В тот день, 25 апреля, необыкновенное оживление — песни, здравицы, выкрики, рукоплескания, звон стаканов — царило в трактире под вывеской «Встреча рыболовов».

Трактир, чьи окна смотрели на левый берег Дуная, находился на краю очаровательного городка Зигмарингена, столицы прусского анклава Гогенцоллернов, расположенного почти у истоков этой великой реки Центральной Европы.

В соответствии с вывеской, написанной красивыми готическими буквами, именно в вышеназванном трактире встретились в тот день члены «Дунайской удочки» — международного общества рыболовов, объединявшего в основном немцев, австрийцев и венгров. Полными кружками и стаканами они пили отменное мюнхенское пиво и доброе венгерское вино. Во время заседаний большой зал трактира исчезал в завитках пахучего дыма, без конца струившегося из длинных курительных трубок. Но, хотя члены общества уже ничего не видели, они, по крайней мере, слышали друг друга, да и как было не слышать, если ты не глухой.

Следует заметить, что рыболовы — невозмутимые и молчаливые на рыбалке — становятся самыми шумными на свете в остальное время и особенно, когда приступают к описанию своих подвигов — они тут ни в чем не уступают охотникам.

Подходил к концу один из самых обильных обедов, собравший вокруг трактирного стола сотню сотрапезников. Все — рыцари удочки, ярые поклонники поплавка, фанатики крючка. Уместно допустить, что их глотки странным образом пересохли этим прекрасным апрельским утром. Бесчисленные бутылки на сервировочных столах, разнообразные ликеры, сопровождавшие кофе, через какое-то время уступили место раку[1] из ферментированного риса, ост-индийской тафии[2], ратафии[3] — экстракту из черной смородины, Кюрасао[4], данцигской водке[5], можжевеловке, эликсиру Гаруса[6], каплям Гофмана, «Киршвассеру»[7] и даже виски из шотландского ячменя, хотя общество не числило среди своих членов ни одного сына зеленого Эрина[8].

Три часа пополудни пробило в трактире «Встреча рыболовов», когда раскрасневшиеся собутыльники встали из-за стола. Некоторые пошатывались и искали поддержки у соседей. Но большинство, отдадим им должное, твердо держались на ногах. Не потому ли, что привыкли к подобным продолжительным заседаниям, проходившим несколько раз в год в связи с состязанием «Дунайской удочки»? Эти состязания, всегда очень многолюдные, широко отмечались и имели заслуженно хорошую репутацию как в верхнем, так и в нижнем течении знаменитой реки, желтой, а отнюдь не голубой, как заявлено в названии известного вальса Штрауса. Благодаря самоотдаче, неутомимой деятельности и доброму имени председателя «Удочки», венгра Миклеско, конкурсанты с удовольствием приезжали на соревнования из Баденского герцогства, Вюртемберга, Баварии, Австрии, Венгрии и из румынских земель.

Общество существовало уже пять лет. И не просто существовало — процветало. Его постоянно возраставшие финансовые возможности позволяли вручать победителям довольно значительные призы. Кроме того, на его стяге сверкали медали за многочисленные победы в состязаниях с другими подобными организациями. Общество хорошо знало законодательство в области речного рыболовства, отстаивало свои права как перед государством, так и перед частными лицами: как известно, каждый имеет право ловить рыбу в реках, протоках и судоходных водах на верховодку или донку. У общества в нескольких местах по течению Дуная были свои пруды и водохранилища, охранявшиеся сторожами. В общем, оно отстаивало собственные привилегии с упорством, скажем даже, с профессиональным упрямством, свойственным существу, чьи инстинкты рыболова-любителя делают его достойным быть выделенным в отдельный вид рода человеческого.

Только что прошедшее состязание было первым в этом 186… году. Уже в пять часов утра члены «Дунайской удочки», около шестидесяти человек, покинули город, чтобы добраться до левого берега Дуная, немного ниже по течению реки.

Погода стояла прекрасная, ничто не предвещало дождя. Конкурсанты надели униформы общества: просторные льняные (в сильную жару их меняли на полотняные) костюмы, короткие куртки, не стеснявшие движений, брюки, заправленные в сапоги с высокими голенищами, белые фуражки с большими козырьками того же цвета. Участники запаслись различной снастью, той самой, что предписана «Учебником рыболова»: разного рода удилищами, сачками, удочками в чехлах из замши, свинцовой дробью разного калибра для грузил, запасом искусственных мушек, лесами, скрученными из флорентийского конского волоса. Лов был свободным — это значит любая пойманная рыба засчитывалась и каждый рыбак мог прикармливать свое место в зависимости от того, кого хотел привлечь: голавля, гольяна, умбру[9], камбалу[10], колюшку, леща, линя, окуня, пескаря, плотву, подуста, речного карпа, форель, щуку, угря, уклейку или усача, живущих в водах Дуная.

Пробило шесть часов, и ровно девяносто семь участников с удочками-верховодками приготовились забросить крючок.

Горнист подал сигнал, и девяносто семь удочек вытянулись над водой вдоль берега.

К конкурсу были приготовлены несколько различных призов, но два главных — по сто флоринов каждый — предназначались: первый — для рыболова с наибольшим уловом и второй — для счастливчика, поймавшего самую крупную рыбину.

Состязание проходило в идеальных условиях. Возникли небольшие споры из-за слишком строго отмеренных мест и запутавшихся удочек — обычные мелкие инциденты, требовавшие вмешательства судей, — но в общем ничего серьезного вплоть до второго сигнала горна, который ровно без пяти одиннадцать положил конец соревнованию.

Каждый улов был предъявлен жюри — председателю Миклеско и четырем членам «Дунайской удочки». Эти честнейшие господа отличались самой строгой беспристрастностью, так что результаты судейства не могли вызвать никаких протестов даже в этом особом мире горячих голов и болезненных самолюбий. Что до результатов состязания, то жюри держало их в секрете. Они станут известны только в час награждения призеров, то есть после обеда, который объединит всех участников за одним столом.

Этот час настал. Рыболовы, не говоря уже о любопытных жителях Зигмарингена, собрались у эстрады, где расположились председатель и члены жюри.

Стульев, скамеек, табуреток было вполне достаточно, точно так же, как не наблюдалось нехватки ни в столах, ни в кувшинах с пивом, ни в бутылках с разнообразными напитками, ни в больших и маленьких стаканах. На собраниях рыболовов не станут слушать речь, не сев, и не сядут, не утолив жажду.

После шумных и веселых переговоров каждый занял свое место, и на весеннем воздухе с новой силой задымились трубки.

Председатель встал, его приветствовали криками: «Слушайте! Слушайте!» — столь же многочисленными, сколь и громкими.

Господин Миклеско, элегантный и внушительный, сорока пяти лет, в полном расцвете сил, был типичным венгром с приятной физиономией и теплым тембром голоса. Председатель в самом деле отлично смотрелся между двумя заседателями, один из которых — серб Иветозар — был постарше, а другой — болгарин Тича — помоложе. Венгр прекрасно говорил на немецком, понятном всем членам «Дунайской удочки», и ни одно его слово не было пропущено присутствующими.

Опустошив пенистую кружку и замочив в пиве кончики длинных усов, господин Миклеско начал со следующих слов:

— Дорогие коллеги, не ждите от меня традиционной речи с преамбулой, развитием и заключением. Нет, мы здесь не для того, чтобы упиваться официальными докладами, я просто поболтаю с вами о наших маленьких делах как с добрыми друзьями, я бы даже сказал, как с братьями, если такое определение оправдано для столь многонациональной ассамблеи!

Эти две фразы, длинные, как в начале всякой речи, даже если оратор имел совсем другие намерения, были встречены единодушными рукоплесканиями, к которым присоединились многочисленные «отлично!», «отлично!» вперемежку с «ура!».

Затем, поскольку председатель поднял свой стакан, все прочие полные стаканы ответили ему дружным звоном. Те, что разбились при чрезмерно сильных соударениях, немедленно получили замену.

Господин Миклеско продолжил речь, выдвинув рыболовов, одаренных природой многочисленными добродетелями, в передовой отряд человечества. Действительно, сколько терпения, изобретательности, хладнокровия, недюжинного ума требуется, чтобы преуспеть в этом деле, которое является скорее искусством, чем ремеслом! И сие искусство гораздо выше тех доблестей, которыми тщетно похваляются охотники.

— Можно ли сравнить, — воскликнул он, — охоту с рыбалкой?..

— Нет! Нет! — послышалось со всех сторон.

— Какая заслуга в том, чтобы убить перепелку или зайца, когда видишь их на близком расстоянии и когда собака — разве у нас, рыболовов, есть собаки? — поднимает их к вашей пользе?.. С одной стороны — дичь. Вы видите ее, когда хотите, целитесь в нее на досуге и пичкаете многочисленными свинцовыми дробинками, бóльшая часть которых пропадает даром!.. С другой стороны — рыба. Вы не можете проследить за ней взглядом… она прячется под водой… Исключительно с помощью крючка на конце лесы, бесчисленных хитрых маневров, деликатных приглашений, напряженной работы ума, инстинктивной ловкости необходимо заставить рыбу клюнуть, затем аккуратно подсечь и вытащить из воды, порой замершую на конце удочки, а порой трепещущую и как бы аплодирующую победе рыболова!

На этот раз на эстраду обрушилось громоподобное «браво!». Несомненно, председатель Миклеско отвечал лучшим чувствам членов «Дунайской удочки». Он знал, что не может зайти слишком далеко в восхвалении своих собратьев, ставя их занятие выше всех прочих человеческих занятий. Он мог не бояться обвинений в преувеличении, вознося до небес горячих поклонников рыбной ловли и взывая к великой древнеримской богине, в чью честь устраивались рыболовецкие игры, венчавшиеся знаменитыми процессиями[11].

Поняли ли его слова собравшиеся? Без сомнения. Свидетельством тому стали новые, еще более громкие возгласы одобрения.

Опустошив кружку, наполненную белопенным пивом, оратор вдохнул полной грудью и произнес:

— Остается только обвить гирляндами славословий наше процветающее общество, чья репутация утвердилась во всей Центральной Европе! Год от года оно пополняется все новыми и новыми членами. Все понимают: стать участником наших состязаний — большая честь! Немецкая пресса, чешская пресса, румынская пресса не скупятся на щедрые и, добавлю, вполне заслуженные похвалы в наш адрес, я провозглашаю тост — и прошу поддержать меня — за тех, кто посвятил себя международному делу «Дунайской удочки»!

В том, что присутствующие поддержали председателя Миклеско, не стоит и сомневаться. Бутылки опрокинулись в стаканы, стаканы — в глотки с такой же легкостью, с какой воды великой реки и ее притоков протекают между пятью тысячами километров берегов![12]

И мы бы поставили здесь точку, если бы председательское выступление завершилось этим тостом. Однако — и сие не должно никого удивлять — за ним последовали и другие — по причине также вполне объяснимой.

Итак, председатель выпрямился во весь рост, секретарь и казначей встали со своих мест. В правой руке каждый держал кубок, полный крепкого немецкого шампанского, а левую — прижимал к сердцу. Затем голосом, чьи раскаты всё усиливались, Миклеско, окинув взглядом присутствующих, изрек:

— Я пью за общество «Дунайская удочка».

Присутствующие встали и поднесли бокалы к губам. Одни взгромоздились на скамейки, другие поднялись на столы в единодушной поддержке господина Миклеско.

Председатель, опустошив свой кубок, наполнил его из неисчерпаемого кувшина, стоявшего перед заседателями, и вновь загрохотал:

— За разные народы:[13] за баденцев, вюртембержцев, баварцев, австрийцев, венгров, сербов, валахов, молдаван и болгар из общества «Дунайская удочка»!

И болгары, бессарабы, молдаване, валахи, сербы, венгры, австрийцы, баварцы, вюртембержцы, баденцы ответили ему как один человек и осушили содержимое своих кубков.

Наконец председатель заявил, что хотел бы выпить за здоровье каждого члена «Дунайской удочки». Но, поскольку их число достигло двухсот семидесяти трех, вынужден ограничить себя и объединить свои чувства в одну общую здравицу.

Несмотря на это ограничение, в ответ раздалось тысячекратное «ура!», которое продлилось до полной потери голоса у кричавших.

Этот, второй по счету, номер церемонии последовал сразу за первым, включавшим застольные экзерсисы.

Третий номер должен был заключаться в провозглашении лауреатов состязания в Зигмарингене.

Как мы прекрасно помним, рыболовов оценивали по двум различным номинациям, и, соответственно, призы, также различные, были приготовлены для каждой из них.

Первые предназначались тем рыцарям удилища, которые за отведенное время выловили наибольшее количество рыбы. Вторые — тем, кто стал обладателем самых крупных экземпляров. Могло, однако, произойти и так, что кому-то достанется двойная победа.

Каждый присутствующий, естественно, находился в тревожном ожидании, ибо, как уже говорилось, жюри хранило результаты в секрете. Но настал момент, когда тайное должно было наконец стать явным.

Председатель Миклеско взял официальный документ — список лауреатов в двух номинациях.

В соответствии с традицией, не идущей вразрез с уставом общества, первыми оглашались лауреаты, занявшие более низкие места. Таким образом интерес возрастал по мере чтения списка, присутствующие даже заключали пари по поводу тех или иных имен. Вполне вероятно, по крайней мере в Америке, что эти пари достигли бы огромных сумм, как если бы речь шла о выборах президента Соединенных Штатов.

Победители выходили к эстраде, председатель целовал их в обе щеки и к поцелуям добавлял диплом и денежную премию, чей размер определялся завоеванным местом.

Рыба, после пересчета собранная в садки, оказалась типичной для Дуная: колюшка, плотва, пескарь, камбала, окунь, линь, щука, голавль и прочие. Валахи, венгры, баденцы, вюртембержцы фигурировали в списке тех, кто получил небольшие призы. Хотя жюри действовала абсолютно честно и никто не мог упрекнуть его в пристрастности или несправедливости, тем не менее возникли некоторые разногласия. Так, по поводу третьего места, которое поделили молдаванин и серб, выловившие одинаковое количество рыбы, разгорелся ожесточенный спор, восстановивший двух лауреатов друг против друга. Они были соседями на рыбалке, концы их удочек и поплавки перепутались. И каждый настаивал на том, что жюри засчитало другому вытащенную им рыбу. Серб утверждал, что в его активе тридцать семь рыб, а не тридцать пять, молдаванин заявлял обратное.

Напрасные усилия: по существующим правилам жюри не принимало никаких протестов подобного рода. Вердикты его являлись окончательными и считались законными и справедливыми. Раз решено, что два участника поделили одно место, то сербу и молдаванину нечего и спорить.

Тем не менее ни тот, ни другой не соглашались уступить и после взаимных обвинений перешли к оскорблениям, а после оскорблений — к драке. Председатель Миклеско оказался вынужденным вмешаться и прибегнуть к помощи своих заседателей. Мало того, молдаване — члены общества — взяли сторону молдаванина, а сербы встали на защиту серба, вследствие чего произошла достойная сожаления баталия, которая с немалым трудом была остановлена. Правду сказать, когда на карту поставлено самолюбие, от этих рыболовов-любителей — таких спокойных и уравновешенных, не склонных к насилию — всего можно ожидать!

Когда порядок восстановили, оглашение лауреатов продолжилось, и, поскольку больше не оказалось никого, кто поделил бы одно место, никакой инцидент не нарушил хода церемонии.

Второй приз достался немцу по фамилии Вебер, поймавшему семьдесят семь рыбин различных пород, и это имя было встречено бурными аплодисментами. Вебера все хорошо знали, много раз он занимал высокие места на предыдущих состязаниях, и, возможно, некоторые даже удивились, что не он получил первый приз за количество пойманной рыбы.

Но нет! В садке немца фигурировало только семьдесят семь, семьдесят семь считанных и пересчитанных рыб, тогда как его конкурент, если не более ловкий, то более удачливый, сдал садок с семьюдесятью девятью рыбами.

Итак, прозвучало имя победителя по количеству пойманной рыбы: им оказался венгр Илья Круш.

Вместо аплодисментов по собранию пронесся удивленный шепот. Дело в том, что имя это было почти не знакомо членам «Дунайской удочки», в которую победитель вступил совсем недавно.

Поскольку лауреат не вышел к эстраде за премией в сто флоринов, началось вручение призов во второй номинации, то есть по весу. Среди призеров значились румыны, сербы, австрийцы, ни одного поделенного места не оказалось, и потому не последовало ни протестов, ни споров.

Когда огласили имя второго призера — Иветозара, одного из заседателей, — ему аплодировали так же, как немцу Веберу. Он победил с голавлем весом в три с половиной фунта, который, несомненно, ушел бы, если бы не хладнокровие и ловкость этого рыбака. Иветозар был один из самых видных, самых активных, самых преданных членов общества, ему принадлежал рекорд по полученным призам. Его также приветствовали дружными рукоплесканиями.

Оставалось только огласить первого призера, и сердца собравшихся трепетали в ожидании имени лауреата.

Однако какое удивление, больше чем удивление — изумление воцарилось в аудитории, когда председатель с тщетно скрываемой дрожью в голосе произнес:

— Первый по весу за щуку в семнадцать фунтов — венгр Илья Круш!

Опять тот же лауреат, второй раз прозвучало его имя!..

Полная тишина установилась в собрании, руки, готовые к аплодисментам, остались неподвижными, глотки, готовые прославлять победителя, не исторгли ни звука. Острое любопытство захватило присутствующих.

Илья Круш… Появится ли он наконец? Решится ли получить из рук председателя Миклеско почетный диплом и сто флоринов?

Внезапно по рядам пробежал ропот.

Один из присутствующих, который скромно держался в стороне, приподнялся и направился к эстраде.

То был венгр Илья Круш.

Илья Круш оказался мужчиной среднего роста, плотного телосложения, лет пятидесяти. У него были голубые глаза, того голубого цвета, который можно назвать венгерским, светлые волосы, уже отдававшие желтизной, не очень густые усы и бакенбарды, довольно крупная голова, несколько сужающаяся кверху, широкие плечи и еще крепкие руки и ноги. Илья Круш, хотя и предававшийся мирному досугу рыболова-любителя, оставался полон сил, духовное и физическое начало в нем счастливо дополняли друг друга, доброе сердце прекрасно уживалось с добрым здравием, и одно не вредило другому. Во всяком случае, составить себе ложное представление об этом человеке было невозможно: перед собранием предстал славный малый, предупредительный и любезный, легко привязывающийся к людям и всегда готовый помочь им. С добродушной физиономией и уравновешенным нравом, он практически полностью соответствовал привычным представлениям о рыболовах и никак не мог подмочить репутацию своих собратьев. Но прежде всего это была личность, не ищущая ни шума, ни блеска, — сдержанность дважды лауреата «Дунайской удочки» заметили все.

Большинство присутствующих почти или совсем не знали победителя. Никогда раньше он не участвовал в состязаниях общества. В его ряды он вступил только пять или шесть месяцев назад под именем Ильи Круша, венгра из маленького городка Рац-Бече[14], что на правом берегу реки Тисы, притока Дуная. Эти сведения он сообщил, когда делал свой вступительный взнос. Таким образом, победитель являлся членом общества, как и все прочие, но, повторим, в первый раз участвовал в соревнованиях и добился потрясающего успеха в обеих номинациях сразу: по весу и по количеству!

Илья Круш, прибыв в Зигмаринген накануне, явился на состязания только утром и занял место, которое уготовила ему судьба на левом берегу реки. Это место оказалось самым последним вниз по течению. Полный комплект снастей, аккуратно уложенная сумка — все указывало на серьезного, можно даже сказать, незаурядного рыболова, в общем, на настоящего профессионала. Но никто из собратьев не обратил на него внимания, и среди сотни соперников он был самым неприметным.

Из своей безвестности Илья Круш вышел лишь тогда, когда его дважды вызвали к эстраде на вручение дипломов и премий за первые места. На его добром круглом лице запечатлелось выражение нескрываемой радости, но при этом было непохоже, что он чрезмерно возгордился. На эстраду мелкими шажками поднялся человек, судя по всему, привыкший считать ступеньки на лестнице, слегка склонился к столу, пожал руку председателю Миклеско и спустился, смущенно потупив глаза. Его щеки слегка окрасились румянцем, когда раздались аплодисменты в честь дважды лауреата.

Чтобы завершить это послеполуденное мероприятие, оставалось, только выпить в последний раз за успех «Дунайской удочки», что и было сделано настолько добросовестно, что ни в бутылках, ни в стаканах не осталось ни одной капли жидкости. И если в этот день подвалы трактира «Встреча рыболовов» не оказались полностью опустошенными, то только потому, что его хозяин проявил чудеса предусмотрительности. Однако пришла пора разойтись и этим неугомонным любителям выпить.

Около шести вечера председатель Миклеско пожал всем руки и пригласил участников на следующее состязание по рыбной ловле, сказав, что время и место будут определены позднее. Так как «Дунайская удочка» объединяла представителей разных народов, то соревнования последовательно проводились в каждой из придунайских стран. Кроме того, многие претенденты на дипломы и премии приезжали издалека, а в этот раз, поскольку конкурс проводился почти у истоков Дуная, обратный путь для тех, кто жил поблизости от устья, был очень долгим.

Что касается Ильи Круша, то ему предстояло совершить половину этого пути, поскольку он жил в одном из маленьких венгерских городков.

Само собой разумеется, газеты Центральной Европы подняли большой шум вокруг конкурса, который навсегда останется в анналах «Дунайской удочки». Такое случалось редко, точнее, не случалось ни разу, чтобы один и тот же человек занял первое место в обеих номинациях. Поэтому не стоит удивляться тому, что Илья Круш быстро стал знаменитым. Венские, будапештские, белградские газеты посвятили ему хвалебные статьи. Венгрия по праву гордилась тем, что произвела на свет такого героя. Его прославляли не только в прозе, но и в стихах, в его честь сочинили даже несколько песен.

Как же этот скромный человек — а сомнений в его скромности не могло и возникнуть, — отнесся к такой славе? Заткнул уши при звуках медных труб, доносящихся со всех сторон? Вознамерился спокойно вернуться в свой городок, чтобы снова погрузиться в привычную, мирную жизнь, посвященную непреодолимой страсти к рыбалке?.. Никто не мог ответить на этот вопрос. Церемония завершилась, садок и сачок в одной руке, удочка — в другой, и победитель удалился в сторону верховья, тогда как его собратья направились в Зигмаринген.

Таким образом, в течение двух последующих дней невозможно было узнать, что стало с Ильей Крушем. Если бы он сел в поезд, идущий в Рац, то его возвращение, конечно, не осталось бы незамеченным, газеты непременно проинформировали бы об этом общественность; но доподлинно известно, что, покинув Зигмаринген, он не отправился в Венгрию.

Следует также отметить, что личность Ильи Круша не была подтверждена документально. Ему, как и каждому члену «Дунайской удочки», верили на слово. Победитель только что завершившихся соревнований утверждал, что он — венгр из Нижней Венгрии, и не имелось никаких оснований в том сомневаться. Он сделал вступительный взнос и находился в равном со всеми положении. От членов «Дунайской удочки» требовалась одна-единственная вещь — быть страстно преданными рыбной ловле и считать это благородное занятие высшим по сравнению со всеми прочими «из репертуара человечества»!

Многие считали, что после достигнутой победы Илья Круш вряд ли пренебрежет возможностью участвовать в последующих состязаниях, на которые шесть раз в год собирались члены рыболовного братства. Скорее всего он еще не раз заявит о себе — и, кто знает, возможно, фортуна опять ему улыбнется. Но в любом случае это произойдет не раньше чем через два месяца, и, вполне вероятно, счастливый победитель вернется в свои родные края, в свой город, где сограждане окажут ему столь же восторженный, сколь и заслуженный прием.

Но каково же было всеобщее удивление, когда 26 апреля в одной венской газете появились следующие строки:

На этой фразе заканчивалась статья, привлекшая к герою дня внимание как Старого, так и Нового Света.

Итак, Илья Круш намеревался пройти весь Дунай и попутно ловить рыбу, но об условиях этого путешествия австрийская газета не сообщала. Собирается ли он передвигаться пешком по тому или другому берегу?.. Или будет плыть по течению на какой-нибудь лодке?.. И что станет делать с рыбой, пойманной за время своего путешествия, которое продлится никак не меньше нескольких месяцев?.. Будет ли питаться собственным уловом или решит продавать его в прибрежных городах и деревнях?..

Короче говоря, любопытству не было предела. Одни сочли это сообщение газетной байкой, другие же, и таких оказалось большинство, напротив, восприняли новость совершенно серьезно. Многие даже заключали пари: или данное предприятие завершится благополучно, или после первого контакта с Дунаем у самого его истока смелый рыболов откажется от своего плана и не достигнет ни одного из многочисленных устьев реки.

Когда председателя Миклеско спросили, что он думает об Илье Круше, об этом оригинале, он не смог дать удовлетворительного ответа и объяснил почему:

— Я и мои коллеги не много знаем о победителе последнего состязания. Он совсем недавно вступил в наше общество, и никто раньше не был с ним знаком. Круш показался мне простым, уравновешенным человеком, тем, кого охотно называют добрым малым. Но, несомненно, судя по задуманному им предприятию, за этим простодушием прячется энергичный характер, поистине недюжинная стойкость и редкая воля!

Председателя спросили, сообщил ли ему герой дня о своих планах.

— Ни слова, — последовал ответ. — Я узнал о них только из статьи в газете.

— И больше не видели Илью Круша?

— Нет, я не видел его после вручения премии, — подтвердил председатель, — и это довольно странно. Казалось бы, о своих планах ему надлежало поставить в известность, по крайней мере, коллег из «Дунайской удочки», чьим дважды лауреатом он только что стал!

Председатель Миклеско был прав. Довольно странно, что Илья Круш до такой степени скрытен. Но, в конце концов, от подобного оригинала всего можно ожидать.

Но тогда, если Илья Круш ни слова не сказал комитету общества, может, он говорил с газетчиками и те получили сведения от него лично?

Нет, похоже, этот слух, так же как и многие другие, возник сам собой. Тогда стоит ли ему доверять?

В конце концов, ждать оставалось недолго. Если верить столь хорошо информированной газете, 27 апреля предприятие начнет осуществляться, и, следовательно, через сутки все поймут, что к чему.

Несколько граждан, из самых нетерпеливых, в надежде встретиться с Ильей Крушем, искали его в гостиницах и ресторанах Зигмарингена, но все напрасно. Похоже, он не задержался в городе. Как мы помним, по завершении церемонии победитель пустился в путь по правому берегу вверх по течению реки. Уместно было задаться вопросом, не вознамерился ли рыболов выяснить точное местоположение истока Дуная.

Скорее всего тем, кто интересовался задуманным проектом, надлежало искать Илью Круша в нескольких лье от Зигмарингена, если только, вопреки сообщению австрийской газеты, лауреат «Дунайской удочки» не отправился восвояси по железной дороге, совершенно не подозревая о том, что вновь стал объектом всеобщего внимания.

Во всяком случае, возникало одно затруднение: определено ли с точки зрения географической науки местоположение истока или истоков великой реки? Зафиксировано ли оно на карте с точностью, которой должен подчиниться Илья Круш? Не существовало ли некоторых разночтений в этом пункте, и не получится ли так, что загадочного венгра будут пытаться настичь в одном месте, а он окажется в другом?..

Можно утверждать, что Дунай, или Истр, как называли его в древности, берет начало в великом герцогстве Баден, географы называют даже координаты его истока: 6°10′ восточной долготы и 47°48′ северной широты. Даже если предположить, что эти координаты верны[15], приводятся они с точностью до минуты, а не секунды, что дает повод для довольно значительных расхождений. Однако, в соответствии с проектом, речь шла о том, чтобы забросить удочку в точке, откуда истекает первая капля дунайской воды.

Но в конце концов, заметим, абсолютная математическая точность в данном вопросе не столь уж и важна. Никто не навязывал Илье Крушу этого проекта. Он был его единственным автором, и кто же станет выяснять, начал ли венгр свою экспедицию именно там, где действительно рождается великая река. Главное состояло в том, чтобы присоединиться к рыболову, когда его поплавок в первый раз устремится в сторону низовья.

Если обратиться к легенде, долгое время считавшейся географическим фактом, то Дунай берет начало просто-напросто в саду князей Фюрстенбергских. Колыбелью ему служит мраморный фонтан, откуда многие туристы наполняют фляги водой, медленно перетекающей через край. Неужели у этого неисчерпаемого водоема и следует поджидать Илью Круша утром 27 апреля?

Ведь на самом деле настоящий, подлинный, исток великой реки — теперь это достоверно известно — образуется слиянием двух речек — Бреге и Бригах, которые стекают с высоты 875 метров в одном из лесов Шварцвальда[16]. Их воды соединяются воедино возле Донауэшингена, в нескольких лье[17] выше Зигмарингена, и получают здесь общее название Донау[18], преобразуемое в Дунай.

Если один из этих ручьев более других заслуживает считаться самой рекой, то это Бреге, чья протяженность превышает тридцать семь километров и чей исток находится в Бризгау.

Самые завзятые болельщики решили, что пунктом отправления Ильи Круша, — во всяком случае, если тот действительно собирается в путь, — будет Донауэшинген, именно туда они, по большей части члены «Дунайской удочки», и отправились вместе с председателем Миклеско.

Итак, с самого утра собравшиеся поджидали Круша на берегу Бреге у места слияния двух ручьев, часы шли, но герой дня все не появлялся.

— Он не придет, — вздохнул кто-то.

— Это всего лишь розыгрыш! — послышалось в толпе. — Нас просто дурачат.

И тогда председатель Миклеско встал на защиту венгерского рыболова.

— Нет, — не согласился он, — я не верю, что член «Дунайской удочки» надумал разыграть своих собратьев!.. Тогда его следовало бы с треском изгнать из наших рядов. Ведь в общество входят вполне достойные и серьезные люди, и ни один из них не может позволить себе подобное… Илья Круш, по-видимому, задерживается, и вскоре мы увидим его…

— Если только, — заметил секретарь, — дата объявлена правильно…

— А возможно, — последовало другое предположение, — этот человек никогда и не задумывал ничего подобного…

И в самом деле, не пошли ли гулять по миру россказни, не имеющие под собой никаких оснований, может, на свет появилась очередная «утка», «высиженная» ежедневной прессой? Какое же разочарование поджидает тогда европейскую общественность!

Незадолго до девяти часов из груди тех, кто собрался у места слияния Бреге и Бригаха, вырвался крик:

— Вон он, вон!

В двухстах шагах из-за поворота показалась лодка, направляемая кормовым веслом через водоворот рядом со стрежнем. Она следовала вдоль берега, управлял ею один человек. На корме стоял тот, кто несколько дней назад участвовал в состязании «Дунайской удочки», обладатель двух первых премий.

После церемонии Илья Круш добрался до лодки, служившей ему плавучим домом в нескольких километрах от Зигмарингена, вот почему искать его в городе было бесполезно. О намерении спуститься вниз по Дунаю венгр рассказал нескольким людям. От них информация дошла до газеты, статья в которой впоследствии и имела столь необыкновенный резонанс.

Достигнув нужной точки, лодка остановилась, и малый якорь зацепился за берег. Стоило Илье Крушу выйти на сушу, как его обступили собравшиеся. Рыболов казался несколько смущенным, — решительно, он не был человеком, готовым к публичным выступлениям.

Председатель Миклеско подошел к нему и протянул руку, которую Илья Круш почтительно пожал, предварительно стянув с головы меховую кепку из выдры.

— Илья Круш, — промолвил председатель Миклеско, исполненный своего обычного достоинства и торжественности, — я счастлив вновь видеть славного лауреата нашего последнего конкурса!

«Славный лауреат», немало растерянный, не зная что сказать, посмотрел налево, потом направо. Тогда председатель заговорил вновь:

— Поскольку мы встретили вас у истоков нашей интернациональной реки, должен ли я сделать вывод, что следует отнестись серьезно к проекту, который приписывается вам: спуститься с удочкой вниз по Дунаю до самого его устья?

Илья Круш молчал, опустив глаза, от смущения язык не повиновался ему.

— Мы ждем ответа, — настаивал председатель.

Еще минута безмолвия, после которой Илье Крушу удалось выдавить из себя:

— Да… господин председатель… есть такое намерение, потому-то я и забрался в эти места…

— И когда вы начинаете путешествие?

— Прямо сегодня, господин председатель.

— В этой лодке?

— В этой лодке.

— Без остановок?

— Нет… по ночам.

— Но речь идет о шести-семи сотнях лье…

— При десяти лье за двенадцать часов это займет около двух месяцев.

— Тогда в добрый путь, Илья Круш…

— Премного благодарен, господин председатель.

Илья Круш в последний раз откланялся и вновь впрыгнул в суденышко, любопытные же сгрудились на берегу, чтобы видеть его отплытие.

Венгр взял удочку, наживил ее, положил на одну из банок, затащил якорь на борт и мощным толчком багра оттолкнулся от берега. Усевшись на корме, он забросил удочку, а мгновенье спустя вытянул ее — на крючке трепыхался усач. В это время лауреат уходил за поворот, все присутствующие приветствовали его неистовыми криками восторга.

В Международную комиссию входило столько членов, сколько насчитывается стран, ограниченных или пересекаемых Дунаем с запада на восток.

Вот каков был ее состав:

от Австрии — господин Цвидинек;

от Венгрии — господин Ханиш;

от герцогства Баден — господин Рот;

от Вюртемберга — господин Церланг;

от Баварии — господин Улеманн;

от Сербии — господин Урош;

от Валахии — господин Кассилик;

от Молдовы — господин Тич;

от Бессарабии[19] — господин Хоцим;

от Болгарии — господин Йоаннице[20].

Комиссия собралась 6 апреля в Вене, столице Австро-Венгрии, в большом зале Таможенного дворца. В тот день надлежало приступить к процедуре избрания председателя и секретаря.

И сразу началась самая настоящая битва, камнем преткновения стал национальный вопрос. Ничто не предвещало, что члены комиссии достигнут взаимопонимания, хотя обычно немцы, австрийцы, сербы, валахи, болгары и молдаване, хорошо знакомые с языками, бытующими в этой части Европы (вплоть до берегов Черного моря), легко находят общий язык.

Но мало обсуждать или спорить на одном языке. Главное — согласие на уровне идей.

Итак, именно на этом заседании малые страны не захотели признавать себя подчиненными странам крупным, и острая дискуссия восстановила их друг против друга. Баден, Сербия, Вюртемберг, Молдова, Болгария и Бессарабия выдвигали претензии, на удовлетворение которых не могли пойти ни Бавария, ни Венгрия, ни Австрия. И однако, национальные симпатии или антипатии не являлись главными в вопросе, который надлежало решить. Каждый из прибывших был назначен в комиссию правительством своей страны и представлял императора, короля, великого герцога, воеводу или господаря[21]. Таким образом, все имели равные права и ожидали, что права эти будут соблюдены, в частности, при выборе председателя Международной комиссии.

В этой ситуации произошло то, что чаще всего происходит, когда все упорствуют и никто не хочет уступить. Несомненно, из всех государств, чьи представители были в комиссии, самым значительным по положению в Европе, численности населения и богатой истории была Австро-Венгрия, и считалось, что председательство надлежит доверить либо господину Цвидинеку, либо господину Ханишу.

Ничего подобного. Как вы думаете, кому досталось наибольшее число голосов?.. Господину Роту, представителю герцогства Баден. Когда сей господин занял место в президиуме, назначение секретарем господина Хоцима из Бессарабии уже не представляло особого интереса.

Началась дискуссия, и, несмотря на естественные опасения, возникшие после дебатов по поводу выбора председателя, в ней не нашлось места для каких-либо более или менее серьезных инцидентов.

Впрочем, вот о чем шла речь и с какой целью Международная комиссия собралась в венском Таможенном дворце.

С недавнего времени различные государства, через которые протекает Дунай, пришли к выводу, и, надо заметить, совершенно справедливому, что между истоками и устьем реки процветает контрабандная перевозка товаров, в результате чего потери в сборе налогов достигают весьма значительных размеров.

Контрабандные товары были дороги. К ним относились роскошные ткани, отборные вина, консервы и прочие продукты питания, подлежащие таможенным ограничениям.

Откуда поступали эти товары? Куда переправлялись? Самые тщательные поиски полицейских и таможенников не дали ответа на эти вопросы.

Предположение, что контрабанда осуществляется по суше, не подтвердилось. Все заставляло думать, что она проходит по реке.

За судоходством велось тщательное наблюдение. Несмотря на громкие протесты, все дунайские плавучие средства подвергались ежедневному досмотру, корабли арестовывались, задерживались, досматривались, даже подвергались принудительной разгрузке. При этом, конечно, законопослушные торговцы и перевозчики несли существенные убытки.

Пресечь контрабандный промысел так и не удалось. По-прежнему различные товары без всякой пошлины достигали устья реки, где их уже поджидали суда под парами. Отсюда корабли устремлялись к различным точкам побережья Черного моря, а там незаконный груз переправлялся во внутренние районы континента.

Это продолжалось уже несколько лет, и были все основания полагать, что теми же путями распространялись оружие и боеприпасы, когда какая-нибудь война вспыхивала в причерноморских провинциях.

Как бы там ни было, правительства до сих пор оставались в неведении относительно численности контрабандистов, того, какими средствами они располагают, и представители каких народов входят в преступную организацию. Никто из злоумышленников ни разу не был взят с поличным. Поэтому таможня и полиция требовали установить на всем протяжении Дуная неусыпное круглосуточное наблюдение.

Именно в этих целях и была создана Международная комиссия, чье первое заседание посвящалось обсуждению столь серьезных и трудных вопросов.

Председатель Рот, заняв место в президиуме, довел до коллег сведения, собранные самыми различными путями. Из его выступления следовало: придунайские государства несут от контрабанды огромные потери; где накапливаются барыши преступников и как используются — неизвестно, но долее терпеть такое положение вещей уже невозможно. И Международная комиссия должна в кратчайшие сроки исправить ситуацию.

Один из членов комиссии, господин Кассилик, представитель Валахии, задал следующий вопрос:

— Я желал бы знать и, думаю, мои коллеги тоже, падало ли на кого-нибудь конкретно особое подозрение в контрабанде, осуществляемой как в верхнем, так и в нижнем течении Дуная?

— Могу ответить утвердительно на ваш вопрос, — сказал председатель Рот.

— И этот человек — руководитель преступной организации?

— Есть все основания так полагать.

— И кто же он?

— Некто Лацко, имя это иногда упоминалось в…

— Кто он по национальности?

— Достоверно неизвестно, но, возможно, серб. Похоже, это пришлось не по вкусу представителю Сербии, господину Урошу, и он счел необходимым заявить протест.

В ответ господин Рот заявил, что сведения, находящиеся в его распоряжении, не вполне достоверны, но, даже если главаря контрабандистов действительно зовут Лацко и тот взаправду серб, это никоим образом не может бросить тень на страну, которой правили королевские династии Стефановичей[22], Бранковичей[23], Церинов[24] и Обреновичей![25]

Господин Урош вполне удовлетворился услышанным. Надо ли говорить, что ситуация развивалась бы точно так же, если бы была уязвлена национальная гордость немцев, австрийцев, венгров, валахов и прочих. Вот только председателю Роту пришлось бы в свое оправдание перечислить другие монаршьи имена.

Итак, подозрения полиций разных стран падали на некоего Лацко, но единственно потому, что это имя назвалось в одном из писем, перехваченных на почте в Пеште[26]. Что же до того, кто его носил, то он был достаточно осмотрителен и ловко ускользал от всех преследователей, его никто не знал и никогда не видел. Был ли он главарем организации и управлял ею из какого-нибудь прибрежного или иного города?.. Сам ли участвовал в контрабанде на всем протяжении реки?.. Неизвестно. Впрочем, можно было предположить, что если Лацко его настоящая фамилия, то он действует под другим именем, совершенно неведомым полиции.

Итак, в проблеме, которую предстояло разрешить комиссии, было много вопросов и очень мало ответов.

Не приходилось сомневаться, что товары значительной стоимости переправляют контрабандным путем к Черному морю.

А вот организация этого обширного и преступного предприятия была неизвестна, как неизвестным было и то, какими средствами она располагает и кто ее возглавляет. Возможно, некий Лацко, серб по национальности.

В этот момент обсуждения молдаванин Тича предложил назначить крупное вознаграждение тому, кто задержит Лацко и выдаст полиции.

— До сих пор, — заметил он, — предлагаемые вознаграждения были незначительными, слишком незначительными, следует увеличить их так, чтобы перед соблазном крупной суммы не устоял кто-нибудь из членов организации контрабандистов!

По правде говоря, в предложении этого молдаванина был определенный резон.

— Какая награда предлагалась до сих пор? — спросил баварец Улеманн.

— Пятьсот флоринов, — ответил секретарь Хоцим.

— Пять сотен флоринов, когда речь идет об операциях контрабандистов, дающих в сто раз большую прибыль?! — удивился молдаванин. — Этого недостаточно!

Вся комиссия поддержала его и по предложению председателя Рота назначила награду в две тысячи флоринов.

— Было бы неплохо, — добавил вюртембержец Церланг, — подкрепить денежное вознаграждение какой-нибудь почетной наградой…

— При условии, что она не достанется одному из польстившихся на две тысячи флоринов бандитов-предателей, — возразил болгарин Йоаннице.

Но это разумелось само собой.

Тогда председатель высказал следующую мысль: если организация преступников подчиняется одному лицу — не важно, Лацко или кому-то другому, — то и международная полиция, обязанная выследить контрабандистов, тоже должна иметь одного руководителя, который держал бы в своих руках все нити следствия, которому бы подчинялись все секретные агенты, готовые связываться с ним днем и ночью. Наконец, это должен быть руководитель, не только обладающий всей полнотой власти, но и несущий всю полноту ответственности за свои действия и указания.

— До сих пор, — провозгласил Рот, — полиция и таможня не могли идти в ногу, поскольку не управлялись одной головой… Отсюда допущенные ошибки, досадные промахи, которых необходимо избежать в будущем.

Все поддержали заявление председателя. Комиссия назначит руководителя, которому будет дана вся власть над другими агентами. И она не разойдется, не сделав свой выбор, пусть даже это вызовет споры, аналогичные тем, что разразились при выборах председателя.

Но, прежде чем говорить о кандидатах, чьи достоинства необходимо обсудить. Рот захотел довести до сведения комиссии докладную записку директора венской таможни.

Вкратце в ней говорилось, что сейчас готовится новая контрабандная операция… В прибрежных районах Верхнего Дуная замечено значительное передвижение товаров, в особенности изделий мануфактуры. Попытки проследить за этим движением оказались напрасными… Оно осуществлялось с такой осмотрительностью, что следы контрабандистов очень скоро затерялись… Кроме того, в различных гирлах[27] реки появилось несколько подозрительных судов. Казалось, они ожидают сведений с суши. После более или менее продолжительного ожидания одни суда отправились к московитским[28] берегам, другие — к оттоманским[29]. Когда в море подозрительные корабли остановил военный патруль, они предъявили документы, которые оказались в полном порядке, и как ни в чем не бывало продолжили свой путь.

Кроме того, в записке указывалось, что наблюдение на всем протяжении Дуная должно стать строже, чем когда бы то ни было. Полученные данные позволяют предполагать, что новая операция контрабандистов уже началась, и Международной комиссии придется принять самые решительные меры, чтобы покончить с мошенниками.

Короче говоря, председатель Рот и его коллеги твердо решили употребить все возможные средства, чтобы остановить эту преступную деятельность, раскрыть главу банды и его сообщников и тем самым полностью уничтожить эту злодейскую организацию.

Оставалось теперь организовать свои действия наиболее эффективным образом, сосредоточив управление в одних руках. То, что таможня, с одной стороны, и полиция, с другой, должны действовать согласованно, не подлежало обсуждению, да, впрочем, они и так уже работали рука об руку. Таможенные катера наблюдали за Дунаем, останавливая для досмотра спускавшиеся по течению суда. Что же касается берегов, то между городками и деревнями по всей длине реки курсировали полицейские отряды, непрестанно увеличивавшие свои круглосуточные обходы.

Но эти средства ни к чему не приводили — возможно, из-за отсутствия единства в руководстве служб различных стран. Именно этот пробел собиралась восполнить Международная комиссия.

Наконец председатель открыл обсуждение кандидатур на пост руководителя операции.

Дискуссия не заняла много времени. Австрия, Венгрия, Болгария, Вюртемберг и другие выдвинули своих соотечественников, работавших в полицейских учреждениях этих стран. Каждый отстаивал своего кандидата буквально с пеной у рта. Кто бы мог подумать, что Центральная Европа располагает таким запасом высококвалифицированных полицейских! В итоге могло произойти то же, что при выборах председателя, когда, устав от баталий, комиссия в конце концов остановилась на представителе одного из незначительных государств.

На этот раз следовало поступить иначе, и если председатель Рот избирался открытым голосованием, то, чтобы назначить шефа полиции, необходимо было прибегнуть к избирательным бюллетеням.

В целом оказалось, что наиболее предпочтительные и примерно равные шансы у венгерского, баварского и молдовского кандидатов, у трех полицейских, чьи умелые действия в поимке преступников уже были не раз оценены по достоинству. Комиссия решила провести тайное голосование именно по этим трем кандидатурам. Постановили, что в первом туре достаточно набрать относительное большинство голосов, то есть пять из девяти, при этом никто не имеет права воздерживаться.

По приглашению председателя каждый написал имя своего избранника на бюллетене, затем они были сложены в шляпу. К слову говоря, в эпоху непрерывных выборов возникает вопрос: не является ли истинным предназначением шляпы служить урной для голосования, а не головным убором?

— Все проголосовали? — спросил председатель.

Да, из шляпы извлекли ровно девять бюллетеней.

Председатель приступил к их обработке, итоги секретарь Хоцим занес в протокол.

Семь голосов были поданы за кандидата от Венгрии Карла Драгоша[30], начальника полиции города Пешта. На его кандидатуре после обсуждения сошлось большинство присутствующих.

Победа Драгоша была встречена с удовлетворением, и даже представитель Валахии Кассилик и молдаванин Тича, которые за него не голосовали, объявили, что охотно присоединяются к большинству.

Таким образом, можно сказать, голосование было единодушным.

В целом, этот выбор полностью оправдывался предыдущей разносторонней и успешной деятельностью Карла Драгоша.

Карл Драгош, сорока пяти лет, был человек довольно худощавый, наделенный более духовной силой, чем физической, однако крепкого здоровья, хорошо переносивший нагрузки, неизбежные при его должности, и отличавшийся редкой смелостью перед лицом всякого рода опасностей. Он жил в Пеште, потому что здесь располагалась его канцелярия, но чаще всего находился в отъезде, выполняя трудные или деликатные миссии. К тому же, будучи холостяком, Драгош не имел семейных забот и ничто не ограничивало свободы его передвижений. Он считался столь же умным, сколь и ревностным, очень надежным и активным агентом, с особым нюхом, таким необходимым в его профессии.

Поэтому неудивительно, что члены комиссии остановили свой выбор на Драгоше, после того как его соотечественник Ханиш ознакомил всех с заслугами начальника венгерской полиции.

— Мои дорогие коллеги, — сказал председатель Рот, — наше голосование не могло сойтись на более желательном имени, и комиссия поступила мудро, выбрав этого человека на пост руководителя предстоящей операции.

Было решено, что Карл Драгош, который в данный момент находился в Пеште, будет срочно вызван в Вену, чтобы войти в контакт с членами комиссии до того, как те разъедутся. Его введут в, курс того, что может быть ему еще не известно. Он выскажет свою соображения по дальнейшему ходу операции и тотчас приступит к делу.

Само собой разумелось, что выбор, который только что сделала комиссия, останется в строжайшей тайне. Широкая публика не должна знать, что Карл Драгош отныне руководит этим делом, важно не насторожить контрабандистов и не дать им возможности противодействовать полиции.

В тот же день в Пешт была отправлена депеша, приглашающая Карла Драгоша без промедления выехать в австрийскую столицу. Утром следующего дня ему надлежало явиться в Таможенный дворец на последнее заседание комиссии.

Прежде чем разойтись, председатель и его коллеги приняли решение собраться вновь, как только того потребуют обстоятельства, — либо в Вене, либо в любом другом из придунайских городов. В то же время в каждой стране члены комиссии будут внимательно следить за перипетиями расследования и все необходимые сообщения станут адресовать на имя господина Рота в Центральное столичное бюро. При этом еще раз было подтверждено: Карл Драгош располагает полной свободой действий, ему никто не должен чинить никаких препятствий.

Совещание завершилось, все разъезжались с надеждой, что благодаря новым мерам полиция наконец схватит Лацко, неуловимого главаря неуловимой организации контрабандистов.

Итак, началось путешествие вниз по великой реке, которая пронесет Илью Круша через два герцогства — Баден и Гогенцоллерн, два королевства — Вюртемберг и Баварию, две империи — Австро-Венгрию и Турцию, четыре княжества — Сербию, Валахию, Молдавию и Болгарию. И рыболов-оригинал надеялся легко одолеть этот маршрут протяженностью более шестисот лье, волны Дуная должны были донести его до самого Черного моря. При скорости одно лье в час он сможет проходить двенадцать лье от восхода до заката, если, конечно, никакая случайность не остановит его в пути. Но почему он должен задерживаться?.. Разве не проще спускаться вниз, чем подниматься вверх?.. Конечно, это так, при условии, что река не повернет вспять, от устья к истокам, чего вряд ли можно ждать даже от такой знаменитой и фантастической реки, как Дунай!

Плывя на своей рыбацкой лодке из Рац-Бече в Зигмаринген, Илья Круш частенько обращался за помощью к многочисленным пароходам или буксирам, курсирующим по реке, и ему никогда не отказывали. Впрочем, представляясь, он никогда не забывал упомянуть, что раньше был хорошим лоцманом. Несколько раз капитаны даже смогли убедиться в этом: он прекрасно знал все опасные проходы между бесчисленными островами, рассеянными по руслу Дуная.

Таким путем Илья Круш прибыл на соревнования «Дунайской удочки», членом которой состоял с недавнего времени, и мы видели, каков оказался его успех. Так стоило ли слишком удивляться, что этот столь же незаурядный, сколь и заядлый рыболов задумал интереснейший проект: пройти с удочкой шестьсот лье по реке.

Лодка Ильи Круша была плоскодонкой, длиной около двенадцати футов и шириной около четырех. В ее передней части находилась закругленная к носу рубка с тентом, в которой два человека могли укрыться от ненастья днем и выспаться ночью. Всю площадь рубки, закрывавшейся дверью, занимали матрацы и одеяла. Вдоль бортов плоскодонки располагались ящики для одежды и белья. На корме находился сундук, служивший одновременно сиденьем, в нем лежали разные инструменты и маленькая угольная печка с жаровней, удобная для жарки картошки и мяса. Впрочем, Илья Круш в любой момент мог запастись топливом и продовольствием в прибрежных городах, поселках и деревнях, продав свой улов, конечно, если рыбалка окажется успешной. Несомненно, во время этого путешествия, которое должно было сделать еще более знаменитым имя лауреата «Дунайской удочки», у него не будет недостатка в покупателях ни на левом берегу великой реки, ни на правом.

Добавлю, что лодка была оснащена всем необходимым для рыбной ловли: удочками, удилищами, сачками, подсачниками, поплавками, грузилами, зондами, крючками, искусственными мушками, запасом лески, полным набором инструментов и приманками для рыб различных видов. С утра до вечера Илья Круш намеревался прямо с лодки удить рыбу, а на исходе дня продавать ее. Ночью же он устроится поудобней в рубке и будет крепко спать до самого рассвета. Затем снова поплывет по течению и продолжит свое спокойное и неутомительное плавание, не нуждаясь ни в волоке по берегу, ни в паровом буксире.

Шел первый день путешествия. Всякий раз, когда лодка приближалась к берегу, там собирались зеваки и желали рыболову доброго пути. Даже лодочники — коих немало на Дунае — с интересом наблюдали за его маневрами, обменивались с ним приветствиями и не скупились на аплодисменты, когда ловкий венгр доставал из воды какую-нибудь особенно красивую рыбу.

И в самом деле, в этот день Илья Круш выловил около тридцати рыбин: усачей, лещей, плотвичек, колюшек, нескольких лобанов, которых иногда называют подустами. И когда над долиной начали опускаться сумерки, плоскодонка остановилась у левого берега реки в двенадцати лье от пункта отправления.

Ни разу Илья Круш не попадал в водовороты на излучинах реки, ни разу не прибегал к рулю. Чтобы выправить курс и не столкнуться с другими судами, идущими вверх или вместе с ним вниз по Дунаю, он использовал только кормовое весло. Конечно, всю пойманную рыбку наш герой не мог употребить один, но желающих ему помочь оказалось более чем достаточно. Когда плоскодонка пристала к большому старому дереву, росшему на берегу, лауреата «Дунайской удочки» с радостными криками окружили полсотни милых подданных герцогства Баден. Они собрались, чтобы воздать ему должное.

— Эй! Сюда, Круш! — слышалось со всех сторон.

— Стаканчик доброго пива, Круш!

— Мы купим вашу рыбу, Круш!

— Двадцать крейцеров[31] за эту, Круш!

— Один флорин[32] за ту, Круш!

Рыбак не знал, кого слушать, и очень скоро в его карманах уже позвякивало несколько звонких монет. Похоже было, что к премии, которую Илья получил за состязание, добавится со временем кругленькая сумма, если, конечно, энтузиазм его почитателей у истоков великой реки не иссякнет к ее устью!

Но, собственно, почему этот энтузиазм должен иссякнуть? Вряд ли люди перестанут оспаривать друг у друга рыбу, пойманную самим Ильей Крушем! Ведь как здорово заполучить несколько прекрасных лещей из собственных рук знаменитости. Возможно, заспиртованные, эти экземпляры попадут в какой-нибудь ихтиологический музей!.. Славному рыбаку не приходилось даже идти в ближайшие дома и предлагать там свой улов… Поклонники все разбирали на месте. Да, гениальная идея пришла в голову простому и честному Илье Крушу, не зря он отправился на соревнование дунайских рыболовов!

Само собой разумеется, его часто приглашали поужинать в кругу какой-нибудь гостеприимной семьи. Многие были бы счастливы видеть знаменитость за своим столом. Но, похоже, Круш не намеревался покидать свое судно без особой на то необходимости. Повторяем, сей скромник совсем не искал славы! Если он и не отказывался выпить вина, пива или ликера в одном из прибрежных кабачков, то всегда знал меру, чуточку отличаясь в этом от своих собратьев по «Дунайской удочке».

В половине девятого Илья Круш скрылся в своей рубке, а в девять уже спал крепким сном, который продолжался до первых лучей солнца.

Эти утренние часы, как известно, самые подходящие для рыбной ловли — как в хорошую погоду, так и тогда, когда при южном или юго-восточном ветре идет тихий теплый и прерывистый дождик. Настало утро, и Илья Круш услышал на прощание «Счастливого пути!» от двух-трех человек, поднявшихся в такую рань, чтобы проводить его; он отвязал лодку и сильным толчком багра направил ее в клубы легкого тумана, который скользил по поверхности воды.

Так прошел первый день, потом второй. Илье Крушу понадобилось пять суток, чтобы пройти пятьдесят лье от Донауэшингена до Ульма. Правду сказать, не все дни были равно благополучны. Не то чтобы какие-то неполадки случились с судном — фортуна по-прежнему была к нему благосклонна. Просто обстоятельства не всегда благоприятствовали рыбной ловле: один раз пошел проливной дождь, и тогда Круш, хорошенько укутавшись в брезентовый плащ и спрятав голову под капюшон, старался сколько мог держаться в середине реки, пока сильные волны не заставили его искать укрытие под одним из прибрежных деревьев.

Первого мая после полудня он причалил к набережной Ульма — второго по значению, после столичного Штутгарта, города королевства Вюртемберг.

Было только три часа, по дороге Круш продал весь свой утренний улов и потому мог отдохнуть до завтра, не заботясь о поиске покупателей. Впрочем, это выражение не совсем справедливо, поскольку покупатели сами искали его.

Оказалось, однако, что прибытие лауреата «Дунайской удочки» осталось незамеченным. Его ожидали только к вечеру, поэтому обычного шума и ажиотажа не было. И, очень довольный этим, Илья решил осуществить свою давнюю мечту посмотреть город, не привлекая к себе излишнего внимания. Прежде он никогда не бывал в Ульме и вот теперь получил такую возможность.

Сказать, что набережная была пустынна, будет неточным.

Какой-то человек следовал по берегу за готовившейся причалить лодкой, не сводя с нее глаз.

Узнал ли он Илью Круша? Как бы то ни было, последний ничуть не насторожился.

Незнакомец с острым взглядом, решительной походкой, хотя ему перевалило далеко за сорок, был среднего роста, довольно худощавый, затянутый в венгерский костюм, очень ладно на нем сидевший. Он то и дело оглядывался, будто опасался, что кто-нибудь увидит его или последует за ним. В руке этот человек нес кожаный чемодан.

Когда Илья Круш высадился на берег, незнакомец, похоже, обдумывал какое-то решение. Заговорить ли с рыболовом или вернуться в город, чтобы сообщить о его приезде?..

В это время невозмутимый Илья Круш как следует закрепил якорь, снова влез в лодку, закрыл дверь в рубку, убедился в том, что висячие замки на крышках ящиков заперты, спрыгнул на землю и, довольный тем, что его не сопровождает кортеж поклонников, совершенно свободно достиг первой улицы, ведущей к центру города.

Наблюдатель последовал за ним, держась в двадцати шагах позади.

Ульм разделяется Дунаем на две части, что делает левую часть вюртембергской, а правую — баварской[33], но в целом это очень немецкий город, и, если бы наш рыболов был знатоком, он смог бы заметить разницу между этим городом и городами его родной страны.

Может быть, человек, который преследовал его с северной части Ульма, хотел послужить ему в качестве чичероне?[34] Но он не пытался заговорить с Крушем и довольствовался тем, что не терял его из виду.

Ну а Илья Круш шел вдоль улиц, по сторонам которых располагались старые, открытые лавочки, магазины, в которые покупатели не заходят внутрь, поскольку торговля происходит с застекленных прилавков. Когда в городе дует ветер, стоит страшный грохот, так как на концах железных крюков раскачиваются тяжелые вывески, сделанные в форме медведей, оленей, крестов и корон.

Добродушный Илья Круш с широко раскрытыми глазами и разинутым от удивления и восхищения ртом шел наобум, справедливо полагая, что ноги сами приведут его к местным достопримечательностям. Достигнув старой крепостной стены, он оказался в квартале, где вдоль грязного ручья располагались сушильни мясников, торговцев потрохами и дубильщиков. Вдоволь насмотревшись на выставленное мясо, он соблазнился печенкой, пообещав себе зажарить ее на жаровне в лодке. Как большинство рыболовов, он не особенно любил рыбу, за исключением карпа и щуки, а вот котлетами и другими изделиями колбасников никогда не пренебрегал.

Илья Круш не ограничился только этой покупкой. Он знал, что старый имперский город славится улитками, объем продаж которых каждый год достигает нескольких миллионов штук. Наш герой тоже приобрел несколько дюжин, которые, несомненно, обошлись бы ему дешевле или же вовсе даром, если бы продавец знал, с каким знаменитым клиентом имеет дело. Но, Илья Круш, равнодушный к собственной популярности, надеялся, что его инкогнито не будет раскрыто и через какое-то время он сможет спокойно покинуть Ульм.

Слоняясь по городу наудачу, Илья Круш вышел наконец к собору, одному из самых смело задуманных в Германии. Его мюнстер[35]стремился вознестись в небо выше Страсбургского. Но сим амбициям не суждено было сбыться, и верхняя точка вюртембергского шпиля замирает на высоте трехсот тридцати семи футов[36].

Илья Круш не принадлежал к семейству верхолазов. Поэтому мысль подняться на мюнсгер, чтобы охватить взглядом весь город и его окрестности, не пришла ему в голову. Но, если бы он все-таки полез наверх, его преследователь, чье присутствие рыболов до сих пор так и не заметил, несомненно, поспешил бы за ним. Незнакомец был рядом и когда Илья Круш любовался в соборе дарохранительницей, которую один французский путешественник, господин Дюрюи[37], сравнил с бастионом, оснащенным галереей и навесными бойницами, и при осмотре скамей на хорах, которые художник XV века населил знаменитыми в его время мужчинами и женщинами.

Вскоре неразлучная пара оказалась перед городской ратушей. Если бы Илья Круш захотел узнать возраст этого муниципального памятника, возможно, незнакомец ответил бы ему так: «Сим славным стенам более шестисот лет. Они старше, чем воздвигнутый столетием позже прекрасный фонтан Йорга Сирлина[38], которым вы можете полюбоваться на Рыночной площади напротив ратуши».

Но знатный рыболов не задавал вопросов никому — ни незнакомцу, ни какому-нибудь другому жителю Ульма. То, что он видел, без сомнения, отвечало его художественному вкусу, и после рыночной площади наш путешественник спустился обратно к левому берегу реки, поскольку намеревался воссоединиться с тем, что моряк назвал бы своим «портом стоянки».

Незнакомец пустился по тем же запутанным улочкам квартала, где без проводника никак не обойтись. Илья Круш несколько раз вынужден был спрашивать дорогу. Но человек-тень, который, несомненно, хорошо знал город, не воспользовался удобной возможностью оказать маленькую услугу Илье Крушу и войти с ним в контакт. Он по-прежнему оставался в роли наблюдателя.

Возвращаясь назад на набережную, Илья Круш несколько минут разглядывал людей, вышагивавших на длинных ходулях. Это развлечение очень популярно в Ульме, хотя в нем и нет той необходимости, которая была прежде в древнем университетском городе Тюбингене, где сырая и размытая почва совершенно не годилась для обыкновенных пешеходов.

Чтобы лучше разглядеть спектакль, разыгрываемый веселыми парнями, девушками, мальчиками и девочками, Илья Круш расположился в одном из кафе. Незнакомец сел за соседний столик. Оба заказали по кружке знаменитого местного пива.

Через десять минут они снова пустились в путь, который прервался еще раз ради последней остановки.

Илья Круш задержался перед магазинчиком, где продавались трубки. Незнакомец мог бы услышать, как он сказал:

— Отлично!.. Я чуть не забыл!

То, о чем Илья Круш так кстати вспомнил, было ольховой трубкой, ими очень славится Ульм. Он последовал совету торговца и выбрал себе трубку довольно простую, но способную вынести любые превратности плавания в шестьсот лье, затем тщательно набил ее, разжег и, окутанный клубами ароматного дыма, отправился дальше.

Уже почти стемнело, когда Круш оказался на набережной. Возможно, новость о его прибытии уже распространилась по городу. Несколько зевак рассматривали плоскодонку рыболова, развернувшуюся вдоль набережной. Сама по себе она не представляла интереса, упомянутых зевак привлекла сюда только слава ее хозяина. Но, поскольку этот хозяин не показывался, они отложили его чествование на более позднее время, решив вернуться утром, чтобы присутствовать при отплытии лауреата «Дунайской удочки».

Однако по той или иной причине Илья Круш, как мы помним, стремился избежать публичных демонстраций и поэтому намеревался отправиться в путь на рассвете, еще до появления первых любопытных.

Потихоньку спустившись по набережной, он незамеченным сел в лодку, проверил, не отвяжется ли среди ночи швартов, отужинал остатками обеда, и, сложив продукты, купленные в городе, проскользнул в рубку и закрыл за собой дверь. Наконец, очень довольный своим пребыванием в вюртембергском городе, он заснул мирным сном в надежде, что ничто не потревожит его покой.

Этот покой в самом деле никто не потревожил, однако до самого рассвета один человек, не удаляясь далеко от лодки, вышагивал взад-вперед по набережной, словно боясь, что Илья Круш воспользуется темнотой и вновь уплывет по течению или переправится с левого берега на правый.

Едва долина Дуная осветилась первыми лучами рассвета, как на борту судна началось движение.

Дверца отворилась, появился Илья Круш. Он потянулся, открыл один из боковых ящиков, достал стакан и бутылку вишневой наливки и сделал несколько глотков. Затем, раскурив купленную накануне трубку, с явным удовольствием выпустил несколько клубов дыма.

Заметил ли он незнакомца, стоявшего неподалеку, будто на часах? Маловероятно — тот держался в тени парапета, а день еще только занимался.

Набережная была пустынна, и, похоже, если зеваки вернутся, им нечем будет удовлетворить свое любопытство. Лодка, влекомая быстрым течением, будет уже далеко.

Илья Круш вытянул швартовый конец, намереваясь отвязать его и отчалить от берега.

В этот момент незнакомец спустился к воде и ухватился за конец каната.

— Друг мой, — обратился он, — вы — Илья Круш, не правда ли?

У отплывающего Ильи Круша, в общем, не было причин скрывать свое имя, и он неспешно ответил:

— Господи… да… господин…

— И вы намереваетесь отчалить?

— Как видите, господин…

Казалось, рыболов ждет, что незнакомец представится.

— Господин Егер[39], — услышал он наконец. — Я австриец, а поскольку вы венгр, мы созданы, чтобы понять друг друга.

— Что угодно господину Егеру? — В голосе Ильи Круша угадывалось некоторое недоверие.

— Господин Круш, я наслышан о ваших рыбачьих подвигах. И вот захотелось познакомиться с вами. Проект спуститься вниз по Дунаю с удочкой в руке весьма оригинален, и у меня появилось одно предложение.

— Какое, господин Егер?

— Во сколько вы оцениваете рыбу, которую рассчитываете поймать за время плавания?

— Может, в сотню флоринов, — поколебавшись, предположил Илья Круш.

— Хорошо, предлагаю вам пятьсот… Да, пятьсот флоринов, при условии, что каждый вечер буду забирать вашу выручку.

— Пятьсот флоринов! — охнул Илья Круш.

Решительно, рыболов из Раца мог заключить блестящую сделку. Две премии в Зигмарингене, то есть уже двести флоринов, плюс пятьсот господина Егера складывались в сумму, на которую он никак не рассчитывал. Оставалось только решить, можно ли всерьез отнестись к такому предложению.

— Что вы на это скажете? — Казалось, господин Егер боится получить от ворот поворот.

— А что тут скажешь, — пробормотал Илья Круш, — соблазнительно, господин Егер… если только вы не шутите…

— Я бы не позволил себе шутить с господином Ильей Крушем, — несколько сухо возразил господин Егер, — и вообще я никогда никого не разыгрываю.

— Значит, — продолжил Илья Круш, — вы собираетесь подняться на борт моего судна…

— Именно так, господин Круш, это необходимое условие.

Илья Круш явно растерялся и никак не мог найти подходящего ответа.

— Ваше судно достаточно вместительно для двух человек…

— Конечно, господин Егер, и в рубке есть два места…

— Именно так мне и показалось.

— Но путешествие будет продолжительным… Может, месяца два, и…

— У меня в чемодане есть все необходимое: и белье, и одежда…

— Так вы уже основательно подготовились? — Илья Круш внимательно оглядел собеседника.

— Да, господин Круш. Я знал, что вы должны прибыть в Ульм, и поджидал вас… я шел за вами во время вашей прогулки по городу… даже оставался всю ночь на набережной, чтобы не пропустить вашего отплытия… и я готов прямо сейчас, если вы позволите составить вам компанию, отправиться в путь.

— И предлагаете пятьсот флоринов? — переспросил Илья Круш.

— Ровно пятьсот, и вот половина в задаток. — Господин Егер протянул пачку банкнот.

Илья Круш принял деньги, осмотрел их, внимательно пересчитал, как бы давая понять, что еще не совсем доверяет господину Егеру, но того, казалось, это ничуть не задело.

К тому времени к берегу стали приближаться люди: одни шли сверху, другие — снизу, часть — по улицам левого берега. Никакого сомнения, весть о присутствии Ильи Круша разнеслась по городу, и, чтобы избежать встречи с поклонниками, рыболову нельзя было терять ни секунды.

Заметим, что господин Егер, чье лицо помрачнело при появлении любопытных, также заторопился. Он снова задал вопрос Илье Крушу:

— Так вы согласны?

Хотите — верьте, хотите — нет, но Илья Круш принял предложение, и минуту спустя плоскодонка уже отдалась течению, а господин Егер стоял на борту рядом с ним.

Когда зеваки приблизились к воде, лауреат «Дунайской удочки» находился в двадцати туазах[40] от берега, так что они смогли лишь издалека приветствовать его громкими «ура!».

Даже в Ульме, пересекая очаровательное королевство Вюртемберг, Дунай представляет собой весьма скромную речку. Она еще не впитала в себя воды больших притоков, которые увеличивают ее мощь, и ничто здесь не предвещало ее превращения в одну из самых значительных рек Европы. Средняя скорость водного потока тут — лье в час. Тяжелые баржи, груженные почти до бортов, и лодки средних размеров спускались вниз по течению, одни просто сплавлялись, другие использовали утренний бриз, веющий из-под облаков на северо-востоке, и поднимали широкие паруса. Солнце сменяли легкие тучки, но дождя не ожидалось.

Такие погодные условия — самые благоприятные для рыбалки, и любой опытный рыболов не преминул бы ими воспользоваться, что уж говорить об Илье Круше!

Он тщательно и неторопливо приготовил снасти, как человек, чьим первейшим достоинством является терпение.

Его компаньон, сидя на корме, казалось, весьма заинтересовался этими приготовлениями. Он заявил, что искусство рыбной ловли особенно привлекает его своей непредсказуемостью.

Будучи по природе словоохотливым, хозяин лодки, не прерывая важных занятий, попробовал выяснить, а не является ли его гость сам рыболовом?

— Господин Егер, — начал он издалека, — мы отправились в долгое плавание…

— О, не по морю, всего-навсего по реке…

— Конечно, — согласился Илья Круш, — но оно, пусть и не такое опасное, продлится много недель, и вам может стать скучно… если только…

— Если только? — повторил господин Егер вопросительным тоном.

— Вы не такой же, как я…

— Какой, господин Круш?

— Рыболов… Как я…

— О! Я никчемный рыболов, — засмеялся господин Егер, — но жаждущий обучаться в вашей школе! Мне достаточно просто смотреть на то, что вы делаете, и, поверьте, это занятие не будет скучным ни секунды!

Смущенный Илья Круш кивнул, а господин Егер поинтересовался:

— Разве вы не начнете нынче же утром?

— Собираюсь, господин Егер, собираюсь, но спешка нам ни к чему… Рыба — существо недоверчивое, чтобы привлечь ее, нужно терпение и предусмотрительность. Попадаются очень умные рыбы, например линь… С ним надо соревноваться в хитрости, у него такая мощная пасть, что если он заглотит крючок и не сорвется с него, то может сломать удочку…

— Насколько я знаю, линь не очень ценится гурманами… — заметил господин Егер.

— Да, чаще всего он невкусный, поскольку любит тинистую воду, где добывает себе пропитание. Но, если повезет и у линя не окажется неприятного привкуса, он становится деликатесом.

— А щука, — поинтересовался господин Егер, — как, по-вашему, не является ли она одной из лучших с точки зрения стола?

— Разумеется, — согласился Илья Круш, — при условии, что она большая — весом не меньше пяти-шести фунтов, маленькие щуки очень костлявы. Но эту зубастую хищницу нельзя отнести к умным и хитрым рыбам…

— Неужели, господин Круш? А я всегда думал, что сии пресноводные акулы, как их называют…

— Столь же тупы, как морские, господин Егер. Безмозглые твари, такие же как окуни и угри! Поймать щуку — выгоды много, а чести мало! Это, как написал один тонкий знаток нашего дела, рыба, которую не надо «брать», поскольку она сама «отдается»!

Господин Егер мог только восхищаться убежденностью и уверенностью, с которой говорил господин Илья Круш, а также тем тщанием, с каким последний готовил свои снасти.

Прежде всего Круш взял удилище, одновременно эластичное и легкое, которое, после того как его перегибали почти до точки перелома, распрямлялось и становилось таким же прямым, как прежде. Оно состояло из двух частей: первая — крепкая, толщиной в четыре сантиметра — сужалась до одного сантиметра в том месте, где начиналась вторая — из тонкого и прочного дерева. Сделанное из орешника, удилище достигало больше четырех метров в длину. Рассудительный Илья выбрал его, чтобы, не удаляясь от берега, ловить на глубине лещей или красноперок. Благодаря гибкому концу удилища оно изматывает их и сводит на нет все рыбьи попытки сорваться с крючка.

И наконец, показав господину Егеру крючки, закрепленные на конце лески из крученого конского волоса, он сказал:

— Как видите, господин Егер, это крючки номер одиннадцать, очень тонкие. Я осторожно, протыкая только с одной стороны, наживляю на них мягкие шарики из пшенной каши, получается лучшая приманка для плотвы…

— Хотелось бы вам верить, господин Круш, — прервал собеседника господин Егер, — но если говорить не о рыбе, а о рыболове, то для него лучшее — это глоточек с утра. Немного водки, как мне кажется, показано…

И господин Егер вытащил из своего чемодана склянку, которая заиграла в лучах восходящего солнца.

— Что ж, охотно, — согласился Илья Круш, — но исключительно потому, что сейчас утро. Видите ли, трезвость для рыболова — прежде всего! Ни в коем случае нельзя употреблять белое вино — оно возбуждает, и вообще алкоголь влияет на глазомер… Предпочтительнее всего холодный кофе…

— Однако вы не откажетесь составить мне компанию, господин Круш?

— Ваше здоровье, господин Егер!

И два небольших стаканчика, наполненных отличной водкой, чокнулись друг о друга в знак доброй дружбы.

Ясно без слов, что, пока Илья Круш занимался своими приготовлениями, плоскодонка спокойно плыла по реке. Она сама держала курс, управлять ею не было необходимости. Да и кормовое весло находилось на месте, в задней уключине, так что, держа удочку в правой руке, рыболов мог поворачивать им левой. На этот раз Илья Круш не намеревался удаляться от левого берега, он рассчитывал плыть вдоль него на расстоянии не более двух туазов.

— Все готово, — закончил он наживлять крючки. — Остается только попытать счастья.

Господин Егер прислонился к рубке, а Илья Круш сел на корму, положив рядом сачок.

После легкого и равномерного, можно даже сказать грациозного, покачивания удочка была наконец заброшена, крючки погрузились в слегка желтоватую воду, грузило придало им вертикальное, как того и требуют профессионалы, положение. Лебединое перышко, которое не смачивается в воде, служило превосходным поплавком.

Само собой разумеется, в лодке установилась полная тишина. Рыба может легко испугаться шума голосов, впрочем, у серьезного рыбака и так много дел, чтобы пускаться в разговоры. Он должен внимательно следить за всеми движениями поплавка и не пропустить тот единственный момент, когда следует подсечь добычу.

В то утро Илья Круш мог поздравить себя с очередным успехом. Он поймал около двадцати плотвичек, а также несколько голавлей и язей. Господин Егер только и делал, что восхищался скоростью и точностью подсечек, столь необходимых при ловле этой рыбы. Почувствовав, что клюет, Илья Круш не сразу вытаскивал на поверхность плотву или иную рыбу, демонстрируя редкостное хладнокровие — одно из главных качеств всякого рыболова, достойного этого звания, он давал ей побиться в глубине, устать от бесплодных попыток сорваться с крючка и только тогда вытаскивал из воды.

Когда рыба была уже в лодке, беседа возобновилась. Илья Круш отнюдь не стремился утаивать секреты своего мастерства, поскольку не принадлежал к числу тех эгоистов, которые берегут исключительно для себя все приобретения многолетней практики. Господин Егер живо интересовался уроками столь выдающегося учителя, и не было никаких сомнений, что по прошествии какого-то времени он осмелится вооружиться второй удочкой хотя бы для того, чтобы скрасить долгие часы плавания.

Рыбалка закончилась к одиннадцати часам. Солнце стояло почти в зените, его лучи сверкали на поверхности дунайской воды, рыба больше не клевала, теперь только на закате радужного светила Илья Круш мог снова взяться за свой труд.

— Господин Егер, — сказал он, — прошедшие часы самые благоприятные для рыбалки, по крайней мере, в теплое время года. Зимой, наоборот, больше шансов на успех в середине дня.

Они пообедали не только продуктами, которые Илья Круш закупил накануне в Ульме, но и консервами, хранившимися в бортовых ящиках, а также окороком, который господин Егер извлек из своего чемодана. Съестные запасы австриец намеревался пополнять столько раз, сколько потребуется. Он не собирался в течение всего путешествия питаться за счет своего хозяина, а Илья Круш отдал должное угощению, произведенному на лучших колбасных фабриках Майнца.

После полудня, пока Илья Круш дремал, не выпуская изо рта трубку, господин Егер внимательно рассматривал оба берега, корабли, шедшие вверх и вниз по реке на буксире или влекомые течением. Вдоль правого берега, отвоеванного у реки для строительства железной дороги, ходили поезда, пыхтели паровозы, и их дым иногда смешивался с дымом пароходов, чьи колеса взбивали воды реки.

Илья Круш, похоже, не замечал, сколь пристально его спутник изучал как суда, уже довольно многочисленные в этой части Дуная, так и транспортные средства, курсировавшие на его берегах. Другой, более наблюдательный или менее равнодушный ко всему, что не касалось рыбной ловли, человек, несомненно, обратил бы на это внимание.

На закате дня удочка снова была заброшена. Дюжина рыб не отказалась от наживки. И утренняя и вечерняя добыча была продана по хорошей цене в маленькой деревушке, близ которой лодка провела ночь. В соответствии с договоренностью выручка от продажи улова перешла в карман господина Егера. Но Илья Круш чистосердечно признался:

— Все равно, господин Егер, вам будет непросто возместить те пятьсот флоринов, что вы намерены заплатить за мою рыбалку!

— Это, господин Круш, мое дело, вот увидите, она окажется гораздо успешнее, чем вы думаете.

По правде сказать, в этих скромных деревеньках нельзя было рассчитывать на тот же ажиотаж вокруг лауреата «Дунайской удочки», какой имел место в больших городах, как, например, в Ульме.

Ничего особенного не произошло ни третьего, ни четвертого мая. Рыбалка проходила в тех же условиях и принесла ту же выручку.

Вечером якорь был отдан у набережной Нойбурга, это случилось после того, как лодка прошла под двумя мостами, обеспечивающими связь между берегами. Старинный город-крепость насчитывал около шести тысяч жителей, и не будет преувеличением сказать, что если бы господин Егер захотел, как говорят французы, «сделать немного рекламы», то половина населения сбежалась бы, чтобы посмотреть на Илью Круша, и приняла бы его так, как он того заслуживал. Но, мало того, что бравый рыбак отнюдь не искал приветствий толпы, его спутник, несмотря на то, что от этого страдала торговля, по каким-то своим причинам держался столь же скромно.

За три дня от Ульма до Нойбурга лодка прошла двадцать пять лье, но ей понадобилось только полдня, чтобы преодолеть двадцать километров от Нойбурга до Ингольштадта. Она остановилась у впадения Шуттера, одного из притоков великой реки. Здесь пришлось задержаться из-за сильных ливней, шквалистого ветра и своего рода шторма на Дунае.

Два путешественника почли за счастье укрыться от ненастья на постоялом дворе. Но непогода не помешала Илье Крушу пройтись по городку. Он даже предложил господину Егеру составить ему компанию, но тот предпочел остаться в гостинице и если выходил, то только чтобы прогуляться по берегу и, как всегда, посмотреть на движение судов.

Само собой разумеется, пообедали господин Егер и господин Круш вместе на постоялом дворе, они встретились за тем же столом и вечером, за ужином, который оплатил первый, за что получил благодарность второго. Дождь, слегка утихший после полудня, вечером пошел с новой силой. Поэтому господин Егер решил снять комнату на постоялом дворе. Но он занял ее один. Несмотря ни на что, Илья Круш решил вернуться на лодку.

— В моей рубке, — сказал он, — можно не бояться ни ветра, ни ливня, и я не хочу оставлять лодку на ночь без присмотра.

— Тогда до утра, господин Круш, — попрощался с ним господин Егер.

— До раннего утра, — уточнил Илья Круш, — так как мы отправимся на рассвете…

— Если позволит погода…

— Она позволит, господин Егер! Поверьте старому речному волку!

И старый речной волк не ошибся. Полночи под напором западного ветра ревели волны. Но затем ветер повернул к северу, и, когда первые лучи солнца показались на горизонте, слева от реки небо было уже совершенно чистым.

Господин Егер явился спозаранку, когда Илья Круга занимался уборкой, вычерпывая воду, скопившуюся на дне лодки.

— Вы были правы, — признал господин Егер, — небо ясно.

— Да, клев будет отличный! — с энтузиазмом отметил Илья Круш.

Четверть часа спустя лодка отчалила от набережной, но на этот раз, вместо того чтобы следовать вдоль левого берега, пересекла реку и поплыла по течению вдоль правого. Учитывая направление ветра, условия для рыбалки здесь обещали быть более выигрышными.

Миновав Ульм, Дунай течет в общем направлении с юго-запада на северо-восток. Между Нойбургом и Ингольштадтом он несколько раз принимает широтное направление, затем поднимается к северу и достигает своей самой северной точки на широте Регенсбурга. Этот город находится всего в сотне километров от Инголыптад-та, и лодка вполне могла достичь его вечером седьмого мая.

Как предрекал Илья Круш, рыбалка оказалась удачной. Он отлично умел подбирать наживку и выбирал то мошек для форели, голавля и пескаря, то мясные шарики для усача, то слизняков для угря, то головастиков для щуки.

В результате за утренние часы его сачок вытащил на борт около сорока различных рыб, почти таким же оказался и вечерний улов, хотя, возможно, большая скорость лодки мешала рыбалке. Течение было довольно быстрым, что позволило за двое суток преодолеть двадцать пять лье. Уже довольно поздно, почти в девять часов вечера, Илья Круш остановился у моста в Регенсбурге.

Продажу рыбы пришлось отложить на завтра. К тому же наш чемпион не собирался проводить весь день восьмого мая в этом городе, поскольку уже несколько раз бывал здесь. Но если господин Круш не горел желанием осмотреть Регенсбург, то, похоже, у господина Егера были другие намерения: он предложил провести здесь целые сутки.

— Я бы хотел, — сказал он, — посвятить этому городу весь завтрашний день. Мне необходимо урегулировать тут кое-какие дела, чтобы не возвращаться сюда специально еще раз.

— Никаких возражений, господин Егер, правда, мы слегка задержимся… Но раз это создаст вам неудобства…

— Спасибо, господин Круш, остается только пожелать друг другу доброй ночи.

Договорившись, отужинав, выкурив трубку, оба, полураздетые, вытянулись в рубке, и ничто не потревожило их сон вплоть до того момента, как восходящее солнце осветило огненной точкой острый шпиль собора на Гезандтенштрассе[41].

Самое время напомнить, что после отбытия из Ульма лауреату «Дунайской удочки» ни разу не оказывали того восторженного приема, с каким его встретили в баденском городе. Как могло случиться, что такая знаменитая персона проскользнула незамеченной между берегами Дуная? Ни в Нойбурге, ни в Ингольштадте не было ни толпы любопытных, ни даже дежурного, призванного сообщить о прибытии Ильи Круша.

Правда, газеты Ульма информировали о его отъезде утром седьмого мая, но при этом еще никто не прознал, что теперь он путешествует вниз по Дунаю не один. В тот момент, когда любопытные на набережной собрались попрощаться с ним, плоскодонка уже покинула берег, и никто не заметил его спутника. А иначе сколько было бы разговоров!.. Кто напарник рекордсмена?.. И на каких условиях Илья Круш согласился взять его с собой?.. В дело немедленно вмешалась бы ульмская пресса… Затем новость была бы воспроизведена всеми немецкими, австрийскими и венгерскими газетами со всяческими более или менее достоверными комментариями. Но, как ни странно, после Ульма новостей не поступало. Казалось, никто не знает, что стало с героем-рыболовом, столь восхваляемым до сих пор. Он спокойно прошел Нойбург, Ингольштадт, незамеченным проплыл мимо городков и деревней обоих берегов.

В Регенсбурге, так же как и в прочих местах, Илья Круш не стремился себя афишировать. Он, так же как и господин Егер, предпочитал сохранять инкогнито. Возможно, поэтому никто не обратил внимания на скромное суденышко среди многочисленных барж, стоявших на причале у набережной Регенсбурга. Отметим, что судоходство здесь очень оживленное, поскольку Дунай, после того как в черте города в него вливаются Наб[42] и Реген, становится достаточно глубоководным даже для кораблей водоизмещением в двести тонн.

Что до плоскодонки, то Илья Круш привязал ее у первой из пятнадцати арок моста, соединявшего два берега великой реки. Сооруженный в середине XII века, этот мост, длиной в триста шестьдесят футов и опирающийся на два острова, до сих пор самый большой в Германии.

Нам остается предположить, что жители Регенсбурга, который в течение пятидесяти лет был резиденцией имперского сейма, слишком поздно узнают, что после Карла Великого и Наполеона в их городе проездом целые сутки гостил лауреат «Дунайской удочки».

На следующий день на заре господин Егер первым выбрался из рубки, умылся прохладной речной водой, почистил одежду и, водрузив на голову шляпу с широкими полями, встал на корме лодки.

Отсюда было хорошо видно все, что делается впереди и позади ковчега. Взгляд напарника знаменитого рыболова по очереди направлялся на все без исключения суда, которые плыли по реке или стояли у набережных обоих берегов. Казалось, это зрелище чрезвычайно интересует его. Он следил за приготовлениями к отплытию, которые совершались там и сям, за поднятием парусов, за окутанными черным дымом трубами буксиров. Но больше всего его занимали баржи, которые спускались или готовились к отплытию вниз по Дунаю.

Через четверть часа к господину Егеру присоединился вылезший из рубки Илья Круш.

— Привет! Как спали? — поинтересовался он.

— Так же крепко, как вы, господин Круш. Так, как если бы провел ночь в лучшей комнате лучшей гостиницы. А теперь я вас покину до ужина. Увидимся вечером.

— Как вам угодно, господин Егер, и, пока вы занимаетесь вашими делами, я пойду продам наш улов на рынке Регенсбурга.

— Постарайтесь продать его как можно дороже, господин Круш, — попросил господин Егер, — так как речь идет о моей выгоде…

— Как можно дороже, не беспокойтесь. Но, боюсь, придется нам попотеть, чтобы выручить ваши пятьсот флоринов…

— Мне так не кажется, — только и заметил господин Егер, попрощавшись с господином Крушем.

Очевидно, австриец знал город, так как, не колеблясь, выбрал нужное направление, чтобы достичь центра. Недалеко от моста он оказался перед Домским собором с незавершенными башнями и рассеянно взглянул на примечательный портал конца XV века, затем зашагал вперед по тихим улицам этого шумного в прошлом города, до сих пор кое-где окруженного феодальными донжонами[43] в десять этажей. Теперь в Регенсбурге насчитывается всего двадцать шесть тысяч душ. Понятно, что господин Егер не пошел любоваться дворцом князя Турн и Таксис[44], готической часовней и готическим монастырем, а также коллекцией трубок, являвшейся украшением этой древней обители. Он тем более не посетил городскую ратушу, в прошлом резиденцию сейма, чей зал украшен старинными росписями и где находится камера пыток с различными орудиями, которую не без гордости демонстрирует местный привратник. Австриец не потратил тринкгельд, как немцы называют чаевые, чтобы оплатить услуги чичероне. Ему не нужен был никто, чтобы добраться до «Дампфшифсхоф»[45], следуя по улицам, обрамленным домами, чьи фасады украшают барельефы, изображающие гербы имперской аристократии.

Войдя в гостиницу, господин Егер сел за столик в вестибюле и попросил местные и иностранные газеты. Чтение заняло у него целый час, и, предупредив швейцара, что вернется к обеду, он покинул гостиницу, не назвав своего имени, что, впрочем, и не требовалось, поскольку австриец не собирался снимать комнату на ночь.

Если бы Илья Круш этим утром последовал за своим спутником, то увидел бы, как тот прямым ходом отправился на почту. Там господин Егер спросил, нет ли писем до востребования на инициалы X.K.Z.[46]

Его уже несколько дней дожидались два письма — одно из Белграда, с сербской маркой, другое из Измаила, молдовского города, расположенного близ устья Дуная.

Господин Егер взял письма и внимательно прочитал их. Лицо его при этом оставалось непроницаемым, затем он положил их обратно в конверты и засунул в карман.

Он собирался уже покинуть почту, как вдруг к нему подошел какой-то человек, довольно просто одетый.

Они явно были знакомы — господин Егер жестом остановил вновь прибывшего, когда тот едва не заговорил с ним.

Этот жест, очевидно, означал: «Не здесь… нас могут услышать».

Оба вышли на улицу и пошли бок о бок на соседнюю площадь. Тут они в полной безопасности проговорили минут десять. Господин Егер даже достал одно из писем и дал прочитать несколько строк своему собеседнику.

И, если бы Илья Круш был рядом, он услышал бы, как господин Егер говорит:

— Этот корабль прибыл в Никопол?[47]

— Да, но, сколько ни искали, ничего не нашли…

— Хорошо. Ты возвращаешься в Белград?

— Да.

— По всей вероятности, я буду там через три-четыре недели.

— Я должен дожидаться вас там?

— Непременно… Если только не получишь за это время других указаний.

И перед тем, как попрощаться:

— Ты что-нибудь слышал о некоем Илье Круше?

— Об этом рыболове, который решил спуститься вниз по Дунаю с удочкой в руках?

— Именно. Если я буду с ним, когда он прибудет в Белград или куда-то еще, делай вид, что не знаешь меня.

На этом они расстались; один стал подниматься по улице вверх, другой, господин Егер, направился к гостинице «Дампфшифсхоф».

Наступило время обеда. Но, прежде чем занять место за общим столом, господин Егер зашел в вестибюль, написал два письма, несомненно, в ответ на полученные утром; затем, бросив запечатанные конверты в ближайший почтовый ящик, сел обедать.

За столом уже сидели пять или шесть человек, болтавших о том о сем. Господин Егер ел более основательно, чем в лодке, но не принимал никакого участия в разговоре. Однако он держал ухо востро, как человек, привыкший прислушиваться ко всему, что говорится вокруг. Его особенно поразило, когда один из сотрапезников сказал соседу:

— Ну как, нет новостей об этом пресловутом Лацко?

— Нет, так же, как ничего не слышно о пресловутом Круше, — ответил другой. — Говорили, что он проследует через Регенсбург, но пока ни слуху ни духу…

— В самом деле странно…

— Если только эти Круш и Лацко не одно и то же лицо…

— Вы шутите?

— Черт возьми, кто знает?

Услышав эти мало что значившие слова, очевидно, просто так брошенные на ветер, господин Егер резко поднял голову. При этом он едва заметно пожал плечами и закончил трапезу, так и не произнеся ни слова.

В половине первого господин Егер, оплатив счет в гостинице, пустился в путь по улицам, которые спускались к набережной. Его мало интересовали верхние кварталы города, чего не скажешь об оживленном движении судов на реке. Надо заметить, что иностранцы редко пренебрегают визитом в предместье Штадт-ам-Хоф. Господин Егер в этом отношении оказался исключением, он вернулся на берег.

Отсюда, вместо того чтобы присоединиться к Илье Крушу, который должен был уже продать рыбу и находиться в лодке, он пошел по мосту, который привел его на правый берег реки.

Здесь у причала стояло множество барж, готовившихся к отплытию. Часть из них, прицепившись цепочкой к буксиру, уже отправилась вверх по реке.

Но, похоже, господина Егера интересовали не они, а корабли, собиравшиеся плыть к низовьям Дуная.

Полдюжины их могли вместить около сотни тонн груза, но при этом осадка кораблей едва достигала трех-четырех футов, что позволяло им пройти даже по самым мелким протокам между островами и берегом.

Господин Егер целых два часа наблюдал за всем, что происходило на борту. Он смотрел, как грузчики подносят мешки и заполняют трюмы, как проходят последние приготовления тех, кто собирался покинуть Регенсбург после полудня.

Движение на набережной было тоже довольно оживленным. Не говоря уже о речниках, здесь слонялось немало любопытных.

Среди зрителей были и те, кого привело сюда не просто чувство любопытства. В толпе легко различались сотрудники таможенной полиции. Господин Егер сразу же узнал их — Международная комиссия приняла самые суровые меры, чтобы обеспечить наблюдение за Дунаем на всей его протяженности. Ни один корабль не оставался без внимания либо во время остановок в прибрежных городах и поселках, либо во время плавания. Тогда их досматривали агенты, курсировавшие по реке днем и ночью на специальных лодках. Но пока неуловимого Лацко так и не схватили. И, когда господин Егер покинул набережную, крупное дело о контрабанде не продвинулось ни на шаг.

По мосту он шел крайне медленно, останавливаясь всякий раз, когда какая-нибудь баржа проходила под центральными сводами. Суда, не причалившие в Регенсбурге, он провожал взглядом от первого поворота реки до последнего и не обращал никакого внимания на прохожих.

Внезапно на его плечо легла чья-то рука и кто-то заговорил с ним:

— Так, так, господин Егер, похоже, все это вас очень интересует…

Господин Егер обернулся и увидел лицо Ильи Круша, который смотрел на него с улыбкой.

— Да, — ответил он, — очень любопытно! Я часами могу смотреть на корабли.

— Э, господин Егер, когда мы достигнем низовий реки, будет еще интереснее! Там столько кораблей! Подождите, вот доберемся до Железных Ворот… вы там когда-нибудь были?

— Нет, — ответил господин Егер.

— Ну, это надо видеть! — воскликнул Илья Круш. — Если нет в мире реки прекраснее Дуная, то на всем Дунае нет места прекраснее Железных Ворот!

Решительно, достойный рыболов был восторженным поклонником родной реки, и всякий раз, когда представлялась возможность, начинал восхвалять ее. К этим похвалам охотно присоединял свой голос и его спутник. Но на самом деле Дунай интересовал господина Егера прежде всего как «движущаяся дорога», если воспользоваться известным выражением X…[48]

Тем временем солнце клонилось к закату. Большие часы Ильи Круша показывали около шести.

— Я был внизу, в лодке, когда увидел вас на мосту, господин Егер, — сказал он. — Делал вам знаки, но вы не ответили… Тогда я пошел за вами… Завтра мы отплываем очень рано, не пора ли поужинать?

— С удовольствием, господин Круш, пойдемте.

Оба спустились на левый берег и направились к месту на набережной, где пришвартовалась их лодка. Сворачивая с моста, господин Егер вспомнил:

— А как же торговля? Вы выгодно продали рыбу, господин Круш?

— Не очень, гоподин Егер… В это время рынок Регенсбурга завален товаром… Может, удастся выручить больше в Пассау, Линце или Прессбурге[49]…

— О! Не волнуйтесь, — заявил господин Егер. — Повторяю еще раз:

я ничего не теряю, наоборот… Сумма, заплаченная мной за вашу рыбу, удвоится, когда мы доберемся до устья Дуная!

Через четверть часа господин Егер и Илья Круш мирно ужинали на борту. Покончив с едой, они расположились рядышком в рубке. Под пролетом моста, как под крышей, можно было не бояться перемены погоды. И действительно, они даже не слышали, как среди ночи крупными каплями пошел дождь.

В полшестого утра, миновав Регенсбург, плоскодонка проследовала вдоль правого берега, где течение оказалось самым быстрым. Рыбалка принесла плотву и красноперку, последняя еще не успела уйти на каменистое или илистое дно, куда любит прятаться днем.

— Взгляните, господин Егер, — сказал Илья Круш своему спутнику, — сейчас, в начале мая, я наживляю мелкие крючки пшенной кашей, в которую для аромата добавляю асафетиду![50] Зимой же хороша наживка из сухого хлеба, смоченного свежей кровью… Конечно, лучше, когда поплавок неподвижен, потому что у плотвы и красноперки прямой рот и они хватают наживку очень быстро… Тем не менее и нам можно рассчитывать на отменный улов и хорошую выручку… Будьте уверены, я не упущу вашей выгоды, господин Егер…

— Знаю, знаю, господин Круш, вы же самый порядочный человек на свете… Не терзайтесь, пусть все идет своим чередом!

Илья Круш, не торопясь, выловил за утро около сорока плотвичек, которых подсекал ловким, но не слишком резким движением.

Улов в этот день вполне вознаградил его, но рыбак больше радовался не за себя, а за господина Егера — с тех пор, как они путешествовали вместе, лауреат «Дунайской удочки» с его доброй и сентиментальной натурой чувствовал к своему спутнику все большую симпатию.

Ниже Регенсбурга на правом берегу простирались бескрайние поля, богатые плодородные земли со множеством ферм, деревень. Сюда часто подходили корабли, и, вполне возможно, контрабанда активно осуществлялась именно с низовьев Дуная. По крайней мере, в Баварии это побережье находилось под пристальным наблюдением, и агенты начальника полиции Карла Драгоша беспрестанно объезжали эти края.

На холмистом левом берегу рос густой лес, он тянулся вплоть до Ромервальда[51]. Илья Круш и господин Егер заметили возвышавшийся над городком Донауштауф летний дворец князей Турна и Таксиса и старый замок регенсбургских епископов; затем еще выше, над Сальваторбергом[52], появился своего рода Парфенон[53], заблудившийся под баварским небом, ничуть не напоминающим небо Аттики[54]. Парфенон воздвигли благодаря королю Людвигу. Здесь находится музей, где выставлены бюсты героев Германии, но внутри это сооружение не так впечатляет, как снаружи, где являет собой прекрасное архитектурное целое. И если сей Парфенон уступает афинскому, то превосходит тот античный по форме храм, которым шотландцы украсили один из холмов «Старой коптилки» — Эдинбурга.

Течение несло лодку вдоль правого берега, мимо тенистых островов, поросших красивыми деревьями. Река здесь часто петляла, но взору каждый раз открывался, по сути, один и тот же пейзаж. Илья Круш решил остановиться в Штраубинге — продать рыбу и пополнить запасы провизии. Пройдя устье Изара, одного из левых притоков[55], он пришвартовался на ночь у поселка Деггендорф, где Дунай, уже тысячи двухсот футов в ширину, пересекается мостом из двадцати шести пролетов. Это на одиннадцать больше, чем у моста в Регенсбурге; но в Деггендорфе мост деревянный и даже разборный и каждый год его убирают накануне весеннего паводка. Затем мост восстанавливают, и многочисленные паломники, посещающие этот край, знаменитый своими святынями, хранящимися в Обер-Альтайхе, в старой церкви Богенберга и в Деггендорфе, могут перейти с одного берега на другой.

Илья Круш заметил, но не придал особого значения тому, что не только в крупных городах, но даже в самых скромных деревеньках у господина Егера находились знакомые. Не раз местные жители подходили и обменивались с ним парой слов. Он не забывал заходить на почту, где на его имя почти всегда были письма.

— Э, господин Егер, — сказал однажды рыболов, — у вас, похоже, везде приятели?

— Это правда, господин Круш… И все потому, что я частенько бывал в прибрежных районах Дуная.

— Из любопытства? — поинтересовался Илья Круш, но, спохватившись, решил, что его вопрос не совсем тактичен, — возможно, у господина Егера есть свои секреты.

Но, похоже, это было не так, поскольку господин Егер поспешил объясниться:

— Нет, не из любопытства, господин Круш. Я ездил по делам одного пештского торгового дома, а это, знаете ли, позволяло не только увидеть разные страны, но и приобрести множество знакомств.

Больше ничего и не требовалось, чтобы удовлетворить любопытство рыболова, который ни разу не усомнился в абсолютной порядочности своего спутника.

На подходах к Пассау правый берег реки становится менее плоским. На горизонте прорисовываются первые отроги Ретийских Альп[56]. Дунай стискивается с двух сторон сужающейся долиной, течение его становится бурным и быстрым. Этот маршрут весьма притягателен для путешественников. Раньше здесь встречались довольно опасные пороги, где нередко суда получали серьезные повреждения. Ложе реки было покрыто огромными камнями, а стремительное течение не позволяло легко обойти их. Во время паводка трудности уменьшались, но при нормальном уровне воды плавание нередко приводило к гибели судов. Чтобы избежать этого, самые страшные из рифов, пересекавших русло реки, были взорваны. Ныне дунайские пороги не так опасны, как прежде, водовороты больше не затягивают корабли в омуты, поверхность реки довольно спокойна и число кораблекрушений значительно сократилось.

И все-таки и большим и малым судам следует соблюдать тут определенную осторожность. Господин Егер не мог нарадоваться, глядя, как Илья Круш управляет лодкой. Едва она отклонялась от курса, как славный рыболов, отличавшийся замечательной верностью глаза и руки, одним ударом кормового весла придавал суденышку нужное направление.

Илья Круш и господин Егер покинули Регенсбург утром девятого мая. Утром одиннадцатого, пройдя сорок километров и проведя ночь у левого берега, они достигли небольшого местечка Фильс, что всего в часе от Пассау, последнего баварского города на правом берегу Дуная.

На заре два часа были посвящены рыбалке, которая принесла несколько дюжин голавлей, карпов, плотвы и усачей. Вместе с рыбой, пойманной накануне и еще не сбытой с рук, получилось много товара, продать его компаньоны собирались на рынке в Пассау.

Но им не пришлось добираться до рынка. На этот раз заметка в утренней газете сообщила о прибытии Ильи Круша и его уже поджидали. Наконец след знаменитости был обнаружен!

В самом деле, около пятидесяти зевак прибежали на берег, чтобы приветствовать лодку. Господин Егер вскричал:

— Эй! Вам не удастся пройти незамеченным, господин Круш, и, думаю, недостатка в покупателях не будет! Рыба от лауреата «Дунайской удочки»! Да, я немного спекулирую, играю на вашем имени, эти усачи, карпы, плотва и голавли пойдут по цене золота! Но я не любитель шумных сборищ, к тому же не имею никаких прав на эти почести, поэтому оставляю вас вашим почитателям!

С этими словами господин Егер спрыгнул на землю, едва лодка коснулась берега. Все взгляды были обращены на Илью Круша. И мало кто заметил, что у победителя появился спутник.

Совершенно очевидно, что город на правом берегу Дуная у места слияния двух почти таких же, как он, рек — Ильца, текущего с гор Богемии[57], и Инна, наполненного водами Тироля, — не должен испытывать недостатка в пресноводной рыбе. Если когда-нибудь обществу «Дунайская удочка» понадобится широкий водный бассейн для состязания нескольких тысяч рыболовов сразу, то его председателю господину Миклеско достаточно будет указать на Батава-Кастру древних[58]. Епископ Пассау, которому принадлежит также титул архиепископа Лорхского, рекомендует соблюдать пост каждую пятницу и в канун больших церковных праздников, а для верующих непростительно не придерживаться рекомендаций Церкви (речь, разумеется, идет о католиках). Поэтому неудивительно, что на рыбный рынок постоянно и в изобилии поставляются щуки, карпы, усачи, плотва, лещи и голавли — всего этого, вылавливаемого в трех водных потоках, в изобилии хватает на всех.

И вполне вероятно, что, если бы Илья Круш решил предложить свой улов местным домохозяйкам, не раскрывая своего инкогнито, у него ничего бы не вышло. Даже обойдя все кварталы и преодолев двести сорок ступеней лестницы Марияхильф, ведущей на самый высокий городской холм, где многочисленные паломники читают молитву на каждой ступеньке, он не смог бы и по бросовой цене сбыть с рук ни одной уклейки.

Но в Пассау знали о прибытии Ильи Круша, что с точки зрения коммерции было весьма выгодно для господина Егера.

К тому же Илья Круш и его спутник решили один день провести в Пассау. Но не для того, чтобы осмотреть достопримечательности, — по правде говоря, тут нет ни одного памятника, достойного внимания туристов, — хотя Пассау по своему местоположению — один из самых живописных придунайских городов. К тому же господин Егер уже бывал здесь за счет пештского торгового дома. Теперь же, похоже, у него были какие-то другие дела. Он встретился с Ильей Крушем только во время ужина, вскоре за которым последовал час отхода ко сну. Тем самым знаменитый рыболов весь день мог упиваться восторженным приемом местных жителей. Из двенадцати тысяч горожан, населявших в то время Пассау, по крайней мере половина хотели поприветствовать его.

Толпа все увеличивалась. На набережной собралось уже несколько сотен любопытных. Множество членов «Дунайской удочки» желали поприветствовать лауреата недавнего состязания, установившего новый рекорд.

Поначалу Илья Круш даже не знал, кого слушать. Одни хотели повести его в муниципальный дворец, чтобы предложить почетный бокал вина, и если бы наш славный герой попробовал хотя бы по капле от каждого напитка, фигурирующего в карте вин местных гостиниц, то беднягу довели бы до положения риз. Любой турист нашел бы здесь сто восемьдесят вин различных марок «от баденского аффенталера по сорок восемь крейцеров за бутылку до шлосс-йоханнисбергского по девять флоринов». Всего сто восемьдесят капель, но Илье Крушу не понадобилось бы больше, чтобы лишиться возможности соображать и передвигаться!

Среди этих фанатиков были и такие, которые настаивали на том, чтобы отвести знаменитость в дворец Оберхаус, надменно возвышающийся на холме, у подножия которого в ста двадцати метрах плещутся, сливаясь в один поток, три крупные водные артерии.

Третьи хотели просто прогуляться с ним по трем городским предместьям под звуки рожков и барабанов.

Наконец, четвертые не соглашались отпустить его из Пассау без посещения долины Инна, самой чудесной в этом баварском крае, славящемся красотой своих долин!

По правде говоря, Илья Круш, распродав всю рыбу, мечтал лишь о том, чтобы поскорее вырваться из горячих объятий своих поклонников, и проклинал того болтуна, из-за которого оказался в центре ликующей толпы. Провести так целый день ему, всегда избегающему всякого шума, было ох как нелегко! Разумеется, если бы не обещание отложить свой отъезд на следующий день, если бы не необходимость дождаться возвращения компаньона, он немедленно отдал бы швартов, при необходимости даже обрубил бы его и, толкнув лодку по течению, быстренько удалился.

Пробило девять часов. Мужчины, женщины, дети, шумные и требовательные, досаждали ему своим неуемным гостеприимством:

— Сюда, господин Круш!

— Посетите городскую ратушу…

— Пойдемте во дворец Оберхаус!

— Нет… в Марияхильф!

— К нам, Илья Круш!

— К нам, лауреат «Дунайской удочки»!

Начались споры, затем ссоры, даже драки, и наш герой вряд ли вышел бы из этой авантюры целым и невредимым.

Вот в его честь зазвонили колокола церкви, с оглушительным грохотом стали взрываться петарды, взмыли над головой ракеты… Полицейские уже собирались вмешаться и задержать кое-кого, чтобы освободить бедного рыцаря удочки, но тут весьма кстати произошло событие, на которое Илья Круш даже не рассчитывал.

Пробравшись сквозь толпу, к нему приблизился человек, который с помощью полицейских оттеснил его в сторону и сказал:

— Я от господина Егера… Если вы хотите немедленно уехать, он присоединится к вам сразу за городом!

Еще бы он не хотел!.. Только об этом и мечтал. Не важно, что человек ему не знаком. Он произнес имя господина Егера, этого достаточно.

С помощью полиции бедняге удалось вырваться как раз в тот момент, когда одни упорно тянули его к Оберхаусу, а другие — к Марияхильфу. Без полицейского подкрепления неизвестно, что могло бы произойти. Но, в конце концов, нигде нет закона, позволяющего удерживать гражданина помимо его воли, даже на границе Баварии и Австрии. Венгрия, несомненно, выступила бы с протестом в защиту своего гражданина, а король Баварии ни за что не захотел бы затевать войну из-за венгра, на которого не поступило ни одной жалобы. Рыболов не был виновным, он был жертвой — жертвой славы. Победа должна была достаться представителям власти, пусть бы для этого пришлось прибегнуть к помощи баварской армии.

Полиция действовала решительно, и Илья Круш в сопровождении агентов, словно преступник, спустился к тому месту, где оставил свою лодку. Он занял место в лодке и мощным толчком багра отправил ее в путь. Зевакам пришлось отпустить его в плавание.

Можете не сомневаться, если бы лауреат «Дунайской удочки» приехал в экипаже, его поклонники выпрягли бы лошадей… Здесь же все увидели, как особо рьяные почитатели зашли в речную воду, чтобы ухватиться за лодку, подобно тритонам[59] или наядам[60], эскортирующим галеру триумфатора.

Через полчаса Илья Круш встретился с господином Егером, который поджидал его в некотором отдалении от города.

— Когда я узнал, что происходит, то послал к вам знакомого, — сказал ему компаньон, — и поскольку ничто уже не держало меня в Пассау…

— И хорошо сделали, господин Егер! Вызволили меня из такой переделки!.. Они все с ума посходили! Но вы могли бы и сами прийти…

— Увы, не отпускали дела. А вам задерживаться было больше нельзя…

— Вы правы, господин Егер, — ответил Илья Круш. — Еле-еле вырвался.

— Э! Главное, чтобы это не повторилось… в Линце или Прессбурге…

— И не говорите, господин Егер!

— Ба! В конце концов вам станут по душе овации!

— Никогда!

Илье Крушу можно было верить на слово. Рыболов постарался побыстрее сменить тему.

— Господин Егер, — начал он, — я думал, ваши дела займут у вас весь день…

— Дела? — удивился господин Егер. — Собственно говоря, у меня нет никаких дел… Так, кое-какие старые знакомые, которых надо бы навестить… Ничего более!

Илья Круш был не любитель совать нос в чужие дела, и разговор на том и оборвался.

Плоскодонка плыла довольно быстро, и, обернувшись, господин Егер и Илья Круш смогли увидеть Пассау во всей его красе.

Не более трех дней должно было занять путешествие от Пассау до Линца. После границы, став австрийским, Дунай сжимается еще более узким каньоном, течение достигает высокой скорости, чем пользуются суда, идущие вниз к австрийской столице.

Левый берег ниже Пассау остается баварским вплоть до притока Дедельсбах. Взору то и дело открываются дивные пейзажи: долины, орошаемые водопадами, лесистые холмы, зеленеющие до самого горизонта поля. Берега Дуная оживляются водоплавающими птицами, цаплями и нырками.

Заметив их, Илья Круш вспомнил, что иногда эта дичь ловится на удочку.

— Да, господин Егер, они хватают крючок как голавли или прожорливые щуки! Но такой улов не достоин рыбака, и за него не получишь приза на состязании!

Иногда путешественники проплывали мимо старинных руин, которые охотно посетил бы всякий любознательный турист. Но Илья Круш и его компаньон не собирались тут задерживаться. В течение трех дней, останавливаясь ночью преимущественно в местах, где о лауреате «Дунайской удочки» никто не знал, они любовались живописными поселениями средней Австрии.

Незадолго до Нойхауса рукава реки позволяют со всех сторон рассмотреть руины замка Хагенбах. С этого места скорость течения реки несколько уменьшается. После поселка Ашах берега постепенно понижаются. Нет больше ни холмов, ни долин, только простор гладкой равнины, где не на чем глаз остановить. Но русло реки загромождается множеством островов.

Несмотря на трудности судоходства, впрочем, уменьшившиеся после проведенных здесь специальных работ, лодка плыла в полной безопасности, кормовое весло ограждало ее от ударов и переворотов. Решительно, если господин Егер хорошо знал местность вокруг Верхнего Дуная, то Илья Круш не менее хорошо знал все извивы и проходы самой реки. Ему не составило бы никакого труда управлять даже самым тяжелым судном или одним из тех длинных бревенчатых плотов, что сплавляются вниз по реке.

После Регенсбурга Дунай течет на юго-запад вплоть до Линца, немного ниже этого города лодка остановилась вечером четырнадцатого мая.

Все три дня рыбалка шла довольно вяло, поскольку рыба не очень охотно клюет, когда поплавок быстро несется по течению. Надо быть глупой и прожорливой щукой, чтобы соблазниться пескариком или маленьким карпиком, трепещущим на крючке.

— Вот уж действительно, — заметил Илья Круш, дав хорошенько заглотить живца, перед тем как подсечь и вытащить на борт щуку весом в пятнадцать фунтов, — когда у тебя челюсти с семью сотнями зубов…

— Если бы у нас было столько, мы, наверное, были бы такими же обжорами! — перебил его господин Егер.

— Ваша правда, — согласился Круш.

В тот вечер ему удалось сохранить инкогнито и по хорошей цене отдать рыбу оптовому торговцу из Линца, чей дом стоял на берегу.

Не станем удивляться, что после этого Круш задал господину Егеру несколько вопросов.

«Знает ли господин Егер Линц?» Господин Егер знал Линц, поскольку какое-то время даже жил там.

«Есть ли у господина Егера дела в Линце?» Господин Егер не имел никаких оснований на целые сутки задерживаться в Линце — главном городе округа Мюль.

«Поскольку рыба продана, не сочтет ли господин Егер возможным двинуться в дальнейший путь завтра на заре?» Господин Егер не видел никаких причин поступить иначе. Да, лодка тронется в путь сразу, как только этого пожелает господин Круш.

— Что избавит вас, — не выдержал господин Егер и засмеялся, — от назойливых поклонников, которые, конечно, захотят встретить рыболова-победителя. Двадцать три тысячи жителей Линца будут весьма разочарованы, узнав, что знаменитый Илья Круш воздержался от официального визита в их город!

Можно не сомневаться, сей довод не смутил нашего скромного рыболова, потому было решено, что плоскодонка отчалит с появлением на берегу первых же зевак.

Еще одним аргументом в пользу того, чтобы не задерживаться в Линце, было то, что сам по себе он ничем не примечателен. Это военный городок, чьи укрепления, вопреки мнению австрийского правительства, вряд ли устоят против современных пушек. Линц защищен тридцатью двумя массивными башнями, с которых можно вести перекрестный огонь: двадцатью тремя — на правом берегу и девятью — на левом. В целом, это своего рода огромный укрепленный лагерь, которым командуют из цитадели Пёстлингберг. Что до исторических памятников, то дело даже не в том, что здесь не хватает возвышений, чтобы расставить их в живописных местах (город как раз стоит на пяти или шести холмах), и не в том, что недостает водной глади, в зеркало которой можно было бы смотреться (река, усеянная островами и пересекаемая деревянным мостом, разливается у городской черты подобно безмятежному озеру), просто, кроме старого королевского замка из красного кирпича, который в один прекрасный день превратился в казарму и тюрьму, архитектурные сокровища в Линце едва ли можно сыскать.

Линц — не коммерческий центр, и господин Егер, выполняя поручения пештского торгового дома, редко бывал здесь. Во всяком случае, сей господин даже не подумал завершить вечер в одном из городских кафе, вместо этого он решил прогуляться перед сном по берегу.

Назавтра, едва забрезжил рассвет, лодка отчалила от берега и тронулась в путь, и, пока австриец полеживал в рубке, венгр с удочкой в руке держался неподалеку от берега.

На Дунае между Линцем и Веной находится несколько городов. Но ни один из них по своей значительности не сравнится ни с Регенсбургом, ни с Пассау или Линцем. Мимо них Илья Круш проскочил незамеченным, но столь же удачно миновать Вену было почти невозможно. В австрийской столице очень много членов «Дунайской удочки», и все они, безусловно, захотят оказать честь своему блестящему собрату.

Может быть, удастся остановиться в Вене только на одну ночь? Вряд ли. Хотя великая река и не пересекает имперский город, расстояние, их разделяющее, примерно равно расстоянию от одного предместья до другого. И скорее всего господин Егер проведет там целый день. К тому же газеты предупредят горожан… И потом, Илья Круш — честный человек, и, если его улов будет оплачен золотом, он не вправе лишать господина Егера такой прибыли.

В общем, разумнее было подождать и довериться обстоятельствам.

Покинув Линц, Дунай с математической точностью оправдывает слова поэта, который сказал о нем в своих «Восточных мотивах»:[61]

Над сорок восьмой параллелью Дунай слегка поднимается вверх, чтобы немного севернее омыть своими водами Кремс, затем спускается к югу и между двумя австрийскими берегами отдает должное имперской столице.

Между Линцем и Веной русло реки имеет многочисленные изгибы. Чтобы попасть из одного города в другой, нужно проплыть почти пятьдесят лье и потратить на это минимум четыре-пять дней — плавание большого судна может прерваться из-за неправильного маневра или из-за затора в узком проливе. Впрочем, когда речь идет о легком суденышке, сидящем в воде едва на фут и управляемом таким мастером своего дела, как Илья Круш, подобного можно не опасаться.

Другой причиной задержки крупных дунайских судов являлись в то время строгие и частые таможенные досмотры. Сколько времени уходило на обыск трюмов! Ни один речник не мог избежать их. После международного совещания в Вене дело о контрабанде не сдвинулось ни на йоту. Она продолжалась, в том не было никаких сомнений. Главаря преступников, пресловутого Лацко, полиции выследить так и не удалось. Он сбивал с толку самых ловких ищеек. Появились также основания полагать, что он не плавал на контрабандных судах, а руководил деятельностью банды из какого-то неизвестного логова.

Само собой разумеется, сотрудники полиции и таможни не тратили усилий на обыск лодки Ильи Круша. Она была вне подозрений. Смеясь, рыболов говаривал:

— Ну, хорошо, а как же я? Почему все уверены, что я не перевожу контрабандные товары из Зигмарингена к устью Дуная?

— В самом деле, почему? — в тон ему отвечал господин Егер.

За очаровательным местечком под названием Грейн, расположенном на левом берегу Дуная, послышался сильный шум воды, как будто в нескольких сотнях туазов ниже стояла плотина.

— Это пороги Штрудель, — пояснил Илья Круш. — Много кораблей потерпело здесь крушение. Сейчас стало гораздо лучше, потому что русло расчищают вот уже более ста лет.

Действительно, расчистка началась при Марии-Терезии[63], и в результате удалось углубить русло так, что даже во время сильной засухи его глубина достигает двух метров.

Когда лодка дошла до скалистого острова Вердер, длиной около километра и шириной четыреста метров, господин Егер поинтересовался, с какой стороны им предстоит обогнуть эту преграду.

— Если бы я управлял баржей, господин Егер, — ответил Илья Круш, — то пошел бы по левому рукаву, где менее опасные мели. Но с нашей плоскодонкой нечего бояться идти и по правой протоке, здесь путь короче.

— Значит, корабли тут никогда не ходят?

— Никогда, это опасно.

— Понятно, господин Круш, но, если вам не трудно, я хотел бы, чтобы мы обошли остров Вердер слева… Знаете, вопрос судоходства меня очень интересует… Я даже подумываю серьезно им заняться в будущем.

— Не беспокойтесь! — ответил Илья Круш, всегда готовый услужить господину Егеру. — Мы и получаса не потеряем!

Именно так путешественники и поступили. Лодка направилась в левый рукав реки.

Там шли одна за другой три баржи. Паруса были спущены, они шли по течению, которое здесь ускоряется из-за сужения русла. Господин Егер смотрел, как маневрируют корабли, и в то же время с особым интересом разглядывал их экипажи.

Речники же не обращали никакого внимания на лодку с двумя человеками на борту. Такие маленькие суденышки постоянно пересекают Дунай. И к тому же матросы были слишком заняты: им следовало удержаться на глубокой воде, чтобы избежать мелей. Раздавались команды лоцмана, оставалось только строго выполнять их. Когда надо было изменить направление, использовались мощные багры, лежавшие в пазах, проделанных в планшире. То была тяжелая работа, требовавшая большой сноровки и солидных знаний.

На борту плоскодонки происходило следующее: господин Егер по каким-то причинам разглядывал главным образом матросов, а Илья Круш интересовался действиями лоцмана. Казалось, он понимает его как никто. С губ рыболова невольно срывались такие слова:

— Немного вправо, иначе сядешь на мель!.. Так, хороший маневр… Право руля, право!.. Хорошо… Вот уже и по курсу… Головная баржа идет отлично… Остальным надо держаться за ней! Но все должны быть очень осторожны при повороте Вирбель! Там самое опасное место!

Течение несло лодку быстрее, чем караван кораблей, поскольку плоскодонка проходила там, где для них было слишком мелко, и в результате ее путь сокращался. Уже через двадцать минут она обогнала их.

Господин Егер, стоявший на носу лодки, чтобы лучше видеть, вернулся на корму, на свое место рядом с Ильей Крушем.

Итак, эта часть Дуная довольно труднопроходима для больших и тяжело груженных кораблей… Они рискуют сесть на песчаные мели, а чтобы с мели сняться, им придется освободиться от половины груза. К тому же на реке встречаются огромные скалы, одни из них высятся у берегов, другие — торчат прямо на фарватере. Если при такой скорости течения баржу затянет к скале, возникнет опасность не только переворота, но и полного разрушения, потери груза и даже людей.

— Понимаете, — сказал Илья Круш, — прежде всего надо найти опытного лоцмана, а на Дунае есть такие…

— Но, господин Круш, — заметил господин Егер, — мне кажется, вы сами были блестящим лоцманом…

— Я был им, господин Егер, был. Прежде чем осесть в Раце, я проработал лоцманом почти пятнадцать лет.

— И вы, господин Круш, смогли бы провести один из таких кораблей к пункту его назначения?

— Конечно, господин Егер. Но только по Дунаю, а не по рекам, которые в него впадают… Не думаю, чтобы русло сильно изменилось за те четыре года, что я уже не работаю… Да, вот уже четыре года, как из лоцмана я превратился в рыболова…

— И довольно удачливого, господин Круш…

— Ваша правда, господин Егер. Что может быть лучше рыбалки, когда уходишь в отставку?

После Штруделя были еще опасные пороги, в том числе у Вирбеля, где образуются мощные водовороты, попадя в которые судно уже не сможет выбраться. Также очень труднопроходимое место у Хауштейна — плотина из огромных скал. Несмотря на все усилия по улучшению фарватера, из-за уклона в четыре фута на сто морских саженей[64] Дунай в этом месте может сравниться с некоторыми большими и бурными реками Америки.

За этими порожистыми участками судоходство — по крайней мере до Вены — становится довольно легким. Лодка с нашими героями продолжала свой путь по спокойной глади воды без каких-либо происшествий. Илья Круш успешно ловил рыбу и продавал ее по неплохой цене в прибрежных городках и деревнях, таких, например, как Шпиц и Штейн, где, к великому удовлетворению рыболова (которое, похоже, разделял и господин Егер), его никто не узнал.

Река протекает здесь по своего рода каналу. Окрест не было никаких достопримечательностей, горы отступили к линии горизонта, давая равнине полный простор.

Отметим только несколько здешних живописных мест и среди них — замок Перзенбург, резиденцию императора, расположенную на мощном скалистом основании, которое держит ее с изяществом и надежностью. Кроме того, местечко Мария-Таферл, куда ежегодно направляются тысячи паломников. Исполнив долг благочестия, они затем могут насладиться великолепным и грандиозным видом, обрамленным цепью Норийских Альп[65]. Наконец, уже перед самой Веной, стóит еще полюбоваться аббатством Мёльк.

Его построили бенедектинцы на гранитном мысу высотой около двухсот футов. Позади двух элегантных башен фасада возвышается огромный медный купол, а над ним колокольня, которая сияет словно золото, когда ее заливает солнечный свет.

В Кремсе, городке на левом берегу, из поля зрения туриста исчезают горы Богемии и Моравии[66], которые тянутся по правому берегу после Регенсбурга.

Прежде чем покинуть Кремс, Илья Круш вынес на продажу около тридцати хороших рыбин, выловленных накануне, и получил за них довольно кругленькую сумму.

Господин Егер остался ждать возвращения Ильи Круша в лодке.

Тот пришел, занял место на заднем сиденье и вывел лодку на середину потока, где скорость течения была наибольшей.

Они болтали, и в какой-то момент рыболов сказал господину Егеру:

— Если бы вы пошли со мной в Кремс, то узнали бы новость, которая взбудоражила весь городок.

— Какую?

— Уверяют, что знаменитый Лацко наконец попался в лапы полиции…

— Знаменитый Лацко… главарь контрабандистов? — довольно живо поинтересовался господин Егер.

— Он самый.

— И где же его взяли?

— В Гране, во время одной из стычек с таможней.

— Это в Венгрии?

— В Венгрии, господин Егер, но это вовсе не значит, что он венгр!

Илья Круш не допускал даже мысли, что преступник может оказаться его соотечественником, и полагал, что разговор окончен. Но господин Егер после некоторого раздумья сказал:

— Так об этой новости говорят в Кремсе?

— Со вчерашнего дня, господин Егер.

— И сообщение считается достоверным?

— Дважды или трижды меня уверяли, что это так.

— А откуда пришло известие?

— Из Вены.

— Жаль, что я не составил вам сегодня компанию, господин Круш… я мог бы сам все проверить… просмотреть газеты…

— Вас это так интересует, господин Егер?

— И да и нет, господин Круш. Но речь идет о контрабанде, и, если дело наконец дошло до развязки, все могут себя с этим поздравить…

— Золотые слова, господин Егер!

Они помолчали несколько минут, пока удочка приносила на борт великолепные экземпляры подустов, тех самых подустов, которых иногда ошибочно называют лобанами. Подуст охотно клюет в быстрой воде, где сбивается в стайки, и поймать его довольно просто. Этим и воспользовался господин Круш. Заметив в воде стайку, рыболов забрасывал связку крючков, не заботясь о наживке, поскольку прожорливый подуст бросается на все что ни попадя.

— Вернемся к Лацко, — вновь заговорил господин Егер. — Если он в самом деле является главарем организации контрабандистов, то полиция нанесла ей хороший удар.

— Да, господин Егер, для них это большая удача, вроде как для меня поймать щуку весом в двадцать фунтов.

— Так, думаете, его поймали?

— Все узнаем в Вене, господин Егер. В любом случае, если Лацко не взяли вчера, его возьмут завтра, я так думаю…

— О! Говорят, это очень ловкий тип! — возразил господин Егер. — Никто не знает, где он находится. Что до национальности, то она тоже неизвестна… До сих пор полицейские ничего не смогли выяснить…

— Все верно, господин Егер, но рано или поздно преступника все равно изловят, — ответил Илья Круш.

— К сожалению, — добавил господин Егер, — слухи о поимке Лацко всякий раз оказываются ложными. И кроме того, никто не знает, настоящее ли это имя…

— Оно заставляет думать о его венгерском происхождении, — как бы про себя вымолвил Илья Круш, — а я бы предпочел, чтобы у него была немецкая фамилия…

— Э! Да вы патриот, господин Круш!

— Да, и венгр всей душой. Но я повторяю: то, что не было сделано сегодня, случится завтра.

Вместо ответа господин Егер в знак сомнения покачал головой.

— И потом, — вспомнил Илья Круш, — не забывайте, что за его голову обещана награда, и какая награда! Две тысячи флоринов!

— А что, если бы они оказались в вашем кармане? — засмеялся господин Егер.

— Они бы прекрасно себя там чувствовали, так же, как и в вашем, я полагаю.

— Разумеется, господин Круш.

— Впрочем, — заметил рыболов, — этот Лацко сможет предложить в два или три раза больше за свой побег, если его схватят… Преступная организация должна быть очень богатой, ведь она действует уже много лет…

— Но, — горячо возразил господин Егер, — такой человек, как вы, старый дунайский лоцман, честный рыболов, никогда не согласится, если добрая удача отдаст в ваши руки главаря контрабандистов, взять от него деньги.

— Конечно нет, господин Егер, нет! — ответил Илья Круш.

Ясно, как и почему завязался этот разговор. Но вот правдивой или ложной оказалась новость из Кремса, мы узнаем через некоторое время в Вене. Как и то, верно ли, что поимка Лацко — заслуга шефа полиции Карла Драгоша, на которого Международная комиссия возложила поиски преступника. Или этот захват осуществил один из его подчиненных? Чуть позже читателю предстоит выяснить, удалось или нет избежать стычки между полицией и контрабандистами? Захвачен ли хотя бы один из кораблей, доставлявших товары к Черному морю? Если все, о чем гудела толпа, происходило в окрестностях Грана[67], то у господина Егера и Ильи Круша скоро будет возможность самостоятельно собрать интересующую их информацию, достигнув этого города в венгерской части Дуная.

Совершенно естественно, что, заканчивая свой разговор, господин Егер и Илья Круш упомянули имя Карла Драгоша.

— Да, — уверенно произнес Илья Круш, — это очень удачный выбор… Невозможно найти более умного человека, чем глава пештской полиции…

— Я полагаю, он венгр? — спросил господин Егер.

— Венгр, истинный венгр, — не без некоторой гордости ответил Илья Круш.

— Вы знаете его, господин Круш?

— Нет, господин Егер, я никогда не имел чести встречаться с ним…

— Говорят, это ловкий полицейский…

— Сколько раз, рискуя собой, он добивался своей цели.

— Хорошо, господин Круш, надеюсь, обстоятельства будут ему благоприятствовать, и этого Лацко наконец удастся схватить.

— Так и будет, господин Егер. — Илья Круш сказал это с такой убежденностью, что его компаньон не смог сдержать улыбки.

Ниже маленького городка Корнойбурга[68] судоходство на великой реке опять становится затрудненным. Но теперь ему мешают не протоки острова Вердер, не пороги Вирбеля и не водовороты Хауштейна, а песчаные мели. Дунай разливается вширь, и, хотя кораблекрушения здесь маловероятны, нужна большая осторожность в управлении, чтобы избежать их.

Через некоторое время лодка с нашими героями повстречалась с одним из тех длинных бревенчатых плотов, на которых живет, можно сказать, целый плавучий город. Этот плот с трудом проходил между мелями. Илья Круш сам предложил свои лоцманские услуги плотогонщикам, и те охотно последовали его указаниям. В нем сразу признали человека, который хорошо знает Дунай, и это совсем не удивило господина Егера. После нескольких часов задержки лодка, влекомая течением, направилась к австрийской столице.

Чувствовалось приближение большого города. Местами небо чернело от заводского дыма. Кораблей становилось все больше, особенно пароходов, курсировавших в окрестностях Вены. Вдали теснились деревни, устремляя ввысь колокольни своих церквей. Загородные дома, виллы располагались на округлых холмах побережья.

В этот день, после полудня, лодка достигла подножия Каленберга[69], чья вершина уже с утра виднелась по правому борту. Отсюда, с высоты больше тысячи футов, открывается прекрасный вид не только на столицу, но и на горы Венгрии и Штирийские Альпы.

Наконец к девяти часам вечера, пройдя мимо Нуссдорфа, где пароходы останавливаются из-за невозможности пройти по мелководному рукаву Дуная, который ближе всего подходит к городу, лодка причалила к маленькой пристани, расположенной в узкой дунайской бухточке.

Прошло двадцать два дня с тех пор, как Илья Круш забросил удочку в исток великой реки, чтобы потом спуститься вниз по течению и, занимаясь рыбалкой, пройти около семисот километров.

Несколько дней спустя два человека беседовали, курили и выпивали на постоялом дворе у дороги, спускающейся от лесной опушки в предгорьях Малых Карпат к Дунаю. Последние отроги этих венгерских[70] гор замирают у левого берега реки, несколько выше Прессбурга, крупного города королевства, расположенного между Веной и Буда-Пештом[71]. Неподалеку находится также устье Моравы, одного из главных притоков Дуная.

Двое мужчин сидели за столом в полуподвальной комнате, где никто не мог их ни видеть, ни слышать. Зарешеченное боковое окно с толстыми и мутными стеклами все же позволяло им наблюдать за людьми и животными, двигавшимися по дороге вдоль левого берега Моравы, по течению которой в сторону устья проплывали корабли.

Этот постоялый двор навещали в основном речники и возчики, которые заглядывали сюда, чтобы выпить чего-нибудь покрепче или утолить голод. Неприхотливые путешественники могли и заночевать здесь, не слишком облегчив при этом свой кошелек. Редко бывало, чтобы хозяин, хозяйка и их слуга оставались на ночь одни. Небольшая конюшня в боковой пристройке вмещала одну-две упряжки.

Утром две повозки с покрытой толстыми, просмоленными чехлами поклажей подъехали к постоялому двору. Хозяин, несомненно, ждал и хорошо знал возниц.

Первым делом мужчины, те самые, что пили в полуподвальной комнате, спросили:

— Уже здесь?

— Нет, — ответил хозяин. — Он не появится раньше вечера…

— Ладно, распрягаем, — сказал один из мужчин. — Повозки — во двор, лошадей — на конюшню…

— Поесть и выпить, — добавил второй, — мы подыхаем от голода и жажды. У тебя сейчас никого нет?

— Никого.

Похоже, все делалось как обычно, и снаружи нельзя было увидеть повозок, спрятанных во дворе под большим навесом. Что до шести лошадей, по три из каждой упряжки, то им задали хорошего корма. Животные проделали немалый путь по каменистым дорогам Малых Карпат, а впереди их ждал не меньший переход до места слияния Дуная с Моравой. Лошадям требовался отдых, поскольку груз, который они тащили уже несколько дней, был весьма тяжел.

Итак, с самого утра, после долгого ночного пути, два человека устроились на постоялом дворе. Время от времени то один, то другой выходил за порог, чтобы бросить взгляд на дорогу. Но небольшой туман мешал рассмотреть, что делается вдалеке. И в любом случае, как сообщил хозяин постоялого двора, только поздним вечером прибудет тот, кого поджидали эти люди.

Оба возчика, укрыв повозки в надежном месте, жадно набросились на еду. Они шли всю ночь, и теперь голод мучил их так же, как жажда, хотя дорожные фляги, которые эти люди несли под шерстяными накидками, позволяли пить воду и в дороге. Возницы расположились за столом в полуподвале и к довольно скудным блюдам постоялого двора добавили существенные запасы со своих повозок. Гости ели, болтая с хозяином и хозяйкой, — парой, в чьих физиономиях не замечалось ничего располагающего, впрочем, сами возчики были не лучше.

Особенно интересовало постояльцев, не появлялись ли в здешних местах отряды полиции или таможни. Они не встретили их на извилистых тропах в отрогах Малых Карпат, но это и понятно — полицейские, так же как и путешественники, неохотно наведывались в долины, отдаленные от городов и деревень. Но в том месте, где этим утром остановились возницы, начиналась равнина, а по левому берегу Моравы протянулась оживленная дорога. Она проходила через довольно густые леса и соединяла несколько ферм, чьи хозяева возили свой товар на продажу в соседние города и даже в Прессбург. Поскольку к месту слияния Дуная и его притока вела единственная дорога, приходилось ехать именно по ней, и, вполне возможно, она находилась под наблюдением полиции с тех пор, как Международная комиссия приняла меры против контрабанды.

Даже следуя по карпатским ущельям, повозки передвигались только по ночам. Так же они будут двигаться до конца своего пути.

После последнего из множества выпитых стаканов мужчины почувствовали непреодолимое желание спать. Они не нуждались в постелях. Нескольких охапок соломы на полу пустовавшего хлева им вполне хватило, чтобы, вытянувшись один подле другого, уже через пять минут заснуть крепким сном.

Пока они отдыхали, на постоялый двор несколько раз заглядывали прохожие, заказывали выпивку и почти сразу же уходили. То были крестьяне с ближайших ферм или бродяги с котомками за спиной и палкой в руке, направлявшиеся в сторону Прессбурга.

Один из них, болтая с хозяином, посетовал, что неподалеку полиция прочесывает деревню и что честным людям решительно нет покоя.

Хозяин лишь пожал плечами и пожелал бродяге не попадаться, но сообщение намотал себе на ус, чтобы обязательно рассказать об услышанном своим гостям. Полиция редко объезжала Малые Карпаты, и раз она здесь, значит, на то имеются серьезные причины.

К пяти часам возчики проснулись, вернулись в зал и первым делом задали тот же вопрос, что и утром:

— Еще нет?

— Нет, — ответил хозяин, — я же говорил, он приедет не раньше вечера… Меня предупредил его человек… Надо быть поосторожней: в окрестностях Моравы рыщут полицейские.

Похоже, эта новость обеспокоила возчиков, один из них тут же поинтересовался, не появлялись ли полицейские на постоялом дворе.

— Чего не было, того не было, — ответил хозяин, — но один бродяга сказал, что видел их на дороге.

Двое попросили обед и уселись за стол. За едой они разговаривали вполголоса, несомненно, по привычке, поскольку совсем не опасались хозяина.

— Только бы их обойти, — говорил один. — Его должны предупредить, что берега Моравы под наблюдением…

— Да, — согласился второй, — полиция думает, что контрабанда проходит этим путем и что дунайские баржи уже спустились по притоку.

— Пусть думает, нам это на руку…

— До сих пор дорога оставалась свободной для наших повозок.

— Что до корабля, который… — продолжил первый.

— Не стоит беспокоиться, — прервал его второй. — Он стоит у бухты Кордак, в устье Моравы, как честное судно, ждущее загрузки, чтобы отправиться в низовья.

Закончив обед, оба вышли на воздух и стали прохаживаться взад-вперед по дороге.

Пробило уже половину седьмого. Солнце скрылось на северо-западе за цепью Малых Карпат. Сумерки сгущались, ночь обещала быть темной, безлунной, густые облака покрывали небо. Но дождя не ожидалось, и повозки могли успеть достичь устья Моравы до рассвета. Двух возчиков не смущала даже самая непроглядная темень, они хорошо знали дорогу, поскольку уже не раз в тех же условиях проходили путь между постоялым двором и Дунаем.

Они удалились от постоялого двора на сотню туазов и потом вернулись, не заметив ничего подозрительного. Долина была совершенно пустынна. Дуновения южного бриза донесли бы шум голосов и шагов с подветренной стороны. Но нет, ничего не слышно, абсолютная тишина. Впрочем, если верить полученным сведениям, полиция должна была вести наблюдение за берегами Моравы выше по течению и, следовательно, на расстоянии доброй мили от постоялого двора.

Двое мужчин пошли посмотреть на лошадей, отдыхавших в конюшне.

В семь с небольшим дверь в зал резко распахнулась, и хозяин воскликнул:

— Он здесь!

Возчики бросились вон из конюшни и подбежали к вновь прибывшему.

То был мужчина в самом расцвете сил — между сорока и сорока пятью годами, с энергичным лицом, жесткими чертами, безбородый, судя по всему, привыкший к физическому труду и жизни на свежем воздухе. Он походил одновременно и на крестьянина, и на речника. На голове его была круглая шляпа с широкими полями, на ногах — сапоги до колен, под распахнутой курткой виднелся красный пояс, стягивавший в талии панталоны, он кутался в широкую шерстяную накидку, закрывавшую его до пят, что позволяло ему при необходимости оставаться неузнанным.

Был ли это Лацко, главарь контрабандистов, которого искали уже несколько лет, ни Карл Драгош, ни какой-либо другой полицейский не смог бы сказать — никто из представителей власти не видел его в лицо. Ясно одно: если это был Лацко, значит, новость о его поимке в очередной раз оказалась ложной — никакой стычки между полицейскими и контрабандистами в окрестностях Прессбурга не было и господин Рот, председатель комиссии, не получал от Драгоша никакого рапорта на сей счет. Впрочем, после прибытия в Вену господин Егер и Илья Круш сумеют все точно разузнать относительно пресловутого ареста Лацко.

Достоверным являлось лишь то, что уже некоторое время вновь прибывший находился с группой контрабандистов на правом берегу Дуная, где их поджидала партия незаконного товара: ткани, ценные вина, табак и различные консервы. Чтобы пополнить груз, около пятнадцати человек подошли к правому берегу Моравы, прибыли на постоялый двор и под руководством главаря готовились сопроводить две повозки к реке. Когда баржа будет полностью загружена, все сядут на нее и благополучно достигнут устья Дуная, избежав встречи с таможней и полицией.

В общем-то именно Лацко основал организацию контрабандистов. Он был одним из тех, о которых говорят: ни перед чем не остановится. И сам главарь, и его люди не верили, как говорится, ни в Бога, ни в дьявола. Преступная организация протянула свои щупальца по всей дунайской долине, в ее рядах было много сорвиголов, но не было предателей — все обогащались за счет прибыльного ремесла. До сей поры контрабанда ни разу не была обнаружена.

Однако удача может отвернуться далее от того, кто давно привык к ее благосклонности. Лацко почти никто не знал, но имя его уже было известно полиции. Правда, имя человека не написано у него на лбу, и никого нельзя арестовывать только за то, что знаешь его имя.

Едва войдя в зал, мужчина, возможно правая рука Лацко, задал возницам несколько лаконичных вопросов, на которые получил не менее лаконичные ответы:

— Обе повозки здесь?

— Да.

— По дороге не останавливали?

— Нет, хотя везде рыщут полицейские…

— Я знаю… Но они ближе к Мораве. Весь товар прибыл?

— Весь.

— И вы здесь с…

— С утра.

— Лошади накормлены?

— Осталось только запрячь…

— Запрягайте.

Заметим, что, хотя все пятнадцать контрабандистов явились с этой стороны Дуная, их главарь пришел на постоялый двор один, чтобы не возбудить подозрений, которые могла вызвать ватага вооруженных длинными ножами и револьверами людей. Когда повозки тронутся в путь, его люди будут сопровождать их на расстоянии, чтобы при малейшей тревоге броситься на помощь.

Конечно, они знали, что полиция под началом Карла Драгоша, прибывшего накануне, прочесывает эти места. Преступники были начеку. Одеждой они походили на карпатских венгров. Что до Лацко, то с помощью грима он умел так ловко менять внешность, что неоднократно обманывал даже самых бдительных полицейских. Сколько раз лучшие ищейки встречали безразлично и добродушно улыбающегося простака в поле или у воды, на коне или на судне и не подозревали, что перед ними тот самый Лацко, которого они никак не могут схватить! По правде говоря, Илья Круш вызвал бы у них большее подозрение!

И когда один из его подручных начинал говорить о Карле Драгоше, которого комиссия послала выследить Лацко, он отвечал:

— Я знаю свое дело. Даже когда господин Драгош окажется на моем судне со своими полицейскими, он меня не узнает, а что до корабля, то вы прекрасно знаете: можно обыскать его сверху донизу и не найти при этом даже контрабандного коврика!

Пробило восемь, ворота во двор открылись, и повозки, каждую из которых тянули три тяжеловоза, выехали одна за другой. В непроглядной ночной тьме по заросшей травой дороге они двигались почти бесшумно. К тому же часть пути пролегала сквозь густой лес.

От впадения Моравы в Дунай постоялый двор отделяло лишь шесть-семь лье, по пути располагалось всего несколько ферм.

Попрощавшись с хозяином, возчики, ведя лошадей под уздцы, начали спуск с последних отрогов Малых Карпат.

Главарь шел в двадцати шагах впереди. Иногда он уходил то вправо, то влево и обменивался несколькими словами с сопровождавшими его людьми, чтобы узнать, не слышали и не видели ли они чего подозрительного. Все соблюдали тишину и осторожность. Провожатые знали каждый пригорок и каждый поворот на этой дороге, и потому никто не опасался, что собьется с пути.

Казалось, что переход пройдет без сучка и задоринки. Первой фермы обоз достиг довольно поздно, в доме уже все спали. Несколько собак дали знать о том, что проехали повозки. Но ни одна дверь не скрипнула, да и кого могли обеспокоить люди и повозки?

С самого вечера было очень душно, воздух словно наполнился электричеством. Ничто не предвещало бури, к тому же в этом районе Верхней Австрии бури весной очень редки. Зато в конце лета и осенью они порой бывают ужасны. Ураганы проносятся по долине Дуная с такой силой, что иногда даже прерывают движение судов. Главное было успеть загрузить баржу и отплыть до рассвета.

В полночь все остановились. Лошади шли уже четыре часа, следовало дать им отдохнуть. Они тянули тяжело груженные повозки по заброшенной дороге, на которой встречалось много рытвин, и, чтобы бедняги не медлили, на их спины сыпался град ударов кнутом.

Остановиться наметили на целый час. До подступов к реке оставалось только три лье уже по хорошей дороге. Контрабандисты были уверены, что доберутся до притока и справятся с погрузкой еще в сумерках.

Возчики отвели повозки на поляну справа от дороги, на давно знакомое им место. Здесь, в полной темноте, под густым покровом леса груз невозможно было заметить.

Лошадей распрягли, все сгрудились вокруг главаря. Вместе с возчиками собралось около двадцати человек — сильных, привыкших к опасности, не раз показавших себя в серьезных переделках.

Во время привала они сидели под деревьями и шепотом переговаривались, никто не курил, чтобы не выдать своего присутствия. Двое или трое по-приятельски говорили с главарем о том, что нужно срочно завершать экспедицию… Стало слишком опасно. Надо выбрать другую часть реки, где корабли могут поджидать переправляемый товар в большей безопасности. Сейчас же главное — опередить полицию и отплыть до того, как она доберется до Моравы.

Час отдыха прошел спокойно. По знаку главаря повозки уже собирались тронуться в путь, как один из людей, стоявших на опушке, спешно выбежал на поляну со словами:

— Тревога!

Главарь вышел вперед.

— Что случилось? — спросил он.

— Слушай!

При этих словах все обратились в слух.

С дороги, примерно в сотне туазов, довольно отчетливо доносился шум шагов, похоже, шагов отряда. Вскоре зазвучали и чьи-то голоса.

— Остаемся на поляне, — скомандовал главарь. — Нас здесь не заметят.

Разумеется, в такой темноте никто не увидит обоз. Но положение все равно было очень серьезным: возможно, это патруль, который движется к реке. Даже если с наступлением дня полицейские не заметят в глубине бухты корабль, вести туда повозки этой ночью крайне неосторожно. Разумеется, при обыске корабля там не найдут ничего подозрительного. Но присутствие посторонних помешает, конечно, погрузке контрабандного товара.

В общем, следовало полагаться на обстоятельства и действовать по обстановке. Переждав на поляне до утра или, если потребуется, до следующей ночи, люди Лацко спустятся к Дунаю и посмотрят, где находится полиция или таможенники. В данный момент главное — не обнаружить себя, приближающийся отряд должен пройти, ничего не обнаружив.

Вскоре отряд поравнялся с поляной. Несмотря на темную ночь, бандиты разглядели с десяток человек. Характерное бряцание, которое издают металлические предметы, указывало, что люди эти вооружены.

Сомнений больше не было: это один из патрулей, рыскающих, по словам бродяги, по краю.

Вдруг в ответ на какой-то вопрос прозвучало имя Лацко.

Затем раздалась еще одна реплика:

— Думаю, мы прибудем вовремя, господин Драгош!

Легко было догадаться, что отряд возглавляет шеф полиции собственной персоной. Получив обнадеживающую информацию, он вот уже два дня патрулировал вход в Малые Карпаты, но поиски пока ничего не дали. Половину полицейских он послал вперед, на левый берег реки, а сам вместе с дюжиной агентов стал двигаться к притоку. Следуя той же дорогой, что и обоз, он наверняка должен был встретиться с ним.

Главарь бандитов незамедлительно принял единственно верное решение: ничем не выдать свое местонахождение на поляне, дать патрулю пройти, проследить за ним издалека и выяснить, займет он или нет подходы к притоку. Если займет — отложить погрузку, если нет — не менять своих планов и переправить повозки к бухте Кордак.

Однако, когда патруль уже проехал тропинку, ведущую на поляну, произошло то, что коренным образом изменило ситуацию.

Одна из лошадей, испугавшись шума на дороге, фыркнула и испустила долгое ржание, а вслед за ней заржали и остальные лошади.

Карл Драгош и весь его отряд тут же остановились. Обоз был обнаружен. Дело шло к стычке, надо было к ней подготовиться.

— Стой! — крикнул Карл Драгош своим людям.

Приблизившись к поляне, он громко спросил:

— Кто здесь?

Никакого ответа.

Один из полицейских чиркнул спичкой и зажег смоляной факел.

При таком освещении противники не могли рассмотреть друг друга, шеф полиции заметил только две повозки, за которыми наверняка прятались люди.

— Кто вы? — еще раз прокричал Карл Драгош.

— А сами вы кто? — прозвучало в ответ.

— Полиция… В укрытых здесь повозках может быть только контрабанда, а те, кто их сопровождают, могут быть только контрабандистами!

Никакого ответа.

— Мы арестуем эти повозки, — в последний раз предупредил Карл Драгош.

Вместе с отрядом он вышел на поляну, не заметив, что у контрабандистов преимущество в числе — двадцать человек против двенадцати.

Но не успел шеф полиции сделать и пяти-шести шагов вперед, как кто-то властным голосом произнес:

— Еще шаг, и вы — покойник!

Но остановить Карла Драгоша было невозможно. Он выкрикнул:

— Если это говорит сам Лацко, то я сумею заткнуть ему глотку!

Отряд продолжал двигаться к повозкам. Неожиданно кто-то выхватил факел из руки полицейского, и снова стало темно.

Ни одного выстрела не прозвучало ни с той, ни с другой стороны. Началась рукопашная, но полицейские слишком поздно поняли, что противник сильнее — схватка обернется не в их пользу.

Только через несколько минут в дело вступили револьверы. В полной темноте несколько полицейских и контрабандистов были задеты пулями. Дальше действовать вслепую было безумием. И после яростной атаки, встретившей столь же яростное сопротивление, Карл Драгош решил собрать своих людей и отступить. Покинув поляну, патруль вернулся на дорогу, чтобы соединиться с другими полицейскими выше по Мораве.

Через четверть часа обоз с двумя легко раненными бандитами снова тронулся в путь. Около четырех часов он достиг бухты Кордак. Поблизости никого не было. Товар спешно погрузили. Все, кроме главаря, поднялись на борт. И с первыми лучами солнца баржа по довольно быстрому течению устремилась вниз по Дунаю.

Вену от Прессбурга отделяют около двадцати пяти лье, и вечером 25 мая Илья Круш уже преодолел три четверти этой дистанции. После ночи, проведенной под защитой мыса, близ устья маленькой речки (на расстоянии половины ружейного выстрела от нескольких одиночных домов) он забросил удочку и поймал около двадцати отличных рыбин, которых намеревался вечером продать в Прессбурге.

Илья Круш снова был один, его спутник больше не плыл с ним вниз по течению великой реки.

Почему? Было ли их расставание добровольным или случайным? Встретятся ли два друга — а теперь уже можно их так называть, потому что со стороны Ильи Круша речь шла о серьезной привязанности, — позднее, чтобы вместе продолжить плавание? Ответы на эти вопросы читатель сейчас узнает.

Коротко говоря, произошло следующее.

Как мы помним, Илья Круш и господин Егер вечером 18 мая отдыхали у причала в глубине узкой бухты на притоке Нуссдорфа.

Мы знаем также, что плоскодонка не заходила в Вену, так как река проходит несколько севернее города. Поскольку было уже довольно поздно — около девяти часов вечера, — господин Егер решил отложить на завтра свой визит в столицу Австрийского королевства.

Что касается Ильи Круша, то прежде он уже не раз бывал и в этом городе, чья площадь не так уж велика, и во всех его тридцати четырех предместьях. Тогда он с удовольствием осмотрел императорский дворец, дворец канцлера, городскую ратушу, арсеналы, монетный двор, таможню, театр, дворцы Эстерхази, Лихтенштейна, почтительно преклонил колени в соборе Св. Стефана[72], церквах Св. Петра[73], Св. Карла[74], прогулялся по Пратеру, Аугартену и Фольксгартену[75], по площади Старого рынка, вдоволь налюбовался великолепными видами, которые открываются взору с террас сада Бельведер.

Теперь, думаю, понятно, почему Илья Круш решил не покидать плоскодонку, где чувствовал себя укрытым от происков венских газетчиков и где стоустая слава не донимала его. В путь он собирался лишь через день — именно так уговорились они с господином Егером, у которого оказались срочные дела в столице. Уже в восемь утра господин Егер ушел, чтобы непременно вернуться к ужину. По настоятельной просьбе Ильи Круша он пообещал никому не раскрывать инкогнито лауреата «Дунайской удочки».

— Я могу рассчитывать на вас, господин Егер?

— Несомненно, господин Круш.

Сойдя на берег, господин Егер быстрым шагом направился вдоль Дунайского канала, протянувшегося между кварталами Аустергрюнд и Леопольдштадт, сквозь лабиринт хорошо знакомых ему улиц к центру города.

День для господина Егера выдался богатым на происшествия, а вот для Ильи Круша он оказался самым обычным. Некоторые местные издания все-таки сообщили, что в ближайшие дни он пройдет мимо Вены. Сам рыболов мог в этом убедиться, просмотрев одну из газет в маленьком кафе неподалеку от причала. Завсегдатаи этого заведения даже не подозревали, что в уголке за кружкой пива сидит лауреат «Дунайской удочки» собственной персоной.

Скоро Илья Круш вернулся к лодке и занялся тщательной уборкой: как следует промыл днище и сиденья, встряхнул и выбил пыль из постельных принадлежностей, а затем просушил их на солнце. За работой он думал больше о друге, чем о себе. В полдень рыболов устроился на корме и пообедал с умеренностью, которая так дружит с хорошим желудком, и невозмутимостью, свидетельствующей об уравновешенной психике.

«Где теперь господин Егер? — думал Илья Круш. — Неудивительно, что у бывшего коммивояжера в большом городе много знакомых… Встретился ли он с ними? Наверное, позавтракал с одним, пообедал с другим, и, весьма вероятно, мне придется ужинать без товарища!.. Решительно, превосходный компаньон господин Егер, я ничуть не жалею, что принял его предложение!.. Не то чтобы во время плавания было скучно!.. Но общество господина Егера оказалось таким приятным!.. Похоже, ему нравится рыбная ловля, и скорее всего в конце нашего путешествия в обществе „Дунайская удочка“ станет одним членом больше!»

Так размышлял Илья Круш, который, как видим, проникся большой симпатией к господину Егеру.

«Ах! Только бы он не проболтался о нашем прибытии! — подумал рыболов. — Улова у нас нет со вчерашнего дня! Все продано! Значит, ему нет смысла…»

Да, Илья Круш все время боялся стать жертвой славы. Но ведь господин Егер обещал молчать, и предположить, что бывший коммивояжер не сдержит слова, было почти невозможно.

После полудня, покуривая длинную трубку, Илья Круш отправился по магазинам, чтобы пополнить свои съестные запасы: он купил немного свежего хлеба, яиц, пива. На набережной ему встретилось довольно мало прохожих. Оживление царило скорее на рукаве реки, усеянном многими судами. Но никто так и не обратил внимания на скромную лодку в глубине бухты.

День прошел, наступил вечер. Илья Круш с нетерпением поджидал своего спутника. Время тянулось. Он считал минуты. Пришла ночь, но в отличие от нее господин Егер не приходил.

На венских церквах прозвонили семь раз, северный ветер донес перезвон их колоколов.

Господин Егер не появился.

Восемь часов, господин Егер на набережной так и не показался.

«Что случилось? — волновался Илья Круш. — Может, какое дело задержало его… или несчастный случай! Придет ли он ночью? Или задержится до утра? А нам надо выходить на рассвете… Ладно, подожду… Да, подожду… не буду ложиться, все равно не усну!»

Возможно, покажется удивительным, что Илья Круш, флегматичная личность, истинный рыболов, демонстрировал такую нервозность. Этому невозможно дать объяснения, но это было так. В общем, он решил ждать и не отправляться на поиски господина Егора. Да и как его найти в этом огромном городе?

Илья Круш уселся на корме и, чтобы как-то убить время, взял удочку. Ночь, однако, не является благоприятным временем для рыбалки; похоже, между заходом и восходом солнца рыбе проще самой найти себе пищу. По этой причине она плохо клюет и в предрассветные часы, голод еще не терзает ее. И тем не менее Илья Круш уже подсек одного усача и двух колюшек, когда в половине девятого услышал:

— Господин Круш… господин Круш?

Он обернулся и увидел человека, приближавшегося к причалу.

«Ну вот, — подумал он, — кто-то знает мое имя!»

Очень расстроенный, он не спешил отвечать, но незнакомец закричал громче:

— Господин Круш? Господин Круш? Вы здесь, господин Круш?

Тогда Илья Круш встал и ответил:

— Что вам нужно, сударь?

— Вам письмо…

— Письмо? Мне? От кого?

— От господина Егера.

Наконец-то Илья Круш узнает новости о своем компаньоне. Но как он мог допустить такую неосторожность и написать на его имя, ведь теперь оно станет известно всему городу. Значит, дело очень срочное и, кто знает, наверное, очень серьезное.

Через мгновенье он протянул руку незнакомцу:

— Дайте письмо.

— Но… вы в самом деле Илья Круш? — засомневался незнакомец.

— Да, это я! — Голос Ильи Круша выдавал сильное недовольство.

Когда письмо оказалось в его руках, он спросил несколько более мягким тоном:

— Сколько я вам должен?

— О, ничего, я получил флорин от человека, который послал меня к вам.

— И которого вы не знаете?

— Которого я не знаю!

Илья Круш уселся рядом с рубкой, достал небольшой сигнальный фонарь, зажег его и прочел письмо следующего содержания:

Таково было письмо, и оно поразило Илью Круша. Какое дело могло заставить господина Егера так поспешно уехать из Вены? Здесь было над чем поразмыслить, но, заметив, что незнакомец еще стоит на причале, он сказал:

— Спасибо, мой друг, вы можете идти… Ответа не будет.

Но тот не двинулся с места, а спросил:

— Так вы в самом деле Илья Круш?

— Да… Илья Круш.

— Круш-рыболов?

— Рыболов… Доброй ночи…

— Ну и ну… Когда в городе узнают об этом, ждите нашествия любопытных.

— Ах, да что вы говорите…

— Вы еще будете здесь завтра утром?

— А как же, мой друг!

— Тогда доброй ночи…

— Доброй ночи.

И человек бегом отправился восвояси, счастливый тем, что ему предстоит распространить по городу великую новость!

В три часа ночи Илья Круш отвязал лодку. Полчаса спустя она вышла в дунайские воды в районе Императорских мельниц. Когда с рассветом толпа почитателей давилась на причале и на набережной, Илья Круш находился уже в добром лье от столицы.

Пройдя Эсслинг и круглый и необитаемый остров Лобау — два знаменитых географических названия в исторической летописи Первой империи[76], Илья Круш продолжал мирное плавание к Прессбургу.

Расстояние между Веной и Прессбургом показалось ему весьма изрядным. Он так хорошо знал реку, что открывавшиеся виды уже не представляли для него интереса. Однообразное плавание, главным образом вдоль правого берега, до местечка Фишамент, между довольно низкими берегами, которые несколько возвышаются в окрестностях Регалсбрюна. Дальше лишь гора Хайнбург заслужила с его стороны рассеянный взгляд. Он ловил рыбу утром, плыл целый день, снова ловил рыбу вечером, ходил продавать улов на хуторах, а лучше в деревушках и городках, проводил там ночь и с рассветом отправлялся дальше.

Таким образом Илья Круш добрался до границы между эрцгерцогством и Мадьярским[77] королевством, границы, которая проходит слева по Лайте, а справа по Марху[78] — двум крупным дунайским притокам[79]. Несколько барж выплывали с Марха, первого левого рукава, который является судоходным, тогда как правые — Инн, Энс и Трайзен — мало пригодны для речного транспорта.

Пройдя теснину, именуемую Венгерскими воротами, обогнув многочисленные мысы Малых Карпат, врезающихся в реку наподобие зубьев пилы, один из которых увенчан легендарной башней Тебен, проплыв вдоль острова, будто перегораживающего в этом месте Дунай, Илья Круш прошел под понтонным мостом и остановился на ночь у последнего дома Прессбурга.

Он все время думал о господине Егере. Нет! Судя по письму, им не суждено вновь встретиться в этой официальной столице Мадьярского королевства[80]. Случится ли это в венгерской части реки, в Коморне[81], в Буда-Пеште? Если бы господин Егер был в Прессбурге, возможно, он захотел бы остановиться на несколько часов в городе, насчитывающем сорок пять тысяч жителей, который по-настоящему оживает, лишь когда собирается венгерский сейм, в городе мирных людей, мелких рантье, где жизнь не очень дорога, ибо эта часть Венгрии богата винами и зерновыми. Правда, Прессбург почти не обладает туристическими и архитектурными достопримечательностями, но само его расположение и, пожалуй, еще огромный четырехугольный замок с угловыми башнями довольно живописны.

Господин Егер не пришел и на следующее утро, 23 мая, и его компаньон в одиночестве пустился в дальнейшее плавание по Дунаю.

Почти тридцать лье от Прессбурга до Рааба[82], почти пятнадцать — от Рааба до Коморна, столько же от Коморна до Грана, около двадцати лье от Грана до Буда-Пешта, всего около восьмидесяти лье должна была пройти плоскодонка, прежде чем достигнуть столицы Венгрии. Восемь дней потребовалось Илье Крушу, чтобы добраться от Прессбурга до Пешта. И все это время он думал о том, что его интересное путешествие было бы еще интереснее, если бы рядом находился господин Егер.

Тем временем лодка плыла на юго-восток вдоль левого берега. Плоская, но плодородная равнина простиралась справа и слева. Ложе реки тут во многих местах усеяно островами, некоторые из них довольно обширны, и, в частности, тот, что венгры называют Золотым садом.

Переход прошел без всяких происшествий, о чем Илья Круш и не думал сокрушаться. То, что никто не знал его имени, не слишком сказывалось на продаже рыбы. Рыба легко находила покупателей. Такое впечатление, что наш герой обладал даром выбирать их в быстрой воде, не покупателей, конечно, а рыб. В действительности он точно и со знанием дела выбирал подходящие по размеру крючки и подходящую для каждой рыбы наживку! Нет, к нему никак не подходила знаменитая фраза, лживая, как большинство подобных фраз: удочка — это такое приспособление, за один конец которого иногда хватается глупая рыба, а за другой всегда держится глупец!

Рааб стоит на месте впадения в Дунай реки, носящей то же название, что и сама крепость. Этот главный город комитата[83] насчитывает около четырнадцати тысяч жителей. Благодаря Илье Крушу его население возросло на одну единицу, а могло бы и на две, если бы господин Егер занял свое место под гостеприимным кровом плоскодонки.

За крепостью Рааб последовала крепость Коморн, не менее знаменитая. Илье Крушу пришлось дойти до рынка, чтобы продать свой улов. Там он услышал о стычке в Малых Карпатах банды Лацко и отряда, возглавляемого самим Карлом Драгошем. Говорили, что полицейские потерпели поражение. С тех пор никто Карла Драгоша не видел и не знал, что с ним сталось. Никаких точных сведений на сей счет не было.

— Эх! — вздохнул Илья Круш. — Вот новость, которая здорово расстроила бы господина Егера!

Но, в конце концов, то было всего лишь рассуждение Ильи Круша, которое его компаньон мог бы подтвердить или опровергнуть, если бы в тот час не находился…

«Где? — беспрестанно спрашивал себя Илья Круш. — Где же он?»

Мысль, что в этом отсутствии кроется что-то таинственное, все чаще посещала его.

Здесь уже упоминалось о том, что венгерские земли своим богатством обязаны виноградникам. На холмах, чье расположение столь же благоприятно, как расположение холмов Бургундии, зреют гроздья знаменитого токайского винограда и других первоклассных сортов[84]. В то же время здесь в огромных количествах выращивают зерновые и табак. Несомненно, в этих краях Лацко мог загрузить свои корабли под завязку и спуститься по Дунаю. С этого места река, питаемая левыми и правыми притоками, становится настолько глубокой, что даже военные корабли среднего тоннажа, при условии правильного выбора фарватера, не рискуют здесь процарапать себе днище.

Горы вновь показались у города Гран, резиденции примаса[85], одного из главнейших лиц в королевстве. Возможно, в этот день, а то была пятница, епископ увидел на своем столе щуку весом в пятнадцать фунтов и пару великолепных карпов, ловко извлеченных из Дуная удочкой Ильи Круша.

Нет смысла добавлять, что в этих местах судоходство очень оживленное, здесь господин Егер, который так любил наблюдать за плывущими кораблями, мог бы полностью удовлетворить свое очень особенное любопытство. Иногда даже образовывались заторы из судов, поскольку река сужалась у первых отрогов Норийских Альп и Карпат.

Корабли часто сталкивались и даже переворачивались, но при этом терпели небольшой ущерб. Главное — терялось драгоценное время. Капитаны и лоцманы ни на миг не должны были ослабить бдительность. Но когда столкновение все же происходило, поднималось столько крику, обвинений и ссор! Как вы понимаете, в такие моменты Илья Круш остерегался вмешиваться в конфликт.

Тем не менее одна баржа водоизмещением двести тонн обратила на себя его внимание: ему показалось, что ею управляет опытная рука. Ветер был попутным, хозяин судна поднял большой парус на мачте, установленной над верхней палубой. Такого рода суда оснащены своеобразной надстройкой, мостиком, тянущимся до кормы и закрывающим каюты, в которых живут матросы, небольшая мачта на носу служит флагштоком для национального стяга.

Чаще всего, особенно во время сплава по течению, эти суда управляются с помощью двух длинных кормовых весел, установленных в задней части этого мостика. Но на корабле, о котором идет речь, все было устроено иначе, он использовал попутный ветер всякий раз, когда позволяло направление течения. Руль с широким пером, возмещавшим в ширине потерянное в высоте, позволял лоцману при слабом течении придерживаться нужного курса.

Итак, кораблем управляла умелая и надежная рука. Ловко проскальзывая меж других судов, он изредка мешал им, но его команда не обращала никакого внимания на шум, поднимавшийся на борту оставшихся позади.

«Хороший лоцман, — подумал Илья Круш, вспоминая прежнее свое ремесло. — Нас было несколько таких в порту Раца, там лоцманское дело в почете, я и сейчас при необходимости не погнушался бы подобной работенкой — глаз у меня по-прежнему верен, рука тверда».

Простим приступ тщеславия нашему милому герою. Да, он не забывал своих товарищей и соотечественников из Раца, но, по правде говоря, у старых лоцманов это в крови до конца дней.

Ближе к верховьям берега Дуная становились все более суровыми. Там царило особое оживление, нараставшее при приближении к крупным городам. Тенистые, покрытые зеленью острова становились все многочисленнее, порой от реки оставались лишь узкие каналы. Но были и протоки, позволявшие кораблям свободно плыть дальше. Легкие суда, паровые или парусные, с туристами или прогуливавшимися жителями, скользили меж островов.

Погода была прекрасной, ветер попутным. Солнечные лучи просвечивали сквозь легкие облачка, плывущие на юг, в направлении, которому следует Дунай после городка Вайцен[86], расположенного ниже Грана.

«Если бы он был здесь, господин Егер! — мечтал Илья Круш. — Это зрелище привело бы его в восторг… Кто знает, может, я скоро с ним встречусь?.. В Буде или в Пеште. Это, конечно, одно и то же, но дает два шанса вместо одного!»

В самом деле, с одной стороны, справа, находится Буда, старый турецкий город[87], а слева — Пешт, столица Венгрии. Они стоят друг напротив друга, как сотни других городов ниже по течению, например Землин[88] и Белград, два давних исторических врага.

Именно в Пеште Илья Круш собирался провести ночь, а может быть, даже следующий день и еще одну ночь, поскольку все время надеялся получить весть от своего друга. К тому же его плоскодонка посреди целой флотилии увеселительных лодок могла спокойно стоять у левого берега.

Если бы не радующее душу зрелище, которое являли собой эти два города, их дома с аркадами и террасами вдоль набережной, колокольнями церквей, позолоченными последними лучами заходящего солнца, да если бы все эти чудеса не привлекли его взгляда, он не пропустил бы того, что непременно заметил бы господин Егер, а именно, что в течение некоторого времени лодка с тремя мужчинами на борту, двое на веслах, а третий за рулем, неотступно держалась позади него.

Поскольку Илья Круш знал один тихий уголок на краю города, где можно спокойно отдохнуть денек-другой, он продолжал плыть вдоль берега. Лодка следовала за ним на расстоянии двадцати футов.

Наконец плоскодонка достигла места, где можно было не опасаться ни столкновения, ни чужого любопытства.

Но, к великому огорчению Ильи Круша, около пятидесяти человек, мужчин и женщин, толпились на набережной.

«Так, — подумал Илья Круш, — меня уже ждут!»

Он хотел было проплыть дальше, но в это время лодка с незнакомцами приблизилась к борту его плоскодонки.

Что до любопытных, то ими как будто владело какое-то недоброжелательство, глухой ропот пробегал по толпе.

Человек, сидевший на корме лодки, прыгнул в плоскодонку вместе с одним из своих компаньонов. Затем он обратился к вновь прибывшему:

— Вы Илья Круш?

— Да, — прошептал наш славный герой.

— Тогда следуйте за мной!

Хотя Буда в течение полутора веков была резиденцией паши и одним из важнейших форпостов Османской империи, хотя ей приходилось мириться со своим турецким положением, в настоящее время это вполне австрийский, а не венгерский город, несмотря на то, что официально он считается столицей Венгрии. В Буде проживает всего пятьдесят тысяч человек; ее общественные здания, кафедральный собор, церкви и дворцы не занимают сколько-нибудь заметного места в мировой архитектуре; промышленность и торговля здесь почти отсутствуют. Это военный город, город для постоя проходящих войск, город патрулей, курсирующих по улицам денно и нощно. Здесь есть замок, арсенал, театр, Буда является резиденцией губернатора, а также военных и штатских властей. И, невзирая на все эти преимущества, она по праву завидует Пешту, стоящему на противоположном берегу великой реки.

Пешт — это, напротив, интенсивная жизнь, сто тридцать одна тысяча жителей, бойкая торговля. Это город мадьяров, можно даже сказать, город благородных людей, где безумно любят музыку и танцы. В Пеште заседает сейм и действует верховный суд. В его театрах и на бульварах всегда многолюдно, а туристам вечно не хватает времени для осмотра всех достопримечательностей. Кроме того, здесь проходит четыре ярмарки в год, заключаются миллионные сделки. Пештские памятники не превосходят красотой памятники его соперницы, зато тут есть восхитительный городской парк, Штадтвальхен, с тенистыми аллеями, зелеными лужайками, небольшими озерами, по которым плавают элегантные лодки. Понятно, что, обладая такой привлекательностью, Пешт испытывает некоторое презрение к Буде.

Таким образом, эти два города разделяются не только Дунаем, но и непохожестью нравов, обычаев и характеров.

Раньше два города соединялись мостом из кораблей, ныне его заменил великолепный мост, висящий на двух промежуточных опорах[89], но установить мост духовный, который бы объединил во взаимном чувстве симпатии давних соперников, оказалось совсем непросто.

Парадокс состоит в том, что путешественник, желающий увидеть венгерскую столицу в самом выгодном с точки зрения живописности свете, должен отправиться в Буду, чтобы лицезреть Пешт, и в Пешт, чтобы полюбоваться Будой.

На сей раз Пешт был особенно оживлен, город наводнили иностранцы, из окрестных мест на рынки приехали крестьяне, на набережных выстроились цепочки четырехколесных повозок с пестрыми матерчатыми навесами, под которыми находились корзины с овощами и фруктами и клетки с птицей. Движение оказалось затрудненным вплоть до самых отдаленных кварталов. Множество лодок, не говоря о грузовых судах и пароходах, курсировали вверх и вниз по реке. Илье Крушу было бы трудно причалить к левому берегу, не знай он пустынного местечка на краю города, где теперь его плоскодонка стояла под охраной полицейского.

Что же случилось в главном городе комитата? В эту первую неделю июня в Пеште проходило собрание сейма. Радикалы, противники австрийского влияния, вступили в более или менее учтивую схватку с легистами, представлявшими партию умеренных. Над дворцом развевались длинные зеленые, белые и красные полотнища венгерского флага.

Однако случилось так, что в течение нескольких дней страсти, сотрясавшие сейм, сменились страстями, разгоревшимися из-за шумного «дела Круша». Причем два соперничающих города заняли противоположные позиции по отношению к несчастному лауреату «Дунайской удочки». Еще ничего толком не зная, их жители стали крушистами в Пеште и антикрушистами в Буде.

Даже не спросив, кто его арестовывает и за что, Илья Круш, как человек смиренный и покорный, ступил на набережную.

— Вперед! — тут же скомандовали ему.

И Илья Круш пошел, да, пошел, между двумя полицейскими, поскольку сразу понял, с кем имеет дело. Счастье, что ему не надели наручники. Впрочем, по мягкости характера, он и это снес бы безропотно.

Что больше всего удивляло, так это отношение людей, мимо которых его вели. Оно казалось явно враждебным, слышались крики, угрозы, взгляды были полны негодования и ужаса.

— Вот он! — вопил один.

— Очень похож! — рычал другой.

— Какое отвратительное лицо!

— Наконец-то его взяли, теперь уж не выпустят!..

— Поделом ему!..

Злые мегеры — а они есть повсюду, даже в Пеште, — размахивали кулаками.

По дороге толпа лишь разрасталась. «Crescit eundo»[90], — подумал бы Илья Круш, если бы знал латынь и если бы его недоумение не разрасталось вместе с толпой.

Миновав несколько густонаселенных кварталов, полицейские и арестованный подошли к зданию, странным образом походившему на те специальные дома, в которые очень просто войти, но очень трудно выйти.

То была городская тюрьма. Дверь отворилась, появился охранник. Он принял Илью Круша как долгожданного гостя и закрыл за ним дверь перед самым носом у толпы, насчитывавшей уже около сотни человек.

Через несколько мгновений Илья Круш очутился в одиночной камере, где были койка и скамья, замки за ним закрылись, причем ни тюремщик, ни полицейские не объяснили заключенному причину ареста.

Более того, бедняга дошел до такой степени растерянности, что даже не задал ни одного вопроса.

Однако он не был приговорен к смерти от голода или жажды. На маленьком столике, прибитом к стене, лежал кусок хлеба, который он съел, а рядом стояла кружка с водой, из которой он отпил несколько глотков.

Тем временем дневной свет, проникавший в камеру через узкую, зарешеченную амбразуру, постепенно померк. Вскоре наступила ночь, и камера погрузилась в полную темноту.

Тогда Илья Круш, не раздеваясь, вытянулся на койке, и самым добросовестным образом задал себе один-единственный вопрос: «Ну и ну! И что же я такого натворил?»

Какой долгой и тоскливой казалась ему ночь! Но в конце концов он задремал, и, поскольку не чувствовал за собой никакой вины, ему не снилось ничего плохого. Напротив, приснилась щука весом в двадцать один фунт, клюнувшая на головастика, а также господин Егер, который вновь был рядом. Во сне два друга мирно путешествовали вниз по течению.

Пробуждение принесло горькое разочарование.

Охранник приходил утром и вечером, чтобы принести тюремную еду. Каждый раз Илья Круш вежливо спрашивал, за что его держат в четырех стенах. Но тюремщик, несомненно, получил указание молчать и ничего не отвечал.

— По крайней мере… это серьезно? — позволил себе простодушно спросить арестант.

Кивок — вот все, чего он добился, и еще один кивок, который, казалось, говорил, что дело чрезвычайно серьезное.

Пришла вторая ночь. Сны были уже менее приятными, и на этот раз господин Егер уже не появлялся в плоскодонке.

«Что они сделали с моей лодкой? — повторял про себя Илья Круш. — С моими удочками, крючками, со всей моей рыболовной снастью? И как долго они собираются продержать меня здесь? И вообще, что все это значит?»

Этот последний вопрос особенно не давал ему покоя.

Вскоре Илья Круш уже не мог думать ни о чем другом.

На следующее утро, 2 июня, около десяти часов дверь камеры отворилась, затем распахнулась, и тюремщик вывел заключенного за пределы камеры, а затем и за пределы тюрьмы. На улице в сопровождении двух полицейских он сел в экипаж. Вокруг опять толпились любопытные, столь же враждебно настроенные, как и два дня назад.

— Это он! Он! — раздавалось со всех сторон.

— Кто он? — недоумевал Илья Круш.

Экипаж ехал очень быстро и через полчаса остановился, но не перед дворцом правосудия, а перед городской ратушей. Двое полицейских проводили заключенного в низкое помещение.

Если сейм собрался в Пеште согласно конституции, то одновременно на чрезвычайное и особое совещание там собралась и Международная комиссия. Не все ее члены смогли прибыть: кого-то не нашли, кого-то вызвали слишком поздно. Таким образом, сейчас присутствовали только председатель Рот из герцогства Баден, секретарь Хоцим из Бессарабии, господин Ханиш из Венгрии, господин Урош из Сербии и господин Тича из Молдовы. Всего пять человек, имеющих право голоса.

Мы помним: решая вопрос о том, кто возглавит операцию по поимке дунайских контрабандистов, комиссия единогласно остановила свой выбор на шефе полиции Карле Драгоше. И Драгош немедленно приступил к делу. Ему предоставлялась полная свобода действий, отчитываться перед комиссией он должен был тогда, когда сочтет это необходимым. Всякое разглашение сведений могло поставить под вопрос успех порученного ему дела.

Новостей о Драгоше не было до того самого дня, как прошел слух о стычке его группы с бандой Лацко в предгорьях Малых Карпат. Под натиском превосходящих сил противника он вынужден был отступить. С тех пор никто не знал, что с ним сталось.

Вскоре президент Рот получил настолько серьезное донесение, что счел необходимым собрать Международную комиссию в Пеште, где предполагаемый преступник должен был быть арестован сразу же по прибытии. Внимание членов комиссии обращалось на ряд фактов серьезнейшего характера. Сообщение вовсе не было анонимным, под ним стояла подпись шефа полиции Белграда, который утверждал, что его сведения почерпнуты из самых надежных источников.

Не придать значения данному документу председатель Рот просто не мог. Посовещавшись с коллегами, он принял решение 2 июня созвать комиссию в столице Венгрии. Закрытое заседание должно было состояться в одном из залов Пештской городской ратуши. Но, как это обычно бывает с подобными заседаниями, уже с девяти часов утра зал заполнили привилегированные лица. Впрочем, комиссия не должна была судить обвиняемого. Как инстанция, учрежденная для поимки Лацко и его банды, она собиралась определить, должен ли человек, который предстанет перед ней, быть отдан под суд.

В половине одиннадцатого по приказанию председателя ввели обвиняемого.

Ничего не понимающий Илья Круш с опущенными глазами и виноватым видом в самом деле походил на виновного. Он стоял перед столом, допрос вел председатель Рот, тогда как секретарь Хоцим записывал вопросы и ответы.

— Ваше имя?

— Илья Круш.

— Национальность?

— Венгр.

— Место рождения?

— Рац на Тисе.

— Место жительства?

— Рац.

— Возраст?

— Пятьдесят два года.

— Профессия?

— Около двадцати лет я служил лоцманом на Дунае.

— А в настоящее время?

— В настоящее время я на пенсии и, конечно, никогда бы не выехал из Раца, если бы не идея принять участие в состязании «Дунайской удочки»…

— Где вы получили два приза?

— Да, господин председатель, приз за количество в семьдесят девять рыб и приз за вес с щукой в семнадцать фунтов.

Илья Круш несколько пришел в себя, впрочем, на столь четкие вопросы он был в состоянии дать не менее четкие ответы. До сих пор его поведение было скорее положительным, и, хотя ему собирались приписать самое серьезное преступление, надо признать, теперь он совсем не походил на преступника.

Наш бедняга до сих пор так и не знал, почему был арестован по прибытии в Пешт и по какой причине его допрашивает Международная комиссия.

— Итак, — продолжил председатель, — вы покинули Рац и отправились в Зигмаринген для участия в состязании.

— Исключительно с этой целью, — ответил Илья Круш. — И выиграл две премии по сто флоринов.

— В самом деле, — несколько иронично произнес председатель. — Но после такого успеха вам, казалось бы, оставалось только вернуться в Рац, чтобы насладиться триумфом!

— Именно это я делал, господин председатель… — В голосе Ильи Круша явно слышалось недоумение, вызванное последним утверждением.

— Именно это вы и делали, да… но необычным способом. Вместо того чтобы поехать по железной дороге, которая доставила бы вас через Саксонию в Венгрию, или поплыть на пароходе по Дунаю, вы поступили весьма оригинально: решили с удочкой в руках спуститься вниз по реке — от истоков до устья.

— Разве это запрещено, господин председатель?

— Разумеется, нет, если только эта оригинальность не послужила вам маскировкой для осуществления преступных замыслов, в чем мы совершенно убеждены!

— Что вы хотите сказать, господин председатель? — Слова господина Рота, казалось, смутили Илью Круша. — Да, в Зигмарингене мне захотелось пройти весь Дунай… В собственной плоскодонке я отправился к истокам в Донауэшингене. Я все время ловил рыбу и добрался до Пешта. Теперь я был бы уже недалеко от Белграда, если бы два дня назад меня не арестовали, даже не объяснив за что…

— Я все объясню, — заявил председатель. — Но сначала скажите еще раз: вас действительно зовут Илья Круш?

— Верно.

— Вот и неверно! Вы вовсе не Илья Круш…

— А кто же я, по-вашему?

— Вы Лацко, главарь контрабандистов!

— Я… Лацко?!

Илья Круш очень хотел опротестовать это утверждение, но голос его потонул в криках, раздавшихся в зале.

Тогда председатель зачитал полученное им письмо. Да, оно содержало весомые улики против некоего Ильи Круша. Разве здравомыслящему человеку придет в голову идея ловить рыбу на всем протяжении Дуная, если только этот план не предназначался для маскировки совсем иных дел… Пресловутый Лацко до сих пор не был схвачен только потому, что скрывался под именем Ильи Круша. Он знал, что его обложили со всех сторон, и не осмеливался подняться на борт одного из тех кораблей, что подлежат полицейскому или таможенному досмотру… Железная дорога была ему заказана так же, как и дорога по реке… Отсюда возникла идея принять участие в состязании в Зигмарингене, а затем, после успеха, достигнутого там то ли благодаря ловкости, то ли благодаря случаю, был составлен и предан огласке план спуститься по Дунаю весьма необычным манером! На плоскодонке, которая проходила незамеченной, плывя по течению так же, как его корабль или корабли, за которыми он следил днем и ночью, с которыми мог оставаться на связи и за тайной погрузкой которых мог наблюдать, не вызывая ничьих подозрений… Короче, все эти аргументы оборачивались против обвиняемого и делали из него настоящего Лацко и мнимого Илью Круша.

Когда бедняга все выслушал, он был весьма удручен. Тысяча страхов терзали его мозг, глаза ослепли, уши оглохли, разум помутился.

«Неужели волей случая я стану Лацко и не буду больше Ильей Крушем?» — подумал он.

Наконец рыболов, ставший вдруг контрабандистом, вышел из оцепенения и попросил председателя хотя бы навести справки о нем в Раце, в его родном городе, чтобы удостоверить его личность. Снисходительно и по-прежнему насмешливо председатель Рот пообещал ему сделать это в самые кратчайшие сроки, после чего его вновь препроводили в тюрьму. Но никто не сомневался, что он — бандитский главарь, прячущийся под личиной лауреата «Дунайской удочки»!

Тут, однако, следует заметить, что если абсолютное большинство жителей Пешта поверили в версию комиссии, то жители Буды дружно придерживались противоположного мнения. Здесь крушисты, там антикрушисты. Спор ради спора.

Прошла еще одна, дурная для Ильи Круша, ночь, на этот раз бессонная. Разумеется, он чувствовал себя столь же невинным, как новорожденное дитя. Но разве от этого легче? Сколько юридических ошибок признано слишком поздно!

Внезапно его пронзила мысль… А как же господин Егер? Никто ни словом не обмолвился о господине Егере? Значит, они не знают, что он был с ним в лодке?

Да, никто этого не знал. В Ульме вряд ли это привлекло чье-либо внимание… Затем, поскольку Илья Круш стремился не появляться на публике, господин Егер также остался незамеченным… И наконец, его не было на борту, когда в Пеште лодку захватили полицейские.

«Великий Боже, а вдруг мой попутчик и есть… — подумал он и тут же с негодованием отбросил это предположение. — Нет, — повторял рыболов, — нет! Такой превосходный человек! Ах! Хорошо, что я ничего не сказал о нем. Они осудили бы и его и решили, что это он Лацко, а мой товарищ знать его не знает, так же как и я! Какое счастье, что председатель не выведал, что мы путешествуем вдвоем… Я не скажу ни слова! Нет! Ничего не скажу!»

Да, у славного рыболова оказался славный характер. Он не хотел даже задерживаться на мысли, что господин Егер и есть Лацко, ловкий и жестокий контрабандист. И тем не менее упорство, с которым его новый друг рассматривал дунайские суда… его визиты в города… отсутствие как раз в тот момент, когда отряд Карла Драгоша потерпел поражение… Не следовало ли из всего этого сделать соответствующие выводы? Ну, конечно нет! Илья Круш не станет делать никаких выводов! Он не сомневается, что если бы господин Егер приехал в Пешт, то, не колеблясь, выступил бы гарантом его порядочности. Впрочем, его и так признают невиновным, как только из Раца пришлют необходимые документы.

Весь следующий день Илья Круш провел в напрасных ожиданиях, его так и не вызвали в Международную комиссию. Очевидно, еще не пришли сведения, запрошенные в Раце.

Четвертого июня Илья Круш в одиночестве предавался размышлениям — ему еще не предъявили никаких юридических обвинений, и никто из адвокатов не пришел к нему, чтобы поговорить по существу дела. Оставалось лишь беседовать с самим собой. Все время мысли возвращались к господину Егеру. Наверняка так называемое «дело Круша» получило широкую огласку и уже достигло ушей его друга. Следовательно, господин Егер знает об аресте компаньона и не будет искать с ним встречи ниже по течению Дуная, а, напротив, поторопится в Пешт, чтобы выступить в его защиту…

«Вот только, — думал наш славный герой, — не побоится ли он, что его самого примут за главаря бандитов Лацко, как это случилось со мной? Перспектива очутиться за решеткой кому угодно покажется малопривлекательной».

И ни разу, ни разу у него не возникло подозрения, даже малейшего, насчет его спутника, подозрения, которое, несомненно, возникнет у председателя Рота, секретаря Хоцима и многих-многих других, пожалуй, у каждого, кто узнает, при каких обстоятельствах Илья Круш и господин Егер познакомились в Ульме и стали путешествовать вниз по течению великой реки!

Наконец утром 5 июня дверь камеры вновь отворилась. Точно так же, как в первый раз, обвиняемого дожидался экипаж, который доставил его в городскую ратушу. По-видимому, в деле произошел какой-то сдвиг. Зал был опять переполнен. Казалось, аудитория настроена к Илье Крушу еще более враждебно. Он все еще был Лацко.

Надо сказать, у полиции не было никаких новых известий о Лацко, и для всех это объяснялось тем фактом, что мнимый Илья Круш сидел под замком.

Обвиняемый предстал перед членами комиссии с обескураженным видом, совершенно естественным после четырех суток заточения. Как ни был он уверен в своей невиновности, его подавленность и беспокойство были слишком заметны. Напрасно искал он в зале хотя бы один дружелюбный взгляд… Он не нашел ни одного. Но вдруг в лице председателя Рота что-то изменилось. Да и секретарь Хоцим, и другие члены комиссии смотрели на него с симпатией.

Ах! Какой был эффект, когда председатель, взяв слово, произнес следующее:

— Илья Круш, мы запросили в Раце сведения о вас. Я не стану тянуть время и скажу, что они блестящи по всем пунктам…

Волна удивления, а возможно, и разочарования, пронеслась по аудитории, которая увидела, как добыча ускользает из ее рук.

— Блестящи, — повторил председатель Рот. — Шеф местной полиции прислал неопровержимые доказательства вашей личности и вашей порядочности… Да, вы — Илья Круш, бывший лоцман, один из самых выдающихся на Дунае. Вы ушли в отставку в маленьком городе Раце, где теперь и проживаете…

Илья Круш поклонился, ей-богу, так, как будто выслушал комплименты. Вряд ли в тот день, на состязании в Зигмарингене, получая двойную премию из рук председателя Миклеско, он имел вид более ошеломленный.

И тогда в зале раздались рукоплескания.

— Мы встали на ложный путь, Илья Круш, — сказал в заключение председатель. — Вы свободны, и остается только принести вам наши извинения и пожелать полного успеха вашему оригинальному путешествию!

Дело было закрыто к чести Ильи Круша, ставшего жертвой юридической оплошности, признанной на самом высоком уровне. Его ждала лодка. Но в пути к ней его сопровождала восторженная толпа, в которой смешались и австрийские вельможи, и многочисленные рабочие, в основном мадьяры и словаки. Мужчины, женщины, дети сбежались со всех кварталов, чтобы увидеть героя дня, героя дня вдвойне, смущенного еще больше обычного от такого обилия приветствий и почестей. Хотя это и удлиняло путь, вышедшему из-под стражи пришлось пройти через Штадтвальхен, где цыганский хор присоединил свои пляски и песни к общим восторгам городского люда.

В какой-то момент родилась даже идея проводить Илью Круша в Брюкенбад, в знаменитые купальни, и там как следует отмыть от ложных обвинений. Жители Пешта отказались от этой мысли только потому, что нужно было пересечь реку выше Буды. Так Илье Крушу удалось избежать триумфальной церемонии, в которой он, впрочем, и не испытывал особой нужды.

Наконец после трехчасового шествия демонстрация достигла маленького мыса, за которым под охраной полицейского стояла плоскодонка. Илья Круш забрался в нее и пустился по Дунаю, который быстро унес рыболова от этого нервного и экспансивного города, где на долю бедняги выпали сначала тюремные страдания, которые могли закончиться смертной, да, да, смертной казнью, а потом — огромная радость оправдания. Еще какое-то время целая флотилия сопровождала его, пока в нескольких лье ниже по течению не потерялись из виду последние колокольни столицы.

Не надо, однако, думать, что счастливая развязка поставила точку в его деле. Нет, еще долго различные партии спорили между собой, высказываясь «за» или «против» Ильи Круша. При этом Пешт и Буда поменяли свои мнения на противоположные. Первый стал крушистом, а вторая — антикрушисткой.

Пешт отмерил почти половину большого путешествия Ильи Круша. Эта половина, прошедшая легко и безопасно, чуть не закончилась трагической развязкой. И только теперь, почувствовав себя свободным, он понял, насколько серьезным было его положение. Последние крики поклонников уже не достигали его ушей, лодка одиноко и безмятежно скользила меж берегов, а рыболов все повторял: «Я… я!.. Я — Илья Круш из Раца, бывший лоцман, лауреат „Дунайской удочки“, я был принят за Лацко!.. В один прекрасный день негодяя повесят, но как легко и я мог очутиться на его месте!»

И он продолжал погружаться в неприятные размышления: «Конечно, правосудие совершило ошибку, но я не держу зла на председателя Рота!.. В самом деле, главарь контрабандистов — хитрая бестия, он вполне мог выдать себя за меня. Кто бы стал искать его под личиной Ильи Круша!.. Ну да ладно! Я счастливо отделался, поставлю свечку перед святой Девой в Раце!»

И тут он вновь вспомнил о господине Егере и опять похвалил себя за то, что ни разу не произнес перед комиссией имени своего спутника. Если бы узнали, при каких обстоятельствах его друг попал в лодку и как они договорились между собой о продаже улова за пятьсот флоринов, то это показалось бы поведением сумасшедшего или, хуже того, человека, который отыскал предлог, чтобы избежать слежки во время путешествия к устью Дуная.

«Да уж, — думал Илья Круш, — я делал все, чтобы не привлечь к нему чье-нибудь внимание!»

Нет! Ни разу славного Круша не посетила мысль о том, что господин Егер — тот самый Лацко, ни разу! Чтобы такой замечательный человек, чьей дружбой нельзя не дорожить, был главарем контрабандистов?.. Вздор!

«Увидев его снова, — мечтал Илья Круш, — а мы наверняка увидимся, я ему все расскажу, и он с благодарностью воскликнет: „Господин Круш, вы самый прекрасный человек, какого я когда-либо встречал на этой земле!“»

Сделав у Вайцена поворот под прямым углом, чтобы затем продолжить путь с севера на юг до самого Пешта, Дунай продолжает нести свои воды и дальше в том же направлении. Несмотря на многочисленные изгибы, он остается верен ему на протяжении более трехсот километров вплоть до местечка Вуковар. И пока Илья Круш отдавался воле течения, отчаливая утром, останавливаясь вечером, он видел простирающуюся на востоке бескрайнюю пусту[91].

Это преимущественно венгерская равнина, ограниченная более чем в ста километрах от Дуная горами Трансильвании. Железная дорога от Пешта до Базиаща пересекает бесконечные степи, обширные пастбища, огромные болота, где кишит водная дичь. Пуста, одно из великих богатств Венгерского королевства, — это всегда щедрый стол, накрытый для бесчисленных четвероногих гостей, тысяч и тысяч жвачных. Редко попадаются здесь пшеничные или кукурузные поля. И к тому же это в высшей степени историческое место, где ныне царствует пастух, канас, и табунщик, чикош. Поэты[92] во все времена воспевали его в своих поэмах.

Река здесь становится значительно шире. По ней постоянно снуют корабли, перевозящие прибрежных жителей с одного берега на другой. Нередко Илью Круша узнавали, когда он проплывал мимо. С палуб раздавались сердечные приветствия, ему дружески махали руками. Процесс по его делу лишь добавил ему популярности, теперь он и помыслить не мог о том, чтобы избежать всеобщего внимания. В доме любого пастуха, рыбака или фермера — местного деревенского аристократа — в самой большой комнате над камином висел портрет, более или менее напоминающий лауреата «Дунайской удочки».

Но во всем этом имелась и положительная сторона: его улов продавался по все более и более высокой цене, что, конечно, доставляло рыбаку немалое удовольствие.

«Это не для меня, это для него! — повторял он. — Похоже, он не потеряет на нашей сделке!»

Затем, все тот же рефрен, который вырывался из самого сердца нашего героя: «Но где же он теперь? Его письмо я храню как драгоценность. Он сказал: „Я даже не знаю, где и когда удастся вновь присоединиться к вам… Но это обязательно произойдет рано или поздно, может, в Пеште, а может, в Белграде!“ Однако в Пеште его не было, и, слава Богу, жалеть не стоит. Будем надеяться на встречу в Белграде, или раньше… в Мохаче… Нойзаце[93] или Петервардейне![94] И уж как я буду ему рад!»

Русло реки все больше и больше заполнялось островками и островами. Некоторые из них были столь велики, что, соседствуя друг с другом, образовывали рукава, где течение достигало огромной скорости. Благодаря этому плоскодонка сохраняла среднюю скорость плавания около двенадцати лье в день и могла достичь устья Дуная в предполагаемые сроки.

Острова эти почти бесплодны. В иле, нанесенном довольно частыми наводнениями, растут лишь ивы, осины да березы. Правда, здесь собирают обильный урожай сена — барки, груженные до планширов, перевозят его на фермы и в прибрежные селения.

Поскольку судоходство тут еще оживленнее, чем в верховьях, таможенной службе скучать не приходится. Под ее неусыпным контролем находится множество пароходов, курсирующих вниз и вверх по течению. Илья Круш хорошо видел, как каждое судно, причалившее к берегу, навещают полицейские, с которыми он только что имел дело и о которых не забудет никогда.

В этой части реки изредка встречаются прибрежные песчаные дюны, иногда они уступают место плодородным полям, как, например, у городка Пакш, рядом с которым проходит большой почтовый тракт, проложенный от Вены до Константинополя[95] через Буду, Землин, Белград, Адрианополь[96] и турецкую территорию.

Нет, никогда еще время для Ильи Круша не тянулось так долго, как в плавание между Пештом и Белградом, которое должно было занять двенадцать дней. Кроме того, небо часто заволакивали огромные тучи, на реку низвергались настоящие ливни. Нередко берега скрывались в густом тумане. И тогда — никаких пейзажей. Пароходам, баржам и буксирам приходится останавливаться. Но бывший лоцман так хорошо знал все изгибы и повороты реки — а одному Богу известно, сколько их между Мохачем и Вуковаром, — что, не думая об отдыхе, смело продолжал плыть все дальше и дальше.

Больше всего его волновало то, что если господин Егер окажется на берегу, то не увидит Илью Круша, а Илья Круш не увидит господина Егера. Так было во время остановки около Мохача. Город, утонувший в клубах тумана, не позволял разглядеть даже шпили своих колоколен. Что до десяти тысяч жителей, то ни один из них так и не узнал, что эту ночь рыболов-герой провел у них в гостях. И когда на следующее утро он вновь отправился в путь, то увидел лишь аистов да стаи ворон, устремлявших свой полет в просветы между тучами.

Именно на этом отрезке пути плоскодонка прошла мимо Бездана. С середины реки можно было разглядеть только водяные мельницы, приводившиеся в движение течением реки, зато рыбацкий поселок Апатин предстал весь как на ладони. Это своего рода плавучая деревня, с центральной площадью, где на высокой мачте развевается национальный флаг, а вокруг в живописном беспорядке разбросаны сооружения самых разных форм, от хижины до шалаша, населенные целыми кланами рыбаков. Вполне вероятно, что Илья Круш впервые за время своего путешествия не сумел бы там продать свой улов — у этих ребят рыбы и так было больше чем достаточно.

В тот же день он оставил справа устье Дравы, одного из больших дунайских притоков, по которому ходят крупнотоннажные суда, а через день остановился у набережной Нойзаца на левом берегу, почти в том месте, где Дунай, резко поворачивая, меняет свое меридиональное направление, которого придерживается после Пешта, и устремляется на юго-восток, к Белграду[97]. Нойзац — это вольный город, где находится резиденция сербского епископа, викарного епископа[98] митрополии Карловце[99].

В этот день, 15 июня, исполнилось двадцать семь дней с тех пор, как господин Егер попрощался с Ильей Крушем при известных нам обстоятельствах. Белграда лодка должна была достичь к концу недели.

«Что ж, — спрашивал себя Илья Круш, — встречу я наконец господина Егера?.. Нойзац — большой город! К тому же между Веной и Нойзацем хорошее сообщение… У него могут быть здесь дела. Честное слово, никто не заметил, как я приплыл, мне нечего бояться, пойду и обойду пешком все кварталы… Бог даст, может, встретимся на берегу?»

Весь вечер Илья Круш бродил то отдаляясь, то приближаясь к лодке. Но прогулки ни к чему не привели, пришлось вернуться обратно, в пустую рубку.

«Подождем, — сказал он сам себе, — будем надеяться, завтра в Петервардейне мне повезет больше».

На Дунае есть несколько городов, причем довольно значительных, которые располагаются друг напротив друга, один на правом берегу, другой — на левом. Таковы Буда и Пешт, Нойзац и Петервардейн, Землин и Белград. Порой их разделяет сам Дунай, порой — один из его притоков.

Илье Крушу, дабы попасть из Нойзаца в Петервардейн, нужно было всего лишь сойти на набережную и пройти по наплавному мосту, который связывает эти два города.

С того места, где была оставлена лодка, он видел мощную и высокую крепость на речном мысу, господствующем над дунайскими водами. Петервардейн — столица Славонии, известной под именем Военная граница[100].

Едва солнце показалось над крышами Нойзаца, как Илья Круш уже ступил на набережную Петервардейна. Дунай он пересек на плоскодонке. Это казалось таким удобным: если он встретится с господином Егером, останется только пригласить его в лодку. Он даже не забрасывал удочку этим утром, настолько торопился найти своего дорогого компаньона.

Пусть придется все утро потратить на поиски, обойти квартал за кварталом, он все равно добьется своего.

Но все оказалось напрасным. Встретить господина Егера в городе со многими тысячами жителей можно лишь случайно, да и кто сказал, что он сейчас действительно находится в Петервардейне?

Около десяти часов Илья Круш зашел в кафе, чтобы немного передохнуть, и заказал себе бутылку превосходного карловицкого вина. Карловце — столица сербов, живущих под властью австрийцев. Город расположен всего в нескольких лье на запад от реки. Подкрепляясь одним из лучших вин этого региона, Илья Круш говорил про себя: «Если бы господин Егер был здесь, с каким удовольствием я предложил бы ему стаканчик доброго карловицкого!.. И он бы не отказался… чокнулся со мной, и мы бы выпили за здоровье друг друга!»

Так размышляя, опечаленный Илья Круш машинально бросил взгляд на газету. То была венгерская газета, и его внимание привлекла статья под заголовком «Где Лацко?».

«О! — подумал он. — Вот это интересно, я бы тоже не прочь узнать, где он, главарь контрабандистов, за которого меня приняли! И, честное слово, если его схватят, это еще раз докажет, что Илья Круш вовсе не Лацко!»

Правду сказать, в этом доказательстве уже не было никакой необходимости, личность лауреата «Дунайской удочки» была раз и навсегда установлена.

Статья не сообщала ничего определенного. После стычки между контрабандистами и отрядом полиции в предгорьях Малых Карпат о преступниках не было ни слуху ни духу. Возможно, их корабли продолжали спускаться по Дунаю, но досмотры, которым подвергались все суда, не давали результатов. Неуловимый Лацко, очевидно, изменил внешность и, используя то правый, то левый берег реки, наблюдал за транспортировкой контрабанды к Черному морю. Что до Карла Драгоша, шефа полиции, то о нем также не было никаких известий, и никто, за исключением, может быть, председателя Международной комиссии, получающего информацию из первых рук, не мог сказать, где он в настоящий момент находится.

Дочитав до этого места, Илья Круш внезапно вскочил. Через застекленную дверь кафе, выходившую на улицу, которая вела к набережной, он увидел человека, быстро направлявшегося к верхним кварталам Петервардейна. Ему показалось, что он узнал его.

— Это же он! Он! — вскричал Илья Круш и, поскольку уже заплатил за бутылку карловицкого вина, поспешно выбежал из кафе.

На улице было два или три прохожих, но ни одного, напоминавшего господина Егера. Впрочем, возможно, он свернул направо или налево.

«Я не мог обознаться», — повторял Илья Круш, идя наугад. Навести серьезные справки было не у кого. Да и кто в Петервардейне мог знать господина Егера, кроме него самого?

«Эх, незадача, — вздыхал рыболов. — Вместо того чтобы сидеть в кафе, надо было продолжать ходить по улицам, тогда я не пропустил бы его! Он заметил бы меня, подошел, и… мы снова пустились бы в плавание, уже без всяких задержек…»

Рыбак был вне себя от огорчения. Упустить такой случай! Такой редкий случай! Какова вероятность, что он снова найдет господина Егера? Что же предпринять? Остаться в Петервардейне? Отправиться в Нойзац? А вдруг он обознался? Нет, Илья Круш не допускал подобной мысли… Несомненно, он видел своего компаньона и потерял его след!

Без толку проблуждав целый час по кварталу, Илья Круш решил вернуться на берег и ждать в лодке. Если ему не удалось найти господина Егера, ладно, пусть господин Егер сам его найдет, результат будет таким же превосходным!.. Где бы ни был господин Егер, в Петервардейне или Нойзаце, он, несомненно, будет искать лодку, поэтому следовало не теряя ни секунды вернуться назад.

Общественность не проявляла к лауреату «Дунайской удочки» никакого интереса, и на этот раз он сожалел об этом. Шумная толпа привлекла бы внимание господина Егера. Но газеты с той надежностью информации, которая свойственна многим репортерам, сообщили, что Илья Круш уже миновал Белград, и все уже забыли о нем.

Напрасно Илья Круш ждал в лодке, напрасно после полудня снова пошел на поиски друга. Наступил вечер, а господин Егер так и не появился.

Еще одна тоскливая ночь для Ильи Круша! Но больше задерживаться нельзя. От Нойзаце до Белграда не так уж далеко, и разве господин Егер в своем письме не говорил, что, может быть, присоединится к компаньону у Белграда?..

На следующее утро лодка снова поплыла по течению Дуная. Но господина Егера рядом с Ильей Крушем не было!

Справа возвышались глинистые берега, к реке выходили узкие лощины. На крутых обрывах вклинивались иногда наклонные поля с виноградниками и редкими деревьями. Держась ближе к суше, плоскодонка старалась избежать столкновения с длинными вереницами барж, увлекаемых ветром или течением, и многочисленными лодками.

В тот же вечер, 18 июня, около пяти часов, Илья Круш бросил якорь у места впадения Тисы в Дунай, а удочку забросил в маленькой заводи, где было довольно много рыбы.

Тиса — полноводная река, длиной в девятьсот километров, берет начало в Карпатах, пересекает Трансильванию и Венгерское королевство и, прежде чем влиться в Дунай, омывает местечко Тител. Илье Крушу оставалось пройти десяток лье вверх по Тисе, чтобы достичь Раца.

Как мы помним, это родной город бывшего лоцмана. Здесь, на борту кораблей, он освоил ремесло лоцмана. Здесь обосновался, уйдя шесть лет назад в отставку, здесь полюбил рыбную ловлю. Отсюда были посланы сведения, запрошенные председателем Международной комиссии, сведения, которые позволили удостоверить личность Ильи Круша и восстановить его честь.

Возможно, в этот момент Илье Крушу пришла в голову мысль отдохнуть несколько дней дома, в своей семье, пожать руку старым друзьям, а потом уже продолжить путешествие, которое он намеревался довести до конца.

«Нет, — сказал он сам себе. — А вдруг господин Егер, пока я буду прохлаждаться в Раце, станет ждать лодку в Землине или Белграде? Он же разволнуется, если не найдет ее!»

Рассуждения эти были весьма справедливы. Не возмутительно ли, что газеты, дав ложное сообщение, что Илья Круш уже проследовал в Белград, ввели господина Егера в заблуждение?

Таким образом, Илья Круш отказался, хотя и с сожалением, от идеи наведаться в Рац и на следующее утро, продав в Тителе свой улов, снова пустился в плавание.

Вечером следующего дня он остановился несколько выше Землина и решил возобновить поиски, начатые в Нойзаце и Петервардейне.

Землин построен на правом берегу Дуная при впадении Савы, и эта река отделяет его от Белграда. Поскольку город находится в некотором отдалении от реки, Илья Круш поручил присмотреть за лодкой одному из тех рыбаков, чьи деревянные дома теснятся под кронами больших прибрежных деревьев. На тот случай, если кто-то будет его спрашивать, он сообщил ему свое имя…

— Ах! Господин Круш, — только и вымолвил этот человек.

— Да, но держите язык за зубами… Обещаете?

— Конечно!

И стоило Илье Крушу удалиться, как рыбак поспешил сообщить всему свету, что Илья Круш в городе.

Таким образом инкогнито знаменитого рыболова было нарушено. И сербы, составляющие большинство жителей Землина, не менее достойно, чем австрийцы в Пассау или венгры в Пеште, встретили лауреата «Дунайской удочки». Со времени своего основания в восемнадцатом столетии на месте замка славного Яноша Хуньяди, защитника Венгрии от османских завоевателей[101], Землин, возможно, не знавал таких торжеств.

Но зато до ушей господина Егера, если бы он был в Землине, шум, поднятый вокруг Круша, не мог не дойти, и он поспешил бы присоединиться к своему компаньону.

На следующий день, 19 июня[102], незадолго до полудня, Илья Круш благодаря ясной погоде увидел на другом берегу город, амфитеатром раскинувшийся на холме, с европейскими домами, колокольнями, пламенеющими от солнца, минаретами мечети, которая гармонично соседствовала с церквами. Немного левее, на бельэтаже из фруктовых деревьев, откуда вздымались в небо высокие кипарисы, виднелся второй, более современный, город, контрастировавший со старым турецким.

То был Белград, Alba graeca, Белый город, в прошлом столица Сербского княжества, ныне состоящий из трех сильно различающихся частей: нового города — исключительно сербского; предместья, заселенного одновременно сербами и турками, и крепости — резиденции паши, над которой развевается османский стяг.

В тот момент, когда, причалив к одной из набережных торгового предместья, Илья Круш собирался сойти на берег, какой-то человек дружески дотронулся до его плеча.

То был господин Егер.

— Как поживаете, господин Круш? — спросил он.

— Неплохо… а вы?..

И это все, что смог сказать своему старому компаньону Илья Круш, совершенно ошарашенный и столь же счастливый!

Господин Егер и Илья Круш не виделись с тех пор, как расстались в Вене 20 мая, то есть тридцать один день назад. Прошло уже двое суток, как господин Егер прибыл в Белград. Из скромности Илья Круш конечно же не стал выяснять причину столь долгого отсутствия друга. Главным было то, что теперь они снова вместе.

— Когда отправляемся? — вот первое, что спросил Илья Круш.

— Немедленно, если хотите, — ответил господин Егер, — и это избавит вас от славословий толпы, на которые вы совсем не падки…

— В самом деле, господин Егер. Значит, мое прибытие…

— …согласно газетам, состоится только завтра. Чем больше запаздывают газеты, тем больше они продвигают вас вперед. Самое время…

— …для ваших указаний, господин Егер. Сейчас около четырех, за три часа мы отойдем на два-три лье от Белграда…

— Решено, господин Круш, решено.

Постороннему наблюдателю, возможно, показалось бы, что господин Егер очень торопится покинуть столицу Сербии. Но Илья Круш ничего не заметил. Он видел одно: друг снова рядом и зовет его в путь.

Тот счел, однако, своим долгом добавить:

— Если только, господин Круш, у вас нет в Белграде никаких дел…

Впрочем, произнесено это было тоном человека, который заранее знает ответ.

— Все мои дела, господин Егер, — в устье Дуная, и поскольку у нас впереди еще больше трехсот лье…

— …то нельзя терять ни минуты, господин Круш, ни одной минуты! — поддержал рыболова господин Егер.

Что касается достопримечательностей, то в бытность свою лоцманом Илья Круш часто останавливался здесь, иногда в связи с разгрузкой, иногда в связи с погрузкой судна, и потому хорошо знал Конак, или дворец паши, окруженный с четырех сторон толстыми стенами, смешанный Старый город, окружающий крепость с четырьмя воротами по бокам, торговое предместье, где предлагаются товары не только для Сербии, но и для всех турецких провинций[103], улицы, похожие своими лавочками и манерой привлечения покупателей на квартал в Константинополе, новый город, вытянувшийся по берегу Савы, с его дворцом, сенатом, министерствами, широкими проспектами, обсаженными деревьями, и с комфортабельными частными домами, город, резко контрастирующий со Старым городом, в общем, весь этот странный ансамбль, коему имя — Белград. Что до господина Егера, то, даже допустив, что он впервые в столице Сербии, ему вполне хватило бы двух суток, чтобы познакомиться с ней. Следовательно, ни у того, ни у другого не было мотива задерживаться здесь долее. Как сказал Илья Круш, им предстоял еще долгий путь до устья реки. После Белграда крупные города встречаются реже, можно назвать Никопол, Рущук, Силистру и Измаил, и, даже учитывая необходимые остановки для отдыха, плавание могло пройти с хорошей скоростью.

После полудня, около пяти часов, лодка, не привлекая внимания, без шума и излияний народного восторга, вновь устремилась вниз по Дунаю. Прошло совсем немного времени, и эти два города — Землин и Белград, — такие враги в прошлом, такие друзья ныне, для которых уже утратили справедливость слова автора «Восточных мотивов»[104], исчезли из виду. И если Дунай и сейчас приходит в ярость, то уже не из-за угроз Землину или Белграду, а потому, что страшные ветры, обрушивающиеся на его широкое и глубокое ложе, поднимают «волну, подобную морской», и наступает черед речников бояться гнева реки.

Что удивительно, ни господин Егер, ни Илья Круш ни словом не обмолвились о различных событиях, коими было отмечено время их разлуки. Лишь когда лодка спокойно поплыла по течению, Илья Круш вскричал, сжав руки своего спутника:

— Ах, господин Егер, какими долгими показались мне дни без вас!.. В каждом городе, в каждой деревне я надеялся вас встретить!.. Я боялся, не приключилось ли с вами какое несчастье…

— Нет, господин Круш, — отвечал господин Егер, — нет! В Вене мне срочно пришлось заняться важными делами, у меня едва хватило времени, чтобы предупредить вас, черкнув несколько слов! Это очень смущало меня, но я не мог ничего поделать, вы получили мое письмо, когда я был уже далеко…

— Я тоже, господин Егер, не стал задерживаться в Вене… уже в три часа утра отвязал лодку и отправился в Прессбург…

— Отчего такая спешка?

— Перво-наперво, чтобы вас не пропустить, если вы захотите там присоединиться ко мне… и потом, чтобы избежать суеты и шума…

— Так венцы знали о вашем прибытии? — удивился господин Егер.

— Узнали. Ваш письмоносец проболтался, но все-таки я улизнул…

— Вы все тот же, господин Круш!

— Все тот же, господин Егер, и, как всегда, рад вашему обществу.

— Я тоже, господин Круш.

— И мы больше не расстанемся до конца путешествия?

— У меня есть все основания надеяться на это.

Эти слова заставили просиять добродушное лицо Ильи Круша.

— Господин Егер, — спросил он вновь, — скажите, вы знаете, что случилось со мной в Пеште?

— Еще бы не знать, господин Круш! Арест, заключение… Принять вас за этого пресловутого Лацко, которого никак не удается поймать…

— Ответьте мне, — оживился Илья Круш, — неужели я похож на преступника?

— Конечно нет, более того, если самый честный человек на земле на кого-нибудь похож, то только на вас!

— Тем не менее целых четыре дня, господин Егер, меня считали главарем контрабандистов, и, казалось, председатель Рот ничуть в том не сомневался…

— Господин Круш, — признался господин Егер, — поверьте, если бы я был свободен, когда узнал о вашем несчастье, то примчался бы в Пешт, чтобы заступиться за вас… Когда же я освободился, дело было уже закончено… Более того, я узнал обо всем слишком поздно, чтобы написать председателю Международной комиссии и сообщить ему все, что могу…

— О! Господин Егер, было очень неприятно оказаться запертым в четырех стенах, но, честное слово, я не испытывал никакого беспокойства… В своей невиновности я был уверен и знал, что сведения, запрошенные в Раце, расставят все по своим местам… Я… я… Лацко?!

— Правда, здесь нет здравого смысла, и, я думаю, вы уже забыли об этом злоключении…

— Как если бы его и не было, господин Егер…

— Кстати, а обо мне не упоминалось в этом деле?

— Ни разу, господин Егер. Никто не знал и до сих пор не знает, что я путешествую не один… а если вас кто-то и видел случайно в моей лодке, то мог подумать, что я просто подвожу кого-то…

— Значит, мое имя никем не называлось?

— Ни-ни, господин Егер. Только я его знал. А я, как вы понимаете, не так прост, чтобы проговориться…

— Однако, господин Круш, вы могли рассчитывать на мои показания…

— Да, я думал об этом, но знал, что выкручусь сам, и, кроме того, это могло обернуться для вас неприятностями…

— Неприятностями, почему?

— Потому что комиссия могла решить, что вы и есть Лацко…

— Я?

— Ну да! Теоретически вы могли воспользоваться возможностью в полной безопасности пройти вниз по реке… а меня могли принять за вашего сообщника… Нет уж… Я предпочел молчать.

— И были совершенно правы, — согласился господин Егер, который с каким-то особым вниманием выслушал все, сказанное компаньоном. — О! Как вы были правы, спасибо, друг, за ваше молчание…

— Да что вы, господин Егер! В конце концов, думаю, вам было бы не труднее, чем мне, доказать свою невиновность.

— Разумеется, господин Круш, разумеется!

Когда наступил вечер, лодка причалила к берегу у деревушки, где господин Круш мог продать свой улов и пополнить запасы хлеба и мяса.

На следующий день, после удачной рыбалки на зорьке, течение вновь подхватило плоскодонку, и она быстро поплыла дальше. На австрийском берегу, пологом, часто затопляемом, пограничники, стоявшие неподалеку друг от друга, переговаривались между собой. Наполовину солдаты-наполовину крестьяне, они не получали никакого вознаграждения за службу в мирное время. Понятно, что строгость австрийских порядков делает довольно затруднительной остановку на этом берегу, поэтому, чтобы избежать всяких неприятностей, Илья Круш охотно общался с берегом противоположным.

Там уже стояли многочисленные суда, не желавшие плыть в темноте. Их было около тридцати, шедших друг за другом. Среди барж по-прежнему выделялась та, хорошо управляемая, которую господин Егер заметил неподалеку от Штрудельского ущелья.

— Что касается рыбалки, — говорил Илья Круш, — то река одинаково богата рыбой как с той стороны, так и с этой. И мне, господин Егер, можно сказать, везло… Продажа улова принесла в общей сложности сто двадцать семь флоринов и семнадцать крейцеров. Это позволяет думать, что вам не придется ни о чем сожалеть в конце нашего путешествия…

— Я всегда был такого мнения, господин Круш, — отвечал господин Егер, — это вы потеряете на нашей сделке!

В течение четырех дней, которые потребовались лодке, чтобы дойти до Оршовы, пришлось плыть по весьма капризному и извилистому руслу, сохранявшему генеральное направление на восток и служившему правым своим берегом военным рубежом. Она прошла мимо города Семендрии[105], некогда бывшей столицей Сербии, чью крепость на высоком мысу, перегораживающем часть русла Дуная, защищает целый венец башней и донжонов. В этом месте река с лихвой искупает неплодородность полей, раскинувшихся выше города, — повсюду, вплоть до устья Моравы[106], фруктовые деревья, сады, роскошные виноградники. Эта река стремится к Дунаю по великолепной долине, одной из самых красивых в Сербии. Часть судов, встреченных нашими путешественниками, спускалась к Дунаю, другая — готовилась пройти вверх по течению с помощью буксиров или на прицепе.

После Семендрии плоскодонка благополучно миновала Базиаш, где в ту пору заканчивалась железная дорога из Вены[107] (в скором времени она будет продолжена до Оршовы), затем прошли Голубац[108], с его прославленными руинами, затем легендарные пещеры, в одной из которых святой Георгий схоронил тело собственноручно убитого им дракона. С двух сторон на каждом повороте реки высились островерхие утесы, у их подножия пенились воды, а на горных вершинах, более высоких на турецком берегу, чем на венгерском, рос густой лес.

Каждый турист, несомненно, не раз остановился бы, чтобы подольше полюбоваться вблизи на чудеса, которые река открывает здесь взору. Он вышел бы на берег в ущелье Казан[109], одном из самых примечательных на реке, проследовал бы вдоль волока, чтобы посмотреть на знаменитую скрижаль Траяна[110] — скалу, где еще сохранилась надпись, напоминающая о кампании этого славного римского императора.

Но ни господин Егер, ни Илья Круш не предавались осмотру достопримечательностей: движение торговых судов по-прежнему полностью владело вниманием первого, тогда как второй, следуя капризам течения, думал, вдоль какого берега плыть — турецкого или сербского.

Таким образом, после полудня 24 июня, в довольно дождливую погоду, они прошли карпатскую гряду, которая простирается от Польши до Балкан и пересекает Дунай в том месте, где открывается его четвертый бассейн.

На границе, уже на территории Валахии, стоят две Оршовы — старая и новая. Здесь Дунай входит в османские земли, иначе говоря в турецкие провинции, которые покинет лишь в самом конце, у впадения в Черное море. Оршова, естественно, является военной базой, занятой валашскими солдатами. Именно здесь путешественники самым неприятным образом подвергаются полицейской тирании и таможенным притеснениям.

Разумеется, Илья Круш и господин Егер, которым не нужно было ни разгружать, ни погружать никаких товаров, рассчитывали, что пройдут досмотр без задержки. Их лодка не была грузовой, и при условии, что не появилось никаких новых установлений относительно удилищ, крючков и поплавков, они полагали, что смогут отправиться в путь, когда сочтут удобным, в любой час дня или ночи.

Что удивило господина Егера, так это огромное количество барж у Оршовы. Их было не меньше тридцати, и на каждой стоял валашский часовой. Служащие таможни подвергали суда самому тщательному досмотру.

Господин Егер не замедлил выяснить, что по приказанию свыше на все корабли, желавшие пройти мимо Оршовы, наложено эмбарго. Эта чрезвычайно притеснительная мера была принята по решению Международной комиссии. Все ее агенты получили строжайшие указания. Ни одна баржа не могла продолжить путь вниз по Дунаю, пока таможня не убедится, что на ней нет контрабандных товаров.

— Так, так, — заметил Илья Круш, — это наверняка дело рук шефа полиции Драгоша, кажется, он наконец-то схватит этого Лацко или по меньшей мере задержит один из его кораблей!

Господин Егер не ответил. Сжав губы, он стоял в лодке, чей якорь уже зацепился за песчаный берег, и смотрел на всю эту суету, слушал раздававшиеся со всех сторон крики и протесты против мер, столь пагубных для дунайского судоходства.

И тогда Илья Круш добавил:

— В любом случае нас это не касается… не вижу, какой контрабандой можно загрузить плоскодонку! Впрочем, досмотреть ее можно будет минут за десять, пусть ищут, если есть охота…

Тут наш славный герой ошибся! Он явно недооценил удовольствие, которое испытывают администрации всех стран, и в особенности придунайских, от всяческих бюрократических процедур.

Мирный рыболов был взбешен, но, дабы успокоить вас, скажу, обошлось без сердечного приступа.

— В конце концов, господин Егер, — негодовал лауреат «Дунайской удочки», — я сержусь не из-за себя, боюсь, эта задержка очень расстроит вас…

— Ничуть, — отвечал господин Егер, — я не прочь посмотреть, как все происходит, вдруг удастся обнаружить одну из барж Лацко, за которого вас, господин Круш, приняли!

В общем, двух путешественников задержали у берегов Оршовы на сутки. И все это время суда стояли без движения. Часовые не подпускали к ним никого постороннего, и ни один матрос не имел права покинуть борт. Таможенники заставляли команду выносить грузы и обшаривали все трюмы — проверяли, нет ли второго дна, не прячется ли что-нибудь под обшивкой. После трюмов осматривали все уголки надстройки верхней палубы, каюты, расположенные в корме… Но и потом баржа не сразу получала разрешение на отплытие. Их отпускали только вместе, после уплаты таможенной пошлины.

Конечно, операция проходила не без споров и ссор. Но сил общественного порядка, к которым присоединились и солдаты гарнизона Оршовы, хватало, чтобы сдерживать негодование речников.

Господин Егер проявлял крайний интерес к этим досмотрам, его внимание не ослабевало ни на минуту. Даже Илья Круш не выдержал и поинтересовался:

— Ну как, господин Егер, пока ничего не нашли?

— Нет, и, похоже, вся эта кутерьма напрасна…

— А вы заметили среди барж ту, что встретилась нам в ущелье Штрудель — она так ловко обходила все преграды на своем пути?

— Да, господин Круш, вон она, у пристани… Я сразу ее узнал… Ее осмотрели одной из первых, но ничего подозрительного не обнаружили…

— В самом деле, она уже готова к отплытию, но ей придется ждать остальных. Ну, ничего! Там отличный лоцман, он сумеет наверстать потерянное время!

Действительно, груз на барже уже возвратили на место. Никого не было видно на палубе, наверное, вся команда находилась на суше или в каютах. Только один валашский солдат вышагивал на борту с ружьем на плече.

В соответствии с полученным приказом в операции участвовал шеф таможни Оршовы и досмотр должен был продолжаться для вновь прибывших судов. Что же касается судов, задержанных сутки назад, то для них он закончился вечером 25 июня. Никакой контрабанды не было обнаружено, всем дали разрешение на отплытие.

Некоторые суда отчалили тем же вечером, так как ночное плавание не сулило никаких опасностей. Другие, и среди них та баржа, которая привлекла внимание Ильи Круша, похоже, предпочли дождаться утра. Однако по какой-то причине запримеченная баржа отбыла ночью — на следующий день, когда рассвело, ее уже и след простыл.

Раз-другой забросив спиннинг, Илья Круш поймал несколько крупных рыбин, в том числе довольно больших лососей, затем лодка снова вышла на стремнину.

На следующий день около четырех часов дня она остановилась на отдых у набережной Джюрджево[111], а еще через сутки, пройдя устье Черны, стекающей с трансильванских Карпат, подошла к знаменитому ущелью Железные Ворота.

Проход через него довольно опасен, здесь часто случаются кораблекрушения. На протяжении одного лье между высокими четырехсотметровыми скалами течет, вернее мчится, сужаясь вдвое, река. У подножия скал грудятся огромные, упавшие с гребней, камни, о которые с яростью разбиваются волны, приобретающие тут темно-желтый цвет. С этого места великую европейскую реку можно называть прекрасным желтым Дунаем.

На следующее утро, пока господин Егер еще спал, Илья Круш отлично порыбачил. Идти ночью через ущелье Железные Ворота, где глубина Дуная достигает пятидесяти метров, крайне безрассудно, якорные цепи кораблей рвутся здесь под ударами яростных волн, словно веревки. Поэтому корабли останавливаются либо перед этим ущельем, либо после, в полной безопасности. Так и плоскодонка Ильи Круша, пройдя ущелье за полтора часа, достигла широкой части реки и заняла место ниже небольшого современного города Турну-Северина — в будущем благодаря выгодному местоположению ему предстоит стать крупным торговым центром.

Когда господин Егер вышел подышать свежим утренним воздухом, лодка снова рассекала водную гладь реки. К тому дню, 27 июня, путешественники прошли уже более трех четвертей намеченного пути. Еще две сотни лье — и устье Дуная будет достигнуто. В общем, Илья Круш и его компаньон больше не сталкивались ни с опасностями, ни с усталостью, и все позволяло надеяться на успешное окончание их одиссеи.

— Ничего нового? — Господин Егер устремил взгляд сначала вверх, а потом вниз по реке.

— Ничего, господин Егер, только погода кажется мне неустойчивой… Возможно, будет гроза, шквальный ветер…

— Не страшно! — ответил господин Егер. — Переждем ее у берега. А как баржи?

— Вон они… Все двенадцать, идут друг за другом… Но чем ниже, тем их будет меньше… Большинство не пойдет дальше Силистры или Галаца, редко кто идет в порты Черного моря.

Как всегда внимательно осмотрев баржи, господин Егер занял место на корме.

В течение всей следующей недели путешествие не было отмечено никакими событиями. На небо то и дело набегали тучи. Иногда разыгрывались настоящие шторма, поскольку здесь река, направляющаяся на юг, очень широка и ограничена плоскими берегами, не защищающими ее ни с востока, ни с запада. Тем не менее без всяких приключений лодка прошла мимо знаменитого Траянова моста, или, вернее, мимо двух сложенных из камней опор, которые от него остались. Спутники не стали терять времени и обсуждать подлинность этих руин. Это дело знатоков, которые, впрочем, знают о данном предмете не больше, чем простые смертные.

За Траянским мостом находится пограничный пост Коброво, где заканчивается дорога, смело проложенная инженерами-путейцами сквозь горы, затем — Радуевац — последняя сербская пристань, у которой останавливаются пароходы. И наконец показались Филордин[112], красивый болгарский городок, и на левом берегу Калафат, где Илья Круш весьма выгодно продал свой улов, хотя никто не знал о его прибытии.

В целом, по мере того как они удалялись от крупных городов Австрии и Венгрии, известность Ильи Круша падала. Возможно, звуки медных труб славы сюда просто не донеслись. Огорчало ли его это? Конечно нет. Продавалась бы хорошо рыба, а большего и желать не надо!

Впрочем, если бы в Калафате его постигла неудача, он мог бы перебраться на правый берег. Там находится другой турецкий город — Видин, с довольно развитой торговлей, площадями, кафе, базарами… Здесь легко сбыть свой улов, если торговаться живее, чем это делают восточные люди, коим свойственно безразличие, если не сказать оцепенение. Господин Егер отправился туда, пока Илья Круш занимался коммерцией в Калафате, и с большим трудом раздобыл себе сменную одежду, хотя готов был втридорога заплатить за нее.

Берега реки, омывающие валашский берег с левой стороны и болгарский — с правой, весьма разнообразны. Земли здесь неплодородны, пересечены оврагами и покрыты холмами. Плотность населения — неравномерная. На территории Валахии городки и деревни, прячущиеся под сенью раскидистых деревьев, следуют друг за другом. Рыбная ловля здесь пользуется особым почетом. Мужчины, а также женщины предаются этому благородному занятию под широкими красными зонтами мавританской формы, которые защищают их как от ливней, так и от солнечных лучей. Что до оснащения, то тут им было далеко до лауреата «Дунайской удочки». Должно быть, рыба в этих краях отличается удивительной любезностью, раз соглашается ловиться на столь примитивные орудия местных рыболовов.

Если бы Илья Круш говорил по-турецки или горожане понимали по-венгерски, то наш славный герой охотно дал бы им некоторые советы, присовокупив к ним отборные крючки. Но из-за языкового барьера ему пришлось отказаться от этой идеи.

Река здесь богата рыбой, сюда часто заходят осетры огромных размеров — от трех до пяти метров длиной и весом до тысячи двухсот фунтов. Осетра употребляют в свежем и соленом виде, а его икра является известным деликатесом.

Во время плавания господин Егер и Илья Круш с живейшим интересом наблюдали за рыбами-исполинами.

— Хе, хе, — не удержался однажды господин Егер. — Если одна из этих тварей набросится на нас, от лодки только щепки полетят.

— Вы правы, — согласился Илья Круш. — Поэтому не стоит искушать судьбу, давайте держаться ближе к берегу, там нет никакой опасности.

У болгарского селения Раково[113] Дунай стал еще шире и превратился в настоящий морской залив с белыми гребешками пены на волнах. Глаза едва различали силуэт валашского берега.

Так же как лодка, баржи держались поблизости от берега. С плоскими днищами и неповоротливыми формами, они совсем не предназначены для открытой воды и могут потерпеть бедствие при шквалистом ветре. Плавание вниз по реке продолжали только пять или шесть барж, что весьма удивляло Илью Круша. И когда господин Егер спросил его:

— В бытность лоцманом, господин Круш, вам приходилось доводить корабли до самого устья?

Он ответил:

— Несколько раз, господин Егер, но, знали бы вы, как это опасно!

— И с вами никогда не случалось никакой беды?

— Никогда, нет, никогда, потому что я знаю мой Дунай!

— Как вы думаете, среди этих барж есть такие, что пойдут дальше Галаца?

— Есть, но не все! В море есть несколько бухточек, там их дожидаются парусники или пароходы, которые переправят груз в черноморские порты.

— А много ли в дельте рукавов? — поинтересовался господин Егер.

— Есть два основных, разделенных островом Лети[114], самый крупный из них — Килийский.

— Вам знакомы все рукава?

— Все, господин Егер, на Дунае нет лоцманов, которые не знали бы их…

— Значит, можно предположить, что баржи, которые идут рядом с нами, направляются к Черному морю?

— Можно, господин Егер, и, честное слово, я не удивлюсь, если одна из них, та, у которой хороший лоцман, дойдет до устья.

— Вы уверены? — настаивал господин Егер, который, казалось, придавал этому разговору весьма серьезное значение.

— Почти. Впрочем, скоро мы все узнаем наверняка. Баржа уже не может пользоваться парусом — слишком рискованно, учитывая ее загруженность. Можно встать боком к волне и перевернуться… Лоцман не допустит такой ошибки… А поскольку течение одно для всех, оно не понесет ее быстрее, чем нас… И если баржа направляется в Черное море, значит, мы придем туда одновременно.

И тогда господин Егер задал последний вопрос:

— Что до визитов полиции или таможни, то этой барже они уже не грозят?

— Нет, господин Егер. В низовьях контроль почти невозможен, не то что наверху… Река здесь все шире и шире, что прикажете делать полицейским, когда они на берегу?

— Я так и думал, господин Круш, и потом, эти корабли уже прошли контроль в Оршове, и раз таможня пропустила их, значит, на них нет контрабанды…

— Совершенно справедливо, господин Егер. Вряд ли Лацко даст себя схватить на одной из этих барж!

— Вы, как всегда, правы, господин Круш!

Четвертого июля довольно поздно вечером путешественники закрепили свой швартов за одним из кнехтов маленького дебаркадера у набережной Никопола в месте впадения Алулы[115], на правом берегу Дуная. Этот город, основанный Августом, связует Восток и Италию. Здесь заканчивается в настоящее время трансадриатическая линия телеграфа. В Никополе находится резиденция греческого[116] архиепископа и католического епископа.

Было уже так темно, что господин Егер и его спутник не могли осмотреть Никопол. Турист пожалел бы об этом и, несомненно, задержался бы здесь на несколько часов. В городе насчитывается двенадцать тысяч жителей, он живописно раскинулся меж двух холмов, на одном из которых высится замок, а на другом — крепость.

Илья Круш спросил господина Егера, не хочет ли тот провести в Никополе весь следующий день.

Поблагодарив за предложение, господин Егер сказал, что знает Никопол, у города нет от него секретов, поэтому лучше отправиться дальше на заре, благо погода стоит хорошая.

— Как хотите, господин Егер… Снимемся на рассвете… Но если, к примеру, вам захочется остановиться на денек в Рущуке…[117]

— Да, господин Круш, я был бы не прочь, у меня сохранились весьма смутные воспоминания об этом городе…

— Договорились.

— Сколько от Никопола до Рущука?

— Около двадцати лье, мы будем там послезавтра вечером.

Как только забрезжил день, лодка пошла вдоль болгарского берега, и поплавок потянулся вслед за ней.

Возможно, Илья Круш опасался, что его компаньону в конце концов станет скучно. Нужно обладать на редкость уравновешенной натурой, чтобы в течение долгого путешествия в семьсот лье интересоваться превратностями, неожиданностями и радостями такого благородного занятия, как рыбалка.

Но ничего подобного! Господин Егер не скучал ни минуты. В особенности его занимало все, что касалось речной навигации. Илья Круш даже спрашивал себя, не готовит ли его спутник какую-нибудь статью на сей счет и не в этом ли состоит истинная цель его путешествия?..

И, поскольку Илья Круш не удержался и начал задавать своему спутнику наводящие вопросы, тот с улыбкой ответил:

— Да, да, что-то в этом роде.

— Тогда, господин Егер, наше путешествие, надеюсь, будет вам полезно…

— Господин Круш, я уверен, что не потеряю времени зря.

— И вам не кажется, что наше плавание слишком затянулось?

— Ну что вы, господин Круш, в вашем обществе… в вашем обществе!

Наш славный герой был глубоко тронут таким ответом. И, если представится случай, он сумеет доказать не только свою дружбу, но даже преданность господину Егеру!

Два дня потребовалось лодке, чтобы достичь Рущука. Взору путешественников открывалась довольно скучная картина: одни и те же хижины и шалаши, что на валашской стороне, что на болгарской, да еще пограничные посты. Иногда попадались деревни из нескольких домов, над которыми возвышался простой колодезный журавль. С болгарской стороны обрывистый каменистый берег тянулся до самого Рущука.

Как и обещал Илья Круш, плоскодонка подплыла к Рущуку вечером 7 июля. В этом месте река необычайно широка. На валашском берегу, напротив Рущука, посреди безводной равнины расположился город Джурджево. Отсюда проложена дорога на Бухарест, столицу Валахии. Торговля здесь довольно оживленная, она сосредоточена в квартале, где пересекаются кривые, грязные улочки со складами, полными товаров, и кабачками, полными посетителей.

Но господин Егер хотел посетить не Джурджево, а Рущук, чтобы провести там весь следующий день.

Итак, утром, попрощавшись с Ильей Крушем, который занялся своими обычными делами, он ступил на болгарскую землю. Но, прежде чем удалиться, обернулся и сказал компаньону:

— Думаю, вы не откажетесь поужинать со мной?

— Охотно, господин Егер.

— Тогда в пять часов на главной площади…

— В пять часов.

Рущук — город с тридцатью тысячами жителей на правом берегу Дуная. Он относится к провинции Силистра[118], и, следовательно, к европейской части Турции. Это резиденция греческого епископа. Он плохо построен, дурно содержится, телеги, запряженные волами, с трудом пробираются по узким улицам. Большая часть домов выстроена из глины. Здесь много кофеен, торговых складов, базаров, где продаются ткани, шерсть, фрукты, трубки, табак и разного рода снадобья. Над городом возвышается крепость, там и сям виднеются заостренные минареты синагог и мечетей. Единственное здание, достойное тут внимания туриста, — дворец губернатора.

Вероятно, память быстро возвратилась к господину Егеру, так как он, не колеблясь, нашел дорогу к почте. Там он получил письмо из Галаца, с которым немедленно ознакомился.

— Да, — сказал сам себе господин Егер, — пора!

Он спрятал письмо в карман, с час погулял по городу и затем пообедал в той же гостинице, в которой собирался поужинать со своим компаньоном.

Около часу дня он снова пошел гулять по торговому кварталу, где толпились продавцы, покупатели, грузчики. Несколько торговых судов, парусных и паровых, стоявших на якоре или у набережной, занимались погрузкой или разгрузкой товаров.

Здесь около трех часов дня к господину Егеру подошел человек, несомненно болгарин, если судить по костюму и довольно ярко выраженному национальному типу.

Они были явно знакомы, так как не казались удивленными встречей в этом городе, почти на краю Восточной Европы. Господин Егер ознакомил своего собеседника с различными пассажами из полученного письма. Тот, казалось, согласился с услышанным, и, когда они разошлись, господин Егер вновь повторил те же слова:

— Да! Пора!

В пять часов Илья Круш, о чьем пребывании в городе никто не знал, оказался на условленном месте, и господин Егер проводил его в гостиницу. В меню была икра, квашеная капуста, цыпленок со сладким перцем и, разумеется, венгерское вино. Илья Круш отдал должное всем блюдам, а господин Егер, несмотря на свою озабоченность, не отставал от него.

В девять часов они вместе вернулись на лодку, а на следующее утро довольно быстро поплыли вдоль болгарского берега.

В этих местах уже чувствовалось приближение Черного моря. Если бы Дунай шел прямо на восток, он смешался бы с солеными водами уже через сорок лье от Рущука. Но, следуя по сорок четвертой параллели вплоть до городка Чернаводэ, река вдруг резко поворачивает на север и течет далее вдоль молдавской границы. Только в Галаце она вновь заворачивает на восток и сохраняет это направление до самого устья.

На этом участке реки плавание довольно затруднительно, даже опасно, по крайней мере для барж. Тем не менее три из них, вышедшие из Вены одновременно с плоскодонкой, собирались, по-видимому, остановиться в Силистре, самом главном порту на молдавской границе. Они следовали вдоль болгарского берега, стараясь держаться как можно ближе к нему, чтобы быстро найти там убежище в случае ненастья.

Погода явно портилась. Большие косматые тучи, тянувшие за собой по воде огромные клочья тумана, надвигались с востока, напитываясь влагой близкого моря.

Илья Круш с тревогой поглядывал на небо. Он не боялся за свое хрупкое суденышко, поскольку знал, что всегда успеет пристать к берегу. Но плавание может затянуться и, кто знает, не понадобится ли больше времени на последние шестьсот километров, чем на две тысячи, преодоленные от Зигмарингена!

Однако в тот день, 9 июля, остановка не потребовалась, он причалил лишь тогда, когда вечернее солнце скрылось за горизонтом.

Ночь прошла без осложнений. Ветер ослабел на несколько часов, но дождь продолжал лить как из ведра. Пришлось несколько раз вычерпывать воду, скапливавшуюся на дне лодки. Но затем ветер задул с прежней силой, и на рассвете стало ясно, что погода не изменится к лучшему.

Илья Круш был вынужден отказаться от утренней рыбалки, волнение на реке было столь сильным, что он не мог как следует держать удочку.

В тот момент, когда плоскодонка снялась с якоря, три баржи были уже в пути и направлялись к противоположному берегу, где, без сомнения, плыть было легче, поскольку ветер сменился на северо-восточный.

Господин Егер, заметив их движение, попросил пересечь реку и проследовать за тремя баржами.

— Это самое разумное, что можно сделать, — с готовностью ответил Илья Круш и через час уже плыл вдоль валашского берега.

День выдался тяжелым как для барж, так и для нашего рыболова. Тем не менее около пяти часов пополудни они были уже напротив болгарского города Силистра. Этот главный город санджака, включающего всю восточную Болгарию и крепости Нижнего Дуная[119], — один из трех турецких плацдармов. В западной части города находится цитадель, окруженная очень высокой стеной. В Силистре проживают две тысячи душ. Здесь развита торговля шерстью, деревом, скотом, все это направляется в Валахию, а взамен оттуда поступают соль и пенька. Улочки здесь кривые и узкие, дома приземистые, никаких памятников архитектуры. Понятно, почему господин Егер не выразил желания посетить город. Впрочем, для этого пришлось бы вновь пересекать реку, поскольку Силистра, так же как и Рущук, находится на правом берегу. Господин Егер довольствовался тем, что прошелся взад-вперед вдоль берега мимо барж, бросивших неподалеку свои якоря.

На следующее утро в обычное время лодка отчалила. Однако стоит отметить, что две из трех барж направились в сторону Силистры, где они, несомненно, должны были разгрузиться.

Только одна, последняя, баржа, та, чей лоцман не раз доказывал свое профессиональное мастерство, продолжала плыть вниз по течению, несмотря на явное ухудшение погоды.

Плоскодонка пустилась в путь, держась как можно ближе к правому берегу.

Отметим лишь одно событие, а именно: утром к барже подошла лодка, отплывшая от маленькой болгарской деревушки. С лодки на баржу пересел один человек.

После полудня погода совсем испортилась: ветер стал таким сильным, а волны такими высокими, что Илья Круш решил прервать плавание.

— А что же будет делать баржа? — спросил господин Егер.

— Скорее всего то же, что и мы, — ответил Илья Круш. — Думаю, ее лоцман слишком опытен, чтобы продолжать путь в этих условиях. При таких волнах баржа может затонуть.

Илья Круш был прав, и, когда лодка уже стояла в маленькой бухточке под защитой мыса, баржа приблизилась к берегу, чтобы переждать в укрытии вплоть до того момента, когда затишье позволит ей плыть дальше.

Когда баржа отдала якорь, Илья Круш удивился и сказал господину Егеру:

— Лоцману стоило бы стать на якорь ближе к суше… Он не меньше чем в двадцати саженях от берега, это не очень надежно… Если он не сумеет закрепиться или якорь не удержит. Правда, здесь неглубоко, но, в конце концов, даже при полной загрузке осадка не должна быть больше трех-четырех футов. Он мог бы подойти ближе.

Однако лоцман и не подумал изменить место стоянки. Господин Егер разглядел, что человек, прибывший на баржу утром, и матросы на носу внимательно изучали обстановку. Но в итоге баржа осталась на месте.

Быстро спустилась ночь, темная, дождливая, безлунная. До восьми часов господин Егер прохаживался по берегу, несмотря на яростные порывы ветра. Но вскоре дождь пошел с удвоенной силой, и наблюдателю пришлось присоединиться к своему компаньону.

В половине девятого оба они уже вытянулись в рубке, тщательно укрывшись, но уснуть не могли, настолько бешеным стал шторм. А около двух часов ночи сквозь завывание бури послышались отчаянные крики.

Около восьми часов утра после ужасной ночи баржа, стоявшая близ правого берега, подняла якорь и пустилась в путь. На ее корме мужчина с помощью двух матросов держал в руках длинный рычаг руля. На носу еще три человека, и в том числе тот, что сел на баржу накануне, наблюдали за рекой.

Волнение ослабло, ветер, дувший с запада, начинал утихать. На небе, в стороне моря, виднелось несколько голубых просветов. Иногда их пронзали яркие лучи солнца.

С того места, где предыдущим вечером Илья Круш спрятался от бури, можно было разглядеть валашский берег и высившиеся на заднем плане горы.

Одинокая баржа продолжала свой путь по Дунаю. Еще до наступления вечера она должна была достигнуть поворота, после которого река течет на север, — это неподалеку от городка Чернаводэ, который соединяется небольшой железнодорожной веткой с черноморским портом Кюстендже[120].

А где же плоскодонка? Неужели ночью яростная волна настигла ее и разбила о берег?.. Неужели Илья Круш и господин Егер погибли почти в самом конце путешествия?..

Так или иначе, но лодки не было ни вблизи болгарского берега, ни вблизи валашского. Однако если Илья Круш и его компаньон сумели избежать гибели, то напрасно было бы искать того и другого на песчаном берегу или в деревне, около которой лодка стояла до самого утра.

Вот что произошло, к большому удивлению и к большой досаде лауреата «Дунайской удочки». Его втянули в приключение, развязка которого могла оказаться губительной.

Буря, остановившая судоходство на реке, продолжалась всю ночь. Поставив второй якорь, который удерживал лодку у берега, Илья Круш и господин Егер спрятались от проливного дождя в рубке. Но ветер так бросал плоскодонку из стороны в сторону, что им практически не удавалось уснуть.

Итак, было около часу ночи, когда раздались крики отчаяния — то ли с берега, то ли с баржи, стоявшей на якоре ниже по течению. Оба путешественника, выбравшись из-под крыши, в глубокой темноте пытались разглядеть, что происходит.

Нет, крики раздавались не с берега и не из деревни. Они шли с баржи. Сигнальные огни загорались то сбоку, то на корме, то на носу, на секунды выхватывая из темноты картины суматохи и переполоха на борту.

До ушей Ильи Круша и господина Егера доносились обрывки фраз:

— Сюда! Сюда!

— Он упал здесь!

— На воду, шлюпку на воду!

По звукам Илья Круш догадался, что на барже спешно отвязывают шлюпку.

— Должно быть, кого-то смыло волной! — догадался он.

Если это было так, то хозяин сделал все возможное, чтобы спасти несчастного. В самом деле, рискуя перевернуться, шлюпка уже плыла вниз, так как человека могло унести только по течению.

Что до Ильи Круша, то он ничем не мог помочь бедняге — выйти на середину реки означало добровольно отдать себя на растерзание бушующим волнам.

Оба ждали. Сигнальные огни по-прежнему качались на верхней палубе баржи. Через полчаса вновь показался свет фонаря, освещавшего путь шлюпке. Она с помощью весел возвращалась на баржу, и похоже было, что попытка спасения не удалась, так как послышался крик одного из матросов:

— Он пропал! Его нигде нет!

— Разве можно было его спасти? — с сомнением промолвил Илья Круш.

— Течение быстро вынесло его на середину реки, — предположил господин Егер.

— Да, именно отсюда оно направляется к левому берегу.

В общем, казалось, что все закончилось. Шлюпка, не без труда подойдя к барже, была поднята на борт. Затем огни погасли, и все погрузилось если не в тишину, то в темноту.

Илья Круш и его компаньон вернулись в рубку, где тщетно пытались поспать хотя бы несколько часов.

С первыми лучами солнца буря почти утихла, и Илья Круш услышал, как его зовут снаружи.

Он вышел, господин Егер последовал за ним.

Шлюпка с командой из шести человек на борту стояла бок о бок с плоскодонкой.

Один из мужчин, лет сорока, среднего роста, который, казалось, командовал остальными, поднялся на ноги. У него были жесткие черты лица, живые глаза под нахмуренными бровями, лицо грубое, но энергичное, ломкий голос. Широкие плечи свидетельствовали о недюжинной силе.

Обратившись к Илье Крушу, он не спросил, а уверенно сказал:

— Вы Илья Круш…

— Да, — ответил тот, несколько сбитый с толку и обращением, и тоном, которым оно было произнесено.

Мужчина продолжил все так же утвердительно:

— Вы рыболов, победивший в Зигмарингене.

— Да.

— Бывший дунайский лоцман.

— Да, но в свою очередь могу я спросить, кто вы?

Во время этого диалога господин Егер держался крайне незаметно и крайне внимательно рассматривал незнакомца.

— Я хозяин баржи, которая стоит на якоре неподалеку… Этой ночью случилось несчастье: нашего лоцмана смыло волной, он упал в воду, и спасти его не удалось. Поскольку вы лоцман, я прошу вас заменить его.

Илья Круш был настолько не готов к такому предложению, что в первый момент не знал, что сказать. Наконец он бросил взгляд на господина Егера, как будто прося его совета, и поинтересовался:

— Я нужен только, чтобы провести вас до ближайшего болгарского или валашского порта, куда баржа прибудет через несколько часов?

— Нет… Я не смогу там раздобыть лоцмана, а мне он необходим, — хозяин говорил все более и более требовательным тоном, — необходим любой ценой…

— До Галаца или до Измаила?

— До Черного моря.

— По какому гирлу?

— По Килийскому.

Господин Егер, скрестив руки на груди, ждал, что ответит его компаньон.

— Итак? — сказал хозяин.

— Это невозможно, — ответил Илья Круш.

— Я же сказал, любой ценой! Вас устроит сумма в две или три сотни флоринов?..

— Нет, — повторил Илья Круш. — Я начал путешествие, которое не могу прервать…

— Четыреста флоринов, — не унимался хозяин. — Вы заработаете их за какую-то неделю…

— Я отказываюсь, — не отступал Илья Круш. — У меня есть компаньон, которого я не могу бросить одного в лодке…

— Ваш компаньон сядет вместе с вами на баржу. — Голос хозяина дрожал от ярости. — Что до вашей плоскодонки, то мы возьмем ее на буксир. Ваше последнее слово?

— Нет.

В самом деле, Илью Круша никак не устраивало отказаться от своих планов и закончить плавание по Дунаю на этой барже. Если бы речь шла о том, чтобы управлять ею часа два-три, то он с удовольствием оказал бы такую услугу. Но восемь-десять дней, до самого устья Дуная… нет, невозможно. И ему казалось, господин Егер согласится с ним полностью.

Все решилось очень быстро. По знаку хозяина его подручные заставили Илью Круша и господина Егера перейти на шлюпку, сняли плоскодонку с якорей, взяли ее на буксир, и несколько минут спустя она была уже рядом с баржей, где ее тут же подняли на борт.

Напрасно рыболов протестовал. Всякое сопротивление было невозможным — пятнадцать против двоих. И, если бы Илья Круш не подчинился, его отправили бы в трюм и держали бы там, пока он не согласится.

При этом господин Егер вел себя совершенно невозмутимо и, казалось, всем своим видом подсказывал компаньону не упрямиться, а делать то, что велят.

Илье Крушу пришлось подняться на верхнюю палубу, там его проводили к штурвалу, рядом с которым стояли два матроса.

Хозяин тут же сказал:

— Лучше бы вы согласились на мое предложение, оно было выгодным… Вы вынудили меня применить силу… Тем хуже для вас… А теперь вперед! В нужном направлении! И никаких ошибок по дороге! Слышите, иначе…

Хозяин не договорил, он закончил фразу жестом, смысл которого был столь же прост, сколь и грозен.

Илья Круш смирился со своей участью и лишь спросил:

— Какова осадка судна?

— Семь футов, — ответил хозяин.

Через четверть часа якорь был водворен на место, новый лоцман занял место у штурвала, а баржа быстро поплыла по течению.

Что до господина Егера, то никто им не занимался. Он то свободно перемещался по барже, то стоял на палубе, разглядывая болгарский берег, от которого судно почти не отклонялось, то сидел на запасной мачте, погрузившись в собственные мысли. Он не стремился поговорить с компаньоном, хотя никто ему этого не запрещал.

Во время еды их посадили вместе, в сторонке, а когда наступила ночь и баржа встала около берега, проводили в кормовую каюту и заперли на ключ.

Где вы, такие безмятежные, такие счастливые дни этого необыкновенного плавания, когда лодка останавливалась у набережных городов, когда Илья Круш предавался прелестям рыбалки и продавал свой улов в местах стоянок!

Так прошли дни 12, 13, 14 и 15 июля, никаких изменений в ситуации не произошло. Лоцман поневоле, стоя у штурвала, управлял баржей, управлял отлично, как человек, прекрасно знающий свое ремесло. Было очевидно, что хозяин, похитив его, отлично знал, с кем имеет дело. Плоскодонку, которая шла вниз по реке вместе с баржей, его люди заметили много недель назад. Как и большинство лодочников, они знали, что в ней плывет тот самый знаменитый Илья Круш. Затем, когда личность и невиновность лауреата «Дунайской удочки» были установлены на процессе в Пеште, стало известно, что прежде он плавал лоцманом на Дунае. Вот почему, оказавшись в затруднительном положении после потери лоцмана, хозяин решил во что бы то ни стало заполучить Илью Круша.

Конечно, всякий, кто с помощью силы ограничивает свободу себе подобного, ни при каких обстоятельствах не заслуживает прощения. Но хозяин баржи не походил на тех людей, кто ищет оправдания своим поступкам.

Здесь стоит признаться, что господин Егер, не открываясь своему компаньону, имел кое-какие подозрения относительно этой баржи. Будучи в курсе дела о контрабанде — а кто в Австрии, Венгрии и турецких провинциях не слышал о нем? — он вбил себе в голову, что баржа перевозит запрещенный груз и Лацко находится на ее борту. Возможно, это тот самый человек, который сел на нее несколько дней назад. Да! Это тот самый Лацко, которого преследует Международная комиссия и которого до сих пор не удалось захватить самому Карлу Драгошу!

Как бы там ни было, но господин Егер предпочел держать все в строжайшей тайне, даже от Ильи Круша. Если возникнет необходимость предупредить его, он сделает это… А до поры, пока длится плавание, надо просто наблюдать и думать, думать и наблюдать.

Добродушного Илью Круша никак нельзя было отнести к людям подозрительным. Однако во время отдыха 15 июля, в разговоре с господином Егером, убедившись, что никто не может его услышать, он сказал:

— Заметили, господин Егер, какого рода груз везет эта баржа?

— Конечно, бревна, доски, брус…

— Знаю, господин Егер, но еще я знаю, что это не слишком тяжелый груз…

— Разумеется, но к чему вы клоните?

— К тому, что непонятно, откуда у баржи такая большая осадка…

Господин Егер молча смотрел на компаньона, а тот продолжал:

— Когда я спросил хозяина, какова осадка судна, он ответил: «Шесть-семь футов». Так вот это кажется мне необъяснимым…

— Необъяснимым… почему?

— Даже если бы она была загружена камнем, металлическими чушками, то все равно не была бы столь тяжелой…

— В конце концов, какое вам до этого дело, господин Круш? — промолвил господин Егер после некоторого размышления. — Что им надо? Довести баржу до места назначения?.. Так отведите ее, а после возьмите деньги за работу.

— Никогда! — вскричал Илья Круш. — Господин Егер, меня принуждают силой! Когда мы приедем, я этого так не оставлю… призову их к ответу!

— Конечно, господин Круш! Человек, достойный звания рыболова, не допустит, чтобы с ним обращались подобным образом!

Была еще одна деталь, на которую Илья Круш счел необходимым обратить внимание господина Егера.

— Как видите, — сказал он, — теперь я не могу удить рыбу… А раз нет рыбы, то нет и выручки. В этих условиях ваши пятьсот флоринов — сумма слишком рискованная, я отказываюсь от них и, как только это проклятое плавание закончится, верну вам то, что вы мне дали…

— Решительно, господин Круш, — улыбнулся господин Егер, — вы самый честный человек на свете! Но не беспокойтесь, кто знает, может, все закончится не так плохо, как вы думаете!

И господин Егер пожал руку господину Крушу с такой сердечностью, что тот расчувствовался до глубины души.

Суда в низовьях Дуная, как пароходы, так и парусники, встречались очень редко. Но, даже когда это происходило, хозяин требовал отойти в сторону на большое расстояние, чтобы ни с кем не «травить», как называют на морском жаргоне разговоры.

Что касается городов и деревень, то здесь принимались те же предосторожности: баржа никогда не останавливалась у набережных. Она всегда вставала на якорь в нескольких сотнях туазов ниже и ни разу не причаливала к берегу или к месту впадения в Дунай притоков вроде Яломицы, Бузеба[121] и других. Поэтому у господина Егера и Ильи Круша не было возможности вступить с кем-то в контакт или бежать под покровом ночи. Когда после полудня 16 июля они достигли Брэилы, города на левом берегу, где ширина реки весьма значительна, с баржи невозможно было различить даже домов на фоне высоких западных гор.

Когда вечером бросили якорь, Илья Круш, перед тем как отправиться в каюту, заметил, глубоко вздохнув:

— Видите ли, господин Егер, я мог бы провернуть хорошенькое дельце в Брэиле… Там всегда отлично продается рыба… Но с этим кораблем, который, словно чумной, шарахается и от болгарских, и от валашских берегов, ничего не выйдет!

— Будьте философом, господин Круш, — вот все, что произнес в ответ его компаньон.

А кому же еще быть философом, как не рыболову?

Заметим, что между компаньонами и экипажем баржи не установилось никаких отношений. Никто из матросов — сильных, но скорее всего грубых — ни разу не заговорил с ними. Большинство в команде были происхождения венгерского или валашского, как хозяин. Только он обращался к Илье Крушу с различными приказаниями. Больше никто не обмолвился с новым лоцманом ни словом.

Что до господина Егера, то его, казалось, вообще не замечали. Правда, и он, со своей стороны, старался держаться как можно незаметнее. Когда порой хозяин смотрел на него, он отводил глаза и изображал полнейшее равнодушие.

В результате плавание прошло без каких-либо происшествий. На смену яростной буре, случившейся в ночь с 11-го на 12-е, пришла ясная погода со слабым ветром. В эти июльские дни температура воздуха бывает очень высокой. Солнце палило нещадно, и лишь иногда набежавшие облака усмиряли его жар. После полудня, как правило, чувствовался морской бриз, который стихал только к вечеру. Но ночи были жаркими, и часто матросы ложились прямо на палубе, чтобы лучше спать.

Илья Круш и его компаньон были лишены этой приятной возможности, и после вечерней остановки возвращались в свою каюту на корме.

Во второй половине дня, 17 июля, баржа прошла мимо Галаца, румынского города в семи-восьми лье ниже Брэилы. Река здесь делает поворот под прямым углом, чтобы последний раз устремиться на запад. В Галаце проживает не менее восьмидесяти тысяч жителей, среди них много греков. Тут находится резиденция Европейской компании по навигации в устье Дуная. Свободный порт в месте впадения Прута[122], откуда экспортируется пшеница, кукуруза, рожь, ячмень, овес, лен, кожа, жиры. Ежегодный оборот достигает пятидесяти — шестидесяти миллионов франков. Связь с Константинополем обеспечивает Ллойд[123]; Галац состоит из двух городов: старого, с деревянными мостовыми и кривыми улочками, и нового, амфитеатром раскинувшегося на прибрежных холмах.

Баржа не остановилась у Галаца. Она прошла мимо на расстоянии доброй четверти лье, а затем бросила якорь у противоположного, правого, берега.

Ночь прошла спокойно. Утром, собираясь покинуть каюту, чтобы встать на пост у штурвала, Илья Круш обнаружил, что, пока он спал, господин Егер уже вышел. Илья Круш попытался найти его на палубе, но нигде не увидел и позвал…

Господина Егера не было на борту баржи. Он исчез ночью. Да так, что никто ничего не заметил.

Стал ли господин Егер жертвой несчастного случая? Или сам, по собственной воле, сбежал с баржи? Непонятно было, как он смог выйти ночью из запертой каюты, хотя несколько человек охраняли ее до утра.

Хозяин позвал Илью Круша, грубо допросил его, но не смог ничего добиться. Лоцман не слышал, как господин Егер встал, и не видел, как он покидал каюту. Исчезновением своего компаньона он так же поражен, как и хозяин. Должно быть, господин Егер упал в воду и утонул, хотя баржа находилась всего в полукабельтове[124] от берега. Что до добровольного бегства, то зачем оно ему? Тем более что он не предупредил Илью Круша.

Обыскали все уголки баржи… Но господина Егера так и не обнаружили.

Тогда хозяин снова подошел к рыболову.

— Кто этот Егер? — Его голос дрожал от бешенства.

Илья Круш, смутившись, сказал только следующее:

— Господин Егер — мой компаньон по путешествию, начиная с Ульма… Там он занял место в плоскодонке, чтобы пройти вниз по Дунаю до самого устья. За это он купил мой улов и заплатил пятьсот флоринов… Больше я ничего не знаю…

— Он никогда не покидал вас?

— Один раз, в Вене, а через тридцать один день снова присоединился в Белграде.

— Кто он по национальности?

— Конечно венгр, как и я.

Вот и все, что смог вытянуть хозяин из своего лоцмана, который снова встал к штурвалу.

Подняв якорь, баржа пустилась в путь, и, поскольку дул северозападный ветер, поставили парус, что прибавило два-три узла[125] к скорости течения. Так как расстояние от Галаца до Черного моря около ста тридцати километров, то дня через два-три можно было достичь Килийского гирла.

Бедный Круш исправно выполнял свои лоцманские обязанности. Но какие мрачные мысли терзали его! Нет! Он не мог согласиться с тем, что исчезновение его компаньона было добровольным! Если господин Егер намеревался бежать любой ценой, разве он стал бы скрытничать? Нет, увы! Он стал жертвой несчастного случая… Может, из-за жуткой жары, которая мучила его в каюте, он каким-то образом открыл дверь и в темноте оступился и упал в воду?.. Его унесло, наверное, очень быстро, криков никто не слышал!

Не прошло и двух дней, как 20 июля, после полудня, баржа прошла Измаил. Ситуация за это время не претерпела никаких изменений.

Измаил — порт молдавской Бессарабии, на левом берегу Дуная. Это довольно крупный город, в нем насчитывается сорок две тысячи жителей. Сюда стекаются продукты со всей Молдавии. Находится он под контролем России. Это почти военный порт, по крайней мере место стоянки части дунайской флотилии. Именно чуть выше Измаила река разделяется на множество рукавов.

Когда баржа достигла Измаила, Илья Круш получил приказ держаться ближе к правому берегу. Несомненно, хозяин хотел избежать таможенного досмотра. Ему это удалось, баржа прошла на большом расстоянии от левого берега. Вечером, как и прежде, она стала на якорь в одном лье ниже города.

Ночью Илья Круш не мог выйти из каюты и подышать свежим воздухом. После исчезновения господина Егера его охрана стала более строгой — лоцману ни при каких условиях нельзя было дать ускользнуть… Единственным желанием рыбака было дойти до места назначения и немедленно сойти на берег.

Однако вскоре произошло событие, о котором стоит рассказать подробней.

Около часу ночи наш герой услышал разговор у двери, ведущей в кормовой отсек. Два матроса, возможно те, что охраняли его, толковали о том, что скоро баржа выйдет в Черное море. Один из них сказал:

— Там нас будет ждать пароход…

— Конечно, — подтвердил второй. — Его вовремя предупредили, а таможне и в голову не придет искать его перед Килийским гирлом…

— Да, — продолжил первый, — а там часа за два перегрузим наш товар.

Итак, за устьем реки баржу поджидал пароход… За два часа они перегрузят товар? Значит, речь не идет о бревнах, досках и брусе, которые загромождали палубу и трюм и чья разгрузка требует не меньше двух дней.

И тут Илья Круш услышал имя, названное одним из матросов. Имя хозяина баржи. Лацко!

Какое откровение! Хозяин баржи — главарь контрабандистов! И контрабандный товар, должно быть, спрятан под двойным дном! Да! Никаких сомнений, двойное дно, о существовании которого никто даже не подозревает! Именно поэтому баржа имеет такую большую осадку, гораздо большую, чем обычно имеют суда с таким тоннажем и такими габаритами!

Илья Круш бросился на свою койку. Он не сомкнул глаз. Все думал, что же ему делать? Ему, честному лоцману. Если он откажется выполнять свои обязанности, контрабандисты сумеют заставить его, хотя бы с помощью пистолета!

Илья Круш решил действовать в соответствии с обстоятельствами. И, когда наступил день, как ни в чем не бывало, даже не взглянув на грозного главаря преступной банды, занял место у штурвала.

Ничего нового в тот день не произошло, и с помощью паруса барже удалось пройти около двенадцати лье.

В дельте Дунай разделяется на множество протоков, два главных омывают остров Лети — треугольник, чья вершина находится в точке разъединения двух дунайских рукавов. Тот рукав, что проходит южнее острова, полноводнее, и, как правило, корабли проходят по нему, чтобы достичь Черного моря.

Рукав, который омывает остров с севера, посещается реже, он носит название Килийского гирла по имени небольшого города-крепости, стоящего на его левом берегу.

По этому рукаву и должна была пройти баржа, чтобы дойти до места назначения. Утром следующего дня она, повинуясь быстрому течению, шла вдоль правого берега, чтобы пройти как можно дальше от крепости.

Илья Круш понимал теперь, почему хозяин всегда обходил прибрежные города.

Двое матросов безотлучно находились рядом с лоцманом, чтобы помогать ему в маневрировании. Баржа не только отдавалась воле течения, но и, высоко подняв парус, использовала западный бриз. К пяти часам она должна была достичь моря.

Лацко, обеспокоенный исчезновением господина Егера, нервно вышагивал взад и вперед по палубе. Порой он выходил на нос и вглядывался в горизонт.

Наконец матрос, сидевший у флагштока, закричал:

— Черное море!

И в самом деле, через расширяющееся Килийское гирло показалась линия горизонта, образованная водой и небом.

Илья Круш уже видел ее. Через час настанет конец его путешествию, и — увы! — совсем не в тех обстоятельствах, на которые он рассчитывал!

Но еще он увидел корабль под парами, который шел в открытом море на траверзе острова Лети.

То не был военный корабль под турецким или русским флагом, нет, то было торговое судно, ничем не выдававшее своей национальной принадлежности.

«Они ждут этого прохвоста-контрабандиста, а он ждет их», — подумал Илья Круш.

И не ошибался. Пароход подал сигнал, на его фок-мачте показался огонь. Баржа ответила, троекратно приспустив флаг.

Пароход немедленно изменил курс и направился к барже.

— Ну вот, — прошептал Илья Круш, — настало время выполнить свой долг.

И он слегка повернул штурвал влево, чтобы несколько отклониться на северо-восток.

Ни Лацко, ни его товарищи не заметили ничего подозрительного в этом маневре. Впрочем, им не оставалось ничего другого, как положиться на лоцмана, который уже десять дней умело управлял их судном.

Тем временем пароход приближался к гирлу, через полчаса он будет уже борт о борт с баржей под укрытием острова Лети, на спокойной воде, где можно перегрузить товар.

Внезапно раздался ужасающий скрежет. Баржа сотряслась до самого днища. Мачта переломилась в основании, парус рухнул, накрыв широкими складками матросов, стоявших на носу.

Судно врезалось в песчаный бар[126], который пересекал в этом месте Килийское гирло. Илья Круш прекрасно знал о нем.

Какая разразилась брань, и с какой яростью Лацко набросился на лоцмана!

Этот человек, такой простой и такой отважный, ни секунды не сомневался в том, какая участь его ждет: он жертвовал своей жизнью.

Лацко не потребовал объяснений, страшным ударом он повалил Илью на палубу.

Контрабандистам следовало действовать как можно быстрее: еще не все было потеряно. Баржа только села на мель. Днище не пробито, вода внутрь не поступает, и, когда пароход подойдет, можно будет перенести груз, остававшийся в целости и сохранности.

Но каково было разочарование Лацко и его людей! Вместо того чтобы подойти к барже и помочь ей выпутаться из беды, пароход развернулся и на всех парах устремился в открытое море.

Через четверть часа баржа была захвачена экипажем сторожевого таможенного корабля. Пароход заметил его, когда вышел из-за мыса острова Лети. Понимая, что игра проиграна, и не имея никакой возможности принять на борт Лацко и его людей, он поспешно устремился на восток.

Один из тех, кто находился на борту сторожевика, опережая других, бросился на палубу баржи и, пока тридцать таможенников захватывали яростно сопротивлявшегося Лацко и его сообщников, побежал к корме, где без сознания лежал Илья Круш. Он приподнял его, положил голову бедняги себе на колени и привел в чувство. Когда лоцман открыл глаза, он вскричал:

— Как, господин Егер?!

— Не господин Егер, мой милый Круш, а Карл Драгош, шеф полиции Международной комиссии!

И в самом деле, это был он. Чтобы выследить контрабандистов и получить возможность наблюдать за рекой, не вызывая подозрений, он решил пуститься в плавание вместе с Ильей Крушем, и нетрудно догадаться, почему он уделял такое внимание всем кораблям, которые спускались вниз по Дунаю. На берегу агенты вводили шефа полиции в курс всего происходящего. Именно так в Вене его предупредили, что банда Лацко переправляет товар у предгорий Малых Карпат, и он командовал отрядом в той неудавшейся стычке. Затем господин Егер, точнее Карл Драгош, вновь присоединился к Илье Крушу, чтобы продолжить путешествие. Мы знаем, как зародились его подозрения относительно баржи Лацко. Подозрения эти подтвердились и наблюдениями Ильи Круша. Тогда в ночь с 17 на 18 июля Драгош, не колеблясь, бежал с баржи, даже не предупредив компаньона. Ловко открыв старый замок, он вышел из каюты, проскользнул на корму и, рискуя утонуть, бросился в воду. Дерзкий план удался, шеф полиции смог доплыть до берега. Его приютили в одной маленькой деревушке, где он просушил одежду, а на рассвете отправился в путь. Затем он пересек реку и через двенадцать часов примчался в Килию. Там, представившись, он получил в свое распоряжение сторожевой корабль, который, к счастью, находился в порту. Но, если бы баржа не села на мель при выходе в море, возможно, Карл Драгош прибыл бы слишком поздно и не успел бы захватить товар, и, несомненно, Лацко вместе со своими людьми, перейдя на борт парохода, избежал бы приговора, который его ожидал.

Карл Драгош рассказал все Илье Крушу и добавил:

— Во всяком случае, то, что баржа так кстати села на мель, — это потрясающая удача…

— Которой мы помогли, чем могли! — скромно заметил Илья Круш.

И господин Егер-Драгош, расцеловав его в обе щеки, воскликнул:

— Ах! Какой человек! Нет! Какой человек!

Развязка этой истории очевидна: каторга для Лацко и его сообщников, конфискация товаров, которые были извлечены из второго трюма баржи, большой успех Карла Драгоша, чьи заслуги были оценены по достоинству, и, наконец, премия в две тысячи флоринов, выданная Илье Крушу, которая вместе с премией лауреата «Дунайской удочки» составила кругленькую сумму, не говоря уже о славе, которая покрыла его имя еще больше, чем раньше. Впрочем, это ничуть не изменило его жизнь, столь же счастливую, сколь и скромную. Он по-прежнему проживает в своем доме в Раце, где его навещает верный друг Карл Драгош. Окруженный уважением сограждан, он посвящает свой досуг рыбной ловле в водах Тисы.

И после всего сказанного кто осмелится смеяться над этим мудрым человеком и осмотрительным философом, каким во все времена и во всех краях является настоящий рыболов?

Рак — то же, что арак, алкогольный налиток, изготавливается кроме риса и из сахарного тростника.

Тафия — тростниковая водка с пенкой и с большим количеством сахарного сиропа.

Ратафия — ликер из водки, сахара, ароматических веществ и фруктовых соков (в данном случае — черносмородинового).

Кюрасао — ликер из водки, сахара и коры горьких апельсинов (бигарад), растущих на тропическом острове Кюрасао у побережья Южной Америки.

Речь идет о знаменитой водке «Гольдвассер» («Золотой воде»), при изготовлении которой использовались тонкие золотые пластинки; считалось, что водка, настаиваясь на золоте, приобретает целебные качества.

Эликсир Гаруса — напиток, составленный в 1755 году аптекарем Гарусом, который в легкое алкогольное питье добавлял корицу и шафран; напиток использовался как тонизирующее средство.

«Киршвассер» («Вишневая вода», нем.) — крепкая швейцарская водка, при изготовлении которой употребляется настой из молотых вишневых косточек.

Ошибка или шутка: зеленым Эрином называют Ирландию, а не Шотландию.

Умбра (Umbra krameri) — рыба из семейства евдошковых, красно-бурой окраски, с темными пятнами на голове и на боках; подвид, обитающий в бассейнах Дуная и Днестра, достигает длины 12 см и веса 27 г; русское и украинское население этих мест называет рыбу «евдошкой» или «авдошкой».

Семейство камбаловых объединяет морских рыб. Многие виды, правда, заходят в пресные воды, но только в приустьевые участки рек. Вряд ли морская рыба могла зайти так далеко вверх по реке. Во всяком случае, если подобное и произошло, то речь может идти об отдельном экземпляре, а не о массовом явлении, и уж конечно черноморская камбала, или калкан, не могла стать объектом лова в верховьях Дуная.

Игрища, проводившиеся в июньские иды (то есть в середине этого месяца) рыбаками с Тибра.

Длина Дуная, по современным источникам, определяется в 2850 км. Очевидно, автор имеет в виду общую протяженность обоих берегов реки.

Автор приурочил действие своей книги к самому началу 60-х годов XIX века, когда еще не существовало единого Румынского государства. Молдаванами он, следовательно, называет жителей княжества Молдова, валахами — княжества Валахия, составивших уже в конце XIX века единый румынский народ; бессарабами — современных молдаван; баденцы, вюртембержцы, баварцы — этнические группы немецкого народа.

Рац-Бече. — Название города выдумано автором. Напомним, что в романе «Тайна Вильгельма Шторица» городок на юге Венгрии (также придуманный Ж. Верном), в котором разворачивалось основное действие романа, назывался Рагз.

По современным определениям, приблизительные координаты истоков Дуная следующие: южный исток, Бреге, — 48°06′ с. ш., 8°14′ в. д.; северный исток, Бригах, — 48°24′ с. ш., 8°18′ в. д.

Шварцвальд — горный массив на юго-западе Германии; если говорить более точно, то Дунай зарождается в его отрогах.

Лье — старинная французская мера длины; в данном случае речь идет о так называемом километрическом лье, равном 4 км (географическое лье равняется 4,44 км).

Донау — немецкое название Дуная. Река Бреге начинается в нескольких километрах к с.-с.-з. от городка Фуртванген; Бригах берет начало примерно в 40 км к с.-с.-в., близ города Фройденштадта. Именно ко второму истоку относится указание о высотной отметке местности.

Бессарабия. — В 1812 году эта область стала частью Российской империи, однако после Крымской войны, по Парижскому миру 1856 года, ее юг был присоединен к румынскому княжеству Молдова и никакой автономии не имел. В 1878 году эта территория была возвращена России. Кстати, именно по приведенному перечню стран можно уточнить действие романа. Автор, как помнит читатель, не назвал конкретной даты. Между тем в январе 1862 года произошло политическое объединение Молдовы и Валахии в единое Румынское княжество. Следовательно, действие романа должно происходить в 1860 или 1861 году. Отметим также, что в это время Болгария была турецкой областью и никаких прав самоуправления не имела, а значит, как и Бессарабия, не могла участвовать в каких-либо международных комиссиях.

Если к немецким фамилиям автор сохраняет относительное почтение, то для персонажей других национальностей Верн придумывает совершенно неподходящие фамилии. Так, венгр, председатель «Дунайской удочки», носит чисто румынскую фамилию; другой венгр, член Международной комиссии, — немецкую. Тот же случай с венгром — главным героем романа. Фамилией Тича автор наделяет сначала болгарина, а теперь валаха (румына). Фамилию болгарского представителя заменяет уменьшительное имя (чаще всего — женское). Именем является и фамилия серба. Что же до фамилии бессарабца, то скорее всего это — искаженное Хочим, польское название турецкой крепости Хотин.

Господарь — титул правителей княжеств Молдова и Валахия в XIV–XIX веках.

Стефановичи. — Жюль Верн имеет в виду сербскую королевскую династию Неманичей, правившую страной в XII–XIV веках. Ее основал в 1159 году великий жупан Стефан Неманя, и многие сербские короли впоследствии носили имя Стефан.

Бранковичи — последняя династия средневековой Сербии, потомки воеводы Младена (сер. XIV в.) и его сына Бранко. Впрочем, многие сербские историки считают ее побочной ветвью Неманичей.

Церины. — Видимо, автор имеет в виду род Црноевичей, правивший в области Зета 40 лет после покорения остальной Сербии турецким султаном Мехмедом II (1459). Но Зета, расположенная между Скадарским озером и Адриатическим морем, является частью другого славянского государства на Балканах — Черногории.

Обреновичи — сербская княжеская (с 1882 г. — королевская) династия, правившая страной с перерывом (1842–1852) с 1815 по 1903 год.

Пешт — часть современного Будапешта, расположенная на левом берегу Дуная. В 1848–1873 годы был политической столицей Венгрии. В 1873 году произошло объединение городов Буда, Пешт и Обуда в единый город, получивший название Будапешт.

Гирло — рукав дунайской дельты; в настоящее время основными являются Килийское, Сулинское и Георгиевское гирла.

Московитский — российский, поскольку Россию в Западной Европе часто синонимично называли Московией.

Оттоманский — турецкий; официально турецкое многонациональное государство называлось Османской (или Оттоманской) империей.

В черновиках Верна сохранилась первоначальная фамилия героя — Дрогонофф, совершенно не похожая на венгерскую. Видимо, поэтому она была изменена. Французские издатели считают, что автор соотносит фамилию героя с речным драконом, побежденным св. Георгием (о чем упоминается в книге). Гораздо логичнее возвести ее к представителю одной из армейских «специальностей» — к драгуну.

Крейцер (нем. Kreuzer) — здесь: мелкая немецкая монета, шестидесятая часть гульдена (см. ниже).

Флорин — название золотой монеты, которую стали чеканить в XIII веке во Флорентийской республике. На аверсе этой монеты был изображен герб Флоренции — лилия, откуда и возникло название, которое с итальянского переводится как «цветок». Позднее подобные монеты стали чеканиться в ряде европейских государств, в том числе в Германии, Австрии, Венгрии. У немцев золотой флорин стал называться гульденам. В описываемое время в государствах южной Германии гульден равнялся 60 крейцерам (см. выше), а в Австрии (1857 г.) — 100 крейцерам.

Этот самостоятельный населенный пункт носит название Ной-Ульм (Новый Ульм).

Чичероне (итал.) — проводник.

Мюнстер (нем.) — старый готический собор. Жюль Верн употребляет это слово скорее в смысле «шпиля собора».

Это составляет 103 м, тогда как шпиль Страсбургского собора, бывшего до XIX века самым высоким в Европе, вздымается на 142 м. Однако впоследствии западная башня Ульмского собора была достроена до высоты 162 м.

Дюрюи Виктор (1811–1894) — французский историк и политический деятель; помогал Наполеону III писать «Жизнь Цезаря»; в благодарность за это французский монарх назначил его в 1863 году министром народного образования; на этом посту Дюрюи пробыл до 1869 года, успев провести несколько реформаторских декретов и основать ряд учебных заведений, в том числе Высшую практическую школу в Париже. Уйдя в отставку, занялся сочинением исторических трудов. Главная его работа — «История римлян» (1879–1885), за нее он удостоился избрания во Французскую академию (1884) — знак высшего отличия для литераторов Франции. Этот почетный литературный орган не следует путать с Парижской академией наук. Ж. Верн упоминает здесь путевые очерки Дюрюи о путешествии от Парижа до Бухареста, которые появились в 1860 году в журнале «Tour de Monde».

Сирлин (или Сюрлин) Старший Йорг (ок. 1425–1491) — немецкий скульптор, резчик по камню и дереву. Фонтан «Садок», о котором идет речь, сооружен в 1482 году.

Егер (нем.) — охотник.

Туаз — старинная французская мера длины, равная 1,949 м.

Гезандтенштрассе (нем.) — улица Послов.

Даже в наши дни Наб впадает в Дунай несколько выше Регенсбурга.

Донжон — главная башня средневекового замка.

Турн и Таксис — немецкий дворянский род, итальянский по происхождению; сначала его представители жили в Милане и Бергамо, потом перебрались в испанские Нидерланды и Германию; в 1624 году получили графское, а в 1686-м — княжеское достоинство; в XIX веке получили княжество Бухау (1803) и Кротошин (1819); главной резиденцией рода стал Регенсбург. В 1899 году глава рода получил право на герцогский титул Вёрт и Донауштауф (в Баварии).

«Дампфшифсхоф» (нем.) — «Пароходная гостиница».

Удивительно, но те же инициалы мы обнаруживаем у человека в маске (Уильяма Дж. Гиппербона) из романа «Завещание чудака», написанного Ж. Верном в 1897 году.

Никопол — болгарский город на Нижнем Дунае.

Имеется в виду афоризм Паскаля: «Реки — это движущиеся дороги…»

Прессбург — немецкое название Братиславы.

Асафетида — то же, что и камедесмола, затвердевший на воздухе сок корней ферулы вонючей.

Ромервальд — одна из частей горного массива Баварский Лес, тянущегося по левому берегу Рейна.

Сальваторберг (нем.) — гора Спасителя.

Парфенон — главный храм Афинского акрополя. Здесь речь идет о мемориале Валхалла, воздвигнутом по желанию баварского короля Людвига I в честь героев Германии. Автором проекта был знаменитый в то время немецкий архитектор Франц Карл Лео фон Кленце (1784–1846). Он решил мемориал в виде древнегреческого храма дорического ордера. Валхалла была построена в 1830–1842 годах. Фон Кленце был известен и работами в России. Он не раз приезжал в нашу страну. В 1839 году Николай I поручил фон Кленце проект нового здания Эрмитажа, которое и было построено по его чертежам.

Аттика — область в средней Греции, где расположены Афины.

Неточность: Изар впадает в Дунай справа.

Ретийские Альпы. — Еще одна неточность; упомянутая горная система располагается в Швейцарии и Западной Австрии, тогда как к Дунаю подходит справа горный хребет Иннфиртель.

Автор несколько неточен. Ильц течет с Шумавы, пограничного горного массива между Богемией (как в XIX в. часто называли Чехию иностранцы) и Германией, но с западных, баварских, склонов.

Батава-Кастра (также — Батавикум) — римский военный лагерь и поселение при нем на месте нынешнего Храмового холма Пассау. В этом лагере располагалась Девятая батавская когорта, давшая имя поселению.

Тритон — в греческой мифологии морское божество, сын бога морской стихии Посейдона и владычицы морей Амфитриты.

Наяды — в греческой мифологии нимфы рек, ручьев и озер.

Поэтический сборник Виктора Гюго, вышедший в 1829 году.

Строчка из стихотворения «Дунай во гневе».

Мария-Терезия (1717–1780) — австрийская императрица; была также монархом составных частей тогдашней Австрийской империи: венгерской (с 1740 г.) и богемской (с 1743 г.) королевой.

Морская сажень (фатом; брасс) — морская мера длины; английский фатом равен 183 см; французский брасс — 166 см.

Цепь Норийских Альп удалена от Дуная более чем на 150 км и в значительной степени закрыта более близкими горными хребтами, и прежде всего — Низким Тауэрном.

Моравия — восточная часть современной Чехии.

Гран — австрийское название венгерского города Эстергома, образованное от впадающей здесь слева в Дунай реки Грон (слов. Hron).

Правильное название города: Клостернойбург.

Каленберг (Лысая гора) — вершина на правом берегу Дуная, непосредственно к северу от Вены; высота ее — 484 м.

В описываемое время Словакия, на территории которой расположена упоминаемая автором горная система, входила в состав Венгерского королевства.

Мы сохраняем авторский вариант написания венгерской столицы, поскольку в описываемое время Буда и Пешт были различными городами.

Собор Св. Стефана (нем. Штефансдом) — главный храм австрийской столицы с башней (Штеффель) высотой 136 м; построен в XI–XV веках.

Церковь Св. Петра — одна из старейших в Вене; первоначально была построена в романском стиле, но позднее неоднократно перестраивалась.

Церковь Св. Карла (нем. Карлскирхе) — церковь Св. Карла Борромея, построенная в 1716–1722 годах под руководством архитектора И.-Б. Фишера фон Эрлаха.

Пратер, Аугартен, Фольксгартен — венские парки.

Эсслинг — деревушка на левом берегу Дуная, напротив Вены. Сюда в начале мая 1809 года эрцгерцог Карл, спасаясь от Наполеона, переправил австрийскую армию. 21 и 22 мая французские корпуса маршалов Ланна и Массена атаковали неприятели и нанесли австрийцам тяжелое поражение. Австрийцы потеряли около 27 тыс. человек, французы — несколько больше 10 тыс. Однако Карлу удалось отвести остатки армии к востоку, к деревушке Ваграм. На острове Лобау расположил свою ставку Наполеон. Отсюда 5 июля французский император двинул армию в новое сражение, вошедшее в историю как битва при Ваграме. Австрийцы опять были разбиты, потеряв убитыми и ранеными около 37 тыс. человек. Тяжелые потери понесли и французы, что в конечном счете заставило их отказаться от продолжения кампании и начать мирные переговоры.

Мадьярский — венгерский (самоназвание венгров — мадьяры).

Марх — немецкое название реки Морава.

Это не совсем так: Лайте впадает не в Дунай, а в реку Рабу (нем. Раб), приток Дуная.

После захвата турками Буды (1541) столица Венгерского королевства была перенесена в Братиславу. Позднее этот город стал местом заседаний венгерского парламента. В середине XIX века венгры перенесли столицу в Пешт.

Коморн. — Современное название этого города-крепости — Комаром.

Рааб — немецкое название города Дьёр, расположенного у впадения реки Рабы в правый рукав Дуная.

Комитат (венг. медье) — основная единица административно-территориального деления Венгрии.

Характерная для Верна ошибка, которая повторяется и в «Тайне Вильгельма Шторица». Токай — местность, где выращивается знаменитая лоза, а не сорт винограда.

Примас — старший по рангу священнослужитель Католической церкви в какой-либо стране. В Венгрии этот титул закреплен за архиепископом Эстергомским.

Вайцен — немецкое название венгерского города Вац.

Буда была основана еще римлянами (Аквинкум); в XIV веке стала столицей Венгрии. Однако верно, что турки оказали заметное влияние на облик этого города. Следы турецкого пребывания сохранились здесь до сих пор.

Землин — другое название сербского города Земуна, расположенного на левом берегу реки Савы.

Верн пишет про знаменитый пешеходный Цепной мост (венг. Ланцхид) над Дунаем (длиной 380 м и шириной 15,7 м), сооруженный в 1839–1849 годах по проекту английского инженера У.-Т. Кларка английским же мостостроителем А. Кларком.

Увеличивается по дороге (лат.). Это выражение употребляется по отношению к реке.

Пуста (венг.) — степь.

Имеется в виду, в частности, Шандор Петёфи, «мадьярский Беранже», как его называли во Франции.

Нойзац — немецкое название сербского города Нови-Сад.

Петервардейн — немецкое название сербского городка Петроварадин, расположенного напротив Нови-Сада, на другом берегу Дуная.

Константинополь — распространенное в прошлом в Западной Европе название Стамбула.

Адрианополь — старинное греческое название города Эдирне, находящегося в европейской части Турции.

Одного взгляда на карту достаточно, чтобы убедиться в ошибочности этого утверждения. Направление своего русла Дунай меняет гораздо раньше, после Вуковара.

Викарный епископ — епископ без епархии.

Правильнее — Карловацкая митрополия — автономная церковная область, объединявшая православных сербов на территории Воеводины, Хорватии и Славонии. Основал ее в 1690 году сербский патриарх Арсение III Црноевич; центр митрополии сначала находился в монастыре Крушедол, а потому она называлась Крушедолской. В 1713 году центр был перенесен в придунайское селение Сремске-Карловце и митрополия получила свое окончательное название. До 1766 года она признавала власть Печской патриархии; с ликвидацией последней стала полностью самостоятельной. Руководил ею архиепископ и одновременно митрополит Сремске-карловацкий (Верн, естественно, не смог найти правильного названия этих православных церковных чинов). Но в 1848 году во главе митрополии встал патриарх. Первым патриархом Сремске-карловацким стал Йосиф Раячич (1785–1861). Так что, учитывая замечание, сделанное выше о времени действия романа, Илья Круш миновал Сремске-Карловце именно при этом патриархе. Митрополия была ликвидирована в 1920 году, а ее епархии отданы Сербской Православной Церкви.

Военная граница — название восходит к XVIII веку, когда вдоль венгеро-турецкой границы были устроены военизированные поселения, несколько напоминающие наши казачьи. Жители этих поселений, преимущественно крестьяне, получали землю и личную свободу в обмен на обязанность принимать активное участие в охране границы и отражении неприятеля, если тот решится вторгнуться в пределы Австрийской империи. Эта область упоминается и в романе «Тайна Вильгельма Шторица».

Хуньяди Янош (ок. 1407–1456) — венгерский военачальник и государственный деятель, в 1446–1452 годах — регент Венгерского королевства; с 1440 года успешно воевал с турками, а в 1456 году нанес им чувствительное поражение в Белградской битве.

Судя по содержанию, Верн пропустил один день: должно быть 20 июня.

В «Путешествии из Парижа в Бухарест» (1860) господина Дюрюи, продолженным его спутником господином Лансело, можно прочитать, что Белград, «став свободным портом, превратится в скором времени в восточный Гамбург. Но, чтобы это предназначение реализовалось, необходимо одно предварительное условие: изгнание турок». В настоящее время это уже решенный вопрос. (Примеч. авт.)

Виктор Гюго в стихотворении «Дунай во гневе» писал:

Речь идет о городе-крепости Смедерево, сильнейшего в то время на Дунае. Он был столицей сербского средневекового государства — деспотицы. Взятие Смедерева турками знаменовало конец сербской национальной государственности.

Эту Мораву, сербскую, не следует путать с одноименной чешской рекой, впадающей в Дунай слева и упоминавшейся ранее.

Железная дорога сейчас не доходит до этого городка, первого румынского населенного пункта на Дунае; она заканчивается в двух десятках километрах севернее, в сербском селении Бела-Црква.

Голубац — в средние века Голубац был одной из важнейших дунайских крепостей. За право владения ею в XV веке шли жестокие бои между сербами и турками. Стены позднейшей крепости (турецкой) сохранились до наших дней. Верн несколько изменил название крепости: Колумбац (Columbacz).

Казан — третье сверху ущелье Железных Ворот; подразделяется на Большой и Малый Казан.

Сербское название этого памятника — Траянова плоча.

Джюрджево — очевидная описка автора; румынское селение называется Гура-Вець.

Филордин — описка автора; болгарское селение называется Флорентин.

Раково — видимо, автор имел в виду селение Кошава.

Этот остров (его современное название Летя) разделяет Килийское и Сулинское гирла.

Современное (румынское) название этой реки — Олт.

Разумеется, речь идет о православном болгарском архиепископе.

Рущук — так называлась крепость, построенная в XVI веке турками на месте древнеримской крепости и порта Сексагинта-Приста. Возле крепости со временем возник крупный город. Современное название этого болгарского города — Русе.

Османская империя в административном отношении делилась сначала на вилайеты (которые можно сравнить с генерал-губернаторствами в царской России), санджаки (округа), казы (аналогичные русским уездам) и нахии (общины). Как видим, провинциям тут нет места. Вилайет, в котором был расположен Рущук, назывался Дунайским. В Силистре же располагался центр округа (санджака).

У Верна говорится о вилайете (хотя это турецкое слово приведено в неправильном написании), но центр Дунайского вилайета, как уже сказано, находился в Рущуке; Силистра же была окружным городом (центром санджака, или — в арабской терминологии — лива), что и отражено в переводе.

Кюстендже — турецкое название румынского порта Констанца.

Бузеб — турецкое название реки Бузэу, но Верн опять здесь ошибается: Бузэу впадает не в Дунай, а в его левый приток Серет.

Галац расположен несколько севернее устья Серета; с востока город ограничивает обширный лиман, соединяющийся с Дунаем; Прут впадает в Дунай в десятке километров восточнее Галаца.

Ллойд (правильно: Ллойдз, англ. Lloyd’s) — страховое общество под особым государственным надзором с местопребыванием в Лондоне и конторами, разбросанными по всему миру. Названо по имени Эдуарда Ллойда, владельца маленького лондонского кафе, облюбованного страховыми агентами. С 1696 года начал издаваться периодический бюллетень «Lloyd’s News», в котором печаталась информация о внешней торговле и судоходстве. Имя Ллойда входит в названия различных судоходных компаний. В данном случае имеется в виду «Дунайский Ллойд».

Кабельтов — мера расстояний на море, десятая часть морской мили, или 185,2 м.

Узел — мера скорости морских судов, одна морская миля в час.

Бар — изогнутая в форме полумесяца песчаная гряда, выпуклая в сторону моря, образующаяся в устьях рек в результате падения скорости речной струи и отложения взвешенного осадочного материала, влекомого рекой.