Осенью 1988 года я первый раз в жизни покинул пределы СССР и отправился в США.

До Нью-Йорка я летел с пересадкой в Ирландии. Когда в Дублине, в аэропорту «Шэннон», пассажиры стали грузиться на самолет ирландской компании, вдруг выяснилось, что в нём не хватает мест и двенадцать человек должны на сутки остаться в Ирландии. Конечно же я попал в это число.

Представитель «Аэрофлота» сказал, что это вина ирландцев, и тут же слил. Я остался в компании соотечественников. Никто из них не говорил по-английски. Все вцепились в меня, как в спасательный круг. Нас отвезли в гостиницу ближайшего городка, и я должен был всех поселить и накормить. В Нью-Йорк я прилетел только на следующий день. Там я с удивлением увидел, что меня встречает Сергей Курёхин.

С Курёхиным мы были знакомы лет сто, но никогда не общались вдвоём — только в больших компаниях. А теперь выяснилось, что у нас много общего. Мы болтались по городу, ходили в гости, а на второй день пребывания в Нью-Йорке забрели в клуб Village Vanguard. Это была Мекка джаза. Там испокон веку играли все монстры. Меня рубил джет-лэг, и почти весь концерт я клевал носом. Но само место привело меня в восхищение: небольшой подвал, в котором не было даже гардероба, а на сцене с трудом помещался рояль и барабаны.

Чуть позже мой американский знакомый Дэвид Ширли пригласил сходить в клуб «Knitting Factory». Там выступал оркестр Питера Гордона. Место оказалось ещё меньше, чем Village Vanguard. Мы сидели за столиком прямо перед сценой. Я совершенно ошалел от звука живого оркестра. Прежде я, разумеется, никогда не бывал в музыкальных клубах. Это было совершенно новое для меня ощущение.

Время, проведенное в Нью-Йорке, сблизило нас с Курёхиным. После того как я вернулся домой, мы стали видеться каждый день. Стояла одна из последних зим Советского Союза. Было темно и холодно. Мы ходили гулять по городу, а потом шли ко мне, на улицу Восстания, пить чай. Мы мечтали: вот было бы здорово, если бы в Ленинграде был такой клуб, как Knitting Factory! Тогда мы оба понимали, что это нереально.

Весной 1989 года мне позвонил приятель. Он сказал, что один его знакомый из Вильнюса привез английскую группу и не знает, что с ней делать. Я согласился подъехать к зданию Ленинградского Дворца молодежи (ЛДМ). Там нас познакомили с группой World Domination Enterprises. С организацией был полный хаос. Меня попросили с ними поболтаться.

Первый вопрос, который мне задали музыканты, — где можно достать травы? Я никогда этим не промышлял и уже несколько лет не курил. Но конечно же эту проблему было несложно решить. Вечером я позвонил Курёхину, и мы пошли в гости к знакомым. Музыканты были очень довольны проведенным днем.

На следующий день в Большом зале ЛДМ был концерт. Народу не было вообще никого. World Domination Enterprises привезли с собой стоваттные усилители, а у гитариста вместо порожка к корпусу гитары была привинчена дверная ручка. Это был стопроцентный английский панк-рок. Я был в полном восторге от выступления. В зале не было ни одного панка, и получалось, что я (далеко не панк) был единственным человеком, который мог по достоинству все это оценить.

Через месяц мне позвонил все тот же знакомый и попросил встретить американскую группу Sonic Youth. Их была целая орава. Они приехали с женами и детьми. Поскольку пойти было совершенно некуда, мы просто гуляли по городу.

На следующее утро меня попросили съездить с ними в Дом кино. Туда должно было приехать телевидение, чтобы снять интервью. Сидя в ресторане, мы прождали телевизионщиков часа четыре. В это время дня там можно было заказать только столичный салат и бутерброды с колбасой. Половина гостей, как и я, были вегетарианцами. Я чувствовал себя крайне неловко.

На следующий день Sonic Youth выступала в том же ЛДМ. На меня концерт произвел ошеломляющее впечатление. Звучание группы было совершенно атомным. Звук был такой плотности, и они создавали такое напряжение, что меня просто вдавило в кресло. Гитаристы Тёрстон Мур и Ли Ренальдо привезли с собой по десять гитар. Они меняли их чуть ли не на каждой песне. Суть была в том, что эти гитары имели разный звук и были по-разному настроены. Но мощности аппарата было недостаточно, а народу в зале почти не было. Музыканты были очень недовольны. Ким Гордон после концерта просто плакала.

В конце лета или уже осенью Тропилло устроил рок-фестиваль журнала «Аврора» на Елагином острове. Я сел на велосипед и из любопытства решил туда съездить. К своему удивлению, я узнал, что в этот вечер должен выступать Гребенщиков. Боб совершенно выпадал из контекста фестиваля, на его выступление почти никто не обратил внимания, и я не понимаю, зачем он согласился.

Когда все отыграли, мы поехали к Бобу домой: он обещал одолжить мне немного денег на путешествие по Америке. Вскоре я уехал в Нью-Йорк, оттуда съездил в Сан-Франциско, затем в Вашингтон, а потом вернулся назад в Нью-Йорк. В каждом из этих городов я посещал музыкальные клубы. Когда я вернулся, меня уже не покидала идея фикс: почему в городе, в котором живу я, до сих пор нет таких клубов?

Мы по-прежнему часто виделись с Курёхиным. В это время актриса Вера Глаголева снимала свое первое кино в качестве режиссера. Курёхина она пригласила написать музыку. Он познакомил меня с ней и начал подстрекать в этом кино сняться. По сценарию там была роль музыканта-тусовщика, и, как считал Курёхин, я по всем параметрам на нее подходил. Меня обложили со всех сторон, и я сдался.

В одном эпизоде я должен был воссоздать атмосферу подпольного сейшена. Для этого мы выбрали помещение Театра Горошевского. Тогда они квартировали в сквоте на проспекте Чернышевского. С собой мы привезли пару комбиков и ударную установку. Я свистнул дружков, а те в свою очередь свистнули своих. Пришло человек пятьдесят — немного, но вполне достаточно для такого места.

Собственно, снять нужно было всего один эпизод. Но постепенно это переросло в настоящий джем-сейшен. По очереди играли все. Я не знаю, как там с точки зрения фильма, но меня вдохновило, что музыканты, которые давно привыкли к большим аудиториям, на самом деле соскучились по малому пространству. Я неожиданно нашёл ключ к тому, что подглядел в Knitting Factory. Клуб оказался возможен. Для этого была почва.

Весной следующего 1990 года опять приехал Гребенщиков. Он уже несколько месяцев жил то в Лондоне, то в Нью-Йорке. Он пригласил меня приехать к нему в гости. Я ничего не имел против. Лондон манил меня, как любого человека, выросшего на The Beatles, да и вообще.

Боб встретил меня в аэропорту Heathrow и отвез к себе. Он жил на Альбион-стрит прямо напротив Гайд-парка. Боб давал мне деньги на карманные расходы. Я болтался по городу. Вечерами мы брали в прокате какие-нибудь фильмы и прекрасно проводили время. При этом я не мог понять: зачем он меня пригласил? Боб просил взять с собой виолончель, и я думал, что, может быть, если у него будет настроение, мы поиграем, но этого настроения так и не возникло.

Я жил в спальном мешке на подогреваемом полу в проходной комнате. Ранним утром со второго этажа ко мне сбегали дети Боба — Марк и Василиса. Они начинали колбаситься и включали мультики. Мне приходилось вставать и браться за хозяйство. Через некоторое время от всего этого я немного устал. Дейв Стюарт из группы Eurythmics любезно предложил мне пожить на его лодке, которая стояла на Канале. Я согласился.

Не знаю, как точно называется это плавучее средство, типичная лондонская посудина, похожая на длинную квартиру на воде. Весь день мы по-прежнему проводили вместе с Бобом. Туда я ездил только ночевать. Я приезжал на велосипеде, сдвигал кожух с раскаленной за день посудины и открывал все окна. Там, вероятно, было что-то не в порядке с двигателем, и стоял такой запах солярки, что у меня было ощущение, будто я живу на бензоколонке. Только под утро, когда посудина остывала, я наконец засыпал.

Так я прожил целый месяц. За это время я сходил на концерт Дэвида Боуи, а через какое-то время — на концерт The Rolling Stones. Кроме того, нам удалось посмотреть концерт Dread Zeppelin в легендарном клубе Marquee. Вокалист был одет как Элвис Пресли и пел песни Led Zeppelin в стиле рэггей. Басист в одних плавках и с хайром по пояс стоял на таком маленьком двадцативаттном комбике. Барабанщик играл на мини-ударной установке. Смотреть на все это было до колик смешно.

Мы стояли на балконе. Первый раз я видел stage diving и наблюдал, как какой-то психопат все время очень высоко выпрыгивал и норовил вырвать шнур у гитариста. Оказавшись в легендарном клубе, который, как говорят, за двадцать пять лет совсем не изменился, я пытался представить себе, как это было в эпоху Rolling Stones. Я ностальгировал по временам, которые не застал, и я черной завистью завидовал музыкантам, которые ещё в юности имели возможность играть в таких местах. Меня интересовало абсолютно все, вплоть до того, какой там персонал, сколько человек работает и, наконец, какой там туалет?

Когда я вернулся, меня ждал удар. Почему-то, звоня домой матери, я ни разу не догадался позвонить своему брату Андрею. На следующий день после возвращения я приехал к брату домой и просто его не узнал. Он страшно похудел и очень плохо выглядел. Переполошив всех знакомых, я уговорил его лечь в больницу. Обследование подтвердило самые страшные предчувствия. К сожалению, было слишком поздно что-либо предпринимать. Брата просто выписали домой.

Я не хотел посвящать в это мать и старшего брата Алексея. Я съездил на Волковское лютеранское кладбище, где расположен наш семейный склеп. Мне надо было успеть решить все дела и получить разрешение на похороны любимого брата, который ещё был жив. Он умер в середине ноября. Прошло столько лет, но я и до сих пор не в состоянии об этом писать. Это был самый тяжёлый период моей жизни.

У меня не было работы, и я понятия не имел, чем стану заниматься дальше. По возможности, я пытался проводить время с семьей брата. Весной 1991 года в город приехал французский театр Radix. В течение месяца он давал представления во Дворце спорта «Юбилейный». Я решил сходить на представление с племянниками.

Это был фантастический минималистский спектакль с прекрасной музыкой. Народу не было вообще никого. То есть на весь Дворец спорта человек пятьдесят. Мы стояли, облокотившись прямо на сцену. Дети немного устали, но были в восторге от человека, который в течение двух часов без остановок бежал по механической беговой дорожке. Чуть позже один мой приятель познакомился с музыкантами, занятыми в спектакле, и пригласил их на совместный джем.

Провести джем решили в «Молодежном Центре» на Васильевском острове. Мне уже давно говорили об этом любопытном месте, и я решил сходить. Честно говоря, сам джем мне не очень понравился, но место… оно меня потрясло.

Всё происходило в маленьком зале на втором этаже. Выглядел он точь-в-точь как Knitting Factory. Кроме зала, там было огромное фойе, а на первом этаже работало кафе.

Я не мог поверить своим глазам. Оказывается, в городе уже есть место, о котором я мечтал, но об этом пока никто не знает.

Я спросил, как часто здесь проходят концерты. Мне ответили, что они вообще не проходят. Так, время от времени, если кто-нибудь что-нибудь придумает… Вот на день рождения Боба Марли была reggae party…

Я вышел в состоянии полной прострации.

Из старых дружков я виделся только с Курёхиным и бывшим «аквариумовским» басистом Титовичем. Из очередного турне Титович приехал на новом автомобиле. Усадив всю семью в машину, он отправился в свою деревню в Псковской области и попал в ужасную аварию. Мать Титовича погибла, а его маленький сын выжил чудом.

Переживал Титович очень сильно. Интенсивные гастроли были для него спасением. Его подруга Настя была родом из Москвы, и для того, чтобы перевестись учиться в Ленинград, ей нужна была какая-то зацепка. Жениться на ней сам Титович не мог, поскольку ещё не был разведен. Он попросил о любезности старого друга. Жениться на девушке друга было в лучших традициях «Аквариума». Я не мог ему отказать. В июне 1991 года мы с Настей сыграли свадьбу.

В загсе нам вручили талоны на еду. Мы решили устроить пышную вечеринку. В состав выданных нам «продуктовых наборов» входили дефицитная рыба и колбаса. Я (вегетарианец) есть все это не мог, но радовался за друзей. В разгар веселья мне в голову пришла идея: а почему бы не устроить джем-сейшен? Я сказал, что знаю местечко, и прямо на следующий день поехал на Васильевский остров, договариваться с «Молодежным Центром».

«Центр» располагался на углу 16-й линии и Малого проспекта. Председателя «Центра» звали Саша Кострикин. Он оказался милым человеком. Я предполагал, что надо будет платить за аренду зала, однако Саша не стал ставить никаких условий. Он просто согласился на наше предложение. Это было удивительно и приятно.

В назначенный день народ начал подтягиваться. Естественно, все было бесплатно. Пришло человек пятьдесят — шестьдесят. В основном это были ближайшие дружки и родственники музыкантов. Пока народ подтягивался, на сцене играла «Черная мама».

Полное название группы звучало так: «Кингстон-Черная-Мама-Дхарма-Бэнд». Самой «Черной мамой» была жена Димки Гусева Гуля. К тому времени она родила двоих детей и выглядела очень импозантно. Она играла на трубе, а в «кенгуренке» за спиной у неё сидел младенец. Через какое-то время Гуля улетела в Америку с обоими детьми и третьим ребёнком, который появился на свет уже в Новом Свете. По неосторожности я дал ей телефон своих друзей. Попросившись к ним переночевать, она въехала к ним на несколько месяцев и превратила их жизнь в кошмар. Чуть позже с несколькими приятелями она поселилась в каком-то нью-йоркском сквоте.

На сцене было несколько комбиков. Музыканты по очереди забирались на сцену. Постепенно собрался оркестр человек восемь. Все покатило само. Не надо было ничего придумывать — музыканты играли для себя. Все находились в прекрасном расположении духа. Так продолжалось часа три. Внизу работало кафе, и я договорился, что пиво можно заказать наверх. Все напились и остались довольны. Музыкантов пришлось просто уговаривать остановиться. Я предложил собраться ещё раз. Все были в восторге.

На следующей неделе Димка Гусев, лидер «Черной мамы», предложил сыграть блюзовый джем на Дворцовой площади. Сначала я категорически отказался, но Димке очень трудно отказать. Он свистнул своего друга с телевидения, и тот каким-то образом прикатил автобус с телевизионной аппаратурой, который они поставили прямо у Эрмитажа. Привезли барабаны и небольшой аппарат с микрофонами. Мы заиграли, собралась небольшая толпа, откуда-то подошел черный американец и запел блюз.

Когда все закончилось, я поговорил с аппаратчиками насчет, нельзя ли у них арендовать такой же комплект аппаратуры? В назначенный день аппаратчик без предварительного прозвона привез аппаратуру на Васильевский остров прямо в «Молодежный Центр». Получилось примерно то же самое, что и в первый раз, только народу пришло уже человек сто. И я подумал: а не устраивать ли подобные концерты каждую субботу?

Вообще-то помещение «Молодежного Центра» было занято огромным количеством самодеятельных театральных коллективов. Помню, прямо на сцене там стоял здоровенный бутафорский гроб с цветами. Однако хозяин «Центра» Саша Кострикин сказал, что сейчас лето, труппы разъехались и помещение пустует, так что можно. Единственное условие, которое он поставил: концерты должны заканчиваться не позже одиннадцати и мы должны убирать все помещения.

Так совершенно случайно возник клуб TaMtAm.

Предстояло подумать о том, кого пригласить в следующий раз. Приятели позвали меня в арт-кафе «Бродячая собака» на площади Искусств. В тот вечер там играли Рашид Фанин и Игорь Каим. Это был крохотный уголок, маленькая комната, но было прекрасное настроение, и нас совершенно восхитили музыканты.

После концерта я подошел к ним поблагодарить. Выяснилось, что они меня хорошо знают и рады знакомству. Я решил пригласить их выступить в нашем клубе, и сказал, чтобы они свистнули всех своих знакомых.

Фломастером я написал объявление: такого-то числа в клубе TaMtAm состоится концерт Рашида Фанина и Игоря Каима. Бумагу я повесил на дверь «Сайгона» (к тому времени «Сайгон» был давно закрыт). При этом адрес я не указывал. Я рассчитывал, что пытливые и любознательные сами найдут дорогу. «Сайгон» был местом, куда меня никто не звал, в нём не было ни удобств, ни интерьера, и нигде не было написано, что это «Сайгон», — но я ходил туда десять лет. И я решил использовать этот принцип. Надо было просто подождать, когда люди сами станут ходить в то место, которое по каким-то параметрам станет им родным.

На следующей неделе я зашел в «Центр» и стал думать, кого бы пригласить на ближайший уикенд? В эту минуту в дверях появился молодой человек, который спросил, не могут ли они выступить двумя группами, Solus Rex и «Нож для фрау Мюллер»?

Я не имел ни малейшего представления о том, что это такое, но согласился. Снова созвонился насчет аппарата и попробовал договориться с кафе, чтобы во время концерта продавать пиво у нас на втором этаже. Выяснилось, что кафе не имеет лицензии на продажу алкоголя. Хозяин «Центра» Саша Кострикин сказал, что позже он что-нибудь придумает, а пока мы сами можем купить пиво в магазине и продавать его с небольшой наценкой. Так стала вырисовываться какая-то схема.

Я не знал, сколько народу может прийти и накануне концерта купил три ящика пива… Пришло человек около ста странных молодых людей. Группа Solus Rex оказалась очень изящной. Их солистка пела на английском языке, а играли они нечто напоминавшее Cocteau Twins. Хотя, пожалуй, такая музыка требовала немного другого звука, которого мы пока добиться не могли. Но то, что было дальше, сразило меня наповал.

Ничего похожего на группу «Нож для фрау Мюллер» никогда раньше я не слышал. Это была мощнейшая и настолько причудливая по форме музыка, что я просто остолбенел. Интересно было абсолютно все: как музыканты играли, как они держались на сцене, как их принимала публика.

Вокалист включил микрофон через примочку, которая висела у него на поясе, и манипулировал голосом, сидя на корточках спиной к залу. Не имело никакого значения, есть в зале хоть кто-то, или эти люди играют просто для себя. Пришедшая с ними публика вела себя абсолютно таким же образом. Создавалось впечатление, будто все эти люди знают какую-то тайну, а я ее не знаю.

Выступление заинтриговало меня и восхитило. После концерта я, наверное, должен был подойти, завязать знакомство и как-то выразить свое отношение к увиденному. Однако подходящих слов у меня не нашлось. Мы всего лишь договорились, что группа сможет снова сыграть через месяц, и я остался убирать зал. Помочь мне вызвался барабанщик «Ножей» Лёша Микшер. Мы быстро все убрали, включили музыку и расположились прямо в зале попить чаю. Лёша остался с нами, и мы долго говорили.

Это был первый контакт с людьми, с которыми, как выяснилось, я связал себя на долгие годы.

Музыкой я начал заниматься в школьном ансамбле, а художественным руководителем этого ансамбля был Сергей Курёхин.

В советские времена каждый человек должен был иметь официальное место работы. Курёхин числился работником Дома культуры «Кировец». В его обязанности входило курировать школьные ансамбли. Раз в месяц он должен был приходить к нам в школу и объяснять подросткам музыкальную грамоту.

Помню, первый раз он пришел с синтезатором, но подключиться не смог и сел за пианино. Что-то показал, рассказал о группе «Аквариум», приглашал заходить к нему в Дом культуры. Об «Аквариуме» прежде я никогда не слышал. Заходить в Дом культуры тоже не стал. Дело в том, что моя школа находилась не в лучших отношениях с обитателями дворов, что располагались вокруг «Кировца».

Я родился в Автово. Когда-то это был дачный район екатерининских фаворитов. Потом, в 1920-х, Автово пытались превратить в образцовый город коммунистического будущего. Но к концу XX века Автово давно уже было лишь мрачным рабочим гетто.

Район был поделен на две большие половины. Та, в которой жил я, называлась Юго-Запад, а вторая, примыкающая к Дому культуры «Кировец», называлась «Форель». Что тут долго рассказывать? Это было как и везде: мы били «форелевцев» у себя во дворах, огребали, если забредали в их дворы, и иногда участвовали в масштабных битвах район на район. В 1980-х так было везде.

Парни из моего двора носили ватники, подпоясанные солдатским ремнем, и кирзовые сапоги. Чтобы зимой сапоги лучше скользили, в каблуки забивались шарики от подшипников. В школу одноклассники приносили самодельные кастеты. Думаю, что если таким ударить, то прежде всего переломаешь пальцы самому себе. Все носили в карманах цепи, прятали в рукавах железные прутья, вели бесконечные разговоры: вчера приходили «форелевцы»… надо вооружаться… скоро мы пойдем к ним… К шестнадцати годам цель для меня была ясна: из этого дурдома надо валить.

Спустя полтора десятилетия, советское время вспоминается как уютное и бесстрессовое. Но лично я в СССР стресс испытывал постоянно. Сперва я боялся идти в школу, потом — в армию. Я вообще не хотел никуда идти: мне хотелось всего лишь иметь дом. Место, где можно пересидеть, где все будет спокойно. Чтобы мир остался за стенами, а дома чтобы все было хорошо. Тогда мне казалось, что это возможно. Закончив школу, я очень быстро женился, переехал в другой район и впервые почувствовал себя по-настоящему счастливым.

В те годы пойти подросткам было некуда и заняться нечем. Это была действительно большая проблема. Алкоголь в магазинах продавался с 14–00 до 19–00. В магазинах стояли огромные толпы. Купить было невозможно, но в каждом микрорайоне обязательно имелась квартира, где алкоголь продавали в любое время суток. Купив у барыг, мы с приятелями шли в парадную, а если было тепло, то на детскую площадку. Напивались, блевали и шли по домам.

Еще хуже обстояли дела насчет встретиться с девушкой. Свободных квартир ни у кого не было. Одноклассники уезжали на дачу или отправлялись в поход. У нас с моей будущей женой все было проще. Ее родители возвращались с работы в шесть. Так что вместо школы я с самого утра приходил к ней, и до шести вечера вся квартира была в нашем полном распоряжении.

Будущую жену звали Наташа. Сперва она училась в соседней школе, а потом ее перевели в нашу. Она была немного младше меня. Наташина мама меня терпеть не могла. Если я не успевал свалить до ее прихода, мама сильно расстраивалась. В конце концов у Наташи вышла большая ссора с родителями. Она заявила, что больше не может с ними жить, и сбежала к бабушке, а я сбежал вместе с ней.

Бабушка была женой крупного коммуниста. Квартира у нее была что надо! Нас с Наташей поселили в бывшем дедушкином кабинете. Трогать там ничего не разрешалось. Выглядело это как мемориальный музей партийного функционера советских времен, или даже не как музей, а будто дедушка на секунду вышел, но сейчас вернется и застукает нас прямо в постели.

Правда, оставлять меня ночевать бабушка очень долго не разрешала.

— Вот распишитесь, — говорила она, — тогда сколько влезет! А так — нет.

И Наташа предложила мне оформить отношения. Ей было приблизительно 18, а я был на два года старше.

С будущей женой я познакомился в школе и с первым фронтменом группы «Нож для фрау Мюллер» Тимой Земляникиным — тоже. Семья у Тимы была малообеспеченная. Главное, что его интересовало, — перекусить. Он заходил ко мне в гости и сразу бежал на кухню: съедал все, до чего мог дотянуться, лез в холодильник, пальцами ловил что-то в кастрюлях.

Мне он казался забавным. У меня с семьей все было в порядке. От голода в детстве я не страдал. Тима же едой был озабочен всегда. Даже когда мы просто гуляли, он постоянно предлагал найти пустую бутылку, сдать ее, купить рогалик и съесть.

Еще одним нашим приятелем был молчаливый парень Кузик. Он постоянно ходил за Тимой и молчал. Тихонечко приходил к нам на репетиции, садился где-нибудь у дверей и никогда не произносил ни единого слова.

В самом первом составе группы я играл на барабанах. Потом постепенно освоил гитару, затем и бас-гитару. Тима же играть не умел ни на чем, и вообще был туповат. Но мне тогда очень хотелось, чтобы и он тоже участвовал в группе. Тима был колоритный, однако найти ему применение я не мог.

В конце 1980-х очень популярен был перестроечный фильм «Взломщик». Одну из ролей там сыграл шоумен группы «АукцЫон» Олег Гаркуша. Насмотревшись этого фильма, мы решили, что пусть Тима тоже будет нашим шоуменом. Самое обидное, что даже это Тиме оказалось не по плечу: нормально танцевать Тима тоже не мог.

Черт с ним, решил я, и Тима стал петь. Звучало это ужасно. Позже мы записали пару роликов, которые иногда крутили по телевизору, и над Тиминым вокалом телезрители хохотали до слез. В ноты Тима не попадал никогда. Однако иногда, впадая в свой персональный транс, он начинал издавать причудливые звуки, рычать и захлебываться. В эти минуты он не очень вываливался из того, что делали остальные. Так что постепенно от членораздельных текстов мы отказались и решили, что пусть Тима делает что хочет.

Наш басист сильно увлекался опиатами. Сперва это казалось круто: в группе есть реальный внутривенный торчок. Но потом его прострация всех достала. На репетиции приходить он перестал. Вместо него мы взяли молчаливого Кузика. На басу играть он не умел, зато и опиаты не употреблял.

Последним, четвертым членом группы стал Леша Микшер, который сейчас играет в группе «Ленинград» на перкуссии. Леша не тупо лупил по барабанам, как остальные панки, а играл почти джаз. Нас было четверо, и знакомы мы были с самого детства. Какое-то время казалось, будто мы так и станем играть все вместе до самой старости. У нас был собственный звук и определенный месседж: джазовый барабанщик… не вполне адекватный Тимка Земляникин. Можно было начинать выступать.

Первый раз под названием «Нож для фрау Мюллер» мы выступили в 1991 году. Илья Бортнюк тогда устраивал в Ленинградском Дворце молодежи первый в стране панк-фестиваль. Мы отыграли, и всем понравилось. Но что делать дальше, никто не понимал.

К тому времени от ленинградского «Рок-клуба» уже ничего не осталось. С выступлениями было тяжело. Сейчас в городе открыта куча клубов, и каждый вечер кто-то выступает. А пятнадцать лет назад о редких сейшенах узнавали из слухов, тут же бросались обзванивать приятелей, долго готовились и съезжались на концерты со всего города.

О том, что где-то на Васильевском острове Сева Гаккель нашел новую площадку, мне рассказал Леша Микшер.

— Поехали к нему! — кричал он. — Там можно выступить!

Когда мы приехали первый раз, никакого клуба еще и в помине не было. Выглядело это как провинциальная филармония: сцена, партер, а в партере — красные кресла. То есть люди приходили, рассаживались и сидя наслаждались музыкой. Звука тоже почти никакого не было: практически акустика.

Первое выступление в TaMtAm’е прошло с аншлагом. Нас звали сыграть еще. Когда мы пришли второй раз, красных кресел уже не было. Вдоль стен выжили редкие кушеточки, а центр зала теперь был расчищен для танцев. Впрочем, кушеточки простояли тоже недолго.

Спустя еще полгода в TaMtAm’е уже шли жесткие сайкобилли-вечеринки и панк-концерты. Интерьер становился все более диким. Под конец это была просто пустая комната с обугленными стенами, а чтобы люди не могли запрыгивать на сцену, зал был перегорожен металлической балкой, протянутой на уровне груди.

Я наконец-то жил отдельно от родителей. У меня была группа, жена и собственный дом. Правда, у меня совсем не было денег, но я этого и не замечал. А вот жена замечала…

Как-то она пришла домой с подружкой. Девушку звали Лена. Раньше она тоже училась в нашей школе.

— Ах! — говорила жена. — В кошельке у Лены столько денег!

— Да ладно, — не верил я. — Откуда у нее, интересно, деньги?

— Представляешь, — жена делала круглые глаза, — Лена занимается проституцией! Не каждый день, не профессионально, а просто когда ей нужны деньги. Едет — и занимается!

— Проституцией?

— Да! Да! Представляешь, как это здорово? У нее все получается! А где бы, Олег, нам с тобой взять денег?

Чем дальше, тем чаще она заводила эти разговоры. Было видно, что Наташу просто тащит в ту сторону. А денег действительно не было. И я не стал ей мешать. Просто сказал: ладно. Чего от подружек-то отстаешь?

Это было последнее лето СССР. Магазины стояли пустыми, все было по талонам, а по телевизору показывали бесконечные митинги и первые заказные убийства. В августе 1991-го мы с женой уехали позагорать на море, сфотографировались там на пляже, а когда пришли забирать карточки, фотограф сказал, что снимки не отдаст. Из-за вчерашних событий он сильно нервничал, у него тряслись руки и фотографии он запорол.

Я тогда не понял: из-за каких вчерашних событий? Мы вернулись в Ленинград и только тут узнали о путче и ГКЧП. Приятели были сильно напуганы: у всех дома лежали здоровенные пакеты с марихуаной, и никто нигде не работал. Но лично я толком испугаться не успел: путч подавили, Ельцин стал президентом, и оказалось, что пакеты можно не перепрятывать, а на работу не устраиваться… Начинались 1990-е.

Это десятилетие лично для меня стало одним сплошным передозом Пи-Си-Пи. То, что Америка пережила в 1960-е, у нас случилось в 1990-х. Для страны начиналась психоделическая революция.

В советское время наркотиков, понятно, не было. А когда они появились, то сперва наркоманы делились на любителей амфетаминов («белушников») и любителей опиатов («чернушников»).

Любители «черного» мне категорически не нравились. Это очень определенные люди. Ткнуть ножом для них — дело обыденное, а уж врут «чернушники» даже когда говорят «Привет!». Опиаты — продукт природный и довольно быстро портится. Если ты сварил раствор, то использовать его нужно в течение суток. Все вокруг находились в постоянном поиске: кто-то сварил и хотел срочно продать, кто-то, наоборот, искал, где бы купить. Все были озабочены, созванивались, узнавали, кто и что сварил, искали, покупали и в основном пытались не заплатить.

«Белушники» тогда торчали на «винте». Раствор они выпаривали не из опия, а из продающихся в аптеке лекарств. Но только до тех пор, пока в городе не появился Пи-Си-Пи.

В Штатах этот препарат называется angel dust — «ангельская пыль». У нас люди довольно долго считали, что это и есть легендарный LSD. Говорят, Пи-Си-Пи случайно сгенерировали какие-то петербургские химики-умельцы. Они наделали огромное количество этого препарата и первое время раздавали его всем вокруг совершенно бесплатно.

Пи-Си-Пи принимали везде. Мода была повальной. Мозг от этой штуки сворачивался вообще набекрень, хотя для здоровья она в принципе не вредна. Химики выпускали его в безумно концентрированном виде и безо всякой очистки. Разумеется, люди травились. Но даже при самом тяжелом отравлении смертельных случаев не было. Люди пытались сигануть из окна четырнадцатого этажа, но те, кто выживал, всё равно опять принимали Пи-Си-Пи.

В свой жизни я перепробовал огромное количество наркотиков. Но ни в какое сравнение с Пи-Си-Пи они не идут. Все остальное — это либо просто дурман, либо то же самое, только хуже. В середине 1990-х я верил, что смогу принимать этот прекрасный препарат всю жизнь, что моя молодость никогда не кончится. Тогда я еще не знал, что у всего этого есть и оборотная сторона: флешбэки и прочие гнусные психоделические эффекты, которые отравят жизнь целому поколению.

Когда милиция наконец разобралась, что происходит, то прессинг начался очень жесткий. Индустрию Пи-Си-Пи выкорчевали тогда под корень. Приблизительно в 1996-м химиков-умельцев по одному переловили и отправили в тюрьму. Меня как-то тоже арестовали и отвезли в отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Они вверх дном переворошили квартиру моей мамы, а мне говорили, что бить будут до тех пор, пока я не сдам всех поставщиков, и на всю жизнь посадят в самую жуткую тюрьму страны.

Мы играли достаточно жесткую альтернативную музыку. На какой-то громкий успех никто из нас не рассчитывал. Но после первых концертов в TaMtAm’е группа «Нож для фрау Мюллер» очень быстро превратилась в звезду первой величины. Для нас это было неожиданностью.

Как-то после концерта ко мне подошел чокнутый с виду парень, который сказал, что собирается снимать про нас большой фильм. Я посмотрел на него и подумал: «Ну и дебил!» Как ни странно, фильм он действительно снял. Парня звали Костя Мурзенко[1]. Потом у группы появился собственный менеджер. Он сделал нам тур по Германии. Это был мой первый выезд за границу. Мы съездили, отыграли, вернулись и еще раз выступили в TaMtAm’е. Было ощущение, что еще чуть-чуть — и мы покорим мир.

Тот год стал для нас пиком. После Германии мы записали первый полноценный альбом. Из Москвы тогда приехали модные промоутеры, которые заявили, что готовы заниматься этим диском. Вообще-то изначально они собирались раскручивать группу Tequilla Jazzz, но, разобравшись в ситуации поняли, что Tequilla Jazzz — зануды, а выпускать нужно молодых и прогрессивных. Самыми прогрессивными из молодых были мы — группа «Нож для фрау Мюллер».

В начале 1990-х не существовало ни глянцевых изданий, ни музыкального телевидения, ни нормальной музыкальной прессы. Все что было — это парочка самиздатовских журнальчиков и единственная передача об альтернативной музыке на телеканале РТР. Одна такая передача была целиком посвящена нам, а журнальчики писали о группе и вообще в каждом номере. Мне казалось, что так и должно быть, а дальше все будет еще круче.

В детстве я воспринимал дом как место, куда мир не сможет запустить свои мерзкие щупальца. Но теперь самое жуткое творилось как раз там, где я надеялся отсидеться.

Окончательно с Наташей мы расстались через три года после свадьбы. А до этого меня окружал кошмар. Ее подружка Лена, которая первая подкинула идею насчет проституции, теперь жила у нас дома. Две проститутки и я — выглядело это как реальный притон. Иногда по ночам к нам приезжали какие-то криминальные типы. Меня они воспринимали как фирму-конкурента.

Проституцией моя жена занималась в гостинице «Прибалтийская». Она приходила домой в четыре часа утра и рассказывала: сегодня все происходило вот так и вот так… Я сделала ему то-то и то-то… А потом мы поехали в тако-о-ое крутое место!.. Из всего, что могло со мной случиться, это был самый худший вариант.

Не верилось, что все это происходит именно со мной. «Как же так, — переживал я. — Ведь мы только-только поженились». Зато в семье наконец появились деньги. Мы с женой стали регулярно ездить на море. На $100 в Крыму тогда можно было жить лучше, чем сегодня на $10 000 на Гавайях. И жил я по-прежнему не с родителями, а у Наташиной бабушки. Какие-то плюсы в ситуации, безусловно, были.

Спустя еще год Наташа решила пойти на повышение. Проституция — это ведь действительно тяжелая работа. Теперь Наташа хотела быть стриптизеркой.

При «Прибалтийской» открылся небольшой клуб. Хозяином там был Феоктистов — один из первых легендарных ленинградских бандитов. Вскоре его посадили в тюрьму и клуб перешел к Косте Могиле. Тогда Могила был на пике могущества. Он каждый вечер приходил посмотреть на голых девок, а вокруг выстраивались его охранники.

Наташа восторженно описывала мне этих крутых ребят: их дорогие автомобили… их первые в городе мобильные телефоны… длиннополые черные пальто… Кончилось тем, что с одним из охранников Кости Могилы у Наташи возник роман. Дома бывать она почти перестала. Я остался жить вдвоем с бабушкой. Та без конца говорила, какая сложная у внучки работа и как Наташа там устает. Я медленно сходил с ума.

Еще через какое-то время Наташа предложила мне серьезно поговорить.

— Хватит, Олег. Надо поставить точки над «i». Мы с Володей хотим жить вместе, а ты нам мешаешь.

— Хотите — живите, — ответил я. — Но от бабушки я никуда не поеду. Я здесь уже привык.

Они махнули рукой и сняли себе квартиру. Мне Наташа иногда закидывала денег и сигарет. Каждый раз она спрашивала, какого черта должна жить в съемной квартире, если у нее есть собственная? Я стоял до последнего, орал, что съезжать не собираюсь и ложиться в постель им придется у меня на глазах.

Я злился и, наверное, все еще ее любил. Кончилось тем, что Наташин жених просто врезал в дверь новые замки и я оказался на улице.

Первые наркотики… и страна менялась… все чувствовали, что мы живем в совершенно особое время, и разгонялись как можно быстрее. Группы словно соревновались: а вот кто самая быстрая команда на свете? Все стремились играть быстрее… и еще быстрее… фантастически быстро… Скорости достигались просто бешеные. Если сейчас все это слушать, то не понятно даже, где кончается одна песня и начинается другая.

Мне хотелось сжать время… и мы его сжали… Но нравилось это не всем. Мои музыканты ныли:

— Олег! Может, помедленнее? Куда ты гонишь?

Я стоял как скала. Затормаживать никому не разрешал:

— Ни в коем случае! Мы должны играть еще быстрее!

К тому времени Леша Микшер играл уже не только у нас, а еще в десяти группах. Причем у некоторых дела шли намного лучше, чем у «Нож для фрау Мюллер». Микшер первый заявил, что больше не хочет играть настолько сумасшедшую музыку. Он ушел из группы, а вслед за ним ушел Тима Земляникин. Микшер после этого стал играть в группе Markscheider Kunst, а Тима начал выступать в TaMtAm’е сольно, в стиле Марка Стюарта. Он приходил с магнитофоном, включался и начинал рычать. Выглядело это довольно дико — но только не для TaMtAm’а! Этот клуб пребывал уже в такой фазе, что там нормальным было вообще все.

Смотреть на этих двоих мне было гадко. На свою собственную жизнь смотреть было тоже гадко. На все на свете смотреть было очень-очень гадко. Мои отношения с людьми стремительно мутировали. И отношение к происходящему тоже мутировало. Зато именно тогда до меня наконец дошло, что все это очень модно: я — торгую наркотиками, жена — проститутка. Почему нет?

Домой к родителям возвращаться было глупо. В квартиру Наташиной бабушки мне было не попасть. Наташин жених снял мне квартиру где-то в конце проспекта Ветеранов. Я прожил там два месяца, а потом квартиру пришлось бросить. Мне было не по карману не только оплачивать съемное жилье, но даже покупать себе еду и наркотики. Раньше я был довольно состоятельный и у меня была Наташина квартира, где можно было потусоваться. Теперь всем вокруг я стал обузой: постоянно заходил и спрашивал, нельзя ли у них переночевать? Хуже быть уже просто не могло.

А на дворе стояли самые жесткие времена: сваренные из бронированной стали кооперативные ларьки, толпы бандитов, грабящих все, что движется, нищие люди на улицах. Гитарная музыка была на хер никому не нужна. Музыкальные клубы один за другим закрывались. Группы одна за другой разваливались. От моей собственной группы остались только я и наш басист Кузик.

Нового вокалиста мы так и не нашли. На одном или двух концертах петь вместо Тимы пробовал я. Это было бессмысленно. Мы с Кузиком просыпались к обеду, вместо репетиций принимали галлюциногенные грибы и садились смотреть MTV. Целыми днями мы смотрели телевизор и мечтали:

— Вот-вот! Скоро и мы тоже!

Жена прекратила со мной всякие отношения. Денег взять было негде. Жить тоже было негде, и я стал жить у Кузика: его родители часто уезжали на дачу.

Кузик был девственником. А поскольку у него дома постоянно происходили какие-то дикие вещи и толкалась куча народу, то изменить это дело Кузику не светило. Из Москвы часто приезжал мой приятель Олег Костров. Он в тот момент начитался Уильяма Берроуза и предлагал Кузику гомосексуальные отношения. Кузик делал круглые глаза и мотал головой.

Наркотики, девственность, вокруг куча народу, группа, которая развалилась… От всего этого у Кузика ехала крыша. Он все глубже погружался в кризис. Он твердил, что девушка ему просто необходима, но никакой девушки не было, и взять ее было негде.

В итоге Кузик заявил, что так больше невозможно, хватит, он хочет, чтобы я ушел, и вообще — ему нужен нормальный дом, а не то что творится. Он хочет иметь дом — место, где все будет нормально. Пусть мир останется снаружи, а дома пусть все будет хорошо. Тогда он еще верил, что это возможно.

Он выгнал меня, и мы перестали общаться. Правда, потом Кузик позвонил и стал просить:

— Олег! Приезжай! У меня такая депрессия…

Я приехал и обнаружил, что Кузик под грибами — в полном космосе. Он сказал, что разбил зеркало. В коридоре у него висело здоровенное зеркало, и Кузик долбанул по нему молотком.

— Зря ты это сделал, — сказал я.

Кузик объяснял, что это необходимо было сделать. Разбив зеркало, он разбил свою хандру, свое заторможенное состояние и избавился от прошлого, и теперь его жизнь круто изменится.

— Бить зеркало, — сказал я, — это к смерти.

Кузик был очень тихий и невзрачный парень. Но тут у него в жизни что-то щелкнуло. Он собрал собственную группу, дал с ней концерт в TaMtAm’е и прямо во время концерта познакомился с девушкой Владой. На тот момент она была женой парня, у которого сейчас в городе сеть магазинов молодёжной одежды.

Кузик познакомился с ней, лишился невинности, обрадовался и решил, будто его жизнь теперь действительно изменится к лучшему. Влада предложила ему переезжать к ней на станцию метро «Пионерская». Теперь у него наконец-то появился собственный дом.

Он добился всего, чего хотел. Было бы интересно понаблюдать, как у него все сложится дальше. Но на самом деле дальше ничего и не было.

В новом доме Кузик прожил месяц. Однажды Влада ждала его с репетиции. Выглянула в окно и увидела, что Кузик заходит в парадную. Он зашел и давно должен был подняться в квартиру, но звонка в дверь все не было. Влада вышла на лестницу, спустилась на пару пролетов вниз и нашла Кузика. Он лежал мертвый с дыркой от ножа в груди.

Очень профессионально и совершенно непонятно, за что.

Ясно, что это не было просто: «Дай закурить! Ах, у тебя не сигареты, а папиросы? На тебе ножом в сердце!» Ясно, что его ждали и собирались именно убить. Но кому был нужен этот прибитый парень?

Мы с остальными участниками группы встретились и обсудили произошедшее. Я предположил, что, скорее всего, Кузика перепутали с предыдущим Владиным бойфрендом. Тот сидел в тюрьме и должен был всем вокруг большие деньги. Микшер сказал, что в любом случае из нас четверых Кузик всех переплюнул. А Тима сказал: «Эх, где бы достать наркотиков» — и даже на кладбище не поехал.

К тому времени Тима был конченый полинаркоман. Он употреблял вообще всё: любые таблетки, любые инъекции, все препараты, до которых мог дотянуться. Адекватным он оставался от силы две минуты, после того как проснется.

Его музыкальная карьера давно закончилась. Ничего, кроме наркотиков, его больше не интересовало. Через какое-то время у Тимы убили папу, и родственники принялись пилить папину жилплощадь. Тиме досталась комната в коммуналке, но очень быстро он продал и ее. Ходили слухи, что на все деньги он вроде бы купил себе дом в Польше, хотя лично я думаю, что бабки он просто проторчал.

Ниже Тиме было уже не упасть. Он вел жизнь, которая ужаснула бы самых грязных бродяг. Полный край: гниющие руки, ни копейки денег, зависимость от всех на свете наркотиков… А потом он вдруг обнаружился в церкви. Шесть часов от города на машине — какой-то одинокий монастырь в лесу.

Жизнь так устроена, что в конце концов каждый получает то, что хочет. Я играю музыку, и за это мне платят неплохие деньги. Тима Земляникин отрастил бороду и ушел в монастырь. А моя бывшая жена живет в Мексике. В Петербург она теперь приезжает, только чтобы навестить маму.

Недавно мы встречались. Мне показалось, что Наташа деградировала и, в отличие от меня, здорово постарела. Болтать нам было особенно не о чем. Наташа рассказывала, что до меня виделась с подружкой Леной — той, которая в свое время надоумила ее заниматься проституцией. Оказалось, эта Лена тоже уже лет восемь как живет в каком-то монастыре. Вроде бы даже звонит там в колокола.

Сперва Тима, потом эта Лена. Интересно, да? Зачем они все туда приходят? По уши изваляются в грязи, перепробуют все самое омерзительное, что только есть в мире, — а потом вдруг оказываются в церкви.

Зачем? Неужели они и до сих пор надеются найти место, в котором все и всегда будет хорошо?

Сейчас у меня выходит новый альбом. В качестве промо-акции журнал Rolling Stone мне предлагал собрать всех, кто уцелел от первого состава «Ножа для фрау Мюллер». Наш менеджер созванивался с Тимой. Он в курсе наших пластинок, вроде бы даже купил их все. Но встречаться не захотел, сказал, что для него это дело прошлое. Говорят, он принял у себя в церкви какой-то сан и теперь носит смешное церковное имя, типа «отец Афиноген».

Увидеть Тиму я бы, может, и хотел. Но разговаривать с бородатым человеком по имени Афиноген мне не о чем. У каждого из нас своя жизнь. Я играю музыку и получаю за это адекватные деньги. А Тима отгородился от мира церковными стенами и думает, что теперь у него все хорошо… Он сидит у себя в лесу и думает, что нашел место, где можно пересидеть… Где все всегда будет спокойно…

Рок-н-ролл никогда особенно меня не интересовал. В детстве я учился в музыкальной школе, а потом поступил в музыкальное училище имени Римского-Корсакова. Музыканты главных городских рок-н-рольных команд учились либо вместе со мной, либо где-нибудь в параллельных потоках. Было бы странно, если бы этих ребят я воспринимал как звезд, не правда ли?

У себя в училище я довольно часто встречал Севу Гаккеля с виолончелью. Тогда Сева еще играл с группой «Аквариум» и мои одноклассники относились к нему как к богу. Все вокруг только и говорили, что о группах «Кино», «Аквариум» и русском роке. Но сам я на большом рок-концерте побывал всего один раз. Это была группа «Алиса», и единственное, что я помню из выступления, — на саксофоне там играл парень, которого я постоянно встречал у себя в училище.

Ни в «Рок-клуб», ни позже в клуб TaMtAm я не ходил. В конце 1980-х меня интересовали совсем другие места. Все свободное время проводил в кафе ЛДМ — Ленинградского Дворца молодежи.

Первый раз во Дворец молодежи меня привел приятель. Был май — самое начало белых ночей. Мне было пятнадцать лет. Я рос довольно домашним мальчиком. И то, что я увидел в ЛДМ, меня поразило.

Официально все это называлось «Вечерами отдыха»: начало в восемь, отбой в 23–00. Никакой ночной жизни в Ленинграде тогда не существовало. На пятимиллионный мегаполис имелась от силы дюжина дискотек. ЛДМовская входила в тройку лучших. Над барной стойкой там висели мониторы. На экране крутились первые эмтивишные видеоклипы. Было приятно обнаружить, что вокруг тебя сидят парни, одетые в такие же джинсы и такие же кроссовки, как европейские рок-идолы.

После школы я шел домой и думал только об одном: скорей бы вечер. Приходить в ЛДМ было принято часам к шести. А потом выяснилось, что приезжать можно и к пяти… и к четырем… спустя еще полгода я приезжал туда сразу же после школы.

В ЛДМ ходило много детей из хороших семей — фарцовщики, дочки артистов, сыновья советских богатеев. Кто-то что-то покупал, кто-то что-то продавал. Больших денег никто не зарабатывал, но и откровенно нищих не было. До начала эпохи бандитизма, когда все кидали всех, оставалось еще десятилетие.

В этой компании носили одежду, которую прежде ты видел только в кино… И какие-то разговоры, о которых раньше ты читал только в иностранных детективах… Там был сленг, который сразу показывал, к какой социальной прослойке ты принадлежишь. Фарцовщики таскали с собой целые рюкзаки модной одежды. Свой бизнес они делали там же, где и развлекались. В ЛДМовской гостинице жили иностранцы. Американцы и скандинавы спускались в кафе, а в кафе сидели мы. Школу я закончил, абсолютно не зная английского языка, но теперь мне хотелось болтать с иностранными девчонками, и ради этого язык я выучил достаточно быстро.

Образование в этой тусовке ценилось не особенно. Некоторые люди учились, но большинство занималось совсем другими вещами. Мы прекрасно понимали, что большинству из нас в этой стране не жить. Так, кстати, и вышло. Я много езжу по миру и, куда бы ни приезжал, — обязательно встречаю людей, с которыми двадцать лет назад общался в кафе Ленинградского Дворца молодежи.

Несколько лет подряд ЛДМ принадлежал только нашей компании. Мы проводили там столько времени, что давно привыкли считать это место полностью своим. Однако в начале 1990-х в зале Дворца стали проводиться не дискотеки, а концерты. В этих случаях тусовку выгоняли в фойе и заставляли покупать дорогие билеты. Это воспринималось как наезд, и мы пробовали протестовать. Но концерты проводились чем дальше, тем чаще.

В 1991-м в Ленинградском Дворце молодежи я решил провести «Первый фестиваль независимой музыки». Это была полнейшая авантюра.

Гитарист Олег Малыш Дзятко свел меня с директором своей группы. Этот директор появился на горизонте довольно случайно. С Олегом он познакомился, лежа на соседних койках в больнице. Точно не помню, но вроде бы они вместе косили армию. С первого взгляда было ясно: в музыке парень не понимает вообще ни хрена. Зато он умудрился найти для нашего фестиваля денег.

Надо понимать: происходило все это еще в СССР. Даже значение слова «спонсор» было известно тогда не всем. Тем не менее парень нашел людей, которые выделили бюджет в размере, равном стоимости двух новых автомобилей. На эти деньги во Дворце молодежи мы и провели свой фестиваль: два дня выступлений… двадцать пять групп… несколько тысяч зрителей. Между прочим, именно там состоялось самое первое выступление группы «Нож для фрау Мюллер».

А за полтора года до этого я демобилизовался из армии.

Служил я в Карелии. От Петербурга это всего 240 километров. Время от времени мне даже удавалось заскочить домой. Как-то начальник гарнизона отправил меня во вполне официальную командировку с целью покупки для его жены стиральной машины. В городе я тогда провел три дня, и за это время приятели успели переписать мне на кассеты кучу модной музыки.

Доставать современную музыку в агонизирующем Советском Союзе было сложно. Интернет еще не существовал. Ближайший к Ленинграду мьюзик-шоп находился в Хельсинки. Единственный способ послушать что-то новое: кто-то должен был привезти из Европы пластинку.

Каждая поездка за границу носила тогда просветительский характер. Одним из первых пластинки в Ленинград стал привозить парень, который тогда пел в модной группе «Дурное влияние», а потом эмигрировал в Англию. Много музыки привозили Сергей Курёхин и братья Сологубы из группы «Странные игры». Слушать все это я стал еще до армии, а к двадцати годам уже понимал: единственное, что интересует меня в жизни, это музыка.

После школы я поступил в Кораблестроительный институт. Демобилизовавшись, я попробовал восстановиться, но теперь вокруг была совсем другая страна. Ни о каком кораблестроении не могло быть и речи. Для начала я перевелся в Институт киноинженеров. Впрочем, до учебы ли было мне в те годы? Вместо лекций я бегал по городу, договаривался встретиться, обменивался дисками, переписывал с пластинок на кассеты… Новая виниловая пластинка Bauhaus или Depeche Mode — продажной цены такая вещь просто не имела. В городе было всего несколько счастливых обладателей таких дисков, а в Москве о подобных вещах тогда даже не слышали.

Сейчас понять все это уже довольно сложно. Но тогда я воспринимал музыку как откровение. После института я стал делать на Ленинградском радио собственную музыкальную передачу. В голодном и замерзающем СССР я рассказывал людям о независимой английской сцене, о группе Dead Can Dance и о Нике Кейве.

Первые несколько моих программ были посвящены британским исполнителям. Потом руки дошли и до молодых русских групп: «Дурное влияние», «Игры», «Петля Нестерова»… С некоторыми музыкантами я уже был знаком. Делая программу, познакомился еще с несколькими… потом еще с несколькими… потом со всеми.

Самой интересной панк-группой в городе на тот момент были «Пупсы». Играть эти парни почти не умели, но с первых аккордов зал каждый раз вставал на уши. Это было что-то невообразимое! В 1991-м я решил попробовать себя в роли их директора и для начала свозить «Пупсов» на гастроли в Германию.

Сказать, что это было сложно, — ничего не сказать. Оформить загранпаспорт, получить разрешение на выезд из страны — все это тогда было дико трудно. А для парней типа «Пупсов» — и вообще нереально. Для выезда из страны в те годы человек должен был представить справку о том, что последние пять лет он проработал на одном месте. Эти парни не проработали в жизни вообще ни единого дня, да и выглядели так, что чиновники сразу покрывались испариной.

Я пришел в Смольный, встретился с председателем Комитета по международным связям и попробовал объяснить, что «Пупсы» — супергруппа. Им обязательно надо ехать. И вы знаете — он поверил мне на слово. Нам были выданы загранпаспорта и разрешено выехать из СССР. Мы отправились в Берлин.

Только что рухнула Стена. Берлин был главным городом мира. По улицам круглосуточно бродили толпы народу. Атмосфера была потрясающая. Гастроли длились три недели. Группа отыграла множество концертов. Как-то мы выступили на площадке, на которой перед нами выступал Ник Кейв. Это был реальный триумф русского панк-рока. Но в результате музыкантов зазвездило так, что через полгода группа просто развалилась.

Барабанщик «Пупсов» Саша Дусер ушел в группу Tequilla-Jazzz. Басист вообще забросил музыку. А гитарист вскоре сел в тюрьму и провел там то ли девять, то ли десять лет. После этих гастролей, весной 1991-го, я провел во Дворце молодежи свой первый фестиваль, а к осени того же года в помещении «Молодежного Центра» на Васильевском острове появился клуб TaMtAm.

У меня в паспорте все еще стояло разрешение на выезд из СССР. Один знакомый предложил использовать это разрешение и на три дня съездить в Будапешт. Он просил выполнить его поручение, а взамен оплачивал все дорожные расходы. Грех было отказываться, и я уехал.

В клубе мы заранее договорились, что в первую неделю после моего возвращения играть будет панк-группа «Пупсы» и немцы Hordy-Tordy. TaMtAm понемногу приобретал конкретные очертания.

Будапешт поразил меня своей красотой, а цвет Дуная оказался вовсе не голубым, а мутным, как кофе из советской кофеварки. Поезд, на котором я возвращался, остановился в нескольких километрах от Петербурга и простоял посреди чистого поля три часа. Нехорошее предчувствие подтвердилось сразу же, едва я добрался до дому: 19 августа 1991 года в стране произошел военный переворот.

Это было совершенно некстати. Не хотелось сворачивать то, что я только-только затеял. Но, по счастью, все обошлось. Ближайший концерт пришлось перенести из-за объявленного в стране траура. Зато уже в следующую субботу «Восточный синдром» отыграл при невиданном скоплении народу.

У нас не было ни опыта, ни команды. Однако дела как-то продвигались. Группы записывались на выступления, концерты начали проходить регулярно.

Никакого представления о том, что за музыка сегодня будет звучать, я не имел. Мне не хотелось повторять опыт «Рок-клуба» со всеми его комиссиями и прослушиваниями, но несколько групп были абсолютно бездарны. На их выступления приходила вялая кучка родственников и одноклассников. Так продолжаться не могло. Нужно было требовать демозаписи.

Основной критерий был прост: это не должно быть похоже на русский рок. Необязательно, чтобы это нравилось лично мне. Не важно, на каком языке они будут петь. Лишь бы не было умных текстов под вялый аккомпанемент, и лишь бы не было тяжелого металла с бессмысленными запилами.

СССР развалился, но механизмы разрушенной системы по-прежнему работали. Концертные организации и областные филармонии мгновенно перестроились и стали рубить деньги на новом материале. Теперь шанс выступить на больших площадках оставался лишь у нескольких рок-клубовских групп с громкими названиями. И любое выступление моментально превращалось в акцию. Меня тошнило от позы, которую приняли рок-музыканты. Им казалось, будто СССР пал от грохота их гитар и теперь весь мир принадлежит им одним. Свою игру они восприняли очень всерьез, хотя со стороны-то любой понимал: они ее уже проиграли.

Не бывает плохой и хорошей системы — система всегда одна. Никакой разницы между умершим социализмом и строящимся капитализмом не было. Быстро выяснилось, что весь андеграунд предыдущей эпохи носил чисто экономический характер. Как только стало можно, музыканты тут же превратились в «профессионалов». Для кого-то обстоятельства сложились благоприятно, и они автоматически перешли в разряд супергрупп. Для кого-то не сложились, и они вынуждены были довольствоваться случайными заработками. Музыка тут была ни при чем.

На все, что стало называться русским роком, у меня выработалась стойкая аллергия. Я хорошо понимал, в чем заключена ошибка. И чтобы её исправить, я должен был вернуться назад и начать все с самого начала.

Следующий концерт чуть не стал последним. Выступала группа «Пупсы». Пришла тьма народу. Для TaMtAm’а это был первый настоящий панк-концерт.

Прежде у русского панк-рока не было почвы: музыканты все были в андеграунде. И только с появлением монстров отечественного рока панк приобрел смысл. Он содержал протест против того, во что превратился «Рок-клуб». С десятилетним опозданием русские музыканты проделали тот же путь, что и западные. К началу 1990-х в стране выросло поколение, для которого язык групп вроде «Аквариума» был уже вчерашним днем.

Публика на «Пупсах» была настолько своеобразной, что сперва я опешил. Я никогда не видел столько панков в одном пространстве. У них не было никаких сдерживающих центров. Для панков каждый концерт в новом месте должен был стать последним. Меня это пугало и восторгало одновременно Я чувствовал, что если бы сейчас мне было двадцать, то скорее всего я был бы таким же.

Все, что мы приготовили перед концертом, было моментально уничтожено. Народу было столько, что кресла не понадобились. А подушки, которые мы положили на пол, просто растоптали. В туалете оторвали раковину. Все было закидано бутылками и их осколками. Я смотрел, как люди уничтожают мой только что родившийся клуб, но чувствовал, что они принесли с собой какую-то новую, очень притягательную жизнь.

Я боялся, что хозяин нашего помещения Саша Кострикин предъявит претензии, и на этом клуб (не успев толком начаться) просто прекратит свое существование. Но Саша отнесся к произошедшему спокойно. Он сказал, что раковину, конечно, придется починить, но после этого мы можем продолжать.

Первый раз я сходил в TaMtAm через несколько месяцев после открытия клуба. Место меня поразило. Музыканты сидели на сцене прямо на полу, а мелодия звучала едва слышно. Расслышать ее мог только тот, кому все это предназначалось. Это было как Тайная вечеря. Мир, лежащий снаружи, должен был умереть, а здесь была жизнь. Мне было восемнадцать, и ничего прекраснее я еще не видел.

В детстве я сильно конфликтовал с матерью. Будучи школьником — ненавидел район, в котором меня угораздило родиться. Потом я понял, что дело не в районе, — этот мир вообще плохо приспособлен для жизни. Но дальше так было невозможно. Нельзя ненавидеть вообще все на свете. Где-то должно было найтись место и для такого, как я. В тот вечер мне показалось, что TaMtAm и есть такое место.

Главное воспоминание моего детства: мать по любому поводу на меня орет. С отцом они развелись, когда мне было четыре года. Отец всегда был мне другом. С ним я мог поделиться любым секретом — но теперь он жил в соседнем подъезде. А я остался с матерью.

Что значит быть любимым — я не очень хорошо понимаю это и до сих пор. Жизнь никогда не показывала мне, каково это, когда тебя ценят дороже всего на свете. Я, маленький, совершенно не понимал, за что меня наказывают. Сейчас мать — пожилой человек. Мы видимся от силы раз в два месяца, и многое удалось простить… Но в детстве я чувствовал только ненависть.

Едва окончив школу, я ушел из дому. Я вдруг понял, что повзрослел и в состоянии ответить. Сперва я несколько раз кинул в нее табуреткой. Потом сказал, чтобы она держалась от меня подальше… а в следующий раз мы смогли нормально поговорить, только когда мне исполнилось тридцать.

Родители, школьные друзья, соседи по парадной — никого из них видеть я больше не желал. Начались 1990-е, и моя жизнь должна была стать совсем другой.

Об СССР воспоминания у меня приблизительно такие же, как у человека, вернувшегося из тюрьмы. Что было, то было — к чему вспоминать? Девяностые тоже были не сахар, но уж лучше так, чем назад в СССР.

Я всегда чувствовал себя лишним. Не таким, как остальные. В школе я думал, что дело в фамилии. Настоящая фамилия у меня Кнабенгоф. Жить в Советском Союзе и носить фамилию Кнабенгоф — совсем не здорово.

Я не верю в национальности. Быть евреем, немцем, русским — это ведь не мой выбор. Да, мое тело имеет вот такую маркировку. Да, в моих жилах течет кровь той же группы, что и у других (большей частью незнакомых мне) людей. Это все? Это и называют национальностью? Быть русским, гордиться национальностью — все это означало стать частью коллектива. Но как раз это у меня никогда и не получалось.

Жить так, как жили люди вокруг, — для меня проще было умереть. Пить водку… Носить ватник… Драться район на район… Вести себя так, чтобы рано или поздно оказаться в тюрьме. Школьником я пытался доказать себе и всем вокруг, что я — свой. Такой же, как другие люди… но не было у меня ничего общего с другими людьми.

Я родился в Ульянке — самом молодом и наиболее удаленном от центра районе Петербурга. Ульянку застроили только в 1970-х. Спонсором застройки выступил Кировский завод. Ульянка стала единственным городским районом, целиком заселенным рабочими.

Развлечений там было немного. Драки район на район. Катание с ледяной горки. Или, например, вскрыть чужую машину и что-нибудь оттуда украсть. Представь: вечер, черные, зимние, неосвещенные пустыри. Наша компания: десяток парней в ватниках, подпоясанных солдатскими ремнями. Мы выруливаем из-за поворота, а навстречу — другая такая же банда, только народу у них в два раза больше. Они преграждают нам дорогу и молча стоят. В такие минуты вперед всегда отправляли меня. Я делал несколько шагов и начинал говорить. Иногда говорить приходилось довольно долго, но после этого мы всегда мирно расходились.

В нашей компании я выполнял функции разводящего. Дворовые приятели удивлялись моему таланту. Хотя на самом деле все было проще. С пяти лет у меня жуткие проблемы со зрением. Очки я старался носить как можно реже, а без очков почти ничего не видел. Так что говорить я начинал, не различая не то что их лиц, но иногда даже и фигур.

Половина моих одноклассников с тех пор успела посидеть в тюрьме, а вторая половина уже на кладбище. Сами они считают, что это нормальная жизнь. Мечтать о чем-либо еще — бессмысленная фантазия. А вот сам я очень неплохо учился. У меня даже троек почти не было.

Это-то меня и срубило. Парень с фамилией Кнабенгоф в советской школе не мог учиться лучше, чем русские мальчики. Директор школы была партийная. Из класса она меня просто выдавила. Я вдруг заметил, что меня откровенно валят на всех экзаменах. Выглядело это нагло и вопиюще, и мать пошла скандалить. Но, разумеется, ничего не добилась. После восьмого класса из школы меня выкинули.

Я хотел учиться. Мне хотелось самому решать, чем я стану заниматься в жизни. Но учиться остались полные подонки, а я отправлялся в техникум. Я забрал документы, пошел и отомстил: в первый же вечер после окончания школы перебил стекла в директорском кабинете.

Начиналась взрослая жизнь. Я был к ней абсолютно не готов. Меня окружали люди, с которыми я физически не мог общаться. Меня окружал мир, не приспособленный для жизни. Самое ужасное, что впереди было то же самое.

Жить оказалось так больно… и так сложно. Жить с другими я не хотел, а одному жить было незачем.

После школы я пристроился в Кинотехникум. Мама жалела, что я не пошел по ее стопам. Ей хотелось, чтобы я прожил ту же самую жизнь, что прожила она. Я представлял, как стану ходить на службу… проводить дни перед кульманом… и волосы у меня на голове шевелились от ужаса… для меня это была преисподняя. Из техникума я очень быстро сбежал.

Дольше года проработать на одном месте — это было выше моих сил. Но работать все равно было нужно. Сперва я устроился озеленителем в Александровский парк. Потом работал грузчиком. Потом дворником. Два дня я стоял у конвейера на фабрике мороженого. А дольше всего я проработал санитаром в больнице имени 25 Октября.

От других работ у меня всегда возникало ощущение бессмысленно убиваемого времени — но не от этой. Я работал в бригаде санитаров: приносил лекарства, выносил больничные утки и помогал в морге. Люди боятся морга, и я тоже боялся — но только до первого прикосновения к покойнику. Ты первый раз берешь мертвого человека за руки, за ноги и в эту минуту осознаешь: это не люди. Просто мясо. То, что было внутри, — ушло. Остался костюм.

Человек, это ведь не то, что ты видишь, а то, что внутри. В фантик тела завернута конфетка, и человеком мы называем именно ее, а не фантик. Никогда я не ассоциировал человека с его внешностью. Даже в отношениях с женщинами человек интересовал меня куда больше, чем тело.

Женщина может быть фантастически красива внешне и при этом быть полной дурой внутри. Несколько раз я пробовал секс с головокружительно красивыми женщинами — это была физкультура. Никогда в жизни мне и в голову не приходило покупать проституцию. Девушек у меня было немного, но зато они были самыми лучшими.

Первый раз я попробовал жить с девушкой, когда мне было семнадцать лет. Мы учились в техникуме и оба слушали тяжелый рок. Мы жили вместе, куда-то ходили, ели за одним столом и пробовали быть семьей… а потом просто расстались… разумеется, расстались.

С тех пор я пытался жить рядом с другим человеком еще несколько раз. Это не имело смысла. Есть в моей жизни женщина или нет — я все равно оставался один. По сути, вся моя жизнь — непрекращающееся одиночество. Я существовал среди людей, которые меня не понимали.

С самого детства я занимался тем, что рвал нити, связывающие меня с миром. Я порвал с семьей, со школой, с дворовыми приятелями, с национальностью и со страной… Годам к двадцати я остался совсем один. Жить дальше было незачем. И тут в моей жизни появился TaMtAm. Плохо только, что одновременно с этим у меня начались огромные личные проблемы.

Когда мне было пять лет, я заболел менингитом. Очень серьезная штука — воспаление мозга. Несколько суток я провел в коме. Я почти умер тогда и до сих пор отлично помню все, что ты чувствуешь, когда наступает смерть.

Бояться смерти — это нормально. Но не в пять лет. В таком возрасте к смерти ты совершено не готов. Ужас, который я пережил, остался со мной навсегда. Я был маленький и беззащитный. А то, что на меня обрушилось, было взрослым и чудовищным. Это был животный ужас, при котором ты перестаешь себя контролировать и писаешься в штаны, — только там у тебя нет штанов. И то, что ты ощущаешь, не кончается никогда.

То, что воспринимают наши органы чувств, имеет предел. Глаз видит волны какой-то там частоты, но не видит инфракрасный или ультрафиолетовый свет. То, что способен воспринять мозг, тоже имеет предел. Мы сосредотачиваемся на чем-то одном и отсекаем все остальное. Если хочется, то эти рамки можно расширить. Но смерть снимает вообще все рамки. Там никаких пределов нет. И ты погружаешься в ужас, по сравнению с которым Освенцим покажется Диснейлендом. Любая, самая невыносимая жуть нашего мира — Диснейленд по сравнению с адом.

Рассказать, что такое ад, — невозможно. Зато его можно испытать. Даже секундное испытание ада — рубец, который остается с тобой навсегда. Дальше именно он станет определять всю твою жизнь. На фоне полового созревания детские кошмары вернулись и теперь преследовали меня безостановочно.

Начало 1990-х было самым радостным временем — но и самым тяжелым. Я переживал жуткие депрессии. Я не мог спать. Не мог есть. Я уходил туда, где меня никто не видел. Если со мной заговаривали, я тут же срывался на крик. Два раза я пытался покончить с собой: я все еще боялся смерти, но жизнь оказалась даже страшнее, чем смерть.

Единственным спасением было то, что я по-прежнему плохо видел. Мне было достаточно снять очки, чтобы мир тут же потерял четкость.

Исчез.

Стал размытым.

Перестал касаться меня лично.

А потом пришел человек, который сказал:

— На! Попробуй! Эта штука победит твою депрессию.

Я был дико измотан. Все что угодно, лишь бы это кончилось. И я попробовал. С тех пор наркотики очень надолго вошли в мою жизнь.

Закона, запрещающего употребление наркотиков, тогда не существовало. Веществ, расширяющих сознание, в TaMtAm’е было навалом. Тем более что стоили они — копейки. Пи-Си-Пи продавали то ли в три, то ли в шесть раз дешевле, чем водку. При этом от водки с утра у тебя будет болеть голова, а от этой штуки ты на несколько суток превращался в инопланетянина, и все вокруг говорили, что для здоровья Пи-Си-Пи совсем не вреден.

К 1994 году TaMtAm превратился в космопорт. Клуб был битком набит инопланетянами. Куча идей, причудливые лица, абсолютная свобода, безумное многообразие. Адекватных людей в клубе не было вообще. Охрана пропускала внутрь только инопланетян, а обычным людям на входе говорили:

— Извини, дружище! Тебе этот клуб не подходит.

Страна снаружи переживала трудные времена — а нам было наплевать. Мир агонизировал и изменялся по нескольку раз в день — но наш мир менялся еще быстрее. Заслуга TaMtAm’а состоит в том, что он показал целому поколению: можно обходиться без всего остального мира. Хочешь играть музыку — наплюй на шоу-бизнес и просто играй! Хочешь быть свободным — приходи к нам и будь! Музыканты рок-клубовской волны пытались куда-то вылезти, пробиться, занять место, кому-то что-то доказать. Мы в TaMtAm’е чувствовали себя самодостаточными. У нас был клуб, а все остальное нам было не нужно.

В группе я начал играть с семнадцати лет. Мы исполняли жесткую музыку — треш-металл. Слушали нас суровые, нахмуренные типы: агрессивный внешний вид, черная кожа, шипы и черепа. За этими черепами скрывались, может быть, самые искренние отношения из всех, что я встречал в жизни.

Знаешь, когда сотни крошечных ежей сбиваются в стаю, то иглы они упирают не друг в друга, а наружу — прямо в лицо миру. Наши слушатели выглядели как банда вурдалаков. Хотя на самом деле они были такими же, как я: растерянными и беззащитными. Теперь нас было много. Когда ты растворяешься среди других людей, страх перед жизнью исчезает сам собой. Это очень сильное ощущение: что-то общее, одно на всех. Каждый человек в косухе тебе брат. Каждый человек с длинными волосами — точно такой же, как ты. Ради этого отдать можно все на свете.

К середине десятилетия я все для себя понял. У меня больше не было работы, и я не собирался ее искать. Я знал, что больше не буду пытаться жить как все. Денег не было, жить было не на что, плюс это был пик моего увлечения наркотиками… Впервые в жизни я был полностью свободен.

Вместе с двумя девчонками я снимал комнату в коммуналке на улице Восстания. Соседи считали, что по ночам мы занимаемся черт знает чем. На их мнение мне было глубоко наплевать. На выходные девушки ездили к папам и мамам и привозили оттуда хлеб, сахар и сливочное масло. Я со своими родителями не общался принципиально. Официально все трое числились работниками конюшни при зоопарке. Чтобы не кинуться от недоедания, иногда воровал у лошадей морковку и колол себе в ноги витамин B₁₂.

Несмотря ни на что я был счастлив. Тогда я еще не знал, что жизнь — это куда более сложная штука, чем всем нам казалось сперва.

Все (ну или почти все), что сегодня есть интересного в русской музыке, родилось именно в TaMtAm’е. Первый раз в этот клуб меня привел кто-то из знакомых музыкантов. Помню, выступала группа Swindlers, в которой на барабанах играл Кощей — нынешний барабанщик группы «Ленинград». Место показалось мне прекрасным. Люди слушали музыку, пили пиво и адекватно реагировали на то и на другое. Все прыгали, кричали, дрались и танцевали. Посреди тоскливого, с трудом выздоравливающего Ленинграда я вдруг встретил кусочек Европы.

Музыканты, которые делали TaMtAm’у лицо, были очень разными: от невменяемых рокабилов, приходивших в клуб с ножами и метровыми цепями, до скрипачей с классическим образованием, игравших экспериментальный джаз. От индустриальных нойзовых артистов до растаманов. Люди были очень разными, но все становилось частью целого, и клуб работал.

В начале 1990-х я жил от TaMtAm’а в десяти минутах ходьбы. Ходить туда мне было очень удобно. Сперва я приходил туда как зритель. Практически каждую неделю я совершал для себя то или иное музыкальное открытие. Потом я сделал о тамтамовских музыкантах программу на радио. А еще через пару месяцев я перешел в клуб на работу. Понятие «работа в TaMtAm’е» было довольно расплывчатым. Официальной процедуры принятия не существовало. Зарплата, штатное расписание, часы работы — ничего этого тоже не было. Люди просто собирались и, кто чем мог, помогали клубу. Прежде всего это была тусовка, компания. Я познакомился с Севой Гаккелем, сошелся с остальными ребятами и стал принимать участие.

Как мне удалось подсмотреть во время путешествий, все музыкальные клубы живут исключительно от продажи алкоголя. И хотя я сам не пью, мне пришлось на свой страх и риск продавать пиво. Первое время перед каждым концертом мы покупали по пять ящиков.

Как-то осенью ко мне подошел молодой человек и спросил, на каком основании мы торгуем алкоголем? По физиономии было видно, что это мент в штатском. Лицензии у нас действительно не было. Я задал прямой вопрос: как эту ситуацию можно исправить? Он сказал, что очень просто — один ящик пива. Тогда я понял, что это один из соседей сверху.

Дело в том, что «Молодежный Центр» был очень своеобразно расположен. Прямо над ним находилось милицейское общежитие. Не правда ли: крайне нелепое соседство? Заснуть во время наших концертов было невозможно. Менты спускались из общежития и шли в кафе, расположенное прямо под TaMtAm’ом.

В кафе «Молодежного Центра» собиралась очень странная компания. Я заходил в кафе, только если мне надо было переговорить с хозяевами по делу. Им не нравилось то, что я затеял. С моей точки зрения, любой предприниматель, увидев, что в его маленькое кафе вдруг стали приходить сотни людей, непременно использовал бы ситуацию и заработал кучу денег. Но они не увидели золотую жилу, которую мы вскрыли прямо перед их носом.

В тот вечер менты выпили свой ящик пива и пришли за вторым. Я сказал, что так не пойдет. Я неправ, что нелегально торгую, но они тоже неправы, что взяли у меня взятку, чему есть свидетели. Я знал, что платить какой-то внешней силе все равно придется. Но отдавать два ящика из пяти — это был перебор.

Менты пытались мне угрожать, но были настолько пьяны, что я просто не стал с ними разговаривать. На следующей неделе они пришли снова, но я уже не пошел у них на поводу и дал им всего две бутылки пива. Они чувствовали, что перегнули палку, и отстали.

Хозяину нашего помещения Саше Кострикину предложили место в Смольном. Он стал начальником какого-то отдела. Времени заниматься нами у него не оставалось. Все службы из «Молодежного Центра» разбежались, театральные коллективы постепенно исчезли. Теперь весь первый этаж занимало кафе, а весь второй — мы.

Какие-то внешние враги рыли под Кострикина и пытались завладеть помещением. Владельцы кафе вдруг тоже перешли в наступление и предложили Кострикину убираться самому, поскольку рано или поздно они все равно завладеют всем зданием «Центра».

Для начала кафешники самовольно захватили большую комнату на первом этаже. Они поставили там кожаные диваны и стали собираться на тайные собрания. Если они сами не были бандитами, то уж как минимум были с бандитами связаны.

Всё у них было на понтах. Теперь эти понты они начали демонстрировать нам. Им не нравилось то, что мы делаем, но они видели: в самой идее музыкального клуба рациональное зерно есть. Они стали настойчиво предлагать нам свою «крышу». Они видели, что хоть мы и делаем с их точки зрения неправильное дело, однако оно работает. Вот если бы сменить музыкальную ориентацию… и аудиторию… вот если бы в клуб могли ходить приличные люди…

Конфликтная ситуация усугубилась тем, что в фойе второго этажа случился пожар. Загорелся старый театральный реквизит, который мы уже год перекладывали с места на место. Когда я туда приехал, то не поверил своим глазам. Это было похоже на конец. Всё было черно от копоти и залито водой. Привести это в порядок казалось невозможным.

По счастью, проводка не пострадала, а зал и вовсе оказался в порядке. По городу пронесся слух о кончине TaMtAm’а, но мы взялись за работу, и уже через неделю был объявлен следующий концерт.

Потолки в клубе теперь были черными, а стены — грязно-серого цвета в затеках. Кострикин настаивал на ремонте, и я был согласен, однако черный потолок хотелось оставить. Тем более что денег всё равно не было. Мы просто отчистили окна и выкрасили батареи в красный цвет, а наш билетер Лёша Михеев расписал стены причудливыми фресками.

До пожара меня нисколько не смущало, что клуб не имел никакого интерьера. Посетители все равно ни на что не обращали внимания. И вдруг, с появлением этих фресок, место стало оживать. У людей, которые попадали туда в первый раз, просто сносило башню.

Особенно это было интересно по контрасту с первым этажом. Кафешники выложили мрамором вестибюль и отделали стены деревом. Они заявили, что мы будем отвечать головой за каждую надпись, которая появится на стенках. Какие-то каракули тут же появились. Кафешники орали, что заставят нас делать ремонт своими руками. Все это было странно: они ещё не были нашими хозяевами. Мы ничего не были им должны, но каждый раз они говорили с нами с позиции силы.

Они бесились, бесились, бесились и вдруг так взбесились, что забрали имущество и съехали.

Мы не могли поверить, что все кончилось. Но Кострикин говорил, что скоро у кафе появятся новые хозяева. Через некоторое время действительно появился благообразный бородатый мужчина. Прежде он был валторнистом филармонического оркестра и производил самое благоприятное впечатление. Несколько дней он пил с Сашей Кострикиным, а потом взял нашу тележку, погрузил на неё Кострикинский кассовый аппарат и исчез.

После волторниста так больше никто и не появился, и постепенно мы завладели всем первым этажом.

Первые три месяца концерты были бесплатные. В клуб ходили все кому не лень. Больше всего меня беспокоили случайные люди, которые пили на первом этаже, а потом поднимались к нам и нарывались на драку. Один раз, ранним вечером, в клуб ввалилась большая компания, и нашему охраннику выбили зуб. Парень получил сильнейший стресс и вскоре нас покинул.

После этого я пошел наверх в общежитие и спросил первого попавшегося милиционера, не согласится ли он за умеренную плату выполнять у нас функции секьюрити? К этому времени пару раз появлялись какие-то гопники, которые интересовались, кому мы платим. Присутствие милиции в форме создавало иллюзию «крыши». Охранники лояльно относились ко всему, что мы делаем, а если приезжала внешняя милиция, они тут же растворялись через заднюю дверь. Года через три один из них чуть не поплатился за это своими погонами, а второй уволился из милиции и занялся бизнесом, но сохранил форму и приезжал в клуб подработать.

Через какое-то время мы решили начать взимать входную плату. Это тоже было нелегально, зато с денег за билеты мы смогли ввести вознаграждение для музыкантов: каждой выступающей группе теперь выкатывался ящик пива.

Как-то со своей группой «Тамплиер» у нас в клубе выступил Виктор Волков. Он приехал из Азова и решил остаться в Петербурге. У Виктора были сильные амбиции. Он приехал утверждаться и покорять. Наш клуб вряд ли был подходящим местом для такого человека, как он, но Витя все приходил и донимал разговорами. В конце концов я предложил Вите торговать пивом. Занявшись этим, он настолько прочно занял своё место, что через некоторое время стал незаменим. Сейчас я даже не представляю, как бы мы выжили в те годы без него.

Он стал сторожем, комендантом, администратором, и ему можно было поручить абсолютно всё. Он захватил самую удобную комнату и через какое-то время привез из Азова одаренного сына Жору, который удивлял всех своей игрой на скрипке. Педагоги в нём души не чаяли, но никто и представить не мог, в каких чудовищных условиях жил этот гениальный ребёнок.

Концерты в TaMtAm’е проводились три раза в неделю. В день концерта часам к четырем подтягивались друзья, мы садились на велики и кавалькадой катили в клуб. Когда мы ехали вместе, возникало поразительное ощущение единства. Я понял одну очень странную вещь: для меня перестало иметь какое-либо значение, к чему приведет то, что я делаю. Лишь бы была радость от общения с людьми, которые меня окружали. Я был абсолютно счастлив.

Самыми многолюдными были рокабилльные концерты. На них слетались мотоциклисты, которые устраивали показательные разъезды, и половина народу тусовалась на улице. Все окна были открыты, стоял дикий грохот, на улицу летели бутылки… Все это не просто происходило у меня на глазах — все это я устроил своими руками… поверить в это было невозможно.

Рокабилльных групп оказалось очень много. Среди них существовали враждующие группировки, но первое время я не умел отличать одну от другой. Иногда случались ошибки, и в одном концерте мы сводили группы из разных кланов. Особенно меня напугало самое первое выступление группы Meantraitors, когда всеобщая драка началась сразу, едва музыканты взяли первые аккорды.

Как-то играла рокабилльная группа Attrackars. Я не знал, что значит это слово, и никак не мог запомнить, как оно правильно пишется. И в тот же день меня уломала выступить панк-группа с таким же непроизносимым названием Incest Kukls. Панки и ковбои разбирались весь вечер, а когда мне удалось уговорить их выйти из клуба на улицу, то было выбрано по бойцу с каждой стороны, и те стали биться во дворе. Их окружила толпа человек в сто. Я боялся, что кончится все опять массовым побоищем.

Еще несколько лет назад я и представить не мог, что стану всем этим заниматься. Сам я уже достиг того возраста, когда мне ничего не нужно. У меня не было потребности ходить в такое место и слушать такую музыку. Моим старым знакомым казалось, что я сбрендил на старости лет. Сами они разок-другой зашли в клуб, но ходить туда, разумеется, не стали.

Я всего лишь хотел изобрести место, куда стал бы ходить, если бы был ровесником моих посетителей. Я готов был учиться у них всему: молодые лучше меня знают, какую музыку они хотят играть и какую слушать. Они молоды, а стало быть, они живут сейчас. Это их очередь жить. Мой возраст, мой опыт и мой вкус не имели никакого значения.

К лету 1992 года общие контуры клуба стали ясны. Когда наметилась какая-то стабильность, наш аппаратчик отказался от арендной платы за аппарат, и мы стали партнерами. В команде появилось много новых ребят — для некоторых из них мы специально изобретали занятие, чтобы дать возможность заработать. Например, Альберту Мовсюкову мы поручили следить за порядком в вестибюле. Он ставил кресло на стол и сидел в нём в течение всего концерта. Даже завсегдатаи, привыкшие к странностям этого места, шарахались, когда замечали под потолком человека с бородой, в синем пиджаке, который неподвижно сидел три часа кряду.

Так постепенно у нас образовалась команда. Ясно, что это было ненадолго, но это было хоть что-то. Мы выжили только потому, что существовали в щели: старая система уже рухнула, а новая была не настолько сильна, чтобы все поглотить.

Это было благодарное время, и нам повезло, что мы его застали. Практика показывает: как только система крепнет, она уничтожает все живое. Примерно такая же картина была в середине 1960-х на западе. Когда рок-н-ролл только появился, он мог действительно изменить лицо мира. Но когда система приспособилась и появился шоу-бизнес — он тут же все поглотил.

Понятно было, что долго так продолжаться не может. Но в этом безвременье была вся сила. Я просто занял позицию наблюдателя и ждал.

TaMtAm был диким местом. Позволено там было вообще все. Но первые концерты «Короля и Шута» были чересчур дикими даже для TaMtAm’а.

С Горшком мы вместе учились в художественном училище. Нас обоих готовили к работе художников-реставраторов. В училище я ходил лысый и носил довольно экстравагантный по нынешним меркам пиджак. А про Горшка я сразу подумал, что это сын военного. У него были брюки со стрелками и рубашка, застегнутая на все пуговицы под самое горло. Выглядел он не очень. Но постепенно мы сошлись.

Я показал ему свои стихи и рисунки. А Горшок рассказал мне, что дома, на Ржевке, у него есть своя группа, состоящая из школьных приятелей. Как-то мы вместе съездили к ним на репетицию. Прежде я всерьез думал о карьере художника. Но играть панк-рок — конечно, это было намного интереснее.

Первое время Сева не хотел, чтобы мы выступали в его клубе. Сейчас я прекрасно понимаю, почему. Группе едва исполнился год, играть никто из нас не умел, вокруг группы постоянно крутились толпы скинхедов, а Горшок приходил в TaMtAm смертельно пьяный, и плюс у него не было передних зубов. Как таких выпустишь на сцену?

Первый раз перед публикой «Король и Шут» выступили на Рубинштейна, 13 — в здании закрывшегося к тому времени ленинградского «Рок-клуба». А еще через год, к весне 1993-го, сдался и Сева.

Подготовка к первому тамтамовскому концерту не заняла у нас много времени. Я нарядился в полосатую пижаму, сверху надел косуху из кожзаменителя и поехал в клуб.

Выступать в TaMtAm’е трезвым было не принято. Необходимо было выпить, да только денег у меня хватало всего на одну бутылку пива.

Я зашел в универсам и там в очереди познакомился с парнем, который оценил мой внешний вид, и тут же купил целый ящик «Балтики». В клуб мы поехали вместе.

Вечер удался.

Порядки у меня в семье были очень строгие. Отец пользовался непререкаемым авторитетом. Отвечать ему нужно было четко: «Да, пап!», «Хорошо, пап!» О том, что может быть как-то иначе, я узнал намного позже. А детство у меня прошло в очень жестких рамках.

Отец — военный, майор погранвойск. В детстве я его очень боялся — и до сих пор боюсь. И всегда буду бояться — это же отец! Семья постоянно переезжала с места на место. В основном нас мотало по Дальнему Востоку. Когда мы жили в Биробиджане, у меня родился брат Алексей, который сейчас играет в группе «Кукрыниксы».

В детстве я хотел быть «как папа». Собирался поступать в военное училище. Жизнь отца была проста и понятна. И в делах, и в вещах у него всегда был порядок. А у меня — нет. Быть хоть немного похожим на отца, наверное, не повредило бы. Но начинать уже поздно. Всю жизнь я шел в противоположную сторону.

Семь лет мне исполнилось, когда семья жила под Хабаровском. Пора было идти в школу. Родители посоветовались и решили отправить меня к бабушке. Жить я стал в Ленинградской области. Это было очень хорошее время. Меня, маленького, бабушка баловала.

Потом отец перешел на работу в особый отдел. Это, как я понимаю, контрразведка. С матерью и братом они вернулись в Ленинград. Нам дали квартиру на Ржевке. Сегодня Ржевка — героиновые трущобы. Самый мрачный район города. Но двадцать лет назад ничего этого еще не было. По тем временам это была просто северная окраина Петербурга. Из областной школы я перевелся в городскую.

Родители вернулись, и мы снова были вместе. Но выяснилось, что я — не совсем такой, каким они хотели бы меня видеть. Пока я жил с бабушкой, а они жили где-то далеко, потерялась какая-то важная штука. Друг друга мы больше не понимали.

Сперва они старались не замечать моих странностей. Потом начались скандалы. Я все время молчал. Родителям казалось, что это ненормально. Я мог часами сидеть и молча смотреть, как мама что-то делает по хозяйству. Прежде мы жили только с бабушкой, а теперь приехала мама — это было так здорово. Но маму мое молчание пугало.

— Зачем ты так долго на меня смотришь? — не выдерживала она.

Я не знал, как ей объяснить. Я продолжал молчать.

— Миша! Миша! — махали родители рукой у меня перед глазами. Я слышал, как они обсуждают вопрос, не отправить ли меня в интернат для детей с задержкой развития?

То же самое происходило в школе. Я словно притягивал неприятности. То руку сломаю, то разобью какое-нибудь дорогое школьное оборудование… Девочки кружились, танцевали, а я шел мимо, случайно задевал одну из них, и девочка отлетала к батарее, билась об нее виском и разбивала себе череп.

Я не хотел. Все это просто происходило. Постоянно. Я не был хулиганом — но лучше бы был. У такого парня, как я, проблем было даже больше, чем у хулиганов.

Я мог надолго задуматься о чем-то своем. Все записывают слова учителя, а я рисую свои картинки. Учителя выхватывали у меня листочки и орали:

— Что это такое? Чем на уроке занимаешься? Совсем охренел?

Я рисовал то, о чем не мог сказать словами, и эти картинки всех пугали. Мой панк-рок никогда не был социальным протестом. Панк для меня был как детская волшебная страна. Место, где ни у кого нет проблем, и люди круглые сутки сочиняют песни.

Одноклассников интересовали девчонки. Или дворовый футбол. Или еще что-то. А я все свое детство промолчал. Думаю, окружающим никогда не было со мной сложно, потому что занятие себе я всегда находил сам. Открыть рот и заговорить — я немного стеснялся. Как можно рассказать о том, что я тогда видел? Зато меня не нужно было развлекать: мне достаточно было посмотреть на стену, чтобы тут же вывалиться из мира. Я начинал мечтать. Или рисовать свои странные картинки.

В 1993-м я ушел в армию, а когда вернулся, то первым делом пошел в TaMtAm. В клубе я встретил парней, которых не видел два года. Мы здорово напились, нас избили омоновцы, я глотнул слезоточивого газа «черемуха» и ночь провел в отделении милиции. В общем, убедился, что, пока меня не было, ничего не изменилось.

Все до единого концерты в TaMtAm’е лично для меня заканчивались ночевкой в отделении милиции. После концерта панки разбивались на группы по интересам: кто-то планировал съездить подраться, кому-то хотелось купить наркотиков. А милиционеры считали, что всем нам лучше будет у них. Омоновцы в масках окружали толпу и битком набивали целые автобусы.

Не думай, пожалуйста, будто все это мне нравилось. Армия заставила меня смотреть на многие вещи иначе. Вернувшись, я впервые посмотрел на группу трезвым взглядом. Картина меня не обрадовала. Парни жили в съемной квартире и вместо репетиций с утра до ночи пили алкоголь. Группа катилась под откос.

К середине десятилетия вся тамтамовская тусовка с головой ушла в наркотики. Один из приятелей Горшка лихо разбежался и с радостным криком сиганул с четырнадцатого этажа. Другого как-то нашли в ванной с разорвавшимся сердцем. Из нескольких сотен человек в живых очень скоро осталось всего несколько.

Эти парни были детьми из неблагополучных семей. Родители либо ненавидели их, либо просто пили и не обращали на детей внимания. Их детство было сплошной травмой. А потом Сева открыл клуб, где они впервые могли почувствовать себя нужными. Где все — точно такие же, как ты, и можно делать что хочешь.

Несчастные, искалеченные дети. Они собрались в одном месте, но ничего хорошего из этого получиться, конечно же, не могло. Зависимости, смерть, а те, кто выжил, — мучительно пытаются вернуться к нормальной жизни. Ни единого теплого воспоминания о тамтамовской молодости лично у меня нет.

Когда мне было десять лет, я смотрел, как большие парни подтягиваются на турнике. Мне стало интересно: а можно удержаться за турник не руками, а зубами? Я подпрыгнул, попытался укусить железный турник — и выломал себе четыре передних зуба. Позже в драках мне выбили еще несколько. А от наркотиков остальные зубы довольно сильно испортились. В TaMtAm я пришел почти совсем беззубый.

Чем парень вроде меня может заниматься в жизни, понятно не было. Мечты о военном училище остались в далеком детстве. С трудом окончив 8 классов, я поступил в реставрационное училище. Тогда я думал, что, может быть, смогу стать художником.

Практику мы проходили в Государственном Эрмитаже. После училища мы получили дипломы, в которых значилось: художник-реставратор. Как ни странно, но с этими документами нас приняли в Эрмитаж на работу. На улице Миллионной, неподалеку от Мраморного дворца, музей выделил нам мастерскую.

Помещение было громадно: шесть необъятных комнат с потолками по пять метров высотой. Говорят, когда-то в этой квартире жил «красный Наполеон» — сталинский маршал Тухачевский. Теперь мы устроили там самую первую репетиционную точку группы «Король и Шут».

Первое время мы ходили на работу и что-то красили. Эрмитаж платил нам какую-то зарплату. Но месяца через полтора это занятие мы бросили. Неподалеку от нашей мастерской располагалась точка, где барыги торговали разбавленным спиртом Royal. Мы стаканами пили этот спирт и ночь напролет играли панк-рок.

К тому времени на полноценный комплект аппаратуры мы еще не заработали. Поэтому в мастерскую мы подтянули музыкантов из других тамтамовских групп. Кое-какие инструменты привезли парни из группы Vibrators. Мы жили огромной коммуной. Люди приходили, оставались ночевать, привозили наркотики или еду, потом пропадали, зато приходил кто-то другой.

Для страны началась совсем новая жизнь. И для меня в этой жизни места опять не было. Вокруг были одни бандиты. Вокруг были одни барыги. Все говорили только о деньгах, но я-то прекрасно понимал, что у меня денег не будет никогда. Зато в нашей компании все делилось поровну.

Главное, что дал мне TaMtAm, — понимание, что таких, как я, много. Шанс изменить мир все-таки есть. Все еще может стать таким, как я мечтал в детстве. Вместе с приятелями мы пили, бродяжничали, подолгу искали еду, ездили на другой конец города, потому что там жил парень, который обещал принести нам мясных консервов. Все, что доставали, делили на всех. Было трудно, зато мы были все вместе.

У меня с семьей отношения вышли особенно сложными. Но в принципе на улице жили почти все тамтамовские панки. Компания состояла из музыкантов групп Incest Kukls, «Хулиганы» и «Химера». Вернее, музыкантами мы становились вечером, во время концертов, а в остальное время мы были просто бездомными подонками. Клуб работал до десяти вечера, а потом мы уходили гулять по ночным улицам, и весь этот город принадлежал нам.

Чтобы начать выступать, нам нужен был аппарат. Но денег, которых платил Эрмитаж, не хватало даже на жизнь, а ждать, что инструменты нам подарят родители, было глупо. Мы брались за работу грузчиков или разнорабочих, но это был детский лепет. Денег по-прежнему не было.

И все-таки нам повезло. Наш басист отыскал очень денежную халтуру. Он договорился отремонтировать какой-то фирме офис. Как именно это делается, никто из нас не знал. Лично я выполнял там только черновую работу: отдирал обои, размывал потолки, выравнивал штукатурку на стенах. Но с грехом пополам ремонт мы сделали.

Заплатили нам приблизительно треть от того, что обещали. Тогда это было нормально. Работодатели постоянно кидали тех, кто на них работал. Полученных денег группе все равно хватило на гитару «Урал» и бас. Барабаны мы первое время делили с группой Vibrators. Свои удалось купить только со следующей халтуры, которую опять подогнал наш басист. Он вскоре освоил профессию столяра, а это оплачивалось куда выше. Так что к середине десятилетия аппарат у нас был уже полностью свой.

Мир махнул на таких, как я, рукой. Выживать приходилось самостоятельно. Иногда мы отправляли девушек на улицу, чтобы они знакомились с богатенькими мужичками. Те радостно покупали еду и алкоголь, приходили в мастерскую, а там сидели мы. Жуткие злобные панки. Ловеласы спасались бегством, а водка доставалась нам.

Помню, один такой мужичок увидел наши инструменты и никак не хотел уходить.

— Ой! Барабанчики! — говорил он. — Можно постучу?

— По голове себе постучи! — отвечал я.

— Неужели нельзя?

— Нет. Сломаешь еще. Оставь спирт и иди, пока жив!

В начале 1990-х мы с Горшком получали крошечную эрмитажную зарплату, которая целиком уходила на пиво. Всей группой мы покупали сразу ящик и шли пить на Дворцовую набережную. С Невы дул теплый ветер. Слева, за стрелкой Васильевского острова, садилось летнее солнце. Казалось, что это и есть счастье и дальше все будет еще прекраснее. Да только дальше почти сразу приезжала милиция, и все мы отправлялись в отделение.

Эрмитажная мастерская была огромной. В одной комнате мы репетировали, а в остальных пытались жить. Но выживал там только Горшок. Остальные рано или поздно сбегали к родителям. А для Горшка эти годы стали самыми лучшими, самыми веселыми. Он так навсегда и застрял в этой эрмитажной мастерской 1994 года.

Лично я выносить такую жизнь просто не мог. Панком я считал себя только до тех пор, пока не посмотрел на настоящих панков. Горшка эти парни очаровали. Ему захотелось тоже стать таким. А я своими руками рушить собственную жизнь был совсем не готов.

Жить без семьи и вечно на грани голодного обморока. Убивать себя героином. Общаться с полудурками и жить в вонючем подвале. Для Горшка эта новая жизнь стала освобождением от всего, что он ненавидел в семье. У него с отцом был действительно серьезный конфликт. Он нацепил косуху и кожаные штаны и ушел жить на улицу. Вместе с толпой самых отмороженных тамтамовских панков он несколько лет подряд бродил по городу: здесь забухает, там раздобудет героина…

Организм у Горшка здоровый. До поры до времени он вынести мог все что угодно. Горшок был стопроцентным панком и вел настоящую панковскую жизнь. А я не желал рвать с родителями, не желал переселяться из дому черт знает куда и употреблять героин. Наша совместная музыкальная карьера трещала по швам.

Сперва Горшок жил как живется и играл панк-рок. Потом он понял, что героин может помочь ему играть еще лучше. А еще через какое-то время остался один героин, а музыка и группа отошли на второй план.

Теперь перед концертами ко мне подходили 17-летние дети:

— Князь! Мне пиздато! Я под герасимом!

— Кретин! Сейчас тебе пиздато, а завтра сдохнешь!

— Насрать! Сейчас мне пиздато! Мы же панки!

То, что Горшок перешел на героин, для группы стало катастрофой. Об этом все знали, и нашу аудиторию тоже повело в ту сторону.

Мне это категорически не нравилось. Для меня «Король и Шут» были средством изменить мир к лучшему. Пропагандировать смерть лично я был совсем не готов.

О начале 1990-х все сегодня вспоминают с ужасом — но не я! Для меня то время было, наверное, самым веселым. Из парней, которые ходили в TaMtAm, больших успехов, чем я, достиг, наверное, только Эдик Рэдт из группы «Химера», который как-то не вынес отходняков от первентина и повесился в парадной.

На концертах нас окружали тысячи девушек. Иногда довольно симпатичных. Но лично я никогда этим не пользовался. После концертов я запирался в гримерке и не желал никого видеть. Я жил ради концертов, а теперь концерт был окончен, и следующий должен был начаться не скоро. Мне хотелось как в детстве: уставиться в одну точку… задуматься… уплыть… перестать присутствовать в этом мире… исчезнуть…

Жизнь, которую я вел, давно перестала меня устраивать. А какой может быть другая жизнь, я не знал.

Мы все повзрослели. Пора было думать о семейной жизни. В 1994-м я женился. Сама свадьба прошла очень тихо, чего не скажешь о нашей дальнейшей семейной жизни.

Это были самые жуткие годы моей жизни. Сперва, чтобы не жить с родителями, мы сняли квартиру. Потом стали снимать не квартиру, а комнаты. Потом жили черт знает где. Первое время я еще думал о том, чтобы накопить денег и купить дом. Но очень быстро стало ясно, что никакого дома не будет. И вообще ничего не будет.

Все, что нас с женой тогда окружало, было пропитано смертью. Каждый день семейной жизни должен был стать последним. Мы с ней убивали себя самих, убивали друг друга, дрались и разрушали все, до чего могли дотянуться. Несколько раз я начинал всерьез, изо всех сил ее душить. Странно, что так и не додушил ее до конца. Жена бросалась на меня и ногтями до мяса раздирала мне лицо. Так продолжалось семь лет подряд. Мне и до сих пор очень сложно обо всем этом говорить.

Употреблять наркотики вдвоем — значит не выбраться из этого никогда. С первой женой мы убрали из жизни все запреты. Это была такая свобода, что нормальный человек не испытывал подобного даже в горячечном бреду. И все равно это была история очень большой любви. Только любовь эта постепенно превратилась в кошмар.

Несколько раз я пробовал убить не ее, а себя. Почему ни одна из суицидальных попыток не удалась — спрашивать об этом нужно не меня. Мы жили коммуной, и меня окружали толпы людей — может быть, дело в этом? При таком ритме жизни у тебя не остается шанса даже в одиночестве покончить с собой. Я пробовал — а меня каждый раз вытаскивали с того света.

Свои ощущения я помню прекрасно. Я умирал… я был уже почти мертв… и помню, что мне совсем этого не хотелось… но кто-то бросался и не давал мне умереть… а потом все равно наступал момент, когда я опять был не в состоянии выносить жизнь, которую вел.

Знаешь, проблема не в той девушке, и даже не в наркотиках. Проблема в том, что дальше жить нам обоим было просто незачем. Все было очень плохо и становилось еще хуже. А потом все стало так плохо, что хуже быть уже не могло.

Эту его девушку звали Анфиса. Они познакомились в клубе «Полигон», прямо на нашем концерте.

Когда Горшок привел ее первый раз, все разинули рты. Выбор был действительно отменный. Из девчонок, которые крутились вокруг группы, Анфиса была лучше всех. Таких девушек, как она, я вообще больше не видел.

Горшок начал с ней встречаться. После каждого концерта он ехал к ней. Так продолжалось пару лет, а потом они решили расписаться. Свадьба вышла отвратительная: стол, втиснутый в их тесную комнату, куча родственников, дедушка в галстуке, кретин-тамада…

Нам, группе, казалось дико смешно: Горшок стал мужем! Правда, теперь героин он употреблял уже вместе с женой — и это смешным не было.

Скоро там была сплошная зависимость. Героин — штука хитрая. Если внимательно присмотреться, то видно, что это и есть продажа души дьяволу в чистом виде. Ты употребляешь всего один раз и больше никогда себе не принадлежишь. Дальше решать за тебя будет кто-то совсем другой.

Горшку нравилось играть в Сида и Ненси[2]. Как-то он сказал, что скоро сядет со своей Анфисой в машину… и больше мы его не увидим. Он понимал, что каждый приличный рок-герой должен сдохнуть молодым. И он делал для этого все возможное. Скоро он сдохнет, станет легендой и для него весь этот кошмар кончится. Так что сегодня можно делать что угодно, потому что завтра от Горшка останется только громкое имя, — а самого Горшка уже не будет.

Он так долго в это верил, что совсем разучился понимать, чем еще, кроме саморазрушения, можно заниматься. Обычная жизнь, группа, музыка, друзья, родители — ничто это его уже не интересовало. Он разгонялся на своей воображаемой машине и уезжал в никуда… ничего страшного, что по дороге он причинял боль каждому встречному… ничего страшного!.. ведь скоро его уже не будет, а с бронзовых памятников взятки гладки!

Как-то у Горшка был день рождения. Мы приготовили ему подарок и ждали, что он подъедет на репетиционную точку. Но он не приехал.

— Чертов героинщик! — разозлился я.

Вместе с парнями из группы мы поехали к нему домой. То, что мы увидели, было ужасно. Эти двое жили хуже, чем последние бродяги. Мы встретили их на улице: Горшок и его жена печально брели, чтобы продать самую последнюю вещицу из дома. Ниже падать им было некуда.

Парни из группы были в шоке. Нужно было что-то делать, но что ты сделаешь с человеком, который сам выбрал себе такую жизнь? Как ему можно было объяснить, что жизнь — штука длинная? И кроме героина есть что-то еще? Что своей тупой жизнью он причиняет боль всем вокруг?

Все продолжалось еще несколько лет: бесконечные капельницы, дикие постгероиновые депрессии, переливания крови, срывы и полное ощущение ада. Но тогда мы просто развели их с женой в разные стороны. Разорвали их брак: Анфису отправили к ее родителям, а Горшка определили лечиться. И постепенно ситуация начала выправляться.

Кто мог подумать, что жизнь окажется настолько сложной штукой?

Про наркотики мои родители узнали очень поздно. Я не хотел, чтобы их это коснулось. Просто пришел момент, когда не видеть, что происходит, было уже невозможно. Я дошел совсем до ручки. Именно родителям приходилось вытаскивать меня с того света. Я отлеживался у них на квартире, но потом возвращался к приятелям, и все начиналось сначала.

Я бы отдал все на свете, лишь бы мои родители об этом не знали. Но они знали…

Чтобы я хоть как-то пришел в форму, иногда они определяли меня в психушку. Метод лечения от наркотиков там один: тебя на неделю привязывают к кровати и разбирайся со своим внутренним миром как хочешь.

Чтобы не водить пациентов в уборную, в член им запихивали толстенный катетер — негнущуюся резиновую трубку. Одним концом катетер вставлен тебе в разодранный окровавленный член, а другим опущен в ведро. Рыпнешься — получишь резиновой дубинкой. Охрана в психушках почти военная. Обо мне санитары знали, что я музыкант, и особенно не били. А других привязанных они забивали почти насмерть.

Неделю подряд ты лежишь в пустой комнате. Там нет телевизора. Там с тобой никто не разговаривает. Ни слова, ни звука — вообще ничего. Ты просто лежишь и ждешь.

За неделю я скидывал больше десяти килограммов. Есть тебе не дают, да ты и не можешь ничего есть. Жуткая боль во всем теле, а самые чудовищные вещи творятся внутри головы. Круг за кругом там разворачивается ад.

Чтобы не съехать окончательно, я начинал разговаривать сам с собой. Две половинки моей души пробовали между собой договориться. Одна хотела сдохнуть. Другая очень боялась смерти. Я лежал в темной и пустой палате сумасшедшего дома и слушал, как эти половинки общаются между собой.

Есть жизнь, и есть смерть. Я люблю жить, но иногда больше не могу. Бывает, что мне хочется просто исчезнуть. Навсегда вырвать себя из мира. Разгладить место, которым когда-то был я. Сделать так, чтобы меня никогда не существовало. Потому что дальше ВОТ ТАК было невыносимо.

Я бы очень хотел верить в Бога. Если бы пришел момент, когда я по-честному смог бы прийти в церковь, — то ничего другого мне было бы и не нужно. Мне кажется, что все, связанное с Иисусом Христом, — это какая-то очень светлая и прекрасная история. Только по-честному поверить в нее я не могу.

И вместе со всеми пойти в церковь — тоже не могу.

Не хочу лицемерить.

Нет на свете никакой вечной жизни. Скоро я умру. Растворюсь. Исчезну. Ну и зачем тогда все это начиналось?

В самом начале никто из нас и представить не мог, что жизнь окажется настолько сложной штукой.

На втором этаже «Молодежного Центра» находился наш TaMtAm, а на первом, кроме всего прочего, располагалась еще и репетиционная точка группы «НОМ». С «НОМом» отношения у нас не сложились. Их друг Петя Сытенков уже давно носился с идеей клуба, который даже виртуально существовал на страницах журнала «Аврора». И вот получалось, что мы его обогнали, перебежали дорогу.

Сначала он предлагал сотрудничество. Дескать, он имеет опыт, и мы могли бы объединить усилия. Но к тому времени я уже и сам прекрасно понимал, что мы делаем, и как это следует делать. Тогда он стал уговаривать хозяина «Центра» Сашу Кострикина пододвинуть нас и открыть в том же помещении «Indie-клуб».

Кострикин — человек мягкий. Он начал говорить, что все должны жить дружно и места хватит на два клуба: в субботу один, а в воскресенье другой. Разные люди, разная музыка, разная аудитория, разная команда и, наконец, разная аппаратура, которую после каждого концерта нужно куда-то девать… Тем не менее в феврале 1993 года они устроили пышную презентацию «Indie-клуба». Были приглашены пресса и телевидение, а выступали «Странные игры» и «Авиа».

Как только они провели эту акцию, я сразу заявил, что мы сворачиваемся. Бедный Кострикин попал в вилку и в итоге, скрепя сердце, Сытенкову отказал. Тогда они нашли для своего «Indie-клуба» новое помещение. Вместе с ними из «Молодежного Центра» съехала группа «НОМ».

Так в городе стало два музыкальных клуба.

Года до 1994-го TaMtAm был единственным музыкальным клубом города. А потом клубов вдруг сразу стало много. Музыканты группы «НОМ» открыли Indie… Гитарист группы «Улицы» открыл клуб TEN… Группа «2ва Самолета» организовала заведение «Нора»… Группа Markscheider Kunst целыми днями торчала в клубе «Молоко».

Во дворе художественного сквота на улице Пушкинской, дом 10, художник и безумец Кирилл Миллер открыл клуб «Арт-клиника». Весь персонал там был наряжен в белые медицинские халаты. Администратором в «Клинике» работал никому не известный начинающий шоумен Роман Трахтенберг. И там же, на Пушкинской, 10, открылся клуб Fish Fabrique — самое интересное место середины 1990-х.

TaMtAm работал только до одиннадцати вечера. Продолжить все отправлялись в Fish Fabrique: этот клуб работал до самого утра. Десять лет назад мой ритм жизни был очень предсказуем: вечером в пятницу я отправлялся на концерт в TaMtAm, оттуда ехал в Fish Fabrique, в себя приходил в лучшем случае к среде, а потом все начиналось заново.

Вечер в Fish Fabrique никогда не сводился к тому, чтобы тупо напиться, и все. Музыкальная программа там была лучшая в городе. По пятницам и субботам в Fish Fabrique играли музыканты откуда-нибудь из Франции или Исландии. Кстати, в этом же клубе, с проектом «Ухо Ван-Гога» впервые вышел на сцену двадцатилетний Сергей Шнуров.

Каждый раз мероприятие тщательно продумывалось. Здесь было проведено первое в стране секонд-хенд-дефиле, а на Хеллоуин 1996 года в Fish Fabrique состоялся реальный бал-маскарад. Группа Spitfire (сейчас это костяк группы «Ленинград») в полном составе пришла в женских костюмах. Парни отследили все детали и даже выровняли швы сзади на чулках. Они вылезли на сцену и пели песни ABBA и Nirvana в смешных танцевальных обработочках.

Вообще, слово «клуб» становилось модным. Каждая газетенка теперь хотела печатать клубную афишу. Разницу между музыкальным клубом и казино со стриптизом мало кто понимал. Мне звонили какие-то люди и требовали, чтобы я продиктовал репертуар нашего клуба. Я не хотел этого делать, но они всё равно его узнавали и печатали.

Мы принципиально отказывались от рекламы. Я видел опасность в лишней информации. Вести о происходящем в России должны носить характер слухов. Я охотно говорил на эту тему и делился своими соображениями, но никогда не давал интервью — только, по старинному обычаю, зарубежным журналистам. У нас в стране слухи всегда правдивее газетных статей.

В городе появились первые альтернативные радиостанции. Самой мощной стала «Радио Катюша». Естественно, они освещали все происходящее в клубах, включая TaMtAm. Как ни странно, для нас это имело обратный эффект. Мы имели постоянную аудиторию, и у нас всегда был аншлаг, но когда по радио стали передавать клубную афишу, у нас вдруг образовался некоторый спад аудитории.

Дошло до того, что даже наш собственный сотрудник Альберт стал издавать фанзин под названием «TaMtAm». Он помещал фотографии с концертов и печатал какую-то ахинею. Увидев его опус, я по-хорошему пытался убедить Альберта, что имею право сам распоряжаться тем, что делаю. «Если бы хотел издавать свой журнал, то давно бы это сделал», — говорил я, а Альберт считал, что джинн выпущен из бутылки и клуб уже давно мне не принадлежит.

Я начал терять самообладание. Альберт был изгнан. Это был абсурд. Все время появлялись какие-то люди, которые лучше меня знали, как следует делать то, что мы уже давно делаем.

В это время Гребенщиков заключил контракт на выпуск ранних альбомов «Аквариума» на CD. Мы, бывшие музыканты группы, получили какие-то деньги за то, что очень долго делали за просто так. С полученной суммы я купил племяннику электрическую гитару и велосипед, а остальное вложил в клуб.

Я мечтал, что нам удастся построить собственную студию. Бывший басист «Аквариума» Титович уговорил меня купить восьмиканальный магнитофон Tascam, который уже несколько лет использовался у него дома как стул. Дорогущий магнитофон прожил с нами недолго. Мы успели записать альбом Markscheider Kunst «Кем Быть?», и сразу после этого магнитофон умер.

Чуть позднее на горизонте появился Лёша Ершов. Я хорошо его знал ещё с тех пор, когда он был директором «Поп-Механики». В то время они с Курёхиным организовали лэйбл «Курицца Рекордз». С Курёхиным они по каким-то причинам разошлись, но издательскую деятельность Лёша собирался продолжить.

Я давно ждал человека, который обратил бы внимание на новую волну. Время уходило. Многие хорошие группы, которые родились на моих глазах, уже перестали существовать. Я порекомендовал Лёше нескольких исполнителей. Сходив на концерты и составив собственное мнение, подписывать контракт с Markscheider Kunst он отказался, зато сам предложил сделать пластинку «Королю и Шуту».

Вообще, ситуация была настолько неопределенной, что ни один здравомыслящий человек никогда не начал бы делать вложения. Однако, ничему не научившись в истории с магнитофоном, мы затеяли еще и ремонт.

Мы укрепили и подняли сцену и решили отреставрировать в зале пол. За время существования клуба пол был совершенно уничтожен. Нам посоветовали по какой-то современной технологии залить пол жидкой пластмассой. Я загорелся этой идеей и вбухал в нее невероятные деньги. Всего через шесть месяцев пол разлетелся вдребезги. Оставлять его в таком виде было невозможно, и пол пришлось снова реставрировать… а потом еще раз реставрировать… и все это требовало денег… и снова, и снова денег….

TaMtAm быстро стал городской достопримечательностью. Когда в город кто-нибудь приезжал, его непременно приводили к нам. Как-то мне позвонил Аркаша Волк, который в то время был директором «2вух Самолетов», и сказал, что на следующий день в Петербург должен приехать Дэвид Бирн из группы Talking Heads. Дэвид позвонил прямо из аэропорта, и мы договорились встретиться в клубе. Был очень удачный вечер. «Химера» собиралась играть unplugged, и должна была выступать московская группа «Наив».

Чтобы музыканты не выпендривались, я никому не сказал о предстоящем визите. Дэвид пришёл вместе с американской тусовщицей и фотографом Хайди Холлинджер. В перерыве их кто-то опознал, и по клубу пробежал слух. Когда этот слух дошел до музыкантов «Наива», которые уже были на сцене, он претерпел некоторые изменения, и солист группы сказал, что они рады приветствовать находящегося в зале Дэвида Гилмора.

После концерта мы пригласили гостей на чаепитие, а на следующий день повели на Пушкинскую, 10, показывать достопримечательности. На улице Марата я встретил Лешу Рыбина из группы «Кино», который выскочил купить пива. Мы немного поболтали. Леша долго смотрел на Дэвида и, наверное, думал, что сошел с ума. Как раз перед этим он с дружками пил дома и смотрел музыкальный фильм Бирна Stop Making Sense.

А мой собственный дом приходил в упадок. Временами и в клубе было несладко, но ничто не могло сравниться с тем адом, что был у меня дома.

Мой брат Алексей опустился на последнюю ступень деградации. У него в комнате постоянно кто-то жил. Как правило, это были люди, только что вышедшие из тюрьмы. Они всю ночь колобродили, но самое страшное начиналось, когда они готовили еду. Они притаскивали какие-то потроха и часами вываривали их до состояния съедобности. От вони деваться было некуда.

Он ходил по помойкам и сортировал найденное. Что-то, вероятно, удавалось продать — остальное просто сваливали по всей квартире. Каждый день, натыкаясь в ванной на какую-нибудь дрянь, я закидывал её к нему в комнату. Каждый день я мыл ванну, но всё равно принимать душ было противно. Мать совершенно не имела покоя. На всех спальных местах в комнате брата кто-то ночевал, и он пристраивался у матери в комнате на полу, а иногда даже умудрялся залезть к ней за спину.

У него началось рожистое воспаление ног, которое превратилось в незаживающие язвы. Он был счастлив: теперь он мог выставлять свои ноги напоказ и просить милостыню. Ему дали инвалидность и какую-то пенсию, а кроме того он выщемлял в собесе талоны на еду в столовой. В результате находил собутыльников, которых кормил в столовой, а те ему за это наливали. Выпивку он находил каждый день. В его арсенале было бесчисленное число комбинаций, которые можно было тасовать, и какая-нибудь всегда давала результат.

У него случались припадки агрессии. Как-то он с палкой напал на дворника, когда та мыла лестницу, и разбил ей очки. Женщина стала заикаться от шока, а брату дали полтора года условно. Он очень гордился: теперь он имел судимость и мог быть со своей гопотой на равных.

Приходил участковый, который ничего не мог сделать. Если Алексея и забирали за какой-нибудь беспредел, то тут же отпускали. В отделении милиции его все знали и не хотели связываться. Он занимал деньги у всех соседей по лестнице, всё про всех знал и всё всем про меня рассказывал. Он уже двадцать лет не платил за квартиру, и все расходы по дому ложились на меня. Менять квартиру он тоже отказывался. Проще всего было бы махнуть рукой и уехать, но я не мог оставить мать.

Работа в TaMtAm’е была дико интересна, но совсем не приносила денег. Того, что я получал за четыре уикенда, не хватало даже на еду. Какие-то деньги я получал за работу на Ленинградском радио. С несколькими группами я пробовал работать как директор. Кроме того, я писал для первых музыкальных изданий и делал программы для только появившихся коммерческих FM-радиостанций. Но стабильных заработков в Петербурге у меня не было почти до конца десятилетия.

Это было время, когда каждый сам решал, как станет жить дальше. Кто-то целиком сосредоточивался на деньгах. Мои ровесники, которые начали делать бизнес пятнадцать лет назад, сегодня в худшем случае долларовые миллионеры. Но лично я очень рано решил, что заниматься стану исключительно музыкой. Я был готов к тому, что жить придется впроголодь. И только со временем выяснилось: если любимым делом ты занимаешься всерьез, то деньги появятся в любом случае.

Чтобы хоть как-то свести концы с концами, каждый год я стал на месяц-другой уезжать в Германию. Знакомые помогали устраиваться на работу без грин-карты. В основном я работал барменом. За месяц там я зарабатывал столько, что потом в России мог спокойно жить полгода или даже дольше.

Так продолжалось вплоть до 1995 года. В плане жизненного опыта это было бесценно. Работал я в основном в Гамбурге. Этот город до сих пор остается важнейшей гастрольной точкой для начинающих европейских групп. Гамбург битком забит людьми из рекорд-компаний, которые отсматривают все подряд и ждут своих собственных Beatles. Недавно я рылся в старых бумагах и нашел приглашение на самый первый концерт никому не известной группы Nirvana в клубе Logo. Совершенно не помню, почему именно я не пошел тогда в этот клуб.

Поездки в Германию я специально подгадывал так, чтобы посетить какой-нибудь музыкальный фестиваль. И каждый раз привозил в Петербург кучу пластинок. Я без конца торчал в клубах, слушал невиданную музыку и переписывал на кассеты все, до чего мог дотянуться. Я ощущал себя секретным агентом: мне хотелось узнать все их тайны. Организация концертов. Музыкальные клубы. Выпуск дисков. Привоз звезд. Меня интересовало все.

Чем дальше, тем больше времени я проводил за границей. Дома жизнь становилась просто невыносима. Последний раз я прожил в Германии полгода. Дальше нужно было решать: я остаюсь насовсем или возвращаюсь? Было совершенно непонятно, чего именно ловить в России, но я все-таки вернулся.

Всю первую половину 1990-х наша группа провела в непрерывных заграничных гастролях. В Петербурге в те годы делать было нечего. Прежде чем «2ва Самолета» открыли «Нору» и «Грибоедов», в городе существовал всего один клуб: TaMtAm. Мы ходили туда довольно часто. Место выглядело очень по-европейски: полусквот, полуклуб, — люди там жили, играли, сидели в кафе и употребляли все, что возможно.

Перед входом в туалет там всегда стояла толпа. Не чтобы пописать, а потому что в каждой кабинке сидел пушер. Покупатели заходили по одному, запирали за собой дверь, отдавали деньги и здесь же вмазывали. Как-то я ради интереса отстоял длиннющую очередь и тоже зашел. Торговал в тот вечер мой хороший приятель — гитарист и автор текстов самой известной на тот момент городской группы.

— Ой! — удивился я. — Чего это ты тут делаешь?

— Скажи лучше, что здесь делаешь ты?

— Я? Я зашел глянуть, что у тебя есть.

— У меня, — с гордостью ответил приятель, — есть все!

Первый раз в жизни героин я попробовал дома у нашего вокалиста Вадика Покровского. Накануне знакомые привезли мне в подарок из Казахстана здоровенный шар гашиша. Я позвонил Вадику и спросил, можно ли зайти в гости?

Дедушка Вадика был главным инженером Адмиралтейского завода, а папа — крупным проектировщиком. Они жили на Московском проспекте, в доме сталинской постройки. Квартира у них была просто необъятная. В ней существовала даже комната для прислуги. Мы проводили в этой квартире очень много времени.

Я приехал, поздоровался, прошел в большую комнату, сел в кресло и стал забивать папиросу. Я думал, у Вадика никого нет, но через некоторое время из недр его огромной квартиры выплыл чувак со стеклянным шприцом в руках. Он выпустил фонтанчик, посмотрел на меня и спросил у Вадика:

— Твой друг тоже будет вмазываться героином?

— Будет, будет! — закивал тот.

До гашиша в тот день руки так и не дошли. Мы еще долго сидели у Вадика дома. У него была действительно огромная квартира. Собираться там было очень удобно. Родители любили Вадика самозабвенно. Им очень нравилось, если к сыну заходят друзья.

Мы все были любимыми детьми хороших родителей. Детство я провел в секциях и кружках — фехтование, регби, шахматы, плавание… Все что угодно, кроме музыки. Отец категорически не хотел, чтобы я стал музыкантом. Он говорил, что музыканты — либо алкоголики, либо педерасты. Только позже я понял, насколько он был прав.

Если бы СССР не развалился, думаю, я закончил бы институт, стал инженером и, как родители, всю жизнь отторчал бы в небольшом тресте. Никакой группы в моей жизни не появилось бы — да и ничего страшного. Жить так, как жили мои родители, — вовсе не плохо. О карьере рок-героя можно мечтать в тринадцать лет. Но когда ты взрослеешь, то первое, что понимаешь: в жизни есть много и других удовольствий.

Моя мама проработала бухгалтером почти тридцать лет. По национальности она еврейка, а папа был упертым русским националистом.

Иногда я дразнил его:

— Как ты можешь так говорить? Я же еврей!

— Ты мой сын, — совершенно серьезно отвечал он. — Ты просто не можешь быть евреем.

Мама боялась, что из-за национальности у меня рано или поздно возникнут проблемы. Ее любимой поговоркой было: кто не семит, тот антисемит. Выйдя на пенсию, она поняла, что в этой стране ловить больше нечего, и по еврейским каналам эмигрировала в Германию. А я остался.

Я учился в школе № 362. Все называли ее «Бутылка», потому что в советские времена водка стоила 3 рубля 62 копейки. Нравы в школе были жесткие. Как-то на дискотеке директор школы сделал компании местных гопников замечание, чтобы те не курили прямо в зале. В ответ парни повалили директора на землю и несколько раз ударили ногой по зубам.

Основным развлечением в районе была «игра в отнималки». Когда школьникам хотелось выпить, а денег не было, они садились возле винно-водочного магазина и ждали: не выйдет ли оттуда мужичок похлипче с целой сумкой портвейна. Мужичонке совали в дыню, портвейн забирали себе — вот и отнималки!

К седьмому классу мне стал очень нравиться Фрэнк Заппа. Из его песен я узнал, что если ты хочешь понять все на свете, то должен курить марихуану. И я нашел себе дилера. В течение полугода я ездил к нему, покупал на выпрошенные у мамы деньги траву — а потом приятели как-то угостили меня реальной анашой. И только тут выяснилось, что пушер продавал мне сушеную петрушку из аптеки.

Район, в котором я жил, располагался на южной окраине Петербурга, ровно между Купчино и Московским проспектом. Лет двести назад здесь располагались охотничьи угодья императрицы Екатерины. А теперь через квартал от меня жил Андрей Панов — самый первый русский панк. Андрея все знали под кличкой Свинья, я носил кличку Сундук, а остальных членов нашей компании звали Панама, Слон, Сапог, Верблюд, Одинокий и Рикошет. Все вместе мы были знаменитой бандой ужасных купчинских панков.

Мы первыми начали носить серьги и прически-«ирокез». В самом начале улицы Типанова стоял так называемый «тысячеквартирный дом». Это было огромное серое здание. На первом этаже там располагалась похоронная контора, пара магазинчиков и небольшое кафе. В этом кафе мы и стали собираться.

По городу о Свинье и обо всей нашей компании ползли легенды. Как-то в сквоте НЧ/ВЧ мы решили отметить седьмое ноября — день Октябрьской революции. Расположен сквот был ровно напротив офиса ленинградского КГБ. Алкоголя в тот вечер было много, а еды не оказалось вообще. Тогда двое панков поймали на лестнице кота, отрубили ему голову, освежевали и сварили из животного суп.

Я закончил школу, вяло пробовал учиться дальше и усиленно косил армию. Проще всего было лечь в психиатрическую лечебницу с суицидальной попыткой. Я внимательно рассмотрел запястья и в тех местах, где не было выступающих вен, наотмашь нанес себе несколько глубоких порезов бритвой. Все прошло отлично: в сумасшедшем доме я оказался в тот же день.

Это был очень полезный опыт. В психушке я завел множество интересных знакомств. Уже после выписки один больничный приятель свел меня с Вадиком Покровским. На тот момент Вадик учился в очень приличном месте и собирался стать специалистом по технологии холодной обработки металла.

Несколько раз мы с Вадиком пересекались в больших компаниях. А потом решили вместе съездить на концерт постпанковской группы «Младшие братья». Концерт проходил черт знает где — в Доме культуры на самой дальней окраине города. Зал был полупустой. Все проходило довольно скучно до тех пор, пока посреди выступления Вадик вдруг не встал с кресла и не запел. Группа надрывалась в микрофон, но получалось у них все равно тише, чем у Вадика.

Он просто встал и запел. Свободно и легко. Меня это поразило. Очень скоро мы с Вадиком начали играть вместе. Так и началась группа «2ва Самолета».

Вадик до этого уже пробовал играть. Его партнером был парень по фамилии Гвоздев. В детстве друзья облили Гвоздева керосином и в шутку подожгли. И лицо, и руки у него были полностью сожжены. Выглядел парень жутковато, но музыкантом был просто отличным.

У меня тоже была своя группа. Называлась она «Пидры». Правда, за всю свою историю группа сумела дать один-единственный концерт. Он был посвящен 69-летию советской власти. Выступление состоялось в подростковом клубе «Взлет». Наш приятель работал в клубе сторожем. У него были ключи от всех помещений. Ночью мы подъехали в клуб, позвали приятелей, отыграли свой главный хит «Черненко[3], милый друг!», а еще через некоторое время «Пидры» развалились: один из музыкантов эмигрировал в Израиль, а второй плюнул на музыку и стал чиновником Комитета по рыбоохране.

Теперь мы с Вадиком объединили усилия. Как-то мы сели поиграть и не могли остановиться на протяжении суток. Это было такое удовольствие, что прерваться просто не было сил.

Первые концерты, первый альбом — ничего лучше этого в твоей жизни уже не будет. То, что накопилось в тебе за предыдущие годы, все, что ты хотел сказать миру, ты вкладываешь в один-единственный альбом. Поэтому-то он и получается самым прекрасным. Наивные дебютанты думают, что дальше у них все будет еще круче. Они не знают, что остаток жизни им предстоит провести в бессмысленных попытках удержаться хотя бы на достигнутом уровне.

Когда мне исполнилось 19, я окончательно ушел из дому. Сначала поселился у Жени Монаха — лидера городской heavy-metal-тусовки. Обоих родителей Жени незадолго до этого посадили в тюрьму. Парню досталась большая двухкомнатная квартира на Васильевском острове.

Круглые сутки у Монаха тусовались толпы народу. В основном металлисты: здоровенные парни в обтягивающих кожаных джинсах и с гривами волос. Черная кожа, цепи и серьги… со временем выяснилось, что большинство из них были не металлисты, а педерасты.

У Жени я прожил несколько месяцев, а потом съехал… а потом переехал куда-то еще… а потом стал переезжать постоянно. Иногда я заскакивал к родителям помыться и переодеться. С собой я таскал хоккейную сумку, в которой умещались все мои вещи. Я жил в сквотах, чьих-то мастерских, а один раз — у приятеля в очень тесной комнате. Из мебели там стояли только диван и рояль. На диване спал хозяин, а на рояле — я.

Первый раз более или менее постоянное жилье у нашей группы появилось в сквоте на Пушкинской, дом 10. Квартира там была большая, но неустроенная. Например, вместо унитаза там была малюсенькая дырочка в полу. Мы самовольно захватили эту квартиру, перевезли туда аппаратуру и оклеили стены до самого потолка порнофотографиями.

В 1991-м «2ва Самолета» отыграли во Дворце спорта «Юбилейный» на концерте, посвященном десятилетию ленинградского «Рок-клуба». Это был наш первый концерт на такой большой площадке. Сразу после него «Рок-клуб» накрылся, а группа отправилась в большой гастрольный тур. За первый год существования «Самолетов» мы дали 120 концертов. Мне кажется, что весь тот год мы провели на сцене. Мы играли везде, куда нас приглашали, — и за деньги, и бесплатно, и за ящик пива.

Как-то у нас был концерт в Архангельске. Сам городок — крошечный, а вот зал там очень большой. Мы вышли на сцену, и я почти сразу заметил в огромном зале потрясающе красивую девушку.

— Смотри, смотри, какая красотка! — шипел я нашему клавишнику.

Концерт получился абсолютно безумным. В зале началась драка. Все били всех, а подъехавшие менты еще и поливали все это сверху слезоточивым газом «черемуха». Мы отыграли, упаковали инструменты и сразу же начали пить… а уж вырвавшись со стадиона и доехав до гостиницы, напились мы просто по-свински… но, открыв глаза с утра, я обнаружил, что на плече у меня — голова той красотки из зала.

Я сел, обхватил голову руками, потом еще раз посмотрел на нее и сказал:

— Вот это да!

Спать с фанатками — для меня это вряд ли было выходом. Я хотел постоянных отношений. Мои родители прожили вместе всю жизнь, и я тоже стремился к чему-то в этом роде. В 21 год я женился.

Как-то на концерте группы «Алиса» я познакомился с девушкой Юлей. На тот момент она считалась петербургской подружкой лидера «Алисы» Кинчева. Мы с Юлей начали встречаться и довольно быстро поженились. Юля родила мне дочь. Все вроде бы налаживалось.

Вряд ли тогда я понимал, зачем двум разным людям жить вместе. Так делали все — и я просто подражал другим. Жить с женой — очень удобно. Она может постирать тебе одежду… тебе больше не нужно знакомиться со случайными девушками… но жить по-настоящему вместе… разделить свою жизнь с другим человеком… я не умел это тогда и не умею до сих пор.

Чтобы жить с семьей, я снял квартиру на улице Достоевского. В той квартире мы прожили почти два года. При этом менять стиль жизни я совсем не собирался. Жена сидела дома с ребенком, а я продолжал приходить домой под утро. Как-то, возвращаясь, я обнаружил возле парадной такси, в котором сидел Федор Чистяков из группы «Ноль».

— О! — обрадовался я. — Хорошо, Федор, что я тебя встретил. Погоди не уезжай, сейчас я заскочу домой и отдам тебе диски, которые давно обещал отдать. Хорошо?

Я взбежал по лестнице домой, открыл дверь и обнаружил, что жена собирает вещи, выгребает их из шкафов и бросает в разложенные на полу сумки.

— Юля, ты куда? — удивился я.

— Я ухожу, — объяснила Юля.

Федор в такси у парадной… Юля с этими сумками… Понять, куда именно она собралась, было несложно. Я взял диски, отдал их Федору и пошел веселиться дальше. А моя бывшая жена уехала к Чистякову.

Зато дела у группы шли в гору. Мы писали альбом и одновременно снимались в большом фильме. Для съемок нужно было ездить в Москву. Там мы жили прямо в гигантских неотапливаемых съемочных павильонах. Кроме того, в Москве у меня была девушка, которая торговала LSD в промышленных масштабах. Через ее руки в день проходили килограммы препаратов.

Видел когда-нибудь, как выглядит еще не разрезанный на дозы лист? Это такое здоровенное бумажное полотно, которое нарезают на маленькие марочки, а бумажные обрезки обычно выбрасывают. Пока я жил с этой девушкой, я мог есть этих обрезков сколько угодно. Жалко, что подружку быстро выловили и отправили в тюрьму.

И я, и Вадик употребляли действительно сильные наркотики. Но для меня наркотики были только развлечением, а для Вадика — уже нет. Вадик был фантастически здоровым человеком. Он всегда был полон энергии. Просто, чем дальше, тем меньше ее оставалось. Год он прожил в Веселом Поселке в чудовищном наркоманском притоне. Там его окружали реально причудливые типы. Все они постоянно употребляли героин. Мы пытались его оттуда выдернуть, вернуть в группу. Да только музыка Вадика больше не интересовала.

К середине десятилетия Вадик был уже совсем плох. Он жил в подвале и общался с полными подонками. В студии он почти не появлялся. Во время записи мы оставляли места, где он потом должен был напеть текст. Дальше так было невозможно.

Мы встретились, чтобы всерьез поговорить. Вадик заявил, что от музыки его тошнит, ушел и целиком сосредоточился на героине. Как группа мы и так давно уже не существовали. У каждого были собственные интересы. А после этого стало и вовсе непонятно, как быть дальше.

Зачем мне жить с другими людьми, если одному жить куда проще? Для чего вообще люди живут вместе? Постирать одежду может машина. Приходящая домработница вымоет посуду и вытрет пыль. Ну и зачем тогда мне нужны другие люди?

И все равно меня тянуло к другим людям. После развода отношения с девушками я никогда больше не оформлял. Но самих девушек было довольно много. На протяжении года моей подружкой была директор крупнейшей городской танцевальной радиостанции. Это была страсть на грани безумия. Мы просто не могли друг от друга оторваться. А потом пришел момент, когда утром я открыл глаза и ощутил, что страсть ушла. Просто кончилась. С девушкой мы расстались в тот же день.

Лично я давно не верю, что отношения бывают долгими. Может, когда-то в детстве я и мечтал прожить с другим человеком всю жизнь, да только потом жизнь наглядно мне показала: так не бывает. Моей последней более или менее постоянной девушкой была немка. Вместе с ней мы открыли «Бар Дачу». Она хотела, чтобы мы жили вместе, как семья, и я согласился. Первое время я все ждал: когда же это кончится? Но ничего не кончалось. Мы прожили вместе три года. И я начал думать: вот оно! Может быть, с ней все на самом деле получится? Может быть, именно с ней я смогу встретить старость? И ровно в тот момент, когда я в это поверил, девушка сбежала к другому парню.

Все это бессмысленно. В этой жизни ничто бывает надолго. Можешь стремится к этому, можешь с этим бороться — результат будет один и тот же. Ты все равно останешься один.

Совсем один.

Абсолютно один.

Та девушка ушла, и мне опять было больно. Я не мог прийти в себя почти полгода. Нашлись девушки, которые сумели меня утешить, да только все это я уже проходил. Не один и даже не десять раз. Обидно, что, заглядывая вперед, ты уже очень давно не видишь там ничего новенького.

У каждого в жизни рано или поздно возникает вопрос: к чему все это? Не с девушками, а вообще… Дожив до определенного возраста, ты лбом упираешься в очень странные вопросы. И я, и все мои приятели, и любой человек на свете — через интерес к религии проходят все. У нас в стране, где никаких разговоров о Боге нет уже почти столетие, этому вроде бы неоткуда взяться. Но так уж устроен человек.

Когда все это началось со мной, я сперва испугался, а потом понял, что это нормально. Другое дело — что останется с тобой, когда эта волна схлынет? Кто-то уходит в религию с головой, но лично я не ушел. Вместо того чтобы наконец повзрослеть, я предпочел веселиться и дальше.

Несколько лет назад американцы купили у нас альбом, записанный еще в 1994 году. Нужно было отыскать Вадика, чтобы заплатить ему причитающиеся деньги. Уже несколько лет подряд Вадика никто не видел. Чем он занимался, известно тоже не было. Вернее, чем он занимается, все как раз понимали. Но из членов группы с ним никто не общался.

Мы отыскали его, встретились, поговорили. Вадик сказал, что соскучился и хотел бы опять играть на гитаре. В ближайшем магазине мы купили ему инструмент. Он вернулся в группу и стал опять ходить на репетиции. Жить ему оставалось всего два года.

Начиналось совсем другое время. Мы повзрослели, да и страна была уже не та, что раньше. Все это чувствовали и пытались приспособиться к новому времени. А Вадик так и не смог выбраться из начала 1990-х. Все шли дальше, и он тоже пытался идти. Но предыдущая жизнь увела его совсем в другую сторону. Менять ее было поздно.

Осенью мы поехали в большой тур по Европе: Германия, Голландия, куча концертов. Большую часть времени Вадик пил водку. Мы все пьем очень много, но за ним угнаться было невозможно. Последний концерт тура у нас был в Москве. В этом городе у Вадика была девушка. После концерта она решила оставить его там и немного подлечить.

Он лег в больницу и за месяц сдал так, что впал в кому. Всей группой мы поехали его навестить. Вадик лежал обмотанный трубками. Самостоятельно дышать он уже не мог. Ему искусственно вентилировали легкие. Мы поболтали, посидели у него в палате и вернулись в Петербург, а Вадик на следующий день умер.

Помню, накануне того как лечь в больницу, Вадик опять пил и выглядел очень веселым, много смеялся. Потом он умер, и дальше все мы будем веселиться уже без него. Сколько-то времени я еще точно смогу продолжать в том же духе.

Мне 37 лет. В этом году моя дочка пошла в институт. У нее уже грудь, макияж, она курит и считает меня старым пердуном. Общаться с ней тяжело. Рассчитывать, будто она поддержит меня в старости, — смешно. Зачем я стану что-то самому себе придумывать? Никакой другой человек не станет меня поддерживать. Дольше всего с другим человеком я прожил три года, так что в старости мне придется поддерживать себя самому. Но к этому я готов.

Клуб «Грибоедов», находящийся в коллективной собственности группы «2ва Самолета», существует уже больше десятилетия. И до сих пор приносит кое-какие деньги. Некоторый доход лично мне приносит «Бар Дача». С девушкой-совладелицей я давно расстался, но пятьдесят процентов прибыли мне по-прежнему причитается. Девушка переводит деньги мне на счет, и, я надеюсь, ее честности еще на какое-то время хватит. А когда она начнет меня обманывать (а она обязательно начнет), я придумаю что-нибудь еще. Несколько проектов у меня есть.

Мне хочется вести все ту же жизнь, к которой я привык двадцать лет назад. Мне хочется употреблять наркотики и чтобы вокруг были толпы девушек. Я не хочу ничего в своей жизни менять. Сколько-то времени я совершенно точно смогу продолжать в том же духе.

В начале 1990-х я приятельствовал с Патриком фон Риббентропом. Патрик учился в Петербургском университете и снимал квартиру на площади Восстания. Его дед в 1939 году заключил с Молотовым тот самый пакт, и, чтобы не возникало лишних вопросов, в России Патрик пользовался другой фамилией. Вместе мы проводили довольно много времени.

Как-то мы решили сходить потанцевать в диско-клуб «Курьер». В 1993-м это было, наверное, самое бандитское место в городе. Клуб располагался на последнем этаже ДК связи. Мы поднялись, выпили, немного потусовались, и я пригласил потанцевать очень изящную девушку. Дело было часа в два ночи. Клуб был битком набит жирно накрашенными проститутками. А эта девушка была рыженькая и стройная — совершенно не в стиле «Курьера».

Язык я знал очень плохо. Девушка смеялась над моим акцентом. Мы танцевали, а боковым зрением я различал на танцполе странное движение. Там, по залу, метался чувак с пистолетом в руке. Здоровенный вдрабадан пьяный тип с черным пистолетом в руке. Он пробежал в одну сторону… потом в другую… потом увидел нас и замер.

По инерции я все еще держал ладони у девушки на талии. Парень сделал несколько шагов в нашу сторону. Он остановился, поднял руку и упер пистолет мне ровно в лоб. Танцевать я прекратил. Парень смотрел мне в лицо и тяжело дышал. Длилось это довольно долго. Потом девушка освободилась из моих ладоней, повернулась и что-то ему сказала — я не разобрал что. Медленно и неохотно парень опустил пистолет.

Патрик стоял чуть в стороне и все это видел. Он допил, подошел ко мне и предложил уйти. Я сказал, что да, наверное, так будет лучше. Мы вышли из зала и начали спускаться по лестнице. Навстречу нам бежали заплаканные шлюхи с размазанной по щекам тушью, и я, помню, еще подумал: откуда это они?

Мы спустились на первый этаж. Пол в фойе перед гардеробом был залит кровью. Лужа была просто огромная. Бабушка-уборщица тряпкой, намотанной на швабру, размазывала кровь по углам. Выглядела она так, будто занимается этим каждый вечер и смертельно устала.

В ДК связи очень запутанная система лестниц. Мы забрали одежду из гардероба и попробовали найти выход. Я сделал несколько шагов по ведущей вниз лестнице, но вместо того чтобы попасть на улицу, оказался в подвале. Посреди помещения там лежало два трупа. Это их кровь наверху стирала уборщица.

Двое молодых людей пришли потанцевать и схлопотали по пуле в переносицу. Скорее всего, от типа, с девушкой которого я танцевал. Чтобы не распугать остальных посетителей, тела унесли из фойе и бросили в подвал. После того раза в «Курьер» я больше не ходил.

Я отслужил в армии, демобилизовался, ненадолго съездил в США и к середине десятилетия совершенно не понимал, чем именно стану заниматься дальше. Несколько лет подряд я просто смотрел на жизнь и общался с людьми. Особенно увлекательных идей так и не появилось.

Общался я в основном с фарцовщиками. Те, кто в конце 1980-х менял американцам советские флаги на модные джинсы, теперь занимались куда более серьезными штуками. Я тоже попробовал начать собственный бизнес. Вместе с несколькими приятелями я стал возить из Америки вещи и открыл небольшой магазин.

Бизнес отнимал у меня не очень много времени. Если говорить честно, то времени он почти совсем не отнимал. Главным местом встречи нашей компании было фойе Технологического института. За тридцать лет до нас там тусовались легендарные ленинградские поэты, а еще за пятьдесят лет до этого студенты-нигилисты слушали там Троцкого и Маяковского. Теперь в этом месте собирались все фарцовщики города плюс первые русские диджеи.

Как-то в этом фойе я познакомился с парнем, который тоже недавно демобилизовался, а до этого служил на космодроме Байконур и участвовал в запуске первых советских кораблей многоразового использования. Вместе с ним на Байконуре служил Андрей Хаас — организатор первых русских техно-вечеринок. Этот приятель первым рассказал мне, что в расселенном доме на Фонтанке, 145, братья Хаасы выделывают совершенно невиданные штуки. В том году все вдруг стали говорить про эти подпольные техно-party, и, помню, мне очень хотелось тоже туда попасть.

Первый раз на Фонтанку я отправился сам, без сопровождения.

Я позвонил в дверь. Открыл Андрей Хаас. У него была немыслимая прическа. Улыбаясь и не повышая голоса, он довольно вежливо сказал, что все мы — придурки и никаких танцев сегодня не будет, так что можем валить откуда пришли.

В следующий раз я поехал в сквот вместе с сослуживцем Андрея и внутрь все-таки попал. Через какое-то время на Фонтанку я ходил уже чаще, чем к себе домой. Ночи напролет я болтался по рейвам — первым безумным русским рейвам. С Фонтанки я ехал на Обводный, оттуда в мастерскую к знакомым художникам, оттуда — куда-то еще и за ночь успевал посетить огромное множество мест.

Днем я тусовался в Технологическом институте, а когда наступала ночь, все отправлялись на техно-вечеринки. Воздух пах безумием. Как-то во Дворце спорта «Юбилейный» Владик Мамышев Монро устраивал ледовую вечеринку Crystall-Party. Там можно было и потанцевать, и покататься на коньках. На мероприятии я встретил знакомую девушку, которая принесла с собой белый порошок и сказала, что это реальный кокаин. Сейчас мы все его понюхаем, и станет хорошо.

Как я теперь понимаю, это были какие-то амфетамины. Так плохо, как в тот раз, мне не было никогда в жизни. Что именно мы употребляем, никто не знал. Какой должна быть доза, известно тоже не было. Четыре дня я не мог даже подняться на ноги. А девочке, которая принесла эту гадость, даже вызвали «скорую», потому что от таких доз, как приняли мы, человеческое сердце просто взрывалось.

Я не был зациклен на какой-то определенной музыке. В начале 1990-х меня интересовало все. Я ходил на первые русские рейвы, посещал первый в стране техно-клуб «Тоннель», а 1994-м поехал в Германию, чтобы посмотреть на один из первых Love-парадов.

Мероприятие меня потрясло. Миллион человек, наркотики, музыка, яркие краски — бьющую энергию ты чувствовал всей кожей. Когда стемнело, люди разошлись по крошечным клубикам. Ты шел по городу, а вокруг грохотали тысячи маленьких вечеринок. Выглядело это ужасно круто. Правда, внутренне я был уже готов к тому, что увидел. Дело в том, что еще раньше, чем электронная музыка завоевала Берлин, масштабные техно-parties начали проводиться и в Петербурге.

Танцы тогда устраивались в самых неожиданных местах. «Рейвмонтаж» — в павильонах Ленфильма. StarDust — в большом зале Планетария. Cristall-Party — на льду Дворца спорта «Юбилейный»…

TaMtAm был первым музыкальным клубом страны. А первым русским танцевальным клубом стал «Тоннель». Он открылся в мае 1993-го на Зверинской улице, недалеко от зоопарка. «Тоннель» открыли мои знакомые. Разумеется, я ходил и в этот клуб тоже, но много такой музыки слушать не мог. Экстази я почти не употреблял, а без допингов все это как-то не звучало.

Куда интереснее было слушать DJ в не клубе, а в сквотах. Первое время аудитория техно-музыки составляла от силы человек триста — пятьсот. И все они спокойно умещались в двух сквотах: на Фонтанке, 145, и на Обводном канале.

Первый раз на Фонтанку меня отвела знакомая — Лена Попова. Через какое-то время она стала самой первой русской девушкой-диджеем. На танцы мы поехали большой компанией, и с нами был один знакомый немец… Перед этим мы весь вечер пили водку, а на Фонтанке было принято пить шампанское… Шампанского там было очень много… Чем именно закончился вечер, потом я так и не вспомнил.

Непроходимой границы между пионерами русского техно и, скажем, панк-роком в те годы не было. Помню смешную вечеринку, которую проводил Андриан Аникушин, внук знаменитого скульптора. Проходило все прямо в дедушкиной мастерской. За вертушками стоял кто-то из первых DJ, а в паузах между сетами выступали тамтамовские группы «Пупсы» и «Нож для фрау Мюллер».

Техно-parties собирали всех, кто хоть что-то из себя представлял. На той же самой вечеринке Владик Монро показывал видеоинсталляции, а в самом конце выступили еще и девушки, позже собравшиеся в группу Pep-See. Все вместе это и называлось тогда «новая культура».

Как-то в «Тоннеле» я познакомился с девочкой. Мы вышли из клуба, заскочили в ближайшую парадную, я посадил ее на подоконник, выковырял член из трусов, раздвинул ей ноги… Девочка зажмурилась: «Ух ты!..» По ходу дела она расчувствовалась, громко закричала, откинула голову назад — и затылком вышибла раму из окна.

Грохот был страшный. Я даже присел от испуга. На ходу поправляя одежду, мы выбежали из парадной. Впрочем, на грохот никто не среагировал. Мы покурили, и девочка попросила, чтобы я все-таки закончил то, что начал. Но на этот раз мы пошли уже в другую парадную.

«Тоннель» открылся в мае 1993-го. Я стал ходить туда постоянно. Я посещал первые техно-клубы «Тоннель» и «Планетарий», ездил в сквоты на Фонтанку и Обводный канал. Там тусовались взрослые парни: модники, тусовщики, бандиты, DJ, художники, какие-то сногсшибательные тетки… А мне едва исполнилось 14 лет.

Не знаю, почему все они со мной возились. Так было всю жизнь, с самого детства: взрослые люди с ходу принимали меня в свою компанию, держались со мной на равных, смеялись над моими шутками, не ревновали к своим женщинам и угощали самыми дорогими наркотиками в мире…

Я родился на проспекте Просвещения. Во времена Александра Блока и Игоря Северянина это был престижный дачный поселок. К концу XX века Просвет превратился в петербургский Бронкс.

Главные рэп-группы страны живут в радиусе двух остановок вокруг моего дома. И самую первую рэп-студию в стране DJ Тенгиз открыл тоже на Просвете. Студия располагается в том доме, где двадцать лет назад жил первый мэр Петербурга Анатолий Собчак. Здесь у него родилась дочка, Ксения Собчак, и соседи еще помнят, как вечерами мэр выходил во двор, чтобы пластмассовой палочкой повыбивать коврик, висящий на покосившихся футбольных воротах.

Едва став мэром, Собчак съехал в центр. А я и до сих пор живу в том доме, в котором родился. Вся моя биография прошла на глазах у соседей. При встрече я всегда с ними здороваюсь.

Моя нынешняя подруга удивляется:

— Ты действительно знаком со всеми этими людьми?

Не знаю, как в ее районе, а на Просвете это нормально. При встрече люди здоровались, ходили друг к другу в гости и вечерами все вместе смотрели черно-белые телики.

Мама воспитывала нас с братом одна. Папа был подводник. Он на полгода уходил в боевой рейд, потом возвращался и изо всех сил отдыхал до тех пор, пока снова не уходил в плавание. А мама бегала, заботилась о детях, стояла в очередях, получала какие-то талоны на питание…

Брат старше меня на пять лет. Он рос более спокойным. Как-то по радио он услышал объявление о наборе в школу современного танца. Он загорелся и сказал, что непременно запишется, а я пошел с ним за компанию. Один из предметов в школе назывался «танец-рэп». Тогда это было дико модно. Мне только-только исполнилось 12 лет.

Преподаватель танцев оказался смешным мужчиной. У него были крашеные рыжие волосы и прическа «под горшок». В принципе он обучал совсем другим танцам — не тем, что нас интересовали. Зато именно в его школе я познакомился с парнем, который первый раз отвел меня на тусовку брейк-дансеров. Дальше танцам я учился уже там.

Я ходил на танцы в диско-клуб «Курьер», ДК Ленсовета и во Дворец молодежи. Схватывал я легко. Мог с ходу повторить любое движение. Скоро в этой тусовке я стал чуть ли не главной звездой. Танцевать в зале мне казалось тесно, и я постоянно вылезал на сцену.

Во Дворце культуры имени Ленсовета танцы проводились каждый уикенд. Я не пропускал ни одного вечера. Платить за вход мне было нечем. С хозяевами дискотеки я договорился, что стану танцевать на сцене, а они за это будут бесплатно меня пропускать. Профессиональных танцоров в те годы не было еще ни в одном клубе.

Вскоре я познакомился с DJ, работавшим на этих танцах. Оказалось, что мы соседи: парень жил за два дома от меня. Его звали Андрей Репников. Я стал ходить только на те танцы, где диджеил Андрей, я часами сидел у него дома, он перезнакомил меня со всей хип-хоп-тусовкой, и общался я теперь только с теми людьми, с которыми общался Андрей.

Это непонятно мне и до сих пор. Я был почти ребенок, а эти ребята — они были совсем взрослыми. Андрею было уже за двадцать. Его приятели делали самую современную музыку в стране, а я всего лишь умел красиво танцевать. Что за интерес был у них, чтобы общаться с маленьким пацаном?

Знаешь, иногда на улице или в кафе можно встретить семьи, глядя на которые сразу понимаешь: у них все хорошо. Ребенок любит родителей, а родители любят друг друга и при взгляде на ребенка всегда улыбаются. У меня в семье было не так. То есть в детстве это ощущение было… но, наверное, мне его не хватало. Папа в плавании, мама должна была выживать. Иногда мне начинало казаться, будто вот сейчас, в эту минуту, меня вообще никто не любит… никто-никто обо мне не думает… и мир рушился, и проще было, наверное, умереть. Я выбегал из дому на улицу и искал людей, рядом с которыми об этом можно было не думать.

Папа Андрея — довольно известный классический композитор. Но он жил отдельно, в другом городе, и квартира у Андрея всегда была свободна. Я заходил к нему с утра, будил его, и мы проводили вместе круглые сутки. Я постоянно был рядом.

Как-то мы зашли к DJ Майклу Пуго. Накануне Майкл купил в валютном магазине «Березка» пачку модных длиннющих папирос «Три богатыря». Он долго хвастался, какие эти папиросы длинные и классные, вертел пачку в руках, а потом сказал, что пора, наверное, и забить.

Прежде я много раз видел, как курят друзья моего брата. Но меня они никогда не угощали. Здесь на мой возраст никто не обращал внимания. Сама марихуана для меня была не важна — важно было то, что начиналось потом. Мы курили, пили пиво или чай — и без конца общались. Говорили друг с другом. Были вместе. Я наконец-то был счастлив.

Секс, кстати, был у меня тоже у самого первого в классе. Когда в ДК Ленсовета я выбирался на сцену и начинал танцевать, все девчонки в зале смотрели на это пораженными глазами. Как-то, протиснувшись поближе, одна из них сказала, что сегодня родителей дома у нее нет и, если я захочу, мы могли бы поиграть в игровую приставку Dendy.

Парням в классе я говорил, что девушек у меня было — о-го-го! Что я их — только так! Но на самом деле тот раз был у меня первым. Девушка была старше меня года на четыре: семнадцать ей уже исполнилось. Я остался у нее на всю ночь, а утром пошел делиться новостью с одноклассниками. Я точно знал: ни у кого из них ничего подобного еще не было. Среди сверстников я был самым крутым.

Потом девушек стало много. Первой более или менее постоянной подружкой у меня была школьная знакомая из параллельного класса. Ее звали Таня. Она была очень красивая. Первый раз мы с ней переспали просто на спор: сможем или нет? Вроде бы Таня стала считаться МОЕЙ девушкой, но всерьез воспринимать все это я не собирался.

Как-то большой компанией мы поехали загорать, а потом с ближайшей Таниной подругой оказались у меня дома. Я тут же полез к девочке в трусы. В соседней комнате спала моя бабушка, а подружка явно была целочка, но ни то ни другое меня не смущало. Я стащил с нее трусы, заставил лечь, всем телом придавил к дивану…

Она отпихивала меня слабыми руками и шептала:

— А Таня? Как же Таня? Что мы с тобой скажем Тане?

Я коленками раздвигал ей сжатые ноги и объяснял:

— Таня — моя девушка. А с тобой мы просто пошпилимся.

Девица громко рыдала. Меня это только рассмешило. Что именно станут думать и чувствовать другие люди, тогда меня совершенно не интересовало.

Какая уж тут учеба? В школу я теперь заходил, только чтобы попить с одноклассниками пива. Одно время я даже ушел из дому и переехал к Андрею. На тот момент у Андрея уже нарисовалась какая-то невеста, а квартира была совсем маленькая, но они совсем меня не стеснялись и запросто могли поболтать со мной о сексе или чем-нибудь угостить.

Кроме меня, дома у Андрея жил британский DJ Люк Миллз. Иногда останавливался DJ Грув, который тогда писал самые первые сеты и еще не превратился в «Великого-Диджея-Грува». Какие-то новые люди появлялись постоянно.

Неподалеку от нашего квартала расположен Сосновский парк. Мы с Андреем ходили туда загорать. Как-то на пляже он встретил знакомых — диджеев Тенгиза и Хота. На тот момент эти двое делали проект «Термоядерный Jam».

В том году в продаже появилась самая первая русская рэп-кассета. С одной стороны там была записана группа «Мальчишник», в которой читал Дельфин, а с другой — как раз «Термоядерный Jam». Тенгиз и Хот для меня были небожителями. Все их тексты я знал наизусть.

Было жарко. Мы купались и валялись на песке, но просто отдыхать я не мог. Мне хотелось предпринять что-то прямо сейчас. Несколько раз я уже пробовал читать какие-то тексты, но в основном тогда я еще был танцор.

Я стал просить парней:

— Возьмите меня к себе танцевать! Вы будете читать, а я танцевать на сцене!

Я встал и показал парочку движений. Тем летом был моден американский хип-хоп-проект CrisCross. Это два таких маленьких бодрых негритенка, которые носили перевернутые задом наперед джинсы и пели песню Jump! Jump!

Тенгиз и Хот внимательно на меня посмотрели. Я был маленький и бодрый.

— Может, попробовать сделать русский CrisCross? — задумались они. — Как тебя зовут?

— Бармалей.

— Бармалей? Как-то не очень… А еще какое-нибудь прозвище у тебя есть?

— Еще иногда меня зовут Малой.

— Уже лучше! Теперь ты будешь Мистер Малой!

Знаешь, в детстве у меня были две большие мечты. Я хотел, чтобы меня показали по телику, и еще мне очень нравилась певица Наталья Ветлицкая. Эта женщина всегда фантастически на меня действовала. От одних ее фотографий по коже бежали мурашки.

В 1994 году мы повезли проект «Mr. Малой» в Москву. Мы участвовали в фестивале «Поколение-94». Мероприятие было организовано с московским размахом: модная туса, куча народу, десятки групп. Выявляли лучших: кто станет лидером этого самого поколения-94? Лучшими оказались мы.

В начале 1990-х, кроме нас, на этом поле никого не было. Второго такого проекта не существовало. Не вложив в раскрутку ни цента, мы просто честно сделали свое дело, и о нас узнала вся страна. Сегодня такое уже невозможно.

Организаторы фестиваля сказали, что мы получим первое место и главный приз — нужно только подписать с ними контракт. Но на тот момент контракт у нас уже был. Некоторое время нас поуговаривали, а потом махнули рукой. Вместо первого нам дали второе место. Это было неважно, потому что приз от прессы и деньги от спонсоров все равно достались нам.

Приз мне вручала Наталья Ветлицкая. Я стоял на сцене самого здоровенного и самого официального зала страны, и это транслировалось на двухсотмиллионную аудиторию. Я держал Ветлицкую за талию, а она смеялась и наклонялась меня поцеловать. Этот снимок потом на первых страницах печатали все газеты: самая красивая женщина страны и рядом я.

Обе мечты исполнились еще до того, как я закончил школу. Нужно было сесть и подумать, о чем мечтать дальше. Но времени спокойно подумать у меня просто не оставалось.

Очень скоро большую часть времени я стал проводить на гастролях. У директора школы это не укладывалось в голове. Она была уверена, что это вранье и школу я элементарно прогуливаю. Меня вызвали к ней в кабинет для беседы, но накануне я позвонил продюсеру, и в результате вместо меня в кабинет директора явился человек в пиджаке и с кейсом, который принес ей бумагу из Москвы с кучей гербовых печатей: «Уважаемая г-жа директор! Просьба отпустить мальчика в связи с предстоящими гастрольными поездками по следующим городам страны…». Далее — список городов на полстраницы.

Я бы с удовольствием посылал всех этих тетенек в идиотских очках. На вопрос «Где домашнее задание?» я бы отвечал им: «Пошла на хер, кобыла невнятная! Ты в состоянии представить, люди какого уровня приходили вчера на мой концерт?!» Но ничего этого не было. Я всего лишь хлопал ресницами и обещал, что больше такое не повторится.

Постоянные беседы: с учителями, с классной руководительницей, с завучем, с квадратной директоршей школы… По росту в классе я стоял вторым с конца. Взгляд жалобный, тощее детское лицо… Делаешь невинные глазки, обещаешь все, что они хотят, — и до завтра можешь жить спокойно.

Учителей я боялся. Это было что-то иррациональное. Я знал, что по-настоящему серьезные неприятности организовать они мне не смогут… точно не смогут… и все равно боялся. Страх возникал сразу же, как только они подходили поближе и начинали на меня смотреть.

Я думаю, это следы СССР. В школу я пошел ровно в том году, когда началась перестройка. А когда СССР развалился, мне еще не исполнилось и 12-ти. Но я и до сих пор оговариваюсь «советское», имея в виду «наше», «русское». Любой, кто хотя бы краешком застал СССР, полностью избавиться от этого не сможет уже никогда. Это просто не лечится.

Как рак. Как пристрастие к героину.

Весной того года я с портфельчиком шел из школы, а из половины окон звучали мои песни. После «Поколения-94» все стало меняться очень быстро. Официально я продолжал числиться учащимся средней школы. Но до выпускного девятого класса доучился с трудом. Было ясно, что перейти в десятый мне просто не позволят. Директор школы прямо говорила, что видеть меня больше не может. Только ради того чтобы я исчез, на выпускных экзаменах учителя натягивали мне троечку. Школьной программы я не знал совершенно.

Я отучился в этой школе восемь лет. Я не видел от нее ничего хорошего. Но школа — это была хоть какая-то стабильность. Полностью рвать с детством мне было страшно. Школа — работа — пенсия… Мои родители прожили жизнь именно так, и сходить с натоптанной тропки я боялся.

После летних каникул я пришел к директору и стал просить, чтобы меня оставили учиться дальше. Я говорил, что повзрослел, все понял и теперь стану другим. У директора был шок. Она не верила ни единому моему слову, но по закону отказать не могла. И я перешел из девятого класса в десятый.

Разумеется, из этой затеи ничего не вышло. Вся первая четверть для меня прошла в гастролях. С сентября по ноябрь в школе я появился от силы два раза. Ни единой оценки я так и не получил. Из школы пришлось уйти.

На выпускном вечере мы всем классом пили водку. Много ли было нужно нам, детям? Едва выпив, одна из девчонок начала орать, что все мы — прыщавые девственники, а она, между прочим, лишилась невинности самой первой в классе! Вкус мужского члена известен ей не понаслышке!.. Это меня заинтересовало.

Я оттащил девочку в ванную, развернул к себе спиной, наклонил, расстегнул собственные джинсы… Кажется, она все-таки была девственницей. Крови было очень много. Кровь по ее ногам стекала на пол. Девица шептала, что хватит… ей неприятно… она извивалась и пыталась пальцами выковырять из себя мой член…. я просто не обращал внимания. Все парни, которые были в квартире, набились в соседнее помещение, с ногами забрались на унитаз и по очереди подглядывали через вентиляционные дырочки за тем, что происходит.

Мне было 14 лет. Что делать дальше, я не представлял даже приблизительно.

Денег вдруг появилось очень много. Гонорары мы распределяли так: половину суммы сразу забирал себе продюсер, а вторую половину я, Тенгиз и Хот делили на троих. То есть до меня доходило процентов пятнадцать, но и это были вполне приличные деньги.

Я был совсем ребенком. Все, что зарабатывал, — тратил на вечеринки и наркотики. Разбогатеть, обзавестись недвижимостью или счетом в банке — в тот раз ничего этого мне не удалось. Да я к этому и не стремился. Жизнь и так была бесконечным удовольствием.

Чтобы отметить совершеннолетие, я снял большой московский клуб. Приглашенных было человек сто плюс куча просто красивых девчонок. Играл хороший DJ. Я купил фруктов, алкоголя и немного наркотиков. Остальное гости в громадном количестве принесли с собой. Какую-то денежку я заплатил ментам, и они весь вечер следили, чтобы нам никто не мешал.

Время было такое, что на самый верх люди взбирались моментально. Вчера ты был никто, а сегодня сидишь в самом дорогом клубе Восточной Европы и офицеры милиции следят, чтобы никакая скотина не мешала тебе нюхать кокаин. Правда, так же стремительно ты мог и рухнуть вниз. Сесть в тюрьму было так же реально, как стать миллионером.

Один раз в клубе «Планетарий» менты прихватили меня прямо на входе. Обычно там не обыскивали, и я расслабился: вместо того чтоб положить в носок, оставил пакетик в кармане джинсов. Мент полез мне в карман, вытащил шайбу и прямо засветился от счастья:

— О! Гашиш!

Меня подмывало плюнуть ему в лицо:

— Родился лохом, лохом и сдохнешь! Какой гашиш? Вообще не разбираешься? Это же «китайская пыль»!

В тот раз все обошлось: разрулили друзья. До утра я просидел в пикете милиции, а потом старший офицер назвал цену, и дальше всех увезли в отделение, а меня отпустили.

Кокаин тогда стоил $200 за грамм. А только что появившийся в Москве героин откуда-то из Африки — $300. Что такое этот героин, никто толком не знал. Сегодня любому школьнику известно, что есть наркотики, и есть героин, причем героин — это верная смерть. Тогда единственное, что я видел: героин в полтора раза дороже, чем кокс. А значит, он лучше, круче и, наверное, менее вредный.

Люди, с которыми я тогда тусовал, были очень серьезными. Считается, что бандосы должны слушать только шансон, но это неправда. В Америке уважающие себя преступники слушают рэп, да и ленинградские бандиты первого поколения вовсе не были тупым бычьем. Эти люди вышли из фарцовщиков, привыкли общаться с иностранцами и говорили на том же сленге, на котором я пел. Ты просто не представляешь, что такое для них была моя песня «Буду погибать молодым!».

Именно такие люди и угостили меня героином первый раз. Мы не вводили его в вену, а красиво нюхали с кончика ножа. В тот раз я заблевал хозяевам всю квартиру, но сам препарат мне очень понравился. То, что я пробовал прежде, было довольно безобидно. Ломок не бывает, умереть от передозировки невозможно. Есть неприятные психологические эффекты, но через это можно пройти… Мне казалось, что и страшные разговоры про героин — тоже преувеличение.

Мне звонил продюсер: следующее выступление там-то и там-то. Я отчитывал «Буду погибать молодым!», получал деньги, и больше заняться было нечем. Дни казались бесконечно длинными. Во второй раз меня тоже угостили, а на третий раз я поехал к дилеру уже с деньгами. Дилер был азербайджанцем. Я знал его крышу. Какое-то время он продавал мне с большой скидкой. Чем дальше, тем чаще я к нему заскакивал, — а потом вдруг обнаружил, что подсел.

Это меня напугало, но не очень сильно. Я решил, что просто сменю обстановку. Уеду в Москву: другой город, все заново, знакомых дилеров нет. Стану много работать и забуду о героине. Первые два дня меня ломало. Зато на третий день я чувствовал себя заново родившимся. Я считал, что теперь смогу обходиться только алкоголем и марихуаной. Все разговоры о зависимости — это не про меня.

Как и положено сильным парням, ситуацию я сумел удержать под контролем. Поэтому решил, что неплохо было бы найти в Москве место, куда можно будет заскочить за героином, если вдруг срочно понадобится… и вообще — пусть будет. Разумеется, я сразу нашел огромное множество продавцов. Дальше все происходило стремительно. С героином вообще все происходит очень быстро.

Я твердо решил, что употреблять стану крайне редко и совсем по чуть-чуть. А раз так, то неплохо бы получать от этого дела максимум удовольствия. Все говорили, что нюхать — бессмысленное расточительство. Героин нужно вводить прямо в вену, тогда-то ты и почувствуешь реальный кайф. И я перешел к внутривенным инъекциям. А еще через какое-то время — уже конченым героиновым торчком — я вернулся назад в Петербург.

И все равно это еще не было проблемой. У меня были друзья, работа и самые лучшие женщины в мире. Все, что я хотел, становилось моим. Жизнь, которую я вел, полностью меня устраивала.

Вместе с Тенгизом и Хотом мы сели в студии писать новый альбом. Дело почти не двигалось: мой барыга жил ровно напротив студии. По утрам я сперва заходил к нему и только потом шел писáться. Парни пытались объяснить, что так нельзя. Объяснить мне хоть что-то было невозможно.

У меня установился ежедневный жизненный цикл. С утра нужно сделать себе немного героина. Просто чтобы жить. В течение дня я выкуривал какое-то количество марихуаны, а к вечеру приезжал в клуб. Там я пил алкоголь и ел таблетки или амфетамины. Если находил кого-то с кокаином, то мог понюхать кокаин. Потом еще алкоголь и марихуана. Я танцевал, курил, снова пил и ел таблетки. Утром, чтобы заснуть, мне нужно было обязательно сняться героином. Так продолжалось пять лет подряд. О том, что будет дальше, я старался не думать.

Героин — огромная нагрузка на организм. Любой наркоман знает: если не хочешь загнуться быстро, время от времени от героина нужно отдыхать. Несколько месяцев подряд ты употребляешь, потом переламываешься, какое-то время не употребляешь, даешь организму отдохнуть и только после этого можешь начинать все заново.

У меня было не так. Я очень боялся физической боли. Ломки я мог выдержать максимум сутки, а наутро второго дня уже стучал в дверь барыги. Вместо того чтобы остановиться и передохнуть, я употреблял героин ежедневно на протяжении пяти лет. От такой нагрузки организм уже не починишь. Во рту у меня давно не осталось ни единого собственного зуба, а в теле нет ни единого органа, который бы сегодня меня не беспокоил.

Парни из группы пытались со мной поговорить:

— Хорош приходить на студию поротый! Запишемся, а потом иди куда хочешь!

— Да! — говорил я. — Конечно! С завтрашнего дня так и будем делать!

С утра я приезжал на перекресток, смотрел на студию, потом на дом, где живет барыга, потом снова на студию — и все равно сперва шел к барыге. Парням это надоело. Они пробовали даже поселить меня прямо в студии, чтобы я там переламывался. С головой окунешься в работу и обо всем забудешь, — говорили они. Но такими методами проблему не решишь. Когда героин входит в твою жизнь, то ничего другого он тебе не оставляет. Даже когда тело уже больше не может его принимать, единственное, о чем ты думаешь, — о том, что тебе НЕОБХОДИМ героин.

В студии я пролежал только день. Потом заначки кончились. Рано с утра, пока все спали, я тихонечко вышел, оставил дверь в студию открытой и все равно ушел. Терпеть это парни больше не могли.

— Знаешь, Малой, — сказали они. — Ты сперва реши проблему, а потом будем писáться.

Обычно в двадцать лет у людей все только начинается. Я к этому возрасту прожил длиннющую жизнь. Теперь она подходила к концу.

Конец 1990-х выпал из моей жизни. Химическую зависимость я испытывал от всех веществ, изменяющих сознание. Я продал даже стиральную машину своей мамы. Вызвал «Газель» с грузчиками — и дальше мама стирала руками. Все, что было в квартире родителей, я вынес и продал. Для джанки это нормально. Рано или поздно ты все равно окажешься один в пустой квартире, а потом продашь и квартиру тоже. Родители смотрели на происходящее дикими глазами. Все, что они скопили на протяжении жизни, я проторчал за несколько месяцев.

К концу десятилетия у меня не было работы, не было концертов, не было денег и не оставалось никого, кто согласился бы мне одолжить. На один только героин мне нужно было $600 ежемесячно. Раньше я танцевал и участвовал в телевизионных музыкальных программах. Теперь я воровал, торговал наркотиками и, уходя через проходные дворы, кидал людей.

Когда ты сидишь на тяжелых наркотиках, это всегда очень близко к тюрьме. Как-то я прямо из кошелька украл деньги у очень серьезного человека. Мы катались на машинах, курили, потом человек вышел, а кошелек оставил. Там лежала пачка денег вот такой толщины. И какое-то количество этих денег я забрал. Хотя даже в тот момент осознавал: делать это ни в коем случае нельзя.

Человек был очень серьезный. Нашли меня быстро, почти сразу. Человек долго смотрел мне в лицо, а потом сказал:

— Даю тебе время, чтобы отдать то, что ты взял. Дальше будем смотреть, что с тобой делать.

А самым ужасным было одиночество. Кто бы ни был рядом, ты все равно один. Ты сам изо всех сил окружаешь себя одиночеством. Доверять никому нельзя. Ни девушкам, ни друзьям. Ни самому себе. Себе — особенно.

Знаешь, настоящие самоубийцы, это ведь не те, кто пробует вешаться или прыгает с крыши, а те, кто видит в смерти единственный выход. Таких-то уж точно ничем не спасешь. К двадцати годам я как раз дошел до этой стадии.

Кинусь — и всё. Дальше, если хотите, сами решайте свои проблемы. Но уже без меня.

Наркотики, долги, безденежье, бандиты, физическая боль и полное отсутствие смысла во всем, что происходит… Нужно было остановиться… Нужно было признать, что я иду не туда… Нужно было развернуться и попробовать начать все сначала… но умереть казалось куда проще.

В 1993 году я уехал жить в Америку. Рано или поздно это должно было произойти. Несколько раз я ездил туда купить модных вещей. А потом решил, что стоит остаться подольше. Может быть, на всю жизнь.

Одновременно со мной уехало сразу несколько знакомых. Например, в Штатах я очень тесно общался с Катей Бокучавой, которая через десять лет стала первым в стране светским хроникером, а тогда была просто веселой тусовщицей. Меня по-прежнему окружали все те же люди, с которыми за десять лет до того я сидел за столиком в Ленинградском Дворце молодежи. Теперь мы проводили время не на Петроградской стороне, а в Гринвич-виллидже, но, по большому счету, в нашей жизни ничего не изменилось. Правда, некоторым из нас теперь приходилось работать, но к пяти часам вечера работа заканчивалась. Мы встречались в кафе и отправлялись клубить. И домой все равно возвращались только под утро.

В Нью-Йорке такие цены на метро, что если вас четверо, то поймать такси выходит даже дешевле. Как-то я со знакомыми ехал в клуб. Болтали мы, разумеется, по-русски. Услышав это, таксист тут же полез с разговорами:

— Вы русские? Я тоже! Знаете, ребята, мне хотелось бы с вами серьезно поговорить.

Он заехал в узенький переулочек, выключил счетчик и заявил, что является главным наркодилером в русской общине города.

— Я возглавляю сеть по продаже наркотиков, и мне нужны новые сбытчики.

Вообще-то он не был похож на дилера. Он был похож на полного мудака. Но русские таксисты в Нью-Йорке — это совсем особая тема. Предыдущий водитель, желавший серьезно с нами поговорить, представился как цементно-асбестовый король и уверял, что в такси работает для конспирации.

Я решил уточнить, о каких именно наркотиках идет речь?

— Наша сеть может предложить вашему вниманию роскошный выбор марихуаны.

Таксист открыл багажник и вытащил оттуда здоровенный мешок травы. Он сказал, что для начала снабдит нас бесплатными образцами продукции.

— Распространяйте их среди приятелей. Старайтесь подсадить их на нашу траву. Внимательно следите за тем, какой именно сорт пользуется наибольшим спросом. Дальше мы с вами будем распространять именно его.

— Отлично! — сказали мы хором.

Все, что он нам дал, мы с удовольствием скурили сами. Образцов хватило приблизительно на неделю. После этого мы созвонились с таксистом и сказали, что внедрение наркотиков в среду русской молодежи уже пошло. Нам срочно нужны новые образцы. Травой этот идиот бесплатно снабжал нас два месяца подряд.

Как и в любом бойком месте, в клубе TaMtAm была проблема наркотиков. Люди курили траву, угощали друг друга, и, вероятно, кто-то приторговывал.

Я ничего не имею против травы. Среди моих друзей многие курят, а в юности через это проходил и я сам. Но теперь после каждого концерта, убирая туалет, мы находили несколько шприцов, и иногда посетители уезжали из клуба на «скорой помощи».

Людей, которые торгуют, я не знал. Хотя, конечно, видел, что в районе туалета идет какая-то возня. Иногда заходили подозрительные типы, кого-то искали, с кем-то разбирались… Влезать во все это я не собирался. Мне вообще казалось, что можно жить в стороне от подобных вещей — а потом в сопровождении пятидесяти омоновцев к нам нагрянул Комитет по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

Они ворвались, всех положили на пол и начали обыск. У кого-то что-то находили. Кого-то били, кого-то куда-то тащили. На меня почему-то не обращали внимания. Вероятно, им были даны указания на этот счет. Я безнаказанно ходил по залу и орал. Офицеры просили отойти в сторону и не мешать. Я чувствовал полную беспомощность. Они арестовали и увезли сто двадцать человек. Концерт, естественно, прекратился. Половину отпустили сразу, остальные просидели до утра, нескольким ребятам предъявили обвинение.

Это была проблема не места, а времени. В середине 1990-х можно было арестовать сто любых человек в метро, и результат был бы тот же. Но опротестовать подобные акции было невозможно. Через неделю все повторилось. На сей раз они приехали со съемочной группой. Репортаж потом показали в передаче «Криминальное досье». Это сделало нам еще большую отрицательную рекламу.

Через какое-то время налет ОМОНа стал просто нормой. Становилось совсем не смешно. А еще через месяц, во время очередного рейда, нас арестовали за нелегальную продажу пива. Лена взяла всю ответственность на себя, и ее судили. Мы заплатили крупный штраф и оказались в финансовой яме. Правда, через некоторое время, на свой страх и риск, мы всё-таки возобновили торговлю. Но такой прибыли, как раньше, у нас больше не было. Начался период выживания.

Я стал уставать. Некоторые ребята тоже. Мы больше не могли гарантировать стабильную заработную плату. Те, кто прибился исключительно ради работы, откололись. Наше предприятие становилось убыточным. Было видно, что долго мы не продержимся.

Хозяину нашего помещения Саше Кострикину не продлевали аренду. Денег, чтобы покрывать расходы, нам не хватало. Несколько раз в клубе отключали электричество. Мы полезли в долги, которые в итоге остались моими персональными. Но я не роптал. Я был готов к тому, что потеряю деньги. Я знал, ради чего я все это затеял, и меня удовлетворил бы любой результат.

Осенью 1994 года Сережа Курёхин предложил мне поехать на фестиваль Berlin Independence Days. Вместе с Сашей Ляпиным и Мишей Костюшкиным мы должны были составить Heavy Metal Klezmer Orchestra. Я имел слабое представление о том, что такое клецмер[4], но нам предстояла длинная дорога, и Курёхин обещал, что мы успеем отрепетировать всю программу.

Отрепетировать ничего не удалось. Миша Костюшкин, который не пил несколько лет, неожиданно размочил, и наше путешествие превратилось в ад.

Начал он с того, что сорвал стоп-кран. Приходил бригадир, и его пытались ссадить с поезда. Нам с трудом удалось все уладить. Он скандалил на каждой границе. Один немецкий таможенник обиделся и заставил заплатить пошлину за провоз товарной партии CD (у Курёхина с собой была коробка с его альбомом «Воробьиная оратория»). По приезде в Берлин Миша просто убежал и заблудился. Мы несколько дней не могли его поймать.

В конференции участвовало много музыкантов и людей, связанных с музыкальным бизнесом. Среди них был даже Малькольм Макларен[5]. Через несколько дней Костюшкин всё-таки материализовался, и его на короткое время удалось привести в чувство. Он даже принял участие в единственной репетиции. Но перед концертом опять убежал и больше не появлялся.

Концепция выступления была такова, что мы с Ляпиным должны были олицетворять хэви-металл, а Костюшкину предстояло давать этот самый клецмер. Но в связи с отсутствием главного ингредиента все рушилось. По счастью, нас согласился выручить американский трубач Фрэнк Лондон. Концерт всё равно получился вялый и бессмысленный.

Курёхин впал в депрессию. Костюшкин появился за день до отъезда и сообщил, что потерял обратный билет. Уговорить его ехать на поезде было невозможно. Курёхину пришлось занять денег и за какую-то немыслимую сумму купить ему билет на самолет. После чего он совсем расстроился, тоже отказался ехать на поезде и купил себе билет на следующий рейс. Он сказал, что отныне никогда ни с кем никуда не поедет и играть будет один. Короче, поездка удалась.

Когда я вернулся домой, уже была зима. Пока меня не было, в клубе шли постоянные обыски. Во время каждого концерта приезжал небольшой патруль, человек шесть. Они проходили по всему клубу, заглядывали в зал и в туалет. Иногда кого-нибудь прихватывали с собой. Все привыкли и особенно не реагировали.

Как-то прямо в клубе вместе с женой был арестован басист группы «Аквариум» Титович. А может, не арестован, а просто обыскан: в тот день меня не было, и подробностей я не помню. Титович оказался настолько ранимым, что, уехав сразу после этого на запись нового альбома в Лондон, заявил, что дальше так невозможно, и попросил там политического убежища.

В другой раз должна была выступать исполнительница горлового пения Саинхо. Народу была тьма-тьмущая. Пришло много тувинских студентов, а также целая толпа странных тётечек. Я решил, будто это поклонницы Саинхо. Когда играла первая группа, в зале началась драка. Зачинщиками были скинхеды. Я вышел на сцену и сказал, что, пока эти люди не покинут клуб, концерт продолжаться не будет. Образовалась пауза. Через несколько минут ворвалось пятьдесят омоновцев, которые половину людей в зале сразу положили на пол, а остальных поставили к стенке. Странные тетечки оказались оперативными работниками. Они в бешенстве носились по клубу, матерились, всех обыскивали, но ничего не нашли и уехали.

На следующий день нашего друга, милиционера Васю, вызвали на ковер в РУВД и стали пытать: откуда он узнал о готовящемся рейде, который они планировали целый месяц? По их версии это выглядело так, что за пятнадцать минут до начала операции я вышел на сцену и сказал: «Господа, скидывайте траву, сейчас приедут менты!»

Было видно, что мы так долго не протянем. Многих, кого арестовывали, расспрашивали про меня. Менты подозревали, что я контролирую чуть ли не всю торговлю наркотиками на Васильевском острове. Я впал в легкую паранойю: я боялся, что меня арестуют и подсунут в карман какую-нибудь дрянь.

Я решил защищаться. Я позвонил Артёму Троицкому. Он давно звал меня поучаствовать в его телешоу «Кафе Обломов». Я приехал в Москву, мы поговорили и в конце передачи коснулись этой темы. Не знаю, что именно сработало, но волна пошла на спад. Я немного успокоился.

Моя работа в TaMtAm’е заключалась в том, чтобы контролировать «back-stage» — задний выход на сцену. Во время самого первого рейда ОМОН я, как обычно, стоял за кулисами. Захват начался неожиданно и очень профессионально. Понять никто ничего не успел. Пробегая мимо, омоновец в маске по ходу легонечко ткнул меня локтем в бок — и я свалился на пол с переломом ребра.

TaMtAm не был каким-то особенно наркотическим местом. В те же самые годы на станции метро «Ладожская» появился громадный рынок наркотиков. У входа там стояли толпы бабушек, которые причитали: «Анаша! Гашиш! Недорого!» В любое время суток вы могли удовлетворить там свое самое причудливое пожелание. На этом фоне наш клуб выглядел безобидно — но очень долго TaMtAm был единственным музыкальным клубом страны, и ОМОН просто не мог нас не заметить. Кому-то из посетителей вызывали «скорую помощь» — и тем же вечером это показывали в телевизионной программе «600 секунд».

Первым массовым наркотиком стал Пи-Си-Пи. Но реальное безумие началось, когда на смену Пи-Си-Пи пришли галлюциногенные грибы. Существовали секретные места, люди из уст в уста передавали координаты грибных полян, встречаясь, все вели особые шаманские разговоры. Милиция и антинаркотические ведомства не понимали, что происходит. Никому и в голову не могло прийти, что поход в лес по грибы может быть противозаконен. Сейчас… я даже не знаю, ест ли кто-нибудь грибы в наше время? Тогда их употребляли все.

В стране бушевала психоделическая революция. В советское время наркотиков, понятно, не было. Сейчас ты можешь употреблять или не употреблять. А психоделическая революция — это когда употребляли все. Любая творческая молодежь, собираясь в большом количестве, просто не могла без этого обойтись — неважно, были это музыканты, дизайнеры, поэты, художники, компьютерщики или диджеи…

Очень много известных музыкантов, резво начав, быстро закончили карьеру. Не было контроля, но главное — не было информации о том, куда все это ведет. Работая в TaMtAm’е, я если и не перепробовал все виды наркотиков, то уж точно видел в действии все их разновидности. Тима Земляникин из группы «Нож для фрау Мюллер» всегда был под наркотиками. Эдик Рэдт из группы «Химера» всегда был под наркотиками. Огромное количество людей умудрялись не выходить из астрала вообще ни на мгновение.

Большинство первопроходцев психоделической революции к нашим дням уже умерло. Тот же «Рэдт» под воздействием наркотиков повесился в парадной. Мне и до сих пор очень жаль, что все так вышло. Его группа «Химера» — наверное, это было самым интересным, что родилось в русском рок-н-ролле на протяжении 1990-х.

В 1993 году, накануне моего дня рождения, позвонил Эдик Рэдт. Он предложил отметить праздник в TaMtAm’е.

— Лёха! — кричал он. — Приезжай! Я все тебе покажу!

TaMtAm — тогда это было круто. Люди из клуба были как высшая раса. Мы покурили, подъехали, поднялись на второй этаж. Выступала группа «Хулиганы».

Это был мой 21-й день рождения, и я вдруг почувствовал себя в Лондоне. Я никогда не любил русскую музыку. Люди «рок-клубовской» волны были абсолютно бездарны. Но тамтамовские группы — это было совсем другое дело. После «Хулиганов» играть начала группа «Ятха». Они были настоящими шаманами: электроника плюс горловое пение. По тем временам это было дико прогрессивно. После «Ятха» были еще какие-то рокабилы, а в самом конце на сцену вышел Эдик.

Он с ходу включился и заиграл. Люди в зале просто сошли с ума. И вдруг Эдик вытаскивает меня на сцену, сует микрофон и орет:

— Пой, Лёха! Давай!

Это был день моего совершеннолетия. Я был в этом клубе первый раз. И сразу же из зала попал на сцену.

Рэдт орет:

— Пой, Лёха! Пой, говорю!

И я начал петь. Тогда я читал Альбера Камю и, помню, стал просто выкрикивать в зал какие-то фразы из его книжек. Я почти ничего не видел, только край сцены и чуваков из первого ряда. Они строили козочки из пальцев, прыгали, таращили на меня глаза, а за их спинами огромный невидимый мне зал орал:

— Кру-то! Кру-то!

Эдика Старкова все называли Рэдт. Он был лидером группы «Химера». С Эдиком я был знаком по Выборгу. Выборг — это маленький городок на границе России и Финляндии. Там находится единственный в России рыцарский замок. Эдик первым из выборгских парней перебрался в TaMtAm. Я был немного моложе, и в TaMtAm’е ко мне относились просто как к другу Эдика.

Выборг всегда был финским городом. Русские его заселили только после Второй мировой войны. Выглядит он как типичная Прибалтика. Плюс неподалеку лежит Петербург. То есть это, конечно, провинция, но совершенно особая. Даже в советские времена люди смотрели там финское телевидение, а когда вся страна слушала Accept, у нас даже последняя гопота предпочитала The Cure.

Родители у меня довольно рано разошлись, и после развода маме было негде жить. Она уехала в деревню, а отец пил как черт. Так что детство я провел с бабушкой. Бабушка была убежденная сталинистка и при этом — верующая христианка. Для последних дней империи такое сочетание — обычное дело.

Маленький, я выглядывал на улицу, а там был залитый солнцем асфальт, и на одной ножке прыгали девочки. Я был счастлив, потому что, когда тебе восемь лет, по-другому просто невозможно. Тогда ты еще не знаешь, что это счастье — последнее в жизни. Я бы все отдал, чтобы снова стать маленьким. Потому что дальше был ад.

Детство у меня было книжное. Книги тогда для меня были намного реальнее жизни. Советская фантастика… ясное, прекрасное будущее… все раз и навсегда понятно. Это сейчас я ничего не понимаю в жизни — до тринадцати лет я все понимал очень хорошо. Я был уверен, что вырасту и стану пионером-героем. Кем я буду работать — так вопрос не стоял, ведь пионеры-герои никогда не взрослеют.

Я был бабушкин внук. До четвертого класса я вообще не делал домашних заданий — и без этого учился на одни пятерки. Жизнь казалась очень простой и ясной. Я как-то очень верил в слова. Верил в то, что мир устроен разумно и жизнь можно прожить правильно. Я еще не знал, что всех нас просто дурят.

Ребенком я был низенький и толстый. Девочки категорически не обращали на меня внимания.

— Пожалуйста! — молился я. — Все что угодно, лишь бы нравиться девкам!

Как-то одноклассник привел с собой девочку и сказал, что она не возражает, если мы все сейчас ее отдерем. Девочка была рыжая и совсем маленькая: на год младше нас. Мы отвели ее в брошенное бомбоубежище и стали по одному заходить внутрь. Всего нас было трое. Я шел вторым.

Я расстегнул брюки, лег на нее сверху. Ноги у девочки были перемазаны чужой, еще теплой спермой. Прежде чем что-нибудь сделать, я спросил, как ее зовут? Она ответила, что Юля. А потом громко расхохоталась и сказала, что я — олух, и сую не туда.

Мне было четырнадцать, а организм у меня был словно у девятилетнего. Я панически боялся, что никогда не стану таким, как остальные. Организм у меня взрослел долго, а сознание не повзрослело и до сих пор. Я изо всех сил верил, что мир устроен правильно. Что все эти красивые слова чего-то на самом деле означают. Потому что, пока у меня была эта вера, жизнь шла… Я собирался прожить ее… как сказать?.. Тоже правильно… как положено… а потом все рухнуло и оказалось, что нет на свете ничего правильного. Я наконец понял, что красивые слова придуманы для того, чтобы взрослые люди просто могли делать все, что захотят.

Главными героями Выборга были фарцовщики. Их бешеные доходы, их легендарные драки на дискотеках. На этих мифологических персонажей равнялись все выборгские тинейджеры.

Две основные точки фарцовщиков находились в баре «Север» и гостинице «Дружба». Финны приезжали туда купить русских девок. Первую проститутку я увидел, еще когда учился в пятом классе. Тогда проституция была очень престижным занятием. Нас, начинающих фарцовщиков, эти дамочки обливали ледяным презрением. Сосать у русских они начали только года с 1995-го, когда появился героин. А до этого валютная проституция была очень уважаемым бизнесом.

В советские времена в Выборге было приблизительно пять проституток. Все знали, что они являются именно проститутками. Среди них существовали даже рабочие династии. Пионером выборгской проституции была дама, которую все называли Селедка. Начинала она еще в 1970-х. Со временем ее дочка тоже стала проституткой, а сейчас тем же, наверное, занимается и Селедкина внучка.

Когда я понял, что слова ничего не значат, то первое, что пришло мне на ум, это деньги. Вполне тянет на смысл жизни. Тем более что делать деньги тогда было очень просто.

Начиналось все, естественно, с финских туристов. Мы еще маленькими бегали, продавали финнам шампанское и икру. У этого бизнеса были свои секреты. Например, под видом шампанского мы продавали безалкогольное ситро. Бутылки были одинаковые, а этикетки мы соскабливали под горячей водой и клеили новые. Вместо икры мы вдували туристам паштет: в магазинах он стоил 9 копеек, а финны брали его по 20 марок. Продал два ящика — и получил денег больше, чем мама зарабатывает за год.

Однако к началу 1990-х финнов на всех уже не хватало. Конкуренция возросла в разы. Раньше на этом рынке было от силы сто человек, причем по-настоящему крутых — всего несколько. Раз в месяц эти люди на нескольких машинах подъезжали к месту, где их уже ждал целый автобус финнов, и не спеша делали свой бизнес. Сделки по тем временам могли быть фантастическими. Выгоду получали обе стороны. Но теперь играть по правилам стало некогда. На каждый финский автобус приходилось по тысяче фарцовщиков. Куда проще стало не торговать, а проломить финну голову и забрать товар, а заодно и все деньги из карманов.

Мне исполнилось восемнадцать. Буквально за полгода я вдруг вытянулся, похудел, отрастил бакенбарды. В Петербурге я по объявлению купил себе косуху. Она, правда, оказалась синей — перед тем как продать, прежний хозяин просто закрасил ее гуталином. Но это было неважно. В остальном это была самая настоящая косуха.

Я стал значительно богаче своих родителей. Я даже одалживал какие-то деньги маме. Она никогда не спрашивала, откуда эти деньги взялись. Самое обидное, что, как только у меня появились деньги, я понял, что абсолютно не представляю, куда их девать. Ну купил ботинки… и куртку… съездил с девками на море… это что — все?

Девок появилось очень много. Фарцовщики хвастались друг другу:

— Сегодня я отымел сразу двух девочек!

— А я троих!

— А я за последнюю неделю — пять!

На самом деле групповой секс ведь почти не имеет отношения к сексу. Начиналось каждый раз как веселая игра: пьяные, смеющиеся, мы раздевались, заваливались в постель, доставали пенисы, пихали их девочкам в смеющиеся рты… а заканчивалось это каждый раз темным, липким ужасом.

Мы брали две бутылки водки, катались по городу, и любая девочка была счастлива прыгнуть к нам в машину. Как-то мы взяли одну телку на всех и поехали за город. Ехали долго, а потом парень, который был за рулем, резко затормозил, выволок ее из машины, стащил трусы, положил на капот и начал долбить. Вокруг был дремучий лес.

Я сидел на переднем сиденье и курил. Сквозь лобовое стекло она смотрела мне в лицо громадными глазами. Потом парень застегнул брюки, прыгнул обратно за руль, и мы укатили. А девка со спущенными трусами осталась стоять на пустой лесной дороге, где в любую сторону — 50 километров непролазного леса. Вот умора.

Секс и насилие — тогда это было одно и то же. Мы не просто спали с девочками, мы самоутверждались. Мне с самого начала виделась в этом какая-то подстава. Но так поступали все вокруг. Другой модели поведения я не знал.

Денег было очень много, и они убили всех быстрее, чем героин. У каждого есть свой потолок. В каждый отдельный момент каждый отдельно взятый человек готов только к определенному количеству денег. Если дать больше — он просто погибнет. Если бы пятнадцать лет назад я зарабатывал не тысячи долларов, а сотни тысяч, то сегодня с тобой бы уже не разговаривал.

В Выборге каждое поколение проходит через одно и то же: сперва деньги, а потом тюрьма. Увели вагон алюминия, продали и дико разбогатели. А увели второй — и все сели. Последняя перед нами группа села за то, что прямо на квартире кому-то ножовкой отпилили голову. Менты не стали особенно разбираться. В тюрьму тогда определили даже тех, кто оказался в квартире случайно и не имел к отпиленной голове никакого отношения.

Лично у меня бизнес был нервный. Берешь у пацанов денег на два килограмма травы и в Петербурге на эти деньги покупаешь пять килограммов. Несколько часов страха, пока трясешься в электричке, а потом продаешь оптом три килограмма марихуаны и можешь на все лето уезжать с телками в Крым.

Я очень боялся и не мог думать ни о чем другом. Я барыжил без крыши, а тут ошибиться нельзя. Если тебя кинут раз, то потом будут кидать всегда. Пришел момент, когда я понял, что мне никогда не стать нормальным барыгой. Либо меня скоро убьют, либо еще что-то случится.

Деньги — это ведь на самом деле очень омерзительное занятие. Выше, чем тогда, мне было не прыгнуть. Половина людей, с которыми я начинал, уже убиты, а остальные сидят. Выжил только я да еще один парень, который тоже вовремя соскочил и теперь работает охранником.

Я помню даже день, когда понял, что всё, хватит, барыжной жизнью я сыт, больше не хочу. Мы снимали номер в гостинице. По стенам там ползали тараканы размером с мышь. Все вместе мы долго и очень жестко трахали одну девочку, а кончилось тем, что в номер ввалились менты… все это было уж слишком похоже на ад… короче, та жизнь для меня кончилась.

А если не деньги, то что? Самое ужасное — чувство пустоты. Сегодня люди много работают и мечтают об отпуске, как о счастье. Но представь, что тебя на год лишили работы. Полностью лишили! И ты просто сидишь дома. Ничего не делаешь. Тут любой с ума сойдет.

Несколько недель я просто валялся дома, смотрел в потолок и думал о том, как устроена эта жизнь. Самое обидное, что нет выбора. Справа — барыги, слева — наркоманы… а третий путь можешь даже и не искать — нет на свете никакого третьего пути.

Отказываться от легких денег — очень мучительно. Для меня это оказалось сложнее, чем слезать с героина. Сидишь без копейки и знаешь: всего один звонок — и сто долларов принесут тебе прямо сюда. Но брать телефонную трубку ни в коем случае нельзя, потому что тебя тут же затянет и потом придется начинать все заново. Но когда у тебя СОВСЕМ нет денег, то очень трудно заставить себя не позвонить.

Для начала я устроился на вполне официальную работу: две недели подряд сторожил склад ворованного леса. Как-то ночью ко мне в сторожку заскочил знакомый музыкант. С ним был Эдик Рэдт. Они попросили фомку, сказали, что им надо взломать замок на соседнем помещении, чтобы украсть гитару. Так я познакомился с Рэдтом.

Группа «Химера» тогда уже существовала, но я о ней ничего не слышал. В жизни я видел тысячи рокеров, но таких, как Эдик, на свете больше не было. Он был практически святой. Насколько я знаю, единственной женщиной в его жизни была жена Тося. Для него не существовало ничего на свете — только музыка. Его «Химера» — это лучшее, что было в русском рок-н-ролле. Я полностью уверен: на протяжении 1990-х в музыке было сказано всего два новых слова: в Штатах появилась Nirvana, а в России — «Химера».

Рэдт был самым свободным человеком из всех, кого я знал. Как-то я был на концерте, во время которого он всего себя разрезал бритвой просто на куски. Музыка еще играет, а он подпрыгнул, за что-то зацепился и повис, истекая кровью, — словно жертвоприношение! В кожаном фартуке и весь в крови. Зал был битком, но, когда они отыграли, никто даже не шелохнулся. Никаких аплодисментов, никакого свиста. Все в ужасе смотрели на Рэдта, и было слышно, как на пол капает его кровь.

Мы стали общаться. Эдик свозил меня в TaMtAm, а в 1996-м у меня появилась собственная группа «ПТВП», и Рэдт стал играть в ней на барабанах.

Те годы были самым свободным десятилетием в истории России. Не думаю, что такое когда-нибудь повторится. Экономика полностью развалилась, полстраны отправилось на кладбище, десять лет кошмара… Зато и ты, и я, и любой, кто жил в 1990-х, помнит моменты, когда ты чувствовал: ебтваюмать! Это же абсолютная свобода!

Да, эта свобода оборачивалась паленой водкой из вонючего ларька и бейсбольной битой в лоб. Но от этого она не переставала быть свободой. А главное, в стране появилось целое поколение абсолютно свободных людей.

Сейчас у меня в группе играет барабанщик Дэн. Ему 20 лет. Недавно мы записали альбом и отдали demo промоутерам.

— О! — сказали промоутеры. — Круто! Будем, ребята, делать из вас суперзвезд. Только уберите с альбома песню «Боже, храни Путина и его ебаный режим!».

Я, разумеется, забрал свое demo назад. Домой мы возвращались вместе с Дэном. Всю дорогу он удивлялся:

— Чего они взъелись-то? Чего такого в этой песне?

То есть ты видишь: они не понимают! Все без слов понимают, что именно не так в этой песне, а нынешние двадцатилетние — нет! На полном серьезе не понимают! Такого поколения, как нынешние двадцатилетние, в России еще никогда не было.

В первом составе «ПТВП» играли четыре человека: я, Рэдт, еще один гитарист и парень, которого звали Гриша Ухов. Я торчал на героине, гитарист торчал на героине, Гриша Ухов бухал, а Эдик в последний момент заторчал на винте. Или, может, не на винте… или даже не заторчал… на самом деле никто и до сих пор не знает, что именно с ним произошло.

1997 год был, наверное, самым сложным для выживания. Все на глазах рушилось. TaMtAm закрыли, все рухнуло, везде грохотал рейв, и рок-н-ролл был на хер никому не нужен. Эдик в том году жил на чердаке в доме на улице Бакунина, где потом открыли клуб «Молоко». Дверь там не закрывалась, из дырявых труб шел пар, на потолке висел метровый слой льда.

Последние полгода Рэдт депрессовал. С отчаяния он решил устроиться на работу, хотя до этого не работал никогда в жизни. Даже это тогда было нереально. Работодатели отказывались разговаривать с бритым парнем, у которого вся голова была покрыта татуировками.

Последний раз я видел его в кочегарке у знакомых. Меня тогда бросила девушка, и я заскочил купить травы. В том году я уже не барыжил, а наоборот, покупал сам.

Рэдт выглядел очень плохо.

— Как дела? — спросил я.

— Хуево, — сказал он.

У меня тогда дела тоже шли хуево.

— Рэдт! — сказал я. — Это норма! Всем сейчас хуево. Год такой.

А потом в Выборг приехал знакомый и сказал, что Рэдт потерялся и все его ищут. Парни стали говорить, что, наверное, его забрали менты и скоро он проявится… или что он раздобыл грибов и где-нибудь сидит… стали куда-то бессмысленно звонить…

Его нашли только через три недели. Он повесился прямо в парадной, а почему — никто и не знает. Похороны были какие-то жуткие: мама Рэдта работала при флотской базе, и на похоронах присутствовала толпа панков и два взвода моряков. Тем летом к земле прилетела комета Хейла-Боппа. По телевизору каждый день говорили: взгляните на небо — такой красоты вы еще не видели. Комета приближалась все ближе… я постоянно думал о ней… представь, в каком состоянии была моя голова, если я всерьез считал, что Эдик сел на эту комету и улетел?

Помню, когда я был маленький, всех пугали ядерной войной. В детском садике мне на одежду даже пришили бирочки с инициалами: как я понимаю, чтобы опознавать потом обугленные трупы. Несколько раз в Выборге проводили учения, и я панически боялся, что война действительно начнется. Ждал: вот сейчас из Нью-Йорка прилетит атомная бомба.

Мне было лет семь. Я сидел дома и смотрел на оранжевого мишку. Он и до сих пор хранится где-то у мамы. Нам тогда говорили, что зловредные янки придумали бомбу, которая уничтожает все живое, но при этом не вредит вещам, и я вдруг понял, что скоро умру, — а мишка останется. От жалости я громко заплакал.

У каждого в жизни рано или поздно возникает вопрос: к чему все это? Дожив до определенного возраста, ты лбом упираешься в необходимость выбора. Ты вдруг понимаешь, что все эти разговоры о религии — не просто слова. У нас в стране, где о Боге никто не вспоминает уже почти столетие, этому вроде бы неоткуда взяться. Но так уж устроен человек. И я, и все мои приятели, и любой человек на свете — через это проходят все.

Рэдт повесился, гитарист из первого состава моей группы вскоре умер от героина, но сильнее всего занесло нашего басиста Гришу Ухова.

В жизни я знал много панков, но Гришу Ухова переплюнуть не смог никто. Гриша был полным Сидом Вишезом. Больше двух струн на гитаре у него никогда не было, а трезвым его не видели вообще никогда. Он жил так, что собственный папа вызывал Грише скорую психиатрическую помощь. К концу десятилетия Гриша полностью допился до ручки. Казалось, все, край… и тут у Гриши началась религиозная страница биографии.

Я как-то пропустил момент, когда Гриша отправился в церковь впервые. Сначала он заходил внутрь, вставал где-нибудь у стенки, и его начинало крутить. Он извивался как змея и падал на пол. Монахи аккуратно брали его под руки и выносили на улицу. Но он каждый раз возвращался.

Через какое-то время Гриша крестился. Теперь он проводил в церкви все свободное время. Какой-никакой, но Гриша был музыкант, и спустя год ему доверили звонить в церковные колокола. Гриша бросил употреблять наркотики и теперь стал очень правильный. Потом, по-моему, он даже принял какой-то сан. Наши дороги разошлись окончательно. При встрече со мной Гриша теперь крестился и переходил на другую сторону улицы. Группа, в которую я вложил столько сил, развалилась.

Дорога у каждого оказалась собственная. Барабанщик повесился. Гитарист кинулся от передоза. Басист ушел в церковь. Ничего у нас была компания, да? Жизнь так устроена, что каждый получает то, к чему стремится. Ты делаешь выбор, и дальше именно этот выбор будет определять твою жизнь. Неважно, хочешь ты выбирать или не хочешь — выбирать все равно придется.

Через несколько лет я собрал новый состав ПТВП. Из Выборга я окончательно перебрался в Петербург. Мне казалось, что здесь можно начать все с нуля. Но последнее время все как-то идет по кругу. Каждый новый концерт — это всего-навсего еще один концерт… Каждая новая девочка — это всего-навсего еще одна девочка… Некоторое разнообразие вносят разве что венерические болезни.

Как-то я очередной раз переспал не с тем, с кем нужно, и отправился на лечение к урологу. Никогда не пробовал? Одна из процедур там называется «проверка эластичности предстательной железы». Доктор натягивает на руку резиновую перчатку и указательным пальцем залезает тебе в задний проход.

— Так, молодой человек! Повернитесь ко мне спиной и немного нагнитесь! Раздвиньте ягодицы, сейчас вам будет немного больно!

Я стою, морщусь, локтями упираюсь в кушетку. В анусе у меня мужской палец, прямо перед лицом окно, а за окном — колокольня Выборгского православного собора. Я не сказал? КВД в Выборге стоит прямо напротив церкви. И там на колокольне мой бывший басист Гриша Ухов звонит в колокола.

Рэдт сделал свой выбор, и теперь он мертв. Я сделал свой выбор, и сегодня я — вот он. А Гриша сделал свой выбор и стал играть совсем другую музыку. Можно ли сказать, будто у него жизнь лучше, чем у меня? Или что у меня жизнь лучше, чем у него? Не мне судить. Просто жизнь оказалась у каждого своя.

Безумное начало 1990-х осталось в прошлом. Все постепенно обустраивалось. К середине десятилетия в городе стал формироваться радиорынок. Первой независимой радиостанцией стала «Катюша».

Получилось почти случайно. Насколько я знаю, изначально эта волна была отдана какому-то ведомственному научно-исследовательскому институту. Зачем она им и что институтчики станут с ней делать, было неясно. Так что, когда на горизонте появился богатый иностранный дядька, те быстро согласились волну продать. Однако оформление документов требовало времени. История тянулась несколько лет. Чтобы волну не отняли, директор института просто отдал ее людям, готовым крутить хоть какую-то музыку. Так появилось радио «Катюша».

Руководство института обратилось к знакомым музыкантам — не могли бы они заполнить эфир музыкой? Первыми диджеями там стали Женя Ай-яй-яй из группы Tequilla Jazzz, Дусер, игравший на барабанах еще в группе «Пупсы», Севыч, который сейчас играет в группе «Ленинград», и киносценарист Константин Мурзенко… Чуть позже пришел я.

Сейчас радио — это очень четко работающая система. Но тогда структура только-только формировалась. Органов контроля не существовало. Сегодня трудно даже представить, что творилось на «Катюше». Формата не было вообще. Музыка могла звучать абсолютно любая: от индастриала до шансона. Запрет был один: в эфире нельзя было ругаться матом. Но даже этот запрет никто не соблюдал.

Для огромного множества людей это был единственный шанс услышать актуальную музыку. FM-диапазон тогда был пуст. Помимо «Катюши», второй радиостанцией на этих волнах было радио «Модерн», где диджеями работали нынешние телезвезды Дмитрий Нагиев и Сергей Рост. Так что наша станция стала культовой моментально. Знаешь, существуют такие шевроны с названиями групп, которые тинейджеры нашивают себе на куртки? К 1996 году в продаже уже были шевроны не только с «Алисой» или Nirvana, но и с радио «Катюша».

Бедный директор НИИ сам эту волну, разумеется, не слушал. Он появлялся раз в месяц, закидывал каких-то денег и исчезал. Думаю, он был в шоке от того, что затеял. Таких станций прежде не существовало не только в стране, но даже в мире. Костя Мурзенко как-то поставил жутковатый альбом группы Coil, отошел покурить и не рассчитал сил. Утром его нашли отдыхающим на диванчике, а Coil безостановочно крутился в эфире часов десять без остановки.

Вся эта история продолжалась полтора года. Потом документы были наконец оформлены и веселье закончилось. На частоте «Катюши» стало звучать «Эльдорадио». Кое-кто из людей, делавших «Катюшу», остался работать на новых хозяев, но музыка там стала звучать, конечно же, совсем другая.

Люди взрослели. На первый план выходили другие ценности. Постепенно становилось понятно: такого, как в начале 1990-х, не будет больше никогда.

Все, что родилось, рано или поздно умрет. Это я понимал прекрасно. Наш клуб существовал уже пять лет. Мы и так успели сделать довольно много. Но когда видишь гибель чего-то родного, — все равно чувствуешь боль.

К началу 1996 года от первоначальной команды у нас не осталось почти никого. Люди уходили один за другим. Весной ушел наш техник сцены, а второй техник женился на немке и уехал в Гамбург. Я боялся, что следующим уйдет аппаратчик. Для клуба это означало бы моментальный конец.

В первые годы TaMtAm’а к нам ходили все самые нормальные люди в городе. Но теперь мест стало много. Тусовка начала рассредоточиваться. Появились места, удобно расположенные в центре, с барами и кафе. Правда, с более дорогим входом, но зато и с некоторым комфортом. Кое-где стало возможно выступать за деньги. Музыканты к этому быстро привыкли. Теперь, договариваясь о концертах, многие стали заводить разговор об оплате, но мы так и не были к этому готовы. К тому же постоянная угроза милицейской облавы… Ходить к нам продолжали только самые преданные.

Зимой я уехал в Нью-Йорк. Конечно же, я не мог не зайти в легендарный клуб CBGB — мекку американского панк-рока. Во многом наш TaMtAm был скопирован именно с этого нью-йоркского заведения. Однако в CBGB не было и тени того русского ухарства, который был у нас. Здесь прямо возле входа располагался офис клуба с дорогущим компьютером и сотнями компакт-дисков на стеллажах. Рядом сидела всего одна девушка, которая спокойно продавала билеты и ставила печать на руки входящих. И никаких тебе секьюрити и полиции.

В дверях клуба стоял Хилли Кристелл — человек, который основал CBGB и по моим подсчетам отсидел там двадцать лет. Я живо представил себе картинку: пройдут годы, все успокоится, и я тоже стану неторопливо восседать в дверях чистенького TaMtAm’а. Впрочем, для этого мне нужно было начинать гораздо раньше, да и двадцать лет наш клуб явно не протянул бы.

Я отдал Хилли Кристеллу несколько демокассет. Слушать их из любопытства у него не было времени. Он спросил, что из всего этого порекомендовал бы лично я? Я ткнул в кассету своей любимой группы «Химера». Хилли поставил ее в магнитофон, послушал полминуты и сказал, что, если бы эта группа была в Нью-Йорке, она могла бы у них выступить.

«Химера» была для меня совершенно особой группой. Они произвели на меня впечатление, еще когда назывались «Депутат Балтики». Солист группы Эдик Старков был настоящей звездой. Я смело могу поставить его в один ряд с Джимом Моррисоном, Игги Попом, Петей Мамоновым и Сашей Башлачевым. Это был очень красивый человек атлетического сложения: совершенно бешеная энергия при полном отсутствии агрессии. Иногда он исчезал на несколько дней, и я волновался, что он может не прийти или опоздает на концерт. Но все это время музыканты группы были спокойны. Они знали, что Эдик появится.

Странно: что связывало всех этих музыкантов в группу? Они совершенно не общались вне репетиций и концертов. При этом каждый из музыкантов был незаменим, а все вместе они добивались такого звука, что напряжение не отпускало меня до конца выступления.

У Эдика был период, когда он очень сильно зависел от наркотиков и совершенно посадил себе печень. Эдик сам делал себе татуировки и покрыл узорами все свое тело. Правда, до спины дотянуться он не мог, и наш билетер Лёша выбил ему там четыре четверки. На концертах Эдик надевал кузнечный фартук и выступал, как правило, босиком. Разумеется, Эдик был моим фаворитом. Мне хотелось его баловать, однако льготы, которые он имел, заключались всего-навсего в том, что «Химера» могла играть сколько хотела и когда хотела.

Со своей молодой женой Тосей Эдик стал жить прямо в клубе. Тося была поклонницей Гребенщикова и меня не любила. Я постоянно чувствовал с ее стороны агрессию. Меня это немного обижало, но я смирился. Эдик и Тося поселились на клубной кухне. Это было дико неудобно, но все остальные места были уже заняты.

В клубе жило довольно много людей, которые откуда-то приехали, да так и остались. К клубу большинство из них отношения не имели. Работать или хоть как-то помогать нам эти люди не собирались. Меня это возмущало. Я настаивал, чтобы они хотя бы мыли за собой тарелки. Все равно, приезжая в четверг, после трехдневных выходных, мы каждый раз обнаруживали гору грязной посуды.

В те годы пиво можно было купить только в обмен на пустую посуду, и мы копили бутылки, складывали их в ящики. Довольно часто эти ящики у нас воровали. В этой стране принято воровать казенное. Но в данном случае казенное было куплено на мои деньги. В клубе обычно репетировало групп десять. Мне хотелось обеспечить их адекватной аппаратурой. Я специально купил еще одну ударную установку, но никто ни за что не отвечал, и инструменты постоянно ломались или пропадали.

С потерей бутылок и даже инструментов я еще мог смириться, но потом из карманов стали исчезать уже личные вещи. Мне стало совсем противно. Я не хотел садиться с ворами за один стол. Постепенно мы отказались от коллективного питания.

Весной 1996 года появилась возможность организовать для «Химеры» выступление в Германии. Отъезд группы был намечен на 22 апреля.

«Химера» уже ездила на гастроли в Европу. Несколько лет назад швейцарская группа анархистов Steine Fur Den Frieden предложила им совместный тур. В эту поездку они пригласили Гену Бачинского, который играл на гитаре ещё в «Депутате Балтики» (первой инкарнации «Химеры»). Гена стал менеджером группы и, с моей точки зрения, идеально выполнял эту работу. Но они имели неосторожность поехать в этот тур с женами, которые по дороге переругались. Сразу после возвращения Бачинский сложил с себя обязанности менеджера.

Накануне нашего отъезда в клуб пришел полковник милиции и сказал, что к ним поступили сведения: скинхеды решили отпраздновать день рождения Гитлера и 21 апреля в клубе ожидается погром. Со скинхедами у меня уже было несколько стычек. Когда они лезли к посетителям и нарывались на драку, мне приходилось указывать им на дверь. Несколько раз мне даже попадало, а как-то я ввязался в драку и мне сломали ребро.

Проявление заботы от таких высоких чинов выглядело трогательно. Чуть позже приехал еще один полковник, начальник РУВД, и сказал, что они держат руку на пульсе и по первому сигналу встанут на нашу защиту. Я чуть не прослезился: этот орган и так редко обходил нас вниманием. Весь вечер мы стояли на стрёме, но единственными незваными гостями была дежурная бригада милиции, простые сержанты, которые, видимо, не знали, что полковник держит руку на пульсе. Как обычно, они кого-то арестовали, а кому-то для порядку съездили в глаз.

На следующий день я и «Химера» поездом отбыли в Берлин. В Варшаве мы должны были переехать с одного вокзала на другой, и по дороге нас прихватили контролеры, которые слупили с нас огромный штраф. Если не считать этого эпизода, то складывалось все вполне благополучно — до тех самых пор, пока мы не приехали к Свете Мюллер, агенту TaMtAm’а в Берлине, и не получили известие о том, что в Петербурге власти все-таки закрыли наш клуб. История TaMtAm’а была окончена.

История TaMtAm’а продолжалась всего пять лет: с 1991 по 1996 год. То, что клуб закрыли, было громадной ошибкой. Но сейчас, я думаю, что иначе быть и не могло.

TaMtAm срубили на взлете. К середине десятилетия клуб имел устойчивую репутацию в Европе. Актуальные западные артисты приезжали в Петербург специально, чтобы отыграть в этом месте.

Сева сумел наладить обмен: европейцы и американцы с громкими именами выступали у нас, а молодые петербургские команды ездили на гастроли на Запад. TaMtAm превращался в главный центр развития русской независимой музыки. Конечно, в клубе было много агрессии, наркотиков и негатива. Но как раз к 1996 году все это постепенно сходило на нет.

Клуб закрыли, и очень у многих людей опустились руки. Для большинства некоммерческих музыкантов будущего после этого просто не осталось. В течение следующих двух лет в этой среде прокатилась волна самоубийств и передозов. А те, кто выжил и все еще играют, — они больше не выглядят счастливыми. Они по-прежнему готовы выступать для ста человек, но теперь в них появилась решимость отчаяния.

TaMtAm закрыли, и люди, до того сосредоточенные в одном месте, расползлись по городу. Прежде наркотики помогали музыкантам в творчестве. Теперь препараты перешли в руки людей, совершенно к этому не готовых. Стоит ли удивляться, что очень скоро город начал тонуть в героине?

После TaMtAm’а ничего похожего в городе так и не появилось. Пробовали очень многие, но все это было уже не то. Тогда, в 1996-м, закончилась одна эпоха и началась совсем другая. Клубы, которые пришли на смену TaMtAm’у, были либо чистой коммерцией, либо чистым андеграундом.

В основном — чистой коммерцией.

Из Америки в Россию я вернулся в середине десятилетия. Для страны это были самые тяжелые годы. Непредсказуемые цены, гиперинфляция, в начале недели пакет молока стоит десять тысяч рублей, а в конце — уже сто пятьдесят тысяч. Выйди на улицу, и почувствуешь — воздух пахнет безумием. Коммерсанты наживали несметные миллиарды, а бандиты по всему городу гонялись за коммерсантами — хотя еще вчера и те и другие сидели во Дворце молодежи за одним столиком.

Со школьных времен у меня сохранилось три особенно близких приятеля. Пока я жил в Нью-Йорке, один из них открыл полиграфический бизнес, но собственные партнеры все у него отобрали, повесили на парня кучу долгов и довели до того, что он вообще сбежал из страны. Сегодня основанное им предприятие — одно из крупнейших в России. А парень на пособие по безработице живет в Швеции.

Второй друг стал реальным бандитом. Теперь он даже спал с заряженным пистолетом в руке. А третий в начале 1990-х был безработным и числился на бирже труда. От этой биржи его направили на какие-то экономические курсы и после курсов распределили поработать в милиции. Раньше он нелегально менял иностранцам валюту, дружил с DJ-ми, пачками жрал марки и первым рассказал мне о техно-музыке. А сегодня парень — майор отдела по борьбе с экономическими преступлениями.

Когда после долгого пребывания на Западе ты приезжаешь в Россию, тебе придется некоторое время переламываться, проходить период болезненной адаптации. Первые полгода я просто отлеживался. Чем заниматься дальше, я совершенно не представлял. За окном лежал совсем не тот город, к которому я привык.

О том, чтобы куда-то сходить, не было и речи. Во-первых, я полностью выпал из тусовки. А во-вторых, выходить из дому в те годы вообще было немного страшно. Как-то, в начале 1997 года, мне позвонила девочка, с которой в Нью-Йорке мы жили по соседству. Теперь она приехала в Петербург и планировала повеселиться.

— Сходим куда-нибудь? — предлагала она.

— Я и понятия не имею, куда теперь ходят, — бурчал я.

Тем не менее мы поехали клубить. Начали с заведения «Конюшенный Двор». Это была дискотека с баром на набережной канала Грибоедова. По выходным ведущим шоу-программ там выступал молоденький Дмитрий Нагиев. В клубе знакомая отыскала нескольких девочек, с которыми пересекалась еще в Нью-Йорке. Они объяснили, что задерживаться в «Конюшенном Дворе» нет смысла. Настоящее веселье начинается в «Тоннеле», ближе к полуночи. Скоро все поедут туда.

— Сейчас! Сейчас! Скоро поедем! — говорили девочки. — Надо только заскочить, взять все что надо — и мы сразу поедем в «Тоннель»!

Что взять — не мог понять я. Мой наркотический опыт годился для Нью-Йорка, но в психоделическом Петербурге он выглядел жалко. Тем не менее мы заехали, купили, отправились в «Тоннель» и славно провели время. Первый раз за полгода я провел ночь не дома. Только тут я почувствовал, как соскучился по ночной жизни.

Моя нью-йоркская знакомая планировала заскочить в Петербург на недельку, но обнаружила, что здесь куда веселее, чем в Штатах. Девочка была действительно очень красивой. Все у нее тут складывалось удачно. Она осталась в городе почти на год. Самые закрытые вечеринки для нее становились открытыми, а меня она постоянно таскала с собой. Постепенно я возвращался к той жизни, к которой привык. Спустя еще год я стал ходить на вечеринки уже еженедельно.

В середине 1990-х музыкой заниматься я перестал. Рок-н-ролл был никому не нужен. Каждую неделю теперь проводились большие рейвы. Чтобы заработать на жизнь, я ходил на техно-parties и торговал психоделиками.

Тогда в городе уже появились люди из электронного поколения: DJ Грув, группа Not Found и еще приблизительно 3–4 электронных коллектива. Проблема была в том, что и электронным музыкантам тоже ничего не платили. Единственный источник заработка для них состоял в том, чтобы за копейки накупить в городе кислоты, поехать в Москву и продать ее там в пять раз дороже. Бизнес был прибыльный. Именно на эти деньги были укомплектованы техникой первые русские студии.

Я ни о какой студии не мог и мечтать. Зато как-то на вечеринке я познакомился с двумя ребятами из группы «Фантом» — Мишей Малиным и Олегом Костровым. В те годы в Петербурге жил известный продюсер и музыкант Брайан Ино. Миша Малин быстро сориентировался и стал любовником жены Брайана. Эти отношения у них складывались неплохо, и скоро Ино подарил Малину студию. С сегодняшней точки зрения, выглядела она достаточно уёбищно. Но в те годы техники такого уровня не было ни у кого в стране.

Малин трясся над своей студией и дико ревновал, если там происходило что-то не связанное с ним. Он не подпускал к студии даже своего напарника Кострова, а тот под влиянием наркотиков видел в их кретинских отношениях какой-то сложный психоделический символ. Тогда все читали Кастанеду и во всем искали символы. Карлос Кастанеда был Карлом Марксом русской психоделической революции. Думаю, нигде в мире он не был так популярен, как в России начала 1990-х. Костров читал эти плохо отпечатанные, разваливающиеся в руках брошюрки и говорил, что Малин — это символ, и студия — тоже символ, и вообще все на свете — один большой символ, но скоро грядет великое освобождение.

В 1997 году вместе с Костровым я попробовал опять играть музыку. Для нашего дуэта я взял старое название «Нож для фрау Мюллер». Нам приходилось прятаться от Малина и приходить в студию по ночам. Работа продвигалась очень медленно, а когда что-то начало наконец получаться, Костров окончательно разругался с Малиным и сбежал в Москву.

Вскоре Сергей Курёхин предложил мне выпустить пластинку в Японии. Он договорился с каким-то безумным японским лейблом, что те запишут молодых петербургских музыкантов. Я бросился звонить Кострову. Тот сидел в Москве, тусовался с музыкантами из группы Triplex и орал, что играть надо только хаус.

— Какой хаус, Олег?! — объяснял я ему. — Курёхин в Японии предлагает издаться! Смотри как круто!

Мы вернулись в студию и начали писать пластинку «НеЧеловек-Видимка». К тому времени Малин окончательно погрузился в психоделики. Было ясно, что от него лучше держаться подальше.

Кончилось тем, что парня арестовали и отправили в «Кресты». Оттуда Малин умудрился связаться с Брайаном Ино, и тот внес залог за освобождение. Малин вышел на свободу, но было уже поздно. Наркотики полностью разрушили ему печень. Почти сразу после освобождения Малин умер.

Конец 1990-х был временем чистки рядов. Те, кто на славу повеселился в начале десятилетия, теперь умирали один за другим. Когда вместе с Костровым мы закончили запись альбома, умер Сергей Курёхин. Наш материал оказался никому не нужен. Других лейблов в России тогда просто не было.

Только спустя довольно много времени, какую-то активность в этом смысле развил Илья Бортнюк.

Идея записывать музыку и вообще заниматься рекорд-бизнесом крутилась у меня с самого начала. Еще начиная работать в TaMtAm’е, я постоянно думал: как бы все, что я здесь слышу, записать?

Первый раз я попробовал всем этим заняться в 1994-м. Тогда я основал крошечный лейбл «Крек-Трек» и выпустил сборник «Русская indie-музыка. Vol. 1». Туда вошли все главные звезды городской независимой сцены: «Югендштиль», «Нож для фрау Мюллер», Pep-See, Vine… Тираж сборника составил сто экземпляров. Сделать на этом хоть какие-то деньги было нереально.

Группы рок-клубовской волны успели вскочить в отъезжающий вагон. Их записи распространялись еще через советские сети. Для тамтамовских групп этой возможности уже не существовало. После 1991 года система полностью развалилась. В музыкальной истории страны зияет дырка размером в десятилетие. Обидно, что в эту дырку ухнуло все самое интересное, что было в русском рок-н-ролле.

Практически все из того, что звучало в TaMtAm’е, имело коммерческий потенциал. Я убежден: если бы в начале 1990-х в стране существовала бы хоть какая-нибудь структура, хоть один независимый лейбл — вся история русской культуры пошла бы другим путем. Группы стали бы звездами не спустя десятилетие, а прямо тогда. Девяностые стали бы эпохой небывалого музыкального бума. Но структуры не существовало. Почти ничто из музыки начала 1990-х записано не было, а то что было — так никто и не услышал.

В 1997-м на вечеринке в клубе «Планетарий» я познакомился с бизнесменом Олегом Тиньковым. Сам Олег жил тогда в Калифорнии, ежедневно ходил на концерты и прекрасно понимал, насколько прибыльным может быть рекорд-бизнес. Сразу же, прямо там, в «Планетарии», он предложил мне заняться выпуском пластинок.

Я по-прежнему не понимал, с какого бока ко всему этому подступиться. Однако подумал, мы встретились еще раз — и я согласился. В Петербурге у Олега тогда была сеть магазинов по продаже бытовой электроники «Техно-Шок». При этой сети существовало несколько музыкальных магазинов «Мюзик-Шок». Соответственно мой лейбл получил название «Шок-Рекордс».

Правда, Тиньков разочаровался в идее довольно быстро. Он дал четыре тысячи долларов на выпуск первого альбома группы «Кирпичи», но убедился, что быстрой и большой прибыли здесь не получится, и отошел в сторону. Во время нашей следующей встречи Олег сказал, что денег больше не даст, однако готов помочь с кредитом. Через его финансового директора я нашел кредит, а они за меня поручились.

Девяносто пять процентов русского музыкального бизнеса принадлежало пиратам. Но даже в такой ситуации заниматься звукозаписью имело смысл. Через фирму «Союз» мы стали поставлять продукцию на всю страну. Например, при отпускной цене $5–6 за диск тех же «Кирпичей» мы сумели продать около тысячи дисков. Это уже было похоже на бизнес.

Сперва весь штат компании состоял из меня одного. Потом он увеличился до трех человек. До этого на протяжении почти десяти лет я был наемным работником. «Шок-Рекордс» стал первым целиком моим собственным бизнесом. Впервые я мог попробовать заработать самостоятельно.

Я начал с воплощения юношеских грез. После «Кирпичей» я наконец спродюсировал альбом группе «Нож для фрау Мюллер». Об этом я мечтал с 1991 года. Потом мы сделали сборник групп, выступавших в Fish Fabrique и записали нескольких диджеев, выступавших на рейв-фестивале «Восточный Удар». А потом я встретил группу «Ленинград».

Клуб «Грибоедов» открыли музыканты группы «2ва Самолета». Для конца 1990-х это место стало тем же, чем TaMtAm был для начала десятилетия. «Грибоедов» почти сразу стал главным центром независимого искусства. Там проходили выставки, поэтические вечера, концерты совсем начинающих групп… Времена изменились, и масштаб был уже совсем не тот, что в TaMtAm’е, но я ходил сюда каждую неделю. Первый раз выступление «Ленинграда» я увидел тоже в «Грибоедове».

Вокалистом у них тогда был еще не Шнуров, а Игорь Вдовин. Концерт настолько меня впечатлил, что контракт группе я предложил в тот же вечер. И они почти сразу согласились. Как я понял, им уже поступали какие-то предложения, однако я успел первым.

Мы сели на студии и начали писать «Ленинграду» первый альбом. И тут в город заявились люди из московского издательства «О.Г.И.», которые тоже очень интересовались этим коллективом.

К этому времени мой первоначальный восторг по поводу рекорд-бизнеса уже поулегся. Я понимал, что в условиях тотального пиратства более или менее прибыльно издавать либо полную попсу, либо редкие единичные продукты вроде «Ленинграда». Ни на чем другом заработать невозможно. Поэтому за группу я держался изо всех сил.

Дело было в августе 1998-го. Москвичи приехали целой делегацией и сперва хотели группу просто перекупить. Я ответил, что контракт не продается. Тогда они стали разговаривать куда жестче. Пугать меня было глупо. В конце концов, это они приехали в мой город, а не я к ним. Москвичи не получили бы ничего — но в этот момент изменились обстоятельства. В стране грохнул дефолт — финансовый кризис 1998 года. К концу августа стало понятно, что весь мой бизнес окончательно рухнул. Контракт все-таки утек.

«О.Г.И.» раскруткой групп заниматься не умели вообще. И учиться не собирались. Парни из группы оказались предоставлены себе самим. Так что нет ничего странного в том, что скоро «Ленинград» утек от них в большую компанию «Гала-Рекордс». Спустя еще год та же компания предложила мне стать их директором по артистам и репертуару. Я вернулся к работе с «Ленинградом».

На подходе тогда был альбом «Дачники». Пробить его в газеты и на радио было очень сложно. Я редактировал тексты, контролировал запись, занимался маркетингом и с утра до вечера общался с «Нашим Радио», которое не хотело брать «Ленинград» в ротацию. Но в результате мы победили. Именно после «Дачников» стало понятно, что в России впервые за пятнадцать лет появилась собственная мегазвезда.

Но все это было позже, через несколько лет. А в августе 1998-го я снова был в самом низу. Рекорд-история для меня была окончена. Два года работы — и я вернулся туда, откуда начал. Никаких денег, и все надо начинать заново.

Психологически мне кажется, что 1990-е закончились не в Millenium, и не с приходом Путина, а именно в августе 1998-го.

Финансовые катаклизмы имели место и до этого. В 1991-м правительство затеяло обмен купюр, на котором сгорели все теневые капиталы советских времен. В 1993-м в стране бушевала гиперинфляция, и ценники в магазинах переписывали по два раза в день. Потом еще были ваучеры, финансовые пирамиды, обесценивание вкладов в Сбербанк… Катаклизмы превратились в привычный ритм жизни. К ним давно привыкли. Но то, что произошло в августе 1998-го, было реальной катастрофой.

У меня была компания, а у компании были долги. В августе 1998-го компании в один момент не стало, а долги остались. Сумма была относительно небольшая: десять или пятнадцать тысяч долларов. Но отдавать долги теперь было просто не с чего. Слава богу — удалось обойтись без неприятностей. Люди, помогавшие мне открыть этот лейбл, помогли и закрыть долг. Но дальше мне нужно было начинать с нуля.

В дефолт пострадали все. Те, у кого был серьезный бизнес, пострадали серьезно, а небольшие предприниматели вроде меня потеряли вообще все. Ты несколько лет хуячишь, а когда только-только начинаешь выходить из минуса, все в один момент накрывается. Ни денег, ни бизнеса! В 1998-м ощущение катастрофы было даже у людей, у которых и до дефолта-то ничего не было.

Дальше нужно было просто как-то выживать. Через два месяца после всеобщего краха Олег Тиньков предложил мне работать арт-директором его нового ресторана. Других предложений не было, и я согласился. Работа категорически мне не нравилась, но зато я как-то перебился в самые тяжкие времена.

Августовский дефолт 1998 года был катастрофой и одновременно — самой веселой вечеринкой десятилетия. Хаос превратился в полный хаос. Никто не представлял, в какую сторону развиваются события. Что всем нам грохнется на голову из завтрашнего дня, было непонятно, но думать об этом никто и не собирался. Мир рушился, а люди пили и веселились.

Жизнь, которую все мы вели предыдущие десять лет, напоминала клуб с очень строгим фейсконтролем. Правильные люди сидели внутри, а все остальные остались снаружи. Те, кому нечего было ловить днем, просто стали жить по ночам, а что происходит днем, нас не касалось.

Думаю, такой шанс выпадает не каждому поколению. Повсюду в мире люди должны были жить как положено, и только в Петербурге мы жили так, как хотелось. Мы спрятались, отгородились и десять лет не соблюдали вообще никаких правил. Это десятилетие было самым прекрасным в моей биографии.

Оно закончилось в 1998-м. Финал того лета стал чем-то невообразимым. Каждую ночь устраивалось множество вечеринок. Клубы были переполнены. Если ты не держал деньги в рублях, то в дефолт для тебя все вокруг стало фантастически дешево. Отовсюду звучала музыка. Я зарабатывал деньги в финских марках, а кое у кого еще оставались американские доллары. Люди праздновали наступление конца света и пили так, чтобы наутро уже точно не проснуться.

Свой первый приезд в Петербург я почти не помню: был очень пьян. Дело было в 1991 году. Шли последние недели советской власти.

Мы приехали большой компанией. Бросили вещи в гостинице и поехали любоваться достопримечательностями. Доехать удалось только до ресторана, который располагался в доме, где потом открыли клуб Hollywood Nights. Рубль тогда почти ничего не стоил. Мы заказали водки, шампанского и икры. Из ресторана мы отправились в пассажирский порт: там на пришвартованном кораблике тоже располагался какой-то ресторан. На кораблике играл джазовый оркестр. После водки я пил пиво. Уже под утро мы сидели в гостинце «Пулковская». Бар был битком набит бритыми типами в кожаных куртках. Я был невероятно пьян. Помню, как болтал с северными корейцами, которые пытались выдать себя за японцев, хотя у них на рожах было написано, что они именно корейцы, и именно северные.

Клубов в городе тогда, разумеется, не было. Но где-то в новостройках мы отыскали подпольную дискотеку и на следующий день пили там. Место располагалось прямо в подвале жилого дома. Иностранцы тогда были экзотикой. Девушки сами лезли к нам знакомиться. Одна, очень красивая, за руку тянула меня к выходу, звала ехать к ней домой и обещала, что мы станем смотреть MTV, потому что у нее, единственной в городе, есть выход на спутниковое телевидение.

Вместо того чтобы поехать к девушкам, я напился и заснул прямо за столом. Голову положил на руки, а один пьяный русский парень, глядя на это, решил, будто я наклонился к его куртке, чтобы залезть в карман и что-нибудь украсть. Он озверел и, сметая столы, бросился на меня. Выбраться из клуба нам тогда удалось с большим трудом.

От алкоголя я почти не приходил в себя. Но одно запомнил очень четко: запах, стоявший в ваших продовольственных магазинах. Это была жуткая вонь, больше всего напоминающая запах скисшего молока.

Запах, повсеместная агрессия, развлечься нечем… И все равно в Петербурге тогда мне очень понравилось.

На тот момент я числился студентом Хельсинкского университета. Первое время я учился на факультете компьютерных технологий. Уже в 1990-м у меня был собственный электронный адрес. Тогда это было очень прогрессивно.

Как студент я взял у банка кредит под очень небольшие проценты. Все эти деньги ушли на то, чтобы кататься по свету. Перед Петербургом вместе с ребятами из группы я ездил в Берлин. Коммунизм в том году рушился по всей Европе. В Восточной Германии мы тоже застали последние денечки прежнего режима. В ту сторону мы летели еще гэдээровской авиакомпанией InterFlug, а обратно — уже Lufthansa.

В Петербурге я стал бывать по нескольку раз в год. Сперва ездил на автобусе и на машине, а потом отыскал очень выгодный паром «Константин Симонов». Русские бизнесмены отмывали деньги и для прикрытия гоняли на этом пароме из Швеции гуманитарную помощь, а заодно брали на борт всех желающих. Тур Хельсинки — Петербург на три дня стоил у них $19, включая трехразовое питание. Это была какая-то темная афера, но мне было наплевать, и я стал приезжать в Петербург на этом «Симонове».

Помню, как-то приехал на хоккейный матч и трибуны скандировали:

— Рас-си-я! Рас-си-я!

По-фински слово «расия» означает «коробка». Так на сленге называют доступных девушек. Я, пьяный, сидел на трибунах и громко смеялся. Компании, с которыми я приезжал в Петербург, были разные, а бесконечный алкоголь был всегда одним и тем же. Иногда мне хотелось побывать в Петербурге НЕ пьяным — но это было почти невозможно.

Первый петербургский клуб, куда я сходил, назывался Joy. Это был дансинг на канале Грибоедова — сейчас в этом помещении находится гей-клаб «Грешники». Меня удивило, что диджеил там черный парень, игравший на вполне европейском уровне. Мне хотелось сходить и в легендарный TaMtAm, однако решиться на это я не мог очень долго. У меня был финский путеводитель с адресами всех петербургских клубов, и там было написано, что основные посетители TaMtAm’а — скинхеды. Россия и вообще крайне опасная для иностранцев страна, а тут еще скинхеды… Перед тем как все-таки пойти в TaMtAm, я выпил четыре бутылки «Балтики № 3» и бояться совсем перестал. Кто играл в тот вечер, я, разумеется, не помню, но сам клуб мне очень понравился.

Проучившись на компьютерщика два года, я перевелся на другой факультет. Потом какое-то время я вообще нигде не учился и просто пытался разобраться с тем, что со мной творится. Потом поступил на отделение журналистики и PR. Но дальше все это становилось просто невыносимо. Стало понятно, что из Финляндии мне надо уезжать.

Пятнадцать лет назад в Европе существовало три круглосуточных города: Петербург, Берлин и Прага. Я оформил пособие по безработице. Тогда это составляло долларов триста — четыреста. С этими деньгами я уехал жить в Прагу. Там я снял квартиру. Это стоило $10 в месяц. В квартире не было ничего — даже мебели. Это было просто место, куда иногда можно прийти переночевать. Днем я болтался по замкам и старинным пражским кварталам, а по ночам сидел в барах. Эта жизнь нравилась мне куда больше той, что я вел в Финляндии.

Мне говорили, что время уходит и надо обзаводиться профессией, а я не хотел ничем обзаводиться. Первый раз в жизни я наконец-то делал все, что хотел. В Финляндии правда всегда одна. Моя родина — очень маленькая, и у людей там всегда одна и та же точка зрения на любую проблему. Я уехал из дому, стал ездить по свету, и оказалось, что правд много. Можно выбирать ту, что подходит лично тебе. Это меня устраивало.

Пожив в Праге, в 1994-м я вернулся в Хельсинки. Мне хотелось посмотреть: можно ли и дома вести ту же жизнь, к которой я привык? Я организовал что-то вроде сквота. Мы жили огромной коммуной: человек двести. Район, в котором мы поселились, очень напоминал Петербург. В здании играли первые финские диджеи, и у нас была первая в стране выделенная линия Интернета. Финляндия — крошечная страна. Прежде ничего подобного там не было. Об этом сквоте писали все газеты, а из Лондона специально приезжала съемочная группа BBC, чтобы снять о нас фильм.

И все равно мне постоянно хотелось уехать. Как можно быстрее и как можно дальше. Никакой внятной профессии я так и не приобрел. Я все еще числился студентом, но на занятия давно не ходил. Чем я стану заниматься дальше, было совершенно непонятно.

Предыдущий Новый год я встречал в Вильнюсе. Я возвращался откуда-то из Европы, заскочил в Литву, прожил там несколько дней и вдруг почувствовал, что могу обо всем этом рассказать. О новогоднем Вильнюсе, о нашей компании, о том, как прошел этот праздник, о смеющихся литовских девушках — обо всем, что меня окружает. Я написал первую в своей жизни статью и сдал ее в студенческую газету Хельсинкского университета.

Последние два месяца перед этим я работал уборщиком. Работа была довольно тяжелой. За неделю там мне платили столько же, сколько в газете я получил всего за одну статью. При том что на написание статьи у меня ушел от силы час, а писать ее было по-любому легче, чем скоблить пол. Так я стал журналистом.

Заплатили мне очень прилично. Дело в том, что Хельсинкский студенческий союз — самый богатый в мире. Когда университет только-только был основан, ему выделили здоровенный участок земли на окраине города. А сейчас эта окраина — наиболее оживленный торговый район. Доходы от аренды там просто невероятные. Так что писать в университетскую газеты было очень выгодным занятием.

В 1995 году я первый раз поехал в Россию как журналист: от хельсинкской радиостанции Radio-City я аккредитовался на торжествах по поводу 50-летия Победы в Великой Отечественной войне.

Аккредитоваться было несложно. Я просто отослал в оргкомитет факс со своими данными, и меня без вопросов внесли в список гостей. В Москве я вышел с вокзала и доехал на метро до центра города. Улицы были перекрыты. Через весь город полз военный парад. Вокруг стояли сотни тысяч москвичей. И в этой толпе я столкнулся с компанией пьяных ребят, которые шли по улице, увешанные бутылками, и громко матюгались по-фински. Я их окрикнул, оказалось, что парни тоже из Хельсинки и по контракту работают здесь на стройке. Мы вместе выпили, и они позвали меня к себе ночевать. Знакомых в Москве у меня не было. Ночь я планировал провести на Красной площади, там как раз проходил концерт группы «На-На». Но немного поспать было, конечно, лучше. Пить мы продолжали почти до рассвета, а утром я пошел в Кремль, поприсутствовал на пресс-конференции с участием Бориса Ельцина и Билла Клинтона и, заскочив в офис русского Министерства иностранных дел, отправил в Хельсинки свой репортаж.

На обратном пути из Москвы я решил на несколько дней остановиться в Петербурге. Мой редактор попросил написать о городской андеграундной культуре. В Петербурге творился полный хаос. Это было прекрасно. В этом городе даже сегодня дико интересно, а уж десять лет назад каждую ночь здесь происходило что-то самое важное на планете. Помимо TaMtAm’а, в городе к тому времени открылась целая куча веселых мест. Уже работали Fish-Fabrique и «Арт-клиника», а я с приятелями постоянно торчал в TaMtAm’е и не трезвел, по-моему, вообще ни на мгновение.

Увиденное поразило меня. После статьи про андеграунд я быстро доделал в Хельсинки все дела и вернулся в город сразу на три надели. Считалось, что я стану проходить интенсивный курс русского языка. Но вместо учебы я сразу же отправился в клуб TEN, расположенный на Обводном канале. В тот вечер там проходил Первый петербургский фестиваль клубной музыки. Выступали «2ва Самолета» и Tequilla Jazzz. В зале я познакомился с Игорем Вдовиным, который позже создаст группу «Ленинград». Я почувствовал, что здесь и есть мой дом.

Как студенту, мне выделили комнату в общежитии. Здание стояло на самом краю Васильевского острова: набережная, а за ней начинается Балтийское море. Мне было не до учебы. Я ложился спать в семь утра, просыпался с закатом и каждую ночь проводил в новом месте. В Хельсинки жизнь была очень понятной. Там я отправлялся в клуб и заранее знал, во сколько вернусь, с кем успею поговорить и даже какой дорогой пойду домой. А в Петербурге ты на минутку заскакиваешь в Fish Fabrique выпить кружку пива — и приходишь в себя спустя две недели в каком-нибудь невообразимом месте.

Границы устанавливала не милиция и никакие другие люди, а только ты сам. СССР развалился, а нынешняя Российская Федерация еще не успела появиться. Люди впервые попробовали жить сами по себе. Ничего интереснее этого в мире тогда не существовало.

Визу на въезд в Петербург в тот раз я получил через Общество русско-финской дружбы. По учебному плану я должен был прожить в городе только три недели. Но, прожив здесь месяц, я решил вообще не возвращаться в Финляндию. Вместо этого поселился у знакомых художников и каждый вечер отправлялся тусоваться. Через три месяца я ненадолго заскочил в Хельсинки за вещами и быстро вернулся назад. И с тех пор живу в Петербурге уже одиннадцать лет.

Вернувшись, для начала я поселился в жутковатом районе неподалеку от станции метро «Проспект Большевиков». Эту квартиру снимала финка по имени Илона. Она училась в Петербургском университете на биолога. У нас возникли отношения, и я переехал к ней. Правда, кроме нас двоих в этой квартире жил еще один финский парень — типичный лесоруб из глубинки. У него явно имелись планы насчет Илоны, и он был совсем не рад меня видеть.

В том районе я прожил несколько месяцев, но потом все равно уехал в центр. Петербургский центр — совершенно особый мир. Ты вроде бы в России, но это не Россия — это просто очень большая компания приятелей, полностью выключенная из остального мироздания. Лишних людей нет. Посторонних людей нет. Есть только те, кого тебе приятно видеть. Десять лет назад этот город давал тебе немыслимые возможности. Я и такие, как я, вдруг получили возможность построить свой собственный мир. Такого шанса не выпадало еще никому.

В Хельсинки или в Москве ты всегда включен в какой-то жизненный цикл. Ты не в состоянии не смотреть на часы. Люди, с которыми я общался в Петербурге, жили ночью, и от этого время исчезало… растворялось… казалось, будто будет только эта беспокойная, пьяная, пульсирующая, прекрасная ночь… Все становилось возможно, и ничего никогда не могло закончиться плохо.

Первое время я еще получал от своего финского университета какую-то стипендию. Но денег явно не хватало. Я сошелся с тусовкой трансовых музыкантов и решил попробовать себя в качестве промоутера. Клубу AeroDance я сосватал одного финского музыканта и одного японского. Заплатили мне очень прилично. На эти деньги вместе с Илоной мы уехали в Индию, в Гоа, а когда вернулись, то почти сразу разошлись. Илона переехала в Таллин и попыталась как-то устроить свою жизнь. А я начал устраивать свою.

Именно Петербург сделал меня таким, какой я есть. Впрочем, и все мои проблемы — тоже отсюда.

Петербург — маленький город. Самый большой «маленький город» на свете. Говорят, здесь живет пять миллионов человек, но я никогда в это не верил. Куда бы ты ни отправился, там были одни и те же люди. Кого-то ты знаешь, кого-то — еще нет, но посторонних в этой тусовке не было вообще. Под утро ты идешь домой по совершенно пустой и темной улице, а навстречу тебе движется такая же одинокая шатающаяся фигура, и можешь быть уверен — это знакомый. В Петербурге тысячи улиц и огромные расстояния, но все ходят одними и теми же маршрутами, и ты постоянно встречаешь приятелей.

В середине 1990-х в городе возникла большая колония иностранцев. Жить в России тогда было дешево и привольно. Чем хуже ты знал русский, тем лучше шли твои дела, а уж без девушки ты бы точно не остался. Знакомый американец рассказывал, что как-то в «Тоннеле» две обалденные красотки реально разодрались из-за того, кто уведет его с собой, а он не знал языка и не понимал, из-за чего они рвут друг дружке волосы, и в результате ушел домой один.

Я продолжал писать для финских газет. Материалы в Хельсинки я отсылал по электронной почте, а гонорары они переводили мне на карточку. На весь город тогда имелось всего четыре банкомата, и снять наличные было непросто. Но еще хуже обстояли дела с Интернетом: Интернет-кафе в Петербурге было всего одно. Как-то я написал об этом кафе статью, и после этого хозяева стали пускать меня к себе бесплатно. В общем, все как-то устраивалось.

В середине десятилетия, для того чтобы обеспечить себе прожиточный минимум, достаточно было работать один день в месяц. Первые пару лет я ночевал по знакомым. Мы просто пили и веселились. Потом я стал снимать квартиру, но и это было не очень дорого. У меня была кровать, на которой я время от времени спал, я всегда мог купить себе немного вегетарианской еды, а алкоголь каким-то образом находился сам. Постоянной работы никто из нас не имел и иметь не желал. Я писал одну статью и мог месяц жить на эти деньги, а если написать удавалось две статьи, то я становился просто богачом!

Точкой в этой истории стал дефолт 1998 года. В конце того лета эпоха закончилась. Сперва рубль обесценился в шесть раз, а потом почти сразу в стране сменился президент и началась совсем другая жизнь.

Я действительно много пил. Все самое главное в жизни начиналось для меня с первым глотком алкоголя. Только эта жизнь и была настоящей. А поскольку я вегетарианец, то, напиваясь, почти ничего не ел и к концу десятилетия находился в очень хреновом состоянии.

Похмелья превратились в кошмар. Трое суток подряд я просто лежал и смотрел в потолок. Я отключал телефон, ложился на диван и не мог встать. Я мучался много часов подряд, а если все-таки засыпал, то становилось еще хуже: меня душили русские кошмары — ваша политика… тысячи лиц… военная хроника из новостей… черные петербургские улицы…

Я не хотел ничего в своей жизни менять. Но дальше так было просто невозможно. После тридцати тебе в любом случае придется переходить на новый уровень. Раньше ты просто жил как хотел. Теперь ты станешь жить ВЗРОСЛОЙ жизнью.

Я пробовал лечиться в наркологическом диспансере. Мое состояние было настолько мутным, что несколько месяцев этой своей жизни я почти не помню. Летом 1999 года я отправился в круиз по Волге. Всю дорогу я держался и не пил. А в Казани приятели уговорили меня выпить бутылочку пива «Красный Восток». Всего одну. В следующий раз я протрезвел два месяца спустя и почему-то в Вологде. Весь последний год, пока я еще пил алкоголь, был для меня непрекращающимся кошмаром. Типичные запои продолжались теперь дней по семь — десять. Начиная пить, я пил с утра до вечера, а потом лежал и умирал. Физически я чувствовал себя чудовищно. Я не мог заснуть, сидел дома и сходил с ума, а потом снова пил, и каждый следующий раз оказывался намного хуже предыдущего.

До тридцати лет можно пить сколько влезет. Молодая психика выносит все. Дальше алкоголь начинает становиться проблемой, но отказываться от него было все равно страшно. Мне предлагали подшиться. Это был не выход. Решать проблему нужно было самому. Я выстроил свою жизнь, и кто виноват, если в результате жизнь обернулась кошмаром? Нужно было либо все-таки умереть, либо попробовать развернуться и двинуть в противоположном направлении. Подшивание не решило бы проблемы, потому что алкоголь-то ведь был не причиной моих неприятностей, а попыткой от этих неприятностей скрыться. Причина была в самой жизни. В том, ради чего я жил. Вернее, в том, что я не знал, ради чего мне жить дальше.

У каждого в жизни рано или поздно возникает вопрос: к чему все это? Дожив до определенного возраста, ты лбом упираешься в необходимость выбора. Мне нужно было просто ответить самому себе на несколько очень важных вопросов. Всего несколько — но очень важных. И когда я смог это сделать, то просто перестал пить. И не пью уже шесть лет.

Как-то я опять возвращался домой под утро. И вдруг увидел, что по городу ходят маршрутки: маленькие коммерческие автобусы. Остановился и присмотрелся повнимательнее. Когда я перешел на ночной образ жизни, такого вида транспорта еще не существовало. Город изменился, а я этого и не заметил. Даже президент у страны, в которой я живу, — и тот другой. Было ясно, что пришла пора измениться и мне.

То, что сегодня мне больше тридцати, значит только то, что мне больше тридцати. Я не стану рыдать по этому поводу и делать вид, будто мне все еще двадцать. Тот возраст кончился навсегда. Расстраиваться из-за этого бессмысленно. Пытаться все вернуть тоже бессмысленно. Я прожил тот кусочек жизни, теперь стану жить этот.

Раньше меня вставляли только экстремальные удовольствия. Теперь я наконец научился получать удовольствие и от очень простых вещей тоже. В 34 года мне вдруг стало интересно, как выглядит дневная часть суток. Полтора десятилетия подряд я ездил по свету и тусовался. А потом понял, что жизнь для себя одного не имеет смысла. Сегодня у меня наконец-то есть постоянная девушка. Мы еще не говорили об этом, но, думаю, ничто не мешает ей родить мне детей.

Пятнадцать лет назад я впервые приехал в этот город. Он назывался Ленинградом и выглядел уёбищно. На дневную сторону жизни смотреть было невыносимо. Любая мелочь, типа похода в магазин, оборачивалась проблемой. Сегодня угрюмое коммунистическое гетто превратилось в пестрый европейский мегаполис. Теперь европейцы ездят в Петербург как раз за тем, за чем когда-то петербуржцы ездили в Европу.

Люди, с которыми я общался в Fish Fabrique или «Тоннеле», десять лет назад были просто веселыми молодыми бездельниками. Они сидели по сквотам и слушали странную музыку. Но прошли годы, и сегодня именно эти парни определяют лицо города. У кого-то из них свой музыкальный фестиваль. У кого-то — лучший на континенте клуб. Кто-то записывает альбомы в Штатах, кто-то обедает с губернатором. Я очень доволен, что все так вышло. Все получилось просто отлично.

Я по-прежнему возил вещи из Америки. Это был крошечный бизнес, зато полностью свой. В жизни я вообще ни минуты не проработал как наемник. Разбогатеть на этом бизнесе было невозможно, но и с голоду я не умирал.

Вещи я покупал за доллары, ввозил их в страну и здесь продавал за рубли. Именно такие парни, как я, больше всего пострадали в дефолт 1998 года. Рубль обесценился, и расплачиваться с поставщиками стало просто нечем. Чтобы хоть как-то удержаться на плаву, я каждое утро объезжал торговые точки, индексировал цены и лично переписывал ценники.

Чем все это закончится, было непонятно. Многие люди предпочли затаиться, свернуть торговлю, пересидеть. На их фоне мои продажи даже выросли. Но дефолт все равно не прошел для меня бесследно. Становилось ясно, что тратить жизнь на ввоз одежды — глупость. Пора было заняться чем-то еще…

…но, вместо того чтобы думать о работе, я каждую ночь просто болтался по клубам.

До самого начала XXI века «гламурной тусовки» в городе не существовало. Были люди, но не было мест, куда они могли бы ходить. Взрослые дядьки со своими увешанными бриллиантами подружками ехали на какие-то дикие jungle-parties. Богатые и дорого одетые люди перепачкивались штукатуркой в сырых подвалах. Девушки-модели проводили ночи в чумазых художественных мастерских. В гей-клубе «69» натуралов было куда больше, чем геев. На протяжении целого десятилетия все было захвачено андеграундом. Молодые люди на дорогущих машинах катались по городу и не знали, куда себя деть.

Эта ситуация изменилась именно с дефолтом. Хотя какие-то места стали возникать еще до него. Сперва на городской окраине открылся клуб Candyman. Расположен он был так неудобно, что без машины до него не доберешься, а уж что у тебя за машина, сразу показывало, что за человек ты сам. Это было первое в городе заведение для дорого одетых людей.

Вторым местом стал клуб Domenico’s. Располагался он прямо на Невском, на первом этаже Дома Журналистов. Хозяином там был нигериец, который потом даже баллотировался в президенты своей страны. По субботам и воскресеньям в Domenico’s тусовались одни негры и проститутки. А потом у кого-то из ребят скопились излишки дорогих наркотиков, и чтобы хоть как-то их сбывать в Domenico’s, стали проводить вечеринки по понедельникам.

Внутри играли исключительно звезды, типа DJ Грува или Компаса-Врубеля. Мероприятия были очень закрытыми, но даже по припаркованным возле клуба машинам становилось ясно, что внутри творится что-то невообразимое.

С понедельника по четверг я пытался уделять внимание работе. Чем дальше, тем хуже у меня это выходило. Центр интересов давно сместился на конец недели. Каждый уикенд оборачивался крошечным приключением.

В середине десятилетия клубы работали только два дня в неделю: по пятницам и субботам. Потом какие-то места стали работать и в воскресенье. Спустя еще год для тех, кто не наклубился за уикенд, по понедельникам стали проводиться after-parties. Итого выходило четыре или даже пять бессонных ночей в неделю. О какой работе могла идти речь?

Я ехал в «Конюшенный Двор», потом ехал выпить в плавучий ресторан «Командор», потом знакомился с девушками, потом ехал куда-то еще, потом вместо первых девушек появлялись вторые, а иногда и третьи, и в себя я приходил хорошо если к середине следующей недели.

Среди моих знакомых куча писаных красавцев. К нашей компании девушки всегда были неравнодушны. Иногда это оборачивалось проблемами. Как-то я увел подругу у довольно известного бандита. Человек позиционировал себя как крайне серьезного. Узнав о том, что произошло, дальше он организовал все как боевую операцию. Ребята подъехали, долго били, отняли телефон, орали, что теперь я должен десять тысяч долларов… А еще через день мои знакомые рубоповцы так же долго били его, отобрали телефон обратно и объяснили, что если он еще раз ко мне подойдет, то никто не отыщет даже его изувеченного тела.

Какое-то время спустя я столкнулся с ним и с той девушкой в клубе «Планетарий». Я обрадовался, прижал девушку к себе, мы долго целовались, и я руками лез ей под юбку. Мужчина старался смотреть в другую сторону и скрипел выбитыми зубами. Эта история прибавила мне популярности. Девушки подходили, с интересом присматривались, расспрашивали, чем все кончилось, и задирали бровки: «Неужели все это правда?!»

Осень 1998 года прошла в попытках залечить последствия дефолта. Впереди был Новый год — предпоследний год уходящего тысячелетия. Каждый раз накануне Нового года ты волнуешься, хочешь чего-то этакого… Но ничего этакого клубы в том году предложить не могли. Ни денег, ни особенных идей не было. И неожиданно я понял, что проще будет устроить праздник самому.

Я тусовался уже полтора десятилетия. Механизм вечеринки худо-бедно я понимал. Я снял помещение в гостинице «Прибалтийская», составил музыкальную программу из пластинок, которые нравились лично мне, обзвонил приятелей. Гостей я планировал пригласить всего нескольких… а выяснилось, что очень многие люди хотят поучаствовать, мечтают попасть именно на мою вечеринку.

Новый год — такой праздник, что особенно готовиться и не нужно. Что бы ты ни устроил — люди придут все равно. Разумеется, моя новогодняя затея удалась, и спустя две недели я решил повторить успех. В том же помещении я провел еще и Старый Новый год. И опять пришла огромная толпа, веселье било через край, вечеринка принесла кое-какие деньги.

Потом я много думал: в чем здесь дело? Почему одни вечеринки становятся популярны и собирают кучу народу, а другие шумно проваливаются? Я чувствовал в этом какой-то большой секрет, и мне очень хотелось его разгадать.

Что нужно делать, чтобы люди к тебе пришли? Почему один человек всегда оказывается в центре внимания, а другой нет? Я понимал, что все дело в каком-то нюансе, в каком-то одном-единственном приеме — кто его знает, тот и чемпион. Следующие годы ушли у меня на то, чтобы во всем этом разобраться.

Летом я съездил на Казантип — грандиозное рейв-мероприятие на руинах атомной электростанции в Крыму.

Громадные рейвы — одно из самых захватывающих зрелищ в мире. Я посетил огромное количество рейвов и каждый раз испытывал восторг. Говорят, люди могут бесконечно любоваться на огонь и на воду — но большой рейв прекраснее и огня, и воды. Если смотреть на рейв из толпы, то не увидишь ничего, кроме потных, обожранных speed’ом тинейджеров. Но поднимись над толпой на три метра — и ты ощутишь восторг. Приведите на рейв свою маму, покажите ей это зрелище, и даже она поймет, почему вы каждый вечер до утра уходите из дому.

Идти на большой рейв-фестиваль стоит хотя бы ради одного этого зрелища. Рок-концерт такого дать не в состоянии. Музыка, которая творится у тебя на глазах, и колышущаяся в такт толпа — нереальное зрелище. Я ходил на «РейвМонтаж» и на «Восточный Удар», ездил на Казантип, летал на Ибицу… ты приходишь на гигантский танцпол, влезаешь на возвышение, сверху смотришь на освещенную сполохами света площадку, на синхронно колышущуюся толпу… каждый раз, сколько бы это ни повторялось, у тебя по коже забегают мурашки.

Мне исполнялось тридцать. Какая-то часть жизни закончилась, а какой будет следующая, понятно пока не было. На Казантипе я неплохо отдохнул, а кроме того познакомился с московскими промоутерами. Москвичи много слышали о моей вечеринке на Старый Новый год. Уже осенью они перезвонили мне в Петербург и предложили вместе привезти в город DJ Колю.

На тот момент DJ Коля был на пике. В Москве его сеты собирали кучу народу. Коля имел даже собственное шоу на радио. Но привезти его в Петербург у промоутеров как-то не выходило. Несколько раз Колю заявляли в афишах, но до города он так ни разу и не доехал. Я ухватился за это предложение.

Проводить вечеринки было куда интереснее, чем возить одежду из-за границы. Этот бизнес был более рискованным, но зато и денег в нем крутилось больше. Становилось ясно, что дальше я буду заниматься именно этим. Прежний бизнес просто достал. После дефолта-98 заниматься им было невыносимо, а главное, непонятно ради чего.

Вечеринка с DJ Колей стала для меня первой по-настоящему профессиональной. Я постарался продумать программу вечера целиком. Организаторы вечеринок ленятся сесть и подумать. Им проще действовать по раз и навсегда отработанной схеме. Они устраивают мероприятия, на которые сами в жизни бы не пошли, а потом удивляются: и чего это люди сбегают через десять минут после начала?

Лично меня музыка в детстве не интересовала — почему нужно думать, будто народ сам ломанется на танцпол? Выехать на одной музыке можно было в 1993 году, — но не в XXI веке. Я вспоминал собственное детство. Чего хотелось лично мне, когда подростком я ходил во Дворец молодежи? Мне хотелось поболтать с приятелями, познакомиться с девочками, покурить и показать новые джинсы. Почему же нужно считать, будто теперь молодых людей интересуют какие-то другие вещи?

Это были технические моменты, но именно они определяют успех. Вечеринки я старался делать под себя. Чем человек старше, тем меньше его интересуют танцы. Хорошая вечеринка просто не может быть одним танцполом. Людям нужно место для общения. Им важно показать себя, блеснуть перед девушками, соблазнять и соблазняться… А значит, нужно дать им такую возможность.

Было ясно, что нужна after-party. Провести ее я решил в заведении Эдика Мурадяна DecaDance. Этот клуб был неплохим, но непонятным. Ранним вечером туда съезжалось довольно много людей, но, чем заняться внутри, никто не понимал. Встретившись, из DecaDance все сразу разъезжались. Было ясно, что клубу не хватает собственных вечеринок. И первым такие вечеринки в DecaDance начал проводить я.

Выступление DJ Коли прошло отлично. Немного послушав его, люди как обычно начали разъезжаться, но я лично ловил каждого и объяснял: это не все! В DecaDance будет еще продолжение! Люди удивлялись: о них кто-то подумал, организаторам не наплевать на программу, что-то придумано помимо музыки… В результате в DecaDance набилось столько народу, сколько не было никогда прежде. У спонсоров вечеринки глаза лезли на лоб.

Я старался учиться на своих ошибках. Ты ставишь DJ и колонки в самую большую комнату, а набиваются все в самую тесную и неудобную — я старался понять, почему? Почему на любой вечеринке больше всего народу не на танцполе, а на лестнице? Я видел, что в этом бизнесе есть много законов, которые мне все еще неизвестны.

Летом 2000 года вместе с Эдиком Мурадяном мы решили провести вечеринку прямо возле Зимнего дворца. На набережной там пришвартован дебаркадер — двухуровневая плавучая платформа. Затея была дико красивая: белая ночь, Нева, по Неве ходят кораблики, а в качестве задника сцены — Зимний дворец. Все обещало быть очень круто.

Народу в тот раз приехала целая куча. Набережная была заставлена самыми модными в городе автомобилями. Все стояли на набережной, внимательно слушали нашу музыку, никто не уезжал. Но на дебаркадер не зашел ни единый человек. DJ старался как мог, и мы все вроде сделали правильно. А народ оставался на берегу.

Я смотрел на Эдика, Эдик смотрел на меня, и оба мы покрывались холодной испариной. Где-то к часу ночи на набережную подъехал мой приятель DJ Лист.

— Что ж вы за лохи-то, а? — покачал головой он. — Ну кто так делает?

Мы с Эдиком были близки к обмороку.

— Что? Что мы сделали неправильно?

— Правило сельской дискотеки: чтобы зал был забит, кто-то должен выйти на танцпол первым. Тебе легко первому выйти на абсолютно пустое пространство? А почему тогда ты думаешь, будто это легко другим?

Лист подошел к диджею и сменил музыку с танцевальной на фоновую. Вечеринка была спасена. Теперь, заходя на дебаркадер, ты был не обязан танцевать — можешь просто смотреть на воду и болтать. И народ вдруг ломанул с набережной к нам. Плавучая платформа сразу же осела в воду метра на четыре. Единственным движением DJ Лист почти из краха выжал блестящую победу. Вечеринка вышла зажигательной, тем более что вскоре со стороны Невы к нам припарковалась яхта, на которой в ту ночь по Неве катался американский актер Джим Керри: он увидел веселье и захотел присоединиться.

На той вечеринке я, кстати, первый раз нормально пообщался с Юрием Михайловичем Дормидошиным. Мы были знакомы довольно давно, но толком никогда не разговаривали. До дефолта его как-то не было видно. Зато потом я стал встречать Дормидошина везде: в DecaDance, в ресторане «Академия», на всех тусовках, абсолютно на каждой вечеринке… Этот человек меня поразил. Маленький лысый очкарик… Рядом — потрясающая модель… Как-то я уехал в Лондон и ходил там по очень закрытым клубам — и совершенно не удивился, когда встретил Юрия Михайловича и там тоже.

История 1990-х — это история трех клубов: сперва был «Тоннель», потом — «Грибоедов», а потом DecaDance. Теперь я планировал добавить к этому списку четвертое имя. Разовые вечеринки — это было хорошо, однако главное, чего мне хотелось, — это открыть в городе собственный большой клуб.

1990-е были эпохой андеграунда. Люди сидели по подвалам уже десять лет. «Тоннель» был одним из величайших клубов Европы. Это действительно легендарное место, но оно расположено в бомбоубежище — зарытой под землю бетонной коробке. Как-то я заехал туда днем, когда клуб был пуст. Пусто, сыро, убого, и у кого хочешь вызовет клаустрофобию. В XXI веке настала пора выбираться на воздух.

Слухи о моих мероприятиях ползли по городу. Встречаясь, люди рассказывали друг другу: вы в курсе, что вчера устроил Милославский? Не в курсе? Сейчас расскажу! Попасть на мои вечеринки очень скоро стало вопросом престижа. Работал я теперь по ночам, а днем ездил с приятелями позагорать на Финский залив. Место располагалось неподалеку от пансионата «Дюны». Там собиралась самая изысканная публика в городе. Сосны, песчаные пляжи, неглубокое море… И подъезд для машин — очень удобный… И вокруг — одни знакомые… Короче говоря, я отгородил кусок пляжа и назвал это место «Эскобар».

Идеи носятся в воздухе. Крутой не тот, кто придумает что-то новое (ничего нового в этом бизнесе уже давно не придумать). Крутой тот, кто первым начал делать то, что нужно именно сегодня. Кто сделал то, что все ждали. Летом 2001 года все ждали бара на пляже. Устроить «Эскобар» обошлось в копейки, а приносило это место реально большие деньги. Я слегка оформил территорию, поставил вместо «Русского Радио» нормальную музыку — и вся тусовка переместилась ко мне… Люди и так каждый день туда ездили, но теперь это стало называться «А поехали-ка к Милославскому в „Эскобар“!».

Иногда я думаю: после такой молодости, какими стариками будем мы все?

Когда мне было 16 лет, и я сидел в кафе Ленинградского Дворца молодежи, мне казалось, будто реальное веселье заканчивается после двадцати. Когда мне было двадцать пять, и я каждый вечер открывал для себя новый нью-йоркский клуб, было ощущение, что это и есть лучшие годы. Сейчас мне 35 и, знаешь, — я думаю, все только начинается.

1990-е годы, безусловно, были самым веселым десятилетием в истории страны. Но мне бы не хотелось, чтобы они вернулись. Мое время наступило позже. И я готов прилагать усилия к тому, чтобы это время как можно дольше не заканчивалось. В детстве мама советовала мне остепениться и уверяла, что невозможно провеселиться всю жизнь. Но почему? Кто сказал, будто, взрослея, мы должны отказываться от того, к чему привыкли?

Тот же Дормидошин и сегодня зажигает с энергией подростка. Он постоянно окружен сногсшибательными девицами — почему так же не могут другие? Этот 60-летний человек с внешностью бухгалтера на пенсии потрясающе одевается и ведет себя так, будто моложе меня. Почему такими же веселыми стариками не могут стать и все остальные?

Сорок пять лет назад, весной 1962 года, возле гостиницы «Европейская» я за 14 рублей купил у молодых финских ребят плащ из модного синтетического материала «стирилен». Плащ был просто фантастический. Сказать, что фарцовщики мне завидовали, — ничего не сказать. На целую неделю я превратился в главную знаменитость всего Невского.

Сегодня самый модный перекресток Невского — это пересечение с Садовой. Там расположено сразу несколько дорогих ночных клубов. А сорок пять лет назад стиляги и фарцовщики бродили от площади Восстания до перекрестка с Литейным проспектом. Этот отрезок назывался «Брод». На углу Литейного тогда располагался гастроном с такими зеркальными витринами. В этих зеркалах отразилась целая эпоха.

Фарцовщиком я стал в семнадцать лет. Это было самое начало шестидесятых. Наиболее модными парнями на Невском в том году были мои приятели — Граф, Бэнс, Полубэнс и братья Давыдовы. Все мы были стиляги, вели блестящую жизнь, и Невский безраздельно принадлежал нам. Этот проспект был важнее, чем что бы то ни было. Он был центром мироздания.

Посторонних людей в этой тусовке не было. Сейчас на Невский может выйти любой. Тогда это был закрытый клуб. Ближе к Восстания тусовались проститутки. Их услуги стоили 25 рублей. Для советских времен — довольно большие деньги. На Малой Садовой и ближе к Литейному тусовалась богема. Эти люди сидели по мансардам и кухням, пили портвейн, редко вылезали на улицу. Даже их собственные подруги мечтали уйти от поэтов и начать встречаться с фарцовщиками. Девушек можно понять. Об Иосифе Бродском в газетах был напечатан всего один фельетон, а среди моих приятелей был парень по кличке Однорукий, о котором таких фельетонов было аж три.

Сейчас мне шестьдесят два года. Из тех, с кем я начинал, не осталось практически никого. Думаю, сегодня я — самый старый член тусовки. Нынешняя «золотая молодежь» думает, будто мир возник вместе с ними, и они — первое в стране поколение. Но я тусуюсь уже почти полвека и видел столько, что теперь спокойно отношусь ко всему. Я точно знаю — и это кончится. И самая свежая новость станет ретро. Нет и не может быть ничего нового под солнцем.

При Хрущеве железный занавес слегка приподнялся. В щелочку просочились первые иностранцы. И в СССР тут же появились фарцовщики. Те, кто стал делать на общении с иностранцами бизнес. Те, кто мечтал выглядеть как иностранец.

Сейчас этой страсти уже не понять. Сходи в магазин, и, если не жалко денег, ты можешь неплохо выглядеть уже к вечеру. Но всего полвека тому назад главным событием в жизни рядового гражданина была покупка пальто. То, что продавалось в магазинах, носить было невозможно. Хорошее пальто шили только у портного, на заказ. Люди долго копили деньги, ездили на примерки и носили пальто десятилетиями и в нем же ложились в гроб.

Лично я менял гардероб почти каждую неделю. Это был настоящий спорт. Мой знакомый по кличке Штатник коллекционировал только американские вещи, кто-то еще — только французские. Всего через несколько месяцев, после того как я вышел на Невский, у меня было уже 26 галстуков. Особенно мне нравились галстуки фирмы TreVira.

Рок-н-ролл тогда только-только появился. Многие ринулись в ту сторону. Но лично меня музыка никогда не интересовала. Пластинки у иностранцев я покупал только для перепродажи. Мне хотелось самовыражаться через внешний вид. На это я тратил все время… все деньги… потратил всю свою жизнь.

Я жил вдвоем с мамой в одиннадцатиметровой комнате в коммуналке. Мама была неграмотной русской женщиной. Во время Второй мировой она из блокадного города выехала в эвакуацию и там познакомилась с польским евреем, бежавшим от нацистов в СССР. Когда война окончилась, отец вернулся в Польшу, а мама с новорожденным русско-еврейским ребенком — назад в Ленинград.

Евреем я не ощущал себя никогда. Но окружающие воспринимали меня именно как еврея. Я закончил семь классов и попытался устроиться на мебельную фабрику. Куда еще мог пойти нормальный ленинградский парень в 1960-х? Мастер производства осмотрел меня, громко засмеялся и сказал только одну фразу:

— Самый короткий анекдот: «Еврей — столяр!»

С фабрики пришлось уйти. Чем еще заняться, я не знал. Иногда люди прямо в лицо бросали мне: «Еврей!» — и я лез драться. Но в конце концов я согласился: хорошо! Раз всем так удобнее, я стану евреем.

В те годы тусовка на восемьдесят процентов состояла из евреев. Что им было ловить в СССР? Перспектив у таких, как я, на родине не было. Или ты во всем себя ограничиваешь, всю жизнь живешь потным от ужаса, либо садишься в тюрьму. Поэтому смысл всей фарцовщической деятельности состоял в том, чтобы познакомиться с фирменной девушкой, жениться и уехать в Америку. Свалить из страны. Забыть Россию как страшный сон.

В нашей компании были первые в СССР парни-манекенщики. Эти женились и уехали за границу почти сразу. Остальные дождались, пока границы СССР приоткрыли, и выехали по еврейской линии. Лично у меня в паспорте значилось «русский», но это не было проблемой. Я мог уехать двадцать раз. Проблема была в том, что я не хотел уезжать. Здесь был мой город, здесь был мой Невский, здесь была моя тусовка и здесь были мои восемнадцатилетние девочки. На Западе женщины не дают, а у нас давали, и еще как!

В те годы любили повторять, что Ленинград — родина трех революций. Четвертая революция разворачивалась у меня на глазах. В 1960-х годах Ленинград сотрясала секс-революция. В России я бесплатно имел все, что немцы за большие деньги пытаются получить сегодня в Таиланде. Сотни девочек ложились со мной и раздвигали свои ножки. Уезжать из такой страны не было никакого смысла.

Алкоголь — не мое удовольствие. Наркотики в моей жизни были только самые легкие. Мой допинг — это оргазм. Честно говоря, я не сторонник многочасовых сексуальных гимнастик. Я никогда не строил из себя могучего самца с длинным членом… Часами ублажать женщину — зачем? В половом акте для меня интереснее всего получить оргазм — и двигаться дальше.

Это гнало меня на улицу. Я мог думать только о девушках. Я находился в поиске постоянно, на качество внимания не обращал и спал со всеми, с кем удавалось. Это было моим проклятием. Я был заложником собственной эрекции. Много раз было так, что я вставал перед выбором: поехать и заработать деньги или остаться и стянуть трусы с очередной восемнадцатилетней дуры. И каждый раз я оставался. Это было ненормально. Я терял деньги и время, но поделать с этим ничего не мог.

Не так давно я сел и подсчитал, сколько именно женщин у меня было. Говорят, донжуанский список Пушкина состоял из 156 имен, и поэт очень этим гордился. У меня только тех, кого я вспомнил, было больше пятисот, — а скольких я забыл? Иногда в валютном баре я снимал пьяных финок. В сексе с ними не было ничего привлекательного, но в нашем кругу это было принято. Однако моим главным удовольствием всегда оставались русские девочки.

В 1960-е в Ленинград приезжало много иногородних абитуриенток. Им хотелось поступить в институт, а поступали они в мое распоряжение. У меня были десятки этих юных, свежих, глупых, еще ничего не понимающих приезжих девочек. Мне были необходимы совсем юные существа — как первому сорвать цветок. Их молодая кожа разглаживала морщины на моем собственном лице. Я делал их старше, а сам становился юнее.

Мы делали это везде. В парадных. В гостях. С несколькими приятелями я скидывался и снимал квартиру, а как-то я делал это прямо в метро, на едущем эскалаторе. Люди думают, будто в людных местах секс невозможен, но это неправда. Чем больше вокруг народу, тем меньше внимания на тебя обратят. 18-летние тела… Влажные всхлипы… Они были такими теплыми… нежными и удивительными… Это была вечная молодость. Меня это дико вставляло.

Первые несколько лет делать бизнес с иностранцами было очень просто. Никакого контроля не существовало — ни государственного, ни криминального. После Сталина люди были настолько дрессированные, что контролировали себя сами. Я с приятелем мог совершенно бесконтрольно болтаться по валютным барам и интуристовским гостиницам, и нас никто не трогал. Выглядели мы невообразимо модно. Кагэбэшникам и в голову не могло прийти, будто мы русские.

Но как только фарцовщиков стало много, власть тут же начала реагировать. Народные дружины начали отлавливать модников и доставлять их во дворец Белосельских-Белозерских, где в те годы располагался Куйбышевский райком комсомола. Фарцовка больше не была просто смешным развлечением. Очень скоро этот бизнес перешел под полный контроль милиции и КГБ.

Те, кто начинал вместе со мной, к концу 1960-х дико поднялись. У людей были налажены связи с западными партнерами, существовали контрабандные каналы, в страну ввозились товарные партии часов или серебра. Деньги крутились приличные даже по нынешним меркам. Но кончалось все в любом случае плачевно.

Рано или поздно тебя ловили. А дальше — либо ты садился в тюрьму, либо начинал работать на этих ребят. По-настоящему разбогатеть мог только тот, кто стучал, — но в конце концов сажали и их тоже. Помню громкий процесс над парнем по фамилии Рокотов. Он стучал, сдавал всех своих партнеров и сумел стать первым в СССР долларовым миллионером — а потом его просто расстреляли.

Кто хотел, мог делать большие деньги даже в советские времена. Я не хотел. Мне было страшно. К концу 1960-х фарцовку я забросил совсем. У тех, кто все еще бегал по Невскому, я мог что-то купить для себя, но никогда ничего не перепродавал. Официально я работал парикмахером, а жизнь посвятил тому, чтобы спать с девочками.

Тридцать лет назад мой распорядок дня выглядел так: день я проводил у себя в парикмахерской, вечером шел в ресторан и снимал девочку, до полуночи успевал съездить с ней на квартиру, а к полуночи возвращался домой. Дома была жена.

Наверное, на свете есть самодостаточные люди. Те, кому никто не нужен. Но я не такой. Одиночество я могу вынести от силы сутки. Остаться одному — для меня это ад. Мне было жизненно необходимо, чтобы рядом была женщина, которая станет жалеть меня, заботиться обо мне. Так что первый раз я женился довольно рано — в 24 года. Девушка была чуть постарше меня. Она работала заведующей аптекой.

Я понимал, что брак — это огромная глупость. Жена только осложнит мне жизнь — своей глупой ревностью, своими претензиями на мое время. Кроме того, это было довольно разорительно: ни одна моя жена никогда не работала, и все расходы каждый раз ложились на меня. Но остаться одному — это было еще хуже.

Я женился, но менять свой образ жизни не собирался. Жить с одной женщиной, заботиться о ней, слушать ее нытье, принимать в расчет ее интересы — ничего этого мне совсем не хотелось. Мне хотелось получать много оргазмов. От многих разных женщин. Жена пыталась строить со мной семью, а я хотел получать свои быстрые оргазмы и жить сам по себе. Пусть, когда мне тяжело, она заботится обо мне, но в остальное время пускай ее просто не будет.

Как-то я поехал в пансионат «Дюны». В те годы там собиралась самая изысканная в городе публика. Обычно я заскакивал в бар, быстро высматривал, что сегодня за девки, старался как можно скорее увести какую-нибудь в номер… А в тот раз я встретил девушку, глядя на которую вдруг не захотел никуда бежать. Рядом с которой я встал и понял, что бежать некуда. Мое место — именно здесь.

Она была невозможно красивая, а мне было уже 36. Если бы еще за час до этого мне сказали, что я способен испытывать такое, я бы лишь рассмеялся. Забрав из дому только зубную щетку, я почти сразу ушел к ней. С предыдущей женой я прожил двенадцать лет, но теперь эти годы ничего не стоили.

В последние годы советской власти я стал заниматься антиквариатом. Это был фантастически прибыльный бизнес. Времена были такие, что можно было наживать по $10 000 в день. Купишь у бабушки Фаберже — и год можешь не работать. Но если ты хотел выжить, необходимо было соблюдать строжайшую конспирацию.

Совсем богатым я так и не стал. Но только потому, что панически боялся криминала. Я бегал, искал старинные вещи, выкупал их — и тут же сдавал перекупщику. Вещи контрабандой уходили за границу, и люди, стоящие в конце этой цепочки, зарабатывали миллионы. Я стоял в самом начале и получал копейки, но меня это устраивало. Зарабатывать больше в те годы мне было страшно. Я предпочитал получать меньше денег, но зато остаться на свободе и не попадаться на глаза уже появившимся бандитам.

Там, где появились богатые люди, не могла не возникнуть мафия. В 1970—1980-х все мы были одна компания. Самый первый ленинградский бандит Феоктистов тусовался в тех же гостиничных барах, что и я. И только постепенно выяснилось: кто-то умеет делать деньги своим умом, а кто-то нет. И те, у кого наладить бизнес не получилось, стали делать деньги на приятелях.

В начале 1980-х власти зачем-то запретили карате. Огромному количеству спортсменов не оставалось ничего другого, как уйти в криминал. Вчера парень вел детскую спортивную секцию, а сегодня от безысходности стал выбивать карточные долги. Позже к каратистам присоединились боксеры и культуристы. И когда прежняя система все-таки рухнула, бригады были уже полностью укомплектованы. Там были люди, у них были лидеры, и все не могли дождаться сигнала к началу войны.

Двадцать лет подряд главными героями тусовки были фарцовщики. Но к концу 1980-х их оттеснили бандиты, а после 1991 года начался и вообще беспредел. Девяностые были эпохой маргиналов и бандитов. Удолбанная молодежь сидела по подвалам и слушала рейв. Бандиты сидели везде, куда бы ты ни пришел. Нормальному человеку пойти было некуда.

Я всегда одевался очень ярко. Бандиты воспринимали мой внешний вид болезненно. Сами быки носили только черное. Иногда где-нибудь в ресторане я встречал знакомых, с которыми десять лет назад имел деловые отношения. Я был по-прежнему одет ярко, празднично, нарядно — а бывшие приятели теперь наголо брились и носили черные куртки.

При встрече они цедили:

— Ты одет как пидор!

— Ребята, вы хоть раз видели меня без девушки? — объяснял я. — А кто из нас двоих вечно сидит в чисто мужской компании?

Как-то мы с женой отправились пообедать в модный ресторан «Невские берега». Это было одно из немногих приличных мест в городе. Мы сели и сделали заказ. Почти сразу после этого из-за соседнего стола ко мне подошел бритый подонок, который сказал, чтобы я оставил телку, а сам уходил.

— Ребята! — пытался объяснить я. — Это моя жена!

— Не ебет! — было отвечено мне.

Выбраться из «Берегов» стоило мне больших трудов. Я отдал все деньги, которые у меня были с собой, чтобы официант провел нас через черный ход, и стучал таксиста по спине, чтобы он ехал быстрее. После этого я перестал где бы то ни было появляться. Кто-то скажет, будто 1990-е были прекрасным временем. Но не для меня. На протяжении этого десятилетия я просто пытался выжить. Воздух девяностых пах пытками и смертью. Для меня пришла пора спрятаться. И я спрятался почти на десятилетие. Время показало, что это было правильно, потому что почти все, кто в начале 1990-х вовремя не остановились, сегодня уже мертвы.

Я тусовался уже сорок лет. Сегодня я общаюсь с внуками тех, кто начинал в 1960-х. Я видел, как волны накатывали и разбивались о берег: люди приходили, уходили, взрослели, спивались, открывали новые наркотики и умирали от передоза, эмигрировали, гибли, богатели и разорялись. Кого-то убили, кто-то пропал без вести, кого-то облили кислотой и сожгли все лицо, кто-то предпочел сбежать за границу.

Я стал меньше бывать на людях и целиком сосредоточился на зарабатывании денег. Свободного времени появилось очень много, и в голову тут же полезли странные мысли. Может быть, из-за того я и тусуюсь уже почти полвека, чтобы не остаться одному и не думать обо всяких ненужных вещах.

В 1994-м у меня умерла мама. При жизни я относился к ней очень плохо. Вернее, я никак к ней не относился. Отношений почти не было… и я вдруг пожалел об этом. Она умерла, и я заметил, что постоянно про себя беседую с ней. Я маялся, не находил себе места и обещал, что если бы мог попробовать еще раз, то все было бы по-другому.

Каждый год теперь мог стать последним и для меня. Я постоянно думал о смерти: еще чуть-чуть — и все. Дело шло к пятидесяти. Я прикидывал: сколько еще мне осталось? Впереди ведь больше ничего не было. Жизнь кончилась за одну секунду. Иногда ночью я иду в туалет, случайно вижу себя в зеркале и пугаюсь: неужели этот старик — я? Мне не узнать этого человека. Внутри-то я чувствую себя совершенно другим. Окружающие смотрят на меня как на пожилого человека, но сам-то я знаю: я еще ничего не успел. Я только-только начал жить.

Отношения с женой тоже давно развалились. Она была невозможно красивая… и ненасытная. А я был самым обычным… и чувствовал, что, чем дальше, тем меньше ей нужен. Честное слово: я не хотел, чтобы все так обернулось. Я не изменял жене очень долго — может быть, полгода. Но что мне было делать, если я прикасался к ней, а она больше не реагировала? Я трогал ее, прижимал к себе и буквально читал ее мысли: опять?.. Ты желаешь залезть на меня и взбрыкнуться?.. Хорошо… только можно сегодня я просто полежу?

У нас появился общий ребенок, сын. Но отношения с ним у меня никогда не складывались. Когда он родился, мне позвонил врач и, дрожа от радости, стал кричать:

— Поздравляю! Представляете? У вас сын!

Я рассчитывал, что родится девочка. Врачу ответил коротко:

— Засуньте его туда, откуда вытащили, — и положил трубку.

Последние годы супружества я почти не появлялся дома. Мне не оставалось другого выхода, кроме как снять квартиру и поселиться там сразу с двумя красотками. Люди завидовали мне, но на самом деле это был ад.

Жизнь вдруг стала разворачиваться ко мне изнаночной стороной. Женщины, которые прежде были счастьем, вдруг стали моим проклятием. Воспоминания, которые раньше доставляли удовольствие, теперь терзали меня. Я просыпался весь в холодном поту. Мне нужно было совсем не это. Именно тогда я окончательно разучился спать по ночам.

Кончилось тем, что жена меня бросила. Я не мог понять из-за чего. Мы прожили вместе пятнадцать лет. Я полностью ее обеспечивал. А она позвонила и заявила:

— Я больше так не хочу. — И мы разошлись.

Я не хотел ее терять. Я первый раз в жизни в ком-то нуждался. Но она все равно ушла. Это оказалось действительно страшно. Маму я уже потерял — а теперь терял последнего близкого человека. Боль была настолько сильной, что легче было умереть. Я вполне всерьез собирался застрелиться.

Она ушла, и все потеряло смысл. Я был готов умереть. Но в тот раз не умер. Было ощущение, будто я стою перед выбором: мне решать, как все обернется дальше. Я мог попробовать все еще раз. С самого начала. Развернуть все в любую сторону. Можно было исправить все предыдущие ошибки и стать таким, каким я не был.

У каждого в жизни рано или поздно возникает вопрос: к чему все это? Дожив до определенного возраста, ты лбом упираешься в очень странные вопросы. И я, и все мои приятели, и любой человек на свете — через интерес к религии проходят все. У нас в стране, где никаких разговоров о Боге нет уже почти столетие, этому вроде бы неоткуда взяться. Но так уж устроен человек.

После смерти матери я вдруг заметил, что меня тянет сходить в церковь. Жизнь скрутила так, что больше-то идти было и некуда. Все остальное рухнуло, сгнило, обмануло, оказалось ненадежным, предало. Оставалось идти в церковь, и я пошел.

Я чувствовал, что со мной что-то не так, а правильная жизнь есть там, в церкви. Но как к ней подступиться? В детстве мне никто ничего не объяснил насчет этой жизни, и теперь я за это расплачивался. Мне было почти пятьдесят, и я впервые попробовал пойти в ту сторону. Разумеется, у меня ничего не получилось.

Я очень хотел верить. Мне была необходима вся та любовь, о которой рассказывается в Евангелии. Я приходил в церковь и впервые в жизни чего-то просил. Раньше все, что мне было нужно, я покупал, — а теперь просил… и самое странное, что получал… впервые в жизни я был по-настоящему любимым… все вроде бы получалось.

В церковь я ходил все чаще. Было ощущение, что я смогу замолить все грехи. И тут в стране хлопнул дефолт 1998 года. Для очень многих людей это событие стало концом — а вот для меня дефолт обернулся скорее новым началом.

Уже сорок лет все свои сбережения я хранил только в долларах. Рублевых запасов у меня не было никогда. В дефолт, когда рубль рухнул окончательно, за доллары можно было купить все. Наличных долларов не было ни у кого — а у меня были! Эту ситуацию упускать было нельзя.

За семь тысяч долларов я купил участок прямо в черте города и выстроил там дом. Через пару лет, когда ситуация выправилась, этот дом я продал за треть миллиона долларов. Время было просто шикарное. Практически за бесплатно я смог получить помещение для своего парикмахерского салона почти на Невском проспекте.

Именно в дефолт я заложил основы своего сегодняшнего благополучия. Момент был такой, что о личных проблемах думать было уже некогда. Окончательный выбор был сделан.

Я не могу жить днем. Свет меня раздражает, лишает сил, я не могу есть, у меня нет аппетита, а в голову лезет черт знает что. День — это всегда геморрой, мое время — ночь. Ночью я опять становлюсь прекрасен. Жаль только, что после ночи каждый раз наступает утро.

Сорок пять лет назад я присутствовал при первых залпах русской секс-революции. Для меня она продолжается до сих пор. Думаю, что нынешние 20-летние тоже станут тянуть свою революцию до самой смерти. Мир изменится тысячу раз, а они — какими стали в 1990-х, такими и умрут.

Я привык жить ночью — я и дальше стану жить ночью. В 62 года меняться поздно. Все выправилось, и к началу XXI века в церковь ходить я перестал. Постепенно я перестал даже вспоминать о том, что когда-то туда ходил. Главное, что я понял после всего этого: жить стоит только для себя. После дефолта я наконец-то был свободен, богат, у меня была нормальная крыша, и я впервые ничего не боялся.

Понемногу, очень не спеша, я стал опять выбираться из дому. Какие-то знакомые в тусовке сохранились у меня еще с доперестроечных времен. С кем-то из модных людей я познакомился у себя в салоне. Когда Эдик Мурадян открыл клуб DecaDance, мне была выдана одна из первых клубных карт. Я начал ходить в DecaDance, а дальше уже не останавливался. Сегодня по клубам и вечеринкам я хожу триста шестьдесят пять ночей в году.

Первое время после развода я жил как Калигула. Для начала я снял номер в гостинице «Москва». Денег было много, а девушек еще больше. Обслуживающий персонал за глаза называл меня «Щекотилло»: каждый день я возвращался домой в шесть утра и с кучей девиц. Главное, что в моем возрасте ценишь в девушках, — это доступность. Из гостиницы я переехал в собственный особняк в Озерках. Девочки приходили, уходили, оставались пожить, приводили подружек. Мне они отдавались все вместе и с радостью. Я мог взять любую и увести в спальню, а остальные только смеялись.

Как-то, очень пьяный, я пошел на модное дефиле. Ни единого фасона одежды потом я так и не вспомнил, потому что, как только пришел — сразу стал лезть к моделям и просить их оставить телефон. С утра, роясь в карманах, я выгреб оттуда ворох бумажек с записанными номерами. Я добрел до телефона и стал обзванивать девушек. Той, которая первой согласилась приехать, я предложил выйти за меня замуж.

Мы думаем, что жены все поймут сами, и ничего им не объясняем, а это неправильно. Я не собирался повторять совершенные ошибки. Эта девочка была моложе меня на 35 лет, и для начала я внятно объяснил ей, кто я, что я и чего от нее жду.

— Ты станешь работать женщиной, — говорил я, — а я буду обеспечивать тебе комфорт. Я зарабатываю деньги, а ты работаешь на меня. Никаких иллюзий. Быть женой — это высокооплачиваемая работа. Ты получаешь заработок, а в конце — еще и очень нормальный джекпот. Устраивает?

Конечно, ее устроило. Вскоре я опять оказался женат. Сегодня я имею ровно столько секса, сколько хочу. Сексуальный озноб в моем возрасте уже давно в прошлом. Но, как и прежде, я думаю о девушках постоянно. Жена-профессионал может снять сексуальное напряжение. Иногда я говорю ей:

— Сделай-ка мне, пожалуйста…

Она никогда не спорит. Опускает глаза и делает мне все что положено. Это ее работа. Люди живут ради других… ради жен, ради детей, ради кого-то еще… я живу только для себя. И не собираюсь ничего менять. Зачем мне жить ради сына, если между нами нет ничего общего? Этот 22-летний маргинал приходит ко мне только за деньгами — зачем я стану тратить на него свое время?

Меня полностью устраивает эта жизнь. Мне проще умереть, чем остановиться. Я хочу вести ту же самую жизнь, к которой привык за последние пятьдесят лет. Я хочу, чтобы было много двадцатилетних девочек, хочу ездить в красивые места, чтобы жизнь была бесконечным удовольствием.

Я своими руками добился всего, чего хотел. Когда-то молоденьким фарцовщиком я бегал по Невскому, а теперь на Невском у меня есть собственный салон. Когда-то вдвоем с мамой я жил в крошечной комнатенке. Квартира, в которой я живу теперь, расположена в двух шагах от Дворцовой площади. Раньше в ней жил «красный Наполеон» — сталинский маршал Тухачевский, а теперь в ней живу я и моя жена.

Кроме денег, сегодня мне ничего не нужно. Все остальное у меня есть. К шестидесяти двум годам я наконец отточил эту систему: в моей жизни все работает как механизм. Это вечный двигатель.

Вернее, не совсем вечный…

Иногда мне все-таки немного грустно, что не за горами момент, когда жена огребет такой здоровенный джекпот.