомневаюсь, что мы сможем поймать шпиона во Франции. Ведь он здесь — в вашем совете.

Эдуард бросил сердитый взгляд на Корбетта, но тот продолжал:

— Во-первых, — он начал загибать пальцы на руке, — мы умертвили наемника, убившего Фовеля и, возможно, Пера. Во-вторых, мы точно знаем, что Уотертон под подозрением. — Корбетт кивнул в сторону Ланкастера. — В ходе нашего путешествия в Англию я дал графу подробный отчет. Наконец, мы убедились в том, что Филипп в самом деле строит против нас козни и захват Гаскони — только часть его замысла.

Король с усталым видом опустил голову на руки.

— Простите меня, — пробурчал он, поднимая глаза. — Вы, Корбетт, и ты, брат мой Ланкастер, — единственные люди, кому я могу довериться. — Он бросил Корбетту засаленный пергамент. — Донесение от Дэвида Тэлбота, сквайра и королевского слуги. Это последнее письмо, присланное им. Пять дней назад его обезглавленное тело нашли у входа в одну из долин Уэльса: еще одна смерть на счету Филиппа.

Корбетт стал медленно читать письмо Тэлбота, написанное неуклюжим, грубым почерком.

«Дэвид Тэлбот, сквайр, Его Величеству Эдуарду, королю Англии, шлет пожелания здоровья и поклон. Довожу до Вашего сведения, что я с великим прилежанием занимался Вашими делами в Уэльсе и в графстве Гламоргане. Довожу также до Вашего сведения, что я внимательно следил за замком и слугами лорда Моргана и что названный лорд Морган, несмотря на то, что недавно вошел в мир с королем, участвует с заговоре с чужеземными врагами короля. Я видел, как к побережью подходят французские корабли и кое-кто с этих кораблей на гребных лодках доплывал до берега, и их вводили в замок лорда Моргана. Я провел собственный розыск и обнаружил, что принимал лорд Морган у себя и вестников от недовольных лордов из Шотландии. Сдается мне, Ваше Величество, что лорд Морган по-прежнему враждебен к Вам и что он сносится с врагами Вашими как здесь, так и за морем. А главное лицо, за всем этим стоящее, — это, как Вы знаете, Филипп Французский, каковой намеревается изничтожить Вашу вотчину во Франции и взволновать на мятежи против Вас Шотландию, Уэльс и Ирландию. Также считаю нужным доложить Вам, что я видел, как с тех французских кораблей сгружают оружие, и что у лорда Моргана имеются недавно обретенные богатства. Ваше Величество, прошу Вас вмешаться, иначе Вы потерпите большой урон. Да хранит Вас Господь. Писано в Пите, в марте года 1296».

Корбетт поглядел на Эдуарда:

— А кто этот Морган?

— Один валлийский лорд. Он недавно воевал с графом Глостерским, сдался и вошел в мир со мной.

Корбетт взглянул на измученное лицо Эдуарда:

— Так почему бы его не схватить как изменника?

— Это же только молва, — раздраженно возразил король. — У нас нет никаких доказательств, кроме писем Тэлбота. А самого Тэлбота уже нет в живых.

Ланкастер поднялся и, шаркая, подошел к раскрытому окну.

— Вот что, — сказал граф спокойным голосом. — Все это — предвестники. Пер, Фовель, Тэлбот, французский след в Уэльсе, все это — лишь предвестники большого предательства. Нужно найти этого предателя, и тогда мы сможем искоренить самую измену.

Воцарилась тишина: Эдуард взглянул на брата.

— Уотертон! — резко отчеканил король. — Наверняка предатель — Уотертон: мать у него была француженка, а сам он чересчур богат даже для сына состоятельного купца. Кроме того, отец Уотертона принадлежал к сторонникам де Монфора.

Корбетт распрямился и бросил быстрый взгляд на короля. В 1265 году де Монфор, знаменитый зачинщик восстания против Генриха III, отца нынешнего короля, потерпел окончательное поражение в битве при Ившеме, и тем было покончено с кровавой междоусобной войной. Лондон и особенно тамошние купцы были горячими приверженцами де Монфора. Из них сотни погибли или подверглись наказанию за свои мятежные взгляды. Эти застарелые раны до сих пор гноились. И Корбетту больше других это было известно: несколько лет назад Эдуард уже поручал ему найти и истребить заговорщиков — поборников покойного Монфора.

— Ваше Величество, — вмешался Корбетт, — у нас достаточно улик! Велите схватить Уотертона и положить конец его измене.

— Легко советовать, — возразил Эдуард. — А как же доказательства? Они вам не нужны?

— Нет.

— А что, если вы не правы? Что, если Уотертон — лишь пешка? Не забывайте, он ведь из домочадцев Ричмонда и сам граф рекомендовал его мне в секретари, — а тот же граф загубил мое войско в Гаскони!

— Значит, вы подозреваете графа Ричмонда? — спросил Корбетт.

— Он владеет землями во Франции, да и Бог один ведает, как он умудрился загубить мое войско.

Эдуард поднялся с места и стал вышагивать по залу.

— Французы, — продолжал он, — напали на Гасконь в 1293 году. Осенью 1294 года Ричмонд высадил и разместил мое войско в Ла-Реоли. Весной 1295 года французы осадили этот город, и через две недели — две недели! — Ричмонд бросил на произвол судьбы и город и войско!

— Ваше Величество полагает, что предатель — Ричмонд? — спросил Корбетт.

— Возможно, вполне возможно, — ответил Эдуард.

— Если изменник находится здесь, в Вестминстере, — встрял Ланкастер, — то как же он сносится с французами? Ведь у Филиппа нет посланников в Лондоне, а все порты и корабли обыскиваются. Ни один из наших людей во французских портах не замечал, чтобы кто-нибудь обменивался письмами.

— Может быть, они действуют через Уэльс или Шотландию? — с надеждой предположил Корбетт.

— Нет, — возразил король. — Сведения передаются слишком быстро. Похоже, Филипп узнает о моих замыслах за считанные дни. Нет, — повторил король, — сведения передают прямо отсюда!

— А шлют ли отсюда какие-нибудь письма во Францию? — спросил Корбетт.

— Конечно, — ответил Эдуард. — Официальные письма Филиппу, а также письма заложникам.

— Заложникам?

— Ну да. Когда Ричмонд сдался, некоторые рыцари сумели откупиться, лишь предоставив французам заложников вместо себя, — в основном своих детей. И теперь эти рыцари все время им пишут.

— А кто-нибудь из этих рыцарей служит в совете или причастен делам совета?

— Нет, — ответил король. — Только Тюбервиль, Томас де Тюбервиль. Барон из Глостершира. Он рыцарь палаты и начальник гвардии.

— А он может подслушивать?

— Нет, — сказал Эдуард. — Никто не смог бы подслушивать через дубовые двери и каменные стены. Вдобавок Тюбервиль ненавидит французов — это ясно из его писем.

— Откуда об этом известно Вашему Величеству?

— С его писем, как и со всех прочих, снимаются копии. Они хранятся в Канцелярии.

— Довольно! — нетерпеливо вмешался Ланкастер. — Довольно разговоров! Все указывает на Ричмонда. Хорошо бы нам схватить его самого, и Уотертона, и Тюбервиля, и всех, кто ему близок, в придачу, да и бросить в темницу!

Эдуард снова встал и зашагал по залу.

— Нет, — возразил он. — Еще не время. — Он протянул руку к Корбетту. — Вы должны расследовать то, о чем нам стало известно. Для начала вы навестите лорда Моргана в Уэльсе и зададите ему кое-какие вопросы по существу.

Корбетт сник — но, взглянув в холодные, усталые глаза короля, сразу понял, что любые возражения встретят беспощадный отпор.

На следующий день Корбетт с Ранульфом уже собирались в путь. Ранульф протестовал, но Корбетт строго приказал ему выполнить все распоряжения, так как им понадобятся одежда, оружие, продовольствие и лошади. Сам Корбетт отправился побродить по улицам: ему хотелось поразмышлять в одиночестве, обдумать недавнюю беседу с королем. Он вышел на Чипсайд — эта широкая дорога, тянувшаяся с востока на запад, служила главной торговой улицей города: там находились и Зерновой рынок, и бойни, и тюрьма Тан, и Большой акведук, снабжавший весь город водой.

Под навесами для защиты от яркого солнца шла бойкая торговля всякой всячиной — от чулок или свежего хлеба, только что из печи, до пары позолоченных шпор или атласной рубашки с батистовыми кружевами. Показалось похоронное шествие, возглавляемое монахом — безмолвным, мрачным, в темном одеянии, с тоскливым взглядом из-под капюшона. Следом шли скорбящие родственники, а в конце процессии несколько человек несли на плечах гроб с усопшим. До Корбетта донесся женский плач и низкий собачий вой. Подобное зрелище совсем не вязалось с таким солнечным днем. Всюду толпился народ, правоведы в меховых плащах спешили в Вестминстер, крестьяне в коричневых или зеленых рубахах что есть силы пихали свои повозки к рынкам, не обращая внимания на насмешки голодранцев, норовивших что-нибудь стянуть. С цоканьем прошла колонна верховых лучников, сопровождая пеших узников: руки несчастных были привязаны к седлам, а лодыжки скованы цепями.

По улице изящной поступью прошла куртизанка с накрашенным лицом и выщипанными бровями. Чтобы не выпачкать отороченное кружевами платье, она приподняла подол рукой в красной бархатной перчатке. Женщина бросила притворно застенчивый взгляд на Корбетта и пошла дальше. Шум и толкотня усиливались — торговцы дергали его за рукав и оглушительно нахваливали свой товар. Корбетт уже пожалел, что решил побродить по городу, и стал проталкиваться сквозь толпу к прохладному погребку «Пустельга в шлеме».

Это оказалась грязная таверна с низким деревянным потолком, столы стояли где попало, а вдоль стен выстроились рядами огромные чаны и бочки. Корбетт попросил эля и миску рыбной похлебки: обычно, когда он ел в одиночестве, ему легко думалось. Ему не давало покоя то, что он узнал: несмотря на победы, одержанные в Шотландии, король изнывал от тревоги, мечась, словно пес на цепи, бросаясь на тени и хватая зубами воздух. Корбетт понимал причину такой тревоги, но он знал точно, что врага можно изловить лишь путем тщательных расспросов и умозаключений, опирающихся на законы логики. Корбетт задумчиво отхлебнул из кружки и составил в уме перечень пунктов касательно изменника:

Первое. Предатель — в числе приближенных короля Эдуарда.

Второе. Предатель располагает неким хитрым средством быстро передавать сведения французам, незаметно для Эдуардовых ищеек и соглядатаев.

Третье. Предатель, по-видимому, входит в число домочадцев графа Ричмонда, который всего несколько месяцев назад потерпел позорный крах при попытке отстоять Гасконь, — а именно в ту пору, по мнению короля, и началась утечка важнейших сведений к французам.

Четвертое. Будет только справедливо, если Корбетт начнет опрос с домочадцев Ричмонда, имеющих какое-либо отношение к королевскому совету.

Корбетт улыбнулся сам себе. У него улучшилось настроение: решив, что нужно делать дальше, он вышел из харчевни и отправился к себе, в дом на Темз-стрит. Ранульф удивился, впервые за много недель увидев улыбку на лице господина, и немедленно воспользовался его расположением, отпросившись «по делу». Корбетт, рассеянно улыбаясь, кивнул, и Ранульф быстро унесся прочь, пока хозяин не передумал. «Делом» было давно задуманное соблазнение одной красотки, а Корбетт в любую минуту мог заподозрить, что что-то не так. Ранульф с грохотом сбежал по лестнице, а вослед ему уже раздавались жалобные звуки флейты, на которой его господин всегда играл, пытаясь разрешить какую-нибудь заковыристую задачку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На следующий день Корбетт снова отправился в Вестминстерский дворец. Ему хотелось побеседовать с графом Ричмондом, но «милорд, — как сообщил ему надменный сквайр, — отсутствует, выполняя тайное поручение Его Величества». Тогда Корбетт решил отискать Тюбервиля, но и того не оказалось на месте: он отлучился в город по делам, — и Корбетту ничего не оставалось, как слоняться по дворцу. Он прогулялся к церкви аббатства, любуясь теплым солнечным светом и наблюдая за каменщиками, которые сновали будто муравьи по лесам, возведенным у северной стены. Корбетта всегда поражали эти волшебники, колдовавшие с камнем. Он с восхищением переводил взгляд с ажурной каменной резьбы на огромных ухмыляющихся горгулий с личинами не то людей, не то собак, не то грифонов и прочих чудовищ. Пробили монастырские колокола, созывая к молитве, и Корбетт снова направил стопы к Большому залу.

Там уже толпились законники, чиновники, просители и истцы. Были там и шерифы из разных графств, явившиеся предоставить отчеты для пасхальной проверки, и королевские управляющие из графства Корнуолл — в пышных нарядах, запыленных и перепачканных в дорожной грязи. Они выглядели страшно утомленными и просили указаний, странно, в нос, выговаривая слова. Корбетт огляделся по сторонам, отметил про себя, сколько штрихов осталось на одной из дневных свечей, и, покинув зал, зашагал по пустым коридорам, зажатым меж каменных стен, в палату заседаний совета.

Тюбервиля он в конце концов застал в его комнате. Мужчина тридцати или тридцати пяти весен от роду, с коротко стриженными светлыми волосами и узким худым лицом, Тюбервиль обладал внешностью прирожденного вояки. Он казался бы хищником, беспощадным убийцей, если бы не полные губы и живые, настороженные глаза. На нем была кольчуга, в поверх нее — длинное белое сюрко, изукрашенное королевскими гербами Англии и перетянутое крепким кожаным поясом с мечом и кинжалом в ножнах. Когда Корбетт вошел, Тюбервиль стоял у окна. Ставни были распахнуты, чтобы внутрь, в тесное и пыльное караульное помещение, проникало больше света. Единственными предметами обстановки здесь были стол и две скамьи, стоявшие вдоль стены. Пол был каменный, голый, а стены покрывала местами отслоившаяся известка.

При появлении Корбетта Тюбервиль оглянулся и на его вопрос: «Сэр Томас Тюбервиль?» буркнул: «Он самый».

— Меня зовут Хьюго Корбетт, я старший секретарь Канцелярии. И послан к вам по особому делу короля.

— Что еще за особое дело?

— Я расследую недавний разгром в Гаскони.

Корбетт заметил, как глаза рыцаря сузились от гнева.

— А у вас имеется письменное предписание, разрешение на эти расспросы? — спросил Тюбервилль.

— Нет, — ответил Корбетт. — Вам оно непременно нужно? Что ж, я могу — мы можем — сейчас же отправиться к королю и поговорить с ним.

Лицо Тюбервиля вдруг расплылось в почти мальчишеской улыбке.

— Садитесь. — Он жестом указал Корбетту на скамью, налил вина в две оловянные кружки и снова подошел к Корбетту. — Держите, — проговорил он. — Прошу меня простить, если я был груб.

Корбетт принял вино.

— Не стоит извинений, — ответил он. — Быть может, это примета наших дней?

Тюбервиль пожал плечами, сел и отхлебнул вина.

— Каковы будут вопросы, мастер Корбетт?

— Вы находились вместе с графом Ричмондом во время прошлогоднего похода на Гасконь?

— Да, — ответил Тюбервиль. — Мы отплыли из Саутгемптона и высадились в Бордо. Ричмонд выстроил колонну, и мы двинулись в глубь суши, чтобы занять городок Ла-Реоль с его замком. Вы, вероятно, помните, — продолжал Тюбервиль с горечью, — что проклятые французы уже захватили несколько приграничных крепостей и их войска тоже продвигались в глубь области. Ричмонд же просто сидел и выжидал — он не пытался втянуть французов в сражение, а просто оставался в городе. — Тюбервиль пожал плечами. — Это было неизбежно. Французы увидели, что область брошена на произвол судьбы, и их войска беспрепятственно прошли в герцогство. — Тюбервиль немного помолчал, глядя в кружку. — Ричмонд даже не пошевелился, замер, как перепуганный кролик. Французы окружили город рвами и засадами, чтобы перекрыть дороги. Приволокли осадные орудия — мне запомнилась одна такая махина, французы называли ее Le Loup de Guerre — «Боевой волк». Они начали обстреливать город зажигательными ядрами и огромными камнями. Мы не могли вырваться оттуда, король не мог прислать нам помощи, и потому Ричмонд решил сдаться.

— И не было никаких попыток совершить вылазку? — спросил Корбетт.

Тюбервиль поджал губы, а потом улыбнулся:

— Была. Я ослушался приказов. Во время переговоров между Ричмондом и французами я возглавил вылазку, собрав отряд из шестидесяти вооруженных воинов и конных лучников.

— И что произошло?

— Нас отбросили назад. Французы были в ярости, Ричмонд тоже. Граф грозил казнить меня как изменника — за то, что я сорвал переговоры. Я же указал ему на то, что сами эти переговоры суть измена, и тогда Ричмонд велел арестовать меня.

Тюбервиль встал и налил себе еще вина. Корбетт внимательно за ним наблюдал.

— А что происходило во время капитуляции? — спросил он.

Тюбервиль, вертя в руке кружку, продолжал созерцать вино.

— Французы, черт их побери, требовали, чтобы мы покинули Ла-Реоль, и мы покинули город, оставив валяться в грязи наши знамена и штандарты, а французы выстроились вдоль дорог, так что мы проходили сквозь их строй, под глумливую музыку их труб и барабанов.

Корбетт заерзал на скамье.

— Но ведь вернулись вы с большим почетом, сделавшись начальником королевской гвардии, и ныне отвечаете за охрану короля и его совета?

— А! — Тюбервиль улыбнулся. — Когда мы воротились в Англию, король прочел донесения о походе и, невзирая на протесты Ричмонда, назначил меня на этот пост. — Тюбервиль обернулся и посмотрел в узкое стрельчатое окно. — Мне пора: я должен навестить караул и убедиться в том, что ничто не угрожает нашему августейшему государю.

Корбетт уловил легкую иронию последней фразы и улыбнулся в ответ. Ему понравился этот человек: настоящий воин, жестковатый, ироничный, но неожиданно ранимый.

— Последний вопрос — прежде чем вы удалитесь, — попросил Корбетт. — Какие условия выставили французы, выпуская вас из Ла-Реоли?

— Заложники!

Корбетт увидел ярость в глазах рыцаря.

— Они потребовали заложников?

Тюбервиль кивнул:

— Да, Ричмонд, я и другие военачальники вынуждены были обещать, что отправим наших родных в Париж гарантами мира, чтобы, пока не разрешены теперешние трудности, у нас не было соблазна затеять в Гаскони войну против французского короля, — пояснил он.

— И кого вы отправили в Париж?

— Двоих сыновей. — Ответ прозвучал отрывисто и горестно, но Корбетт заметил ненависть, мелькнувшую в глазах Тюбервиля.

— А Ричмонд?

— Ричмонд? Он послал свою дочь.

— Вы пишете сыновьям?

— Да, письма отправляются туда через Канцелярию, в их мешках. Ричмонд тоже шлет письма, а все копии хранятся в Палате грамот.

— Вам не нравится Ричмонд?

Тюбервиль бросил удивленный взгляд на Корбетта.

— Будь на то моя воля, — ответил он, — я бы отдал этого несведущего лорда под суд как изменника.

Он поднялся, коснулся Корбеттова плеча и вышел из комнаты.

Чиновник вздохнул, встал и тоже направился к выходу. Ему не терпелось допросить Ричмонда, но ведь граф — кузен самого короля, и что, если тут ошибка? Корбетт закусил губу и решил, что с этим придется повременить. Тем не менее Ричмонд вызывал у него сильные подозрения, он ощущал какой-то зуд, будто от старой раны, и понимал, что не обретет покоя, пока не разгрызет этот орешек. Он вспомнил, что Тюбервиль упоминал о копиях писем, и решил, что узнает о Ричмонде кое-что новое, ознакомившись с содержанием писем, которые тот слал дочери в Париж.

Корбетт покинул дворец и вышел во двор, большую часть которого занимали королевские конюшни, различные службы, кузница, навозные кучи и огромные амбары с овсом, ячменем и соломой. Лошади — здоровенные боевые кони, вьючные лошадки, мулы и одинокая кляча — паслись на воле, пока их не выводили или не сгоняли обратно в стойла. Конюхи, грумы и кузнецы кричали и бранились, заглушая своими возгласами даже грохот молота о наковальню и хриплое конское ржанье. Корбетт осторожно пересекал двор, не сводя глаз с пятившейся на него лошади, норовившей взбрыкнуть. Он толкнул неприметную боковую дверь и зашагал по холодному беленому коридору, который вел к задним помещениям дворца и к веренице палат, где хранились документы королевского архива.

Корбетт постучал в обитую железом дверь, и его впустил секретарь с высокомерным лицом.

— Что вам нужно?

— Я — Хьюго Корбетт, старший секретарь Канцелярии.

— Ставленник Бёрнелла?

— Если угодно. А вы кто такой?

— Гороноди ап Рис, старший секретарь Хранилища.

Корбетт застонал про себя. Нет людей более назойливых и докучливых, подумал он, чем эти напыщенные секретари, облеченные хотя бы малой властью, которые ведут себя как мелкие деспоты.

— Найджел Кувиль здесь? — с надеждой спросил Корбетт.

— Я здесь, — раздался откуда-то из глубины скрипучий голос, и Корбетт поспешил на этот звук мимо напыщенного секретаря.

— Неужели Корбетт? — Морщинистое лицо старика расплылось в приветливой улыбке, он схватил Корбетта за плечи холодными костлявыми руками с набухшими жилками. — Ты бы почаще заглядывал, — проговорил он с мягким укором. — Ведь старику приятно, когда его навещают бывшие ученики. — Он повернул голову, чтобы Ап Рис тоже мог его слышать. — Особенно — лучшие из лучших! Пойдем. — И он повел Корбетта в свою маленькую каморку.

Та была уставлена ларями, сундуками и большими кожаными мешками, а на полках, тянувшихся от каменного пола до почернелого деревянного потолка, теснились аккуратно скрученные свитки, снабженные каждый своим ярлыком с указанием года царствования и месяца, в который данный документ был выпущен. Посреди комнаты стоял дубовый стол со скамьями по обеим сторонам. Корбетт уловил знакомый и любимый запах красного воска, стареющего пергамента, пемзы и высохших чернил.

— Что же вам все-таки нужно? — снова раздался докучный голос ап Риса, просочившегося вслед за ними.

— Мне нужны кое-какие письма, — ответил Корбетт. — Письма, которые граф Ричмонд отсылал своей дочери, что живет заложницей при дворе Филиппа Красивого в Париже.

— Не имеете права! — рявкнул ап Рис.

— Имею — и права, и полномочия, — устало возразил Корбетт. Он повернулся к Найджелу Кувилю. — Скажите этому напыщенному глупцу, — продолжал он, — что если мне не выдадут писем, написанных Ричмондом и другими людьми к родственникам, удерживаемым в заложниках при французском дворе, то я возвращусь сюда с его королевским величеством, и тогда мы продолжим беседу.

— Мастер ап Рис, — ответил Найджел, — родом из Гламоргана. Он всегда твердит мне, что там все принято делать иначе.

Корбетт оглянулся и вгляделся в длинное узкое лицо валлийца.

— Значит, вы знаете лорда Моргана?

— Знаю, — ядовитым тоном ответил ап Рис. — Но я — верный подданный короля и доказал это за годы служения короне.

— Так докажите это еще раз, мастер ап Рис, и принесите, пожалуйста, письма!

Ап Рис искоса бросил взгляд на Корбетта и уже собирался ответить отказом, но передумал, передернул плечами и подошел к большому кожаному мешку, где хранились документы. Он развязал красный шнур с золоченой кистью, высыпал содержимое мешка на стол и принялся перебирать кипу свитков и кусков пергамента. Наконец он взял один из документов, изучил прикрепленный к нему ярлык и, слегка фыркнув, вручил его Корбетту:

— Вот. Выносить нельзя. Можно читать только здесь.

Корбетт подмигнул Кувилю и, усевшись за дубовый стол, принялся изучать свиток.

Манускрипт состоял из небольших листов пергамента, подшитых друг к другу, и все письма были переписаны лиловыми чернилами, одной секретарской рукой. Корбетт догадался, как это делается: каждый пишет, или писал, свое письмо сам, а затем передавал его в Архив, чтобы там письмо изучили и убедились, что нигде не содержится сведений, наносящих урон короне. После этого королевский секретарь аккуратно переписывал письма, так что, когда письма отсылались во Францию, запечатанные в особый, красной испанской кожи, мешочек, копии, сшитые между собой бечевкой, оставались здесь на хранение.

Корбетт быстро просмотрел листки и почувствовал волну сострадания: письма, всегда короткие, были полны слез и горя: ведь это родители писали детям, брат — брату, кузен — кузену. Одним из самых длинных посланий было письмо Тюбервиля сыновьям. В этом письме, датированном январем 1295 года, а именно днем святого Гилария, сквозила боль и ненависть к врагу. Тюбервиль выражал сожаление, что они порознь встречали Рождество, но сообщал, что купил им в подарок медальоны со святым Христофором, волкодава по имени Николас, и обещал, что, когда они наконец вернутся, он отметит это событие большим пиршеством в какой-нибудь местной таверне. Корбетт выискал письмо Ричмонда к дочери, и оно оказалось полной противоположностью письму Тюбервиля. Похоже, отношения графа с дочерью были прохладными: он писал ей скупо, сухо, и — что самое любопытное — туманно ссылался на некое «тайное дело».

Довольный, Корбетт снова свернул пергамент и вернул его ап Рису.

— Благодарю, — улыбнулся он Кувилю и кивнул. — До встречи, желаю вам всего хорошего.

Старик улыбнулся, обнажив беззубые десны, Корбетт ласково дотронулся до его щеки и вышел из хранилища в коридор. Корбетт охотно бы отдал месячное жалованье в обмен на разгадку тайны Ричмонда. Будь его воля — он сейчас же допросил бы графа, не обращая внимания на то, что этот заносчивый вельможа приходится родней самому королю.

Когда Корбетт возвратился на Темз-стрит, уже стемнело, возле некоторых домов зажгли и вывесили светильники. Гуляки, одурев от дешевого эля и от собственного веселья, гурьбой высыпали из кабаков, оглашая улицы громкими воплями. Корбетт нащупал рукоять кинжала, заткнутого за пояс, и осторожно прошел мимо бражников. Те осыпали его бранью, но он протиснулся через их толпу и наконец облегченно вздохнул, добравшись до дома и взойдя по темной винтовой лестнице. Дома явно удрученный Ранульф зажигал свечи. Корбетт полюбопытствовал, как у его слуги дела, но в ответ услышал лишь невнятное бормотанье. Корбетт тихонько улыбнулся: раз Ранульф не в духе, за ужином, состоявшим из вина и холодного мяса, его ожидает гробовая тишина.

Корбетт этим нисколько не огорчился, и, когда со стола было убрано, он предоставил Ранульфу полную свободу действий, а сам достал из большой шкатулки поддон для письма и принялся излагать на кусочке пергамента свои подозрения и заключения.

Первое. В совете Эдуарда есть изменник, который выдает секреты французам и сносится с врагами короля в Уэльсе.

Второе. Уотертон, секретарь, — наполовину француз, а отец его являлся сторонником графа Симона де Монфора, давнего недруга короля Эдуарда. Хотя де Монфора казнили тридцать лет тому назад, его память по-прежнему чтят во многих местах, особенно в Лондоне.

Третье. Уотертон, похоже, очень богат; в Париже он вел себя подозрительно, Филипп явно ему благоволит, а кроме того, с ним тайно встречался главный шпион французского короля Амори де Краон.

Четвертое. Королю Уотертона рекомендовал граф Ричмонд, у которого тот служил прежде. Ричмонд позорно проиграл войну в Гаскони; он тоже полуфранцуз и входит в королевский совет.

Корбетт еще раз просмотрел перечень и вздохнул. Так-то оно так, подумал он, но до сих пор без ответов остаются важные вопросы:

1. Кто этот изменник? Один ли это человек или, может быть, несколько?

2. Как этот изменник сносился с французами?

Корбетт сидел, уставившись в пергамент, до тех пор, пока свечи почти не догорели. Наконец он отбросил его в сторону: логика бессильна, когда недостает фактов. Он снял нагар со свечей и улегся на кровать. В голове продолжала вертеться какая-то недодуманная мысль, но он сам никак не мог понять, о чем. И вдруг, уже почти засыпая, Корбетта озарило: он вспомнил, что все те письма, что он держал в руках днем, были переписаны знакомым почерком; одновременно в памяти всплыла встреча с Уотертоном в секретарской комнате в Париже, и он осознал, что переписчиком писем к заложникам был не кто иной, как Уотертон.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

На следующий день Корбетт отправил хмурого Ранульфа в Вестминстер кое-что разузнать. Когда слуга возвратился — причем в куда более радостном расположении духа, — уже почти стемнело.

— Граф Ричмонд, — бодро доложил он, — был в центральных графствах в числе посланников, встречавшихся с шотландцами для тайных переговоров. Он будет в Вестминстере завтра вечером.

Корбетт, оставшись доволен таким известием, следующие два дня целиком посвятил своим делам. Ему требовалась кое-какая одежда; нужно было подписать договор с ювелиром, у которого хранились Корбеттовы деньги. А еще он пошел вместе с Ранульфом на медвежью травлю в Саутуорке, но от этого зрелища его одолела тошнота, и он отправился смотреть неподалеку миракль «Сотворение мира», который игрецы представляли на помосте из длинных досок, переброшенных через десяток телег.

Сюжет действа был известный и потому скучный, зато Корбетт с любопытством разглядывал различные театральные приспособления: здоровенные бурдюки, наполненные водой, приготовленные, чтобы изображать всемирный потоп; ковчег, двигавшийся по сцене, и медные хлопушки, призванные изображать и раскаты грома, и глас Божий. Корбетт смотрел и дивился, но не отнимал руки от кошелька и краешком глаза следил за воришками и карманниками, которые слетались на подобные представления, как мухи. Толпа собралась огромная: тут были и студенты, и чиновники в шерстяных одеяниях, и купцы в бобровых шапках, и дамы под прозрачными покрывалами, и придворные щеголи в отороченных горностаевым мехом плащах.

Корбетт пошел дальше, не слишком встревожившись из-за того, что Ранульф бесследно исчез. Он купил у булочника горячий пирожок и теперь медленно пробирался через толпу, наслаждаясь яркими красками и теплом и одновременно насыщаясь сочным, пряным мясом. Он зашел в несколько лавочек, остановился послушать, как коробейник нахваливает свои товары, в числе коих, к сведению изумленных слушателей, были и аспид, укусивший царицу египетскую Клеопатру, и крайняя плоть Моисея, и прядь волос Самсона. Корбетт, подчинивший свою жизнь разуму и холодной логике, всегда веселился, слушая подобные нелепости.

К тому времени, когда он добрался до дома, уже сгустились сумерки. Он медленно поднимался по лестнице и вдруг замер у двери, удивившись, что из-за нее доносятся крики и визги. Он тихонько толкнул дверь, приотворив ее, и сквозь щелку увидел Ранульфа в чем мать родила, резвившегося с молодой девицей. Она вертелась и извивалась, ее распущенные рыжие волосы наполовину скрывали белое тело, льнувшее к Ранульфу, а лицо выражало неизъяснимое удовольствие: глаза закрыты, а на полуоткрытых губах замер стон наслаждения.

Корбетт отпрянул от двери, злой на самого себя и на Ранульфа. Бесшумно, на цыпочках, он спустился по лестнице, снова вышел на улицу и нырнул в теплое чрево ближайшей харчевни. Он уселся за столик возле большого очага, где горели сосновые дрова, и попытался забыть случайно подсмотренную картину. Он ощущал вину, досаду и странную зависть. Женщин он боялся: он дважды любил, и обеих возлюбленных похитила смерть. Одна — его жена — умерла от лихорадки, а другую — прекрасную Элис, государственную изменницу, — он сам выдал королю. Корбетт еще ниже опустил лицо над кружкой эля, надеясь, что никто не заметит слез, уже обжигавших ему глаза. Один только Бог ведает, как он тоскует по обеим любимым, какую болезненную пустоту они оставили в его душе. Мысленно он говорил сам себе: «Корбетт, холодный, расчетливый чиновник, ты похож на механическое устройство для театра: такой же исполнительный, исправный, только вот жизни в тебе нет!»

Наконец, он возвратился домой, слегка захмелев от эля и от жалости к самому себе. Он с подозрением поглядел на Ранульфа, но смущение помешало ему упомянуть о том, что он подсмотрел. Вместо этого Корбетт наказал своему слуге, у которого уже слипались глаза, доставить весточку графу Ричмонду в Вестминстер, непременно дождаться самого графа и вернуться с ответом, каков бы тот ни был.

На следующий вечер Корбетт работал у себя в маленьком кабинете в Вестминстерском дворце, и туда явился его слуга, чтоб передать ответ Ричмонда.

Граф, возвестил Ранульф со злорадством, обычно слишком занят, чтобы беседовать с чиновниками, однако в данном случае он готов сделать исключение. Он сообщил, что встретится с Корбеттом в Большом зале Вестминстерского дворца незадолго до прекращения судебных слушаний. Он оговорил точное время и попросил Корбетта не опаздывать, «ибо неотложные государственные дела» все еще ожидают его.

Корбетт немедленно выпроводил ухмыляющегося Ранульфа, привел в порядок стол и усталым шагом направился к Большому залу. Под высоким дубовым потолком, украшенным сине-золотыми штандартами Англии, все еще заседали суды Королевской скамьи и Гражданских исков, и в сомнительных поисках справедливости там толклись приставы, истцы, правоведы в горностаевых накидках, солдаты, крестьяне и купцы. У стен, увешанных гобеленами, были устроены небольшие закутки, где законники и чиновники принимали посетителей, и Корбетт направился прямиком к одному из таких закутков, указанному Ричардом.

Он пришел в некоторое замешательство, увидев, что граф уже ждет его, нетерпеливо расхаживая туда-сюда. На нем колыхалась пышная, отороченная мехом мантия, скрепленная у шеи золотой брошью с целой россыпью жемчужин. Корбетту никогда не нравился Ричмонд, светловолосый, с водянистыми голубыми глазами, красноватым кончиком носа и ртом уголками книзу, будто у выброшенной на сушу рыбы. Во Франции он избегал надменного, заносчивого графа, преисполненного самомнения и слепого к достоинствам всех прочих людей. Сегодняшняя беседа не поправила дела: Ричмонд заявил, что гасконский разгром стал плодом целой вереницы несчастных случайностей.

— Я тут ни при чем! — отрезал граф. — Французы наводнили Гасконь. Если бы я ринулся им навстречу, они бы меня разбили, и потому я оставался в Ла-Реоли — в надежде, что Его Величество пришлет мне в помощь необходимое подкрепление. Но он этого не сделал. Поэтому я и сдался.

— А разве не было возможности выдержать длительную осаду?

— Никакой!

— Почему?

— У меня на руках оказался город с большим населением — там были и мужчины, и женщины, и дети. Я и своих-то солдат не мог прокормить, не говоря о горожанах.

— Вы возражали против вылазки Тюбервиля?

— Конечно! Этот Тюбервиль — просто болван! Французы захватили его, и ему крупно повезло, что они его не казнили.

— А зачем им было казнить его?

— Потому что он напал на них во время перемирия, скрепленного клятвами. Он нарушил военные правила.

— Поэтому французы и потребовали от него обоих сыновей?

— Именно поэтому. — Тут Ричмонд прекратил расхаживать туда-сюда и уставился на Корбетта. — А почему вы об этом спрашиваете?

— Ну, — вздохнул Корбетт, — я просто спросил, потому что у Тюбервиля они взяли обоих сыновей, а у вас — одну только дочь. Почему?

— Не ваше дело!

— Вы скучаете по дочери?

— Что за наглость, Корбетт! — рявкнул Ричмонд. — Я доведу до сведения короля, что вы забываетесь!

— Что ж, в таком случае прошу прощения, — хладнокровно произнес Корбетт. — Но я задам вам еще один, последний вопрос. Уотертон, королевский секретарь… он ведь раньше служил у вас?

И отпрянул, увидев, какая злоба проступила на узком, землистом лице графа.

— Не смейте, — с тихой угрозой проговорил тот, — даже упоминать это имя в моем присутствии. А теперь, мастер Корбетт, довольно! Уходите! Нет, постойте! — Граф порылся у себя под плащом и вытащил маленький свиток. — Королевский приказ! — саркастически пояснил он. — Вам велено отбыть в Уэльс, мастер Корбетт. Я известил Его Величество о вашей дерзкой просьбе провести расспросы. Он вручил мне вот это — лишь потому я и согласился на встречу с вами. Вам предстоит отправиться в Гламорган, мастер Корбетт. Король желает, чтобы вы сунули свой нос в дела лорда Моргана.

Корбетт, не глядя на злорадную усмешку графа, взял свиток с предписанием. Пышные складки мантии всколыхнулись в последний раз: граф ушел. Корбетт, усевшись на деревянное сиденье у окна, развернул свиток с указом и внимательно его прочитал. Приказ лишь подтвердил его худшие опасения: официально ему поручалось передать королевские приветствия Моргану, на деле же вменялось тайком собрать как можно больше сведений о положении дел в Южном Уэльсе.

Уэльс! Корбетт бывал там десятью годами раньше. Он был тогда одним из воинов в Эдуардовых войсках, которые с боями прорывались в узкие речные долины, деля Уэльс на части и одну за другой приводя эти части в подчинение английской короне. Это была жестокая, кровавая война, и Корбетт с ужасом думал о том, что ему снова придется туда ехать, общаться с валлийскими лордами, с виду изъявлявшими покорность, втайне же негодовавших на то, что вынуждены повиноваться Эдуардовым указам. Эти валлийцы были свирепыми воителями, что не расстаются со злыми кинжалами и с длинными тисовыми луками, рассылающими бесшумную смерть по туманным долинам.

Корбетт встал, вздохнул и отправился домой. Его единственным утешением стали вопли ужаса и возмущения, которыми разразился Ранульф, узнав, куда они едут. Но потом Ранульф вдруг сделался непривычно уступчивым, и Корбетт даже заподозрил, уж не имеется ли у его слуги собственных причин покинуть столицу. Он не стал допытываться, но велел Ранульфу взять лошадей и вьючных мулов из королевских конюшен. Затем они паковали сумы и корзины, и четыре дня спустя после получения королевского приказа Корбетт со слугой уже скакали на северо-запад, минуя Актон, Глостершир и дальше, за реку Северн, в Уэльс.

Корбетт и Ранульф ехали по старой римской дороге, которая пролегала по землям центральных графств и вела на запад. Была поздняя весна, погода стояла мягкая, и широкие бурые поля, расстилавшиеся вокруг, уже пахали и боронили. Брели волы, склоняясь под большими ярмами, острые ножи плугов глубоко врезались в почву, разрыхляя ее для сеятелей. В небе кружило сердитое воронье, каркая на мальчишек, а те отгоняли птиц от лакомых зерен, стреляя в них из рогаток. Деревни пробуждались к жизни после лютой зимы и холодной, суровой ранней весны, и дороги кишели повозками, коробейниками и битюгами с подстриженными гривами, в иззелена-черных кожаных сбруях.

Корбетт с Ранульфом останавливались на ночлег в тавернах, или, когда повезет, в гостеприимной роскоши аббатства, или в приюте для путников при монастырской обители. В середине мая, назавтра после Троицына дня, они перешли вброд через Северн в Бристоле и ступили на землю Уэльса. По пути Корбетт рассказывал своему слуге о том, как десять лет тому назад воевал здесь, описывал суровую красоту этого края с его густыми лесами, тесными долинами и дикими, вольнолюбивыми племенами. Эдуард I силой подчинил валлийцев своей власти, превратив их мелкие княжества в английские графства. Их отважного вождя, Ллевеллина, загнали в темную твердыню Сноудонии, а позднее умертвили; его брата Давида подстрекнули к мятежу, захватили в плен, отправили в Лондон и приговорили к чудовищной казни за измену: его повесили, потом привязали к хвосту лошади, потом четвертовали. Затем Эдуард поставил Уэльс на колени, разослав туда своих чиновников и настроив огромных замков, опоясанных круговыми стенами, по всему завоеванному краю.

Но двигаясь к югу вдоль течения Северна, прежде чем повернуть от него в сторону, Корбетт и Ранульф почти не замечали зримых следов этого насильственного присутствия победителей. Окрестности оглашались звонкими птичьими трелями, переливались сочными весенними красками, а реки, низвергаясь с темных скалам или плутая по равнинам, сверкали серебром. Распускались под солнцем цветы, и зеленые, мшистые склоны долин, казалось, покрывались драгоценными коврами. В небе кружились кроншнепы, ястребы, вороны и канюки, мелькая в воздухе черными и белыми перьями, и их хриплые крики звучали пронзительно и тревожно после нежной, переливчатой песни дрозда. Солнце пригревало, и в полдень путники всегда делали привал, чтобы отдохнуть в прохладной тени тиса, дуба или ясеня.

Ранульф держался боязливо, он тосковал по тесным, шумным, оживленным лондонским улицам, а вот Корбетту нравилась тишина, золотистая пестрота лесов и полей, теплые лучи солнца, греющего спину. Иногда, сидя в седле, он зажмуривался, лицом и шеей ощущая прохладный ветерок, слушал птичье пенье и стрекот кузнечиков — и в мечтах уносился в далекие годы, проведенные в холмах Суссекса. Если ему удавалось сосредоточиться, то он различал голос своей жены Мэри, напевавшей песню, и непрерывный младенческий лепет дочери. Рай, где всегда светило и пригревало солнце… пока в его Эдем не ворвалась лихорадка, похитившая и Мэри и дитя. Все случилось так быстро, думал он, как туча набегает на солнце. Пускай тень падает ненадолго, но когда туча уходит — ничто уже не будет так, как прежде.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Шесть дней ехали Корбетт с Ранульфом по диким лесам и холмам Южного Уэльса. Иногда они ночевали под открытым небом, иногда — в заброшенном коровнике, а изредка — в укрепленных поместьях английских лордов. Один из них остерегал путников: на холмах по-прежнему таятся грабители, разбойники, головорезы, но еще опаснее, продолжал наставлять их лорд, тайные обычаи и обряды валлийцев: ведь многие до сих пор придерживаются старых, дохристианских верований и справляют свои праздники, устраивая ритуальные костры в темных лесах или на возвышенностях. Корбетт внял всем этим предостережениям, но ничего страшного не случалось, только порой раздавался душераздирающий волчий вой или слышались вскрики ночных хищников, когда отправлялись на охоту совы и лисы, горностаи и хорьки. Валлийские деревушки, которые они проезжали, — маленькие селения с мазанками под соломенными крышами — казались вполне дружелюбными. Корбетт не понимал чудного, певучего языка, на котором изъяснялись местные жители, но валлийцы, смуглые и низкорослые, улыбались и предлагали путникам еду и крепкое пиво, какое здесь варили.

Когда они приблизились к скалистому, покрытому водорослями морскому побережью, местность сделалась более пустынной. Коробейники или купцы, изредка попадавшиеся им на дороге, что-то быстро трещали в ответ, когда Корбетт упоминал имя лорда Моргана, и, хотя он не мог разобрать почти ни слова, по их испуганным взглядам можно было догадаться, что лорд Морган пользовался здесь грозной славой. Кое-что было о нем известно и Корбетту: Эдуард завоевал Уэльс двенадцатью годами раньше, а в 1284 году уже весь Уэльс подчинялся его монаршей власти, и в том же году в Карнарвоне созвали Большой Круглый Стол, где сын Эдуарда, в ту пору младенец, был провозглашен Princeps Walliae — принцем Уэльским. Однако покоя в покоренных землях не было, мятежи вспыхивали один за другим, подобно лесным пожарам. В 1294 году — всего два года назад — опять случилась серьезная смута, и недовольство быстро распространилось.

Восстание поддержал лорд Морган, обозленный, что на его владения посягнул Гилберт де Клэр, граф Глостерский. К Моргану примкнули многие, но Эдуард действовал быстро: выстроив войска вблизи Честера, он вступил в Уэльс и, проведя несколько блестящих сражений, разбил повстанцев. Лорд Морган и прочие валлийские князья были вынуждены просить у короля мира и пощады; Моргану позволили сохранить за собой Нитский замок и поместья, но — если верить письму Тэлбота — теперь Морган снова вынашивал измену, на сей раз в заговоре с Филиппом IV. Корбетту рисовался в уме треугольник этой измены: в одном углу находился Филипп, в другом — Морган, но кто же скрывался в третьем? Английский предатель, снабжавший их королевскими тайнами?

Но лорд Морган, пусть он даже предатель, обладал значительным могуществом: перед въездом в Нитскую долину — длинную, широкую, зеленую, вившуюся меж холмов, — виднелись два помоста между толстых осиновых кольев, вбитых в землю, и на каждый кол было водружено плашмя колесо от телеги. С каждого колеса, а колес этих насчитывалось не меньше дюжины, свисал труп — шея сломана, голова свернута набок, на почерневшем лице — выпученные глаза и высунутый язык, а под колесом виднелся еще один покойник с прибитыми к колу ушами и с толстой доской на шее, объявлявшей, что этот человек — браконьер.

Ранульф побелел от страха, да и Корбетт втайне задумался — какие ужасы подстерегают их впереди. Они въехали в долину между зеленых, поросших деревьями холмов, среди которыми порой виднелись скалы. Гнетущую тишину нарушало лишь хриплое воронье карканье или насмешливая песня кроншнепа. Благодаря грубо нарисованной карте, которой снабдил его монах из бристольского аббатства, говоривший по-валлийски, Корбетт знал, что Нитский замок находится в другом конце долины, на крутом утесе над морем. Едва только Корбетт заметил серые стены замка, как вдруг в тревоге обернулся: из-за деревьев выехали вооруженные всадники и помчались им навстречу.

Корбетт увидел облачка пыли, вылетавшие из-под громыхающих конских копыт, солнечный блеск, отражавшийся от доспехов, и огромные зелено-золотые знамена, развевавшиеся и хлопавшие на ветру. Корбетт одной рукой схватился за поводья вьючной лошадки, а другой принялся нащупывать кинжал — впрочем, это было бесполезно, потому что нападавшие уже окружили англичан. Корбетту доводилось видеть и менее отъявленных головорезов, которых приговаривали к повешению в лондонском Элмзе. Всадники, числом около двадцати, были выряжены в самые разнообразные доспехи, кольчуги, панцири и поножи. На одних были шлемы — конические или плосковерхие, на остальных же пестрели шкуры разных животных — телят, волков, выдры и лисицы. Вожак — смуглый парень с вислыми черными усами — сверкал убогим великолепием: кожаные штаны и сапоги, потрепанная рубашка пурпурного атласа под заржавленным нагрудником. На голове у него скалилась морда дикой кошки — шкура скрывала собственные волосы всадника.

Он приставил к груди Корбетта острие меча и щелкнул пальцами. Англичанин оглянулся по сторонам: противники были основательно вооружены — булавами, мечами, дубинками и щитами, а потому он пожал плечами и передал свой кинжал главарю.

— Кто ты таков? — спросил главарь на безукоризненном английском языке.

Корбетт всмотрелся в него — несмотря на лохмотья и видавшие виды доспехи, перед ним был человек образованный.

— Меня зовут Хьюго Корбетт, я — старший секретарь Королевской канцелярии. А это мой слуга, Ранульф атт Ньюгейт. Мы прибыли сюда по повелению Эдуарда, короля английского, дабы встретиться с лордом Морганом. А вы, сэр, кто такой?

Вождь всадников поглядел на Корбетта и вдруг расхохотался, а потом повернулся к своим товарищам и затараторил по-валлийски. Корбетт досадливо закусил губу: похоже, этот малый его передразнивал. Ранульф, находившийся у Корбетта за спиной, преодолел первый страх и уже вовсю глазел по сторонам. Валлийцам это тоже показалось забавным, один из них подался вперед и взъерошил Ранульфу волосы, а когда тот разразился грязной руганью, раздались новые взрывы смеха.

Сам Корбетт ни словами, ни действиями не пытался изображать героя: он-то знал этих валлийцев — добрых, вежливых, но чрезвычайно вспыльчивых. Они были склонны к внезапным приступам ярости, да и о телах казненных, вывешенных у входа в долину, он еще не позабыл. Смех улегся, и главарь, взяв под уздцы лошадь Корбетта, повел путников за собой, а его шайка тоже не отставала. Вот наконец стал виден весь Нитский замок — неприветливая голая громада, высившаяся над острыми отвесными утесами, которые нависали над скалистым морским берегом.

Огромная башня, или донжон, торчала над зубчатой оборонительной стеной, и, приблизившись к воротам главной башни в стене, Корбетт различил фигурки солдат на бруствере и огромные штандарты Моргана с пятью бунчуками. Но это было еще не все: на стене болталось тело повешенного, а над воротами висела квадратная, рыжая от ржавчины клетка, и толстая рыжая цепь, на которой она держалась, зловеще поскрипывала на ветру.

Корбетт вгляделся получше и содрогнулся, заметив в углу клетки горку белых костей. Сопровождавшие его всадники с невозмутимым видом пересекли узкий глубокий ров, и копыта их лошадей глухо пробарабанили по деревянному подъемному мосту.

В холодных, замшелых крепостных воротах они некоторое время дожидались, когда поднимут решетку, а потом оказались в огромном внутреннем дворе, окружавшем донжон. Там были одноэтажные каменные строения, примыкавшие к донжону, но остальное пространство занимали деревянные постройки, и стоявшие отдельно, и жавшиеся к оборонительной стене: кузни, службы, поварня, ясли, свинарник и временные загоны для скотины. Здесь словно целая деревня поместилась: куры что-то клевали в грязи, кудахча на собак и на свиней, а те вынюхивали съестное и всюду тыкались рылами.

Дети постарше играли с надутым бычьим пузырем, младенцы в чем мать родила копошились в грязи, а взрослым было не до них — слишком много хлопот по хозяйству. Когда всадники въехали на двор замка и спешились, шум и гам разом стих: всеобщее внимание привлекли Корбетт и Ранульф. Сначала подошел их обнюхать волкодав, но его отогнали пинком, а затем к Корбетту вплотную подошел хромой старик с водянистыми глазами и иссохшими руками. Старик захихикал, ковырнул в носу и слегка подергал за рукав англичанина.

— Отстань, Гэрет, — миролюбиво сказал вожак, и дурачок, посылая Корбетту воздушные поцелуи, зашаркал прочь. — Он — англичанин, — многозначительно сообщил вожак. — Лорд Морган пленил его на войне и пытался допросить. Мы зовем его Гэретом, потому что настоящее его имя он забыл, лишившись разума. Лорд Морган не знает пощады к шпионам!

Корбетт подал плечами и вручил главарю поводья своей лошади.

— Позаботьтесь о моем коне, — сказал он хладнокровно, — и ступайте сказать лорду Моргану, что посланцы короля Эдуарда готовы с ним встретиться.

Он увидел, как лицо оскорбленного валлийца белеет от ярости: его рука уже метнулась к рукоятке короткого меча, но потом он передумал, огляделся по сторонам и разразился смехом. Зрители поняли, что драки не будет, и постепенно принялись за прежние дела, а о чужаках на время позабыли.

Корбетта и Ранульфа провели через двор, затем вверх по узкой каменной лестнице на второй этаж башни-донжона, в большой зал. Потолки там были не ниже тридцати футов, и Корбетт подивился здешнему убогому великолепию: в южной стене был устроен исполинский очаг с колпаком и каминной полкой из цельного камня (дымоход, предположил Корбетт, выходил через толстую стену наружу). Было в зале несколько округлых арок, футов восьми в ширину, со скошенными сторонами, которые, сужаясь, образовывали бойницы и узкие квадратные окна, куда были вставлены тонкие роговые пластины. Потолок чернел деревянными стропилами, но с них свисали огромные разноцветные ткани — некоторые рваные, некоторые целые, — а на беленых стенах красовались гобелены с вытканными сценами из Ветхого Завета, поражавшие разноцветьем. В дальнем конце зала на помосте стоял блестящий дубовый стол, куда были водружены золотая солонка, усыпанная драгоценными каменьями, и красивый серебряный канделябр (Корбетт заподозрил, что некогда эта утварь являлась достоянием какой-нибудь английской церкви). В канделябре горели восковые свечи, а в тронутых ржавчиной светцах, вбитых в стену, потрескивали смоляные факелы. Пол был застлан чистым камышом, пересыпанным сверху рубленой мятой и вереском, — Корбетт сразу уловил аромат этих трав.

В зале было пусто, если не считать двух мужчин, которые играли в шахматы за небольшим столиком возле очага. Они сидели чуть сгорбившись на украшенных резьбой стульях, не сняв плащей, поглощенные игрой. Над ними, на деревянной жердочке, сидел ручной сокол и, беспокойно перебирая когтистыми лапами в путах с бубенцами, вертел остроклювой головой и зорко оглядывал зал. Начальник всадников легонько подтолкнул Корбетта, и тот подошел к игрокам, изучил шахматную доску и передвинул фигуру. Тут игроки очнулись и подняли глаза. Один был светловолосый, бледнолицый юноша с девичьими розовыми губами и васильковыми глазами. Второй — смуглый и низкорослый, каштановые волосы падали ему на плечи, странно контрастируя с жесткой черной бородой и усами. Глаза у него были темные, недобрые, а в чертах лица сквозила соколиная хищность. Тот, что помоложе, хихикнул, потому что сделанный Корбеттом ход поставил под угрозу фигуры его противника, но тот просто поднялся и устремил на Корбетта мрачный взгляд.

— Кто вы? — спросил он неожиданно низким и бархатным голосом.

— Хьюго Корбетт, секретарь, посланник Эдуарда Первого.

Тот кивнул и что-то рявкнул в сторону по-валлийски. Тут же прибежал слуга со стулом, бородач жестом пригласил Корбетта сесть, налил ему кубок вина и чинно представился лордом Морганом. Корбетт кивнул, отпил глоток вина, смакуя великолепное бордо, а между тем вглядывался в Моргана. Валлиец представлял собой любопытное зрелище: золотые кольца в ушах, на шее — крученое серебряное ожерелье, на запястьях — браслеты, а на пальцах аметистовые перстни. На нем была темно-синяя мантия, отороченная светлой ягнячьей шерстью, но на этой оторочке, как и на сорочке белого батиста, Корбетт заметил пятна. Морган тоже разглядывал англичанина, одновременно потягивая вино.

— Оуэн позаботился о вас? — спросил Морган, кивнув туда, где все еще стоял начальник эскорта.

— Да, Оуэн обо мне позаботился, — ответил Корбетт. — Он много смеется.

— К чему жаловаться — нам, валлийцам, даже улыбнуться-то порой нечему!

— Вы недовольны, милорд?

— Отнюдь, Корбетт! — резким тоном ответил Морган. — Это не недовольство, а обычное замечание, а я ведь имею полное право делать всякие замечания, тем более — в собственном замке, не так ли? — Морган повернулся к своему светловолосому товарищу.

— Так, — почти прошелестел тот. — У вас есть на это полное право. — Позвольте представиться, — продолжал он, обращаясь к Корбетту. — Я — Гилберт Медар, управляющий лорда Моргана.

Корбетт осторожно улыбнулся в ответ: пускай этот Гилберт — управляющий Моргана, подумал он, а может быть, и больше чем управляющий, — в любом случае здесь не место затевать споры. Морган поставил кубок на стол, сгреб шахматные фигурки в отделанную самоцветами шкатулку и спрятал ее под стол.

— Его Величество король, — проговорил он отрывисто, — отправил вас ко мне. С какой целью?

Корбетт уже ждал этого вопроса. Из краткой беседы с Эдуадом накануне отъезда из Лондона он вынес главное: ему поручается выяснить все, что только можно, об изменнических действиях лорда Моргана и установить, связаны ли они как-то с предателем, засевшим в Лондоне.

— Его Величество король, — начал неторопливо лгать Корбетт, — шлет вам приветствия и благопожелания. Он печется о том, чтобы добрые отношения, установленные с вами, продолжались и впредь, и потому спрашивает, поймали ли вы убийц Дэвида Тэлбота, и заверяет, что отвергает как злостную ложь и клевету слухи о том, что вы сноситесь с врагом короля Филиппом Французским.

В душе Корбетт злорадно усмехнулся: Морган метнул взгляд в сторону, а управляющий застыл.

— Я благодарен Его Величеству, — осторожно начал Морган, — за добрые пожелания его верному подданному. К сожалению, убийц Тэлбота не нашли. Королю ведь известно, что Южный Уэльс и поныне кишит людьми, не ведающими ни господ, ни законов. И наконец, — Морган развел руки в стороны, — я рад, что Его Величество отверг постыдные наветы наушников о моем якобы вероломстве. Что мне еще добавить?

В самом деле, что тут добавишь, подумал Корбетт. От одного вида притворно серьезной физиономии Моргана и выражения деланой заботы на лице его управляющего англичанину хотелось расхохотаться. Парочка изменников и непревзойденных лгунов! Корбетт прокашлялся и уже собирался продолжить этот фарс, как вдруг какой-то звук в дальнем конце зала заставил его оглянуться. Небольшая дверца сбоку от помоста отворилась, и в зал вошла замечательная красавица. Корбетт непроизвольно привстал и чуть не задохнулся от восхищения: у незнакомки были длинные светлые волосы, расчесанные на прямой пробор и ниспадавшие как легкое покрывало ей на плечи. Кожа девушки была гладкой и сияющей, будто поверхность драгоценного камня; лицо почти сердцевидных очертаний, нос маленький. А вот глаза, большие, голубые, полные лукавства, смотрели на него в упор.

Корбетт никогда прежде не видел подобной прелести. Он бесстыдно оглядывал ее с головы до ног, любуясь тем, как темно-зеленая ткань облегает ее талию и грудь. На шее наряд скрепляла пряжка, на тонкой талии блестела филигранью серебряная цепь, а на обоих изящных запястьях сверкали браслеты, усеянные каменьями. Девушка воззрилась на Корбетта с притворным возмущением и слегка приподняла подол платья.

— На мне башмаки из телячьей кожи, — сообщила она громко, — и темно-синие чулки. Или вы уже насмотрелись?

— Простите, — запинаясь, пробормотал Корбетт. — Я… э-э… не ожидал… Я… — Он снова поднялся.

— А чего вы ожидали? — Ее голос был певучим и насмешливым.

— Ничего, — резко ответил Корбетт, злясь на самого себя. — Ничего я не ожидал, я просто изумился. Я не ожидал увидеть здесь женщину.

— Вы хотите сказать, что женщине не место там, где мужчины заняты искусством войны — истребления друг друга под любым приличным предлогом? А когда наступает передышка, вы называете это дипломатией и переговорами?

— Мэв!

Морган вскочил на ноги, притворяясь рассерженным, но Корбетт заметил, что тот втайне радуется, что англичанина неожиданно поставили на место.

— Это моя племянница Мэв, — пояснил он, полуобернувшись к Корбетту. — У нее острый язык.

— Нет, дядя, дело не в языке, — тут же парировала она. — Просто англичане, похоже, неотесанны и не умеют разговаривать с женщинами.

И не успел Корбетт найтись с подходящим ответом, как она уже скрылась за дверью. Корбетт оглянулся и увидел, что Ранульф, стоявший позади него, давится смехом. Корбетт осадил слугу сердитым взглядом, скрывая свое полное замешательство — ведь он позволил женщине, которую видел всего несколько мимолетных мгновений, попросту заткнуть ему рот.

У Корбетта и Ранульфа не оставалось иного выбора, кроме как остаться в Ните. Лорд Морган проводил англичан в отведенные им покои — комнату с белеными стенами на четвертом этаже башни, где стояли две низенькие кровати, потрепанный сундук и заляпанный стол со скамьями по бокам. Корбетт горько посетовал на холод и невозможность согреться, и Морган неохотно велел приладить деревянные ставни к стрельчатым прорезям окон и принести в комнату заржавленную жаровню, а также чугунный шандал. Корбетт с Ранульфом никак не могли взять в толк, кто они тут — посланники английского короля или узники валлийского лорда? Им позволяли свободно ходить по замку и по окрестностям, но вместе с тем давали понять, что их место — в донжоне.

В донжоне, или главной башне, было три этажа над уровнем земли. Внизу располагались хозяйственные склады, маслобойня и поварни. Этажом выше находился Большой зал, где произошло знакомство Корбетта с Морганом, на третьем этаже помещалась часовня и покои, а на верхнем пряталось множество темных, холодных, промозглых спален, которые язык не поворачивался называть этим уютным словом — куда больше они напоминали тюрьму.

Там, на самом верху, куда вела узкая винтовая лестница, покрытая плесенью, и поселили Корбетта с Ранульфом. На том же этаже жил Оуэн, командир Моргановой стражи, которого Корбетт старательно избегал. Ему был не по душе этот человек со всклокоченными курчавыми черными волосами, землистым лицом и неизменной улыбкой. Он чувствовал, что этот человек таит в себе зло; Корбетт и раньше встречал подобных людей — прирожденных убийц, от которых веет омерзительным запахом смерти.

Остальные домочадцы Моргана жили в полуподвальном этаже, в службах во дворе или в ближайших деревеньках. Корбетт догадывался, что Морган, этот мелкий тиран, располагает нерушимой верностью своих феодальных вассалов и слуг. Валлийский лорд, без сомнения, был богат: Нитская долина и окрестные плодородные поля приносили ему твердый доход. Еще Моргану принадлежало единовластное право на лов рыбы у здешнего скалистого, отвесного морского побережья, и утверждал он это право наглядно — повсюду были расставлены помосты с разлагающимися человеческими трупами на шестах, зловеще черневшими на фоне голубого летнего неба. Эти эшафоты служили мрачным предостережением всем браконьерам, ворам, грабителям и пиратам.

Корбетт часто обозревал Моргановы владения с вершины донжона. Оттуда открывалась безмолвная, величественная картина, и Корбетту нравилось стоять там, наверху, в лучах солнца, под соленым морским ветром — туда не проникало зловоние нужников и рва, куда стекали нечистоты. Англичанин пытался разузнать что-нибудь о смерти Дэвида Тэлбота, но натыкался лишь на непонимающие взгляды и вежливые улыбки; а если Корбетт проявлял настойчивость в расспросах, то собеседники и вовсе переходили на валлийский, притворяясь, будто не понимают, о чем тот толкует. Выживший из ума старик Гэрет вечно ходил за Корбеттом по пятам, стоило тому появиться во дворе замка, и подражал его походке — к общему смеху. Корбетт обычно не обращал на него внимания.

Однажды, впрочем, он спросил Гэрета про Тэлбота, и ему даже показалось, что в глазах старика блеснуло понимание, но потом Гэрет моргнул, лукаво улыбнулся, закутался в свой грязный плащ и, взяв Корбетта за руку, повел его к одному из дворовых строений. Это был длинный темный глинобитный сарай, где имелась лишь дверь да дыра, проделанная в кровле, чтобы пропускать внутрь свет. Там пахло кожей, потом и конским навозом. Корбетт всмотрелся в полутьму и заметил, что на жерди, тянувшиеся вдоль стен, навешаны седла, вожжи, недоуздки, стремена и прочая сбруя. Он обернулся к Гэрету и поглядел в безумные глаза старика.

— При чем тут Тэлбот? Какое отношение все это имеет к его смерти? — спросил он, но Гэрет лишь усмехнулся беззубым ртом и зашаркал прочь.

Ранульфу тоже не удавалось ни из кого вытянуть никаких полезных сведений, и вскоре он, смирившись с этим, принялся строить глазки женщинам и проигрывать деньги в нескончаемых играх в кости. Ранульф утверждал, что его обманывают, но валлийцы лишь ухмылялись и предлагали ему указать, где, кто и когда его обманул.

Единственное, что показалось Корбетту подозрительным, — это огромная груда дров и хвороста, сложенная на крыше донжона. Он предположил, что дрова приготовлены для того, чтобы зажечь сигнальный огонь в случае, если на замок нападут, или для того, чтобы кипятить масло и выливать на головы осаждающим или швырять в них горящими головешками. Однако, прогуливаясь как-то раз по берегу, Корбетт заметил еще несколько похожих знаков — набитые хворостом бочки, поставленные одна на другую. Тогда он задумался — похоже, Морган не то опасается, не то ожидает чьего-то вторжения. Еще Корбетт отметил, что обычно им позволялось свободно расхаживать и по замку, и по окрестностям, но неделю спустя после их приезда, двое суток кряду, Оуэн вежливо, но твердо велел им не покидать своей комнаты.

В остальном же Морган играл роль учтивого и приветливого хозяина. Корбетт ужинал за высоким столом. Великий пост миновал, а значит, можно было забыть о жесткой солонине, о вяленой сельди и скумбрии: на стол подавались каплуны и осетры из рыбных садков Моргана, находившихся за стенами замка (валлийский лорд пренебрегал правилом, гласившим, что осетр — «государева рыба» и должна появляться лишь на королевских застольях). Кроме того, повара Моргана готовили оленину, приправленную гвоздикой, мятой, корицей и начиненную миндалем; с огорода доставляли свежий лук и порей; на десерт здесь лакомились сладкими пирогами, творогом с нарезанными фруктами и сливками, а запивались все эти яства большими кружками хмельного меда. За столом Корбетт приметил лишь одну неуместную диковинку — кувшины с бордо нового урожая, которым Морган тщеславно пожелал удивить своих гостей. Корбетт наслаждался тонким вкусом вина, с удовлетворением отмечая, что само присутствие напитка подкрепляет его смутные догадки относительно сигнальных знаков, расставленных на берегу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Корбетт целыми днями слонялся по замку, порой приходил посмотреть на суды, вершившиеся в Большом зале. Морган восседал на большом резном стуле, подле него сидел, испуганно съежившись, отец Томас, капеллан замка и секретарь: его явно пугало все то, что предстоит увидеть и засвидетельствовать в длинном пергаментном свитке, лежавшем перед ним. Большинство преступлений были незначительными — в основном земельные споры или склоки из-за имущества. Однако изредка владычеству лорда Моргана осмеливался бросить вызов какой-нибудь фальшивомонетчик, браконьер, разбойник или вор — и такого преступника всегда ожидало наказание беспощадное, страшное, жестокое, но по-своему честное и справедливое.

Корбетту довелось увидеть, как наказывают браконьера: несчастного злоумышленника вывели во двор, заставили положить правую руку на колоду — и карающий меч, просвистев в воздухе, отрубил ему кисть. Преступник, чуть не лишившийся чувств, вопил от боли, а палачи быстро потащили его от колоды к котлу с кипящей смолой, чтобы прижечь и обеззаразить кровоточащий обрубок. Нескольким другим повезло меньше: их приговорили к повешению. Одного выволокли на зубчатую стену, накинули ему на шею удавку и столкнули вниз, так что он повис в петле и задохнулся, а остальных увезли на большой двухколесной телеге к помостам, стоявшим на мысу, над бушующим морем.

Лорд Морган держал Нит в страхе, но изредка настроение лорда менялось — и все словно вверх дном переворачивалось. Морган приглашал к обеду менестрелей, и те читали стихи или поэмы, а длинноволосые барды пели торжественно-скорбные песни о славе былых времен и о мертвецах-привидениях. Корбетту и Ранульфу, раздосадованному не меньше своего господина, приходилось выслушивать все это. Оба не понимали ни слов песен, ни общей беседы, потому что Морган постоянно говорил по-валлийски. Английским посланникам ничего не оставалось, кроме как сидеть бессловесными истуканами и по ухмылкам на лицах Моргана и Оуэна догадываться, что нередко они сами становятся предметом насмешек. Корбетт замечал, что Мэв смеется вместе с остальными, но веселье это неискреннее, а улыбка — деланая. Порой он ловил на себе ее брошенный искоса взгляд и читал печаль и тревогу в ее огромных голубых глазах.

Через несколько дней после их приезда в Нит Мэв решила нарушить привычную скуку Моргановых вечерних пиршеств и, пока барды со всей чинностью, подобающей бродячим певцам, готовились к исполнению, Мэв поднялась и подошла к Корбетту.

— По душе вам наша музыка, англичанин? — спросила она. В глазах ее плясал лукавый огонек.

— Меня зовут Хьюго, — ответил тот. — А ваша музыка, без сомнения, мне по душе куда больше, чем ваши беседы, хотя я сам понимаю, что это непохоже на похвалу.

Она надулась:

— Что ж, Хуг, — ответила она, нарочно выговаривая его имя на валлийский манер, — давайте попытаемся поправить дело. Вы играете в шахматы? Может быть, научите меня?

Корбетт взглянул на ее серьезное, красивое лицо — и влюбился. Он прикусил губу, чтобы не дать вырваться стону. Он понимал, что она нарочно напустила на себя важность, что в глубине души она смеется над ним, но ему было все равно: он мог бы просто сидеть и смотреть на нее бесконечно, как ангел смотрит на Господа. Вдруг он услышал сдавленный смешок и заметил ухмыляющуюся физиономию Оуэна.

— Что ж, — вздохнул Корбетт, — для меня будет большой честью обучить вас шахматам.

Он поднялся и вместе с Мэв направился к стульям возле окна.

Мэв кликнула слугу, и тот принес столик, доску, шкатулку с шахматными фигурами и маленький масляный светильник. Корбетт делал вид, что не слышит шумных разговоров и нарочито громких взрывов смеха, доносившихся от высокого стола. Он видел только Мэв, сидевшую напротив него. Обхватив ладонями свое личико, улыбаясь глазами, она изучала Корбетта, и от ее пристального, насмешливого взгляда не укрылось его замешательство. Англичанин добросовестно объяснял правила игры, рассказывал о роли отдельных фигур и о наиболее сложных ходах. Мэв кивнула, пробормотав что-то одобрительное, потом сделала несколько робких ходов. Затем, оставшись довольна, она хлопнула в ладоши, сверкнула глазами и заявила, что желает сыграть по-настоящему. Корбетт согласился. Уже смеркалось, часть гостей разошлась, несколько человек обступило все еще что-то певших себе под нос арфистов, но большинство стянулось к нише, где сидели они с Мэв. Корбетт сделал несколько бесцельных ходов, двигая фигуры то туда, то сюда и бормоча: «J’adoube».[4] Мэв сделала встречные ходы, и Корбетт, очнувшись от задумчивости, заметил, что девушка ходит очень умно и хитро. Корбетт вдруг понял, что проиграл. Он тупо посмотрел на доску, потом поглядел на озабоченное лицо Мэв.

— Вы выиграли! — воскликнул он. — Да вы…

И тут его слова потонули в заливистом смехе девушки — безудержном и добродушном. По щекам у нее катились слезы, она закрыла лицо своими прекрасными тонкими пальцами, пытаясь сдержать смех. Корбетт поглядел на нее, потом на ухмылки людей, окруживших их. Он улыбнулся, пожал плечами, чтобы не показать замешательства, и, поклонившись Мэв, встал и зашагал к выходу из зала. Стук башмаков заставил его обернуться — Мэв уже догнала его и просунула ему под локоть свою изящную руку.

— Хватит дуться, — поддразнила она его. — Я играю в шахматы лучше любого мужчины! — Она склонилась поближе к Корбетту. — Ну, улыбнитесь же! Я просто пошутила. Пойдемте лучше на стену, подышим ночным воздухом.

Корбетт улыбнулся, надеясь, что она не догадается, как колотится у него сердце от ее близости. Они поднялись по узкой лестнице, Мэв продолжала держать его под руку, и ее пушистые, шелковистые волосы щекотали ему лицо и обдавали духами. Корбетт отодвинул засовы на двери, которая вела к брустверу, и они вышли на крышу донжона. Было темно, лишь багровая полоса на западе отмечала место захода солнца, с моря задувал сильный ветер, а над головами у них, словно драгоценные камни в темной комнате, мерцали звезды. Они приблизились к зубчатой стене, прислушиваясь к далекому ропоту волн и к звукам, долетавшим со двора.

— Я всю жизнь играла в шахматы. — Мэв первой нарушила молчание. — А с тех пор, как мои родители погибли в войнах за Уэльс, я живу здесь со своим дядей. Оттачивая искусство игры, отвлекаешься от скуки однообразных дней в замке.

— Вы очень хорошо играете, — ответил Корбетт.

Мэв, повернувшись спиной к стене, всматривалась в лицо Корбетта. В ночной полутьме он видел, что ее лицо спокойно и безмятежно — ни следа прежней напускной важности.

— Я прочла несколько трактатов, в том числе поэму De scacorum ludo,[5] — сообщила Мэв. — Я всегда рада гостям — они вносят в нашу жизнь новизну.

— Так значит, вы умеете читать?

— Я знаю латынь и французский.

Корбетт вперился в темноту:

— А вы счастливы? Я хочу сказать — здесь, в Ните?

— Здесь — мой дом.

— А лорд Морган?

Мэв улыбнулась.

— Он странный человек. Вы знаете, что он ненавидит англичан?

Корбетт кивнул.

Мэв поглядела в сторону.

— Да и за что их любить? Они убили моих родителей, сожгли пол-Уэльса, поубивали наших вождей, настроили тут больших замков вроде Карнарвонского и превратили наши королевства в английские графства, где заправляет Эдуардова родня!

Корбетт не мог с ней не согласиться. Он сам воевал в Уэльсе и был свидетелем жестокости и варварства со стороны обоих противников: мужчин распинали на крестах, младенцев сбрасывали в колодцы, женщин насиловали до смерти. С пленников-англичан заживо сдирали кожу или прибивали их гвоздями к деревьям.

— Вы тоже нас ненавидите, Мэв? — спросил Корбетт.

— Не вас — вашу страсть все подминать под себя и завоевывать. — Она повернула голову и всмотрелась в ночную тьму. — Южный Уэльс видывал много диковинных зрелищ: рассказывают, что вон та дорога вела к Артурову Камелоту и что древние племена — силуры, питавшиеся человечиной и приносившие жертвы темным лесным божествам, — живут в далеких чащах и поныне. — Мэв закуталась в плащ и кивнула в сторону берега. — Но самые необычные диковины приносит море — с приливом появляются маленькие коричневые существа. Мудрые старухи говорят, что они приплывают из той страны, что на западе.

Корбетт улыбнулся и подошел ближе к зубцам стены. Он думал, что скоро поймет, зачем она позвала его сюда. Корбетт был циником. Ни одна красавица, рассуждал он, не захотела бы оказаться с ним наедине. Значит, ей что-то нужно от него, у нее есть какая-то причина. Всегда так бывало. Корбетт почувствовал, что она крепко сжимает его локоть, повернулся и увидел ее глаза, прекрасные, как ночь, устремленные на него. Она приблизилась и нежно поцеловала его в губы и тут же ушла.

Корбетт не привык к подобной прямоте. Иной была его жена Мэри, иной была его возлюбленная Элис, погибшая десять лет назад, — утонченная, непростая и скрытная. Мэв же была естественна, спокойна и искренна. На следующий день она снова разыскала его, и они продолжили разговаривать и целоваться.

Корбетт сначала заподозрил, что она подослана к нему, чтобы следить за ним и докладывать о его действиях, но потом он прогнал эту недостойную мысль. Мэв заявила ему, что он напыщенный и важный, но все равно забавный, потому что под этой серьезной личиной прячется робкий, напуганный человек, которому нужно больше улыбаться. И в эти дни Корбетт, разумеется, стал улыбаться больше: Мэв вместе с ним каталась верхом по прекрасным холмам, окружавшим замок.

Она пыталась научить его валлийским словам, но потом оставила эти попытки, высмеяв Корбетта за то, что он совершенно невосприимчив к этому изящному языку. Она заставила его рассказать о своем прошлом — о жене, о работе в Канцелярии, даже об Элис и о великом заговоре в Лондоне, который Корбетт столь удачно раскрыл десятью годами раньше.

Корбетт вначале говорил с ней осторожно, но вскоре уже отбросил робость и болтал, как ребенок. Он был зачарован этой странной, переменчивой красавицей: она игриво поддразнивала его — и через минуту уже вещала ему о былой славе Уэльса и о том, как разграбил эту землю его английский король.

Она не притворялась, будто не понимает цели его визита в Нит.

— Мой дядя, лорд Морган, — сказала она как-то раз, — жесток и груб, но он — суровый и честный человек. Он ненавидит короля Эдуарда и охотно бы поднял мятеж, если бы представилась возможность. Но, — добавила она мрачно, — цена поражения слишком велика. Однажды он уже восставал — и получил прощение. В следующий раз ему грозит участь принца Давида, брата Ллевеллина.

Корбетт оставил эти слова без ответа. Он боялся, как бы Мэв не затеяла ссору, открыто назвав его английским соглядатаем. Остерегался Корбетт и Моргана, который мог бы оскорбиться тем, что англичанин ухаживает за его племянницей. Но, к его удивлению, старый плут лишь смеялся и похлопывал его по плечу. Похоже, заключил Корбетт, Мэв — единственный человек, которого лорд Морган побаивается.

Иначе дело обстояло с Оуэном, начальником стражи. Он улыбался еще чаще, но при встрече с Корбеттом в его темных глазах сверкала лютая злоба, и даже Ранульф, уже привыкший к однообразию жизни в замке, предостерег своего господина, чтобы тот был начеку. Корбетт внял его совету. Однажды Мэв привела его во двор, где Оуэн муштровал воинов. Хьюго привык к конным фалангам английских рыцарей, к этому великолепию красок: ратники в кольчугах и броне, украшенной гербами, делали выпады и отражали их мечами, булавами и копьями с затупленными наконечниками, как того требовали правила турнира. Но здесь все было немного иначе, и когда Оуэн заметил Мэв с Корбеттом на лестнице башни, он выбрал одного из своих воинов и устроил с ним потешный бой, чтобы покрасоваться перед Мэв и устрашить англичанина.

Корбетт ощутил ревность, когда Мэв захлопала в ладоши и закричала от восторга, но и сам не мог не признать доблести валлийца и мысленно поклясться, что, если дело дойдет до драки, ему придется умертвить Оуэна первым же ударом, потому что этот человек — прирожденный воитель. Оуэн и его противник сражались, сидя верхом на крепких, проворных гарронах — послушные кони поворачивались и кружились, повинуясь наездникам, которые сжимали им бока коленями или бедрами. На обоих бойцах были легкие доспехи — кольчуги, штаны вареной кожи и сапоги, а головы защищали остроконечные шлемы с нащечными и носовыми пластинами. Каждый из них держал маленький круглый щит и — поскольку бой был потешным — меч с притуплённым острием, который тем не менее мог нанести серьезную рану. Всадники кружили и нападали друг на друга. Оуэн так искусно владел мечом, что вызывал у зрителей возгласы восхищения; он несся как вихрь и так ловко уклонялся от ударов, что казалось, будто он и его конь — единое существо. Время от времени Оуэн заставал противника врасплох и плашмя ударял беднягу по груди или животу.

Наконец, Оуэну наскучила эта забава, он поворотился и галопом поскакал прочь, но его противник, с мечом наготове, бросился в погоню, так что из-под копыт его коня взметнулась пыль. Оуэн развернул скакуна, чтобы встретить противника, но полный галоп, похоже, не удался ему. Корбетт усмехнулся про себя, решив, что Оуэн чересчур самоуверен и что противник может запросто сбить его. Всадники поравнялись, и Корбетт увидел, как Оуэн поднырнул под занесенный меч соперника, и в тот самый миг, когда тот совершал рывок вперед, Оуэн придержал своего коня, чуть не прижав его круп к земле, и обрушил собственный меч на затылок противника, так что тот без чувств рухнул наземь. Зрители издавали торжествующие крики, а Оуэн снял шлем и, подняв меч, поприветствовал раскрасневшуюся, взволнованную Мэв. Корбетта он смерил убийственным взглядом.

Корбетта ничего тут не тревожило, разве что страсть Мэв — всякий раз, как они выезжали куда-нибудь вдвоем, они много целовались, объятия делались все более пылкими, более требовательными. Корбетту хотелось овладеть девушкой, он втайне надеялся, что она позовет его в свою спальню. Однажды он даже обронил намек на это — но в ответ услышал едкое замечание, что она не собирается дарить свое девство проезжему англичанину. Корбетт подумал, что она боится его отъезда, а ведь он в Ните уже четвертую неделю! Эдуард наверняка с нетерпением дожидается его возвращения, а между тем его длительное пребывание здесь, похоже, накаляет обстановку в замке. Мэв явно желала его, но скрывала свои чувства под колкими насмешками. Морган попросту не обращал на него внимания, Оуэн следил за ним, как охотник за дичью, а Ранульф, смертельно скучавший, но теперь не на шутку напуганный открытой враждебностью Оуэна, умолял своего господина поскорее вернуться в Лондон.

Корбетт с тревогой спрашивал себя, позволит ли им Морган беспрепятственно уехать, и даже если да, то послушается ли повелений лорда Оуэн со своими людьми? Однако еще больше беспокоило Корбетта другое: как встретит его король, было уже ясно. Ему так мало удалось узнать в Ните, да и то, что он узнал, было не ново: Морган готов к мятежу, но нет никаких указаний на то, что он как-то сносится с французами или с изменником из Эдуардова совета. Разумеется, Корбетт продолжал задавать вопросы, где только мог, но наталкивался на непонимающие взгляды. Мэв отвечала тем же. Она помнила Тэлбота, помнила даже день, когда тот покинул Нитский замок навсегда.

— В тот день, — сказала она, — между Тэлботом и Оуэном произошла яростная ссора. Тэлбот требовал, чтобы ему разрешили уехать, потому что того требуют дела короля, а Оуэн не хотел отпускать его.

— Почему? — спросил Корбетт. — К чему было Оуэну удерживать его?

— Это мне неизвестно, — резко ответила Мэв. — Я только слышала, как Оуэн кричал, что Тэлбот побывал среди седел!

— Что за бессмыслица? Среди седел? При чем тут какие-то седла?

— Не знаю, — ответила Мэв. — Дядя закричал Оуэну, чтобы тот отпустил Тэлбота, однако перед этим разослал гонцов — предупредить разведчиков, что Тэлбот выезжает. Вскоре после его отъезда Морган отправил ему вдогонку Оуэна с отрядом всадников. — Мэв повела плечами. — Кому какое дело до этого Тэлбота? Он был английским шпионом. Здесь никто его не оплакивал.

Корбетту захотелось спросить ее — а его она не считает английским шпионом? И больше того, будет ли здесь кто-нибудь, в особенности она, оплакивать его гибель?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Джону Баллиолу, королю Шотландии Божьей милостью и позволением Эдуарда Английского, казалось, будто сами стены Стерлингского замка сочатся и блестят потом под знойными лучами летнего солнца. Рои мух, плодившихся в навозных кучах на дворе, влетали в распахнутое окно и сновали над столом, где оставались крошки съестного и лужицы пролитого вина. Баллиол изнывал от жары в своих толстых, украшенных золотом облачениях — так жарко ему не было никогда в жизни. Он обливался потом, а из-под манжет его потрепанного золотого одеяния вытекала грязная струйка. Он старался не слушать трескотню епископов и шотландской знати, с отвращением глядя на стол с объедками мяса, перепачканными хлебными тарелками и огромными лужами красного бордо.

Эти лужи поблескивали, как кровь, и Баллиол, светловолосый, тонколицый, взирал на них своими кроличьими глазами и думал — уж не является это вино предостережением, пророчеством грядущего кровопролития. Ведь он вынашивал заговор против своего сюзерена, английского короля Эдуарда, и хотя Баллиол боялся всех и вся, Эдуард Английский вселял в него особый ужас. Одному Богу известно, когда этот страшный человек вздумает пойти войной на север. Его тяжелые обозы загрохочут по дорогам Шотландии, где копыта боевых коней оставят глубокие вмятины, предупреждая шотландцев, что Эдуард Английский, Карающий Молот их королевства, снова пожаловал.

Полчища англичан были величественным и жутким зрелищем — будто движущийся лес смерти, но, как Баллиол знал из собственных повторяющихся кошмаров, вящий ужас воплощала рослая фигура Эдуарда, закованного в черную броню, сидящего на черном боевом коне в золотой попоне. Желтоватые, а теперь поседевшие с годами космы развеваются на ветру, а крепкое стариковское тело упрятано под стальной панцирь. Баллиол раздумывал, уж не пророчит ли ему вино о том, что когда Эдуард прознает о его, Баллиола, кознях, то снова вторгнется в Шотландию и со своим огромным войском опустошит все королевство от Твида до подножий северных холмов и гор. Баллиол испустил вздох и заерзал на жестком стуле. Слабый желудок крутило, с урчанием и резкими болями, и Баллиол вновь ощутил уныние при мысли о собственной немощи, даже в палате совета не позволявшей ему управлять собственным телом.

Баллиол долгое время мечтал о короне, но, лишь сделавшись королем, понял, какое это страшное бремя. Шотландия являла собой бесконечную драку враждующих между собой клик: бароны Равнин презирали вождей северных кланов, а лорд Островов со своими гладкими, низко сидящими в воде галерами был вечно готов воевать против тех и других. Как можно сохранить мир в такой стране? Несколькими годами ранее истинный король Шотландии, Александр III, умер таинственной смертью, не оставив наследника мужского пола.

Шотландские лорды грызлись между собой за престол, а Эдуард Английский, будто большой черный кот, сидел в укрытии и наблюдал за этой крысиной склокой, пока все не устали, а потом вмешался и торжественно вынес свой приговор: лучшим претендентом из знати является Баллиол. Едва только Баллиол согласился принять власть, Эдуард связал его такими суровыми условиями, что стало ясно: король шотландский — не более чем вассал короля английского. Баллиол, разумеется, возражал против такого поворота дела, и Эдуард снова и снова наведывался на север, дабы напомнить шотландскому правителю о принятых обязательствах. Баллиол сознавал, что недостаточно силен, чтобы противостоять Эдуарду, не говоря уж о собственных баронах, и морщился от стыда, вспоминая былые унижения: английские купцы вызывали его в Эдуардов суд и, словно со своего слуги, требовали отчета обо всех действиях и решениях.

Разумеется, важные шотландские лорды, возглавляемые Брюсами и Коминами, наблюдали за всем этим с кривой ухмылкой, посмеивались между собой и презрительно называли Баллиола Эдуардовой пешкой или куклой. Баллиолу же ничего не оставалось, кроме как смиренно покоряться, несмотря на кипящую в душе злобу.

Однако теперь все было иначе: спасение явилось оттуда, откуда его никто не ожидал. Филипп Французский захватил Гасконь, коварно указав Эдуарду, что тот — такой же вассал Франции, как Баллиол — вассал Англии. Больше того, Филипп плел козни в Нидерландах, привлекал на свою сторону Эрика Норвежского и собирался втянуть Шотландию в свой великий замысел против Эдуарда Английского. Вначале Баллиол отказывался, колебался, боясь Эдуарда, но потом Филипп убедил его, что Англии грозит смута в Южном Уэльсе и в Гаскони, да и впереди ее ждет беда, потому что у Филиппа имеется соглядатай в Эдуардовом совете, — человек, близкий к королю, передающий французам все его слова и помыслы. Французы уверяли, что этот изменник поможет им ослабить могущество Эдуарда и подорвать его, как почти столетие назад Филипп-Август подобрал ключ к могуществу Эдуардова деда, короля Иоанна, и выгнал его из Нормандии.

Баллиол поспешно собрал совет в Стерлинге и огорошил всех, объявив о своем намерении сбросить владычество Эдуарда, вступить в союз с Францией и Норвегией, скрепив этот союз собственным браком с Жанной де Валуа, кузиной Филиппа IV. Вначале бароны и епископы обомлели от ужаса, а потом возликовали, видя, что впервые за все время царствования их король поступает по-королевски. Последовали многочасовые споры о том, каковы наилучшие способы добиться цели, и Баллиол самодовольно наблюдал за всеми ними, наконец ощутив подлинный вкус королевской власти и своего могущества. Он поглядывал на епископов и баронов — все наперебой рвались посоветовать и предложить ему каждый свое. Волки, подумал он, лютые звери, которые, случись ему потерпеть поражение и в этот раз, просто разорвут его на куски.

Наконец, устав от всеобщей болтовни и неразберихи в зале, Баллиол поднял кубок и со стуком опустил его на стол. Когда же, к своей досаде, он понял, что никто не обращает на него внимания, он снова грохнул кубком об стол и громким голосом призвал к тишине и порядку. Понемногу его советники прекратили спорить друг с другом и обратили взоры к королю.

— Милорды, — сказал Баллиол, вдруг осознав, что почти копирует голос и повадки Эдуарда, — милорды, мы должны принять решение. Нам известно, что власть английского короля подточил изменник в его совете, и теперь Эдуарду придется столкнуться с внушительными союзными силами, возглавляемыми нашим другом Филиппом Французским. Мы намереваемся отказаться от клятв, принесенных Эдуарду, и войти в союз с французами. Таково ли и ваше желание?

Ответом было дружное «да» и одобрительный гул. Баллиол улыбнулся, кивнул и устало опустился на стул, уже не обращая внимания на споры, заново вспыхнувшие за столом. И ни король, ни его советники не заметили, как один молодой сквайр выскользнул из зала, выбрался во двор замка, прошел через огромные, похожие на пещеру, ворота и растворился в городской толпе.

Роберт Огилви, сквайр при шотландском дворе, на самом деле был предателем. Он только что услышал известие, за которое английский агент в Стерлинге заплатит ему золотом, — ему стала известна личность изменника при Эдуардовом совете. Баллиол, король-простофиля, чуть ли не открыто объявил, кто это такой, однако остальные члены совета либо осовели от вина, либо оказались недогадливыми. Все — кроме Огилви, мечтавшего о богатстве и власти. Секрет, который он узнал, поможет ему осуществить эти мечты.

Огилви пробирался по узкой, заваленной конским навозом улице, которая смердела, как мусорная куча в знойный летний день. Он увидел, как оборванный однорукий попрошайка отгоняет собачонку, лаявшую на него, и зрелище чужого несчастья преисполнило его самодовольством. Он молод, здоров и вскоре сделается богат. Огилви поспешил пересечь рыночную площадь, не обращая внимания на крики разъездных торговцев и коробейников, нахваливавших грубые безделушки и прочую дешевую дрянь. Он нырнул в прохладную темноту харчевни, освещенной скупыми лучами солнца, которые проникали внутрь сквозь два грубо прорубленных окна. В дальнем конце помещения сидел английский собрат Огилви, уже поджидавший его.

«Ну, — подумал шотландский чиновник, — скорее не англичанин, а валлиец. Наверняка явился сюда якобы по делу, связанному с Эдуардом Английским, и задержался, надеясь раздобыть хоть какие-нибудь сведения». Огилви, улыбаясь, направился к нему: у него имелось известие, от которого этот надменный валлийский чиновник подпрыгнет на месте.

Гороноди ап Рис был рад увидеть Огилви. Эдуард Английский послал его сюда собирать секреты, и благодаря молодому шотландцу-задире это, кажется, удастся. Он заказал лучшего вина и, когда неряха трактирщица принесла его, принялся щедро наливать шотландцу, а сам лишь пригубливал. Он внимательно слушал болтовню собеседника, отсеивая зерна от плевел, а слухи от правды, факты от непристойностей, которыми пичкал его Огилви. Ап Рис чувствовал, что у сквайра есть для него какая-то важная новость, и понимал, что со временем, и не без помощи вина, тот выложит ее. Наконец, Огилви, раскрасневшийся от выпивки, умолк, сделал очередной большой глоток и со стуком поставил кружку на стол.

— У меня имеется, — объявил он громко, — кое-какое важное известие, но за него вы мне щедро заплатите. — Ап Рис, ожидавший этого, кивнул, и шотландец пустился в ошеломительные откровения. Ап Рис слушал, старательно пряча изумление, а когда Огилви закончил говорить, извлек из сумы позвякивающий монетами кожаный кошель и бросил его на стол.

— Вы заслужили это, шотландец! — сказал он. — Вы честно заслужили это. — И, больше не мешкая, валлиец встал и тихо выскользнул из таверны. Огилви, совершенно пьяный, уставился на кошелек, трясущейся рукой подобрал его, спрятал под одежду, допил остатки вина и поднялся, собираясь уходить.

За всей этой сценой наблюдали двое мужчин, сидевших в дальнем конце харчевни. После того, как Огилви, пошатываясь, вышел на улицу, они нарушили настороженное молчание.

— Думаешь, Огилви ему сказал?

— Конечно! — ответил второй. — Иначе бы тот не вручил ему кошелек!

— И что теперь?

Второй пожал плечами:

— Эдуардов человек заполучил, что хотел. А Огилви?

Первый мрачно улыбнулся в ответ:

— О, он сделал свое дело. Сегодня же вечером разыщи его и перережь ему глотку!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

На шестой неделе пребывания в Ните Корбетт уже изнывал от беспокойства и нетерпения, как пес на цепи. Он так ничего и не разузнал, ему не хотелось расставаться с Мэв, но он все больше сознавал, что угодил в ловушку: лорд Морган неизменно вежливо отвергал все его просьбы о позволении вернуться в Лондон. Дни теперь тянулись так медленно, что Корбетта застигло врасплох внезапное разрешение его бед — оно явилось быстро и неожиданно, как меч, выхваченный из ножен, или стрела, со свистом рассекающая воздух.

В четверг, после дня солнцестояния, замок охватила какая-то бешеная суета. Вечером, вернувшись к себе в комнату, Корбетт и Ранульф застали там Оуэна: затянутый в черную кожу, он зловещей птицей сидел на узком подоконнике одной из бойниц.

— Я явился к вам с вестью от лорда Моргана! — выкрикнул он. — Вам предписано не покидать вашей комнаты.

— До каких пор? — рявкнул в ответ Корбетт. — Такое уже было несколько недель назад. У лорда Моргана весьма странные представления о гостеприимстве. Почему он так с нами обращается? Что он скрывает?

Оуэн спрыгнул с подоконника, как кот, и встал так близко к Корбетту, что тот уловил исходивший от него дурной запах и разглядел косые глаза с янтарным блеском.

— Лорд Морган, — ответил Оуэн, — волен делать все, что ему угодно, и в собственном замке, и в собственных владениях. Не забывай об этом, англичанин! — И, пройдя мимо Корбетта, он легко сбежал по каменной винтовой лестнице.

Оуэн был прав. Морган делал что хотел, а Корбетт с Ранульфом оставались настоящими узниками в своей каморке до понедельника. Ни один из них не пожелал бы, чтобы такое когда-нибудь повторилось: Корбетт вышагивал по комнате, огрызаясь на Ранульфа, или лежал на своем тюфяке, уныло уставившись в потолок, и размышлял о том, что на уме у Моргана. Впрочем, одна догадка у него имелась.

И все же Корбетт понимал, что, как ни любит он Мэв, ему придется покинуть Нит, причем с пустыми руками. Король будет в бешенстве — ведь за целых шесть недель, проведенных в Уэльсе, Корбетту не удалось разузнать ничего! Ранульф как мог утешал хозяина, предлагал научить его так ловко играть в кости, чтобы всегда выигрывать, но на такую заботливость Корбетт не отвечал благодарностью. Еду им приносили в комнату. Мэв навещала Корбетта, но присутствие Ранульфа было им помехой для сладостного общения, и во время этих свиданий Корбетт лишь спрашивал о том, что происходит в замке, а Мэв лишь уклончиво отвечала. Их каморка находилась под постоянным наблюдением: четверо или пятеро Оуэновых головорезов слонялись по узкому коридору возле их двери, а самим англичанам позволялось выходить лишь в «нужный чулан», помещавшийся в углу рядом с их комнатой.

Корбетт как только мог пытался постичь причину их содержания под стражей и почти все время проводил, задавая вслух вопросы — риторические, хотя Ранульф и силился честно отвечать на них. Наконец молодой человек, которому все это до смерти надоело, сердито заявил, что Корбетт может без труда найти причину их временного тюремного заключения.

— Каким же образом? — отрывисто спросил Корбетт.

— Да спросите у Гэрета, дурачка, — ответил Ранульф. — Он же всюду шатается и за всем наблюдает.

— Но он ведь слабоумный!

— Нисколечко, — улыбнулся Ранульф. — Он просто притворяется! Посулите ему горсть монет — и он сразу же заговорит, как разумный.

Корбетт только фыркнул в ответ. Какая чушь — а впрочем….

На следующее утро, в понедельник, ухмыляющийся Оуэн велел стражникам уйти и объявил, что Корбетт и Ранульф вольны ходить где им вздумается, могут даже в Лондон отправиться. В тот же вечер лорд Морган повторил приглашение, открыто намекнув на то, что англичане злоупотребляют гостеприимством, что им давно пора восвояси. Корбетт бросил страдальческий взгляд на Мэв, и та закусила губу, но едва заметно кивнула. Корбетту было понятно, что она пытается сказать ему, но на следующее утро Мэв, похоже, избегала его: Морган и Оуэн явно препятствовали их встречам и беседам.

Корбетт ощущал, что общий настрой в замке переменился: челядь с ними держалась более отстраненно, слуги и домочадцы открыто выражали англичанам свое презрение. В воздухе чувствовалась угроза, словно в дальних темных углах замка затаилась молчаливая опасность. Корбетт, несмотря на образование, полученное в Оксфорде, и на искушенность в хитросплетениях юриспруденции благодаря работе в суде и казначействе, больше доверял своему чутью. А оно подсказывало — ему грозит опасность и что придется либо сражаться, либо бежать. И все же, помня о Ранульфовом совете, он отправился на поиски Гэрета. Старик сидел на корточках, забившись в угол бруствера на каменной стене.

— Тебе нездоровится, Гэрет? — спросил Корбетт.

Старик в ответ улыбнулся, и изо рта у него закапала слюна. Корбетт торопливо огляделся и, запустив пальцы в кошель, достал серебряную монету.

— Она будет твоей, Гэрет, если ты расскажешь мне о кораблях, которые только что уплыли.

Гэрет уставился на Корбетта, и тому показалось, что в водянистых глазах старика появилась искорка понимания и разумности.

— Какие корабли? Что желает знать господин англичанин об этих кораблях?

— Значит, тебе известно об этих кораблях? — Корбетт сгорбился и вытащил еще одну монету. Гэрет торопливо огляделся — его глаза забегали, будто пузыри по воде.

— Три корабля, — прошептал он и протянул руку.

— А-а, — выдохнул Корбетт. — Но чьи корабли?

— Французские, — ответил Гэрет. — Я сказал себе, что французские: они шли под большими сине-золотыми флагами. О-о, дивное зрелище, мастер Шпион.

Корбетт всмотрелся в Гэрета и понял, что Ранульф был прав: это человек только прикидывается дурачком. Гэрет подтверждал его подозрения: в Нит наведывались французы, ведь их кораблям было легко проскользнуть в пустынные бухточки безлюдного побережья Южного Уэльса. Это сразу объясняло и присутствие сигнальных огней, и скрытность Моргана, и богатство его винного погреба. Впрочем, Корбетт подозревал, что французы привозили сюда не только бочки с красным бордо, но и оружие и боевой припас. Филипп намеревался разжечь восстание в Уэльсе, а Морган выступал его главным союзником, но была ли здесь какая-то связь с Филипповым соглядатаем при совете Эдуарда?

Корбетт вытряхнул из кошелька все его содержимое и показал Гэрету пригоршню монет.

— Все это достанется тебе, — сказал он, — если ты расскажешь мне, почему погиб Тэлбот.

Гэрет утер слюнявые дряблые губы и воззрился на Корбетта: бессмысленный прежде взгляд сменился хитрой осторожностью.

— Мастер Тэлбот, — промямлил он, — был пытливым человеком и щедро платил. — Он вытянул грязную ладонь со скрюченными, как когти, пальцами, и Корбетт уронил в нее несколько монеток.

— Гэрет, — предостерегающим тоном проговорил он, — ты испытываешь мое терпение.

Гэрет улыбнулся:

— Мастер Тэлбот поссорился с лордом Морганом.

— Из-за чего?

— Не из-за чего. Просто лорд Морган рассердился, что тот сует свой нос куда не следует.

— Что еще происходило?

— Ничего. Я слышал, как Тэлбот, то есть мастер Тэлбот, упоминал о седлах. Наверное, он собирался уезжать. И еще кое-что.

— Что именно?

— Он упоминал имя Уотердун.

— Может быть, Уотертон?

— Да, пожалуй. Я слышал это имя и от лорда Моргана, и от мастера Тэлбота.

— Еще что-нибудь?

Гэрет огляделся, лукаво водя глазами по сторонам.

— Нет, — ответил он. — Это все, что знает Гэрет. А теперь — почему бы не заплатить Гэрету обещанные денежки?

Корбетт высыпал ему оставшиеся монеты и повернулся уходить. Он услышал шаги на лестнице, которая вела к парапету, и поспешно отошел подальше от Гэрета, но Оуэн уже взбежал по ступенькам и, расставив ноги, встал на пути Корбетта. Облаченный в черное Оуэн походил на гладкую, лоснящуюся ворону. Он уставился блестящими глазами на Корбетта, а затем перевел взгляд дальше, туда, где в ужасе скорчился Гэрет.

— Итак, — проговорил своим певучим голосом валлиец, — англичане побеседовали, а теперь мастер Корбетт торопится уйти. Что ж, — он отступил в сторону и отвесил насмешливый поклон, изящным взмахом пропуская Корбетта к лестнице. Чиновник с жалостью взглянул на беднягу Гэрета, сжавшегося в комок, будто перепуганный кролик, но он ничего не мог поделать. Стиснув рукоять кинжала под плащом, Корбетт негодующе взглянул на Оуэна и прошел мимо него, чувствуя, как пересыхает в горле и как от страха начинает колотиться сердце. Он медленно спускался по ступеням, ожидая, что Оуэн вот-вот набросится на него, напрягая слух — не раздастся ли свист стали, не выскочит ли из ножен меч или кинжал.

Но ничего этого не случилось. Корбетт беспрепятственно спустился по лестнице, пересек двор замка и поднялся по ступеням в донжон. Оказавшись внутри, он закрыл дверь и прислонился к холодным серым камням, силясь прогнать ужас, от которого он весь покрылся потом, а внутренностей и ног почти не ощущал, словно их вдруг не стало. Корбетт делал мерные глубокие вдохи, пока сердце не прекратило бешено стучаться, а в конечности вновь не вернулось тепло.

Корбетту хотелось забиться в темный угол и замереть, но он понимал, что нужно собираться в путь. Он вздохнул и медленно пошел к своей комнате. Оставив дверь приоткрытой, он поспешно уложил седельные вьюки, тщательно запрятав кошельки, приказы и тайные меморандумы. Он порылся на дне самого большого дорожного сундука, нащупал и выудил то, что искал. Все это время он напряженно вслушивался в тишину, ожидая малейшего шороха с лестницы у себя за спиной. Вдруг он заслышал мягкую поступь и обернулся, в душе моля, чтобы это оказался не Ранульф. Он поправил потник, переброшенный через руку, и воззрился на дверь. Она отворилась, и в комнату, точно сама смерть, проскользнул Оуэн. В руке у него был меч, и Корбетт разглядел брызги крови на его лезвии и кончике.

— Похоже, ты ожидал моего прихода, англичанин?

— Я ждал тебя, Оуэн. — Корбетт поглядел на меч. — Что с Гэретом?

— А-а. — Оуэн невозмутимо улыбнулся. — Гэрет мертв. Я всегда догадывался, что он только притворяется безумцем. Я много раз говорил об этом лорду Моргану, но, как тебе известно, у него доброе сердце — как и у его племянницы Мэв!

— Как и у его племянницы Мэв, — передразнил его Корбетт и, к своему удовольствию, отметил, что Оуэн побагровел от гнева. — А вы, мастер валлиец, — продолжил он, — что привело вас сюда?

— Я пришел убить тебя, англичанин!

— За что?

— Во-первых, ты — англичанин. Во-вторых, ты — прислужник английского короля. В-третьих, ты — шпион. И наконец, в-четвертых, я хочу тебя убить!

— Почему — потому что Мэв меня любит? — поддел его Корбетт.

Оуэн сердито запрокинул голову, насмешливо фыркнув, и Корбетт решил, что пора. Он отбросил потник, дернул крючок маленького арбалета, и зазубренная стрела полетела в грудь Оуэну, в тот миг опускавшему голову, и вонзилась ему прямо под сердце, заставив откинуться на приоткрытую дверь. Оуэн испустил стон и, рухнув на пол, удивленно посмотрел на Корбетта. Вокруг стрелы, глубоко засевшей в его груди, уже расползалось большое темное пятно, а на полуоткрытых губах показалась кровавая пена.

— Почему? — прошептал он.

— Ты слишком болтлив, — ответил Корбетт, — как все убийцы.

Но Оуэн уже ничего не слышал — он стонал, кашлял кровью, а потом голова его безжизненно поникла, и он тихо умер. Корбетт перекрестился и ощупал шею Оуэна, остро чувствуя свою вину при соприкосновения с теплотой этого тела, но испытал облегчение, когда убедился, что сердце больше не бьется. Он вскочил на ноги и схватился за кинжал, когда дверь вдруг распахнулась и ударила мертвого Оуэна по лицу. Это была Мэв: она застыла с белым как мел лицом, раскрыв рот и еле сдерживая крик ужаса.

— Хьюго! — наконец воскликнула она. — Я видела, как Оуэн идет по двору с обнаженным мечом, я знала, что он идет… Я ожидала…

— Увидеть Оуэна живым, а меня — убитым? — перебил ее Корбетт.

Мэв кивнула, ее лицо по-прежнему оставалось белым от ужаса. Она взглянула на Оуэна:

— Он мертв?

Корбетт кивнул:

— Он заколол Гэрета, а потом явился сюда, чтобы убить меня.

— Почему?

— Что значит «почему»? — огрызнулся он, а потом устало опустился на кровать. — Мэв, — заговорил он медленно, — ты ведь сама догадываешься, зачем меня сюда послали. Мне известно, что твой дядя замышляет против короля. Пускай одумается! Филипп Французский лишь использует его в собственных целях. Оуэн знал, что я осведомитель короля, и ненавидел меня за это. А еще — за то, что я люблю тебя.

— Это правда? — Мэв переступила через тело Оуэна и приблизилась к Корбетту. — О, англичанин! — сказала она. — Я стою в собственном замке над трупом мужчины, который мог бы защитить меня от любой опасности в мире, — а я пренебрегла им ради англичанина, вдобавок шпиона, который заявляет, что любит меня. Так это правда? Ты в самом деле любишь меня?

Корбетт взял в свои руки ее белые, стиснутые пальцы, притянул девушку к себе и поцеловал.

— Всем сердцем, — проговорил он глухо и страстно. — Мэв, бежим со мною вместе! Прямо сейчас, бежим!

Она поцеловала его в лоб, погладила по щеке и провела пальцем вдоль морщин около губ.

— Не могу, — прошептала она, — но ты, — тут она встряхнулась, — ты должен бежать! Сейчас же! Нет! — Она запретила ему возражать, приложив ладонь к его губам. — Ты должен бежать, потому что дядя убьет тебя, в отместку за убийство Оуэна. Лошадей своих оставишь здесь, а сам уйдешь по морю. Я проведу тебя. — Она обвела взглядом комнату. Разыщи Ранульфа! — приказала она. — Немедленно!

Корбетт хотел было возразить, но, увидев ее решимость, молча повиновался. Ранульфа он отыскал в одной из служб, где он, по примеру гарнизонного люда, скрывался от палящего дневного зноя. Он вяло пытался соблазнять одну из местных девиц, но та говорила только по-валлийски и потому отказывалась понимать и принимать его комплименты. Корбетт вытащил слугу и шепотом сообщил ему о случившемся. Чтобы подавить вырвавшийся у парня невольный крик ужаса, Корбетту пришлось яростно пнуть его в лодыжку. Они поднялись к себе в комнату. Корбетт уже опасался, что в скором времени стража проснется и люди начнут задавать всякие вопросы. У него не было никаких иллюзий насчет того, что начнется в Ните, когда обнаружат тело Оуэна.

Мэв по-прежнему оставалась в комнате. Она уже собрала и затянула переметные сумы. При виде трупа Оуэна Ранульф вскрикнул, но Мэв велела ему замолчать и подала им знак: пора. Они бесшумно спустились по лестнице донжона, миновав главный зал, где, как с тревогой отметил Корбетт, уже заворочался кое-кто из домочадцев. Тявкнула собачонка — маленькое, сгорбленное существо, привязанное цепью к железному столбу, которое заставляли надавливать на зубья и колеса, вращавшие огромный вертел. Послышались чьи-то голоса, прошмыгнул кот с мышью в зубах. Мэв вывела англичан из башни и, обойдя ее, завернула за угол и остановилась, чтобы открыть засов окованной железом деревянной двери.

Корбетт беспокойно огляделся по сторонам: гарнизон уже пробуждался от дневного сна, где-то тихо напевала девушка, собака потягивалась и зевала, не обращая внимания на мух, которые кружились над ее головой, образуя подобье нимба. Вскоре тишину нарушит чей-нибудь вопль, когда найдут тело Оуэна или Гэрета. Мэв все еще возилась с засовом, а Корбетт старался совладать с тревогой, неловко переминаясь под тяжестью седельных вьюков, переброшенных через плечо; Ранульф, стоявший подле него, едва не хныкал от страха. Наконец, дверь со скрипом отворилась. Мэв шепнула им, что тут нужна осторожность, и они опасливо спустились по скользким ступеням вниз. Смоляные факелы мерцали и посверкивали в ржавых гнездах, бросая отблески на волглые, липкие стены.

Остановившись на нижней ступеньке, Мэв выдернула последний факел из гнезда и повела беглецов по похожему на пещеру тоннелю, осторожно обходя зловонные мутные лужи. От главного хода отделялись другие, боковые коридоры, и Корбетт догадался, что они ведут к подземельям и хранилищам замка. Мэв шла все дальше и дальше. Однажды она обернулась к спутникам и властным жестом потребовала полной тишины. Как-то раз Корбетт не удержался и кашлянул — и тут же услышал, как этот звук отзывается громовым эхом по всем переходам, словно кто-то пробежал в железных сапогах. Он замер на месте, точно испуганный кролик, но, повинуясь знакам Мэв, последовал за ней дальше. В проходе делалось все темнее и холоднее, и Корбетт спрашивал себя, куда же они идут: суровый, прохладный ветер заигрывал с пламенем, заставляя его плясать и подрагивать. С недовольным писком им перебежала дорогу крыса, а над головой Корбетт слышал шелест и трепетанье крыльев летучих мышей. Далекие раскаты грома, напоминавшие топот копыт, словно целая рать закованных в латы всадников устремилась в битву, заставили Корбетта застыть, но потом он понял, что это ревет море.

В пещере становилось светлее и влажнее. Они завернули за угол, и Корбетт чуть не вскрикнул от радости, увидев лучи солнца, падавшие в устье пещеры. Они вышли из тоннеля, и Корбетт огляделся по сторонам: позади него высились отвесные утесы Нита, а впереди, за полосой песка и гальки, под безоблачными голубыми небесами бушевало море. Мэв остановилась и сделала жест, показывая на горизонт.

— Держитесь вдоль этих утесов, и тогда вы придете в рыбацкую деревушку.

Она сняла с пальца кольцо, украшенное кельтским крестом, и вручила его Корбетту:

— Отдай это рыбаку Гриффиту. Скажи, что кольцо дала тебе я, и он поможет тебе добраться до самого Бристоля.

— Но ты, Мэв… Ты не можешь — не хочешь бежать со мной?

— Хьюго, беги, умоляю тебя! Это единственный путь к спасению — на суше люди моего дяди догонят и схватят тебя!

Корбетт сжал ее руку и улыбнулся:

— А рыбаки, промышляющие в морях, разве не подвластны лорду Моргану?

— Нет, — ответила Мэв. — Ты ведь знаешь, король пожаловал права на отлов рыбы графу Ричмонду. Сейчас дядя ведет переговоры о том, чтобы выкупить эти права.

Она заметила ошеломленный взгляд Корбетта.

— Что с тобой? Что случилось?

— Ничего, — пробормотал он. — Так, пустяки.

— Тогда поторопись. — Мэв коснулась поцелуем его губ и повернулась уходить.

— Мэв! — Корбетт снял с пальца кольцо покойной жены. — Возьми это! И не забывай меня!

Она кивнула, крепко сжала кольцо в ладони и тихонько скользнула обратно в тоннель.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Корбетт оглянулся еще раз. Берег казался еще более диким, солнце, опускаясь все ниже, уже утратило золотой блеск. Корбетту хотелось остаться здесь, позвать Мэв… Он осознал, что привязался к ней — как привыкает человек к теплому очагу и потом, замерзая, испытывает тоску по огню. Над головой у него с тоскливыми, скрипучими криками кружили чайки, высматривая рыбу. Корбетт ощутил, как накатывает тоскливое одиночество, будто туман, поднявшийся с болот. Он почесал щеку и посмотрел туда, где стоял Ранульф, ковыряя носком сапога в песке, и вспомнил о грозящей им опасности.

— Ранульф! — негромко окликнул он слугу. — Нам пора, иначе начнется прилив и прибьет нас к утесам.

Кряхтя и чертыхаясь, Ранульф взвалил на себя пухлые, тяжелые седельные вьюки и последовал за своим господином. Они шли, держась под выступами утесов, прячась от глаз возможных лазутчиков или наблюдателей. Корбетт старался не тревожить чаек и бакланов, расхаживавших в ленивой прибрежной пене: внезапный птичий переполох тоже мог привлечь чье-нибудь внимание на берегу. Они брели по берегу, а оранжевый шар летнего солнца уже начал закатываться, окрашивая воду у горизонта в огненный цвет. Никаких признаков погони не было; Корбетт надеялся, что Морган (возможно, пущенный по неверному следу племянницей) велит прочесывать Нитскую долину, снарядив на поиск своих людей, и отдаст приказ оцепить все выходы из долины, чтобы настичь и умертвить беглецов. Единственную опасность сейчас представляло море: оно подступало все ближе, и прилив угрожал вот-вот отрезать им путь к спасению. Корбетт поторапливал Ранульфа, хриплым голосом веля ему не отставать и шагать быстрее.

Они миновали крутой обрыв, и Корбетт от радости чуть не закричал. Суровые скалы резко отступали, образуя небольшую бухту, а за ней открывался вид на рыбацкую деревушку, о которой говорила Мэв. Продолжая путь, Корбетт велел Ранульфу не выходить из-под укрытия скал: он опасался угодить в западню — а вдруг в деревушке засели приспешники Моргана? Потом Корбетт оставил Ранульфа у начала тропы, а сам тихонько забрался вверх, на кромку холма, уселся на корточки за папоротником и всмотрелся в даль. Расстилавшаяся перед ним деревенька представляла собой скопление домишек-мазанок, каждую окружал огородик с хлипкой изгородью. Соломенные крыши доходили до квадратных открытых окошек, едва не заслоняя их, и в большинстве лачуг не было дверей — вместо них в широких проемах висели плотные занавеси из холстины или кожи. Возле хижин виднелись длинные доски или перекладины, прибитые к шестам: на них разделывали и сушили рыбу.

Ниже виднелась груда отбросов, и даже туда, где притаился Корбетт, долетал смрад от гниющих рыбьих потрохов. В деревне все было тихо, в грязи играли ребятишки, голые, если не считать жалких отрепьев, и тут же, рядом с детьми, рыли землю толстобокие свиньи, копошились зловонные псы. Иногда какая-нибудь кожаная занавеска отодвигалась, из-за нее показывалась женщина и кричала что-то мужчинам, усевшимся на скамье перед одной из лачуг, чтобы вместе выпить и перекинуться в кости. Моргановых людей нигде не было видно. Корбетт вздохнул, поднялся и направился в деревню.

Безобразная собачонка бросилась за ним вслед, сердито оскалив зубы, облаивая его и норовя куснуть. Корбетт пнул ее ногой, и шавка обратилась в бегство. Один из тех мужчин поднялся, что-то выкрикивая и размахивая руками.

Корбетт подошел к нему и сказал:

— Мне нужен Гриффит. Леди Мэв сказала мне, что у него я могу просить помощи.

Мужчина — низкорослый, плотный, с лысеющей головой и выдубленным лицом продолжал молча смотреть на Корбетта, поглаживая здоровенной мускулистой рукой густую, черную как смоль бороду, доходившую ему до груди. Потом он что-то ответил по-валлийски, но Корбетт был уверен, что тот понимает английскую речь.

— Меня послала леди Мэв, — повторил Корбетт. — Она просила меня передать вот это Гриффиту. — Он раскрыл ладонь и показал кольцо.

Мужчина быстро взял кольцо и сказал:

— Я возьму его. Гриффит — это я: что угодно леди Мэв?

— Доставь меня в Бристоль по Северну.

Гриффит что-то промычал, пожал плечами и пошел прочь. Подойдя к собравшимся зевакам, он окликнул Корбетта:

— Идем! — и махнул рукой. — Идем же! — повторил он. — Мы отправляемся!

— Сейчас?

— Почему нет?

— Но сейчас же вода прибывает, — возразил Корбетт. — Как мы поплывем?

Гриффит уставился на него своими синими детскими глазами.

— Если угодно, можем остаться, — ответил он. — Но мы слыхали, люди лорда Моргана прочесывают окрестности, так что можно подождать, пока они сюда не наведаются.

Корбетт усмехнулся и подтянул седельный вьюк, переброшенный через плечо.

— Ты прав, — отозвался он. — Надо отплывать как можно скорее.

Гриффит кивнул и быстро повел Корбетта по тропе вниз, туда, где оставался Ранульф. Гриффит остановился, поглядел на Ранульфа и подал ему знак идти следом.

Ступая по мокрому песку, они подошли туда, где стояли рядами рыбацкие лодки, привязанные канатами к большим столбам, вбитым в песок. Гриффит отвязал самую большую — длинную, низкую, уже снаряженную к отплытию: там были и фляги с пресной водой, и два глиняных горшка. Корбетт догадался, что, если бы не он, Гриффит с товарищами дождался бы вечернего прилива и лишь потом вышел бы в море забрасывать сети. Стеная и ухая, они толкали лодку к воде. Это было очень тяжело — пока волны не подхватили челн, как влюбленный подхватывает возлюбленную, и она пришла в движение, подпрыгивая и приплясывая на гребне волны, норовя поскорее отплыть от суши и выйти в открытое море. Гриффит первым забрался в лодку, следом за ним залезли Корбетт и Ранульф. Валлиец схватился за кормило, а Корбетту и Ранульфу велел взяться за весла и грести. Гриффит сидел, ухмыляясь дьявольской усмешкой, приказывая обоим англичанам поторапливаться и изрыгая громкую брань всякий раз, как они выбивались из сил.

— Давайте, джентльмены, — глумился он, — гребите быстрее, спасайте свои шкуры! А не то мы вернемся на сушу и будем там дожидаться отлива.

Они гребли, пока солнце не село за море, оставив после себя красноватую полосу. Лишь тогда Гриффит велел им отдохнуть. Они бездыханными рухнули на скамьи, и Гриффит привел их в чувства, протянув кружки с водой и ломтики вяленой рыбы.

Англичане приходили в себя, чувствуя, как лодка вздымается и снова опускается, повинуясь волне. Потом они задремали, а Гриффит развернул огромный квадратный парус, и челн устремился в открытое море. Вокруг расстилалась ясная тишь летней ночи. Ранульф спал, а Корбетт не замечал ни ночи, ни ветра, ни темно-синего неба в льдистых точках звезд, с серебристым летним месяцем. Он закутался в плащ и с трудом сдерживал горькие слезы, томясь разлукой с Мэв. Так он провел почти все восемь дней плавания — от охватившего его уныния он даже не ощущал приступов морской болезни, почти не прикасался к нехитрым припасам, которыми кормил их Гриффит. Пару раз он пытался вызывать валлийца на разговор о леди Мэв, а когда тот упрямо отмалчивался, пробовал выспросить у него кое-что о переговорах графа Ричмонда с лордом Морганом насчет прав на отлов рыбы вдоль берегов Южного Уэльса, — но тот отказывался отвечать.

Они продолжали плавание, которое длилось больше недели, и теплый попутный ветер пригнал их на рейд Бристоля, где все трое, радуясь тому, что оказались в английских водах, наблюдали, как огромные суда, военные и торговые, заходят и выходят из гавани. Вечером они высадились, протиснувшись между двумя огромными, толстобрюхими грузовыми кораблями. Корбетт предложил Гриффиту золотые монеты — валлиец принял их без единого слова благодарности и, вывалив поклажу англичан на мощеную набережную, молча зашагал обратно к своей лодке.

Ранульф ликовал, что они живыми выбрались из Нита. Корбетт тоже чувствовал облегчение, но оно не утоляло тоски по Мэв и не устраняло досады оттого, что в столь опасном странствии он достиг столь малого. Они подобрали свои пожитки и начали пробираться по оживленному причалу, мимо моряков из Португалии — низкорослых, смуглых, с золотыми или жемчужными серьгами, мимо надменных ганзейских купцов в темной одежде и в дорогих бобровых шапках. Мелькали здесь и фламандцы, и генуэзцы, и гости из Эно и из Рейнской области. Их разноплеменная речь и пестрота вычурных чужеземных нарядов напомнила Корбетту библейское сказание о Вавилонской башне. Было тепло, в голове он чувствовал пустоту, а ноги нетвердо ступали по суше после стольких дней на море, в рыбацкой лодке, где пить приходилось несвежую воду, а питаться одной только соленой рыбой.

Они отошли от причала, и Корбетт дернул Ранульфа за рукав, чтобы тот не глазел на черную виселицу с тремя перекладинами, на каждой из которых болтался труп речного пирата, разлагавшийся под летним солнцем и приговоренный к тому, чтобы провисеть здесь в течение семи приливов и отливов. Чиновник со слугой углубились в город, перешли большую, мощенную булыжником торговую площадь, где торговцы уже стаскивали полосатые навесы, вынимали шесты и убирали прилавки-подмости под бдительным присмотром рыночных властей.

Кучку пьяниц, не прекращавших распевать песни и шуметь, уводили в дальний конец площади, к длинному ряду досок на платформе, чтобы они там протрезвлялись. Коробейник, никак не желавший прекращать торговлю, хрипло выкликал свой товар: иголки, булавки, ленты и прочие мелочи. Пойманного воришку, скорчившегося возле огромного корыта для лошадей, забрасывали нечистотами; собаки и кошки воевали между собой из-за груды отбросов; мимо, громыхая колесами, катились крестьянские телеги; возницы после долгого дня торгов устало клевали носом.

Корбетт с Ранульфом смотрели на все это, дивясь, до чего непохожа эта городская суета на сонную жизнь в Нитском замке. Ранульф голодными глазами искал харчевню, но Корбетт пытался представить себе, что сейчас делает Мэв, и сердито поторапливал его. Они миновали рынок и нырнули в лабиринт узких улочек, где их обступили, будто лес, высокие дома, наполовину из дерева. Корбетт, уже решивший, где они остановятся на ночлег, с радостью увидел, что городские улицы наконец закончились и сменились наезженной дорогой, которая вела к монастырю августинцев.

Чиновник был немного знаком с настоятелем и рассчитывал на то, что это давнее знакомство, вдобавок подкрепленное королевскими грамотами и предписаниями, обеспечит им дружеский прием в обители. И не разочаровался: дряхлый, с вечной улыбкой на губах, монастырский прислужник проводил их в скупо обставленную комнату для гостей, поставил перед ними кружки с элем и пробормотал, что настоятель придет к ним, как только закончится вечерня. Потом он уселся напротив, продолжая улыбаться и кивать, а Корбетт и Ранульф принялись за эль.

Наконец, когда отзвонили монастырские колокола, в комнату торопливо вошел аббат. Он обнял Корбетта, пожал руку Ранульфу и сразу же предложил путникам переночевать в монастыре. Им отвели две маленькие кельи, где недавно побеленные стены еще блестели свежей известкой. Корбетт и его слуга вымылись, воспользовавшись одной большой лоханью, стоявшей в монастырской мыльне, а затем, сменив грязную, пропитавшуюся морской солью одежду на чистую, отправились в трапезную.

Позже Ранульф решил прогуляться по монастырским угодьям, чтобы как он выразился, подражая оборотам речи своего господина, — подышать свежим вечерним воздухом. Нагло пропустив мимо ушей просьбу Корбетта присмотреть за пожитками, он ушел. Корбетт, гневно глянув на его удаляющуюся спину, вздохнул и направился в часовню. Внутри было темно и прохладно, сумрак разгоняло лишь чистое пламя свечей в огромных канделябрах, и тени скакали по церковным стенам, словно призраки-плясуны. Где-то в темной глубине, за резной алтарной преградой, хор монахов выводил последнюю вечернюю песнь, и слова хорала раскатывались, подобно далекому грому, эхом вторя чистым нотам, которые выводил главный певчий.

Корбетт притулился в нефе, у подножия могучей круглой колонны, и полностью отдался этому умиротворяющему пению. Заслышав слова певчего: Dixi in excessu meo, omnes homines mendaces («Я сказал в опрометчивости моей: всякий человек ложь»), Корбетт позабыл о многоголосье монашеского хора. Он задумался: а вдруг это правда и все люди — лгуны? И все женщины — тоже? И Мэв — лгунья? Сердце сжалось от сладостно-горького чувства — он ведь потерял ее. Увидятся ли они когда-нибудь? Будет ли она вспоминать о нем или позабудет так же быстро, как вода уходит вспять, просачиваясь сквозь песок? Монахи возносили хвалу Господу, знаменовавшую окончание богослужения: Gloria Patri, Filio et Spiritui Sancto.[6] Корбетт вздохнул, поднялся, размял затекшие мышцы и крытой аркадой направился к себе в келью.

Там он извлек свои письменные принадлежности и быстро сочинил письмо Мэв: он надеялся, что настоятель передаст его с каким-нибудь торговцем, коробейником или рыбаком. Корбетт запечатал его каплей красного воска, подумав, что пройдут недели, прежде чем оно дойдет до Нита — если только дойдет.

После этого он коротко набросал свои тезисы:

1. При совете Эдуарда имеется изменник.

2. Этот изменник состоит в сношениях с французами и, вероятно, с изменниками в Уэльсе.

3. Измена эта уходит корнями к тому времени, когда граф Ричмонд потерпел сокрушительное поражение в военном походе, стоившее Англии Гасконского герцогства.

4. Секретарь Уотертон: его мать была француженкой, отец поддерживал мятеж против короля. Живет не по средствам, пользуется расположением французов. Втайне встречался с главным шпионом Филиппа IV. Прежде служил секретарем в доме Ричмонда, а также, по-видимому, состоял в каких-то связях с лордом Морганом из Нита.

5. Является ли Уотертон этим изменником? Или измену чинит его бывший господин, граф Ричмонд?

Корбетт всматривался в темноту, но видел лишь милое лицо Мэв и чувствовал, как его душу уже сжимает ледяной, железный кулак одиночества.

Роберт Эспейл, чиновник Казначейства, тоже чувствовал страшное одиночество. Король отправил его во Францию, чтобы наблюдать там за делами. Говоря «наблюдать», Эдуард, конечно, разумел «шпионить». Король очень настаивал на отъезде Эспейла, он упирал на то, что его лазутчик, посланный в Южный Уэльс, Хьюго Корбетт, не вернулся и даже не нашел способа связаться с английским двором. На моем месте должен был быть Корбетт, думал Эспейл, сидя в таверне в предместье Амьена, но Эдуард заявил, что не может больше ждать, и Эспейл отправился в Париж под видом купца из Эно. Во Францию он проникнет из земель союзника Эдуарда, Ги Дампьера, графа Фландрии: Эспейл бегло изъясняется на различных языках и наречьях Нидерландов, и ему будет нетрудно притворяться купцом-суконщиком, который ищет новых торговых связей в Северной Франции.

Однако втайне Эспейл должен был разведать, остался ли в живых кто-нибудь из соглядатаев Эдуарда в Париже, а также попытаться разнюхать тайные козни Филиппа IV. Его тонкую талию охватывал пояс, а на нем были мошны с золотом — безотказным средством, открывавшим любые двери и, что главное, развязывавшим людские языки — будь то куртизанок, мелких чиновников, разорившихся рыцарей и прислуги. Всем им были известны какие-то сплетни, и если сложить вместе эти разрозненные кусочки и осколки слухов и молвы, как кубики мрамора и смальты в мозаике, то можно воссоздать достаточно ясную картину происходящего.

Эспейл обводил взглядом людную харчевню. Отужинав уткой, тушенной в густом пряном соусе, которую он обильно запивал рейнским, шпион чувствовал довольство и сытость. Вдруг он приметил изящную девушку с огненно-рыжими волосами до плеч. На ней было облегающее зеленое платье, подчеркивавшее упругую грудь и тонкую талию, а подол с оборками доходил до округлых лодыжек. Девушка была бледна, ее кожа казалась гладкой как алебастр, и красоту ее портили только дерзкие, с припухшими веками, глаза да кривящиеся выпяченные губы. Она смело взглянула на Эспейла, слегка кивнула ему, а спустя несколько минут она уже встала из-за стола и пересела к нему. Девушка свободно изъяснялась по-французски, хотя Эспейл уловил мягкий провансальский выговор.

— Вечер добрый, месье, — заговорила она. — Вам понравился ужин?

Эспейл неспешно ее разглядывал.

— Да, — ответил он. — Ужин мне понравился, но вам-то что до того?

Женщина пожала плечами:

— У вас довольный, счастливый вид, а мне нравится быть рядом с довольными мужчинами!

— Вы, верно, нарочно таких выискиваете?

Девушка запрокинула голову и рассмеялась. Ее улыбка была ослепительна, а веселье, проглянувшее в глазах, напрочь стерло прежнее хмурое выражение лица. Она склонилась над столом.

— Меня зовут Ночная Тень, — промурлыкала она. — Во всяком случае, мне самой такое имя больше нравится. А тебя как звать?

— Ван Грелинг, — добродушно солгал Эспейл. — Ну что, мадемуазель Ночная Тень, может быть, выпьем?

Девушка кивнула, и Эспейл потребовал новый кувшин вина и две чистые кружки.

У англичанина больше не оставалось сомнений относительно занятий его спутницы, но он утомился, слегка опьянел, и ему весьма льстило внимание молодой куртизанки. Они немного поболтали, а в таверне между тем делалось все шумнее и люднее. Ночная Тень подливала ему вина, склонялась над столом и шептала ему на ухо. Эспейл любовался безупречной белизной ее лица, шеи и груди, ощущал легкий аромат духов, исходивший от ее волос. Он вожделел эту женщину и, наскучив пустым разговором, поскорее предложил ей подняться на второй этаж и запереться в отдельной комнате. Ночная Тень сказала, что у нее как раз есть такая комната, и встала из-за стола.

Пьяный Эспейл с трудом поднялся и, пошатываясь, пошел за ней, пробираясь сквозь толпу и стараясь не поскользнуться на мусоре и объедках, которых хватало на застланном соломой полу. Он не сводил глаз с подвижных округлых губ своей спутницы. Они поднялись по деревянной лестнице. Эспейл последовал за Ночной Тенью в угловую комнату и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пока она возилась с щеколдой. Дверь распахнулась, и Ночная Тень вступила в круг света: внутри горела свеча. Эспейл, хоть и был пьян, насторожился. Кто зажег свечу в комнате? Похоже, тут заранее все приготовлено. Ночная Тень обернулась — лицо ее вытянулось, улыбка исчезла, а глаза смотрели надменно и печально. Дверь со стуком захлопнулась за спиной Эспейла, он хотел было схватиться за кинжал, но неведомый убийца уже затянул удавку вокруг его шеи, и жизнь Эспейла потухла и угасла так же быстро, как гаснет пламя свечи.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Корбетт с Ранульфом добирались до Лондона четверо суток. Настоятель одолжил им лучших лошадей из своих конюшен, и Корбетт клятвенно заверил его, что королевский управляющий позаботится о возвращении скакунов в монастырь. Обратный путь они проделали мирно и спокойно, нападения разбойников им не грозили: все дороги были запружены солдатами, двигавшимися на юг, к побережью, так как король, подавив мятеж в Шотландии, намеревался теперь переправить войско во Францию.

Корбетт сидел и наблюдал за солдатами, проходившими мимо: в основном это были ветераны, мастеровитые убийцы в сапогах, куртках и штанах из вареной кожи и в стальных остроконечных шлемах. Каждый был вооружен кинжалом, мечом, копьем и щитом. Они шли, не обращая внимания ни на клубы пыли, ни на полчища настырных мух. Глядя на эти войска, Корбетт понял, что терпение короля лопнуло, и он вознамерился разрешить затянувшуюся размолвку с Филиппом силой.

Миновав Актон, Корбетт въехал в столицу. Они вернулись домой, убедились, что имущество в сохранности. Ранульф отвел лошадей в королевские конюшни и тут же нырнул в омуты злачных мест Саутуорка. Корбетт безропотно с этим смирился и следующие два дня посвятил всяким будничным делам, после чего послал в Вестминстер весточку, сообщая о своем возращении. Если Корбетт полагал, что отсутствие короля даст ему отсрочку, то его вскоре постигло разочарование. На следующее же утро явились королевские приставы и доставили Корбетта в Вестминстер, а там, в ризнице монастырской церкви, его уже ждал Эдмунд, граф Ланкастерский.

Там, среди великолепных шелковых риз, серебряных канделябров, распятий и потиров, Корбетт представил графу краткий отчет о своем пребывании в Ните. Граф, одетый по-домашнему — в шелковую сорочку и чулки, — грузно сидел в большом дубовом кресле и внимательно его слушал. Корбетт, старательно не замечая недовольства на длинном лице графа, повторил очевидный вывод: этот визит мало что дал (на миг, смирив трепет сердца, он отогнал образ Мэв, ее ангельское лицо с прекрасными глазами). Дослушав до конца, Ланкастер склонил голову на плечо, отчего кособокость стала еще заметнее. Потом он устало улыбнулся и встал.

— Вы потерпели неудачу, Корбетт. Понимаю, — он воздел унизанную перстнями руку, как бы пресекая любые возражения, — вы старались, как могли. Под «неудачей» я разумею, что вы не узнали ничего нового — лишь подтвердили прежние подозрения касательно изменника.

— А вам известно, кто это?

Ланкастер поморщился.

— Скорее всего, Уотертон, — ответил он. — Наверняка. Таково ваше заключение, а вдобавок у нас есть новые улики.

— Против Уотертона?

— Да. Мой брат сейчас на севере, он усмиряет Баллиола. Неповиновение шотландского короля длилось несколько дней, но оно сослужило нам службу: один из тамошних сквайров, Огилви, рассказал нашему шпиону в Стерлинге, что шотландцам стало известно: шпион — Уотертон.

— А они откуда об этом узнали?

— От французов!

— Но ведь те могли заявить это, желая прикрыть настоящего изменника!

Ланкастер пожал плечами.

— Да к чему им, — пробурчал он недовольно, — прикрывать кого-то, кто не нуждается в прикрытии! Как бы то ни было, — заключил граф, — кто-то явно счел, что Огилви совершил нечто неподобающее. Несколько часов спустя после того, как он встретился с нашим шпионом, Огилви нашли с перерезанным горлом.

Граф умолк и налил себе в кубок вина.

— Это еще не все, — продолжил он. — По возвращении нашего посольства были распечатаны мешки с документами для архива. В суме, которой пользовался Уотертон, обнаружился кусок воска с тайной печатью Филиппа. А это значит, — раздраженно проговорил Ланкастер, — что Уотертон наверняка получал секретные послания от французского короля. — Ланкастер замолчал, надув губы. — Разумеется, тут может быть какая-то ошибка, возможно даже, воск туда подбросили, но, — вздохнул Ланкастер, — все улики указывают на Уотертона. — Граф выставил вперед палец. — Довольно! — рявкнул он. — Вы навестите Уотертона. Он уже схвачен и брошен в Тауэр. А потом, — злорадно улыбнулся Ланкастер, — потом, по особому повелению короля, вы возвратитесь во Францию с посланниками Филиппа и попробуете разузнать что-нибудь новое.

Корбетт застонал при одной мысли о Франции, но выбора у него не было. Он неохотно кивнул в знак согласия, и граф, продолжая ухмыляться, встал, похлопал Корбетта по плечу и запахнулся в свой просторный плащ.

— А сейчас нас ждут французские посланники, — сообщил он. — Пора с ними встретиться.

Граф поспешно вышел из ризницы, и Корбетт последовал за ним в большую палату заседаний совета. Ланкастер уселся на трон посреди помоста, жестом велев Корбетту сесть по правую руку от него; прочие члены совета тоже заняли свои места, и тут, вслед за пронзительным звуком труб, в палату вошли французы во главе с Луи Эврё, братом Филиппа IV, облаченным в ослепительную голубую мантию с горностаевой оторочкой, с усеянной драгоценными каменьями брошью на груди, со сверкающими рубинами, жемчугами и бриллиантами в кольцах, надетых поверх перчаток. Эврё держал голову так горделиво, словно это было бесценное, единственное в своем роде сокровище. Он занял место в кресле напротив Ланкастера, его свита расселась возле него, а секретари и писцы с обеих сторон устроились за отдельным круглым столиком.

Ланкастер и Эврё начали встречу с обычных дипломатических банальностей; Эврё посетовал на отсутствие Эдуарда и усмехнулся, когда взбешенный Ланкастер рявкнул в ответ, что в отлучке короля повинна смута в Шотландии. Затем началось обсуждение гасконских дел, и обе стороны в который раз принялись излагать длинные перечни взаимных обид. Корбетт пропускал мимо ушей звучные речи — они казались ему клокотаньем воды в котле. Он сразу заметил, что по правую руку от Луи Эврё сидит де Краон. Главный французский шпион тоже узнал его, но избегал смотреть ему в глаза, и потому Корбетт сверлил его взглядом. Удивился ли де Краон, увидев его? Корбетт догадывался, что да, но лицо француза оставалось непроницаемо — он выслушивал перечень жалоб, излагавшихся английской стороной. Корбетт вздохнул и уже не в первый раз за день подумал о Мэв. Ее лицо сияло у него в памяти, словно лампада во мраке, нежные голубые глаза и длинные светлые волосы мерещились неоступно. Как бы ему хотелось, чтобы Мэв оказалась сейчас здесь, среди этих важных, самодовольных вельмож, от чьих замыслов и слов уже через год не останется даже памяти.

Голоса сделались громче, и Корбетт очнулся от мечтаний. Луи поддразнивал Ланкастера, и весьма успешно: граф, распалившись от злости, почти орал в ответ. Корбетт почувствовал, что в воздухе нависла гроза, и даже писцы поглядывали вбок, замерев с перьями в руках, беспомощно ожидая, что же будет дальше. Корбетт быстро взглянул на де Краона и заметил в глазах француза искорку глумливого ликования. Господи, подумал Корбетт, да они добрались до нас уже и здесь, в самом Вестминстерском дворце! Ему вспомнилось нападение в пригородах Парижа, вспомнилась трепетная красота Мэв, и он ощутил ярость. Корбетт шепнул на ухо Ланкастеру, чтобы тот сказал что-нибудь такое, что вмиг положит конец непрекращающимся издевкам французов.

— Милорд Эврё! — выкрикнул Ланкастер, отмахнувшись от Корбетта. — Я должен принести извинения за суматоху и разлад с нашей стороны, однако они вызваны особыми обстоятельствами. — Он огляделся по сторонам, явно испытывая удовольствие при виде того, как от его слов в зале воцарилась полная тишина. — Только что, — зычно продолжал Ланкастер, — мы велели схватить человека, близкого королевскому совету, настоящую гадюку, пригретую у нас на груди! Изменник выдавал наши тайны врагам короля и здесь, и… — тут граф для вящего эффекта помедлил, — за морями.

Его слова встретил испуганный гул среди англичан, что стояли позади французских посланников. На них Корбетт не обращал внимания — он пристально наблюдал за откликом французов: Эврё не казался огорченным, а де Краон сосредоточенно дергал за ниточку, вылезшую из его рукава, и потом что-то прошептал на ухо графу Луи. Корбетт приготовил западню и теперь ожидал, что французы угодят в нее.

— Месье граф Ланкастер! — воззвал Эврё. — Мы рады, что наш английский кузен избавился от такой большой неприятности. Мы надеемся, что названная гадюка не вовлечена в переговоры с нами, ибо, если изменник предавал вас, он с равным успехом мог предавать и нас.

— И это все, милорд? — Корбетт сам удивился, услышав собственный голос.

Эврё бросил на него высокомерный взгляд.

— Разумеется, — ответил он. — Что еще к этому можно добавить?

«Что еще?» — сказал себе мысленно Корбетт, не обращая внимания на вопросительные взгляды Ланкастера и враждебную гримасу де Краона. Однажды он уже устраивал для французов западню — много лет назад, в Шотландии, и теперь сделал это снова. Он в этом не сомневался. Он взволнованно стиснул кулаки и больше не удосуживался вслушиваться в дальнейшие дискуссии, которые касались более скучных, мелких вопросов.

Переговоры закончились только ближе к вечеру, но, как позже саркастически обронил Ланкастер, говорилось много, а сказано было мало. Французы полагали, что существует способ уладить все споры, сожалели об отсутствии английского короля, но — и тут де Краон бросал многозначительные взгляды на Корбетта — скоро Филипп IV лично изложит английским посланникам свои мысли по поводу разрешения всех сложностей. Затем французы представили охранные грамоты для английских посланников, которым предстояло вместе с ними отправиться во Францию. Когда Ланкастер объявил, что послом поедет Корбетт, де Краон усмехнулся, а Эврё принял оскорбленный вид, словно ожидал услышать имя человека повыше чином. Встреча закончилась, Корбетт терпеливо выслушал сердитые восклицания Ланкастера, а потом отправился в Тауэр, чтобы навестить Уотертона.

Он сел в хлипкий ялик и поплыл по оживленной реке мимо доков, мимо огромных железных весов, мимо галер и судов, наполнявших Лондон роскошью, а карманы его купцов — деньгами; мимо рыбацких лодок, мимо торговцев, мимо виселиц с телами казненных пиратов, с пустыми глазницами и зияющими ртами, откуда давно излетела душа. А вокруг, не замечая этого напоминания о смерти, сновали живые в своей погоне за богатством; вот проплыла нарядная барка, блестя черными лакированными боками и позолотой, в дорогом одеянии из дорогих тканей, знамен и штандартов и прочих пышных украшений, которые громче фанфар возглашали, что судно это непростое.

Лодочник провел ялик под вздымающимися арками Лондонского моста. Вода бурлила и пенилась, словно кипя в гигантском котле, и Корбетт ощутил страх, но лодка пронеслась мимо бурунов прямо и смело, точно безупречно выпущенная стрела. За деревьями показался Тауэр — огромный донжон, возведенный еще Вильгельмом Завоевателем, ныне окружали и защищали стены, башни и рвы. Эта крепость стояла на страже лондонского покоя; там размещались королевская сокровищница и государственный архив, но там же находилась темница — место мрака, ужаса и беззвучной смерти. В подземельях Тауэра королевские палачи и пытчики добывали правду — или искажали ее к собственной выгоде.

Корбетт поежился, поднимаясь по ступеням к причалу Тауэра; был тихий, приятный, золотой вечер, но его безнадежно омрачал неизбежный визит в тюрьму. Он прошел по подвесному мосту и углубился в длинную вереницу сумрачных проходов и ворот, расположенных таким образом, чтобы легко было загнать в западню и умертвить любого злоумышленника. На каждом углу, возле каждого поворота Корбетта останавливали основательно вооруженные, бдительные молодые люди, обыскивали его и внимательно изучали грамоты и письма, которые он предъявлял. Один из этих стражников сделался его проводником: похожий на привидение, облаченный в кольчугу, в стальном остроконечном шлеме, скрывавшем лицо и голову, он шагал впереди, сжимая меч, а широкий плащ развевался вокруг него, напоминая крылья исполинского нетопыря. Они прошли сквозь несколько стен и наконец вышли на поросшую травой лужайку, посреди которой возвышался огромный, устремленный к небесам норманнский донжон.

Здесь, в самом сердце Тауэра, жил гарнизон крепости с прислугой; во дворе стояли двухэтажные деревянные дома для важных должностных лиц — таких, как констебль и управляющий, лачуги для работников, а также каменные поварни, кузни и прочие службы. На лужайке играли дети — они скакали вокруг огромных военных орудий, таранов, баллист и катапульт, лежавших на дворе, и веселые крики резвящихся ребятишек на время заглушали молчаливую угрозу, исходившую от этих машин смерти. Проводник подвел Корбетта к донжону и, держась близко к стене, подошел к маленькой боковой двери в ее основании.

Корбетт вошел внутрь, и сразу же от чувства невыносимой жути сердце у него сжалось: он ведь знал, что вступает в мир подземных тюрем и пыточных камер Тауэра. Он напрягал слух, тщетно силясь уловить звуки птичьего пения или детских игр. Ему хотелось бы уцепиться за эти мирные звуки, найти в них утешение. Дверь за ним захлопнулась; проводник почиркал кремнем, снял горящий факел со стены и подал Корбетту знак снова следовать за ним. Они спустились по влажным, покрытым плесенью ступенькам. Ниже этой лестницы находилась огромная пещера, и Корбетт содрогнулся, заметив жаровни с остывшим пеплом, длинный, весь пропитанный кровью, стол, здоровенные щипцы и зазубренные железные прутья, валявшиеся возле зеленоватых от сырости, замшелых стен. Факелы пылали, отбрасывая тени поперек островков света: эти тени — призраки, подумалось Корбетту, души умерших, замученных здесь людей. Английское общее право возбраняло применение пыток, но здесь, в мире осужденных, не существовало никаких правил, никакого общего права, никаких предписаний закона, кроме воли Власти.

Они прошли по посыпанному песком полу и углубились в один из тоннелей, который вел из этого преддверия ада вниз, в глубину подземелья. Там освещение было еще скуднее, лишь кое-где горели лучины. Они прошли мимо окованных дверей камер, в каждую дверь была вставлена маленькая решетка. Когда они завернули за угол, навстречу им выскочил, будто паук из зловещей тени, толстый тюремщик в грязной кожаной куртке, таких же штанах и фартуке, — словно ожидавший их прихода. Спутник Корбетта что-то пробормотал надзирателю, тот качнулся и дернулся, и его рот растянулся в заискивающей улыбке. Он повел посетителей за собой, остановился возле одной из камер и, звеня связкой, вставил ключ в скважину. Дверь открылась, и Корбетт взял из рук стражника смоляной факел.

— Подождите здесь, — попросил он, — мне нужно поговорить с ним наедине.

Дверь с лязгом захлопнулась у него за спиной, и Корбетт поднял факел повыше: в камере было темно и тесно, камыш на полу давно превратился в мягкое склизкое месиво, зловоние стояло невыносимое.

— А-а, Корбетт. Пришли позлорадствовать?

Чиновник поднял факел еще выше и увидел в дальнем углу, на низкой кровати, Уотертона. Одежда на нем уже превратилась в грязные лохмотья. Шагнув вперед, Корбетт заметил синяки на небритом лице узника; левый глаз почти заплыл, распухшие губы — в крови.

— Я бы поднялся, — послышался голос Уотертона, отрывистый и сдавленный, — да только мои стражники не отличаются любезностью, и у меня распухли лодыжки.

— Не вставайте, — поспешил ответить Корбетт. — Я пришел сюда не для того, чтобы злорадствовать, а чтобы расспросить вас и, быть может, помочь.

— Каким же образом?

— Вас схватили и бросили в темницу, — ответил Корбетт, — потому что мы полагаем… Вернее, потому что все улики указывают на то, что предатель в совете Эдуарда — это именно вы.

— И вы так считаете?

— Возможно. И только вы можете меня разубедить.

— Но я снова спрашиваю — каким образом?

Корбетт сделал шаг вперед и посмотрел на Уотертона. На лице молодого человека застыло выражение угрюмой отваги, но в глазах затаился страх.

— Объясните, откуда у вас богатство?

— У моего отца имелись большие сбережения, которые он держал у итальянских банкиров. Это могут подтвердить семейства Фрескобальди и Барди.

— Проверим. А ваш отец…

— Противник короля Генриха Третьего, — с горечью признался Уотертон, потирая открытую ссадину на ноге, которая виднелась сквозь лохмотья.

— Вы разделяете его взгляды? — тихо спросил Корбетт.

— Нет. Предателей ждет смерть через удушение. Я к ней не стремлюсь. — Уотертон попробовал приподняться: стальные кандалы натерли ему запястья. Звенья цепей недовольно звякнули.

— А моя мать, — почти сорвавшимся голосом продолжил Уотертон. — Разве одно то, что она француженка, — уже государственная измена?

— Нет, — резко ответил Корбетт, — но вот тайком сноситься с французами — это уже государственная измена.

Уотертон в ярости дернулся, и его оковы скрежетнули и загремели.

— Вы не можете этого доказать!

— Значит, вы этого не отрицаете.

— Нет, отрицаю! — прорычал Уотертон. — И нечего разыгрывать треклятого умника и приписывать мне то, чего я не говорил. Я не понимаю, о чем вы толкуете.

— В Париже, — пояснил Корбетт, — в Париже французы одаривали вас благоволением, удостаивали вас особых почестей и подарков.

Уотертон устало повел плечами:

— Я и тогда не знал, и до сих пор не знаю, почему мне оказывались такие знаки внимания.

— А зачем вы встречались с де Краоном и с какой-то молодой темноволосой женщиной — тайно, ночной порой, в какой-то парижской таверне?

Даже при тусклом свете смоляного факела Корбетт заметил, как от тощего лица Уотертона отхлынула кровь.

— Не понимаю, о чем вы!

— Да все ты понимаешь! — заорал Корбетт. — Значит, ты предатель, ты — шпион? Это ты послал на смерть Эспейла и других? Погубил всю команду корабля? Ради чего? Чтобы унять зуд в одном месте!

Уотертон ринулся вперед, оскалив зубы и зарычав, как цепной пес, и его угрюмое лицо исказила свирепая гримаса. Корбетт невозмутимо наблюдал, как тот яростно когтит воздух, лязгая оковами.

— Расскажите мне, — снова заговорил Корбетт, когда Уотертон, всхлипывая, повалился обратно на грязную кровать. — Расскажите мне правду. Если вы невиновны, через несколько часов вас освободят. Пока же вы барахтаетесь в глубокой трясине и связаны крепче, чем муха в паучьих сетях.

Корбетт умолк.

— Почему французы благоволили к вам? Кто та девушка, которая приходила к вам вместе с де Краоном? Вы состояли в переписке с лордом Морганом из Нита?

Уотертон глубоко вздохнул.

— Мой отец бунтовал против короны, — медленно заговорил он. — Но я не мятежник. Моя мать была француженкой, но я не француз. Мои богатства принадлежат мне. Я храню верность Эдуарду Английскому. Я не знаю, почему де Краон благоволил ко мне. Как секретарь я отвечал за отсылку королевских писем к этому предателю-валлийцу, но не больше, чем вы, собирался вести с ним тайную переписку!

— А та девушка в Париже?

— А это, Корбетт, вас не касается. Это моя личная тайна. Ради бога! — прокричал Уотертон. — Если бы всякого, кто тайком встречается с женщиной, обвиняли в измене, тогда мы бы все простились с жизнью!

— Откройте мне ее имя!

— Ни за что!

Корбетт пожал плечами и, повернувшись, постучал в дверь камеры.

— Корбетт!

Хьюго оглянулся и вздрогнул при виде ненависти в глазах Уотертона.

— Послушайте, Корбетт, — прохрипел узник, — если бы я вам все рассказал, вы бы не поверили. Вы — одинокий человек, Корбетт, добродетельный человек с острым умом и мертвой душой. Может быть, когда-то вы и любили, но давно уже позабыли, что это такое. Так зачем мне рассказывать вам что-то? Я ненавижу вас, ненавижу вашу пустоту! Пусть из самых недр Преисподней явятся Сатана со всеми его бесами, чтобы заполнить эту вашу пустоту!

Корбетт повернулся и снова ударил кулаком в дверь. Ему хотелось поскорее выбраться отсюда: он-то пришел сюда для того, чтобы вытянуть из Уотертона правду, а теперь ему самому с отвращением приходилось глядеть правде в глаза.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Шесть дней спустя, после спокойного и ничем не примечательного плавания, Корбетт и французские посланники высадились в Булонь-сюр-Мер. Корбетта сопровождал вечно брюзжащий Ранульф, злившийся на то, что его снова лишили привычных забав и удовольствий, и еще один англичанин, Уильям Херви — щуплый, похожий на мышь человечек, писец по роду занятий, от природы очень робкий. Всю жизнь проработавшему в суде Общего Иска, ему внушало благоговейный страх общество, в котором он ныне ехал. Французы предоставили англичан самим себе. Де Краон и Корбетт были вежливы, однако друг другу по-прежнему не доверяли. Впрочем, Корбетт сейчас чувствовал себя в большей безопасности, находясь с французами, чем сразу после возращения из Уэльса: они гарантировали ему безопасность и неприкосновенность его персоны и принесли торжественные клятвы, возложив руки на святые мощи и на Библию, что англичанину будет позволено целым и невредимым возвратиться к английскому двору.

Ланкастер снабдил его множеством указаний: что говорить, чего не говорить, что предлагать, чего не предлагать, в каком случае уезжать и в каком — оставаться. Корбетт пропустил мимо ушей большинство этих наставлений. Он понимал, что граф советует ему стремиться к самому выгодному предложению и немедленно за него хвататься. При английском дворе открыто говорили о том, что Филиппу, которому ныне предстоит вести войну во Фландрии, спровоцированную английскими агентами, не под силу будет предпринять такие же действия в Гаскони, если Эдуард двинет туда свои войска.

Следовательно, французский король, вероятнее всего, согласится вернуть Гасконь, но на условиях, которые будут выгодны и ему самому. На досуге Корбетт изучил кое-какие меморандумы и документы, составленные умными законоведами Филиппа IV, особенно — Пьером Дюбуа, видевшим в Филиппе нового Карла Великого, который объединит Европу. Дюбуа советовал Филиппу расширить свое могущество посредством целого ряда мудро продуманных брачных альянсов. Французский король, по-видимому, последовав такому совету, женил своих троих сыновей так предусмотрительно, что породнился с влиятельной французской знатью в надежде присоединить к своим землям независимое герцогство Бургундию.

По дороге в Дувр и во время спокойного плавания Корбетт пришел к заключению, что Филипп предложит Эдуарду договор именно такого характера. Сыну английского короля сейчас шесть или семь лет, и уже ходят слухи, будто Эдуард подыскивает ему невесту в семьях могущественных герцогов в Нидерландах. Ему нужен был такой свояк, которого можно было бы ввести в свой круг союзников, сплоченных против Филиппа.

Филипп же мог пойти на встречный шаг: его жена, Иоанна Наваррская, недавно родила принцессу Изабеллу. И Корбетт задавался вопросом: уж не собирается ли Филипп вернуть Гасконь при том условии, что Эдуард женит своего наследника на юной принцессе Изабелле? Чем больше чиновник думал о подобном замысле, тем более осуществимым он представлялся ему. Оставалось лишь надеяться, что ему удастся искусно провести переговоры, чтобы потом не подвергнуться гневу Его непредсказуемого Величества.

Имелись у Корбетта и другие указания. Ему предстояло продолжить поиски изменника при Эдуардовом совете. Он обдумывал все, что было ему известно, и приходил к выводу, что Ланкастер и король не смогут с ним не согласиться. Хотя Уотертон повинен в подозрительных поступках, он — не тот изменник, за которым они охотятся. Корбетт вновь и вновь мысленно возвращался к этому, вполуха слушая брюзжанье Ранульфа насчет французов, скудной пищи и злобных попутчиков.

Корбетт по-прежнему тосковал по Мэв, по-прежнему любил ее, но теперь им овладел еще и азарт нынешней задачи: ведь рано или поздно, без сомнения, предатель — или предательница? — должен утратить осторожность. В ходе всех своих предыдущих расследований Корбетт усвоил, что в какой-то момент преступника легко обнаружить и поймать с поличным. И когда посланники покинули Булонь и начали долгое путешествие в Париж, Корбетт почувствовал, что этот момент стремительно приближается.

Дорога оказалась довольно приятной. Щедрое лето и золотое солнце придали суровой норманнской земле прелестный вид. Вязы, яворы, дубы в пышных летних кронах, плодовые сады и нивы со спелыми, готовыми к жатве колосьями. Надежды на богатый урожай и сытную зиму сделали радушными обычно неприветливых крестьян и молчаливых помещиков, — и везде, где бы процессия ни останавливалась, их ждало гостеприимство. Разумеется, Корбетт пытался завязать разговор с французами, но он чувствовал, как неистребимая недоверчивость де Краона отражается в глаза остальных французских сопровождающих — и даже престарелого Луи, графа Эврё. Всякий раз, стоило Корбетту заговорить, все принимали настороженный, подозрительный и как будто почтительный вид, словно опасались Корбетта, как звери боятся искусного охотника.

Спустя восемь дней после выезда из Булони они достигли Парижа. Теперь, когда начались летние ярмарки, народу в Париже было полно. На улицах толпились попрошайки, лудильщики, коробейники, чужеземцы и чужеземки, купцы, приплывшие с севера, из Рейнской области или Нидерландов, в надежде выгодно продать или купить товар. Однако на месте публичных казней, Монфоконе, зевак не было — никто не глазел на тела, болтавшиеся на грубо сколоченной виселице, и на нескольких бедолаг, закованных в колодки. Корбетт с французскими посланцами пересекли Сену, углубились в лабиринт извилистых улочек, миновали собор Парижской Богоматери и, наконец, достигли Лувра.

Корбетт почтительно простился с Эврё и де Краоном, на что те едва кивнули, а затем, вместе с Ранульфом и Херви, последовал за дворцовым управляющим в отведенные им покои — три маленькие мансарды на верхнем этаже дворца. Корбетт готов был поклясться, их поселили под самым коньком крыши. Ранульф возмущенно верещал, требуя, чтобы его хозяин выразил свое недовольство управляющему Филиппа, но Корбетт, по некотором размышлении, решил, что не стоит этого делать. Он был посланцем, но не послом в обычном смысле слова, и французы бы только порадовались новому случаю подразнить его. Они слыли мастерами придворного этикета, и Корбетт догадался, что, раз ему отвели этот жалкий чердак с убогой мебелью, значит, от него ждут не дождутся вспышки гнева.

Впрочем, двери отведенных им комнат вели на лестничную площадку, и Корбетт понял, что сможет уходить и приходить, как ему заблагорассудится, ускользая от шпионов, которых де Краон, несомненно, сочтет своим долгом к нему приставить. Корбетт внушил Ранульфу и Херви, что они ни в коем случае не должны покидать королевского дворца, и велел докладывать ему без промедления о любых подозрительных происшествиях или случайностях. Херви, похоже, обрадовался такому наказу, а вот Ранульф несколько часов дулся, поняв, что ему запрещено шляться по злачным местам города. Бордели и притоны Парижа славились своими продажными женщинами, и кое-каких тамошних радостей Ранульф успел вкусить во время прошлого визита, теперь же никак не мог примириться с мыслью, что возобновить прежние знакомства не удастся.

Англичане стали привыкать к дворцовому распорядку жизни, и Корбетт понял, что французы пригласят его на официальный прием лишь тогда, когда придет время. Еду они брали в кладовках и поварнях, а иногда обедали в большом зале, под шелковыми балдахинами и под шпалерами, где были вытканы или белый крест Лотарингии, или серебряные лилии — французские геральдические знаки. Корбетт постоянно пытался узнать хоть что-нибудь о том, что происходит вокруг, решив не брезговать никакими обрывками сплетен, осколками слухов, лоскутами новостей: как знать, не составится ли из них гобелен с некой связной картиной?

Вскоре он убедился в том, что эта задача гораздо труднее, нежели ему представлялось: де Краон, а быть может, кое-кто и повыше саном, всем строжайше внушил: английским посланникам оказывать гостеприимство, во всем обращаться с ними хорошо, но не идти ни на какие уступки и ни в коем случае не делиться никакими сплетнями. Корбетт быстро заметил, что все его остроты и попытки завязать умную беседу ни к чему не приводят; даже проворный и беспечный язычок Ранульфа, его умелая лесть и забавные шутки не обернулись ни малейшим успехом среди молодых служанок, работавших при дворце.

Понимали они и то, что за ними наблюдают. Херви это держало в постоянном тревожном напряжении, и Корбетт устал успокаивать робкого товарища. Несмотря на пышные, торжественные зрелища, на великолепные яркие наряды рыцарей, придворных и слуг различного ранга, во дворце ощущалась некая скрытая угроза, затаенная злоба. Корбетт понимал, что такой враждебный настрой создан не де Краоном, а самим Филиппом — королем, похвалявшимся тем, что ему известно в пределах своего королевства все до мелочей.

Дни томительно тянулись. Корбетт проводил почти все время в королевской часовне, слушая песнопения, или жадно листал редкие книги или рукописи в дворцовой библиотеке. Король Филипп гордился собственной образованностью, и Корбетт с восхищением узнавал, что золото из французской казны тратилось на сочинения Аристотеля, дошедшие до потомков благодаря ученым-мусульманам из Испании и Северной Африки. Удовольствие от чтения, впрочем, омрачалось необходимостью все время приглядывать за Ранульфом, чье неустанное шатанье по дворцу представляло угрозу для посланников. Корбетт понимал, что они находятся в безопасности, лишь держась указанных им строгих правил. Стоит их нарушить, у французов появится основание заявить, что англичане злоупотребили своими правами и потому будут подвергнуты любому наказанию, какое король Франции сочтет подобающим.

Однажды, спустя неделю после прибытия в Лувр, Ранульф прибежал в мансарду запыхавшийся и объявил, что обнаружил во дворце других англичан. Поначалу Корбетт решил, что тот спятил, и отмахнулся от его слов, как от пустой блажи: верно, слуга его перебрал вина или просто очумел от вынужденного одиночества. Но когда Ранульф описал то, что видел, Корбетт понял, что слуга говорит правду. Скорее всего, Ранульф наткнулся на кого-то из заложников, которых вытребовал Филипп после капитуляции английской армии в Гаскони. Корбетт подумал, что, пожалуй, стоит с ними встретиться, и Ранульф охотно проводил его. Все эти люди — кучка стариков, женщин и детей — прогуливались в аптекарском саду позади дворца, где росли целебные и пряные травы.

Корбетт вспомнил о письмах, которые привез, и был рад услышать, что заложники получили их. Он немного поболтал с ними, рассказывая о том, что нового в Англии и при королевском дворе, попытавшись, насколько возможно, унять их тревогу и заверить, что очень скоро их тоске по родине придет конец. Он познакомился с сыновьями Тюбервиля — двумя крепкими парнишками, одиннадцати и тринадцати лет, похожие на отца и друг на друга, как горошины из одного стручка. Корбетт порадовался их юному задору и бесконечным расспросам об отце, в них не чувствовалось и следа уныния и мрачного настроения, владевшего остальными заложниками. Они рассказывали о полученных письмах, и старший, Джоселин, искренне признался, что порой не совсем понимает, о чем пишет отец. Корбетт рассмеялся, пообещав, что при встрече попросит их отца выражаться яснее и понятнее.

Он уже собирался уходить, как вдруг вдалеке мелькнули черные локоны. Он из любопытства подошел поближе — и от неожиданности раскрыл рот, узнав в незнакомке ту девушку, которую видел в последний раз вместе с де Краоном и Уотертоном, в грязной парижской харчевне, много недель тому назад.

— Кто эта юная леди? — спросил Корбетт у одного из сыновей Тюбервиля.

— А-а, — презрительно фыркнул тот, — да это леди Элеонора, дочь графа Ричмонда. Она всех избегает, одна сидит по углам. Она почти ни с кем не разговаривает.

— Что ж, — пробормотал Корбетт совсем тихо, себе самому. — У меня-то она заговорит.

Он обошел высокую цветочную клумбу и, подойдя к молодой женщине, тронул ее за плечо. Та проворно обернулась, и ее темные волосы взметнулись, точно траурное покрывало. Девушка была хрупкой и бледной, но выразительные сверкающие глаза и безупречные черты лица делали ее неотразимой.

— Вы о чем-то хотели спросить меня, месье? — проговорила она.

— Миледи, — начал Корбетт. — Позвольте выразить мое восхищение. Я — Хьюго Корбетт, старший секретарь Канцелярии Эдуарда Английского. Я прибыл сюда с посольством, а еще для того, чтобы передать вам поклон от вашего батюшки, а также от вашего тайного поклонника, Ральфа Уотертона.

Разумеется, все это были выдумки, но Корбетт понял, что попал в точку, увидев, как девушка покраснела и услышав сбивчивый ответ.

— Ведь Ральф Уотертон, — продолжал Корбетт, — ваш тайный поклонник, не правда ли, миледи?

— Да, — чуть слышно молвила она.

— А вас отец отослал в качестве заложницы во Францию? Чтобы разлучить с Уотертоном?

Красавица молча кивнула.

— Значит, для того, чтобы вас разлучить, — беспощадно продолжал Корбетт, — ваш отец направил Уотертона на королевскую службу. Это была с его стороны и хитрая уловка, и подкуп, не правда ли?

— Да, — прошептала Элеонора, опустив глаза, — мы полюбили друг друга без памяти. А мой отец пришел в бешенство из-за того, что я осмелилась влюбиться в человека такого звания. Вначале он угрожал Ральфу, а потом попробовал подкупить его, порекомендовав на королевскую службу.

— Это подействовало?

Леди Элеонора беспокойно крутила кольца на тонких белых пальцах.

— Нет, — хрипло ответила она. — Мы продолжали видеться. Отец снова стал угрожать Ральфу, а тот в свой черед ответил, что доложит об этих угрозах самому королю.

— Так, значит, — перебил ее Корбетт, — когда вашему отцу пришлось выбирать, кого отдать в заложники во Францию, он выбрал вас? А еще, я догадываюсь, — продолжал он, — что о вашей любви, или, если угодно, о вашей связи прознал месье де Краон, и когда Уотертон оказался в Париже, этот месье устроил вам встречу с возлюбленным, не так ли?

— Да. Так оно и было, — ответила леди Элеонора. — Месье де Краон был очень добр.

— А какую плату попросил за это де Краон?

Девушка поглядела на него с тревогой, ее плечи чуть дрогнули, и Корбетт заметил испуг в ее глазах.

— Никакой платы не было! — резко ответила она. — Ральф — верный слуга короля. Месье де Краон ничего у нас не просил.

— Но чем тогда объяснить столь необычайную доброту месье де Краона к вам обоим?

— Не знаю, — ответила леди Элеонора, скрывая волнение под маской напускной надменности. — Если вам так нужно это знать — спросите у него самого.

И, больше не говоря ни слова, юная красавица развернулась и быстро ушла.

Корбетт смотрел девушке вслед. Его вопросы родились из шальной догадки, но она-то и оказалась верной. Еще один цветной камешек в мозаике встал на место. Концы сходились с концами. Медленно, но верно перед ним разворачивалась полная картина. Де Краон использовал и Уотертона, и леди Элеонору, но с какой целью? А если его так заботила судьба юных любовников, тогда отчего он даже не сообщил леди Элеоноре о заключении Уотертона в темницу? Ведь де Краону наверняка было о нем известно. Напрашивалось единственное объяснение: де Краон не хотел вспугнуть леди Элеонору, и теперь Корбетту ясно виделась крывшаяся за этим причина. Корбетт вздохнул и медленно зашагал обратно во дворец. Ему следует остерегаться: если леди Элеонора сообщит де Краону о том, что стало известно Корбетту, то — не важно, посланник он или нет, — его сочтут чересчур опасным человеком, чтобы позволить ему живым вернуться в Англию.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Через три дня Корбетта пригласили на заседание совета Филиппа IV, в большой зал дворца. На то, чтобы превратить этот зал в величественное, поистине королевское помещение, было потрачено много времени и стараний. Через потолочные балки перебросили огромные, шитые золотом ткани, на стены повесили белоснежные бархатные шпалеры, украшенные эмблемами прославленного предка Филиппа — Людовика IX Святого.

На возвышении стоял ряд стульев, и на каждом стуле висела накидка из серебряной парчи, а в середине красовался трон, обтянутый пурпурным бархатом с золотой бахромой. Перед троном же стояли низенькие табуреты — и у Корбетта не оставалось сомнений, для кого они предназначаются. Зал наполнялся сановниками, облаченными во всевозможные полосатые одеяния Филиппова двора — черно-белые, красно-золотые, зелено-черные. Дворцовые стражники — рыцари в посеребренных миланских доспехах — выстроились вдоль стен зала, опустив обнаженные мечи остриями вниз, между закованными в броню ступнями, скрестив руки поверх крестообразных, усеянных драгоценностями рукояток. Герольды, стоявшие в галерее над помостом, подняли трубы — и резкие, словно конское ржание, фанфары заставили смолкнуть гомон в зале. Открылась боковая дверь, и в зал вошли двое кадильщиков, выряженных в белые одежды, с золотыми поясами, медленно покачивая курильницами, от которых поднимался благовонный дым. Они заняли места по обе стороны от возвышения, а затем вошли герольды, все — с огромными знаменами. Корбетт запомнил только одного — того, что нес орифламму — священный стяг королей Капетингов, который обычно хранили в Сен-Дени, за главным престолом королевской часовни.

За глашатаями последовали родственники Филиппа — сыновья, братья и кузены, все как один облаченные в пурпур и золото. Затем ненадолго воцарилась тишина — а потом трубы сыграли новую долгую и пронзительную мелодию, и вошел Филипп — ослепительный, в золотой парче, в мантии, отороченной каймой из самой дорогой шерсти. Золотые шпоры клацали на черных кожаных сапогах для верховой езды, совсем неуместно выглядывавших из-под длинной торжественной мантии. Корбетт мысленно усмехнулся: Филипп IV, конечно, большой мастер по части придворных церемоний, но даже здесь он не в силах утаить свою страсть к охоте. Корбетт догадался, что король только что вернулся из одной из своих охотничьих резиденций — из Булонского или Венсенского леса.

Филипп сел на трон, его родственники и свита тоже расселись по местам. Как будто из-под земли появился де Краон и подал знак Корбетту и его спутникам, подзывая их к табуретам. Ранульф и Херви уселись, с раскрытыми от изумления ртами озираясь по сторонам и оглядывая все эти богатые и пышные эмблемы и атрибуты верховной власти. Корбетт медленно опустился на табурет, осторожно расправляя одежду, неторопливо со спокойным достоинством, а потом изобразил на лице выражение, подобающее опытному дипломату, который готов выслушивать любые известия от имени своего господина, короля английского.

Он воззрился на Филиппа, но лицо французского монарха оставалось бесстрастным, словно у алебастровой статуи. Впрочем, Корбетт мысленно порадовался, заметив, как по лицу де Краона пробежала тень досады. Чиновники засуетились, зашуршали пергаментными свитками, и Корбетту в очередной раз пришлось выслушать «гасконский процесс» — длинный перечень обид, что претерпели французы из-за спорного герцогства. Все это он уже слышал прежде, и потому почти не прислушивался к бубнящему бормотанью секретаря, а насторожился лишь тогда, когда тот огласил новый пункт: Autem nunc Regi Franciae placet — «Ныне же угодно королю Франции…»

Теперь Корбетт слушал внимательно, пытаясь справиться с радостным волнением: секретарь зачитывал выдвинутое Филиппом мирное предложение. Французский король готов представить все помянутые жалобы на рассмотрение Его Святейшества, Папы Римского Бонифация VIII (Филиппова ставленника, отметил про себя Корбетт); французы готовы возвратить герцогство в надежде, что Эдуард согласится на брак принца Уэльского с дочерью Филиппа Изабеллой, с условием, что в будущем Гасконью будет править один из их потомков. Значит, подумал Корбетт, он угадал верно: Филипп не мог вечно удерживать герцогство, но мог вернуть его на условиях, скрепленных папским решением. Поступая так, французский король одновременно защищался от дипломатических игр Эдуарда, заручившись обещанием того, что один из их общих внуков будет сидеть на английском престоле, а другой — править Гасконью.

Секретарь умолк. Корбетт заметил, что французы, в том числе сам Филипп, смотрят на него, ожидая ответа. Но у него уже все было решено — ведь Ланкастер вооружил его главным наставлением: «Соглашаться на все — на все, что сможет дать нам отсрочку. А когда мы заполучим Гасконь обратно, тогда уже подумаем об условиях Филиппа».

Корбетт прокашлялся. — Plecet, — произнес он, — hic Regi Angliae placebit. — «Угодно, будет сие угодно королю Англии».

Корбетт почувствовал, что французы словно вздохнули с облегчением. Филипп чуть не расплылся в улыбке, его окружение тоже заметно оживилось, а ликование де Краона просто бросалось в глаза. Корбетт заерзал на табурете: он ведь проглядел одну вещь — пока соглядатай Филиппа остается при Эдуардовом совете, французам будет известно о любых попытках Эдуарда обойти или нарушить условия мирного договора.

Как бы то ни было, сейчас слишком поздно: Филипп поднялся, давая понять, что встреча завершена. Де Краон спустился с помоста и подошел к Корбетту, не делая особых попыток скрыть торжество. Благосклонно кивнув Ранульфу и Херви, француз обратился к Корбетту:

— Итак, месье, вы полагаете, ваш король примет оговоренные условия?

— У меня мало оснований сомневаться в этом, — ответил Корбетт.

Де Краон потер подбородок и улыбнулся.

— Хорошо. Хорошо. — Он уже повернулся и собирался уходить, как вдруг, словно что-то припомнив, снова развернулся. — Его Величество король устраивает сегодня вечером пиршество. Он приглашает вас, — тут он широко улыбнулся и снова поглядел на Ранульфа и Херви, — всех вас на свой пир. До вечера, прощайте.

Он удалился с таким видом, словно все его невзгоды разом кончились. Корбетт глядел ему вслед, силясь подавить закипавшую внутри ярость, от которой начинало колотиться сердце и сжиматься горло. Херви выказал умеренную радость по поводу столь лестного приглашения — но съежился от ужаса, увидев пылавшее гневом лицо Корбетта.

К тому времени, когда Корбетт со спутниками вернулись во дворец, негодование чиновника успело улечься. Он принял от имени Эдуарда предложение Филиппа, но, пока шпион на свободе, английский король будет оставаться под ударом. Корбетт уже убедился в том, что этот предатель — не Уотертон, и очень надеялся, что излишне самоуверенные французы наконец как-то проговорятся, обронят-таки намек на подкупленного ими человека при Эдуардовом совете.

Французы, похоже, вознамерились продемонстрировать свое могущество во всем его великолепии. Большой зал, увешанный шелками и бархатом, радовал глаз разноцветными гобеленами, а столы были покрыты белыми батистовыми скатертями с золотой бахромой. Серебряные блюда, кубки, усеянные бриллиантами, и золотые графины сверкали и мерцали в свете множества восковых свечей в огромных бронзовых подсвечниках, расставленных рядами по всей длине зала. Филипп и его родственники, облаченные в пурпурно-белые одеяния с золотыми украшениями, восседали за высоким столом, который Корбетту почти полностью заслоняла огромная солонка из чистого золота. В галерее музыканты играли на ребеке, флейте, барабане и виоле, отчаянно соревнуясь в громкости со все нараставшим гулом пирующих. Вино лилось рекой, слуги вносили блюдо за блюдом: тут были миноги, угри, лососина, оленина, приправленные изысканными соусами, огромный лебедь, как живой, словно плыл на гигантском серебряном подносе. Корбетт со спутниками сидел за столиком, поставленным как раз у подножия огромного помоста, и де Краон, сидевший напротив них, непрестанно улыбался.

Англичанину была не по душе радость, ясно читавшаяся на лице его противника, и он едва притрагивался к кушаньям и лишь пригубливал вино из кубка. Зато Ранульф и Херви, сидевшие рядом с ним, уплетали за обе щеки, словно не ели несколько месяцев. Де Краон наблюдал за англичанами с высокомерной усмешкой, приводившей Корбетта в бешенство; впрочем, чиновник понимал, что любая вспышка ярости с его стороны лишь позабавит самодовольного француза. Было очевидно: де Краон был уверен, что им с Филиппом удался хитрый дипломатический ход. Наследник Эдуарда женится на дочке Филиппа, значит, в один прекрасный день внук Филиппа воссядет на английский престол, а если Эдуард предпримет какие-либо тайные попытки перехитрить французов, то соглядатай при английском совете немедленно доложит им обо всем, а кто предупрежден, тот заранее вооружен. Корбетт отодвинул тарелку и уперся локтями в стол.

— Месье, — обратился он к де Краону, — вы, должно быть, весьма обрадованы сегодняшним поворотом событий.

Тот неспешно поковырялся пальцем в зубах, не обращая ни малейшего внимания на брезгливое выражение, скользнувшее по лицу англичанина.

— Разумеется, месье, — медленно проговорил он, извлек изо рта волоконце мяса, застрявшее у него между зубами, оглядел его и отправил обратно в рот. Нам представляется это не победой, — продолжил он, — но лишь восстановлением законных прав Филиппа во Франции, да и во всей Европе.

— А заложники? — осторожно полюбопытствовал Корбетт. — Они возвратятся домой?

Де Краон усмехнулся:

— Конечно. Как только ваш господин официально скрепит печатями соглашение, мы сразу же посадим их на корабль и отправим на родину. Ведь их содержание лежит бременем на королевской казне.

— Вернутся все? — перебил его Корбетт.

Улыбка на лице де Краона исчезла.

— Что вы имеете в виду? — подозрительно переспросил он.

— Вернется ли дочь графа Ричмонда?

— Разумеется.

Корбетт кивнул:

— Хорошо! А сыновья Тюбервиля?

— Разумеется, — отрывисто повторил де Краон.

Французский шпион медленно припал к кубку. Корбетт наблюдал за ним в течение всего пиршества и заметил, что француз пил часто и помногу. Лицо у него раскраснелось, глаза блестели — не то от самодовольства, не то от отменного бордо.

— Сыновья Тюбервиля, — разговорился де Краон, — отправятся домой. Бедный отец и его письма, где подробно рассказывается об образках святого Христофора, о жизни в маленьком старом поместье в Шропшире, способны тронуть даже самое жестокое сердце. Разумеется, дочь графа Ричмонда отправится домой в первую очередь. Наш король лично позаботится об этом.

Корбетт понимающе кивнул. Он сам не мог поверить в такую неожиданную удачу и как мог, сдерживал улыбку, стараясь по-прежнему выглядеть жалким, глубоко несчастным человеком: ведь если де Краон спохватится и поймет, что проболтался, Корбетту не выехать из Франции живым. Корбетт поставил кубок на стол, зевнул и повернулся к Ранульфу.

— Нам пора, — сказал он негромко.

Ранульф, у которого рот был набит, кивнул и начал быстро распихивать по карманам сладкие пирожки и булочки, которые горкой лежали перед ним на столе. Херви так много выпил, что уже клевал носом, и Корбетту пришлось грубо встряхнуть его. Де Краон перегнулся через стол:

— Вы уже уходите, месье?

— Конечно, — ответил Корбетт. — Я бы хотел отбыть в Лондон уже завтра.

Де Краон сощурился:

— Почему? К чему такая спешка?

Корбетт пожал плечами:

— А чего ждать? Теперь мы знаем, каковы условия, выставленные вашим повелителем. Их не нужно записывать, достаточно лишь передать на словах королю Эдуарду. Кроме того, в Лондоне меня ждут и другие дела.

Де Краон медленно кивнул. Он внимательно всматривался в лицо Корбетта, словно пытаясь прочитать на нем разгадку такого поспешного решения об отъезде.

— Вы уверены, месье?

— Разумеется, — ответил Корбетт, продолжая разыгрывать удрученного посланца. — Ведь эти условия не очень-то выгодны Эдуарду. Чем скорее мы возвратимся в Англию и оповестим Его Величество, тем лучше. Я буду признателен вам, месье, если вы снабдите нас охранными грамотами и предоставите подобающий вооруженный эскорт, который проводит нас до Кале.

Де Краон пожал плечами. Он понимал, что не может силой удержать англичанина, если тот вознамерился уехать. Но де Краона мучили подозрения. Может быть, Корбетт что-то разнюхал? Как бы ему хотелось, чтобы тот случайно выдал себя: один неверный шаг, одно неверное слово — и тогда де Краон отомстит за все прежние оскорбления, нанесенные этим несносным англичанином. Де Краон еще не позабыл, что Корбетт виноват в недавней гибели одного из его лучших соглядатаев. Француз попытался стряхнуть винный дурман, припомнить все, что говорил Корбетт с самого прибытия в Париж. Ничего! Ни слова, которое обличало бы его в чем-нибудь. Де Краон встал.

— Ваши охранные грамоты будут готовы завтра утром. Желаю вам благополучного путешествия, — сказал он и, развернувшись, подошел к высокому столу, чтобы шепнуть что-то на ухо своему высочайшему повелителю. Корбетт не удосужился поглядеть, станет ли возражать Филипп: подталкивая Ранульфа к выходу и почти волоча на себе Херви, он покинул пиршественный зал и направился в мансарду.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Де Краон сдержал слово, вручив англичанам охранные грамоты и дав им в сопровождение военный отряд, лично им набранный.

В течение всего путешествия по Нормандии, уже одевшейся в краски ранней осени, Корбетт держал язык за зубами, продолжая разыгрывать посыльного, везущего домой дурные известия. Ранульф и Херви радовались тому, что возвращаются в Англию, но Ранульф уже хорошо изучил нрав своего господина и потому сейчас помалкивал и старался не раздражать его пустой болтовней. Начальник эскорта, дородный бретонец, пристально наблюдал за Корбеттом, исполняя тайное поручение самого де Краона. Тот подозревал, что Корбетту кое-что известно, но никак не мог угадать — что же именно. Однако на протяжении всего пути унылый вид и явное смятение чиновника заставили эскорт успокоиться, и из Булони бретонец послал гонца к де Краону, чтобы передать: английский посланец в дороге ведет себя так, словно страшится предстоящей встречи с Эдуардом. Англичан посадили на купеческий корабль, плывший в Дувр, а там уже Корбетт раздобыл лошадей, чтобы добраться до Лондона.

Если обратный путь оказался спокойным, без происшествий, то о последовавшей за путешествием беседе с Эдуардом Английским этого никак нельзя было сказать. Ранульфа и Херви не допустили пред королевские очи, и только Корбетт предстал перед Его Величеством, благодаря небо за то, что король хотя бы решил позвать на эту встречу и графа Ланкастера. Эдуард выслушал Корбетта, а потом впал в очередной приступ ярости. Его Величество опрокидывал столы и стулья, сбрасывал манускрипты и пинал камыш на полу, изрыгая на голову Филиппа Французского все известные Корбетту ругательства и в придачу несколько неизвестных.

— Этот негодяй, — бесновался Эдуард, — представляет опасность для всей Европы и угрожает моей короне! Он вздумал усадить на мой трон своего ублюдка внука! Хочет построить империю под стать империи цезарей или даже Карла Великого! Как бы не так!

Королевская ярость продолжалась добрый час, пока наконец улеглась. Эдуард сделал большой глоток из чаши с вином, а потом обернулся к Корбетту и опустил чиновнику на плечи обе свои руки в тяжелых перстнях. Корбетт посмотрел в голубые глаза короля — вблизи в них можно было различить красные жилки.

— Корбетт, — прорычал король, — вы привезли мне очень дурные известия! Не сомневаюсь, что в древности такого вестника казнили бы на месте. Я бы и сам не прочь это сделать. В иное время, в иных обстоятельствах мне было бы безразлично, какую судьбу готовит Филипп для своей драгоценной дочери, но вам ведь известно, мастер Корбетт, что о любой нашей попытке освободиться от папского решения Филиппу немедленно донесет этот окаянный соглядатай из соглядатаев, который угнездился при нашем совете! — Король приблизил свое лицо к лицу Корбетта, но у того не дрогнул ни один мускул. — Вы не только явились домой с дурной вестью, — заявил король, — вы вдобавок настаиваете на своей догадке — на своем заключении, что этот соглядатай — не Уотертон!

Корбетт, пересилив страх, спокойно посмотрел на короля.

— Ваше Величество, — ответил он, — я всегда верно служил вам, вашей короне, вашей семье. Я отправился во Францию, руководствуясь точными распоряжениями, которые дал мне ваш брат, — тут он обернулся и кивнул в сторону Ланкастера, который с недовольным видом ссутулился у стены, — и у меня не было другого выбора, кроме как принять условия Филиппа. Это единственный способ вернуть герцогство.

— Единственный способ вернуть герцогство! — передразнил его Эдуард. — Ради бога, Корбетт! Разве вам невдомек, что, пока при нашем совете остается шпион, любые наши тайны, любые попытки перехитрить Филиппа ни к чему не приведут!

Корбетт прокашлялся и вновь заговорил, тщательно подбирая слова.

— Я не могу, — начал он, чувствуя облегчение от того, что король наконец снял руки с его плеч и снова уселся на место. — Я не могу, — повторил он, — допустить, чтобы Уотертона отправили на эшафот. Я убежден: он — по уши влюбленный, глупый юнец, но он не предатель. Впрочем, Ваше Величество, прежде чем вы вынесете мне свой приговор, я должен сообщить вам вторую новость. Однако я попрошу вас пообещать мне, что вы не станете возражать мне и не будете задавать никаких вопросов.

Эдуард выразил согласие, взмахнув рукой. Корбетт выдержал паузу.

— Я знаю, кто предатель! — провозгласил он.

Эдуард подскочил на месте, как ужаленный, а Ланкастер так и застыл от изумления.

— Кто это, Корбетт? — тихим голосом спросил король. — Кто этот паршивый пес?

— Я знаю, — ответил Корбетт хладнокровно, — но пока не могу назвать вам его имя. Повремените еще немного, Ваше Величество. Мне нужны доказательства, и я знаю, где их искать.

Король встал и медленно приблизился к Корбетту.

— Обещаю вам, Хьюго, — проговорил он, — если вы уличите этого человека, то можете просить у меня всего, чего пожелаете, в моем королевстве, и я исполню вашу просьбу. Даю вам неделю.

Корбетт поклонился и вышел из королевских покоев. Закрыв за собой дверь, он прислонился к холодной кирпичной стене и попытался унять дрожь, сотрясавшую его тело. Только бы ему удалось сдержать слово, данное королю!

На следующий день Корбетт возвратился в Вестминстерский дворец. Благодаря заступничеству Ланкастера Уотертона выпустили из темницы Тауэра, позволили ему вымыться, переодеться, накормили, но продолжали содержать под неусыпным надзором в одном из помещений Вестминстерского дворца, подальше от посторонних любопытных глаз. Корбетт навестил его там и успокоил разгневанного секретаря, сообщив, что именно он, Корбетт, добился его освобождения из тюрьмы. Он очень подробно расспросил Уотертона о заседаниях королевского совета, обо всех принятых порядках, обо всех присутствующих и, главное, о том, что происходит по окончании заседания. На расспросы ушло немало времени. Уотертон, как всякий чиновник, пытался отмахиваться от мелочей, но Корбетт понимал, что как раз в этих самых мелочах могут скрываться улики, на основании которых можно немедленно схватить преступника.

После долгих расспросов, выпытываний, даже горячего спора, Корбетт еще больше уверился в подозрениях, которые зародились у него во Франции, и потребовал у главного хранителя Архива копии всех писем и документов, отсылавшихся во Францию — как к королевскому двору, так и к заложникам. В течение нескольких дней кряду Корбетт изучал эти документы, покидая свою комнату только для того, чтобы поесть или облегчиться. Времени на розыски ушло немало, но в конце концов Корбетт собрал воедино все необходимые улики и доказательства и немедленно попросил аудиенции у короля.

По просьбе Корбетта король встретился с ним в одном из розовых садов позади Вестминстерского дворца. Это был небольшой цветник, со всех сторон окруженный дворцовыми стенами. Вообще-то Корбетту очень нравился этот сад: розы были в полном цвету, а на клумбах между кустами росли душистые травы, источавшие приятный аромат. Но сейчас, поглядев на Корбетта, Эдуард понял, что тот совершенно слеп ко всему, что его окружает, а король был достаточно умен, чтобы не испытывать терпения такого человека беседами на посторонние темы. Корбетт был небрит, глаза покраснели от недосыпа, одежда пестрела пятнами: последние дни ел он второпях, а на то, чтобы вымыться или даже переодеться, времени не хватало. Эдуард жестом пригласил его присесть на низкую ограду цветника и сам уселся рядышком: теперь они напоминали скорее двух закадычных приятелей, нежели монарха и его верного слугу. Корбетт попросил короля хранить молчание, пока он не изложит ему всех имеющихся доказательств, и Эдуард, склонив голову, молча слушал, сложив руки на коленях, — совсем как священник, выслушивающий грешника, который не исповедовался долгие годы.

Корбетт вел свой тихий, но беспощадный рассказ, воссоздавая картину всего происходившего с Эдуардовой армией в Гаскони, а также всех событий, которые последовали за этим поражением. Загадочная гибель английских агентов в Париже, злоключения самого Корбетта в этом городе, уничтожение корабля «Святой Христофор»… Делился он и своими подозрениями, опираясь на которые он вычислил предателя. Потом он предъявил Эдуарду доказательства — четко выписанные заключения на многих листах пергамента, и король внимательно их изучил. Наконец, Корбетт закончил свой отчет, и король, уронив голову на руки, неподвижно застыл, словно ему трудно было во все это поверить.

Корбетт с волнением наблюдал за ним. Эдуард был странным человеком — порой он бывал жесток и безжалостен, мог не дрогнув отдавать приказы об убийстве мужчин, женщин и даже детей, если речь шла о жителях города, осмелившегося сопротивляться ему. А порой походил на ребенка: доверившись кому-нибудь, он почти по-детски ожидал, что этот человек непременно будет отвечать ему верностью, и никогда не понимал, отчего люди нарушают свое слово. Человек, имя которого назвал ему Корбетт, не только нарушил клятву вассальной верности, но и попрал узы дружбы и искреннего доверия.

Эдуард задал лишь один вопрос:

— Вы уверены, Корбетт?

Чиновник вместо ответа задал ему тот же вопрос:

— А вы уверены, Ваше Величество?

Король кивнул.

— Уверен, — тихо проговорил он. — Сомнений больше нет: предатель — он. Любой суд в христианском мире принял бы доказательства, которые вы собрали, и немедленно отправил бы преступника на эшафот. И коль этому суждено быть, — тут в голос короля прокралась жестокая нотка, — то лучше нам покончить с этим как можно скорее.

Он кликнул прислужника, тот появился из-за маленькой двери, которая вела во дворец, подошел к своему господину, и король нашептал ему что-то на ухо. Слуга изумился услышанным приказаниям, но Эдуард снова повторил их, уже нетерпеливо. Слуга, кивнув, быстро удалился.

Пока длилось ожидание, король сидел молча, хмуро глядя вдаль, а Корбетт в последний раз повторял в уме все собранные улики. Король прав: раз этот человек предатель, то он заслуживает смерти, но все же Корбетту делалось не по себе при мысли о предстоящей встрече. В сад вошел сэр Томас Тюбервиль, и король знаком велел ему сесть напротив, на ограду цветника.

— Сэр Томас, — заговорил король, — повелеваю вам арестовать изменника.

Тюбервиль изобразил удивление:

— Ведь мы его уже арестовали, Ваше Величество. Разве вы не помните — секретарь Уотертон уже в тюрьме, в Тауэре.

— Нет! Нет! — перебил его король. — Уотертона уже выпустили. Он такой же изменник, как и Корбетт, не больше!

— Тогда кто же?

Корбетт увидел, как у Тюбервиля сузились глаза, а с лица сбежала краска. Эдуард просто вытянул руку и слегка постучал по ноге рыцаря:

— Вам хорошо это известно, сэр Томас. Это вы! Вы изменник!

Тюбервиль немедленно вскочил на ноги, и рука его уже метнулась к мечу, висевшему на поясе.

— Сэр Томас, — предостерег его король, — не делайте глупостей. Если вы поднимете глаза, то увидите королевских арбалетчиков, выставленных возле каждого окна. Им приказано стрелять в вас — но не убивать и лишь ранить в руку или ногу, и обещаю вам, это станет только началом ваших мучений.

Тюбервиль поглядел вверх. Его примеру последовал Корбетт. Король говорил правду: возле каждого окна, каждого проема стояло по искусному лучнику. Сверкала броня, пламенели плащи, грозные стрелы под разными углами метили прямо в Тюбервиля.

Тюбервиль грузно осел, и Корбетту стало его почти жалко. На бледном лице рыцаря выступили капельки нота, и было видно, как он пытается унять дрожь.

— У вас нет доказательств! — проговорил он хрипло. — Я служил вам в Гаскони верой и правдой, Ваше Величество. Вы это знаете.

— У нас есть множество доказательств, — возразил король. — Их собрал Корбетт.

Чиновник вздрогнул от взгляда, полного лютой ненависти, который метнул на него Тюбервиль.

— Я знал, что вы опасны, Корбетт, — прохрипел он. — Но не думал, что настолько опасны. Если вы полагаете, что предатель — я, то у вас должны быть доказательства. Может быть, приведете их мне?

— Все очень просто, — ответил Корбетт. — Мне неизвестно, почему вы сделались предателем, сэр Томас, зато известно как. Вернувшись из Гаскони, вы вступили в тайный сговор с Филиппом и с французским двором, пообещав снабжать их всякого рода известиями. Французы знали, что вы состоите при королевском доме и посвящены во всякие секреты. Возможно, они расширили свои требования, когда узнали о вашем назначении на должность начальника гвардии, которая охраняет зал королевского совета.

— Вот именно! — торжествующее воскликнул Тюбервиль. — Моя обязанность — охранять этот зал снаружи, а не присутствовать на самих заседаниях! Поэтому я никак не могу слышать, какие тайные дела обсуждает король со своими советниками!

— Так-то оно так, — парировал Корбетт, — зато, когда заседание заканчивается, именно вы наводите в зале порядок. Всюду разбросаны клочки памятных записок, меморандумов, и вы даже помогали Уотертону собирать их и складывать, и, разумеется, Уотертон, у которого голова была занята совсем другим, охотно позволял вам заканчивать за него эту работу, а сам торопился улизнуть из дворца, подальше от враждебных взглядов графа Ричмонда. Потому что, — беспощадно продолжал Корбетт, вам была известна тайна Уотертона. Вы с ним подружились. Он рассказал вам, что любит дочь Ричмонда и что сам в немилости у графа. Вы предложили ему свое покровительство. Когда очередное заседание совета заканчивалось и записи были подготовлены, Уотертон должен был перебелить их. И в такие минуты вы всегда оказывались возле него. Да и с чего бы Уотертону вас в чем-то подозревать? — заметил Корбетт. — Ведь в Гаскони вы показали себя даровитейшим из полководцев короля, вы единственный отважились предпринять попытку выбраться из французской западни. Вас с Уотертоном многое объединяло — например, ненависть к Ричмонду, отворявшая дверь к королевским тайнам. Да, Уотертон тоже виновен — но не в преступной измене, а в нерадивости!

Всматриваясь в лицо Тюбервиля, Корбетт заметил, как в глазах рыцаря появился страх, и понял, что его догадка оказалась верна.

— Расскажите ему, — заговорил король, — расскажите ему, как он передавал секретные сведения французам.

— Рассказать вам, сэр Томас? — спросил Корбетт и вдруг ощутил прилив ненависти к этому человеку, который посылал на жестокую смерть от рук наемников и его товарищей, и других англичан. — Для этого вы использовали своих сыновей — вернее, письма, которые вы им писали. Они писались очень умно. В них содержались известия, предназначавшиеся вашим новым французским господам. Когда я беседовал с вашими детьми в Париже, они жаловались, что иногда совсем не понимают, о чем вы толкуете. Когда я впервые держал в руках эти послания, мне тоже многое показалось непонятным. Множество странных замечаний, имен и названий местностей… Но тогда я просто счел, что это говорит лишь о горе отца, у которого отняли сыновей. Однако и де Краон подтвердил, что ваши письма — не просто случайное собрание обрывочных советов или новостей. Вообще-то мне показалось, что он весьма хорошо знаком с содержанием ваших писем. Согласитесь — довольно чудно, что один из главных советников Филиппа почему-то помнит во всех подробностях письмо какого-то английского рыцаря, написанное много месяцев назад его юным сыновьям…

Корбетт умолк и облизнул губы, но поспешил продолжить, чтобы Тюбервиль его не перебил:

— Вернувшись в Англию, я изучил одно из ваших писем. — Корбетт запустил руку в мешочек и извлек небольшой кусок пергамента. — Вот фраза: «Корабль, который отплывает из Бордо, увозя меня домой в Англию, от вас». Следующее предложение начинается так: «Четырнадцатого октября я собираюсь снова отправиться в поход в Уэльс». Третья фраза звучит так: «Святой Христофор, которого я вам подарил»… — Корбетт снова умолк и бросил беглый взгляд на Тюбервиля — тот побелел от ужаса. — И наконец, следующее предложение начинается со слов: «Может случиться опасное происшествие».

Корбетт сунул клочок пергамента в руки Тюбервилю.

— Все эти странные фразы беспорядочно разбросаны, — продолжил чиновник. — В них как будто содержатся обрывки некоего сообщения. Однако возьмите начальные слова каждого такого предложения — и получите внятное известие, адресованное французам: а именно что корабль, носящий имя святого Христофора, отплывает из Бордо четырнадцатого октября, и ввиду этого может случиться опасное происшествие. Де Краона нельзя назвать умнейшим человеком, но даже ему было ясно такое сообщение. «Святой Христофор» вез нашему королю известия, которые могли таить опасность для французов. Вы передали им эти сведения — и «Святой Христофор» был захвачен и потоплен со всей его командой. Король лишился корабля, людей, а также ценных известий о его врагах на чужбине.

Корбетт швырнул еще один клочок пергамента в лицо Тюбервилю.

— Можете перечитать свои письма — в каждом из них спрятано подобное донесение! Вы толкуете о поездке во Фландрию, хотя даже не собирались туда ехать. И в том же письме упоминаете о своем друге Эспейле, хотя никакого друга с таким именем у вас нет. На самом же деле вы извещали де Краона о Роберте Эспейле — чиновнике, которого отправили во Францию собирать для нас сведения.

Корбетт поднялся.

— Вы убили моего товарища, вы убивали других людей! Вы — изменник и заслуживаете смерти!

Тюбервиль глядел на свои руки, стиснутые на коленях.

— Вы все сказали? — спросил он.

— Еще не все! — гневно ответил Корбетт. — Уж не знаю, какие распоряжения давали вам французы касательно Шотландии, но точно знаю, что вы состояли в переписке с этим проклятым мятежником, лордом Морганом! Король постоянно отправлял гонцов к лорду Моргану, настоятельно прося его о том, чтобы он не нарушал мира. Вы же готовили лошадь такому гонцу, пользуясь особым седлом, где имелась потайная полость, — туда вы и вкладывали свои предательские записки. Уотертону показалось это странным. Королевский шпион в Уэльсе прознал про это седло, и тогда Морган велел убить его. Ну, что ж, кажется, мы предъявили доказательства, — сухо подытожил Корбетт. — Как сказал король, — и чиновник поглядел в ту сторону, где сидел Эдуард, — собранные нами свидетельства будут приняты любым судом — будь то английским или французским. Вы — предатель! Ради чего вы пошли на измену? Ради мешка золота?

— Нет! — Тюбервиль неожиданно вскинул голову и поднял сверкающие глаза на Корбетта и на короля. — Не ради золота! — Он тоже поднялся и, тяжело дыша, встал напротив Корбетта. — Я не предатель! Я сражался за короля в Гаскони! Я верно служил ему и на родине. Это все он — высокородный ублюдок, граф Ричмонд! Это он проиграл сражение, потерял войско, лишился целой области, это он обесчестил нас и, пользуясь собственной безнаказанностью, обвинил меня в безрассудстве! А на самом деле худшей изменой была его лень, его дерзость! Это из-за него меня схватили и провели, словно шута, по улицам, а французы глазели и глумились надо мной. Это из-за него мне пришлось послать во Францию заложниками моих детей, а по возвращении в Англию Ричмонд не получил даже упрека, не говоря уж о наказании! — Тюбервиль гневно посмотрел на короля. — Я считаю, что этим вы сами себя обесчестили. Ричмонда следовало казнить за то, что произошло в Гаскони по его вине! — Тюбервиль снова сел. — Пока я был в Париже, меня навещал де Краон. Он хвалил меня за отвагу в бою. Еще он говорил мне, что моих сыновей придется отдать в заложники французам, но добавлял, что он лично будет заботиться о них.

Кроме того, он обещал подарить мне земли и поместье, где я смогу поселиться вместе с ними, и я согласился. Де Краон поручил мне передавать ему любые сведения об английских войсках на южном берегу или о намерениях короля касательно Гаскони. Когда де Краон узнал о том, что я назначен начальником гвардии, охраняющей зал королевского совета, его посулы сделались еще более щедрыми: он обещал, что, если Эдуард примет условия Филиппа, мне и моим детям будут дарованы знатные титулы во Франции и пожалованы обширные угодья, где меня ждет новая жизнь.

— Единственное, что вас ждет, — грубо оборвал его король, — это темница, а потом — суд! Вам предъявят обвинение в государственной измене и приговорят к смертной казни, по всей надлежащей форме и процедуре суда! — Услышав повышенный голос Эдуарда, в сад явилась стража. Король поднял взгляд. — Я доверял вам, сэр Томас, я продвигал вас по службе. Я бы сам о вас позаботился. Ричмонд понес наказание за свою неудачу во Франции, но я всегда делаю различия между промахом и злым умыслом, между нерадивостью и изменой. Вы — изменник, сэр Томас, и потому вы испытаете на своей шкуре всю суровость закона!

Тюбервиль только подернул плечами, бросил полный ненависти взгляд на Корбетта и, не оказав никакого сопротивления, позволил стражникам увести себя.

— Что его ждет? — спросил Корбетт.

— Он предстанет перед судом, — ответил король, — перед другими знатными рыцарями, перед моими судьями в Вестминстер-Холле. Свидетельств против него, которые вы собрали, будет достаточно, чтобы отправить его прямиком на плаху. Он будет повешен, привязан к хвосту лошади и четвертован. И это послужит предупреждением для всякого, кто осмелится хотя бы помыслить об измене в моем королевстве! Да и история с Уотертоном требует возмездия, — с горечью заметил король. — Умно, очень умно со стороны де Краона было все подстроить так, чтобы вина падала на него. — Тут Эдуард посмотрел Корбетту в глаза. — Так вы всегда были уверены, что Уотертон невиновен?

— Да, пожалуй, — задумчиво ответил Корбетт. — Какое-то чутье мне это подсказывало, а потом, в Париже, когда я встретился с дочерью Ричмонда, то укрепился в догадке. Но окончательно убедил меня сам де Краон. Я наблюдал за выражением его лица в тот день, в большом зале для заседаний, когда ваш брат объявил о поимке изменника. Я увидел, как в глазах де Краона сверкнула искорка самодовольства: должно быть, он понял, что мы схватили не того человека, и этой радостью невольно выдал себя. А во Франции, в дни Ланкастерова посольства, — припомнил Корбетт, — де Краон намеренно вводил меня в заблуждение. Он выказывал особое расположение к Уотертону, чтобы направить нас по ложному следу.

— Но де Краон пытался убить вас в Париже!

— Только затем, чтобы бросить еще большее подозрение на Уотертона. То же самое относится и к французской печати, обнаруженной в наших мешках с дипломатическими бумагами. Ее подбросил туда сам де Краон! И он же снабжал лживыми сведениями своих союзников-шотландцев, в надежде, что от них эти сведения утекут к нам.

Король кивнул и перевел взгляд на распустившуюся розу. Он с трудом верил всему, что недавно увидел и услышал. Тюбервиль — предатель… Да еще такой коварный! Одному Богу известно, размышлял король, какие еще открытия можно сделать, внимательно изучив его письма. Не удивительно, что мятежники в Уэльсе и Шотландии вели себя так нагло! Эдуард продолжал смотреть на розу, а в душе уже лелеял отмщение.

Корбетт прервал воцарившееся молчание, преклонив одно колено перед королем.

— Ваше Величество, — промолвил он, — вы пообещали мне, что, если я найду преступника, то смогу просить вас о любой милости.

Эдуард лукаво на него взглянул:

— Я погорячился тогда, мастер Корбетт. Негоже приводить властителю его собственные слова, сказанные им в пылу гнева.

Корбетт грустно улыбнулся:

— Как сказал псалмопевец, «Не надейтесь на князей».[7] Вы хотите показать мне истинность этого изречения, Ваше Величество?

— Нет, нет, — тихо рассмеялся Эдуард. — Я сдержу свое слово.

— Хорошо, — сказал Корбетт. — У меня только два желания, Ваше Величество. Первое — чтобы наказание Тюбервилю заменили на более мягкое. Пускай его казнят, пускай его повесят, но не нужно ни лошадиного хвоста, ни четвертования. К чему надругательство над мертвым телом — правосудие этого не требует.

Король поглядел на голубое небо.

— Ваша просьба будет удовлетворена, — проговорил он отрывисто. — А второе желание?

— Второе, — ответил Корбетт. — Я хотел бы узнать об участи лорда Моргана…

— Лорд Морган в Уэльсе, — грубо перебил его Эдуард, — уже почувствовал мое неудовольствие! Я велел двинуть войска от замков Карнарвона и Карфилли, и теперь они со всех сторон обступили владения лорда Моргана и прилегающие земли. Надеюсь, этот валлиец впредь уже не будет причинять мне хлопоты!

— Но я не про самого лорда Моргана, — перебил Корбетт короля довольно невежливо, — я хотел справиться о его племяннице леди Мэв.

Эдуард ошарашенно поглядел на Корбетта, а потом вдруг громко расхохотался.

— Забавно, Хьюго, — проговорил он, — что вы спрашиваете о ней, потому что мы получили весточку от лорда Моргана, а к ней прилагалась весточка от его племянницы. Лорд Морган смиренно покорялся нашей воле и просил прощения за все ошибки или преступления, которые он совершил. Разумеется, я удовлетворю эту просьбу, по прошествии времени… А весточка от леди Мэв был намного проще. Она просила передать вам вот это.

Король раскрыл кошелек и вытащил оттуда кольцо, которое в последний раз Корбетт видел на пальце Мэв, когда они стояли на морском берегу, под стенами Нитского замка.

— Она прислала вам вот это. — И король уронил кольцо на ладонь Корбетту и улыбнулся, видя явное разочарование на лице чиновника.

— Ах да, к кольцу прилагалась еще и просьба, мастер Корбетт. Леди Мэв просила внять просьбам ее дяди о милости, а в постскриптуме добавляла, что она посылает вам это кольцо в надежде, что вы лично вернете ей его — и тогда она сохранит его навеки.

Корбетт лишь улыбнулся, хотя сердце у него заколотилось от радости. Все еще стоя в коленопреклоненной позе, он взял королевскую руку и поцеловал его перстень.

— Вы позволите, Ваше Величество?

— Разумеется, — сказал король. — Только непременно вернитесь в Лондон ко дню суда над Тюбервилем.

Было холодное октябрьское утро, двор Вестминстерского дворца был битком набит: людские толпы теснились вокруг огромного эшафота, словно все они хотели согреться вблизи гигантской черной чугунной решетки, где пылал огонь. Корбетт тоже был среди зрителей, его сопровождал Ранульф. Здесь собрался весь Лондон, все важные лорды и их жены в шелках и дорогих одеяниях. Корбетт явился по повелению короля. Он не любил присутствовать при казнях, но понимал, что ему придется быть очевидцем этого безрадостного дела до самого конца.

Тюбервиль уже подвергся допросу особой тюремной комиссии. Он сознался во всех преступлениях, и главный судья, Роджер де Брабазон, огласил приговор. Эдуард сдержал свое слово, и смертный приговор свелся к простому повешению. Телу рыцарю не грозили посмертные ужасы потрошения, сожжения, обезглавливания и четвертования, которым не так давно подвергся принц Давид из Уэльса.

После оглашения приговора Тюбервиля отвезли в Тауэр, и вот этим хмурым октябрьским утром его вновь доставили из Тауэра в Вестминстер. Он ехал на дрянной кляче, со связанными под лошадиным брюхом ногами, со скованными руками, в окружении шести палачей, выряженных чертями. Один из них держал клячу под уздцы, другой вез веревку с петлей, предназначавшуюся для Тюбервиля, а остальные оскорбляли и подгоняли своего пленника. Тюбервиля, в полном рыцарском облачении, вначале ввели в Вестминстер-Холл, чтобы в последний раз зачитать приговор, а теперь, перед исполнением приговора, ему предстояло публично лишиться честного рыцарского звания.

Точно напротив главной двери Вестминстер-Холла соорудили высокий помост, где восседали судьи, а рядом был вбит грубый шест, на котором висел вверх ногами щит Тюбервиля, уже выпачканный черной смолой и навозом.

Затрубили трубы. Двери распахнулись, и глашатаи вывели Тюбервиля, полностью облаченного в доспехи, со всеми пышными знаками рыцарского достоинства. По обе стороны от эшафота встали священники и принялись читать за упокой. По окончании каждого псалма герольды срывали с узника один доспех. Начали они со шлема, а под конец он остался совершенно наг, если не считать набедренной повязки. Затем сняли с шеста перевернутый шит Тюбервиля и разломили его натрое, вслед за чем на голову Тюбервилю вылили миску грязной воды, смешанной со скотской мочой.

Когда эта церемония была окончена, толпа согласно издала громкий вздох, и вдруг полетели камни, посыпалась брань, а палачи тем временем взялись за работу. Тюбервиля повалили наземь и привязали к подобию саней, сделанных из бычьей шкуры. На этой шкуре шестерке лошадей предстояло протащить преступника от Вестминстера к водоводу в Чипсайде и до самого места казни — Элмза в Смитфилде. Корбетт радовался тому, что король не стал лишать гражданских и имущественных прав родственников Тюбервиля: значит, сыновьям рыцаря-изменника будет позволено унаследовать полагающуюся им собственность и они не пострадают за отцовские грехи. Но даже больше радовался он теперь, глядя, с каким спокойным достоинством принимает Тюбервиль все унижения и оскорбления, обрушившиеся на него. Тюбервиля, чье тело уже покрылось синяками и ссадинами от швыряемых в него камней, привязали к бычьей шкуре, и Корбетт прикрыл глаза, чтобы не видеть, как палач хлопнул по крупу одну из лошадей и как вся мрачная процессия под предводительством одного из палачей тронулась в путь, к месту казни, и как вослед этой процессии волной хлынула, с криками и смехом, толпа.

Корбетт знал, чем это все закончится. Он поглядел на темнеющее небо, на тучи, быстро несущиеся над Темзой. Тюбервиля привезут к эшафоту и там повесят. Затем его мертвое тело закуют в цепи и выставят где-нибудь на всеобщее обозрение — как грозное назидание всем, кто замышляет измену королю. Корбетт был не настолько жесток, чтобы наблюдать за смертными мучениями бедняги. Он отвернулся от кровожадной толпы и с замиранием сердца подумал о том, что скоро Мэв приедет в Лондон. Ее дядя, лорд Морган, был вынужден заключить мир лично с королем. Он написал Эдуарду, что прибудет в Англию ко Дню Всех Святых, в начале ноября, и с ним приедет Мэв. Корбетт тихо произнес молитву за душу несчастного Тюбервиля, которой суждено вскоре отлететь к Господу. А потом помолился и за себя самого, пожелав, чтобы Мэв растопила зиму, давно царившую в его душе.