Неоконченная поэма-сказка
В краях Индийских -- близ Гидаспа, мнится,--
Стояла -- иль парила, что скорей --
Малюток-эльфов славная столица.
Царь Эльфинан, мельчайший меж царей,
Влюблялся в человечьих дочерей,
Любил их руки нежные, и губы,
Что, чудится, взывают: обогрей! --
А вот из фей не выбрал ни одну бы.
Царь утверждал: ему бесплотные не любы.
Любить людей -- для эльфа срам и грех;
И всяк служитель тамошнего храма
Грозил навзрыд: беда постигнет всех
За преступленья царственного хама,
Что на закон плюет весьма упрямо.
Какая драма! Государь ведом
Лишь вожделеньем; подвернется дама --
И тот же час -- Гоморра и Содом,
Пока жрецы сулят и молнию, и гром!
Парламент, возмущенный государем,
Воззвал: отверзни августейший слух,
Уймись! Иначе в грязь лицом ударим!
Ужели мало нежных фей вокруг?
Ухлестывай за духами, о дух!..
И царь ответил -- мыслю, с перепугу
(Он фей терпеть не мог ни на понюх):
"Согласен, мой порок сродни недугу!
Средь бестелесных дев сыщите мне супругу".
Гонцы к Пигмаю, в горский Гималлой
Порхнули резво, умолили хана:
О величайший! Свергни спесь долой!
Царю потребна дочь твоя, Кроханна!
Гонцы скончали речи невозбранно
И улетели с лучшей из невест.
Малютки-эльфы -- мощная охрана,
И токмо няня, челяди замест,
Летела с девой: Бог не выдаст, шмель не съест.
Людскую душу в область эмпирея
Сонм ангельский заботливо несет --
И эльфы так же возносили, рея,
Царевну под сапфирный небосвод,
И веял ей навстречу ветр высот...
В полете эльфы спали, в нем же бдели,
А если скучноват бывал полет --
Невесте встать с пернатой колыбели
Да promener a l'aile заказано ужели?
"Голубка, лучше смолкни, ей-же-ей! --
Рекла невесте няня Кораллина. --
Близ нас укрылся в облаке Хиндей,
Лукавая и злая образина!
Ох, кажется, ясна ему картина!
Сотри-ка слезы, прекрати-ка стон --
Старик Хиндей хитрее лисовина!
Он царский верноподданный шпион!
Родная, твой обман уж заподозрил он! --
Хиндей услышит храп усталой мыши,
Коль скоро в половицах есть нора!
Хиндей считает черепицы крыши --
И знает, сколь под крышей серебра
И золота -- и думает: пора
Изъять их! О, Хиндей..." Но дева няне
Велела: "Стихни! Ты глупа, стара!
Да мне ли опасаться этой дряни?
Я в ненавистный брак влекома на аркане!
О, мой любимый смертный, где ты?" -- "Цыц!" --
Шепнула няня, да царевна-кроха
Такой метнула огнь из-под ресниц,
Что нянюшка решила: дело плохо!
И стихла, удержать не в силах вздоха,
Поскольку от воспитанницы злой
Ждала в отместку вящего подвоха:
Кроханна ущипнет -- хоть волком вой!
А может уколоть аршинною иглой...
Приструнив няню, дивная Кроханна
Со скукой и тоской наедине
Стенала и скулила непрестанно,
Кляня судьбу злосчастную, зане
"Прощай навек" родной рекла стране.
Корысти государственной в угоду
Горянке славной дни влачить на дне
Долин? Достаться подлому народу?
В низину снизойти? К столь низменному сброду?
Рыдала фея в носовой платок --
Тож лепесток фламандской розы. Кроме
Изложенного, был еще чуток
Иной резон скорбеть об отчем доме --
Хиндей сие поведал в пухлом томе
"Записок" знаменитых (Жукк и Сын,
Что любят мертвых уличать в сороме,
Издали труд подобный не один --
Извольте заглянуть в их книжный магазин).
Честит Хиндей, не сдерживая злости,
За мерзкое распутство всех подряд,
И всем подряд перемывает кости,
Усердно регистрируя разврат,
В котором грешен всяк и виноват;
Глаголет он, историю копая
(И тут Хиндею Геродот не брат),
Как фею-шленду, эльфа-шалопая
Толкала к людям страсть -- постыдная, слепая.
Откроем указатель. Буква К...
О что за имена! Какие лица!
И мы Кроханну там наверняка
Отыщем без труда. Ага... Страница...
Листаем... Напечатано: срамница!
Такое автор о царевне плел,
Что впору плюнуть или прослезиться!
"Влеченье к людям -- худшее меж зол!" --
Сказал Хиндей -- и в том уперся, как осел.
Кроханну прошлым он корит романом:
Мужчина был ей дорог, люб и мил
Задолго, мол, до брака с Эльфинаном!
Но и во браке, мол, не поостыл
Сжигавший дрянь сию преступный пыл:
Сбегала, дескать, с мужниного ложа
В Бреданию -- любезный гамадрил
Там обитал, злопакостная рожа!
Царица, мол, жила, грехи вседневно множа.
Но полноте! Оставим болтовню --
Пускай болтают сойка да сорока.
Царевну я пока что не виню --
Зачем ее порочить раньше срока?
Подобный брак -- несносная морока!
Сам Эльфинан -- поведать вам дерзну --
В супружестве таком не чаял прока:
Он, женской плоти нежной белизну
Любивший -- получал бесплотную жену!
Едва послы его -- точнее, сваты --
Вспорхнули над макушками дерев,
Забился Эльфинан к себе в палаты,
Как зябнущий баран в уютный хлев,
И в жалобах излил никчемный гнев.
И тщетно звал, простертый на диване,
Милейшую меж прочих смертных дев...
И мщенье обмозговывал заране:
"Парламент! Ох и шваль -- и смерды, и дворяне!
Я кой-кого изрядно проучу,
И кое-кто дождется укорота;
Я кой-кого отправлю к палачу,
И кой-кому палач отрубит что-то!
Не депутаты -- золотая рота!
Ишь, супостаты любящих сердец!
Одергивать меня, как обормота?
Я царь, иль нет? Не я ль ношу венец?
Я славный Эльфинан, иль тряпка, наконец?
И лорду-канцлеру, лисице хитрой,
Приуготовлю преотменный шиш:
Его сынок хотел венчаться митрой --
Теперь уже не выгорит, шалишь!
А младший Хреннинг пусть мечтает лишь
О долгожданном генеральском чине!
Церковная богаче будет мышь,
Чем царедворцы многие отныне --
Щедрот моих, клянусь, не станет и в помине!
Ха! Герцог А.! Твой отпрыск волен ждать,
Но не дождется Ордена Подвязки --
Визжали ты, сестра твоя, и мать
О том, как царь дарует смертным ласки!
Что, полагали, я страшусь огласки?
Ха! Графу Б. придется жить в кредит...
А вот Палату Общин без опаски
Не тронешь -- ибо сволочь там сидит;
Силен мужицкий сброд, и превесьма сердит.
Чудовищная, подлая затея!
Какую стерву с Гималлойских гор
Доставят мне, о свадебке радея?
Проклятый брак, поганый приговор!
На плаху легче, лучше на костер!
Прелестнейшая Берта! Разве тать я?
Порхну к тебе на головной убор,
А после поброжу по складкам платья --
Да перст мизинный твой порой возьму в объятья!"
С минуту бедный царь лежал простерт --
Пока не вытер слезы покрывалом
И не восстал с дивана, зол, как черт:
К любви найдя препону даже в малом,
Влюбленный обращается вандалом!
И зычно грянул грозный царский глас;
И, точно понукаемый стрекалом,
Поспешно царь продиктовал указ:
Всех пойманных ворюг -- на плаху, и тотчас.
"Эбен!" (Эбеном издавна владыка
Прозвал пажа. Пригож и чернокож,
Любимый царский раб из Мудамбика,
Умен был этот эльф, и прыток тож,
И часто правду молвил, а не ложь,
И потому бывал нечасто порот).
"Эбен! Искать гадателя пойдешь --
Зовется Плудт, недавно прибыл в город!
Сыщи, тащи сюда -- хоть волоки за ворот!
Постой! Пойдешь без моего кольца --
Вещун тебе покажет фигу с маком:
Наверняка такого молодца
Сочтет убийцей, либо вурдалаком;
А перстень свой лишь доблестным служакам
Даю! Скажи: затянется расспрос --
Любой кудесник до расспросов лаком, --
Есть у царя усердный кровосос,
Цепной комар, -- а есть и рой несытых ос!"
Нешуточную бросивши угрозу,
Унялся Эльфинан, и вновь прилег,
И томно принял царственную позу.
А раб, нутром почуявший батог,
Безмолвно пятясь, вышел за порог,
И двинулся к астрологу в обитель:
Столицу знал он вдоль и поперек,
Насквозь разведал -- верить захотите ль? --
Гораздо лучше, чем любой исконный житель.
Смеркалось, и оптовым на замки
Закрыться подошла пора лабазам,
А где продажа в розницу -- рожки
Зажглись, шипя веселым, ярким газом
(Врачи глаголют, он сродни заразам).
Теки по трубам, газ, расторгни мрак,
Потешь нам душу и обрадуй разум!
Свечной торговец, нынче ты -- бедняк,
И вскоре не у дел останется светляк.
Эбен презрел кондитерские лавки
(Он во дворце халву и пастилу
Нещадно трескал и просил добавки);
Он важно шел -- и вдруг изрек хулу:
Отчаянно фальшивил на углу
Скрипач, игравший токмо ради хлеба.
"О, где бы взять поганую метлу!" --
Рыкнул Эбен. Тут капли пали с неба,
И хлынул дождь, и раб забрался в кузов кэба.
"Я дерну шнур, -- сказал Эбен. -- Мой Бог!
Ну, где такую сыщешь колымагу?
Сиденье -- рвань, в обивке -- уйма блох.
Одер ледащий не прибавит шагу:
Я скоро трупом, намекает, лягу!
Стекло приспустишь -- больше не поднять,
И всюду щели пропускают влагу!
О Боже, мы ползем -- за пядью пядь!
Пора бы паланкин использовать опять!
О ты, ползущий медленней улитки,
И тяжко раздувающий бока!
Ты утром вез бедняцкие пожитки,
А днем возил, увы, ростовщика,
Что бедняка прижмет наверняка;
И вечером тебе нашлась обуза:
Из кабака доставил седока
Домой. О, ты влачил немало груза!
С удачей у тебя, о кляча, нет союза.
Шагай, бедняга, не жалей подков!
Ты держишься в оглоблях еле-еле,
А надо на кивок, иль жест, иль зов
Покорно поворачивать к панели:
Увы, не потрудились -- не поели
Ни ты, ни кучер, уж таков закон.
Вздыхай, бедняга, о своем уделе!
Вздыхай, пока тебя летят в обгон
Карета, и ландо, и прыткий фаэтон".
И тут, заметив нужный переулок,
Эбен без промедленья дернул шнур.
Замолк ужасный скрип колесных втулок,
Застыл одер, измучен и понур.
"Да, сударь! -- молвил кучер. -- Перекур:
Тут ни проезду нету, ни проходу!
Глядите, сколь пролеток, бричек, фур --
Толпиться, вишь ты, нонче взяли моду!
Видали, сударь, мух, слетающихся к меду?"
Сошел Эбен. Мощенные слюдой,
Повсюду отражали тротуары
Эбеновую рожу с бородой,
Какую отпускают янычары,
Пунцовый плащ, атласные шальвары
(Их натянул бы даже падишах),
Кушак шелковый -- а еще динары,
Что и в носу блистали, и в ушах:
Любимый царский раб рядился в пух и прах.
Спеша вперед, Эбен с любовью пылкой
Гляделся в сумрак слюдяных зеркал --
И расплывался радостной ухмылкой
(Он чаял государевых похвал).
И, созерцая собственный оскал,
Домчался к магу вихрем, ураганом;
Швейцара кликнул, взором засверкал,
Зелено-бело-золотым тюрбаном
Тряхнул, и поиграл огромным ятаганом.
"Похоже, у хозяина прием?" --
Эбен спросил. Швейцар сказал: "Куда там!
У нас под боком нынче торг тряпьем --
Царь женится, пришла пора затратам!
Здесь Magazin des Modes на радость фатам
И женам их открыли... Тарарам!
Нашлось употребление деньжатам!..
Хозяин мой под этот шум и гам
Не в силах ни таблиц чертить, ни пентаграмм.
В науке нешто воспаришь к вершинам,
Коль от земной заботы очумел?
А dentes sapientiae мышиным
Растет цена! А сколько стоит мел!
А уж почем чеснок и чистотел!
И aqua-vitae надобна, однако,
Для ворожбы и ей подобных дел!
Увы: не сыщешь денежного знака --
Забудь и помышлять о знаках Зодиака.
Венеру кличешь -- отверзай мошну:
Корыстны, сударь, некие светила!
Но, entre nous, приверженность к вину
Хозяина изрядно разорила".
Эбен изрек: "Потише! За перила
Держась, гадатель вниз ползет, как рак!
Багровее не видывали рыла!
Гляди, обулся лишь в один башмак!"
"О да, -- шепнул швейцар, -- на это он мастак".
Да, собственной блистательной персоной
По лестнице спускался звездочет,
Поникший и подобный мухе сонной,
И выступавший задом наперед.
Он каждую ступеньку в свой черед
Нащупывал ногой... "Мою дворнягу
Хоть кто-нибудь с дороги уберет? --
Он бормотал: -- Ведь раздавлю беднягу..."
"Давно, -- сказал швейцар, -- ваш песик задал тягу".
Воспрянул Плудт: "А вот и царский паж!
Про твой визит рекла моя наука.
Рычит во гневе повелитель ваш,
Промешкаешь -- отведаешь бамбука!
Скорее в путь, и более -- ни звука.
Спешим!.." И вот астролог и арап,
Подобно стрелам, пущенным из лука,
Примчали к царской спальне. В оной раб
Учуял некий шум, напоминавший храп.
Шепнул Эбен: "Какая же таблица
Вещала -- мол, царя объемлет ярь?"
Шепнул гадатель: "Да! Владыке снится,
Что он тебя, ехиднейшая тварь,
Терзает, как разгневанный дикарь".
"Срамлю тебя, -- сказал Эбен, -- сполна я!
Шумит игрушка, созданная встарь --
Богатая игрушка, заводная:
Урчит бенгальский тигр, британца уминая".
Эбен толкнул гадателя: "За мной!"
Они в покой вступили тише теней
И, хоть сидел властитель к ним спиной,
Не позабыли преклонить коленей
И пали ниц, ничтожнейших смиренней:
Не столь Эбен боялся пауков,
Не столь Эбен страшился привидений,
Сколь кесаря, когда, уйдя в альков,
С игрушки заводной тот свесть не мог зрачков.
Не смея покоситься друг на друга,
Вещун и раб лобзали так и сяк
Ковер заморский, бывший краше луга --
Там выткан был цветок любой и злак,
И мягкий ворс являл предивный зрак...
Игрушка заводная замолкала.
Царь Эльфинан десницу сжал в кулак
И, повелитель старого закала,
Чернильницу разбил, и три больших бокала.
Царь обернулся: "Жалко, недосуг --
И краткой будет речь моя, и кроткой!
Глухонемых заставил бы я слуг
Твоей, Эбен, заняться обработкой --
О, как любой из них владеет плеткой!
Проваливай! А ты, халдейский маг,
Восстань! Желаешь подкрепиться водкой?
А может быть, в шампанском -- вящий смак?
Иль херес предпочтешь? А хочешь -- пей коньяк".
"Властитель правоверных! -- рек астролог: --
Владетель дивных пьянственных хором!
И выбор прост, и разговор недолог:
Я предпочту ямайский старый ром".
"Залейся, -- царь изрек, -- таким добром!"
И молвил Плудт: "О, с радостью великой!
Но -- каюсь: в этикете слаб и хром --
Нельзя ли сдобрить оный ром толикой
Creme de citron -- дабы не сделаться заикой?"
"Я пью твое здоровье, Плудт! И пью
За Берту!" -- "Берту? -- рек астролог: -- Браво!
Но столько Берт!" И царь вздохнул: "Мою
Алмазом чту, а прочие -- оправа".
"Но ведь любая, -- Плудт икнул, -- держава
Бесчисленными Бертами кишит!
Я знаю Берту Ватсон -- ух, отрава!
И Берту Пэйдж -- наперсницу Харит;
И помню Берту Нокс, и видел Берту Смит...
О Берте, вам любезной, больше вдвое
Гадатель должен выведать сперва:
Прозвание скажите родовое".
И царь ответил: "Перл! Моя глава
Пред Бертой Перл склоняется! Молва
Идет о Берте всюду! Есть ли чище
И краше перлы? Тут мои слова
Окажутся бессильны, блеклы, нищи...
Да! -- в Кентербери, Плудт, ищи ее жилище".
"Ба! -- крикнул маг: -- Она!.. Давным-давно
Покинул я дитя под чуждым кровом --
Дитя, что было в полночь рождено,
В индийских дебрях, где с тигровым ревом
Сливались вопли матери... В суровом
Родиться Берте выпало краю --
Здесь горе вдовам, и лафа коровам!
Я крошку ясноглазую сию
Похитил -- и потом подкинул, признаю".
"Не знаю, -- рек монарх, -- гадать не стану,
Правдивый ты рассказчик, или враль.
Допей бокал, ступай сюда, к дивану!
Сочти мой пульс, восчуй мою печаль!
И, если ты ученый, а не шваль,
То госпожу в мои доставь чертоги!"
И молвил Плудт: "Я в жизни лгал едва ль!
Я вправду тать милейшей недотроги!
Я истину вещал, а вы чрезмерно строги".
"Орудуй, Плудт! Иначе головой
Ответишь, ибо скипетром расквашу
Башку!" -- "О царь, неужто булавой
Послужит скипетр? Боже, что за кашу
Я заварил!.." Но император чашу
Горчайшую испить успел до дна,
И был готов к любому ералашу.
И маг вздохнул: "Где-где живет она?..
Дозвольте ром залить стаканчиком вина!"
И длань простер к фламандскому фужеру
(Владел им прежде адмирал де Витт),
Кларетом налил -- но не всклянь, а в меру, --
И осушив, обрел довольный вид,
И, точно из пучины всплывший кит,
Вздохнул -- и ровно через пол-минуты
Напитком тем же был фужер налит
И выпит. Маг хихикнул: "Фу ты-ну ты!
Вы щедры, государь, хоть речи ваши круты!
-- Не плачьте, князь! -- он крикнул, и сосуд
Наполнил вновь: -- Не плачь, продолжим пьянку!
Ужасен пульс твой, но тебя спасут!"
Ответил царь: "Присядь на оттоманку!
Рассвет забрезжил -- мыслю, спозаранку
Орать негоже. Ты бы чем-нибудь
Закусывал, дружок... Возьми-ка склянку
С водою розовой, и хоть чуть-чуть
Чело мне освежи, и страждущую грудь!
-- Кроханна! Тьфу!" -- завыл он. "Лишь о Берте, --
Ответил маг, -- раздумывай, дурак!
Поверь... Ох, государь, винюсь! Поверьте:
Удавкой вам вовек не станет брак!
Кроханна? Фи! Кривляка средь ломак!
А Берта... -- И пошарил он в кармане: --
А Берта -- самый цвет, и самый смак!"
И, с ловкостью, присущей обезьяне,
Расшитый плат явил, припрятанный заране.
"Вот! Летней ночью вышила сама
Себе обнову Берта Перл когда-то!"
И царь, лишаясь царского ума,
Вцепился в ткань расправленного плата
И плакал, точно лютая утрата
Его постигла... И являла ткань
Цветы в лучах восхода иль заката,
Луну являла, тигра, кобру, лань:
Обычен был платок -- затейливая дрянь.
Монарх его разглядывал, доколе
Не прояснился августейший взор:
"Как учат рукоделью нынче в школе!"
И вдруг -- девиз увидел царь в упор:
‘Отыди прочь, Эрот, презренный вор!'
Царь пошатнулся -- пошатнешься, если
Такое зришь надеждам вперекор!
"Эй! -- маг воскликнул: -- Отдохните в кресле!
Надежды не мертвы -- наоборот, воскресли!
-- "Отыди прочь"? Толкуй: "спеши сюда!.."
Но к делу. Ни за что на свете фею
Не наречете вы женой? О да,
Разумно. Ибо как же я посмею
Перечить вам? Свою подставить шею?
В особе царской обрести врага?
Вы мне башку снесете, как злодею --
Ведь царская расправа не долга!
А мне башка моя, поверьте, дорога!
-- Да, впрочем, и противно этикету,
Когда желания смиряет князь,
К любви своей влекущийся предмету!
Лишь смерды смирны, ибо смерды -- мразь!
Скажу по размышленьи, не страшась:
Я удавил бы всякого прохвоста,
Что князя упрекнет за эту связь --
Ведь невеличка Берта -- фея просто:
Изящна, и худа, и крохотного роста".
"Который час, гадатель?" -- "Скоро пять, --
Гадатель молвил. -- Уж запела птица,
Товаркам говоря: довольно спать!
Вам на чело рассветный луч ложится.
Задуть ли свечи?" -- "Да! Но где ж юница?
Лети за ней, а не витийствуй тут!"
"Нет, -- маг изрек, -- любовницей разжиться
Отправитесь вы сами -- ведь не чтут
К любимой деве путь за непосильный труд!"
"Я сам?" -- "О да! Ведь числитесь героем!
А чтобы деву не объяла жуть,
Поскольку в поднебесье взмыть обоим
Придется вам, и долгий править путь,
Заставим Берту славно прикорнуть --
И визг не повредит монаршей прыти.
Но действуйте немедля -- в этом суть".
"Немедля?" -- "Да. Достигнуть, извините,
Вам Кента след, пока светило не в зените".
И прояснилось царское чело!
И молвил маг: "Моя награда -- чарка!..
Двадцать четвертое у нас число,
Апрель... Грядет канун Святого Марка...
И коль такого алчете подарка --
Сию минуту прогоните лень!
Барашек мой, вас ожидает ярка!
Поверьте, сей глагол -- не дребедень:
Похитить Берту вы лишь в этот властны день!"
И брови снежно-белые насупил
Великий маг, всеведущий старик,
И очи воспылали, точно жупел,
И посуровел добродушный лик;
Десница вознеслась -- и через миг,
Нырнувши в плащ, нашарила меж складок
Волшебнейшую из волшебных книг --
Влияла книга на миропорядок,
И были в ней ключи ко множеству загадок.
"Возьмите книгу... Царь, да вы же трус!
Не бойтесь, прикоснитесь к переплету!
Сей пухлый том -- весьма изрядный груз,
Но не помеха вашему полету;
А Берту в безмятежную дремоту
Повергнет он: сей том, сей амулет
Навеет спячку даже бегемоту!
Закутайте девицу в теплый плед --
И умыкайте. Вам преграды в небе нет!
"А заклинать придется?" -- "Нет, не надо.
Лишь положите книгу на постель,
В которой спит подкинутое чадо --
И все тут". -- "О, заветнейшая цель! --
Воскликнул царь: -- За тридевять земель
Спешу, и возвращусь без проволочки!
Ты станешь пить, как не пивал досель:
Не из бутылки жалкой, но из бочки!
А хочешь мужем быть Кроханны, ханской дочки?"
И молвил маг: "Благодарю за честь...
Ах, да! Начнутся пересуды, споры:
"Где государь?" И разнесется весть:
У царства -- ни надежи, ни опоры!
Но я скажу, что вы изрядно хворы:
К царю нельзя, владыку бьет озноб!
А коль жрецы -- проныры да притворы --
Елеем ваш решат помазать лоб,
Отвечу: торопить царя негоже в гроб".
"Пора! Пора! Открой окно, гадатель!"
"Ого! -- воскликнул маг, открыв окно:
Стадами нынче бродит обыватель
В такую рань!" -- " Увы, немудрено, --
Заметил царь: -- Ты падок на вино,
А чучела сии весьма охочи
До зрелищ: недоспали, смерды -- но
Кроханну ждут, горе возводят очи...
Найдется им, о чем судачить ближе к ночи!"
И хмыкнул Плудт: "Ого! Они орут!
Ага! Послы вернулись! Прилетели!
Сколь утро ясно, сколь несметен люд!
Сколь облачные блещут цитадели!..
К лесной опушке, где чернеют ели,
Снижается бесчисленный кортеж,
Кружась и вихрясь... Эдакой метели
В апреле мы не видывали прежь!
Сколь нынче воздух чист и несказанно свеж!"
"Отлично, Плудт! Кортеж подобен вьюге...
А эти "сколь"! Ну, право, ты поэт!"
"О государь, прочтите на досуге
Мои безделки! С юношеских лет
Служил я Фебу, Музам дал обет!
Не смейтесь! Труд нелегок и долгонек!
Подите, сочините хоть куплет!"
Царь отмахнулся, взлез на подоконник:
Стихов не сочинял, -- но зрелищ был поклонник.
Народ ликует. И наперебой
Все колокольни город полнят звоном;
Гремят оркестры, с пушечной пальбой,
Что горожанам не грозит уроном,
Соперничая; флагам и знаменам
Привольно полоскаться на ветру.
Близ Эльфинана сядет в зале тронном
Кроханна! -- и в столице ввечеру
Вина получит всяк по целому ведру!
Кортеж кружился над жемчужной башней,
Сверкая в свете ласковой зари.
Наипервейшим, с важностью всегдашней,
Летел Хиндей, за ним летели три
Пажа, вослед пажам -- секретари,
Затем -- не забывать о протоколе! --
Затем рабы, верзилы-дикари,
Несли усердно -- хоть и поневоле --
Герб гималлойский: мышь на серебристом поле.
Затем летела знать; за знатью -- рать,
Крылатые бойцы в надежных латах;
За ратью -- рой рабов, тащивших кладь
(О, сколько силы в неграх и мулатах!);
Затем двенадцать лекарей в халатах
Парчовых... И блистая, как звезда,
Витала в сонме спутников крылатых
Царевна -- и уж как была горда,
Что служит ей одной столь славная орда!
Кто равнодушен к эдакому блеску?
Царевна засмеялась, глядя вниз...
Царь застонал, задернул занавеску:
"Мерзейшая из пакостных актрис!
Лечу! Лечу! Кривляку ждет сюрприз!
Какая тварь! Ужимка за ужимкой!
Снабди сию секунду, старый лис,
Меня волшебной шапкой-невидимкой --
Иначе мой побег окончится поимкой!"
Вооружась волшебным колпаком,
И том волшебный крепко взяв под мышку,
Царь Эльфинан прищелкнул языком,
И стал похож на дерзкого мальчишку.
"Прощай, Кроханна! Право, просишь лишку!
Прощай, прощай! И ежели навек --
Навек прощай!" И Плудт увидел вспышку --
Он даже не успел захлопнуть век:
Царь Эльфинан исчез, едва "прощай" изрек.
"Ого! -- воскликнул маг: -- Свершилось чудо!
И впрямь лететь решился, идиот!
Ну что же, выпивкой займусь покуда --
Хоть после мне Хиндей башку свернет".
Маг осмотрелся, как шкодливый кот:
"О, сколь же здесь алмазов и рубинов!
Да мне ли восседать, разинув рот,
И ничего из ларчиков не вынув?
Есть вещи поценней бутылок и графинов!"
-- Царю -- наука: не пускайся в блуд!.."
Гласят иные летописи, будто
Сие сказав, умолк навеки Плудт.
Мол, прогуляться потянуло Плудта,
И Плудт, на посошок напившись люто,
По лестнице сходил, творя зигзаг.
Стопа же лишь одна была обута,
И, сделав роковой неверный шаг,
Свалился вниз, и враз убился насмерть маг.
Но летописи лживые нередки!
И живо эту опровергнут чушь
Хиндеевы записки и заметки.
Хиндею должно верить -- честный муж,
Изящно повествующий к тому ж --
Хотя витиевато. В стих певучий
Не втиснешь эту прозу, коль не дюж!
Вперед, Пегас, летим искать созвучий:
Здесь отличиться нам отменный вышел случай!
Дневник Хиндея -- истины врата.
Читаем... "Полночь. -- Мгла. Тридцать шестая
Под нами промелькнула широта,
И курсом на Тибет промчала стая
Скворцов. -- На крылья нам легла густая
Примерно в четверть первого роса. --
Укрыл царевну мехом горностая:
Озябнув, эта девица-краса
Рычала погрозней рассерженного пса.
Час без пяти. -- Из новенькой двустволки
Дуплетом сбил ночного мотылька. --
Изжарил: есть хотели все, как волки;
Царевна же не съела ни куска.
И пусть не ест, печаль невелика. --
Недобрый знак: навстречу мчится филин!
Пишу и вкось, и вкривь -- дрожит рука...
Я, не лишенный мозговых извилин,
Предвижу: будет брак несчастьями обилен!
До трех часов пересекали мы
Пространство над песками Черной Гоби. --
Вдали вздымался, под покровом тьмы,
Вулкан великий, изрыгавший в злобе
Огонь и лаву, скрытые в утробе. --
Клубился дым, стоял несносный смрад,
Как будто в мерзкой городской трущобе. --
Сменили курс: не воздух -- сущий яд,
И раскаленных глыб весьма опасен град.
Примерно в три часа метеоритом
Накрыло наш обоз. -- Какой удар!
Жалею о сервизе, вдрызг разбитом
(Еще погибли паж и кашевар). --
Царевне обожгло подол -- кошмар!
Она визжала: "Ух, головотяпы!" --
И обещала уйму лютых кар.
Да, не хотел бы ей попасться в лапы...
О ужас! Нетопырь моей коснулся шляпы!
Три двадцать и четырнадцать секунд. --
Большой пожар на западной равнине:
Пылает город. -- Битва или бунт? --
Ах, это город Балх! Боюсь, отныне
Конец его богатствам и гордыне... --
Близ нас парит чудовищный грифон!
Удвоил стражу: дам отпор скотине! --
Отставить. Пронесло. Убрался вон.
Летим не без помех, но все же без препон.
Три тридцать. -- Отдохнуть велит рассудок.
Пятиминутный сделали привал
На облаке. -- Внизу, под звуки дудок
И бубнов, шел пикник, иль карнавал:
Облюбовав обширнейший прогал
Меж древних кедров, буйные оравы
Отплясывали. Кто не танцевал --
Другие находил себе забавы,
А кое-кто и спать ложился прямо в травы.
Убил гуляку, обронив брегет
(Хорошие часы, ей-Богу, жалко!) --
Два золотых тотчас метнул вослед,
В уплату за услуги катафалка. --
По мопсу ханской дочки плачет палка:
Ворчал в ответ на мой игривый свист! --
Царевна, как заправская гадалка,
Тасует карты: назревает вист. --
Сыграли. Говорит, я на руку нечист.
И в шахматной игре свою сноровку
Царевна показала после карт.
Под шахом совершая рокировку,
Вошла в неподражаемый азарт
И зарычала, точно леопард. --
Четыре с чем-то. -- Ранняя пичуга
Поет. -- Прислуга дремлет у бомбард. --
Царевна спит. -- Царю придется туго:
Во сне зовет она возлюбленного Гуго.
Ох! Маховое выпало перо
Из левого крыла! Ужель дряхлею?
Да нет же! Чует, чувствует нутро:
Я полон сил! Ведь я себя лелею
Как цветовод -- любимую лилею! --
Примерно пять. Зарей горит восток. --
Примерно в шесть увидели Пантею. --
Велю снижаться за витком виток,
Чтоб нами весь народ полюбоваться мог.
По нисходящей прянули спирали. --
Какие толпы! Сколько суеты! --
Мещане в высь восторженно взирали,
Как солнце увидавшие цветы. --
Велел парить, убавить быстроты. --
Бутоны, первоцветы луговые
Несметно, как осенние листы,
Повсюду сыпались на мостовые. --
И ликовал народ, вытягивая выи.
А дальше, мнилось, лицами зевак
И улицы и площади мостили!
Над каждой кровлей полоскался флаг,
И стягами украсили все шпили:
Старались, не ленились, простофили!..
По городу катился громкий гул,
И чудилось, бушует море, или
Большое стадо буйволов спугнул
Охотник (сей пассаж -- народу не в похул).
"Ура невесте царской! Честь и слава!" --
Разнесся рев. Невеста же в ответ
Раскланялась налево и направо,
Меча пригоршни золотых монет --
Не медяков, как утверждали, нет!
Я не иду к царевне в адвокаты,
Но клевета сия -- постыдный бред!
О, сколь неблагодарны скорохваты,
Спешившие ловить цехины и дукаты!
Но все же всяк ревел, как добрый слон:
"Кроханна, славься!" И под эти клики
Мы низлетели наземь близ колонн
Имперской знаменитой Базилики.
На караул гвардейцы взяли пики,
Вельможи низко поклонились нам
И подняли приветливые лики.
Вступаем во дворец... О стыд и срам!
Какой хаос! Какой нежданный тарарам!
Замест монарха и монаршей свиты
За широко раскрытыми дверьми
Крикливые столпились троглодиты,
С несмысленными схожие зверьми --
Вернее, эльфы, пьяные вельми.
Шваль: судомойки, вице-судомойки,
Лакеи -- эту дрянь поди уйми,
Когда у них разгар лихой попойки!
И все до одного трещали, словно сойки.
Потом узрел коронного судью
На четвереньках: полагаю, эля
Несчастный выпил целую бадью;
Градоначальник, ставший жертвой хмеля,
Вовсю бранился, кулаками целя
Соседу в ухо, или же в висок;
Стряпухи же лобзали менестреля.
Кто мог шагать -- шагал наискосок,
И от паденья был подчас на волосок.
Поэт придворный вскачь по вестибюлю
Примчал к царевне, оседлав шута,
И проталаму спел, а после -- дулю
Явил... И вся лихая сволота
Заржала! В гневе я отверз уста:
"Где государь? Ответствуйте!" Куда там...
Царевну одолела дурнота.
Я крикнул, дал приказ войти солдатам.
И кинулся царя искать по всем палатам.
И тут новейший царский блюдолиз
Навстречу мне шагнул, давясь от смеха:
Напившийся до положенья риз
Гадатель Плудт..."
Немалая утеха!
Маг не разбил, что скорлупу ореха,
Себе главу! Меж персонажей враз
Возникла бы досадная прореха --
Но летописец утешает нас:
В живых остался маг, меж магами -- алмаз.
И, как сановник, облеченный властью,
Плудт повелительно прервал дебош...
<...>
Перевел Сергей Александровский
Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол,
Где свежестью не веет поутру,
Где полдней жарких нет, и звезд ночных,
Воссел недвижной глыбой древний Крон,
Безгласнее обставшей тишины;
За лесом лес навис над головой --
За тучей туча, мнилось. Воздух был
Безжизненней, чем в летний зной, когда
Чуть-чуть колеблются метелки трав,
Но палый лист покоится, где пал.
Ручей неслышный мимо тек, журчать
Не смея, ибо скорбный падший бог
Был рядом -- и Наяда в камышах
Держала хладный перст у сжатых уст.
В сыром песке следы огромных стоп
Туда лишь и тянулись, где застыл
Седой Титан. И на песке сыром
Покоилась, недвижна, нежива,
Десная длань, утратившая скипетр.
Сомкнувши вежды, к матери-Земле
Поник челом, просил подмоги сын.
Казалось, он уснул навек. И вдруг
Чужая пясть на мощное плечо
Легла; но прежде отдан был поклон
Тому, кто стыл недвижен, глух, незряч.
Се бысть Богиня древних, первых дней;
И рослой амазонке близ нее --
Глядеть бы крохой; карликом глядеть
Ахиллу; Иксиона колесо
Остановила бы она перстом.
Не столь великий лик являет сфинкс,
Возлегший во дворце на пьедестал --
Мемфисский сфинкс, наставник мудрецов.
О! лик Богини мог бы изумлять
Красою, да красу печаль затмила --
Печаль, прекрасней, чем сама Краса.
И чуткий страх в огромных был очах:
Как будто беды шли -- за строем строй,
Как будто лишь передовой разъезд
Метнул стрелу, а грозный арьергард
Погибельные громы снаряжал.
Одну прижавши длань к своей груди,
Туда, где сердце смертных бьется -- точно
Бессмертной быв, испытывала боль,
Богиня выю Крона обвила
Другой рукой и, стан опять согнув,
Титану в ухо молвила слова --
Трубой органной грянул горний глас --
Печальные слова, что наш язык
Способен так воспроизвесть (о сколь
Бедней он, чем былая молвь богов!):
"О Крон, очнись... Но, бедный, старый Царь --
Зачем? Никак, увы, не ободрю;
Не изреку: "Почто же опочил?"
Ты от небес отторжен, а земля
Низринутых богов не признает,
И славный, многошумный океан
Тебя отверг; и в воздухе седой
И ветхий бог не властелин отнюдь.
И твой же гром, невольник вражьих рук,
Обрушился на прежний твой чертог;
Дотла твоей же молнией сожжет --
Наш мир сожжет! -- неловкий супостат.
Безвременье! Мгновенья -- точно годы!
Чудовищная правда, что ни миг,
Вспухает, нагнетает нашу скорбь,
Дабы неверье не смогло вздохнуть.
Почий, о Крон, и далее! Вотще
Тревожу твой пустынный тяжкий сон,
И втуне ты бы очи разомкнул!
Почий, а я восплачу, павши ниц".
Июльской ночью заворожены,
Зеленые старейшины лесов --
Маститые дубы, при свете звезд
Недвижно дремлют, спят, не шевелясь --
А ветер лишь единожды плеснет,
И до зари уляжется опять.
И, что случайный ветер, эта речь
Утихла. И Богиня, возрыдав,
Сырую почву тронула челом,
Дабы волос рассыпавшихся шелк
Сокрыл стопы Титану, и согрел.
Луна успела за ночь миновать
Неторопливо все четыре фазы,
А эти двое стыли близ ручья,
Незыблемые, словно валуны --
Безгласный Бог, склонившийся к земле,
Простертая Богиня, вся в слезах --
Покуда Крон, опомнясь, не подъял
Угрюмый взор на чуждый, жуткий край,
На сумрак и печаль окрестных мест --
И не узрел Богиню... Крон отверз
Косневшие уста -- и, точно лист
Осиновый, дрожала борода:
"Супруг тебе -- златой Гиперион,
О Тейя, о нежнейшая жена...
Отверзни взор и возопи: увы!
Отверзни взор и молви: сей изгой --
Ужели Крон? Скажи, ужели впрямь
Сей голос -- мой? Чело сие -- ужель
Мое? Мое, навек лишенное венца?
Ужели это Крон? О, чья же власть
Меня повергла, молви, чья же мощь?
О, кто растил ее, и наущал?
Ведь я стальной рукой давил Судьбу!
Но я сражен, я сгублен, погребен,
И отрешен от боголепых дел:
Не правлю обращением светил,
Не усмиряю ветры и моря,
Не пригреваю злаки тучных нив --
О, как же божью сердцу изливать
Безмерную любовь? Невесть куда
Мое пропало сердце -- и невесть
Куда пропал я сам, былой Титан:
Престол утратив, где-то я исчез
Меж ним и долом этим... Тейя, Тейя!
Открой зеницы, огляди миры --
Миры сиянья звездного, и мглы;
Миры, что жизнедатны, иль мертвы;
Миры Небес, и преисподних бездн.
О Тейя, Тейя! Разве не видать
Иль образ некий, иль хотя бы тень
Защитника, стремящегося к нам
На крыльях, либо колеснице? Да!
О да! Я верю: Крону -- быть Царем.
О да! Всенепременно победим
Богов мятежных -- верю! Трубный зык
Восславит нас, и грянет мирный гимн
В заоблачных чертогах золотых --
Сольется пенье с перебором струн
Серебряным. И сколько новых благ
Создам на диво дщерям и сынам
Небесным! А затем... Затем велю...
О Тейя, Тейя, Тейя! Где же Крон?.."
И Крон восстал во весь огромный рост,
Ломая руки, пястью пясть круша.
Всклокоченную гриву хладный пот
Влажнил -- и взор померк, и глас умолк,
И слух замкнулся -- плачь, о Тейя, плачь!
Но вскоре Крон возмог отверзнуть вновь
Уста: "О, я ли, я ли -- не творец?
Не созидатель? Я ли не создам
Иного мира, и другой вселенной,
Чтоб нынешним -- конец настал навек?
О Хаос новый! Где ты?" -- Сей глагол
Достиг Олимпа, и объяла дрожь
Троих богов мятежных. Тейя же
Восстала враз, надежду обретя,
И быстро, но смиренно призвала:
"Спеши утешить весь наш падший род,
О Крон! Даруй отвагу остальным!
Я знаю путь, ведущий в их приют!"
И смолкла, взором заклиная: в путь!
Попятилась немного. Крон за ней
Шагнул -- и Тейя, вмиг поворотясь,
Вожатой стала. Древние стволы
Пред ними расступались, как трава.
Меж тем во мрачных безднах реки слез
Лились. Таких скорбей, подобных мук
Не выразить ни речью, ни пером!
Титаны -- связни, или беглецы, --
Стенали в лютой боли: "Крон, спаси!"
Но к ним не долетал ответный глас.
Из древних великанов лишь один
Еще не пал, и властвовал еще --
Гиперион. И шаровидный огнь
Ему служил престолом -- Богу Солнца.
Но чуял Бог: беда недалека.
Он знамений страшился -- не примет,
Которых столь боится смертный люд:
Не песий вой, и не вороний грай,
Не уханье полнощное совы,
Не родственник, ступивший на порог,
Когда раздался погребальный звон --
А знамения навевали страх
Гипериону. Весь его дворец,
От золотых пирамидальных веж
До бронзовых укромных галерей,
Кровавым жаром тлел -- и всяк покой,
И всяк чертог соделался багров.
Оконные завесы, тучи тож --
Гремели. Исполинские орлы,
Нигде никем не виданные прежь,
Витали. Ржанье пламенных коней,
Нигде никем не слыханное прежь,
Раскатывалось. А кадильный дым,
До Бога достигавший с алтарей,
Что на священных ставятся холмах,
Смердел каленой медью и свинцом
Расплавленным... Когда на сонный запад
Бог нисходил усталый, отсияв, --
Не отдыхать ложился великан,
И не дремал, внимая пенью флейт,
Но мерил до утра, за шагом шаг,
Длину и ширину своих палат.
А в дальних закоулках и углах
Теснились оробелые рабы
Крылатые -- так толпы горожан,
Бежавши в степь, сиротствуют, пока
Землетрясенье зыблет их дома.
И вот, когда влачился Крон вослед
За Тейей сквозь неведомую дебрь,
Гиперион прощальные лучи
Метнул, и скрылся, низойдя на запад.
Дворцовую пред ним отверзли дверь
Бесшумно, как всегда -- и лишь Зефир
Поднес к устам покорную свирель,
Мелодию рождая наугад.
Подобно розы алой лепесткам,
Благоуханным, радующим взор,
Открылись дивно створы, чтобы мог
Уставший за день Бог домой войти.
И Бог вошел -- как воплощенный гнев!
И риза развевалась, точно ветр
Ее трепал -- она, раскалена,
Ревела, что земной кузнечный горн --
И дрогнул всяк. А Бог шагал вперед,
Минуя череду гигантских зал,
И семицветных арок череду,
И череду сияющих столпов,
Покуда не ступил под главный свод.
И там остановился. И, ярясь,
Претяжко топнул. Громовой удар
Сотряс обитель Бога -- от основ
До кровель. И еще не стихло эхо --
А Бог, подобно смертному, вскричал:
"О ужасы -- во сне и наяву!
О чудища! О кровоядный сонм!
О упыри в сырой, холодной тьме!
О нежить черных, ледяных озер!
Почто почуял вас? Узрел почто?
Почто бессмертный бог настоль смятен,
Завидя грозные зеницы зла?
Низвержен Крон -- ужели пробил час
И мой? Ужели сей покину кров --
Родную гавань, славы колыбель
Моей, обитель света и тепла,
Чистейший храм хрустально-золотой, --
Мое владенье? Пусты, холодны
Сии чертоги станут без меня.
Не роскошь, не величие, не блеск
Провижу: мрак провижу -- смерть и мрак.
О, даже в мой приют, мое гнездо,
Пришли виденья Тартара, дабы
Глумиться и вещать погибель... Нет!
Землей клянусь, и хлябью всех пучин:
За рубежи пылающих высот
Неотвратимо протяну десницу --
И дрогнет самозванец юный, Зевс,
И Крон опять воссядет на престол!"
Он рек -- и смолк. Но полнили гортань
Угрозы, хриплый порождая рык...
В театре пуще грянут свист и гул,
Коль тишины потребует актер;
Прикрикнул Бог -- а Призраков орда
Взглумилась гаже втрое, и гнусней.
И над зеркальным полом плыл туман,
И мнилось, пол преображался в топь.
И боль неслыханная проползла
По телу Бога -- мнилось, лютый змий,
Проникший сквозь подошвы ног, достиг
До темени, под коим свился в клуб --
И сгинул... Тотчас ринулся к вратам
Восточным Бог, и там, за целых шесть
Часов до часа утренней зари,
Дохнул на створы -- и, со створов прочь
Туман тяжелый свеяв, широко
Врата над океаном распахнул.
И шаровидный огнь парил, готов
Дневного бога по небу нести;
Вращался, облеченный мглою туч --
Точнее, полускрытый: свет не гас,
Не прятался бесследно -- там и сям
Высверкивали очертанья сфер,
Колюров, дуг и пламенных кругов;
И молнии глубокий слал надир
К зениту -- иероглифы чертил;
И всякий жрец, и всякий звездочет
Во время оно знал их тайный смысл,
Разгаданный за сотни долгих лет --
И позабытый ныне: мы найдем
Лишь на стенах египетских руин
Такие письмена... И было два
Крыла у шара -- пламенных крыла;
И при явленье Божества они
Приподнялись, готовя первый взмах,
И за пером расправили перо,
Отряхивая мглу -- но самый шар
Таился в ней, приказа ждал. Приказ
Тотчас бы отдал Бог, и день зажег,
И спасся бегством -- бегством в небеса...
Увы! Теченье суток торопить
Никто не властен -- даже божество.
И не зарделось утро: пресеклись
Рассветные приготовленья враз.
И пламенели крылья-близнецы
Вотще; вотще зияли широко
Восточные врата ночной порой.
Титан, который некогда был горд,
Неукротим -- согнул невольно выю
Под гнетом черных, тягостных годин.
И на угрюмой облачной гряде --
Меже, разъединявшей день и ночь, --
Простерся Бог, померк и простенал.
И свод небесный тысячами звезд
Глядел на Бога скорбно -- и Уран
Глаголал из космических глубин,
Торжественно и тихо молвив так:
"О сын мой! Сын пресветлый! Ты зачат
Землей от Неба древле, Чадо Тайн,
Что непостижны для самих же сил,
Тебя творивших! Огненный восторг,
Всемощный пыл, всевластную любовь --
Отколь, и кто нам это ниспослал?
А нашей страсти зримые плоды --
Божественные символы, во плоть
Облекшие невидимую жизнь --
Бессмертную, и сущую везде.
И в мире новом ты -- светлее всех,
Всех остальных собратьев и Богинь!
Борьба меж вами нынче, и мятеж:
Отцу враждебен сын. Я видел: пал
Мой первенец, развенчанный отец,
Меня -- меня! -- моливший: "защити!"
Но был неотразим сыновний гром,
И я в туманы спрятал бледный лик...
Свою погибель чуешь? Неспроста,
Коль Боги не походят на Богов!
Я создал вас божественными встарь:
Суровы, строги, безмятежны, вы
Миропорядок божеский блюли.
А ныне стали страх, томленье, гнев,
И лютость вам присущи наравне
Со смертными, чинящими раздор
В юдоли бренной... Сын мой, это знак --
Прискорбный знак паденья и конца!
Но не сдавайся! Ты могуч и смел,
Ты -- горний странник, несомненный Бог!
О, дай отпор годинам тяжким, полн
Эфирной мощи! Я же -- только голос,
Безликий, точно ветер и прилив --
Как ветер и прилив, сыны стихий.
Но ты -- иной. А посему -- спеши
Опередить беду. Хватай стрелу,
Покуда лучник целится! Стремись
На землю: Крон спасения взалкал!
А я крылатый огнь оберегу
И буду небесам опекуном".
Вселенский шепот слыша, исполин
Восстал тотчас, и поднял к сонму звезд
Свой лик, раскрывши веки широко.
Уран умолк. Но, веки широко
Раскрывши, все глядел на сонмы звезд
Гиперион... А после, как ловец
Жемчужин, прыгающий с борта в хлябь,
Склонился Бог -- и с кромки межевых
Свинцовых туч беззвучно канул в ночь.
В один и тот же быстрокрылый миг
Низринулся Гиперион стремглав,
А Крон и Тейя край узрели, где
Рыдала Рея, и Титаны стон
Вздымали. Слезы падали во мглу,
Стенанья глохли: яро грохотал
Незримый водопад, и горных рек
Незримых раздавался грозный рев --
И стонущий не слышал сам себя.
Скала скалу теснила, всяк утес
К соседнему склонялся, точно зубр,
Челом к челу встречающий врага:
Они смыкались в каменную сень,
Изгоям дав угрюмейший затин.
Сидевшему -- престолом был гранит,
Лежавшему -- постелью был базальт,
Иль сланец... И не все тут собрались:
Иной был в узах, странствовал иной.
Терзались Кой, и Гиг, и Бриарей,
Порфирион, и Скорбий, и Тифон,
И много прочих, грозных силой мышц, --
Терзались там, где каждый тяжек вздох,
И стиснутых зубов не разожмешь,
И ни один сустав согнуть нельзя --
Настоль вязка мрачнейшая среда,
Облекшая страдальцев -- лишь сердца
Трепещут и колотятся, гоня
Из жилы в жилу судорожно кровь...
Скиталась бесприютно Мнемозина,
Блуждала Фойба от луны вдали:
Бродяжить были многие вольны --
Но большинству пришлось ютиться здесь.
Застыли там и сям громады тел --
Не столь печально хмурое кольцо
Камней священных, древних кельтских глыб --
На пустоши, когда вечерний дождь
Заморосит в унылом ноябре,
Заброшенное капище кропя.
Но все крепились: ни глагол, ни жест,
Ни взгляд не выдавал ничьей тоски.
Давно и втуне ярость исчерпал
Поникший Крий, в осколки раздробив
Булатной палицей ребро скалы.
Но шею змия стискивал Япет
В огромном кулаке, -- а змий давно
И жало вывалил и, словно плеть,
Обвис, казненный -- ибо не дерзнул
Зевесу ядом в очи плюнуть гад.
И распростерся подбородком вверх
Страдалец Котт, а теменем -- в кремень
Уперся и, раскрыв беззвучно рот,
Вращал глазами страшно. Близ него
Стояла та, кого гигантский Каф
Зачал, и в лютых муках матерь Гея
Рожала -- ибо Азия крупней
Всех остальных рожденных Геей чад.
И мысль о достославных временах
Грядущих просветляла скорбный лик:
В поречьях Окса или Ганга храм
За храмом рисовала ей мечта,
И острова, и купы щедрых пальм...
И Титаниде скипетром служил
Индийского слона огромный клык.
Над ней, облокотившись об уступ,
На коем он свалился, Энкелад
Лежал: когда-то смирный, словно вол,
Пасущийся средь заливных лугов --
А ныне злобный, точно лев иль тигр.
И, месть лелея, мысленно теперь
Метал он горы во второй войне,
Грядущей -- и с Олимпа Божества
Бежали в обликах зверей и птиц.
Здесь Атлас был; и Форкий, что Горгон
Зачал; и были Океан с Тефидой,
У коей на груди рыдала дщерь
Климена, распустившая власы.
Фемида же упала подле ног
Закутанной, что горная сосна,
В холодные, сырые облака,
Неузнаваемой царицы Опс.
Но здесь прервется перечень имен:
Коль Муза возжелает воспарить --
Задержишь ли? А Музе время петь
О Кроне с Тейей, что сюда взошли
От горших бездн по скользкой и крутой
Тропе... Возникли две главы сперва
За гранью скал, потом тела -- и вот
Осталось восхожденье позади.
И к логову изгоев Тейя длань
Беспомощно простерла -- трепеща,
Украдкой созерцая Кронов лик.
Пытался богом оставаться Бог:
Отринуть гнев, томление, печаль,
Тоску, надежду, ярость, и алчбу
К отмщению, и -- паче прочих чувств --
Уныние... Вотще! Бесстрастный Рок
Его седины мертвою водой
Уж окропил, и сопричислил к смертным.
Застыла Тейя в страхе... И сыскал
Несчастный сам дальнейшую стезю.
Больнее сердцу от земных потерь,
Душе тоскливей от мирских утрат,
Коль видишь злополучную семью,
Где беды столь же тяжкие стряслись.
И Крон, войдя к изгоям, обомлел
И сник бы, но взглянуть успел в глаза
Тому, кто был могуч, и Крона чтил --
Титану Энкеладу. И воспрял,
Одушевился Крон -- и грянул клич:
"Глядите, вот ваш Бог!" И грянул стон
В ответ, и скорбный вой, и жалкий вопль --
Но всяк склонился, Крона восхвалив.
Развеяв сумрак облачных завес,
Глядела Опс, отчаянно бледна,
С мольбой в запавших, выцветших очах.
Когда взревет Зима, дремучий бор
Шумит -- подобный же возникнет шум
Среди бессмертных, если, перст воздев,
Глаголать Бог намерится -- изречь
Неизрекомое, и каждый звук
Заставить загреметь и заиграть.
Утихнет буря -- и дремучий бор
Уснет, и более ни шум, ни шорох
Не раздадутся. Но затих едва
Средь падших гул -- и тотчас, как орган,
Что, хору дав умолкнуть, вдруг аккорд
Рождает серебром басовых труб,
Державный Крон безмолвие прервал.
Прервал -- и рек: "Ни сердце, мой судья
Пристрастный, не способно разъяснить,
За что нам нынче выпало сие, --
Ни первобытный духовластный миф,
Изложенный в стариннейшей из книг,
Которую хранитель звезд, Уран,
У темных берегов, из темных волн,
С незнаемого дна сумел извлечь, --
Нам, из безвидных спасена зыбей,
Незыблемый гласит она закон!
Ни миф, ни знак, ни вещая борьба
Стихий -- земли, воды, ветров, огня, --
Когда они воюют меж собой,
Вдвоем, втроем, а то и вчетвером
Затеяв распрю, все противу всех:
Ярятся огнь и ветер, а вода
Обоих дождевая оземь бьет --
И, если молния отыщет серу,
Мир дрогнет, -- ни борьба стихийных сил,
Ни знак, ни миф не властны сообщить,
За что вам нынче выпало сие!
Нигде разгадки нет -- хоть я вперял
Зрачки до боли во вселенский свиток:
За что же вам, древнейшим Божествам
Средь зримых, осязаемых Богов,
Покорствовать мятежникам, чья мощь
Сравнительно мала? Но все вы здесь!
Посрамлены и сломлены -- вы здесь!
Я крикну: "Храбрецы!" -- услышу стон;
"Холопы!" крикну -- снова стон. И что же
Поделаю? О Небо, что же днесь
Поделаю? Пусть молвит каждый Бог:
Как воевать? Как ярость утолить?
Глаголай всяк -- и все глаголы взвесь!
Я жажду слушать. Молви, Океан,
Глубокий в мыслях! На твоем челе --
Спокойствия сурового печать,
Рожденного раздумьем. Говори!"
И Крон умолк. А Властелин Морской, --
Философ, не в сени афинских рощ
Ученый, а в безмолвии пещер
Подводных изощрить сумевший ум, --
Заставил свой чужой речам язык
Зашелестеть, как волны о пески:
"Кто исступленно испускает рык,
И яростью бессильной тешит скорбь --
Не слушай! Ничего не прошепчу,
Что злобу возмогло бы раздувать!
Но внемли всяк беззлобный! Говорю:
Склонись послушно, кротко, не ропща;
Я правду молвлю в утешенье вам,
Коль скоро вас утешить может правда.
Закон Природы, Рок -- а не Зевес,
Не гром повергли нас. О Крон, ты Царь --
И мудрый царь. Не действуй же вразрез
Миропорядку. Ты введен в обман,
Тебя, к несчастью, ослепила спесь,
И путь сокрыла от твоих очей,
Меня приведший к вековечной правде.
Во-первых, ты -- не первый, и не ты --
Последний: ты отнюдь не присносущ,
И не в тебе -- начало и конец.
От Хаоса и Тьмы рожденный Свет,
Слиянием клокочущих утроб
Зачатый для неведомых чудес,
До срока зрел -- и, вызрев, засверкал
Бессмертный Свет, и оплодотворил
Родительницу собственную, Тьму,
И оживил всеместно вещество.
И в мире объявились тот же час
Уран и Гея -- нам отец и мать;
И ты, рожденный прежь иных детей,
Волшебным царством властвовал досель.
Теперь -- о правде горькой. Но горька
Она безумцам токмо! Слушать правду,
И соглашаться с ней, храня покой --
Удел царей, запомни хорошо!
Земля и Небо во сто краше крат,
Чем Тьма и Хаос, древние вожди;
Но были нам досель Земля и Твердь
Подвластны: ибо мы куда милей,
Изящней, мельче, краше -- и куда
Свободней, лучше, чище наша жизнь!
А новые владыки -- по пятам
За нами шли, рожденные от нас,
И ярче, лучше нас во столь же раз,
Во сколь мы лучше Тьмы... Но разве мы
Побеждены? О! Разве покорен
Богами Хаос? И какую месть
Лелеять может почва, что корням
Деревьев гордых скромно дарит корм,
Служа подножьем для зеленых рощ?
И древу ль ненавидеть голубка,
Поскольку тот воркует, и крыла
Расправив, может вольно упорхнуть?
Мы -- словно древеса, на чьих ветвях
Воссели днесь отнюдь не голубки,
Но златоперые орлы, гораздо
Прекрасней нас; и властвовать орлам --
По праву, ибо вечен сей закон:
Кто лучше прочих -- прочим господин.
А сих господ -- поскольку нерушим
Закон -- другие сменят племена...
Видали, сколь прекрасен Бог Морской,
Преемник мой? Узрели этот лик?
А видели крылатых жеребцов? --
Он создал их, и в колесницу впряг,
Под коей пенится морская гладь.
И столь чудесен божьих блеск очей,
Что я печально вымолвил: "Прощай,
Былое царство!" И сюда прибрел --
Увидеть участь братьев и сестер
Истерзанных, и поразмыслить, как
Утешить их в неслыханной беде.
Примите правду: правда -- лучший врач".
Молчали все. И то ли Океан
Их убедил, а то ли возмутил --
Возможно ли сказать наверняка?
Но было так: молчали все. Потом
Смиренная отважилась Климена
Ответить -- нет, пожаловаться лишь.
Она была застенчива, скромна,
И робкие слова слетели с губ:
"Я знаю, слов моих ничтожен вес.
Но знаю: радость прежняя ушла,
И горе наполняет нам сердца,
И там навек останется, боюсь.
Не хмурьтесь, я -- не каркающий вран,
И речь моя не может помешать
Идущей свыше помощи Богов.
Отец! Я расскажу, чему вняла
Когда-то -- и заплакала навзрыд,
И поняла: никоих нет надежд.
На брег морской -- пустынный, тихий брег
Я вышла. Ветер веял от полей
И рощ; витали запахи цветов.
Покой и радость... Но какая грусть
Меня томила! В сердце зрел укор,
Упрек -- покою, свету и теплу.
Напева горестнейшего желал
Мой слух, просил унылых, скорбных нот.
Я раковину гулкую взяла,
В нее дохнула, словно в звонкий рог --
И замерла, бесхитростных мелодий
Не извлекая -- ибо с островка
Морского, что лежал насупротив,
Навстречь зефиру вольно полетел
Напев нездешний, полный волшебством,
Способным погубить и воскресить.
И раковина пала на песок,
И раковину залило волной,
А душу -- током золотых мелодий.
И жизнь, и смерть вмещались в каждый звук...
О, звон чистейших нотных верениц!
Так сыплется весенняя капель --
Иль жемчуг бус, когда порвется нить.
Иль -- нет! Как будто лебеди в лазурь,
За звуком звук торжественно взмывал,
И умножал гармонию окрест.
Меня томила радость, будто хворь,
И, точно хворь, брала меня тоска --
Острей, чем радость. Я руками слух
Замкнула -- но и сквозь преграду рук
Донесся нежный, музыки нежней,
Призывный голос, восклицавший: "Феб!
О юный Феб! О светозарный Феб!"
Как больно было слышать имя "Феб"!
Отец мой! Ты навряд ли ощущал
Такую боль -- и ты не ощущал,
О Крон! Молю: не надобно винить
За жалобу мой дерзостный язык".
Струилась речь пугливо: так ручей
Струится морю бурному навстречь --
И повстречает бурю, как ни кинь!
И гневно грянул, точно ярый шторм,
Громоподобный Энкеладов бас --
Глагол был каждый тяжек и свиреп,
Как разогнавшийся, ревущий вал.
Не встал Титан -- лежал, облокотясь
О камень -- в знак безмерного презренья:
"Ни горе-мудрецам, ни дуракам
Внимать не время, о гиганты-боги!
Ни гром за громом, бивший в нас, пока
Мятежник Зевс опустошал колчан,
Ни круг за кругом преисподних мук --
Не хуже, не ужасней болтовни
Бесцельной, жалкой, немощной -- срамной!
Эй, сонный сброд! Рычи, реви, лютуй!
Иль не стегали громы, как бичи?
Иль вас не истязал молокосос?
Не заживо ли ты, властитель волн,
Варился в них?.. Ого! Я пробудил
Дремавший сброд, едва лишь изругал!
О радость! Вижу лица храбрецов!
О радость! Вижу тысячи очей,
Горящих местью!" -- Грозный Энкелад
Зашевелился грузно и восстал
Во весь огромный рост, и молвил так:
"Теперь вы -- пламя! Должно пепелить
Врагов, и очищать от них эфир;
Язвите лютых жалящим огнем,
Палите всех -- и смрадным дымом Зевс
Да захлебнется в собственном шатре!
О, пусть познает, сколь безбожен бунт!
Ведь мы не только царства лишены;
Потеря наша -- больше, скорбь -- острей:
Наш век, великий век, бесследно канул --
Волшебный век, не ведавший войны.
В то время, если речь держал Титан --
Внимали жадно жители небес;
И был Титан приветлив, а не хмур,
И был Титан заботлив, а не груб --
Однако, пораженье потерпев,
Доверчивости он изведал цену...
Воспряньте! Помните: Гиперион,
Светлейший бог, досель неуязвим!
Глядите! Вот он! Вот его лучи!"
И, с Энкелада не спуская глаз,
Увидели Титаны -- прежде, чем
Замолкло эхо в скалах, -- бледный свет,
На Энкелада павший. Недвижим
Стоял Титан, понудивший богов
Ожить. Потом окинул взглядом всех:
На каждом лике бледный свет мерцал,
А волны снежных Кроновых кудрей
Сияли, как сияет лишь бурун,
Встающий пред форштевнем при луне.
И серебристый разгорелся брезг --
И разом, точно тысячи зерцал,
Сверкнули скалы! Свет повсюду хлынул,
Ударил в ребра каменистых круч,
И в каждый гребень скальный и хребет:
Он от вершин разлился -- и до недр
Немеряных, неведомых, немых;
И всякий грохотавший водопад,
И всякий клокотавший водный ток,
Дотоль завешенные плотной мглой,
Сверкали нестерпимо для зениц.
То был Гиперион. Гранитный пик
Стопою тронув, долго бог смотрел
И страшный видел край: угрюмый, злой,
В губительной представший наготе.
И пламенели завитки волос
Коротких, и огромный силуэт
Обрамили сияньем: древний Мемнон
Таким же зрится, если на закат
Глядеть, покинувши пределы Фив.
И, точно Мемнон, тягостно вздохнул
Гиперион. И длани скорбно сжал
Гиперион, молчание храня.
И вновь отчаялся всяк падший бог,
Увидев, сколь Гиперион угрюм,
И многие сочли несносным свет.
Но зыркнул на собратьев Энкелад --
И вот, покорен зову грозных глаз,
Восстал Япет. А за Япетом -- Крий
И Форкий. И пошли они туда,
Где, словно башня, возвышался гость.
И на ходу ревели: "Крон!" -- В ответ
Гиперион с вершины крикнул: "Крон!"
А Крон сидел близ Матери Богов --
Безрадостной, хотя среди Богов
Уже вовсю гремело имя: "Крон!".
Титаны велий учинили гул:
Казалось, пробуждается вулкан...
Оставь их, Муза! Право же, оставь --
Тебе ли, нежной, петь о мятежах?
Твоим устам пустынная печаль
И одинокая милее грусть.
Искать недолго будешь их -- зане
Скитается по диким берегам
Немало древних свергнутых Божеств.
Дельфийской арфы трепетно коснись --
И все ветра небесные дохнут
Подобно тысячам дорийских флейт:
Восславься, Бог, дарующий стихи!
О, пусть леса оденутся в багрец,
И пусть пылают розы на кустах!
Пусть алые клубятся облака
Над морем поутру и ввечеру;
Пускай вино алеет, как рубин,
Пускай рождает пурпур всяк моллюск;
Пускай любая звучная строка
Зовется красной, -- и пускай румянцем
Девичьи красит щеки поцелуй!
Наиглавнейший остров средь Киклад --
Ликуй, о Делос! -- дивный край олив,
И пальм, и сребролистых тополей,
Меж коими Зефир заводит песнь, --
Ликуй! Отныне истинный герой
Поэмы -- светозарный Аполлон!
Летел к изгоям Солнечный Монарх --
А что же юный делал Кифаред?
Сестру совместно с матерью дремать
Оставив на рассвете в шалаше,
Он тихий отыскал, укромный дол,
И шествовал среди приречных ив,
По ландышам, унизанным росой.
И соловей замолк, и мало звезд
Уже сияло в небе. Певчий дрозд
Прочистил горло. Пробуждался Делос --
И в каждую пещеру, в каждый грот
Отчетливо струился рокот волн,
И смешивался с шелестом листвы.
И слушал Феб, и плакал. Токи слез
На золотой, -- испытанный, тугой,
Зажатый в шуйце, -- заструились лук.
И замер Феб: навстречу, вдоль реки,
Величественная Богиня шла,
И взгляд Богини ласков был, и строг.
И Феб, гадая, как истолковать
Подобный взгляд, напевно возгласил:
"Отколе ты? Неужто по морским
Волнам шагала семо? Или ты
Очам была незрима посейчас?
О да! Я слышал ризы этой шелест
По листьям палым! Я, наедине
В лесу мечтая, там внимал, клянусь,
Шагам твоим -- и видел, как цветы
Сникали под невидимой стопой!..
О нет! Без колебаний присягну,
Богиня: лицезрел тебя и прежь!
Не постигаю токмо: наяву ль --
Во сне ли?" -- Отвечала гостья: "Да,
Во сне -- а пробудившись и восстав,
Златую лиру, драгоценный дар,
Увидел рядом, и персты пустил
По струнам -- и согласью звонких струн,
Ликуя и страдая, слух вселенной
Внимал неистомленный: родилась
Мелодия впервые! Не грусти,
Не плачь: безмерный дан тебе талант --
О чем же ты горюешь? Изложи
Свои печали той, кто стерегла
Твой сон, оберегала каждый шаг --
Пока твоя младенческая пясть
Не стала дланью мощною, согнуть
Способной этот приснославный лук.
Доверься древней Власти, ветхий трон
Отринувшей, -- зане звенела весть
О боге творчества, о красоте
Новорожденной!" -- И ответил Феб,
И просветлел его упорный взгляд,
Когда слетело с юных божьих уст
Напевно и любовно: "Мнемозина!
Я знаю имя, да не вем, отколь.
А ты меня, Богиня, зришь насквозь,
И ты, Богиня, ведаешь сама,
Почто рыдаю... О, туман, туман --
Мертвящий, мерзкий, -- застит мне глаза!
О, я ли не отыскивал причин
Своей печали? Я ли не страдал,
Не падал, и не бился, точно птах,
Лишенный крыльев? О, зачем же я
Безумствую, когда бесхозный воздух
Ласкается к стопам? Зачем же я
Ступаю на презренный, жалкий дерн?
Богиня добрая, молю -- повеждь:
Ужель я в этот замкнут окоем?
Я звезды вижу! Вижу солнце, солнце!
И нежный, бледный вижу блеск луны!
О, тысячи светил! Поведай путь
К любой прекрасной, трепетной звезде --
И, лиру взявши, я порхну превыспрь,
И возбряцаю струнным серебром!
Я слышал грохот грома. Чья же власть,
И чья же пясть -- какого Божества? --
Колеблет небеса, пока томлюсь
В неведении семо, на брегу
Постылого родного островка?
Скажи, велящая незримой арфе
Стенать в начале и на склоне дня:
Почто скорблю среди знакомых рощ?
Молчишь, немотствуешь! -- а я прочел
В очах твоих негаданный урок:
Ты -- Бог, понеже умудрен зело.
Легенды, сказы, мифы, имена,
Восторг вселенский, мировая боль,
Творенье, разрушенье -- вещий вихрь
Наитий горних носится в мозгу --
И мнится, что небесного вина,
Божественного нектара испив,
Я стал бессмертен!" -- Так воскликнул Бог,
И светоносным сотворился взор,
Вперявшийся в зеницы Мнемозины.
И страшно, дико Феба сотрясло,
Эфирную объяло жаром плоть --
Казалось, это миг предсмертных корч, --
Верней, кончины божьей, коей жар
Сопутствует, а не земной озноб:
Дано богам, оставив позади
Бессмертную, бездейственную смерть,
Скончаться к новой жизни. Юный Феб
Изнемогал; и чудилось, терзал
Власы ему свирепый ураган.
И Мнемозина руки вознесла,
Как будто жрица вещая... И вот
Воскликнул Феб, и от главы до пят
Небесным . . . .
<...>
Перевел Сергей Александровский
Раскольники в мечтах возводят рай
Для избранных счастливцев; и дикарь
Гадает -- на языческий манер --
О Небесах. И, право слово, жаль,
Что на папирус либо харатью
Никто из них не клал певучих строк.
Вотще мечтают, и живут, и мрут --
Поскольку лишь Поэзия вольна
Мечты в слова облечь, и тем сберечь
Воображение от черных чар
И тьмы. Зачем же смертные твердят:
"Коль не Поэт -- не пой свою мечту"?
Ведь каждый, кто в душе не свинопас --
Поэт, и о мечте, познав любовь,
Поет, коль изучил родной язык.
Моих видений и мечтаний повесть --
Пред вами; а Дикарь я, иль Поэт --
Узнается, когда усну в гробу.
Я видел небывалый строй древес:
Чинара, пальма, дуб, и сикомор,
И мирт, и бук -- растенья всех широт.
И рядом был ручей: нежнейший плеск
Я слышал; и струился аромат
Недальних роз. Потом, оборотясь,
Беседку я узрел: вьюнок, и плющ,
И виноград обильно заплели
Строение сие со всех сторон,
Обрамив дверь. Вблизи порога мох
Усеивали райские плоды --
Остатки пира... Кто здесь пировал?
Праматерь Ева? Или херувим?
Плоды благоуханные в траву,
Едва почав, роняли едоки --
Плоды чудесных, неземных ветвей.
Казалось, трижды изобилья рог
Опорожнился там во славу Коры,
Вернувшейся на тучные поля,
Где овцы мирно блеют. Я взалкал,
Как не алкал, пожалуй, искони.
И, утолив невероятный глад,
Возжаждал -- ибо там стоял сосуд,
Наполненный прозрачнейшим питьем,
Дразнивший пчел. И я, изрекши тост
За всех живущих, и за мертвецов
Бессмертных, чьи почтенны имена,
Испил. А что случилось -- опишу.
Ни азиатский мак, ни эликсир,
Которым братьев потчует халиф,
Ни яд, которым сумрачный монах
Пропалывает старческий конклав,
Не прерывают столь внезапно жизнь.
Я пал на шелуху и кожуру
Плодов Эдемских, тщась преодолеть
Воздействие напитка -- но вотще;
И обморок настал, и замер я,
Что соком лоз поверженный Силен.
Я крепко спал, а долго ли -- Бог весть.
Но вот очнулся, ожил и вскочил,
Как встрепанный. Исчезли чудный лес,
Беседка, снедь, загадочный фиал.
Я осмотрелся. Я стоял внутри
Старинного святилища -- и столь
Высок был свод, что, мнилось, облака
Под ним клубились, точно в поднебесье.
Древнейший храм! Я не припоминал
Подобных: и готический собор,
И Парфенон, и грузный зиккурат,
Наследья канувших навеки царств, --
И даже горы, что Природа-мать
Ваяла, -- мельче и моложе, чем
Сей ветхий деньми сводчатый гигант.
На мраморном полу, вкруг ног моих,
Стояли чаши, и лежали ризы,
Для коих пряжей, видно, был асбест --
Иль их соткали там, где ржа и моль
Не истребляют: как белела ткань,
И как сверкало древнее шитье!
Смешались грудой подле ног моих
Одежды, пояса, кадильник, цепь,
Священные жаровни и щипцы...
И снова я смятенный взор возвел
В неизмеримый храмовый простор.
Под исполинским сводом строй колонн
В туманы шел, на север и на юг, --
В ничто. Не размыкали темных врат
Восточных встречь заре который век.
А вдалеке на западе чернел
Кумир огромный, тяжкий, точно туча,
И жертвенник у стоп его дремал;
Несчетные ступени с двух боков
Туда вели -- суля предолгий труд
Решившему разведать их число.
Я двинулся на запад не спеша,
Поскольку в храмах непристойна прыть;
И подле алтаря увидел жрицу,
Священный зажигавшую огонь.
В разгаре мая, коль восточный ветр
Сменится южным, иней с лепестков
Смывает быстрым радостным дождем,
А теплый воздух так отменно здрав,
Что встанешь и со смертного одра, --
И дым алтарный, чудилось, точь-в-точь
Как воздух майский был -- и здрав, и свеж.
И я забыл бы тотчас обо всем,
Опричь блаженства -- но от алтаря,
Из благовонной дымной пелены
Раздался голос: "Если не взойдешь
По лестнице -- погибнешь, где стоишь!
Земная плоть, сестра которой -- персть,
Истлеет; обнажившийся костяк
Дотла иссохнет, обратится в пыль:
Зорчайший глаз не сыщет ни клочка
Твоих останков бренных там, внизу.
Твои минуты ныне сочтены,
И жизнь иссякнет, как в часах песок;
Спасешься -- коль подымешься наверх,
Покуда листья смольные горят!"
Я внял, я видел: слух и зренье, враз
Обострены, сумели оценить
И суть угрозы, и длину пути,
И предстоящий труд... Огонь еще
Горел -- но вдруг пополз мертвящий хлад
По телу от ступней -- и каждый член
Застыл, и, мнилось, ледяные когти
Вонзились в горло -- крепки, словно сталь.
Я взвыл -- и мой отчаяннейший вой
Меня же оглушил... О, если б хоть
На первую теперь взойти ступень!
Свинцов был шаг мой, тяжек, мертв -- и лед
Незримый сердце мне стеснил, сковал;
Я руки сжал -- и не почуял рук.
За миг до смерти ногу я преткнул
О нижнюю ступень -- и хлынул ток
По жилам теплый. И взошел я ввысь:
Так Ангелы всходили древле в Рай
По лестнице. "Во имя всех святынь! --
Воскликнул я, пред алтарем восстав: --
Кто есмь, коль ты спасла меня от смерти?
Кто есмь, коль смерть меня и здесь неймет?
Ведь смертным здесь глаголать -- смертный грех!"
Закутанная тень рекла: "Вкусил
До срока ты погибель, и воскрес
До срока. Твой спаситель -- твой испуг,
Придавший сил. Ты гибель повстречал --
И жив". -- "Богиня! -- рек я: -- Истолкуй
Слова святые, ибо я не мудр".
"Лишь тот сюда взойдет, -- сказала тень, --
Кого снедает мировая скорбь,
И кто всецело скорбью поглощен.
А теплых устроители берлог,
Бездумно коротающие дни, --
Они, войдя случайно в этот храм,
Сгниют внизу, где ты едва не сгнил".
"Но тысячи людей найдутся ведь, --
Я смело молвил, вещей жрице вняв, --
Готовых жизнь за ближнего отдать,
Постигших ужас боли мировой,
Радеющих о благе всех племен
Людских! Увидеть было б должно тут
Опричь меня -- других, и очень многих".
"Меж ними нет сновидцев, -- тень в ответ
Рекла, -- земля влечет их чересчур,
И человек для них -- венец чудес,
И голос человечий -- слаще арф.
Таким сюда являться недосуг;
А ты в сравненьи с ними слаб и мал --
Но ты пришел. И ты, и весь твой клан --
Обуза смертным. Ты мечтаешь лишь,
Но тщетно. Сколько ты похоронил
Блаженных, утешительных надежд?
А где же твой приют? Любая тварь
Ютится где-то. Человек любой
И радость в жизни ведает, и боль,
Но -- только боль, иль только радость: врозь.
А ты и в счастье обречен страдать,
Мечтатель... Незаслуженная кара!
И, чтобы долю эту облегчить,
Бедняг, -- таких, как ты, -- впускают сплошь
И рядом в наши дивные сады
И храмы наши; оттого-то цел
Стоишь пред алтарем, и невредим".
"Я счастлив, коль моя никчемность -- честь,
И не постыдна умственная хворь,
От коей стражду; речь твоя -- бальзам
Целебный, и награда из наград, --
Я рек. -- О, тень державная, дерзну
Просить о новой милости! Скажи:
Неужто всяк, слагающий стихи, --
Обуза смертным? Ведь поэт -- ей-ей! --
Мудрец, и вестник, и духовный врач.
Я не поэт, я знаю: певчий дрозд
Не ровня сладкогласным соловьям.
Но кто же я? Ты помянула клан --
Какой же?" -- И вздохнула тяжело
Загадочная тень в покровах белых,
Плывущий дым кадильный всколыхнув,
И разом голос вещий стал суров:
"Мечтатели -- не твой ли это клан?
Поэт -- зеркальный образ, антипод
Мечтателя. Поэт -- целитель язв,
Которые мечтатель причинил".
И я невольно выкрикнул с тоской:
"О Феб! О где ты ныне, Аполлон?
О, напряги же свой разящий лук --
Иль ниспошли ползучую чуму:
Да будет всяк тобою истреблен
Бездарный стиходел и виршеплет
Никчемный, коих раздувает спесь!
Я вместе с ними сгинуть был бы рад --
Лишь дай узреть погибель рифмачей!..
О тень мудрейшая, скажи: кому
Восставлен сей алтарь? Кому кадишь?
Кого изображает сей колосс,
Подобный туче? И поведай: кто
Сама ты? Перед кем я речь держу?"
И снова издала тягчайший вздох
Таинственная тень в покровах белых,
Плывущий дым кадильный всколыхнув,
И снова голос вещий стал суров, --
Но, мнилось, в горле жрицы плотный ком
Стоял: "О смертный! Этот храм -- пустой,
Печальный, -- древле пережил войну
Богов. Неизрекомо стар и сей
Кумир; покрыли тысячи борозд
Ему чело за тысячи эпох:
Се -- образ Крона. Я же -- Мнемозина,
И здесь алтарь заброшенный храню".
Я не сумел ответить, мой язык
Бессильно в бессловесности коснел:
Нейдет на ум величественный слог,
Когда ложится на душу печаль.
Царила тишь, и меркли пламена
Алтарные -- их было след питать.
Я осмотрелся. Рядом, на полу,
Охапками лежал пахучий нард,
А также листьев смольных вороха.
Тревожно я на жертвенник взглянул,
На горку догорающих углей --
И вновь на листья смольные, и вновь
На жертвенник -- и вдруг услышал молвь:
"Обряд окончен... Впрочем, все равно
Вознагражу тебя за доброту.
Я силу памяти моей кляну,
А ты -- восхвалишь: сколько скорбных сцен,
Досель в моем теснящихся мозгу,
Твой смертный, слабый взор увидит въявь --
И не затмится! И не ощутишь
Ни ужаса, ни боли -- только грусть".
Богиня говорила, словно мать,
На миг отринув прежний строгий тон.
И страшен стал мне вид ее одежд --
Глухих покровов, белых, точно саван;
Почудилось: под саваном -- скелет.
И сердце оборвало громкий стук.
Тогда Богиня отстранила ткань
Покровов. Я узрел исчахлый лик --
Его изрыла скорбь, изъел недуг
Бессмертный, коему исхода нет:
Язвит, не убивая, эта хворь,
И смерть недостижима, как мираж,
Иль горизонт... Белей, чем первый снег,
Белей, чем лилия, был этот лик
Измученный -- и, если б не глаза
Богини, я тотчас бежал бы прочь.
Глаза струили благотворный свет,
Умеренный прозрачной сенью век
Полузакрытых; сущее извне
Их не влекло, и видели едва ль
Меня глаза Богини: так луна
Сияет нам, не ведая о тех,
Кто смотрит ввысь... Коль золота зерно
Приметит ненароком рудокоп,
Он алчно поспешает промывать
Породу, и тотчас берет лоток --
Так я, слыхавши ласковый посул,
Взалкал увидеть, сколько же в мозгу
Богиня прячет неземных трагедий --
Досель под этим сводом черепным
Творящихся, испепеляя плоть
Эфирную, лия лазурный свет
Во взор, и гласу придавая звук
Такой печали. "Призрачная Память! --
Воскликнул я и пал к ее стопам: --
Я заклинаю болью древних бед,
Последним храмом, веком золотым,
И Фебом -- ибо твой питомец он,
О исстрадавшееся Божество,
Погибшей расы бледная Омега:
Дозволь узреть -- исполни свой обет! --
Картины, что в мозгу твоем кипят!"
И вот мы встали рядом -- как сосна
И можжевеловый невзрачный куст
(Я -- мал, а Мнемозина -- велика),
Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол,
Где свежестью не веет поутру,
Где полдней жарких нет, и звезд ночных;
Где под угрюмым пологом листвы
Маячил -- так подумал я сперва --
Кумир, огромный столь же, сколь Кумир
Во храме Крона. И вожатой глас
Негромко возвестил: "Вот тут сидел
От неба отрешенный Крон". И вмиг
Восчуял я, что властью одарен
Легко, подобно богу, видеть суть
Вещей -- так очертанья и размер
Земное видит око. Предо мной
Чередовались образы, уму
Непостижимые -- но я напряг
Душевное чутье, дабы постичь --
И помнить вечно... Сколь безжизнен был
Недвижный воздух! Чудилось, окрест
Царит несносный летний зной, когда
Чуть-чуть колеблются метелки трав,
Но палый лист покоится, где пал.
Ручей неслышный мимо тек, журчать
Не смея, ибо рядом падший бог
Скорбел -- сама Наяда в камышах
Держала хладный перст у сжатых уст.
В сыром песке следы огромных стоп
Туда лишь и вели, куда прибрел
И, тяжко сев, сомлел -- незряч и глух --
Изгой убогий... На песке сыром
Покоилась, недвижна, нежива,
Десная длань, утратившая скипетр.
Сомкнувши вежды, к матери-Земле
Поник челом, просил подмоги сын.
Казалось, он уснул навек. И вдруг
Чужая пясть на мощное плечо
Легла; но прежде отдан был поклон
Тому, кто стыл недвижен, глух, незряч.
И скорбные глаголы Мнемозины
Я слушал скорбно: "Зришь ли Божество,
Явившееся к падшему Царю
Сквозь дебри, дабы пробудить его?
Се -- Тейя, что меж нами -- всех нежней".
Суровой Мнемозине был знаком
Едва ли плач -- но Тейя сострадать
Могла на чисто женский, слезный лад.
И чуткий страх в огромных был очах:
Как будто беды шли -- за строем строй,
Как будто лишь передовой разъезд
Метнул стрелу, а грозный арьергард
Погибельные громы снаряжал.
Одну прижавши длань к своей груди,
Туда, где сердце смертных бьется -- точно,
Бессмертной быв, испытывала боль,
Богиня выю Крона обвила
Другой рукой и, губы растворив,
Титану в ухо молвила слова --
Трубой органной грянул горний глас --
Печальные слова, что наш язык
Способен передать -- хотя насколь
Бедней он, чем былая молвь богов!
"О Крон, очнись... Но, старый, сирый Царь --
Почто? Никак, увы, не ободрю;
Не возоплю: "О, вскую опочил?"
Ты от Небес отторжен, а Земля
Низложенных богов не признает,
И славный, многошумный Океан
Тебя отверг; и в воздухе седой
И ветхий бог не властелин отнюдь.
И твой же гром, во власти вражьих рук,
Обрушился на прежний твой чертог;
Дотла твоей же молнией сожжет --
Наш мир сожжет! -- неловкий супостат.
И горести сдавили, как тиски,
Наш разум, и неверью -- не вздохнуть.
Почий, о Крон, и далее! Вотще
Тревожу твой пустынный тяжкий сон,
И втуне ты бы очи разомкнул!
Почий, а я восплачу, павши ниц".
Июльской ночью заворожены,
Чащобы при холодном свете звезд
Недвижно дремлют, спят, не шевелясь --
А ветер лишь единожды плеснет,
И сей же час уляжется опять.
И, что случайный ветер, эта речь
Утихла. И Богиня, возрыдав,
Чело прижала к почве, чтобы шелк
Обильно рассыпавшихся волос
Укрыл стопы Титану, и согрел.
И долго, долго бысть сия чета
Недвижна, что надгробный монумент
Своей же мощи... Долго, страшно долго
Я созерцал тоскливый этот вид:
Безгласный Бог, согнувшийся к земле,
Простертая Богиня, вся в слезах...
Царила тишь. И день за днем потек,
И мнилось, целый мир исчез -- опричь
Гнетущей тишины, и мглы, и трех
Огромных и недвижимых фигур.
И месяц я томился так -- зане
Пылавший мозг подметил: миновать
Луна успела все четыре фазы.
И, мнилось, день за днем я сох и чах,
Теряя плоть. О, как же я молил:
Сюда, о Смерть! Явись в угрюмый дол,
И вызволи! Я жаждал перемен,
И всхлипывал, себя вотще кляня --
Покуда Крон, подъяв угрюмый взор,
Не поглядел на чуждый, жуткий край,
На сумрак и печаль окрестных мест --
И на Богиню подле стоп своих.
Как влажный запах листьев, трав, цветов
По дебрям льется, полня всяк прогал
И всякий лог -- так полились во мглу
Глаголы Крона, проникая вдлинь
И вширь, втекая в каждое дупло,
И в каждый закоулок лисьих нор --
Печальны, глухи; мнилось, Крон просил:
Услышь хотя бы ты, заблудший Пан!
"Стенайте, братья: мы отлучены,
Отрешены от боголепых дел:
Не правим обращением светил,
Не пригреваем колос тучных нив --
О, как же божью сердцу изливать
Безмерную любовь? Стенайте же!
Стенайте! Ярок блеск мятежных сфер...
А путь светил рассчитан испокон,
И облака по-прежнему плывут,
И древеса цветут, и бьет волна
О брег веселый... Смерти в мире нет --
Но будет! Будет смерть! Рыдай, горюй,
Стенай, о Рея! Детища твои
Восставшие на Крона, Крона в прах
Повергли, обратили бога в тлен!
О, застенайте! Ныне я -- тростник,
Колеблемый ветрами! Глас мой слаб,
И сам я нынче немощен и хил!
Стенайте! Кто не стонет -- пособи
Воспрянуть, победить! Мы победим,
Растопчем дерзостных -- и трубный зык
Восславит нас, и грянет мирный гимн,
И вмиг зазолотятся облака;
Сольется пенье с перебором струн
Серебряным. И много новых благ
Создам на диво дщерям и сынам
Небесным!.." Он растерянно умолк,
И вновь застыл, бессилен и понур --
Так умолкает немощный старик,
Оплакавший родных... Мои глаза
И уши, мнилось, действовали врозь,
Вразлад, вразброд, враздробь и вразнобой:
Гремел глагол -- но сколь явился образ
Глаголавшего жалок! Я смотрел,
А Крон сидел уныло под шатром
Ветвей корявых. Ни единый лист
Не дрогнул. Неужели слух налгал?
Решил бы я, что Крон окаменел,
Когда б не дрожь его разверстых губ
Меж завитками белой бороды.
И, словно солнце в облачном руне,
Был виден в этих снежных завитках
Титанов лик... И Тейя поднялась,
Десницу направляя в темноту,
Зовя куда-то. И поднялся Крон,
Как бледный исполин, что, моряков
Страша, встает из волн в полночный час, --
И лес обоих вскоре поглотил.
Сказала Мнемозина: "Правят путь
К сородичам -- а те средь черных скал
Страдают, познавая боль, и жуть,
И безнадежность..." Речь моей вожатой
Продолжу ли? Окончился пролог
И, может быть, читатель утомлен
Виденьем этим... Краткий перерыв
Содеем -- и осмелюсь, и решусь,
И Мнемозина вновь заговорит.
"О смертный, чтобы ты уразумел,
Доступной речью твой наполню слух,
Понятиями, коих ты не чужд --
Иначе ветру внял бы ты скорей,
Чей голос для тебя -- пустейший шум,
Хотя легенды шепчет он лесам...
Во мрачных безднах льются реки слез!
Поверь: таких скорбей, подобных мук
Не выразишь ни речью, ни пером!
Титаны -- связни, или беглецы, --
Стенают неизбывно: "Крон, спаси!"
Не прилетит, увы, ответный глас.
Из наших великанов лишь один
Еще не пал, и властвует еще --
Гиперион. И шаровидный огнь
Ему престолом служит -- Богу Солнца.
Но чует Бог: беда недалека.
Страшится смертный множества примет,
А знамения горние -- грозней:
Не песий вой, и не вороний грай,
Не родственник, ступивший на порог,
Когда раздался погребальный звон --
А знамения навевают страх
Гипериону. Весь его дворец,
От золотых пирамидальных веж
До бронзовых укромных галерей,
Кровавым жаром тлеет -- всяк покой,
И всяк чертог соделался багров.
Оконные завесы, тучи тож --
Гремят. И в эти дни кадильный дым,
До Бога доходящий с алтарей,
Что на священных ставятся холмах,
Смердит каленой медью и свинцом
Растопленным... Когда на сонный Запад,
Нисходит Бог усталый, отсияв, --
Не отдыхать ложится великан,
Не засыпает, внемля пенью флейт,
Но мерит, мерит он, за шагом шаг,
Длину и ширину своих палат.
А в дальних закоулках и углах
Теснятся оробелые рабы
Крылатые -- так толпы горожан,
Бежавши в степь, сиротствуют, пока
Землетрясенье зыблет их дома.
Сейчас, когда влачится Крон сюда
За Тейей сквозь неведомую дебрь,
Гиперион закатную зарю
Зажег, и скрылся, низойдя на Запад --
На запад поспешим..." -- И сгинул мрак,
И хлынул чистый свет. И Мнемозина
Сидела предо мной. Зеркальный куб,
Сверкавший, как невиданный алмаз,
Ей был престолом. Я глядел округ,
И видел череду гигантских зал,
И семицветных арок череду,
И череду сияющих столпов...
И яростный вошел Гиперион,
И риза развевалась, точно ветр
Ее трепал -- она, раскалена,
Ревела, что земной кузнечный горн --
И дрогнул всяк. А Бог шагал вперед. . .
<...>
Перевел Сергей Александровский
Поэма написана в ноябре-декабре 1819 года. Напечатана в 1848-м. Чарльз Браун, друг и биограф поэта, вспоминал, что Китс работал над этим сочинением весьма воодушевленно (однажды с утра до обеда получилось целых двенадцать строф) и намеревался опубликовать его под вымышленным именем Люси Воган Ллойд. По-видимому, заглавие "Колпак с бубенцами" предлагалось Чарльзом Брауном, а "Зависть" -- Китсом. Поэма осталась незавершенной (3 февраля 1820 года у Китса впервые хлынула горлом кровь), а заглавие -- необъяснимым в пределах существующего текста, получившего устойчивое двойное название.
"Зависть" рассматривали как сатиру на разгульные нравы английских политиков, как стихотворный шарж, изображающий повадки современных Китсу литераторов -- Байрона, Ли Ханта, Чарльза Лэма, Роберта Саути и др., -- однако подобные утверждения трудно, если вообще, доказуемы. Правда, можно с уверенностью сказать, что стихи лорда Байрона поэма пародирует очень часто.
Написанная так называемой Спенсеровой строфой, "Зависть" весело и задиристо перекликается с огромной классической поэмой Эдмунда Спенсера "Королева фей". В частности, оттуда взяты и название сказочной столицы -- Пантея, и гордое имя царя Эльфинана.
Promener a l'aile (читается "промэнэ а л'эль") -- "пролетаться": шуточное выражение Китса, образованное от французского promener a pied -- "пройтись, прогуляться".
Геродот -- великий древнегреческий историк.
Бредания (в подлиннике Angle-land) -- шуточно искаженная "Британия".
"Я дерну шнур..." -- в лондонских кэбах имелся особый шнур, своеобразный "стоп-сигнал", за который дергал седок, желавший сойти.
Строфы XXVI -- XXVIII. Браун заметил: "Какое описание лондонского кэба может быть лучше этого? Но в до чего же неподходящем сочинении!"
Magazin des Modes (читается "магазэн де мод") -- модная лавка (франц.).
Dentes sapientiae (читается "дэнтэс сапиэнциэ") -- зубам мудрости (лат.). Швейцар перечисляет некоторые принадлежности магического искусства. Мелом чертили каббалистические знаки при заклинаниях. Aqua-vitae (лат.; читается "аква витэ") -- буквально: "вода жизни, живая вода" -- спирт.
Entre nous (читается "антрэ ну") -- между нами (франц.).
"Богатая игрушка, заводная..." -- Китс имеет в виду знаменитого заводного тигра, сработанного для Типпу-Султана. Этот индийский владыка, знаменитый своей исключительной лютостью, потерпел поражение от англичан при Серингапатаме, в 1799 году. Среди прочих трофеев, победители взяли механическую игрушку, выполненную почти в натуральную величину: заводной тигр нападал на куклу, изображавшую английского офицера, и терзал ее, издавая громкий рык.
В 1818 году игрушка очутилась на выставке, устроенной Ост-Индской Компанией, и Китс наверняка видал ее собственными глазами. Некоторые британские литературоведы полагают, что и "цепной комар", и "рой несытых ос", упоминаемые царем Эльфинаном, возникли в поэме как шуточный отголосок рассказов о милых забавах венценосного индийца.
Зрак -- зрелище, вид.
Creme de citron (читается "крэм де ситрон") -- апельсиновый ликер (франц.).
"Здесь горе вдовам, и лафа коровам!" -- корова была и остается для индийца неприкосновенным животным, а самосожжение вдов с огромным трудом искореняла -- и, кажется, сумела искоренить -- британская колониальная власть.
Адмирал де Витт -- выдающийся голландский флотоводец и государственный деятель (XVII в.).
Всклянь -- доверху, до самых краев стакана, рюмки и т. д.
Жупел -- пылающая сера, "огнь испепеляющий".
Прощай, прощай! И ежели навек -- // Навек прощай!": в подлиннике -- незначительно измененные Байроновские строки "Fare thee well, and if for ever -- // Still for ever, fare thee well...". Образованному английскому читателю эти стихи знакомы так же хорошо, как русскому -- "Я вас любил..."
Балх -- древнеперсидский город.
Замест -- вместо.
Вельми -- очень, весьма.
Проталама -- древнегреческим новобрачным пели песнь-проталаму вечером, перед входом в опочивальню, а утром, когда супружеская чета опять выходила на люди, звучала эпиталама ("таламос" по древнегречески -- ложе). Ср.: "пролог" и "эпилог" -- "предисловие" и "послесловие".
Гиперион. Отрывок. Работа над этим произведением началась в конце сентября и прервалась 1 декабря 1818 года, когда скончался Том Китс (к этому времени были написаны две книги). В апреле 1819-го Джон Китс отказался от замысла и, вероятно, стал обдумывать "Падение Гипериона". По настоянию друзей, большой и полностью отшлифованный вступительный фрагмент напечатали в книге ""Ламия", "Изабелла", "Канун Святой Агнессы" и другие стихи" (1820 год).
Миф о низвержении всемирных владык, бессмертных титанов Уранидов, поднявшимися против них богами-олимпийцами, сыновьями Крона, -- одно из наиболее смутных сказаний в античной традиции. Действие поэмы начинается немедленно после того, как боги-олимпийцы, ведомые младшим Кроновым сыном, Зевсом, одержали победу над Уранидами.
По Гесиоду, всех Уранидов -- двенадцать, а именно: титаны Крон, Кой, Крий, Океан, Япет, Гиперион, и титаниды Рея, Фемида, Мнемозина, Тейя, Фойба и Тефида.
Книга I.
...Иксиона колесо / Остановила бы она перстом. -- Титан Иксион вожделел к сестре и супруге Зевса, олимпийской богине Гере. Поддавшись обману, Иксион овладел вместо Геры ее облачным подобием, Нефелой, которая после этого соития понесла и породила племя кентавров. Иксион же, низверженный Зевсом в Тартар, оказался прикован к огромному, пылающему, безостановочно вращающемуся колесу.
О Хаос новый! Где ты?. . -- Низложенный Крон полагает себя (или действительно считается в поэме) созидателем вселенной.
...И объяла дрожь / Троих богов мятежных--т. е., Зевса, Посейдона и Плутона, Кроновых сыновей, разделивших меж собою завоеванные владения.
Шаровидный огнь -- солнце: Гиперион -- солнечный бог.
Колюры -- астрономическое понятие, обозначающее два больших круга небесной сферы, пересекающихся под прямыми углами у полюсов.
Надир -- точка небесной сферы, противоположная зениту.
Книга II.
Рея--также Кибела; она же Матерь Богов. Супруга Крона.
Терзались Кой, и Гиг, и Бриарей...--согласно древнегреческой традиции, поверженные титаны стали узниками Тартара, глубочайшего преисподнего слоя. Согласно той же традиции, Бриарей, Гиг и упоминаемый ниже Котт вовсе не принадлежали к числу побежденных -- напротив, они были сторукими чудовищами, "гекатонхейрами", которые сначала помогли Зевсу выиграть битву с Уранидами, а впоследствии сторожили заточенных в Тартаре исполинов.
Порфирион, и Скорбий, и Тифон...-- Порфирион, так же, как и упоминаемый далее Энкелад, обычно титанами не считаются. Имя Скорбий (Dolor) несомненно придумано самим Китсом. Тифон--по Гесиоду, не-человекообразное чудовище, рожденное Геей-Землей и Тартаром.
Мнемозина -- титанида, богиня памяти, матерь девяти Муз.
Фойба -- сестра и жена титана Коя. Богиня луны. Транскрипция имени выбрана согласно книге "Мифология греков и римлян. Составил Д-р Отто Зееманн" (Москва, 1893), во избежание путаницы с Фебой-Артемидой, сестрой Аполлона-Феба и дочерью Лето (Латоны).
Камней священных, древних кельтских глыб...-- Имеется в виду общеизвестный Стонхендж, или похожее на него "друидическое святилище" подле Каслри, описываемое поэтом в послании к Тому Китсу от 29 июня 1818 г.
...Гигантский Каф -- придуманный Джоном Китсом родитель Азии. Британские комментаторы возводят имя Кафа к названию вымышленной горы из современных Китсу развлекательных "восточных" романов. Корень, видимо, тот же, что у слов "кафр" и "кафар"--т. е., "черный".
...Метал он горы во второй войне... -- вторая война: так называемая Гигантомахия. Гиганты, порожденные древними титанами, вступили в борьбу с олимпийцами. "Уже в древние времена титанов и гигантов спутали" (Я. Голосовкер, "Сказания о титанах". М., 1955. Стр. 268).
Форкий -- "Форкий Старший, древнейший морской титан, муж Пучины-Кет?, отец Горгон и Грай" (там же, стр. 275).
Опс -- римская богиня плодородия, богатой жатвы, посевов. Тождественна Рее-Кибеле.
...Бежали в обликах зверей и птиц. -- По преданию, во время Гигантомахии боги бежали с Олимпа "в обликах зверей и птиц". Некоторые из беглецов очутились на египетских землях, положив начало тамошним териоморфным культам.
...Древний Мемнон...-- Мемнон: сын утренней зари, Эос. Огромное каменное изваяние фараона Аменхтепа III, расположенное подле египетских Фив, удивленные пришельцы-эллины прозвали когда-то Мемноном, ибо статуя отчетливо стенает и вздыхает на утренней заре.
Матерь Богов -- см. Рея.
Книга III.
Киклады -- кольцеобразный эгейский архипелаг. Его геометрическим центром служит остров Делос, на котором Лето родила Феба и Артемиду.
Сестру совместно с матерью дремать... -- см. Фойба.
"Отколе ты?.." -- Джон Китс говорил Вудхаузу (Woodhouse), своему другу и биографу, что речи Аполлона "пришли, точно по волшебству", "казались чем-то врученным свыше".
"Доверься древней Власти, ветхий трон / Отринувшей..." -- Мнемозина покинула остальных титанов и стала наставницей Аполлона.
Падение Гипериона. Работать над поэмой Китс начал в середине июля 1819 года, и прервал работу примерно 21 сентября того же года -- хотя, возможно, и продолжал, по выражению британских исследователей, "ковыряться" в тексте и после этого.
Свет поэма увидела только в 1856 году, под заглавием "Другая версия Китсова "Гипериона"".
Начиная с 294-го стиха ("Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол...") возникает своеобразная "чересполосица": фрагменты, заимствованные из "Гипериона", сплошь и рядом филигранно измененные, отредактированные автором, перемежаются новыми, обширными вставками.
Эта кропотливая текстовая работа, проделанная Джоном Китсом, воспроизводится со всей доступной тщательностью в предлагаемом полном переводе "Падения Гипериона".
Песнь I.
...Мох / Усеивали райские плоды...-- ср. с описанием пиршества, приготовленного Евой для небесного гостя, Архангела Рафаила ("Потерянный Рай", кн. V).
Кора -- или Персефона, дочь Зевса и Деметры, похищенная владыкой подземного царства Аидом и сделавшаяся его супругой. Согласно мифу, на восемь месяцев в году супруг отпускает Кору погостить у матери. Тогда на землю возвращаются плодородие и тепло. Изобилья рог--атрибут богини Деметры, упоминаемый также в поэме "Ламия" (часть вторая, описание пиршества).
Иль их соткали там, где ржа и моль / Не истребляют...-- ср. Матф., VI; 19--20: "Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут; / Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкопывают и не крадут".
...Но вдруг пополз мертвящий хлад / По телу от ступней...-- ср. с подобным же описанием в поэме "Гиперион".
Иль ниспошли ползучую чуму...-- "...с одной стороны, Аполлон является борцом против всякого зла и всего нечистого... с другой стороны, древние же предания представляли его страшным богом смерти, посылающим заразы и поражающим своими далеко разящими стрелами людей и животных" ("Мифология греков и римлян". Составил Д-р Отто Зееманн. Москва, 1893. Стр. 32).
Песнь II.
"О смертный, чтобы ты уразумел..." -- ср. со словами Архангела Рафаила (("Потерянный Рай", кн. V):
"А то, что Человеку не постичь,
Я разъясню, духовное сравнив
С телесным; ведь возможно, что Земля
Лишь тень Небес, и то, что там и здесь
Вершится, больше сходства меж собой
Оказывает, чем сдается вам".
(Перевод Арк. Штейнберга).