Женщина заметила какое-то движение в пыльном мареве и подумала, что это может быть Волк, который совсем недавно бежал впереди них. Нахмурившись, она взволнованно посмотрела на спутника и, вытянувшись, вновь постаралась разглядеть Волка в клубящейся пыли.

— Джондалар! Посмотри! — Она указала вперед. Впереди, слева, в заполненном песком сухом воздухе виднелись нечеткие очертания нескольких шатров.

Чуть ближе они увидели, как Волк подкрадывается к возникшим из пыльного воздуха двуногим существам с копьями, направленными прямо на них.

— Похоже, мы добрались до реки, но не уверен, что мы — единственные, кто пожелал устроить здесь стоянку. — Мужчина натянул поводья, останавливая коня.

Чтобы осадить свою лошадь, женщина лишь слегка напрягла мышцы ног; она сделала это машинально, не думая об управлении животным.

Эйла услышала угрожающее рычание, исходящее откуда-то из глубины гортани, и заметила, что Волк сменил защитную стойку на агрессивную. Он был готов к атаке! Она издала резкий, отчетливый свист, напоминающий птичий, хотя ни одна птица так не свистела. Волк прекратил рычать и бросился к всаднице.

— Волк, рядом! — Одновременно она дала команду рукой. Тот затрусил рядом с золотисто-серой кобылой, и всадники направились к людям, преграждавшим им путь к шатрам.

Бурный порывистый ветер закручивал поземку, что мешало разглядеть копьеносцев. Эйла спешилась и опустилась на колени возле Волка, положив одну руку ему на спину, а другую — на грудь, чтобы успокоить животное и попридержать его при необходимости. Она слышала его глухое урчание и чувствовала, как напряжено его тело. Эйла взглянула на Джондалара. Светло-серая пелена окутывала его плечи, длинные льняные волосы, сливая воедино гнедого коня и всадника. Она и Уинни выглядели так же. Хотя лето еще только вступало в свои права, сильные ветры, дующие с ледника, уже почти высушили степь.

Она почувствовала, как Волк снова напрягся, и тут же увидела, что позади копьеносцев появился человек, одетый как шаман-мамут во время важных церемоний. Он был в маске с рогами зубра и в одежде, украшенной таинственными знаками.

Мамут яростно потряс палкой и закричал: — Уходите, злые духи! Оставьте это место! Эйле показалось, что это женский голос, но она не была уверена, так как он звучал из-под маски, но кричали на языке племени Мамутои. Тряся палкой, мамут шел к ним; Эйла еще крепче прижала Волка. Затем мамут начал петь и танцевать: размахивая палкой, он делал несколько быстрых шагов вперед и тут же быстро отходил назад, как бы пытаясь устрашить их и заставить уйти прочь, но преуспел лишь в том, что напугал лошадей.

Эйла удивилась, что Волк готов был броситься: волки редко угрожали людям. Но, вспоминая его поведение, она подумала, что понимает Волка. Обучаясь охоте, Эйла часто видела волков и наблюдала за ними. И знала, как они привязаны к своей стае. Именно к своей. Потому что они быстро изгоняли чужаков со своей территории; известно, что они убивали других волков, чтобы защитить то, что считали своим.

Для маленького волчонка, которого она подобрала, Львиное стойбище племени Мамутои стало его территорией, а племя — его стаей; все прочие были для него кем-то вроде чужих волков. Еще щенком он рычал на незнакомых людей, которые приходили в стойбище. Сейчас же на новой территории, возможно на территории другой стаи, для него было естественным занять оборонительную позицию при виде враждебно настроенных незнакомцев с копьями в руках. Почему люди этого стойбища вышли с копьями?

Вслушиваясь в пение мамута, Эйла пыталась понять, что оно ей напоминает. Потом до нее дошло, что это было песнопение на древнем священном языке, понятном только Мамутам. Эйла понимала не все. Мамут лишь начал учить ее этому языку, когда им пришлось покинуть Львиную стоянку. Но мало-помалу она начала вникать в это странное пение-крик, и оказалось, что смысл его соответствует начальным словам мамута. Только здесь это выражалось более туманно.

Это был призыв к странному волку и людям-коням уйти прочь отсюда, уйти обратно в мир духов, которому они принадлежали.

На языке племени Зеландонии — чтобы не поняли люди из стойбища — Эйла рассказала Джондалару, о чем пел мамут.

— Они думают, что мы духи? Конечно! — сказал он. — Мне следовало это знать. Они нас боятся. Поэтому и угрожают нам копьями. Эйла, мы можем столкнуться с той же проблемой, кого бы мы ни повстречали на пути. Мы-то привыкли к животным, но для большинства людей лошади — это прежде всего мясо, добыча, а волки — это мех, шкура.

— Мамутои на Летнем Сходе вначале тоже были ошарашены. Им потребовалось время, чтобы привыкнуть к тому, что лошади и волк находятся рядом, — сказала Эйла.

— Когда я пришел в себя там, в твоей пещере в Долине, и увидел, как ты помогаешь Уинни родить Удальца, то подумал, что лев все же прикончил меня и я проснулся уже в мире духов. Может быть, мне стоит тоже сойти на землю, чтобы показать им, что я человек и не составляю с Удальцом единое целое, нечто вроде духа человека-лошади.

Джондалар спешился, но не выпустил из рук повод, прикрепленный им к уздечке. Удалец потряхивал головой и пятился от приближающегося мамута, который продолжал размахивать палкой и громко петь. Уинни стояла позади Эйлы, опустив голову на плечо женщины. Эйла не пользовалась ни поводьями, ни уздечкой. Она управляла лошадью движениями своего тела и ног.

Уловив звуки незнакомого языка, на котором говорили духи, и увидев, как Джондалар слез с лошади, шаман запел еще громче, умоляя духов уйти, обещая им особые ритуалы, пытаясь умиротворить их предложением даров.

— Надо сказать им, кто мы, — предложила Эйла. — Мамут очень обеспокоен.

Джондалар придерживал повод у самой головы Удальца: тот был сильно возбужден и все время пятился от кричащего и размахивающего палкой мамута. Даже Уинни, обычно более хладнокровная, чем ее легковозбудимый отпрыск, готова была отпрянуть.

— Мы не духи! — прокричал Джондалар, выждав момент, когда шаман переводил дыхание. — Я гость, я путник, а она, — он показал на Эйлу, — из племени Мамутои из Дома Мамонта.

Люди вопросительно переглянулись. Мамут перестал плясать и петь, но все еще тряс своим жезлом, внимательно изучая их. Может быть, духи хотели обмануть их, но по крайней мере они могли говорить на понятном всем языке. Наконец мамут произнес:

— Почему мы должны верить вам? Откуда мы знаем, что вы нас не обманываете? Ты говоришь, что она из Дома Мамонта, но где ее знак? У нее на лице нет татуировки.

Тогда заговорила Эйла:

— Он не сказал, что я принадлежу к племени Мамутои по рождению. Он сказал, что я из Дома Мамонта. Прежде чем покинуть Львиное стойбище, я обучалась у старого Мамута.

Мамут переговорил с мужчиной и женщиной, стоявшими неподалеку, и повернулся к путникам.

— Вот этот, — мамут кивнул в сторону Джондалара, — утверждает, что он гость. Хотя он неплохо говорит на нашем языке, но все же есть оттенок чужой речи, а ты разговариваешь совсем не так, как Мамутои.

Джондалар затаил дыхание. Речь Эйлы действительно была необычной. Некоторые звуки, которые она не могла произнести правильно, производили уникальное впечатление, хотя речь ее была ясной и звучала отнюдь не неприятно, — Джондалару это скорее нравилось. Это не было похожим на иноязычный акцент, это было нечто совершенно особенное: звуки речи, которую большинство людей никогда не слышали и даже не могли понять, что это язык. Эйла говорила с акцентом трудного, горлового, ограниченного по звуковому диапазону языка того народа, который воспитал ее.

— Я не родилась в племени Мамутои. — Эйла все еще удерживала Волка, хотя тот уже перестал рычать. — Я была удочерена Домом Мамонта, самим Мамутом.

Мамут, женщина и мужчина начали взволнованно переговариваться.

— Если вы не из мира духов, то почему вам подчиняется этот волк, а лошади возят вас на своих спинах? — спросил мамут, решив выяснить все до конца.

— Этого нетрудно добиться, если подберешь их очень маленькими, — ответила Эйла.

— Ты говоришь так просто. Должно быть что-то еще. Ты, женщина, не можешь обмануть мамута, который также принадлежит к Дому Мамонта.

— Я был там, когда она принесла волчонка домой, — вмешался Джондалар. — Он был таким маленьким, что все еще сосал молоко, и я был уверен, что он умрет. Но она выкормила его мелко нарезанным мясом и бульоном, кормила даже среди ночи, как и вы, когда растите ребенка. К удивлению всех, он выжил и стал подрастать, но это было лишь началом. Позднее она приучила его делать то, что хочет она: не гадить в пещере, не устраивать переполоха, не кусать детей, даже если они сделали ему больно. Если бы я не был там, я не поверил бы, что волка можно научить всему этому и что он так понятлив. Да, правда, это куда больше, чем просто подобрать малыша. Она заботилась о нем, как о ребенке. Она просто мать этого животного. Вот почему он делает все, что она хочет.

— А как насчет лошадей? — спросил мужчина, стоявший рядом с шаманом. Он не отрывал глаз от возбужденного жеребца и высокого мужчины, который властвовал над ним.

— То же самое и с конями. Их можно выучить, если взять очень маленькими и заботиться о них. Это требует времени и терпения, но они обучатся.

Опустив копья, люди внимательно прислушивались к разговору. Известно, что духи не говорят на обычном языке, им ведом таинственный язык животных-прародителей, где слова выражают совсем не то, что обозначают обычно.

Затем женщина из лагеря произнесла:

— Не знаю, можно ли быть матерью для животного, зато знаю, что племя Мамутои не усыновляет и не удочеряет пришельцев. Это необычный народ. Он принадлежит к Тем, Кто Служит Великой Матери. Люди приходят к этому служению сами, или их избирает сам Мамонт. В Львином стойбище у меня есть родственник. Я знаю — Мамут, наверное, самый старый человек на земле. Зачем ему удочерять кого-то? Не думаю, чтобы Лютий позволил это. Твоим словам трудно поверить, и я не знаю, почему мы вообще должны верить.

Эйла чувствовала, что в том, что говорила женщина, было нечто двусмысленное. Это сквозило в манере высказывания, в прямизне спины, в напряженности плеч, в тревожно нахмуренном лбе. Как будто эта женщина столкнулась с чем-то крайне неприятным. Затем Эйла поняла, что это была не просто обмолвка и что женщина солгала специально, чтобы поймать их в ловушку. Но напряженность ее осанки позволяла разглядеть подвох. Плоскоголовые — так называли народ, воспитавший Эйлу, хотя сами они называли себя Кланом, — в разговоре обращали внимание не на слова, а на суть высказываемого и точность. Лишь несколько человек осознавали, что у них вообще есть язык. Их артикуляционные возможности были ограниченны, и потому их воспринимали скорее как животных, не умеющих говорить. Они использовали язык жестов и сигналов, и он был не менее сложным. Относительно малое количество слов (Джондалар с трудом мог воспроизвести их, так же как Эйла не могла произнести некоторых звуков языка Зеландонии или Мамутои) произносилось со своеобразным растягиванием гласных, они могли означать особое подчеркивание, или имена людей, или названия предметов. Нюансы и оттенки смысла выражались позой, знаками, выражением лица, что усиливало значение говоримого, позволяло варьировать речь, так же как интонация позволяла делать это в вербальном языке. При такой мимике и телодвижениях было почти невозможно сказать неправду. Люди из Клана просто не могли солгать.

Эйла научилась постигать самые неуловимые движения тела и выражения лица так, как если бы это был язык жестов. Это было необходимо для полного понимания. Когда она начала учиться говорить настоящими словами на языке Джондалара или племени Мамутои, то обнаружила вдруг, что различает мельчайшие нюансы мимики и телодвижений людей. Но эти люди общались при помощи слов, а жесты, мимика вовсе не были частью их языка. Эйла открыла, что воспринимает больше, чем сказано; вначале это приводило ее в смущение, поскольку мимика не всегда отражала суть сказанного, к тому же она не знала, что такое ложь. Если требовалось солгать, самое большее, на что она была способна, — это просто промолчать. Постепенно она поняла, что часто небольшая ложь является лишь выражением учтивости. Постепенно она научилась воспринимать юмор, когда обычно говорится одно, а подразумевается другое. Она вдруг ощутила природу словесного языка и особенности людей, пользующихся им. И тут способность улавливать неосознанные движения неожиданно расширила ее возможности владения языком. Этот сверхъестественный способ проникнуть в истинный смысл речи дал ей необыкновенные преимущества. Хотя сама она была не способна солгать, за исключением обмолвок, обычно она знала, что некто говорит неправду.

— Человека по имени Лютий не было в Львином стойбище, когда я была там, — прямо сказала Эйла. — Возглавляли племя Тулия и ее брат Талут.

Женщина как-то неопределенно кивнула, а Эйла тем временем продолжала:

— Мне известно, что в Доме Мамонта никого не усыновляют и не удочеряют, там принимают посвящение. За меня поручились Талут и Неззи. Талут даже расширил дом, чтобы сделать специальное зимнее укрытие для лошадей. Но старый Мамут, ко всеобщему удивлению, совершил особый ритуал и удочерил меня. Он заявил, что отныне я принадлежу к Мамутои, что я рождена для этого.

— Если ты привела этих лошадей в Львиное стойбище, то я могу понять, почему старый Мамут так поступил, — сказал мужчина.

Женщина раздраженно посмотрела на него и что-то произнесла шепотом. Затем все трое начали что-то обсуждать. Мужчина был убежден, что путники были, возможно, обыкновенными людьми, а не духами с их фокусами, а если и были таковыми, то совсем безвредными. Однако ему все же не верилось, что они именно те, за кого себя выдают. Объяснения «высокого» по поводу животных слишком просты, но интересны. Особенно заинтриговали его лошади и волк. Женщина же была убеждена, что эти пришельцы слишком легко говорили, были слишком независимыми, слишком внезапно появились, и, значит, что-то тут неладно. Она не доверяла незнакомцам и не хотела иметь с ними ничего общего.

Мамут, тщательно поразмыслив, как и подобало ему по сану, решил, что это все же люди, а необычное поведение животных внушает доверие. Светловолосая, должно быть, могущественная Каллер, старый Мамут, наверное, знал, что она обладает от рождения сверхъестественной властью над животными. Попозже, во время Летнего Схода, можно будет узнать, что думают Мамутои об этих двоих. Конечно, проще поверить в некую магию, чем в нелепое утверждение, что животных можно приручить.

Во время совещания возникло несогласие. Женщина чувствовала себя неспокойно, незнакомцы раздражали ее. Она не отдавала себе отчета в том, что попросту боится их.

Хотя ей было не по себе от соприкосновения со столь необычайным проявлением тайных сил, но приходилось подчиниться общему решению.

Мужчина произнес:

— Место слияния рек — самое удобное для лагеря. Можно неплохо поохотиться, по этому пути проходят стада гигантских оленей. Через несколько дней они будут здесь. Мы не против, если вы поселитесь рядом и присоединитесь к нашей охоте.

— Мы очень ценим ваше предложение, — ответил Джондалар. — На ночь мы остановимся здесь поблизости, но завтра утром нам необходимо продолжить путь.

Предложение остаться весьма настораживало, это совсем не походило на обычное «добро пожаловать», которым встречали их с братом во время путешествия пешком. Формальное приветствие, данное во имя Великой Матери, подразумевало больше, чем просто гостеприимство. Смысл его был в том, чтобы присоединиться к этим людям и прожить среди них некоторое время. Здесь крылась неопределенность, но по крайней мере им не угрожали копьями.

— Также во имя Мут приглашаем вас разделить с нами утреннюю и вечернюю еду.

Это была большая любезность, и Джондалар почувствовал, что предложение начинает ему нравиться.

— Во имя Великой Земной Матери мы будем счастливы поужинать с вами, после того как разобьем наш собственный лагерь, — согласился Джондалар. — Но завтра утром нам нужно двигаться дальше.

— Куда вы так спешите?

Прямота, присущая племени Мамутои, все еще заставала врасплох Джондалара, хотя он достаточно долго жил среди них. Вопрос старейшины соплеменники Джондалара сочли бы невежливым. Нет, это была вовсе не неучтивость, а лишь признак незрелости, недостаток понимания сложной и уклончивой речи, присущей более развитым племенам.

Среди людей племени Мамутои высоко ценились искренность и прямота, отсутствие их было подозрительным, хотя в действительности они не были столь непосредственны, как казалось. Существовали различные нюансы восприятия того, что было высказано прямо, и того, что было недосказано. Но откровенное любопытство старейшины этого лагеря полностью соответствовало нормам племени Мамутои.

— Я иду домой, — ответил Джондалар, — и веду с собой эту женщину.

— И что могут решить день или два?

— Мой дом далеко на западе. Я отсутствовал четыре года, и еще год потребуется, чтобы добраться до места, если нам повезет, конечно. Нас поджидают большие опасности, например переправа через реки и лед. Не хотелось бы столкнуться с этим в неблагоприятное время года.

— Запад? Но, похоже, вы идете на юг.

— Да. Мы движемся к морю Беран и реке Великой Матери. Дальше мы отправимся вдоль русла реки.

— Несколько лет назад у моего двоюродного брата были дела в тех краях. Он рассказывал, что некоторые племена живут возле реки и, как и вы, называют ее Великой Матерью. Они кочуют западнее этих мест. И все зависит от того, где именно вы достигнете реки, потому что существует проход южнее Великого Льда, по северным отрогам гор. Ваш путь оказался бы гораздо короче, если бы вы пошли на запад таким образом.

— Талут говорил мне о северном пути, но нет уверенности, что это та самая река. Я пришел южным путем, и эту дорогу я знаю. Мой брат сочетался браком с женщиной из племени Шарамудои, мы жили там. Так что у меня есть родственники среди Речного народа. Хотелось бы повидать их. Вряд ли еще когда придется.

— Мы торгуем с Речным народом… Кажется, я слышал о каких-то пришлых людях год или два назад… Они жили в селении, куда вышла замуж одна из Мамутои. Были два брата… Да, вспоминаю. У племени Шарамудои — другие брачные обычаи, но, насколько я помню, та пара должна была соединиться с другой… Своего рода усыновление. Они прислали приглашение всем родственникам Мамутои. Кое-кто отправился туда, но вернулись один или двое.

— Это был мой брат Тонолан, — сказал Джондалар, обрадованный тем, что его рассказ подтверждается, хотя до сих пор не мог без боли произносить имени брата. — Это был праздник Супружества. Он вступил в союз с Джетамио, и они породнились с Маркено и Толи. Толи была первой, кто научил меня говорить на языке Мамутои.

— Толи приходится мне какой-то отдаленной родственницей, а ты, стало быть, брат одной из ее подруг? — Мужчина повернулся к сестре. — Тури, этот человек — наш родственник. Думаю, мы должны оказать им гостеприимство. — И, не дожидаясь ответа, мужчина продолжал: — Я — Рутан, вождь Соколиного стойбища. Именем Мут, Великой Матери, добро пожаловать к нам.

У женщины не осталось выбора. Не могла же она помешать брату и не подтвердить его приглашение, хотя про себя она решила, что выскажет ему кое-что, когда они останутся одни.

— Я Тури — вождь Соколиного стойбища. Именем Великой Матери добро пожаловать к нам. Наша летняя стоянка называется Ковыльное стойбище.

Это было не самое теплое приглашение, которое когда-либо доводилось слышать Джондалару. Ему дали понять, что это приглашение имеет определенные рамки и ограничения: она приветствует его здесь, но это лишь временная стоянка. Он знал, что Ковыльное стойбище устраивалось в любой пригодной для летней охоты местности. Зимой Мамутои становились оседлыми жителями, и эта группа людей, подобно другим таким же, жила постоянным составом в одном или двух потаенных убежищах, которые они называли Соколиным стойбищем. Туда она их не пригласила.

— Я Джондалар из Зеландонии. Приветствую вас именем Великой Земной Матери, которую мы называем Дони.

— У нас есть свободные места в шатре мамута, — сказала Тури. — Но я не знаю, как быть с животными.

— Это не должно беспокоить вас, — вежливо заметил Джондалар. — Проще всего устроить наш собственный лагерь рядом с вашим. Мы ценим ваше гостеприимство, но лошадям нужно подкормиться, и они знают нашу палатку и всегда возвращаются к ней. Было бы сложно, если бы мы остановились в вашем стойбище.

— Конечно, конечно, — с облегчением вздохнула Тури. Для нее это тоже было бы трудновато.

Эйла сообразила, что ей также следует обменяться приветствиями. Волк стал вроде бы менее агрессивным, и Эйла медленно освободила руки. «Не сидеть же мне здесь весь день, удерживая Волка», — подумала она. Когда она встала, он запрыгал рядом, но она усадила его.

Не протягивая рук, держась поодаль, Руган пригласил ее в стойбище. Она ответила на приветствие.

— Я Эйла из племени Мамутои, — сказала она и добавила: — Из Дома Мамонта. Именем Мут я приветствую вас.

Тури присоединилась к Рутану и пригласила ее в стойбище, именно в это стойбище, так же как и Джондалара. Эйла отделалась формальным ответом. Ей хотелось, чтобы они проявили большее дружелюбие, но осуждать их она не могла. Зрелище, когда животные идут бок о бок с людьми, могло испугать кого угодно. Не каждый мог бы воспринять ее так, как Талут. Эйла ощутила острую боль при мысли о том, что потеряла тех, кого любила, там, в Львином стойбище.

Она повернулась к Джондалару.

— Волк неспокоен. Думаю, что придется придерживать его на месте, пока мы находимся здесь, возле этой стоянки, да и в будущем, когда мы повстречаем других людей, — сказала она Джондалару на языке Зеландонии, чувствуя, что невозможно открыто обсуждать все рядом с лагерем этих Мамутои. — Может быть, подойдет остаток веревки, которую ты сделал для Удальца? И веревка, и ремни есть в одной из корзин. Я хочу приучить его не гоняться за незнакомыми, а находиться там, где я велю.

Когда люди подняли копья, Волк, должно быть, решил, что ситуация становится угрожающей. Эйле с трудом удалось удержать его от прыжка на защиту своих. Реакцию Волка можно понять, и все же Волк не должен бросаться на людей, которых они встретят на пути. Нужно научить его вести себя в соответствии с обстановкой, более дружелюбно относиться к новым людям. Как только эти соображения пришли Эйле в голову, она задумалась над тем, есть ли вообще люди, способные понять, что волк может подчиняться женщине, что человек может ездить на лошади верхом.

— Останься с ним, я принесу веревку, — сказал Джондалар, не выпуская из рук повод Удальца. Хотя молодой жеребец уже успокоился, он начал искать веревку в корзинах, навьюченных на Уинни. Тем временем враждебность со стороны стойбища стала ощущаться меньше, люди относились к ним не более настороженно, чем к любому чужаку. Страх их, казалось, сменился любопытством.

И Уинни тоже успокоилась. Похлопывая ее, почесывая и беспрерывно разговаривая, Джондалар рылся в сумках. Он любил Удальца за резвость, но в Уинни просто души не чаял, потому что эта крепкая кобылка обладала безграничным терпением. Своим поведением она успокаивающе действовала на молодого жеребца. Джондалар частенько мечтал о том, чтобы приручить Удальца так же, как Эйла приручила Уинни, которая не нуждалась ни в уздечке, ни в поводьях. Во время езды он понял, как чувствительно животное, и пытался управлять конем лишь движением своего тела.

Подошла Эйла с Волком. Джондалар подал ей веревку и спокойно произнес:

— Не стоит оставаться здесь, Эйла. Еще рано, мы отыщем другое место для стоянки.

— Думаю, что Волку следует привыкать к людям, особенно к чужакам, даже если те настроены не слишком дружелюбно. Это Мамутои, мой народ. Возможно, это последние Мамутои, которых мы видим. Отправятся ли они на Летний Сход? Может быть, мы сможем передать с ними весточку в Львиное стойбище.

Эйла и Джондалар устроили стоянку совсем рядом с Ковыльным стойбищем, чуть выше по течению реки. Они развьючили лошадей и пустили их пастись. Эйла внимательно наблюдала, как они побрели прочь от стоянки, исчезая в пыльной дымке.

Мужчина и женщина держали путь по правому берегу реки, но на некотором удалении от нее. Петляя и то и дело возвращаясь, река упорно текла на юг по прорытому ею среди равнины глубокому ущелью. Идя степью по верху русла реки, путники могли спрямлять путь, но зато на открытом пространстве их бесконечно обдувал ветер, слепило солнце и мочил дождь.

— Это та река, о которой говорил Талут? — разворачивая мех, спросила Эйла.

Мужчина вытащил из корзины довольно большой плоский кусок бивня мамонта, на котором были начертаны какие-то знаки. Взглянул на небо, сияющее в лучах непереносимо яркого солнечного света. Насколько он мог определить, день был в разгаре.

— А как это узнать, Эйла? — произнес наконец Джондалар, укладывая карту обратно. — Я не вижу никаких знаков. К тому же я привык судить о расстоянии, когда иду пешком. Удалец движется с другой скоростью.

— В самом деле потребуется целый год, чтобы добраться до твоего дома?

— Трудно сказать. Это зависит от того, с чем мы столкнемся в пути, какие возникнут проблемы, как часто придется останавливаться. Если мы достигнем Зеландонии через год в это же время, считай, что нам повезло. Мы еще даже не дошли до моря Беран, куда впадает река Великая Мать, а нам нужно добраться до самых ее истоков на леднике, — ответил Джондалар. В его необычно ярко-синих глазах сквозило беспокойство, а на лбу обозначились морщины. — Кроме того, нужно пересечь несколько рек, но больше всего меня беспокоит ледник. Мы должны пройти его, пока не начал подтаивать лед, то есть нам нужно добраться туда еще до весны, а на это трудно рассчитывать. Сильные южные ветры, дующие в том районе, могут подтопить глубинные слои за один день. Покрывающие их лед и снег начинают ломаться, как трухлявое дерево. Появляются широкие расщелины, снежные мосты над ними обрушиваются, лед размывается потоками талой воды, которые порой образуют глубокие впадины. Это опасно, несчастье может случиться в любое мгновение. Хотя сейчас лето и до зимы вроде бы далеко, наш путь лежит гораздо дальше, чем тебе может представиться.

Женщина кивнула. Какой смысл гадать, сколь долгое Путешествие им предстоит и что может произойти. Лучше думать о дне, который наступил, и строить планы лишь на завтра, ну, возможно, на послезавтра. И не стоит волноваться по поводу народа Джондалара и о том, примут ли они ее как равную, так, как это сделали Мамутои.

— Сейчас я хочу одного — чтобы перестало дуть, — сказала она.

— Да и мне надоело глотать песок, — согласился он. — Почему бы нам не навестить соседей? Может быть, там удастся раздобыть еду получше.

Взяв Волка, они вернулись в Ковыльное стойбище. Эйла все же слегка придерживала Волка. Они присоединились к группе людей, собравшихся возле костра, на котором жарился большой огузок оленьей туши. Вначале разговор не клеился, но затем любопытство сменилось теплым интересом и опасения рассеялись в оживленной беседе. Лишь немногим из тех, кто населял эти степи, доводилось встречать новых людей, впечатление от таких встреч надолго давало пищу рассказам и спорам. Среди обитателей стойбища Эйле особенно приглянулась молодая женщина с маленькой дочкой, которая уже могла сидеть без посторонней помощи. Крошка своим заливистым смехом просто очаровала их, особенно Волка.

Вначале молодая женщина очень нервничала, увидев, что Волк сосредоточил все внимание на ребенке, но тот начал вылизывать девочку, а та сперва радостно хихикала, а потом стала дергать его за шерсть, и всех удивило, что Волк терпеливо сносил это.

Другим детям тоже захотелось потрогать животное, и вскоре Волк уже играл с ними. Эйла рассказала, что Волк вырос с детьми Львиного стойбища и, возможно, теперь скучал по ним. Он всегда очень заботливо относился к маленьким или слабым и, казалось, мог различить непреднамеренное пощипывание ребенка и нарочитое таскание за хвост у старших ребят. От первых он мог стерпеть многое, но на вторых угрожающе рычал или мог даже слегка куснуть в качестве предупреждения.

Джондалар упомянул о том, что они недавно покинули Летний Сход, на что Рутан ответил, что устройство поселения заставило их отложить выезд, а то они были бы там. Затем начал расспрашивать Джондалара о его странствиях и об Удальце. Многие прислушивались к их разговору. Казалось, что обитатели лагеря не выказывали особого желания задавать какие-либо вопросы Эйле, да она и сама не напрашивалась, хотя мамуту, возможно, хотелось бы отвести ее в сторону и обсудить темы, известные лишь посвященным. Даже Тури была настроена более спокойно и благожелательно, и, перед тем как покинуть стойбище, Эйла попросила ее передать в Львиное стойбище, что она любит и помнит их всех.

Ночью раздумья не давали Эйле заснуть. Ей было приятно, что сомнения по поводу не совсем радушного приглашения не поколебали ее намерения побывать на стоянке. Преодолев страх перед чуждым и неизвестным, люди заинтересовались всем этим и готовы были научиться чему-то новому. Эйла поняла также, что, путешествуя в столь необычной компании, еще не раз столкнется с подобным отношением со стороны тех, кто встретится на пути. Она не знала, чего ожидать, но, без сомнения, им предстояло совершить куда более сложное Путешествие, чем это представлялось ранее.

Джондалар хотел было отправиться в путь уже рано утром, но Эйле перед отъездом хотелось повидаться со вчерашними знакомыми. И пока Джондалар ждал, сгорая от нетерпения, Эйла прощалась с людьми из Ковыльного стойбища. Так что они покинули стоянку уже около полудня. Местность, по которой они продвигались, с тех пор как покинули Летний Сход, — поросшие травой бескрайние дали с мягко округленными холмами — настраивала на возвышенный лад. Извилистое течение основного русла реки вбирало в себя приток, берущий начало на высокогорье, бурный и стремительный поток прорыл в лёссе глубокую расщелину с крутыми берегами. И хотя Джондалар хотел двигаться на юг, они были вынуждены ехать на запад, затем на северо-запад, прежде чем нашли удобное место для переправы.

Более импульсивный и нетерпеливый Джондалар ясно чувствовал, что они сильно отклонились от маршрута. Он раздумывал, не предпочесть ли более длинному южному пути направление на северо-запад, куда, казалось, увлекала их река. Правда, этот путь ему был незнаком, но если он гораздо короче, то, наверное, стоит придерживаться его. Если бы была уверенность, что они еще до наступления весны достигнут ледника там, где далеко на западе берет начало река Великая Мать. Конечно, тогда терялась последняя возможность встречи с племенем Шарамудои, но разве это так важно? И все же ему хотелось бы еще раз повидаться с ними. Он склонялся к этому. Но Джондалар не знал, что именно повлияло на его решение идти на юг: желание вернуться домой знакомым и, таким образом, более безопасным для них с Эйлой путем или стремление увидеть людей, с которыми он породнился. Его тревожили последствия неправильного выбора. Эйла прервала его размышления:

— Джондалар, я думаю, что мы можем переправиться здесь. С той стороны будет удобно выбраться на берег.

Они остановились на излучине реки, чтобы изучить ситуацию. Здесь неспокойный, завихряющийся поток описывал дугу, образовывая высокий крутой откос, на котором они стояли. Но зато противоположный берег, плавно поднимавшийся из воды, представлял собой хорошо утрамбованную узкую серовато-коричневую полоску земли, обрамленную кустарником.

— А смогут ли лошади здесь спуститься?

— Думаю, что да. Самое глубокое место должно быть у этого берега. Трудно сказать, какая здесь глубина и смогут ли лошади преодолеть течение. Лучше всего спешиться и плыть рядом с ними, — ответила Эйла и, заметив, что Джондалар кажется озабоченным, добавила: — Но если тут не так глубоко, мы можем переправиться верхом. Конечно, противно, что одежда намокнет, но как-то неохота снимать ее, чтобы переплыть реку.

Они заставили лошадей подойти к самому краю берега. Копыта лошадей заскользили, и они вначале очутились на песке, а затем плюхнулись в воду, и быстрый поток понес их вниз по течению. Оказалось еще глубже, чем предполагала Эйла. В первое мгновение лошадей охватила паника, но, попривыкнув к новой ситуации, они начали плыть к противоположному берегу. Едва ступив на землю, Эйла стала искать Волка. Обернувшись, она увидела, что тот, скуля и погавкивая, все еще бегает по берегу, который они оставили.

— Он боится прыгнуть в воду, — сказал Джондалар.

— Ко мне, Волк! Ко мне! — позвала Эйла. — Ты умеешь плавать.

Но молодой волк жалобно выл и поджимал хвост.

— Что с ним случилось? Он же переплывал реки прежде, — сказал Джондалар, раздосадованный очередной задержкой. Он рассчитывал, что сегодня они проделают изрядный путь, но, казалось, все этому препятствовало.

Они поздно тронулись в путь, затем шли то на север, то на запад, то есть вовсе не в том направлении, куда следовало, а теперь еще и Волк не мог переправиться через реку. К тому же им следовало остановиться и проверить содержимое корзин, после того как они побывали в воде, хотя все было туго увязано и закрыто. Вечерело. Насквозь промокший Джондалар чувствовал, как его обдувает холодный ветер, — необходимо было переодеться.

Летние дни были достаточно теплыми, но пронзительные ночные ветры доносили холодное дыхание льдов. Воздействие мощного ледника, целых гор льда, покрывавшего северные земли, ощущалось повсюду на земле, и особенно здесь, в холодных степях, граничивших с ним. Если бы еще не смеркалось, то они могли бы продолжать путь и в мокрой одежде: ветер и солнце высушили бы ее. Если бы только они могли идти дальше, следовало двигаться на юг, чтобы преодолеть хоть какое-то расстояние…

— Он побаивается быстрого течения. Ему нужно прыгнуть в воду, а этого он никогда не делал прежде, — пояснила Эйла.

— И что ты собираешься делать?

— Если он не осмелится прыгнуть, придется вернуться за ним, — ответила она.

— Эйла, я уверен, что, если мы двинемся дальше, он прыгнет и догонит нас. Если мы хотим хоть немного продвинуться вперед, мы должны ехать.

Испепеляющий взгляд, полный неверия и гнева, брошенный Эйлой, заставил Джондалара пожалеть о сказанных им словах.

— Тебе бы понравилось, если бы тебя бросили, потому что тебе страшно? Он не хочет прыгать в реку, потому что ничего подобного он не делал прежде. Чего ты ожидал?

— Я только хотел сказать… Это же волк. Волки все время переплывают реки. Нужен стимул для прыжка. Если он не догонит нас — мы вернемся. Я вовсе не имел в виду, что придется его оставить.

— Не стоит беспокоиться. Я его сейчас приведу, — сказала Эйла и, повернувшись к мужчине спиной, послала Уинни в воду.

Молодой волк все еще подвывал, нюхал следы лошадиных копыт, поглядывая на людей и лошадей на том берегу. Как только лошадь вошла в воду, Эйла вновь позвала Волка. На середине реки Уинни почувствовала, что земля уходит из-под копыт, и тревожно заржала.

— Волк! Ко мне, Волк! Это же вода. Ко мне! Прыгай в воду! — закричала Эйла, стараясь заставить сообразительного зверя броситься в бурный поток. Она соскользнула со спины Уинни, решив вплавь добраться до крутого берега. Наконец Волк осмелел и бросился в воду. С плеском погрузившись в реку, он поплыл к Эйле. — Вот так! Хорошо, Волк!

Уинни кружилась сзади, стараясь нащупать дно. Держась за Волка, Эйла попыталась подплыть к ней. Джондалар, по грудь в воде, уже стоял рядом с кобылой, стараясь успокоить ее. Вместе они достигли берега.

— Лучше поспешить, если мы хотим продвинуться вперед. — В глазах Эйлы все еще сверкали гневные искры.

— Нет, — сказал Джондалар, прикоснувшись к ее плечу. — Мы не двинемся, пока ты не переоденешься. Думаю, что надо отпустить лошадей и Волка. Пусть побегают и обсохнут. На сегодня хватит. Мы можем устроить стоянку здесь. Чтобы добраться до этого места, у меня ушло четыре года. И если понадобится еще четыре года, чтобы вернуться, — пусть, только бы ты, Эйла, была целой и невредимой.

Она взглянула на него. В его ярко-синих глазах было столько любви и заботы, что это окончательно растопило ее гнев. Она подошла к нему. Джондалар склонился к ней, и Эйла ощутила непередаваемое наслаждение — как тогда, во время их первого поцелуя; ей стало невыразимо радостно, что она едет с ним к его народу. Она любила его сильнее, чем могла это выразить, сильнее, чем тогда, после длинной зимы, когда ей показалось, что он разлюбил ее и отправится домой один.

Он испытал тревогу, когда она ринулась за Волком, и сейчас, крепко обняв, он прижал ее к себе. Он любил ее все сильнее, раньше он и представить не мог, что возможно так сильно любить кого-то. Он чуть не потерял ее однажды. Был уверен, что она собирается остаться с тем смуглым мужчиной с постоянно смеющимися глазами. Ему была тяжела сама мысль о том, что он мог потерять ее еще раз.

Затерянные в неведомом мире, они должны были смягчиться душой в окружении двух лошадей и волка. Но сейчас среди бескрайних зеленых равнин с их обилием разнообразных животных и считанным количеством людей стоял он, созерцая предстоящее Путешествие через весь континент и ощущая переполнявшую его любовь. Однако порой лишь одна мысль, что что-то может причинить боль этой женщине, наполняла его таким страхом, что у него перехватывало дыхание. В такие моменты ему не хотелось выпускать ее из объятий.

Джондалар чувствовал тепло ее тела и ждущие поцелуя губы. Но Эйла замерзла и промокла, надо было разжечь костер и высушить ее одежду. Место на берегу реки не хуже любого другого подходило для стоянки. И хотя готовиться к ночлегу еще слишком рано, зато можно как следует просушить одежду, которая была на них, и отправиться завтра в путь с утра пораньше.

— Волк! Положи на место! — закричала Эйла, спеша отобрать у зверя завернутый в кожу пакет. — Я думала, что приучила тебя держаться подальше от кожи. — Когда она попыталась отнять пакет, Волк играючи зажал его зубами, затряс головой и заурчал. Решив прекратить игру, она отошла в сторону. — Положи! — резко сказала она и опустила руку, как бы намереваясь стукнуть его по носу, но вовремя остановилась.

Услышав команду, Волк поджал хвост, подполз к ней и, умиротворяюще поскуливая, положил пакет к ее ногам.

— Он уже второй раз прихватывает вещи, — поднимая пакет, сказала Эйла. — Он все понимает, но, кажется, не может удержаться, чтобы не трогать кожу.

Джондалар подошел к ней.

— Не знаю, что и сказать. Он выпускает их, когда ты приказываешь, но если тебя не будет рядом… Ты же не можешь все время следить за ним. Что это? Не помню, чтобы видел это прежде, — сказал он, разглядывая сверток, бережно завернутый в мягкую кожу и крепко перевязанный.

Покраснев, Эйла быстро отобрала сверток.

— Это… так, кое-что… что я взяла в Львином стойбище, — сказала она и положила сверток на самое дно одной из корзин.

Ее действия озадачили Джондалара. Они до предела ограничили свою поклажу, взяв из мелких вещей лишь самое необходимое. Получилось не слишком много, но все же вещей набралось изрядно. Конечно, она могла сунуть еще что-то, но все-таки что она могла взять с собой?

— Волк! Прекрати!

Джондалар с улыбкой наблюдал, как Эйла вновь погналась за Волком. Кажется, Волк явно дразнил Эйлу, заставляя ее побегать за собой, он просто играл с ней. На этот раз он стащил мокасины, которые Эйла надевала иногда на стоянке, чтобы было удобно ногам. Это позволяло высохнуть походной обуви, особенно если земля была подмерзшей или сырой, а ей хотелось выйти на воздух.

— Не знаю, что я с ним сделаю! — раздраженно сказала она, подойдя к мужчине. В руках у нее были мокасины, ставшие последней добычей Волка. Эйла сурово взглянула на злодея. Волк, чувствуя ее неодобрение, покаянно скуля, подполз к ней. Он знал, что она любит его и что наступит момент, когда сердце ее смягчится и он запрыгает и зарявкает от счастья и от желания поиграть вновь.

Хотя ростом он был со взрослого волка, в нем оставалось еще много щенячьего. В отличие от других он родился зимой, у одинокой волчицы, чей спутник умер. У Волка мех имел обычно серовато-желтый оттенок — результат смешения белого, рыжего, коричневого и черного ворса, — это обеспечивало неопределенную окраску, позволявшую волкам быть незаметными среди кустарника, травы, земли, скал и снега. Однако мать Волка была черной.

Ее необычный окрас вызывал нездоровый интерес у стаи, и другие самки нещадно третировали ее, оттесняя и постоянно изгоняя из своего сообщества. Так она начала скитаться в одиночку, пытаясь выжить между помеченными территориями, и наконец повстречала такого же одинокого старого самца, который покинул стаю, потому что ослабел. Некоторое время они довольно успешно охотились вместе. Она была более способной охотницей, зато он обладал опытом, и они даже стали метить и защищать собственную небольшую территорию. Возможно, от хорошей пищи — охотясь вдвоем, они добывали еду в достаточном количестве — или просто от постоянного пребывания вместе, но у нее в самое неподходящее время началась течка. Ее спутник не огорчился этим обстоятельством, тем более что соперников у него не было, а сил и желания еще хватало.

К сожалению, его старые кости подверглись испытанию холодом в следующую суровую зиму в приледниковых степях. Он недолго продержался. Это была страшная потеря для волчицы, которая одна зимой родила волчонка. Природа не слишком благосклонна к несчастным матерям, которых угораздило родить не вовремя. Черную охотницу легко было заметить на побуревшей траве, серой земле, среди снежных заносов. Не имея ни друга, ни стаи сородичей, которые могли бы прийти на помощь кормящей матери, черная волчица, хотя она не однажды рожала, смогла выкормить лишь одного щенка.

Эйла знала волков. Она наблюдала за ними с тех пор, как начала охотиться, но она никак не могла знать, что черный волк, который пытался стащить горностая, подстреленного Эйлой из пращи, был оголодавшей кормящей самкой. Это был не сезон для щенков. Когда она попыталась вернуть свою добычу, а волк неожиданно напал, защищаясь, она убила его. Затем она рассмотрела, в каком состоянии был зверь, и поняла, что он был одиночкой. Чувствуя некое родство с волками, поняв, что эту волчицу изгнали из стаи, Эйла решила найти осиротевших щенков, у которых не было никого, кто мог бы позаботиться о них. Двигаясь по волчьему следу, она отыскала логово, залезла в него и нашла оставшегося щенка, который лишь недавно открыл глаза. Она забрала его в Львиное стойбище.

Все удивились, что она принесла маленького волчонка, но ведь она привела и лошадей, которые подчинялись ей. Обитатели стойбища уже привыкли к ним и к женщине, так привязавшейся к животным, и им было просто любопытно, что она будет делать с волком. То, что ей удалось выкормить его и обучить, было чудом. Джондалар до сих пор удивлялся уму зверя: его ум, казалось, не уступал человеческому.

— Он играет с тобой, Эйла, — сказал он.

Она посмотрела на Волка и не могла сдержать улыбки, а тот поднял голову и в знак признательности застучал по земле хвостом.

— Похоже, ты прав. Но как мне помешать ему жевать все подряд? — сказала она, глядя на изорванную обувь. — Пусть жует дальше, все равно он ее испортил. Может быть, он оставит в покое другие вещи. Хотя бы на время.

Она бросила мокасины Волку, и тот в прыжке поймал. Джондалар был почти уверен, что Волк при этом улыбался.

— Нам надо собираться, — проговорил он, помня, что вчера они не слишком далеко продвинулись на юг.

Прищурив глаза от восходящего яркого солнца, Эйла огляделась вокруг. Увидев Уинни и Удальца, пасущихся на лугу за кустарником у излучины реки, она призывно свистнула. Свист был похож на тот, которым она подзывала Волка, но все же чем-то отличался. Золотисто-бурая кобыла подняла голову, заржала и галопом поскакала к ней. Молодой жеребец последовал за матерью.

Они собрали вещи, навьючили на лошадей и готовы были уже отправиться в путь, когда Джондалар решил уравновесить шесты от палатки с одной стороны и копья — с другой. В ожидании Эйла оперлась на Уинни. Для них обеих это была удобная, давно знакомая поза, обеспечивавшая взаимный контакт в ту пору, когда молодая лошадка была ее единственной спутницей среди безлюдной долины.

Она убила мать Уинни. До этого она долгое время охотилась лишь с пращой. Эйла научилась пользоваться различными легко заменяемыми предметами, охотясь, как и полагалось в Клане, в основном на хищников, которые соперничали с людьми в добыче пищи, а иногда и крали ее. Лошадь была первым животным, которое она убила ради мяса с помощью копья.

В Клане это зачли бы как ее первый подвиг, и если бы она была мальчиком, то ей разрешили бы охотиться с копьем, но женщина, взявшаяся за копье, должна была умереть. Добыть лошадь было необходимо, чтобы выжить. Она вовсе не специально выбирала кормящую матку, та случайно попала в ее яму-ловушку. Когда она впервые увидела жеребенка, ей стало жаль его: он мог умереть без матери. Однако у нее не мелькнуло мысли, что она сама могла бы выкормить его. Да и не было никаких оснований: никто прежде не делал этого.

Но когда гиены бросились за испуганным жеребенком, Эйле сразу припомнилось, как гиена пыталась утащить маленького сына Оги. Она ненавидела гиен. Они не были хуже других хищников — пожирателей падали, но Эйле они представлялись воплощением всего злого, порочного и чуждого. Реакция ее была, как всегда, мгновенной, и камни, пущенные из пращи, сыграли свою роль. Она убила одну гиену, разогнала Других и тем самым спасла беспомощное маленькое животное и нашла друга, который дал возможность забыть об одиночестве, дал радость необычной дружбы.

Волка Эйла любила. Так же, как любила бы умного и сообразительного ребенка, но чувства к лошади были другими. С Уинни она делила одиночество. Они знали друг друга, понимали и доверяли друг другу. Золотистая кобылка была не только полезным товарищем или забавным, горячо любимым ребенком. Многие годы Уинни была ее единственной спутницей и другом.

Когда она впервые залезла на спину лошади и понеслась словно ветер, это было неосознанное иррациональное действие. Испытанное незабываемое наслаждение заставило еще и еще раз попытаться проехать верхом. Вначале она и не пробовала управлять лошадью, но они настолько были близки, что понимание между ними росло с каждой поездкой.

Ожидая, когда Джондалар справится со своими делами, Эйла смотрела, как Волк рвал на части ее обувь, пытаясь придумать, как покончить со столь разрушительной привычкой, но тут заметила какую-то растительность на том месте, где стояла палатка. Защищенный косогором там, где река делала резкий поворот, участок земли на низком берегу каждый год заливался во время половодья, благодаря чему нанесло много плодородного ила и обильно разрослись луговые травы, кусты, даже небольшие деревья. Она всегда примечала то, что росло вокруг. Стремление узнать и запомнить как можно больше о травах и цветах стало укоренившейся привычкой, второй натурой.

На этот раз она увидела куст медвежьего ушка: скрюченное вечнозеленое растение из семейства вересковых с маленькими темно-зелеными кожистыми листочками было усыпано мелкими бело-розовыми цветами, что предвещало богатый урожай красных ягод. Кислые и вяжущие на вкус, они становились вполне съедобными, когда их использовали как приправу к пище. Но ягоды годились не только в пищу. Эйла знала, что их сок снимал жжение, помогал заживлять ссадины и порезы, имел мочегонное действие.

Рядом рос хрен с маленькими, собранными в кисти белыми цветами, внизу его стебель окружали продолговатые ярко-зеленые листья, растущие прямо из земли. Корень его — мощный и довольно длинный — обладал острым ароматом и жгучим вкусом. В малых количествах он служил своеобразной приправой к мясу, но Эйлу больше интересовали его лечебные возможности: он оказывал хорошее действие на желудок, а примочки из листьев облегчали боль в распухших суставах. Может, стоит задержаться и собрать растения, подумала Эйла, но затем решила, что нет времени, однако потянулась за палкой с заостренным концом и тут увидела шалфей. Его корень она добавляла к травам, когда заваривала утренний чай во время месячных. В обычное время она использовала для заварки различные травы, особенно золотые нити, которые паразитировали на других растениях. Как-то Иза рассказывала ей о волшебных растениях, которые могут укрепить дух ее тотема, и он сможет противостоять тотему мужчины. Иза велела никому об этом не рассказывать, особенно мужчинам.

Эйла не была уверена, что дети зарождаются при содействии духов. Она думала, что мужчина играет более важную роль, но тайные растения все же оказывали какой-то эффект. Когда она пила этот специфический чай, новая жизнь не зарождалась в ней, был ли рядом мужчина, или его не было. Она бы не возражала против детей, если бы они жили где-нибудь постоянно. Но Джондалар дал ясно понять, что забеременеть во время Путешествия было бы рискованно.

Как только она вытащила корень шалфея и стряхнула с него землю, она увидела сердцевидные листья и длинные трубчатые желтые цветы змеиного корня, полезного для предотвращения выкидышей. С болью она вспомнила, как Иза отыскивала этот корень для нее.

Укладывая собранные корни в специальный подсумок, притороченный к одной из больших корзин, Эйла заметила, как Уинни ощипывает верхушки дикого овса. Эйле нравились вареные овсяные зерна, но сейчас ее занимали медицинские наблюдения. Она решила, что овес помогает пищеварению, так как лошадь тут же облегчилась. Налетело множество мух. В определенное время года эти насекомые могли быть просто ужасными, и Эйла решила поискать траву, уничтожающую насекомых.

Присматриваясь к местной растительности, она заметила колючий кустарник — что-то вроде полыни, он обладал горьким привкусом и сильно пах камфарой. Конечно, мух это не отпугивало, но могло оказаться полезным. Рядом росла герань с зубчатыми листьями и пятилепестковыми красно-розовыми цветами, которые превращались потом в плоды, похожие на клюв журавля. Высушенные и измельченные листья помогали остановить кровотечение и способствовали заживлению ран. Чай из них пили при цинге. Корень же применяли при поносе и других расстройствах живота. Вкус отвара был горьковатым и резким, но вполне терпимым.

Оглянувшись, она заметила, что Волк продолжает терзать се обувь. Внезапно прервав нить размышлений, она сфокусировала внимание на растениях. В этом крылось нечто важное. И тут до нее дошло. Взяв палку, она стала быстро выкапывать горькую полынь с сильным запахом камфары и резкую вяжущую, но относительно безопасную герань.

Джондалар сел на коня и готов был ехать.

Повернувшись, он спросил:

— Эйла, почему ты собираешь растения? Нам нужно выезжать. Тебе именно сейчас это нужно?

— Да. Я не задержу, — ответила она и вытащила длинный толстый корень жгучего хрена. — Кажется, я придумала, как удержать его подальше от наших вещей. — Эйла указала на молодого зверя, игриво грызущего остатки кожаных мокасин. — Я собираюсь создать вещество, отпугивающее Волка.

Они направились на юго-восток к реке, вдоль которой должны были следовать далее. Облако пыли, поднятое ветром, осело за ночь на землю, и в ясном чистом воздухе бескрайнее небо распахнуло для них далекие горизонты. Поскольку они все время были в пути, то континент, который они пересекали от одного края к другому — с севера на юг, с востока на запад, — раскрывался перед ними бескрайней страной волнующейся, находящейся в постоянном движении травы. Малочисленные деревья, росшие вдоль рек, лишь подчеркивали доминирующую растительность. И размеры травяных равнин были гораздо больше, чем им казалось.

Массивный слой льда толщиной от двух — трех до пяти миль расползся по северным землям, стер края континента, круша его каменную кору, да и саму основу его своим неимоверным весом. К югу от ледника тянулись степи, холодное сухое пространство травы, занимающее весь континент от океана на западе до моря на юго-востоке. Граничащие с ледником земли представляли собой огромную травянистую равнину. Везде — от низких долин до нанесенных ветром холмов — росла трава. В ледниковом периоде горы, реки, озера и моря обеспечивали достаточное количество влаги, но монотонный травяной ландшафт северных земель лишь изредка оживлялся включениями деревьев.

Эйла и Джондалар почувствовали, что начался спуск к долине большой реки, хотя самой воды еще не было видно. Вскоре они оказались в зарослях высокой травы. Стена растений высотой восемь футов заслоняла все: даже сидя на лошади, Эйла могла увидеть только голову и плечи Джондалара между пушистыми верхушками и соцветиями крошечных золотистых, отливающих оттенками красного цветков на фоне толстых голубовато-зеленых стеблей. Затем она разглядела гнедую спину и решила, что это Удалец, поскольку знала, что тот должен был находиться там. Она обрадовалась явным преимуществам езды на лошади. Если бы они шли пешком, им пришлось бы продираться сквозь дремучий лес гигантской травы, колеблемой ветром.

Высокая трава не препятствовала их продвижению, она легко расступалась перед ними и тут же смыкалась, мешая обзору. Всадники могли обозревать лишь маленький участок вокруг себя, подобно капсуле пространства, он смещался по мере того, как они двигались дальше. Среди качающейся травы и ясного голубого неба было трудно отыскать путь и легко потерять друг друга.

Она слышала шелест листьев и пронзительное гудение москитов возле уха. Было жарко и тесно среди густой растительности. Сквозь высокие заросли она уловила дыхание ветра. Жужжание мух и запах навоза подсказали, что Удалец недавно облегчился. Даже если бы он не был в нескольких шагах, она все равно бы узнала, что это молодой жеребец. Запах был очень знакомым, так же как и запах лошади, на которой она ехала, и ее собственный. Вокруг них атмосфера была насыщена испарениями почвы и зеленым ароматом распускающихся растений. Она не разделяла запахи на плохие и хорошие, просто нос, глаза и уши служили ей, чтобы познать и понять окружающий мир.

Через некоторое время монотонность пейзажа, ряды длинных зеленых стеблей, следующие за такими же рядами, ритмичная поступь лошади, горячее солнце прямо над головой привели Эйлу в почти летаргическое состояние: вроде бы и не сон, но восприятие притуплено. Затем высокие тонкие зеленые стебли слились в сплошное пятно, но зато проступили другие растения. Их было гораздо больше, чем травы. Не думая об этом специально, она взяла себе это на заметку, как обычно.

Вот она увидела гусиные лапки — так называла Неззи это растение, похожее на марь, что росла у пещеры Клана. Надо бы сорвать, подумала она, но не стала. А вот растение с желтыми цветами и охватывающими ствол листьями — это дикая капуста. Очень пригодилось бы вечером, но — проехала мимо. А это с пурпурно-голубыми цветами и маленькими листьями — горошек, и на нем множество стручков. Интересно, созрели ли они? Наверное, нет. А вот прямо впереди широкий белый цветок, внутри отсвечивающий розовым. Это дикая морковь. Похоже, что Удалец наступил на нее. Надо бы выкопать, но впереди еще много всего, можно подождать. Тем более что так жарко. Она попыталась отогнать пару мух, которые жужжали над ее волосами. Интересно, где Волк? Давно его не видела.

Она обернулась в поисках Волка. Он шел вслед за кобылой и принюхивался к земле. Вот он остановился, поднял голову, улавливая новый запах, а затем исчез в траве. Она увидела, как вспорхнула большая голубая стрекоза с крылышками в пятнах и закружилась над тем местом, где был Волк, как бы отмечая его.

Немного спустя послышались квохтанье, шум крыльев, и появилась огромная дрофа, которая пыталась взлететь. Эйла достала пращу, обвязала ее вокруг головы. Это было удобнее всего, если требовалось действовать быстро, и, кроме того, волосы не падали на лоб. Здоровенная, весом в двадцать пять фунтов дрофа оказалась неплохим летуном: пока Эйла доставала из мешочка камень, та была уже вне пределов досягаемости. Женщина наблюдала, как стремительно удалялась крапчатая птица с белыми крыльями, оттянув лапы назад. Если бы знать заранее, что именно унюхал Волк! Мяса дрофы с лихвой хватило бы для троих, да еще и осталось бы.

— Плохо, что мы промедлили, — сказал Джондалар.

Эйла увидела, как он положил копье и копьеметалку обратно в сумку.

Она кивнула и снова обернула пращу вокруг головы.

— Хотелось бы научиться бросать палку, как Бреси. Это гораздо быстрее. Когда мы охотились на мамонтов, то остановились там, где гнездилось множество птиц; трудно было поверить, как ловко она управлялась с ней. Она могла добыть не одну птицу.

— Да, она была хороша. Но возможно, ей пришлось практиковаться так же долго, как тебе со своей пращой. Не думаю, что такими навыками можно овладеть за сезон.

— Но если бы трава не была такой высокой, я бы вовремя смогла увидеть то, что обнаружил Волк, и быстро приготовить пращу. Я думала, что это просто мышь.

— Мы должны в оба следить за Волком, — сказал Джондалар.

— Я и гляжу в оба, но не могу же я видеть все!

Эйла посмотрела на небо, чтобы определить положение солнца, — ей пришлось вытянуться, чтобы увидеть хоть что-то поверх травы.

— Хотя ты прав. Не вредно было бы позаботиться о мясе на вечер. Я видела съедобные растения, но их лучше собрать попозже, чтобы они были свежими, а не пожухлыми под этим солнцем. У нас еще есть мясо бизона, которое нам дали в Ковыльном стойбище, но его хватит всего на один раз. Не стоит пользоваться сушеным мясом в это время года — кругом масса свежей пищи. Когда будем делать привал?

— Мы вроде бы недалеко от реки: становится прохладнее, а такая высокая трава обычно растет в низинах, возле воды. Доберемся до реки и пойдем вниз по течению, подыскивая место для стоянки. — И Джондалар двинулся вперед.

Среди высокой травы, сопровождавшей их вплоть до реки, стали появляться и деревья. Они остановились, чтобы напоить лошадей. Да и сами утолили жажду, используя специальную плотного плетения корзинку. Вскоре из травы выскочил Волк и стал шумно лакать воду, затем плюхнулся наземь, тяжело дыша, высунув язык, и посмотрел на Эйлу.

Она улыбнулась:

— Волку тоже жарко. Видно, обследовал все вокруг. Интересно, что он нашел? Он видит в этой траве гораздо больше нас.

— Прежде чем устраивать стоянку, я хочу обойти окрестности. Я привык смотреть вдаль, а эта трава только мешает. Неизвестно, что здесь творится, а я хочу знать, что меня окружает, — сказал Джондалар и пошел к лошади. Опершись на спину Удальца у начала жесткой, стоящей торчком гривы, мужчина сильным толчком перебросил ногу через круп животного и легко уселся на сильном жеребце. Затем он направил лошадь в сторону более твердого грунта, чтобы спуститься вдоль течения.

Великая степь ни в коем случае не представляла собой огромный однообразный пейзаж с изящно колышущимися на ветру стеблями высокой травы. На влажной почве, кроме травы, росли самые разнообразные растения. Луковичные, ковыль, метелки овсяницы, они вымахивали от пяти до двенадцати футов в высоту. Встречались луга, заполненные ярким разнотравьем и ягодниками: астры, мать-и-мачеха, желтый девясил и белый дурман, земляные орехи, дикая морковь, турнепс и капуста, хрен, горчица и малый лук, ирисы, лилии и лютики, смородина и земляника, малина и черника. В полузасушливых районах преобладали низкие травы. Они едва торчали из земли, в основном же вся система у них развивалась под почвой, и, едва начинался дождь, они тут же пускали отростки. Рядом можно было видеть кустарник, полынь и вереск.

Между этими двумя зонами росли травы средней высоты — там было слишком холодно для низкой травы и слишком сухо для высокой. На лугах с умеренной влажностью на травяном ковре цвело множество растений, как то: дикий овес, ячмень и другие, склоны холмов были усеяны соцветиями мелких голубых цветков вроде незабудок. В тундре и более холодных районах с бедными песчаными почвами обильно произрастала осока с удивительно прочными стеблями. Там было много камыша и пушицы. Болота изобиловали тростником и ситником.

Возле реки было прохладнее. По мере того как смеркалось, Эйла начала колебаться. С одной стороны, ей хотелось поехать быстрее и увидеть, как расступается высокая трава, но также ей хотелось остановиться и набрать съедобных растений на ужин. В мозгу так и стучало: да, пора остановиться… нет, не надо…

Вскоре все это утратило какой-либо смысл, и ее охватило волнение настолько сильное, что возникло некое мрачное предчувствие. Ее волновал смысл какого-то глубинного сильного звука, не совсем ясно различимого. Беспокойство ее усиливалось и сплошной стеной высокой травы, окружающей ее и ограничивающей кругозор. Она привыкла видеть дали, по крайней мере контролировать то, что находится вокруг. По мере продвижения чувство беспокойства нарастало, как если бы они приближались к источнику неслышимого звука.

Эйла заметила, что земля в некоторых местах была взрыта, и невольно сморщила нос от сильного, острого мускусного запаха. Послышалось рычание Волка.

— Джондалар! — крикнула она и увидела, что он махнул рукой, давая сигнал остановиться. Определенно впереди что-то было. Внезапно прозвучал громкий рев, словно что-то разорвалось в воздухе.

— Волк! Стой! — скомандовала Эйла, увидев, что любопытный зверь понесся было вперед. Она слезла с лошади и пошла к Джондалару, который тоже спешился и, осторожно раздвигая траву, направлялся к источнику душераздирающих воплей и рева. Она догнала его; остановившись, они выглянули из-за стеблей, Эйла опустилась на колено, чтобы попридержать Волка, и была захвачена представшей перед ней картиной.

На голой земле, невдалеке от стены высокой травы, топталось возбужденное стадо мамонтов, покрытых длинной бурой шерстью. Большому мамонту требовалось не менее шестисот фунтов пищи в день, и стадо могло быстро уничтожить растительность на значительной территории. Животные были разного возраста и роста, включая тех, кому было всего лишь несколько недель от роду. Это было настоящее стадо, вернее, род: матери, дочери, сестры, тетки и их отпрыски, разросшаяся семья, руководимая умной старой самкой, которая была заметно крупнее.

На первый взгляд в окраске мамонтов преобладал красновато-коричневый цвет, но вблизи можно было рассмотреть много оттенков. Были рыжие, коричневые, даже желтоватые и золотистые мамонты, а некоторые животные на расстоянии казались просто черными. Они были полностью покрыты густой шерстью, от широкого хобота и непропорционально маленьких глазок до короткого хвоста. Шерсть клочьями росла на ногах и широких ступнях. Подшерсток и сам ворс и создавали игру оттенков. В связи с линькой теплый, плотный, шелковисто-мягкий подшерсток в начале лета изрядно поредел, но уже подрос новый, более светлый, чем основной волосяной покров, слой. Более темные волосы, достигающие порой сорока дюймов, свисали, словно юбка, с боков и густо росли на животе и подгрудке — это обеспечивало мамонтам теплую подстилку, когда земля подмерзала.

Внимание Эйлы привлекла пара близнецов с прекрасным рыжевато-золотистым мехом, очерненным торчащими длинными волосами, — они выглядывали из-за огромных ног нависающей над ними матери. В темно-коричневой шерсти старой самки-вожака мелькала проседь. Эйла также заметила белых птиц, постоянных спутников мамонтов, те не обращали внимания, когда птицы садились им на косматые головы, выискивая досаждавших мамонтам насекомых.

Волк взвизгнул от нетерпения, ему хотелось поближе познакомиться с этими животными, но Эйла удержала его. Тем временем Джондалар вытащил веревку из корзины, навьюченной на Уинни. Седая самка, повернувшись, долго смотрела в их сторону, — они увидели, что один из ее бивней был сломан. Затем внимание мамонтихи вновь переключилось на стадо.

Обычно в стаде оставались только молодые самки, которые покидали стадо, достигнув половой зрелости, то есть двенадцати лет. Но в эту группу затесались молодые холостяки и даже несколько старых самцов. Их привлекала каштанового цвета самка. У нее началась течка, — именно ее вопли слышали Эйла и Джондалар. Самка в течке неотразимо притягивала к себе всех самцов, хотя ей нужен был лишь один.

Каштановая самка оторвалась от семейной группы, за ней устремились трое молодых двадцатилетних самцов. Переводя дух, они стояли поодаль от сбившегося стада. Вдруг выбежал двухлетний мамонтенок и понесся к объекту мужского внимания. Самка нежно притронулась к нему хоботом, а он начал сосать молоко. Тем временем самка щипала траву. Поскольку за ней охотились и преследовали ее целый день, у нее не было возможности накормить свое дитя и поесть и попить самой. Да и позже момента могло не представиться.

Средних размеров мамонт подошел к стаду и начал ощупывать хоботом других самок, притрагиваясь к пятачку под хвостом между задних ног, принюхиваясь и пробуя на вкус, чтобы узнать, готовы ли они. Поскольку мамонты растут на протяжении всей жизни, его размеры говорили о том, что он старше других и ему около тридцати. Как только он приблизился к коричневой самке, та быстро бросилась прочь. Он немедленно последовал за ней. Эйла затаила дыхание, когда он освободил из мошонки огромный изогнутый орган и тот стал зигзагообразно изгибаться.

Молодой человек, стоявший рядом, почувствовал, что она затаила дыхание, и взглянул на нее. Она обернулась — в ее глазах сквозило изумление и восхищение. Хотя им доводилось охотиться на мамонтов, никто из них не наблюдал этих огромных, покрытых шерстью животных так близко, не видел, как они совокупляются. Джондалар, глядя на Эйлу, почувствовал волнение в паху. Она возбудилась, порозовела, губы ее слегка приоткрылись, слышалось учащенное дыхание, в широко открытых глазах сверкало любопытство.

Ошеломленные этим внушающим благоговение зрелищем, где героями были два массивных создания, готовых воздать положенные почести Великой Земной Матери, Джондалар и Эйла пошли обратно.

Тем временем каштановая самка бежала, описывая большую дугу, за ней вдогонку несся самец. Она попыталась было присоединиться к стаду, но вскоре преследование возобновилось. Один из самцов догнал ее и сделал попытку взгромоздиться, она выскользнула из-под него, но он успел обрызгать спермой ее задние ноги. Мамонтенок попытался присоединиться к матери, а та, отклонив притязания еще нескольких самцов, вернулась в стадо. Джондалара заинтересовало, почему она так старательно избегала самцов. Разве Великая Мать не хотела, чтобы и самки воздали ей почести?

Наступило временное затишье. Мамонты, видимо, решили поесть, ритмично срывая хоботами пучки травы; они медленно двинулись сквозь высокую растительность. Обессиленная натиском самцов каштановая самка, устало склоняя голову, тоже пыталась поесть.

Большую часть суток мамонты проводили за едой. Пища могла быть самой грубой и бедной, они могли поглощать даже кору деревьев. Зимой они обычно обдирали ее клыками, поскольку им требовалось огромное количество растительной пищи, чтобы поддерживать свои силы. Их рацион, помимо нескольких сотен фунтов грубой пищи, включал также немного сочных широколиственных растений или случайно сорванные ивовые, березовые и ольховые листья, более питательные, чем грубая осока и тростник, но в больших количествах ядовитые для мамонтов.

Когда огромные животные отошли на некоторое расстояние, Эйла обвязала шею Волка веревкой. Волк проявлял к происходящему даже больший интерес, чем люди. Он порывался подбежать к мамонтам, но Эйла не хотела, чтобы он беспокоил их. Она чувствовала, что самка-вожак разрешила им остаться, если они будут держаться на расстоянии, придерживая лошадей, которые были возбуждены и беспокойны. Люди описали круг, пробираясь сквозь траву, и последовали за стадом. Хотя они увидели достаточно, но все же не могли покинуть стадо. Вокруг мамонтов, казалось, витал дух ожидания. Что-то должно было произойти. Может быть, совокупление, посмотреть которое люди были почти приглашены, еще не закончилось? Но было что-то большее…

Люди медленно продвигались за стадом, рассматривая животных каждый со своей точки зрения. Эйла стала охотницей в юном возрасте и нередко встречала мамонтов, но обычно ее добыча была гораздо меньших размеров. На мамонтов не охотились в одиночку, для этого требовались организованные большие группы, скоординированные в действиях. Конечно, когда она охотилась с племенем Мамутои, она видела этих животных совсем близко. Но во время охоты не до наблюдения и изучения, и она не знала, выдастся ли еще такой случай.

Хотя ей был хорошо знаком силуэт мамонта, в этот раз она внимательно рассмотрела этих животных. Голова мамонта была массивной, куполообразной, с глубокими пазухами, которые зимой помогали согревать воздух при дыхании, она увенчивалась жировым горбом с пучком жестких темных волос. За углублением на затылке шла короткая шея, ведущая ко второму горбу жира на холке. Отсюда спина круто изгибалась вниз и заканчивалась маленьким тазом и довольно изящными бедрами. По опыту Эйла знала, что жир во втором горбу мамонта отличался от трехдюймового слоя сала, находящегося под толстой шкурой. Жир из горба был гораздо вкуснее.

Ноги мамонтов были относительно короткими по сравнению с размерами животного, что позволяло им питаться травой, а не листьями деревьев, как это делали их более теплолюбивые родственники. В степях было мало деревьев. Голова у мамонтов, как и у слонов, высоко поднималась над землей, но была слишком большой, да еще и утяжеленной невообразимыми бивнями, и ее не могла удержать длинная шея. В ходе эволюции у этих животных развился хобот, что позволило разрешить проблему питания.

Хобот мамонта мог вырвать дерево, поднять тяжелый кусок льда и разбить его, чтобы добыть зимой воду, и он был достаточно чувствительным, чтобы выбрать и сорвать листок с дерева. На конце хобота было два отростка: наверху — пальцеподобный, способный выполнять тонкую работу; внизу — широкий, плоский, очень гибкий, похожий на руку, но без костей и пальцев.

Джондалар удивлялся ловкости, с которой мамонт захватывал нижней частью хобота стебли травы и держал их, в то время как верхний отросток хобота добавлял стебли, растущие рядом, пока не получался удобный сноп. Затем, придерживая его верхней частью хобота, как большим пальцем, мамонт выдергивал траву из земли. Стряхнув землю, он клал все это в рот и, пережевывая, готовил следующую порцию.

Миграции мамонтов на степных просторах были поистине опустошительными. Но поскольку трава вырывалась с корнями, деревья очищались от коры, такие чистки были полезны для степей и животных. Очистившись от травы и небольших деревьев, земля была готова принять другие растения, на ней вырастала новая трава, то есть пища, необходимая другим обитателям степей.

Эйла внезапно вздрогнула, у нее возникло странное ощущение. Затем она заметила, что мамонты перестали есть траву. Некоторые подняли головы, навострили уши. Затем они стали раскачиваться. Джондалар обратил внимание, как изменилось поведение каштановой самки, которую перед этим преследовали самцы. Ее усталости как не бывало — напротив, она казалась весьма заинтересованной. Внезапно она издала глубокий вибрирующий рев. Он эхом отдался в голове Эйлы, и та почувствовала, как по спине побежали мурашки. Откуда-то с юго-запада донесся ответ, похожий на отдаленные раскаты грома.

— Джондалар! Посмотри!

Он обернулся. К ним спешил гигантский мамонт с рыжеватой шерстью и фантастически огромными бивнями, изогнутыми вверх; в облаке пыли, словно поднятом смерчем, виднелись лишь его голова и плечи. У самого основания на верхней челюсти бивни были просто невероятно мощными, росли вниз, затем загибались вверх и внутрь. Постепенно, если мамонт их не ломает, они могут образовать огромный круг с перекрещенными впереди заостренными концами.

Густошерстные слоны ледникового периода были скорее приземистыми и редко превышали одиннадцать футов в холке, но их импозантные бивни вырастали до невообразимых размеров. Этот мамонт достиг почти восьмидесятилетнего возраста, его огромные копья из слоновой кости насчитывали полных шестнадцать футов в длину и весили по двести шестьдесят фунтов каждый.

Но прежде чем мамонт приблизился к стаду, здесь распространился его острый, едкий мускусный запах, вызвавший у всех самок прилив возбуждения: потоки мочи, трубный зов, визг и рев. Самки бросились к мамонту, окружили и стали поворачиваться к нему то спиной, то боком, дотрагиваясь до него хоботами. Они были очарованы и ошеломлены.

Прочие самцы отступили подальше. Когда Эйла и Джондалар смогли как следует рассмотреть пришельца, они тоже затрепетали. Мамонт высоко поднял голову, демонстрируя свои бивни. Далеко превосходящие по длине и диаметру более мелкие и прямые бивни самок, бивни этого мамонта были столь впечатляющими, что бивни других животных казались просто ничтожными. Его маленькие, покрытые шерстью уши приподнялись, волосы на макушке торчали дыбом, свободно развевающиеся длинные волосы его светлой, рыжевато-коричневой шкуры придавали мощь и без того массивному телу. Возвышаясь на два фута над самым большим мамонтом, намного превосходя по весу любую из самок, он был самым гигантским животным, какое они когда-либо видели. Сумев выжить в тяжелые времена и проведя в хороших условиях последние сорок пять лет, мамонт достиг пика, он был лучше всех, он был великолепен.

Однако самцов заставило удалиться не только естественное превосходство его размеров. Эйла заметила, что виски у него сильно раздуты и обильная рыжая шерсть между глазами, ушами и на щеках была покрыта темными мускусными пятнами. К тому же он испускал слюну и время от времени мочился пахучей мочой, которая образовала зеленую накипь на задних ногах и мошонке. Эйла подумала, не болен ли он?

Но он вопреки всем симптомам не был болен. Среди шерстистых мамонтов течка бывала не только у самок. Каждый год зрелые самцы переживали период сексуального возбуждения, бешенства в период течки. Хотя самец достигал половой зрелости к двенадцати годам, такой «период» у них наступал ближе к тридцати и длился около недели. Но к пятидесяти годам, когда мамонт достигал пика жизни, период сексуальной охоты мог продолжаться три-четыре месяца. Хотя каждый самец, достигший половой зрелости, мог соединяться с самками, самцы во время «периода» действовали более успешно. Гигантский мамонт с рыжеватой шерстью был не только лучше всех других мамонтов стада, он находился в разгаре течки, и он пришел, отвечая на призыв самки, тоже находящейся в течке.

Самцы по запаху знали, когда самки готовы к спариванию. Но мамонтам приходилось преодолевать такие огромные расстояния, что возникли иные способы определения брачного периода. Когда самка или самец находились в течке, тональность их голоса понижалась. Очень низкие звуки в отличие от высоких долго не затихали в пространстве, и низкий глубокий рев разносился на мили в пустынной равнине. Рев самки Джондалар и Эйла могли услышать довольно отчетливо, но у мамонта тона были настолько низкими, что они с трудом улавливали этот звук. Даже в обычных ситуациях низкие звуки служили средством связи между мамонтами на больших расстояниях, а большинство людей и понятия не имели об этом. Однако рев возбужденного мамонта был необычайно громким и глубоким, а зов самки — еще громче. Лишь немногие люди улавливали вибрации глубоких тонов, большая часть обертонов не совпадала с зоной, доступной человеческому уху. Каштановая самка гнала молодых самцов, привлеченных ее запахом и глухим низким ревом, который был слышен на мили вокруг. Она просто ждала того, кто превосходил всех, — самца исключительной физической стати, наделенного недюжинным инстинктом выживания. Это был настоящий зрелый производитель. Конечно, самка не осознавала этого, но тело ее знало, что это так.

И вот он здесь, и она готова. Длинные пряди развевались при каждом ее шаге, каштановая мчалась к великому мамонту, издавая свой звучный рев. С шумом помочившись, она протянула хобот к его зигзагообразному органу, обнюхала и попробовала его мочу. Громогласно стеная, она, высоко подняв голову, закружилась вокруг него.

Мамонт положил хобот на ее спину, лаская и успокаивая ее. Его огромный орган едва не касался земли. Затем самец поднялся на задние ноги и взгромоздился на нее, распластавшись вдоль ее спины. Он был вдвое больше самки, казалось, что он сомнет ее, но основной его вес приходился на задние ноги. Скрюченным концом своего изогнутого, необыкновенно подвижного органа он нашел ее отверстие, затем, приподнявшись, мощно вошел в нее и открыл пасть, чтобы издать рев.

Глубинный звук слышался Джондалару отдаленным и неразборчивым, хотя и заставил его затрепетать. Эйла же услышала его чуть более отчетливо, она неистово задрожала, как если бы эта дрожь разрывала ее на части… Каштановая и рыжеватый мамонт надолго застыли. Длинные пряди шкуры самца мелко тряслись, хотя движения самого тела были едва заметны. Затем он слез с нее и тут же облегчился. Самка двинулась вперед, издав низкий глухой рев, что вызвало озноб у Эйлы, она вновь почувствовала мурашки на спине.

Все стадо подбежало к самке; мамонты, возбужденно трубя, притрагивались к ее пасти, к ее влажному отверстию, мочились и облегчались. Казалось, самец не подозревал об этом жизнерадостном шабаше. Он просто стоял, склонив голову. Наконец все успокоились и пошли пастись. Возле самки остался только мамонтенок. Каштановая с низким урчанием потерлась головой о плечо рыжеватого самца.

Никто из других самцов не приближался к стаду, хотя они знали, что самка не стала менее привлекательной. Некоторые самцы ушли прочь, зная, что рыжеватый легко приходит в неистовство. Только другой мамонт в «периоде» мог встретиться с этим лицом к лицу, да и то если бы он был так же огромен. Столкнувшись на обшей территории за одну и ту же самку, они могли непредсказуемо долго биться друг с другом До глубоких ран и даже до смерти.

Но в основном они предчувствовали последствия и потому избегали наносить друг другу жестокие раны, да и вообще избегали боя. Глухой рев и следы едко пахнущей мочи не только призывали жаждущих самок, но и предупреждали других самцов. В одно и то же время «период» мог наступать лишь у трех или четырех мамонтов, а у самок течка начиналась через каждые шесть или семь месяцев, но непохоже, чтобы другие мамонты, находящиеся в «периоде», как-то могли помешать рыжеватому. Он был первым среди себе подобных — в «периоде» или нет. Все знали, где он находится.

Продолжая наблюдение, Эйла заметила, что каштановая и рыжеватый начали пастись бок о бок. Один совсем еще молодой мамонт попытался было приблизиться к ней, но рыжеватый, громко взревев, отогнал его. Резкий запах и рев произвели впечатление на юнца, и он помчался прочь. Пока рядом был рыжеватый мамонт, самка могла отдыхать и есть, поскольку никто не смел ее беспокоить.

Мужчина и женщина никак не могли тронуться в путь, хотя знали, что все закончено. Они чувствовали себя польщенными, став свидетелями мамонтовой свадьбы. Они не только были поблизости и наблюдали, но стали как бы участниками действа. Эйле хотелось подбежать к тем двоим, чтобы выразить свою признательность и разделить с ними счастье.

Перед отъездом Эйла решила собрать поблизости немного съедобных растений. Для выкапывания она использовала заостренную палку, стебли срезала толстым, хорошо заточенным ножом. Джондалар стал помогать ей.

Это до сих пор удивляло Эйлу. Живя в Львином стойбище, она узнала обычаи племени Мамутои, которые отличались от обычаев Клана. Но даже там она зачастую работала с Диги и Неззи или в группе людей. И она как-то забыла, что Джондалар всегда был готов помочь ей в работе, которую мужчины Клана считали сугубо женской. Еще в Долине Джондалар, никогда не колеблясь, присоединялся к ней в любом деле и удивлялся, что она не ожидала от него помощи. Сейчас, когда они опять остались вдвоем, Эйла вспомнила об этом.

Когда они наконец отправились в путь, то ехали некоторое время молча. Эйла думала о мамонтах, мысли о них все не шли из головы. Но в то же время она вспоминала о людях Мамутои, которые приютили ее. Они называли себя Охотниками на Мамонтов, хотя охотились и на других животных, но мамонтам они воздавали особые почести. Кроме того, что мамонты давали им мясо, жир, шкуры, шерсть для веревок и ниток, бивни для инструментов, кости и даже топливо, охота на них имела огромное духовное значение.

Хотя она покинула племя, но чувствовала себя связанной с ним. И не случайно они натолкнулись на стадо. Эйла знала, что для этого были причины. Возможно, Мут, Великая Мать, или ее тотем хотели сообщить ей что-то. Она часто вспоминала о Пещерном Льве, о духе, который стал ее тотемом, — его ей дал Креб; интересно, охраняет ли тотем ее и сейчас, когда она рассталась с Кланом, и что будет с ним в ее новой жизни с Джондаларом?

Высокая трава начала редеть, а они подъехали к реке, ища место для стоянки. Джондалар посмотрел на клонившееся к закату солнце и решил, что времени для охоты маловато. Он не жалел, что они остановились, чтобы посмотреть на мамонтов, но нужно было добыть мяса не только на сегодняшний вечер, но и на несколько дней вперед. Не хотелось тратить сушеное мясо без особой нужды. Но видимо, придется заняться охотой завтра утром.

В речной долине были плодородные почвы с обильной растительностью. Трава тоже была другая, гораздо короче, что с облегчением отметил Джондалар. Она едва достигала брюха лошадей. Джондалару хотелось знать, куда же они вышли. Вроде бы окружающий пейзаж был знаком, но это вовсе не означало, что они были здесь прежде, просто он очень походил на окрестности Львиного стойбища: такие же высокие берега, прорезанные глубокими оврагами.

Они взобрались на небольшую возвышенность, и Джондалар увидел, что русло реки отклоняется влево, на восток. Джондалар сверился с вырезанной на бивне картой, которую дал ему Талут. Похоже, именно здесь им предстояло покинуть эту несущую жизнь водную артерию и отклониться к западу, чтобы пересечь эти земли. Оторвавшись от нее, он увидел, что Эйла, спешившись, стоит на краю берега, глядя вдаль. Что-то в ее позе говорило о том, что она расстроена или обеспокоена.

Он спрыгнул с коня и подошел к ней. Он увидел, что именно за рекой привлекло ее внимание. На склоне противоположного берега виднелся пологий большой холм, поросший травой. Казалось, что это естественное образование, но шкура мамонта, висевшая над арочным входом, ясно говорила о природе этого сооружения. Это было убежище, точно в таком они жили прошлой зимой.

Глядя на знакомые очертания, Эйла вспоминала, как это выглядело внутри там, в Львином стойбище.

Обширное полуподземное сооружение было надежным и строилось на многие годы. Пол ниже уровня земли был выложен лёссовыми плитами, принесенными с берега реки. Стены и круглая крыша, обмазанные глиной, опирались на мощные мамонтовые кости. К потолку были прикреплены отполированные оленьи рога. Земляные скамьи вдоль стен служили теплыми лежанками. Хранилища для пищи выдалбливались в вечной мерзлоте. Арочный вход поддерживали два мамонтовых бивня, упирающихся толстыми концами в землю. Это было не временное пристанище, а постоянное жилище, где под одной крышей размещалось несколько семей. Она была уверена, что строители сооружения должны вернуться сюда к зиме, как это делали в Львином стойбище.

— Они, должно быть, на Летнем Сходе, — сказала Эйла. — Интересно, какому лагерю принадлежит этот дом?

— Может быть, это убежище Ковыльного стойбища? — предположил он.

— Возможно. — Эйла посмотрела через бурлящий поток. — Оно выглядит таким заброшенным. Я как-то не предполагала, когда мы уезжали, что я больше никогда не увижу Львиное стойбище. Помнится, отправляясь на Сход, кое-что из вещей я оставила в доме. Если бы я знала, что не вернусь, то взяла бы их с собой.

— Ты сожалеешь, что уехала? — Появившиеся морщины на лбу Джондалара, как всегда, выдавали его озабоченность. — Я же говорил, что, если ты хочешь, я могу остаться. Я знаю, что ты нашла там дом и была счастлива. Еще не поздно. Мы можем вернуться.

— Нет. Мне грустно, но я не жалею о том, что мы уехали. Я хочу быть с тобой. Этого я хотела с самого начала. И знаю, что тебе хочется вернуться домой. Ты желал этого, когда еще только встретил меня. Да, ты мог бы жить здесь, но никогда не был бы счастлив. Ты всегда скучал бы по своему народу, своей семье. Для меня такие понятия не имеют значения. Я никогда не узнаю, где я родилась. Клан был моим народом.

Эйла о чем-то задумалась, и Джондалар увидел на ее лице мягкую улыбку.

— Иза была бы счастлива за меня, если бы знала, что я уехала с тобой. Ты ей понравился бы. Это она рассказала мне, что я не принадлежу к Клану, хотя я ничего не помню, кроме жизни с ними. Иза была моей матерью, и только одна я знала о ее желании, чтобы я ушла из Клана. Она боялась за меня. Перед смертью она сказала мне: «Найди свой народ, найди мужа». Не мужчину из Клана, а человека, похожего на меня, того, кого я могла бы любить и кто заботился бы обо мне. Но я так долго жила одна в Долине и даже не думала, что встречу кого-нибудь. А затем появился ты. Иза была права. Как это было ни трудно, но я должна была в то время найти свой народ. Мне жаль Дарка, но я почти благодарна Бруду — он заставил меня уйти из Клана. Если бы я не ушла, я никогда не нашла бы мужчину, который полюбил меня и о котором я так много думаю.

— Тут мы ни в чем не отличаемся, Эйла. Не думаю, чтобы я встретил кого-то и полюбил, хотя я знал многих женщин в Зеландонии, многих мы повстречали во время Путешествия. Тонолан очень легко заводил друзей даже среди чужих. — Он закрыл глаза, глубокое горе отразилось на его лице, как только он заговорил о брате. Боль все еще была острой, Эйла знала это.

Эйла смотрела на Джондалара, на его необычно высокую мускулистую фигуру, на его длинные прямые светлые волосы, перевязанные ремешком, на тонкие красивые черты его лица. А после Летнего Схода она усомнилась в том, что без помощи брата Джондалару было трудно находить друзей. И тем более женщин. Дело тут было даже не в его внешности, а в глазах, в его удивительно выразительных глазах, которые, казалось, видели насквозь стоящего перед ним человека и читали каждую мысль, — это они придавали ему такую магнетическую привлекательность, делали неотразимым.

Вот и сейчас он взглянул на нее и она увидела в его глазах тепло и желание. Ее тело откликалось на каждый его взгляд. Эйла подумала о каштановой самке, которая не хотела других самцов, а ждала большого рыжеватого мамонта.

Она любила смотреть на него. Когда она впервые увидела его, она поняла, что он красив, хотя сравнивать было не с кем. Но затем она узнала, что и другие женщины тоже любили смотреть на него, считая его привлекательным, даже неотразимым. Он очень смущался, когда ему говорили об этом. Его необычная красота принесла столько же горя, сколько и счастья. Но это был Дар Великой Матери, а не плод его собственных усилий.

Великая Земная Мать не ограничилась лишь внешностью. Она снабдила его живым и острым умом, способным к постижению мира и природных возможностей. Обученный человеком, с которым жила его мать и который считался лучшим в своем деле, Джондалар стал искусным мастером по изготовлению каменных орудий. Во время Путешествия он усовершенствовал свое мастерство, перенимая приемы у других умельцев.

Эйла считала его прекрасным не только из-за необычайной внешней привлекательности — это был первый человек, в чем-то схожий с ней. Человек из племени Других, а не из Клана. Первое время в Долине она не могла удержаться, чтобы не разглядывать его — даже тогда, когда он спал. Было чудом видеть лицо, так похожее на ее собственное, после долгих лет пребывания среди тех, кого отличали тяжелые надбровные дуги и скошенные лбы, большие горбатые носы и лишенные подбородка челюсти.

Как и у нее, лоб у Джондалара круто поднимался вверх и у него не было тяжелых надбровных дуг. Его нос и зубы были сравнительно малы, а подбородок достаточно выражен. Увидев его, она поняла, почему в Клане считали ее лицо плоским, а лоб — выпуклым. Она видела свое отражение в воде и верила тому, что они говорили. Несмотря на то что не один мужчина говорил ей, что она красива, Эйле до сих пор иногда казалось, что она уродливая и огромная, хотя Джондалар был выше ее ростом настолько, насколько она была выше тех, в Клане.

Она выросла среди обитателей Клана и потому считала их красивыми. Но Джондалар был мужчиной, черты лица у него были грубее, тело отличалось более мощным строением. Поэтому он чем-то напоминал представителей Клана. Все это делало его не просто красивым, а прекрасным.

Лоб у Джондалара разгладился, и он улыбнулся:

— Я рад, что понравился бы ей. Хотелось познакомиться с ней, да и с остальными из твоего Клана. Но вначале я должен был встретиться с тобой, иначе я никогда бы не узнал, что они — люди. Ты говорила, они хорошие. Хотелось бы повстречаться с ними.

— Многие люди хорошие. Я была совсем маленькой, когда после землетрясения попала в Клан. Когда Бруд выгнал меня из Клана, у меня не было никого. Я была Эйла, просто Эйла ниоткуда, пока Львиное стойбище не приняло меня, сделало меня Эйлой из племени Мамутои.

— Мамутои и Зеландонии не очень отличаются друг от друга. Думаю, что тебе понравится мой народ, а ты понравишься ему.

— Ты не всегда был уверен в этом. Помню, как ты боялся, что они не захотят меня, потому что я выросла в Клане, а также из-за Дарка.

Джондалар покраснел от смущения.

— Они могли назвать моего сына мерзким выродком, полуживотным. Ты как-то сказал, что, узнав, что я родила его, они еще хуже будут думать обо мне.

— Эйла, прежде чем мы оставили Летний Сход, ты взяла с меня обещание говорить тебе правду и ничего не утаивать. Вначале я беспокоился по этому поводу. Я хотел, чтобы ты поехала со мной, но я не хотел, чтобы ты рассказывала моим соплеменникам о себе. Я хотел, чтобы ты утаила свое детство, чтобы солгала, хотя я ненавижу ложь. Я боялся, что они оттолкнут тебя. Я знаю, что это такое, и я не хотел, чтобы тебе причинили боль. Но я боялся, что они и меня не примут из-за того, что я привел тебя, а я не хотел бы пройти через это еще раз. Однако мысль о расставании с тобой была непереносима. Я не знал, что делать. Я чуть не потерял тебя. Сейчас я знаю, что нет для меня ничего более важного, чем ты, Эйла. Я хочу, чтобы ты оставалась сама собой, потому что именно за это я люблю тебя. Я верю, что большинство Зеландонии обрадуются тебе. Я уже видел такое. Кое-чему полезному я научился у народа Мамутои и в Львином стойбище. Не все люди думают одинаково. Мнения меняются. Те, от которых всего меньше ожидаешь этого, оказываются на твоей стороне, и эти люди отнесутся с любовью к ребенку, которого другие назвали бы ублюдком.

— Мне не понравилось, как отнеслись на Летнем Сходе к Ридагу, — сказала Эйла. — Некоторые даже отказывались устроить ему настоящие похороны.

Джондалар почувствовал гнев в голосе Эйлы, она была взволнована до слез.

— Мне это тоже не понравилось. Некоторых людей не изменить. Они не хотят открывать глаза и видеть суть происходящего. Не могу обещать, что Зеландонии примут тебя, Эйла, но если не примут, мы найдем другие места. Да, я хочу вернуться к своему народу, хочу увидеть свою семью, друзей, рассказать матери о Тонолане и попросить Зеландони позаботиться о его душе, если она еще не нашла путь в другой мир. Надеюсь, что все устроится. Если же нет, то для меня это более не важно. Вот что я понял. Вот почему я мог бы остаться, если бы ты захотела.

Он положил руки на плечи Эйлы и прямо посмотрел в ее глаза, желая увериться, что она поняла его.

— Если твой народ не примет нас, куда мы пойдем? Он улыбнулся:

— Если будет нужно — найдем другое место, но не думаю, что это понадобится. Зеландонии не очень отличаются от Мамутои. Они полюбят тебя, как полюбил я. Я даже не волнуюсь больше по этому поводу. Как-то даже непонятно, почему я вообще думал об этом.

Эйла улыбнулась, обрадовавшись его уверенности, что его народ примет ее. Ей хотелось тоже быть уверенной в этом. Может быть, Джондалар забыл или так и не понял, как больно ей было видеть его реакцию на ее рассказ о своем сыне и о своем прошлом. Он отпрыгнул в сторону и с таким отвращением посмотрел на нее, что ей никогда не забыть этого. Словно она была грязной отвратительной гиеной.

Когда они возобновили движение, Эйла задумалась о том, что ее ждет в конце Путешествия. Да, люди меняются. Джондалар сильно изменился. Она знала, что в нем не осталось ни малейшего следа отвращения к ней. Но если его реакция была столь мгновенной и столь сильной, значит, его народ привил это ему с детства. Почему же они должны реагировать иначе, чем он? Она очень хотела быть с ним, но не испытывала особой радости от предстоящей встречи с Зеландонии.

Они продолжали свой путь, держась поблизости от реки. Джондалар почти уверился, что река поворачивает на восток, но его беспокоило, что это был лишь изгиб большой излучины. Если на этом участке действительно менялось направление реки, то именно здесь следовало оставить русло и, забыв о безопасном, четко обозначенном пути, двигаться прямо на юг через всю страну, поэтому Джондалар хотел убедиться, что они достигли нужной точки. Им встречалось немало мест, пригодных для стоянки, но Джондалар, то и дело сверяясь с картой, искал то, которое указал Талут. Его можно было найти по особым приметам. Стоянка эта посещалась регулярно и судя по всему, была где-то рядом, но карта указывала лишь основные направления и приметы. План был наскоро нацарапан на куске бивня в дополнение к устному рассказу и только в общих чертах намечал их путь.

Берег становился все круче, и, когда они забрались на самый верх, им открылся широкий обзор. Там, внизу, у излучины, образовалась заводь. Река, прежде описывавшая петлю, прорыла другое русло. Петля превратилась в озеро, а поскольку вода больше не поступала, оно начало высыхать, зарастая камышом, болотной травой и клюквой. Со временем эта болотистая низина могла превратиться в богатые заливные луга.

Джондалар увидел, как из леска возле заводи показался лось, явно направлявшийся к воде. Охотник потянулся к копью, но расстояние было слишком велико, даже если бы он воспользовался копьеметалкой, да и трудно было бы вытащить убитое животное из трясины. Эйла смотрела на носатого, внешне неуклюжего лося с огромными ветвистыми рогами. Он неторопливо продвигался по болоту, высоко поднимая ноги с широкими копытами, пока вода не достигла крупа. Затем он опустил голову в воду, стараясь захватить зубами побольше камыша. Птицы, гнездившиеся на самой трясине, не обращали на него никакого внимания. Участки за болотом, прорезанные оврагами, представляли собой благодатную почву для гусиных лапок, крапивы и разнотравья с маленькими белыми цветами. Эйла отвязала пращу и приготовила на всякий случай круглых камней.

В дальнем конце Долины, где она жила прежде, было место, похожее на это, Эйла часто охотилась там на необыкновенно больших степных белок. Пересеченная местность рядом с полями, покрытыми травой, была их излюбленным местом обитания. Семена травы, запасаемые в кладовках на период спячки, помогали белкам произвести весной потомство и выкормить его как раз к тому времени, когда появлялись новые растения. Богатые протеином, они были существенным подспорьем до наступления новой зимы. Сейчас путникам вполне бы хватило одной-двух штук. Но белки так и не показались, а Волк не умел или просто не хотел найти их.

По мере продвижения на юг гранитная платформа под обширной равниной далеко на востоке переходила в округлые холмы. Когда-то давно земля, по которой они сейчас ехали, была покрыта горами, ныне стертыми ледником. Остатки их представляли собой мощный щит, выдержавший неимоверное давление, которое, в свою очередь, привело к образованию новых гор на менее устойчивых участках почвы. Новые горы формировались на древнем массиве, но остатки древних горных хребтов все еще возвышались на осевшей земной коре.

В те времена, когда мамонты бродили по степям, травяной покров отличался удивительным разнообразием и богатством, неожиданностью сочетаний различных растений. Тогда растения не столь зависели от температуры и климата и потому не распределялись по так называемым зонам. Степь покрывала необыкновенная мозаика из самых разнообразных растений, трав, цветов и кустарников. В хорошо увлажненной долине, на луговом плоскогорье, на вершине холма или в овраге — везде существовала своя жизнь, объединяющая совсем не родственные виды. На склоне холма, обращенном к югу, могли расти теплолюбивые растения, заметно отличающиеся от тех, что росли на северном склоне того же холма.

Местность, по которой ехали Эйла и Джондалар, была скудной, там росла лишь хилая короткая трава. Из-за выветривания почвы источники воды в горах иссякли, лишив растительность влаги. В образовавшихся песчаных дюнах жили лишь мыши-полевки. Не впадая в зимнюю спячку, они прорывали туннели и норы в снежных сугробах и питались запасенным сеном. Волк носился за мелкими грызунами, но Эйла даже не притронулась к праще. Мыши не могли насытить людей.

Арктические растения, которые хорошо себя чувствовали на более влажной северной почве топей и трясин, бурно развивались весной, когда таяли снега. Рядом, на холмах, росли альпийские кустарники. Ползучая лапчатка с ее маленькими золотистыми цветами находила защиту от ветра в тех же складках почвы, где прятались и полевки, а на открытых ветру пространствах виднелись пурпурные и розовые цветки моха лихниса. Кроме того, на холмах встречались горные гравилаты.

Их низкие вечнозеленые ветви с маленькими листочками и редкими желтыми цветками за многие годы образовали плотный зеленый ковер.

Эйла почувствовала аромат раскрывающихся бутонов розовой мухоловки. Подумав, что уже, должно быть, вечереет, она посмотрела на заходящее солнце, чтобы проверить себя. Липкие цветы распускались к ночи, давая приют мошкам и мухам в обмен на распространение пыльцы. Они не представляли интереса в качестве пищи или лекарства, но их приятный запах нравился Эйле, и ей хотелось сорвать несколько растений. Однако было уже слишком поздно, и она не могла останавливаться. До наступления темноты им еще предстояло разбить лагерь и приготовить пищу.

Она обратила внимание на голубовато-багряные цветы прострела, красиво вздымавшиеся над широкими, покрытыми ворсом листьями. В сушеном виде эти растения применялись от головной боли и женских недомоганий, однако сейчас она просто любовалась ими. Затем она увидела альпийские астры с их удлиненными желтыми и фиолетовыми лепестками на фоне шелковистых листьев. Она окончательно решила было набрать букет цветов, чтобы просто любоваться ими. Но куда же их пристроить? Впрочем, они все равно завянут, подумала она.

Джондалар же размышлял о том, миновали ли они отмеченную на карте стоянку или же, напротив, еще не добрались до нее. Без особой радости он пришел к заключению, что вскоре будет необходимо остановиться на ночлег, а поиски перенести на завтра. Если к тому же они займутся охотой, то, возможно, потеряют целый день, что никак не входило в его планы. Его все еще беспокоило, верным ли было его решение двигаться на юг и какие опасности могут подстерегать их на этом пути. Задумавшись, он не обратил особого внимания на холм справа, но все же заметил там стаю гиен.

Хотя гиены часто питались падалью и, голодные, набрасывались на почти разложившиеся туши, тем не менее мощные челюсти делали их хорошими охотниками. Вот и сейчас они загнали молоденького бизона, хотя и рослого, но еще не вполне заматеревшего. Его неопытность привела к печальному концу. Поодаль стояли его собратья; один из бизонов, с Жалобным мычанием втягивая запах свежей крови, наблюдал за гиенами.

Если среди мамонтов и степных лошадей особо крупные особи встречались нечасто, то эти бизоны казались просто гигантами. Тот, что мычал, был около семи футов в холке, с мощной грудью и плечами, хотя круп был тонковатым. Его маленькие копыта были приспособлены для быстрого бега по сухой твердой земле, поэтому он избегал болотистых мест. Большую голову украшали длинные черные витые рога, размахом около шести футов. Его темно-коричневая шкура была особенно густой на груди и плечах. Обычно бизоны разворачивались навстречу холодному ветру: передняя часть тела у них была защищена лучше, поскольку ворс там достигал тридцати дюймов в длину, но и короткий хвост животных тоже был покрыт шерстью. Жесткие стебли травы, которую поедали мамонты и лошади, никак не годились в пищу бизонам и другим жвачным животным. Они предпочитали есть листья и кору деревьев, а также невысокую богатую белками траву, растущую в более сухих районах. В эту местность бизоны наведывались только весной, когда появлялась свежая поросль. Как раз в это время у них происходил усиленный рост костей и рогов. Долгая зеленая и влажная весна на равнинах близ ледников позволяла бизонам и некоторым другим животным вырастать до гигантских размеров.

Оторвавшись от мучительных раздумий, Джондалар вдруг осознал, какие перспективы сулит то, что произошло на холме. Он потянулся за копьем и копьеметалкой, чтобы добыть одного из бизонов по примеру гиен. Эйла тоже оценила обстановку, но решила действовать иначе.

— Э-э-эй! Убирайтесь прочь! Прочь, грязные гиены! Убирайтесь! — закричала она и пустила Уинни в галоп, одновременно закладывая камни в пращу. Волк последовал за ней, по всей видимости довольный, что его рычание и погавкивание помогают отогнать гиен прочь.

Несколько воплей свидетельствовали о том, что камни, выпущенные Эйлой, достигли цели. Обычно она убивала гиен наповал, но сейчас явно не стремилась к этому.

— Эйла, что происходит? — подскакав к ней, спросил Джондалар.

— Отгоняю грязных вонючих гиен, — ответила она, возвращаясь к убитому бизону.

— Но почему?

— Потому что им придется поделиться с нами своей добычей.

— А я было прицелился в одного тут неподалеку.

— Но ведь нам не нужна целая туша, если мы не собираемся сушить мясо. А у этого молодого бизона мясо сочное и нежное. Стоящие рядом бизоны стары, — сказала она, слезая с лошади и отгоняя Волка от убитого животного.

Джондалар внимательно посмотрел на гигантских быков, медленно удалявшихся прочь, а затем взглянул на молодого бизона, лежащего на земле.

— Ты права. Это совсем молодой бычок, видимо, недавно переставший сосать мать и присоединившийся к взрослым самцам. Совсем еще неопытный.

— Его только что убили, — сказала Эйла, оглядев тушу. — Они перерезали ему горло и вырвали кусок мяса из бедра. Мы возьмем столько, сколько нам нужно, остальное оставим им. Им не придется убивать еще кого-то. Кстати, я заметила следы стоянки у реки. Возможно, это то, что мы ищем. Если это то самое место, то тогда я смогу сегодня приготовить что-нибудь вкусное из этого мяса и из растений, которые мы собрали.

Она уже разрезала шкуру, а Джондалар все пытался осмыслить услышанное. Все произошло так внезапно, что все его думы о потерянном дне, об охоте, о поиске знака-указателя вмиг рассеялись.

— Эйла, ты великолепна! — улыбаясь, заявил он и спешился. Он вытащил каменный нож с костяной рукояткой из мешка, привязанного к поясному ремню, и присоединился к Эйле. — Вот за что я люблю тебя: ты всегда полна неожиданностей, на поверку это оборачивается хорошими идеями. — Джондалар принялся помогать Эйле отделять нужные куски мяса. — Давай вырежем и язык. Жаль, что они сожрали печень. Но в конце концов, это их добыча.

— Меня как-то не волнует, что это их добыча, — ответила Эйла. — Важно, что это свежее мясо. Они слишком много отняли у меня. И я не прочь отобрать кое-что у мерзких животных. Я ненавижу гиен.

— Это уж факт! Я никогда не слышал, чтобы ты так отзывалась о других животных, даже о таких, как росомахи, а ведь и они иногда питаются падалью и более порочны, чем гиены, да и пахнут хуже.

Гиены опять вернулись и рыча выражали неудовольствие, что у них отняли ужин. Эйла кинула в них несколько камней. Одна из гиен взвизгнула, а другие разразились низким лающим смехом, что вызвало у Эйлы озноб. Но когда звери осмелились вновь подойти к туше, Эйла и Джондалар уже запаслись достаточным количеством мяса.

Они двинулись прочь, намереваясь, по предложению Эйлы, спуститься вдоль оврага к реке, и предоставили гиенам терзать остатки туши.

Следы, виденные Эйлой, не являлись собственно стоянкой. Это была просто пирамида из камней, указывающая путь. Внутри пирамиды были спрятаны неприкосновенный запас сушеной пищи, несколько ножей, трут и камень, чтобы добывать огонь трением, несколько сухих прутьев и довольно большой кусок меховой шкуры на случай холодов. На вершине пирамиды между двух камней был закреплен обломок мамонтового бивня, направленный на валун, видневшийся посреди реки. На его поверхности был дважды изображен красный V-образный знак, указывающий направление вниз по течению реки.

Аккуратно сложив все обратно, они двинулись вдоль реки, пока не увидели вторую пирамиду с бивнем, направленным в сторону поляны, окруженной березами, ольхой и соснами. Оттуда была видна третья пирамида. Рядом с ней они обнаружили родник с чистой ключевой водой. В пирамиде также были разные припасы и большая шкура, годная для палатки. За пирамидой, возле камней, уложенных вокруг небольшой ямы с древесным пеплом, лежала куча хвороста.

— Полезно знать о таком месте, — сказал Джондалар. — Рад, что не нужно расходовать эти припасы, но если бы пришлось здесь жить, то я был бы очень доволен, что здесь есть все.

— Да, все хорошо продумано, — сказала Эйла, восхищаясь теми, кто оборудовал эту стоянку.

Они быстро развьючили лошадей и пустили их пастись. Улыбаясь, они наблюдали, как Удалец сразу же опрокинулся на спину и стал кататься по траве, как будто испытывал сильный зуд.

— Мне жарко и тоже хочется почесаться, — сказала Эйла, развязывая ремешки на обуви. Она ослабила пояс, на котором висели ножны и мешочки, сняла бусы из слоновой кости, скинула одежду, а затем пошла к воде. — Ты идешь?

— Мне еще надо набрать дров для костра, — ответил Джондалар. — Я искупаюсь попозже, чтобы смыть грязь и пыль.

Вскоре Эйла вернулась, накинула на себя одежду, которую она обычно носила по вечерам, опоясалась ремнем и надела ожерелье. Джондалар распаковывал вещи, она присоединилась к нему, когда он начал устанавливать палатку. Они приучились работать вместе споро, обходясь без лишних слов. Вдвоем они установили шесты и натянули на них кусок кожи, сшитой из нескольких шкур. Палатка конусом сужалась кверху, где находилось отверстие для дыма, так что внутри можно было разжечь огонь, хотя они редко делали это. В случае непогоды отверстие закрывалось изнутри специально прикрепленным куском кожи. Внизу шкура растягивалась с помощью веревок, привязанных к вколоченным в землю колышкам. Во время сильного ветра низ палатки удерживался специальными бревнами, прижимающими края кожи, а вход плотно завешивался шкурой. Кроме того, про запас у них имелось полотнище кожи, которое еще не приходилось использовать, и при случае можно было соорудить двойной шатер.

Они расстелили спальные меха по всей длине овала, расставили пожитки. В плохую погоду Волк устраивался у них в ногах. Поначалу они спали порознь, но вскоре, соединив меха, стали спать вместе. Как только палатка была поставлена, Джондалар отправился за дровами, чтобы пополнить запас, а Эйла начала готовить ужин.

Хотя она умела добывать огонь с помощью трения, используя те инструменты, которые были в пирамиде, у нее были и свои орудия для этого. Живя одиноко в Долине, она сделала открытие. Случайно в куче камней на берегу она подобрала кусок железистого пирита и использовала его в качестве отбойника, делая орудия из камня. И быстро сообразила, что, ударяя пирит о камень, можно выбить искру, которая, кстати, как-то обожгла ей ногу.

Поначалу требовалось немало усилий, чтобы разжечь огонь, но затем она научилась делать это гораздо быстрее, чем с помощью трения. Когда Джондалар впервые увидел это, он не поверил своим глазам. Именно благодаря умению добывать огонь Эйлу приняли в Львином стойбище, когда ее решили удочерить. Они думали, что она это делает с помощью волшебства.

Эйла тоже верила, что здесь не обходится без волшебства, но оно заключалось не в ней, а в огненном камне. Перед тем как покинуть Долину, они с Джондаларом набрали как можно больше этих серовато-желтых камней, не надеясь найти их в других местах. Несколько штук они отдали в Львином стойбище и на стоянке у Мамутои, но осталось еще много. Джондалар хотел поделиться камнями со своим народом. Умение быстро разжечь огонь было чрезвычайно полезным по многим причинам.

Внутри окруженного камнями кострища молодая женщина положила сухую кору и пух сорняков и добавила к этому прутики и ветки для растопки. Рядом была еще куча сухостоя из леска. Затем она взяла пирит, направила под углом, который по опыту считала наилучшим, и ударила о камень. Большая, яркая, долго не гаснущая искра вылетела из камня и упала на маленькую кучку, та задымилась. Прикрывая дым ладошкой, Эйла стала осторожно дуть. Маленький уголек стал краснеть, и затем появились слабые золотистые язычки огня. Она стала дуть сильнее — и разгорелось небольшое пламя. Тут же она подложила ветки, а когда костер разгорелся, добавила и толстых сучьев.

К возвращению Джондалара в огне нагревались круглые камни, найденные Эйлой на берегу, а над самим костром, на вертеле, жарился сочный кусок бизоньего мяса. Вымыв руки, Эйла резала корешки разных растений и белые крахмалистые клубни с коричневой кожурой, чтобы положить их в особого плетения корзинку, наполовину наполненную водой, где уже лежал жирный язык. Кроме того, была приготовлена маленькая кучка моркови. Высокий мужчина опустил на землю принесенные дрова.

— Неплохо пахнет, — сказал он. — Что ты готовишь?

— Жарю бизонье мясо, чтобы есть его в пути. А на вечер и утро готовлю суп с языком, овощами и остатками припасов из Ковыльного стойбища.

Палкой она выкатила из костра разогретый камень и смела с него пепел веткой. Затем, используя две палки, словно щипцы, подняла камень и опустила его в сосуд с водой и языком. Вода зашипела, забурлила — камень отдавал свое тепло воде. Эйла быстро кинула в посудину еще несколько камней, добавила туда нарезанную зелень и закрыла крышкой.

— А что ты кладешь в суп?

Эйла улыбнулась. Его всегда интересовали малейшие кулинарные мелочи, даже те травы, которые она использовала для заварки чая. Это была еще одна черточка его характера, которая удивляла ее, потому что ни один мужчина в Клане, даже самый любопытный, никогда не проявлял интереса к тому, что было заложено в женской памяти и опыте.

— Кроме этих корней, я добавлю зеленые побеги медвежьих ушек, зеленый лук, кусочки очищенного чертополоха, горошек из стручков вики, несколько листочков шалфея и чабреца для запаха. Может быть, еще мать-и-мачехи — у них солоноватый вкус. Если мы достигнем моря Беран, возможно, мы найдем там настоящую соль. Когда я жила в Клане, мы пользовались ею постоянно, — припомнила вдруг Эйла. — А для жаркого надо натереть хрена, что я отыскала нынче утром. Этому я научилась на Летнем Сходе. Это очень остро, но его нужно чуть-чуть, он придает мясу своеобразный вкус. Тебе понравится…

— А эти листья для чего? — Он указал на собранный Эйлой букет. Ему всегда хотелось знать, что и как она использует при приготовлении пищи. Ему нравилось приготовленное ею, но еда эта была какой-то необычной, она обладала весьма специфическим вкусом и запахом и совсем не походила на то, что он привык есть с детства.

— Это листья гусиных лапок, в них я заверну жареное мясо, — ответила она. — Когда оно остынет, то будет очень приятным на вкус. — Эйла задумчиво посмотрела на растения. — Возможно, чуть-чуть посыплю мясо пеплом из костра. Это тоже слегка заменяет соль. И надо бы добавить немного жареного мяса в суп… Для цвета и вкуса. Из языка и жаркого получится прекрасный бульон, а завтра утром я приготовлю что-нибудь из собранного зерна. Остатки языка заверну в сухие листья и положу в сумку, где уже лежит сырое мясо для нас и кусок — для Волка. Там еще осталось место. Ночью холодно, так что некоторое время оно не испортится.

— Звучит соблазнительно. Жду не дождусь, когда все будет готово. Кстати, у тебя есть лишняя корзина?

— Есть, а зачем тебе?

— Скажу, когда вернусь. — Он таинственно улыбнулся. Эйла добавила в сосуд горячие камни. Пока готовилась еда, она рассортировала собранные растения, выбрав те, которые отпугивали бы Волка, остальные же отложила в сторону — для себя. Затем размяла хрен и добавила туда чуть бульона и другие растения с резким жгучим запахом, добиваясь отталкивающего сочетания.

«Хотя хрен и так пахнет достаточно резко, но не мешало бы добавить к нему и артемизию с ее камфарным запахом, — подумала она и взялась за растение, отложенное в сторону. — Рада, что я нашла его. Трав для утреннего чая не хватит на весь путь. Надо бы поискать еще, чтобы не забеременеть, так долго пребывая с Джондаларом наедине». Мысль об этом заставила ее улыбнуться.

«Я-то уж знаю, как появляются дети, что бы там люди ни болтали о духах. Вот почему мужчины вкладывают свой орган в то место, откуда появляются дети. И почему женщинам хочется этого. И Великая Мать дала людям Дар Наслаждения. Дар жизни тоже от нее, и Она хочет, чтобы Ее дети радовались, создавая новую жизнь, тем более что родить ребенка вовсе не легко. Женщины, возможно, перестали бы рожать, если бы не Дар Наслаждения. Дети прекрасны, но ты не знаешь об этом, пока не родишь». Эйла самостоятельно разрабатывала свои идеи по поводу жизни в ту зиму, когда она общалась с Мамутои, старым шаманом из Львиного стойбища, хотя мысли об истинной природе деторождения появлялись у нее и до этого.

«Но Бруд не доставил мне наслаждения, — вспомнила она. — Я ненавидела его, когда он насиловал меня. Но зато я знаю, как появился Дарк. Никто и не думал, что у меня могут быть дети. Думали, что мой тотем Пещерный Лев слишком могуч, чтобы мужской тотем мог одержать верх, и все удивлялись этому. Но Бруд взял меня силой, и я почувствовала, как внутри меня растет ребенок, и Бруд был одной из причин. Мой тотем знал, как я желала собственного ребенка, и, возможно, Великая Мать тоже желала этого. Наверное, это был единственный путь. Мамут говорил, что Наслаждение — Дар Матери и потому оно так сильно. Очень трудно устоять перед ним. И мужчинам даже труднее, чем женщинам.

Так произошло с рыжей самкой мамонта. Все самцы хотели ее, но она не хотела их. Она ждала своего огромного самца. Может быть, поэтому Бруд не мог оставить Меня в покое, хотя и ненавидел, но Дар Наслаждения был сильнее ненависти. Возможно, он поступил так не только ради Наслаждения. Он мог достичь его и сам по себе, и с любой из женщин, если бы захотел. Но, думаю, он знал, как я его ненавижу, и это лишь усиливало его Наслаждение. Бруд зачал моего ребенка, а возможно, мой тотем просто сдался, зная, как я желаю ребенка. Но Бруд мог дать мне только свой орган. Он не дал мне Дара Наслаждения. И только Джондалар сделал это.

Но Дар Матери был больше, чем просто Наслаждение. Если Она хотела дать Своим детям Дар Наслаждения, то почему вложила его в то место, откуда появляются дети? Места Наслаждений могли быть где угодно. Мои — не там, где у Джондалара. К нему Наслаждение приходит тогда, когда он внутри меня, а ко мне по-разному. Когда он дает мне Наслаждение, Наслаждением полна каждая частица моего тела — и внутри, и снаружи. Когда мне хочется, чтобы он вошел в меня, я не думаю, что место Наслаждения внутри. Когда я возбуждена, Джондалар должен быть нежным, или будет очень больно. Если бы место Наслаждения у женщины было только внутри, то рождение детей было бы еще более тяжким, чем на самом деле. Но как Джондалар узнает, что надо делать? Он знал, как я могу почувствовать Наслаждение, раньше, чем я поняла, что это такое. Наверное, большой мамонт тоже знал, как доставить Наслаждение той красивой рыжей самке. Ведь она издала тот глухой вопль, потому что почувствовала Наслаждение. Потому были счастливы все в ее семействе…»

Размышляя обо всем этом, Эйла ощущала растущее возбуждение и приятное тепло во всем теле. Она поглядывала в сторону леса, куда ушел Джондалар, желая, чтобы он поскорее вернулся.

«Но ведь ребенок не всегда зарождается вместе с Наслаждением. Может быть, духи тоже необходимы? Может быть, это духи тотема мужского Клана или суть духа мужчины, которую Мать берет у него и отдает женщине. В любом случае все начинается, когда мужчина вводит свой орган внутрь женщины и оставляет там свою суть. И духи здесь ни при чем. Великая Мать, используя Дар Наслаждения, решает: какая мужская суть зародит новую жизнь и когда она зародится. Но если все решает Она, то почему травы Изы помогают против беременности? Возможно, они не позволяют мужской сути, мужскому духу смешиваться с женским? Иза не знала, как это действует, но ведь в большинстве случаев это помогало!

Мне бы так хотелось, чтобы, когда мы с Джондаларом делим Наслаждение, зародилась новая жизнь, ребенок, который был бы частью его. Его сути и его духа. Но он прав. Нужно подождать.

Как трудно было с Дарком. Если бы не Иза, что было бы? Хотелось бы быть среди людей, которые смогли бы прийти на помощь… Я буду пить настой Изы каждое утро и ничего не скажу об этом. Она была права: не стоит слишком много говорить о том, что дети зарождаются при помощи мужского члена. Когда я об этом сказала, Джондалар очень взволновался. Он решил сразу же прекратить Наслаждения. Но если нельзя заиметь ребенка, то зачем нужно отказываться от Наслаждения?

Как те мамонты. Именно это и делал тот большой мамонт, зачиная плод внутри темно-рыжей самки. Так прекрасно, что они разделили свое Наслаждение со всем стадом. И я рада, что осталась посмотреть. Мне было интересно, почему она бегала от других самцов? Просто они ее не интересовали. Она ждала этого светловатого, и, когда он пришел, она поняла, что это то, что нужно. Она даже бросилась навстречу ему. Я знаю, что она чувствовала».

Примчался Волк, сжимая в зубах старую подгнившую кость. Он гордо положил ее у ног Эйлы и выжидающе взглянул на женщину.

— Фу! Какой ужасный запах! Где ты нашел это, Волк? Должно быть, среди кучи мусора. Знаю, что ты любишь гнилье. Вот как раз подходящий момент, чтобы проверить, как тебе понравится резкое и жгучее.

Она подняла кость и, смазав ее смесью хрена с другими травами, бросила на середину площадки.

Молодое животное с готовностью понеслось за костью. Прежде чем схватить ее, Волк принюхался. По-прежнему пахло обожаемой им тухлятиной, но вот другой запах его насторожил. Наконец он все же схватил кость. И тут же отбросил, чихая, фыркая и тряся головой. Эйла громко расхохоталась. Волк снова понюхал кость, отскочил, чихнул и понесся к роднику.

— Не нравится, Волк? Очень хорошо. Тебе и не должно нравиться… — Она продолжала смеяться, видя, что даже вода из родника не помогла Волку. Он чихал и фыркал, затем стал тереть морду передними лапами, как бы пытаясь стряхнуть этот жуткий запах. Но ничто не помогало, и он, отфыркиваясь, побежал к рощице.

Подошедший тем временем Джондалар увидел, что Эйла безудержно хохочет, так что даже слезы навернулись на глаза.

— Что за веселье? — спросил он.

— Ты бы его видел, — все еще смеясь, ответила Эйла. — Бедный Волк! Он так радовался гнилой кости! Так гордился! Он не может понять, что произошло, откуда возник другой запах и вкус и почему от них никак не избавиться. Думаю, я нашла средство, как удержать Волка, чтобы он не хватал наши вещи. Конечно, если ты вынесешь этот запах, Джондалар. Смесь хрена и камфары.

Она достала деревянную чашку с приготовленной смесью.

— Вот то, что пугает Волка!

— Рад, что это действует. — Джондалар улыбался, но ликование в его глазах было вызвано не только Волком, Эйла увидела, что он держит руки за спиной.

— Что это у тебя? — с любопытством спросила она.

— Ну, так случилось, что пока я собирал дрова, то нашел еще кое-что. И если ты обещаешь быть хорошей, то я тебе что-то дам.

— Что же?

Он протянул ей корзинку. Большие, сочные красные ягоды малины!

— О, я так люблю малину! — Глаза у Эйлы засветились.

— Ты думаешь, что я не знаю об этом? Зачем я стал бы собирать ее?

Эйла взглянула на него и расплылась в улыбке. Сияние в ее глазах говорило о любви к Джондалару, о переполнявшем ее счастье и благодарности за его сюрприз.

У него перехватило дыхание.

— Я только сейчас понял! — сказал он. — О Великая Мать! Как прекрасна твоя улыбка. Ты прекрасна всегда, но особенно когда улыбаешься.

Внезапно он вдруг ощутил, что знает ее всю, каждую черту, каждую деталь. Ее длинные густые темно-русые волосы, отливающие золотом на солнце, сзади были стянуты ремешком. Однако волнистые от природы пряди, выбившись из-под кожаной повязки, вьющимся ореолом окружали ее загорелое лицо, а непокорный локон спускался к переносице. Ему захотелось поправить его, отвести в сторону.

Эйла была высокой и вполне соответствовала его росту в шесть футов и шесть дюймов, ее сильные руки и ноги с рельефно очерченными мышцами были покрыты легким пушком. Одна из самых сильных женщин, когда-либо виденных Джондаларом, она не уступала многим мужчинам. Люди племени, среди которых она выросла, от природы были куда мощнее, чем Другие, и хотя Эйла не выделялась среди членов Клана, ее физические возможности значительно превосходили средний уровень. Годы одиночества, тяжелого труда, охоты придали ей еще большую силу, не отняв природной легкости и необычайной грации.

Кожаная туника без рукавов, подхваченная ремнем, свободно облегала ее, не скрывая очертаний крепкой высокой груди, которая вовсе не казалась тяжеловатой, и женственной округлости бедер. Завязки кожаных шаровар свободно болтались у щиколоток босых ног. На шее висел маленький красиво расшитый мешочек с журавлиным пером, таящий внутри загадочные предметы.

На поясном ремне крепился нож в ножнах, сделанных из жесткой сыромятной кожи: шкуру животного не подвергали никаким процессам, а просто высушили, придав форму, но хороший ливень мог бы снова размягчить ее. Справа были подвязаны праща и мешочек для камней. Слева висел странный предмет — нечто вроде сумки. Уже старая, потрепанная, она была сделана из цельной шкуры выдры, с лапами, мордой и хвостом. Это была медицинская сумка Эйлы, когда-то врученная ей Изой в Клане.

«Черты ее лица совсем иные, чем у женщин племени Зеландонии, — подумал Джондалар. — В нем есть что-то необычное, но она, бесспорно, очень красива». Большие, широко расставленные серо-голубые глаза — в них есть оттенок кремня, подметил Джондалар, — были оттенены темными ресницами, брови по цвету были чуть светлее. Хорошо очерченное лицо, высокие скулы, небольшой подбородок, прямой, великолепной формы нос, полные губы с уголками, чуть приподнятыми вверх. При улыбке видны были белые зубы. Джондалар любил ее улыбку, ее радостный смех. И сейчас он благодарил Великую Мать за то, что Она вернула ему Эйлу.

— Что ты хочешь взамен малины? Только скажи.

— Я хочу тебя, Эйла, — проговорил он внезапно осипшим голосом. Он поставил корзинку — и вот уже она в его объятиях и он целует ее. — Я люблю тебя и не хочу потерять тебя. — Он продолжал неистово целовать ее.

Волна тепла содрогнула ее тело, рождая ответное чувство.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Я тоже хочу тебя, но как же быть с мясом? Не хочу, чтобы оно сгорело, пока мы будем… заняты.

Джондалар смотрел на нее, — казалось, он не понял ни слова из того, что она говорила. Затем он расслабился и, разочарованно улыбнувшись, отступил.

— Я не хотел быть таким настойчивым. Но иногда любовь к тебе настолько захватывает меня, что трудно сдержаться. Мы подождем…

Тепло все еще разливалось по ее телу, теперь Эйла совсем не была уверена, что нужно ждать, и сожалела о сказанном.

— Вообще-то мне не нужно было снимать мясо… — сказала она.

Джондалар расхохотался:

— Эйла, ты непредсказуема! Знаешь ли, как ты хороша? Ты всегда готова, как только я захочу тебя. Всегда готова, и это не зависит от твоего настроения.

— Но я хочу тебя, поскольку ты меня хочешь.

— Ты даже не понимаешь, какая это редкость. Обычно женщин нужно уговаривать. А если они чем-то заняты, то вовсе не склонны прерывать свои занятия.

— Женщины, среди которых я выросла, были всегда готовы, стоило мужчине дать сигнал. Ты сделал мне знак, ты поцеловал меня, сказал, что хочешь меня…

— Может быть, я потом и пожалею, что сказал это, но ты можешь отказаться. Надеюсь, что ты не думаешь, что должна быть всегда согласна, как только я захочу этого. Ведь сейчас ты не принадлежишь Клану.

— Не понимаю. — Эйла потрясла головой, как бы силясь понять его. — Я не думаю об этом специально. Просто, когда ты подаешь сигнал, я готова. Возможно, потому, что так вели себя женщины в Клане. Возможно, потому, что именно ты научил меня чувствовать Наслаждение и разделять его с тобой. Возможно, потому, что люблю тебя так сильно, что, когда ты подаешь сигнал, я не думаю о нем, а чувствую его изнутри. Сигнал, поцелуй, твое желание заставляют меня желать тебя.

Он улыбнулся, чувствуя облегчение.

— Да мне стоит только посмотреть на тебя. — Он склонился к ней. Она обняла его за шею, и он крепко прижал ее к себе.

Он сдерживал себя, свое необузданное желание. С некоторыми женщинами ему становилось скучно после первой же встречи, но с Эйлой каждый раз все было как бы заново. Он чувствовал ее сильное тело, ее руки. Он коснулся ее груди и поцеловал в изгиб шеи.

Высвободившись, Эйла расстегнула свой пояс и бросила его на землю. Джондалар нащупал под туникой приподнятые груди, затвердевшие соски. Затем поднял тунику повыше и обнажил набухший чувствительный темно-алый ореол, окружавший их. Ощутив переполняющее их тепло в руке, он притронулся к соску языком и принялся ласкать.

Звенящие огненные струны дрожали в самых потаенных уголках тела, Эйла застонала от удовольствия. Невероятно сильное желание вдруг овладело ею. Казалось, она, подобно каштановой самке мамонта, протомившись весь день, с трудом могла дождаться следующего мгновения. В подсознании проплыл образ большого рыжего мамонта с его длинным изогнутым органом. Джондалар продолжал ласкать ее грудь, а она одним рывком сдернула тунику.

Затаив дыхание, он касался ее нежной кожи, ласкал грудь. Эйла чувствовала, как волнами пульсирует возбуждение, и, закрыв глаза, отдавалась этим волнам. Когда он прекратил ласкать грудь, она все еще не открывала глаза. Затем она почувствовала, как он целует ее. Она приоткрыла рот, чтобы ощутить его язык. Крепко обняв его шею, она сосками ощущала все складки его кожаной туники. Он провел руками по ее спине и почувствовал встречное движение ее упругих мышц. Мгновенно его нутро откликнулось, его мощный орган напрягся под туникой.

— О женщина, — задыхаясь, произнес он, — как я хочу тебя.

— Я готова…

— Дай только освободиться от этого. — Он расстегнул пояс, стащил тунику через голову.

Эйла, увидев его напряженный орган, начала ласкать его… и вот они, лишенные одежды, стоя, тесно прижались друг к другу в глубоком поцелуе. Джондалар огляделся в поисках удобного места, но Эйла встала на четвереньки и, лукаво улыбаясь, взглянула на него снизу вверх:

— Твой мех светловат, не такой коричневый, но ты тот, кого я выбираю.

Он улыбнулся в ответ и встал с ней рядом:

— И твой мех вовсе не каштановый, он мне напоминает ярко рдеющий цветок, окруженный множеством побегов. Но я не хочу, чтобы до тебя дотронулся мохнатый хобот. Я покажу тебе нечто другое…

Он слегка подтолкнул ее вперед, раздвинул нижние губы и обнажил влажное отверстие, склонился над ним, чтобы почувствовать его теплый солоноватый привкус. Он нащупал языком плотные утолщения где-то глубоко внутри. Она, затаив дыхание, придвинулась к нему, чтобы ему было удобнее. Обнюхав и облизав, он еще раз просунул язык глубоко внутрь, чтобы яснее ощутить весь ее аромат. Он всегда любил ее вкус. Ему так нравился этот неповторимый вкус и запах.

Волны возбуждения сотрясали Эйлу, она не могла думать ни о чем, кроме жаркой пульсации в ее теле. Сейчас она была возбуждена сильнее обычного, и каждое его прикосновение или поцелуй отзывались в ней полыханием пламени. Она не слышала ни своего учащенного дыхания, ни стонов наслаждения, ни криков, но Джондалар слышал это, и, приподнявшись, он нашел ее глубокий колодец и вошел в него. Она сразу же качнулась назад, чтобы полностью поглотить его. Он застонал от необычно теплого приема и развел ягодицы, затем отыскал рукой маленькое утолщение Наслаждения, и потрогал его, и начал тихонько бить по нему в такт движению ее тела. Возбуждение его достигло пика. Он все быстрее и быстрее входил в нее, все глубже. Она закричала от наслаждения, и его вопль слился с этим криком.

Эйла, вытянувшись, лежала на траве, она ощущала на себе тяжесть Джондалара, слышала его дыхание слева. Не испытывая ни малейшего желания двигаться, она открыла глаза и увидела жука, ползущего по стеблю. Затем она почувствовала, как напряглось его тело, и он скатился с нее, обхватив рукой ее талию.

— Джондалар, это невероятно! Ты хоть знаешь, как ты прекрасен?

— Разве я не слышал таких слов прежде? По-моему, я говорил их тебе.

— Но по отношению к тебе это чистая правда. Почему ты знаешь меня так хорошо? Я просто потеряла саму себя и только чувствовала, чего ты хочешь от меня.

— Ты была готова.

— Правда, но в этот раз все было иначе, хотя это всегда прекрасно. Может быть, из-за мамонтов. Я думала об этой красивой каштановой самке и ее прекрасном огромном мамонте и о тебе… Весь день…

— Может быть, мы сыграем в мамонтов еще раз? — улыбаясь, предложил он и перевернулся на спину.

Эйла села.

— Хорошо, но сейчас, пока еще светло, я пойду поиграю в реке. — Она наклонилась и, потрепав его волосы, поцеловала. — Сначала надо проверить пищу.

Подбежав к костру, она перевернула мясо, вынула камни из посуды и добавила новых из костра, подложила несколько веток в огонь и устремилась к реке. Сначала вода показалась холодной, но это не смутило Эйлу. Она привыкла к холодной воде. Вскоре Джондалар, прихватив большую мягкую оленью шкуру, присоединился к ней. В воду он вошел осторожно и задержав глубокий вдох.

— Хорошо! — сказал он, отводя волосы со лба.

Она встала рядом и, хитро улыбаясь, обрызгала его водой. Он, в свою очередь, обдал брызгами ее. И началось настоящее сражение. В последний раз окатив его водой, Эйла вышла на берег, схватила мягкую шкуру и стала обтираться ею. Затем протянула шкуру Джондалару, быстро побежала к стоянке и оделась. Когда Джондалар подошел к костру, она уже разливала суп в деревянные чашки.

Последние лучи заходящего солнца пронизывали ветви деревьев. Удовлетворенно улыбаясь и поглядывая на Джондалара, Эйла взяла из чашки последние ягоды малины и положила в рот. Затем вымела площадку, убрала мусор и приготовила вещи, чтобы завтра, не теряя времени, отправиться в путь.

Остатки ужина она отдала Волку: в теплый еще суп она бросила размятые зерна дикой пшеницы, ячменя и толокнянки оставленные им Неззи, и поставила сосуд неподалеку от костра. Зажаренное мясо и остатки языка она положила на кусок сыромятной буйволовой кожи, накрыла сверху другим куском и все это перевязала ремнями. Затем, соорудив из трех шестов нечто вроде пирамиды, она подвесила сверток на самый верх, чтобы его не достали ночные разбойники. Шестами служили длинные тонкие деревца, очищенные от сучьев и коры. Эйла в пути привязывала их к спине лошади. Джондалар отвечал за более короткие шесты для палатки. Длинные шесты использовались и в качестве волокуши, если нужно было тащить тяжелый или громоздкий груз. Они тащили эти шесты с собой лишь потому, что высоких деревьев в степи не было, даже вдоль рек рос низкий кустарник.

Поскольку становилось темнее, Джондалар подбросил в костер еще несколько веток и, вынув кусок бивня с картой, при свете огня начал внимательно изучать ее. Когда Эйла закончила свои дела и села рядом с ним, он, казалось, был чем-то смущен, и в глазах его проступило выражение беспокойной сосредоточенности. Таким она его видела последние несколько дней. Она некоторое время смотрела на него, затем положила камни в костер, чтобы вскипятить воду для чая, который она обычно заваривала по вечерам. Но на этот раз вместо душистых трав Эйла решила применить другие и вынула мешочки из своей сумки, сделанной из выдры.

Она подумала, что хорошо бы заварить что-нибудь успокаивающее: может быть, подойдут корни пиретрума или водосбора. Ее очень интересовало, что же мучит Джондалара. Она хотела спросить, но не решалась.

Наконец Эйла нашла выход:

— Джондалар, помнишь, прошлой зимой было время, когда ты не знал, как я себя чувствую, а я не знала, как ты?

Он так глубоко задумался, что не сразу понял вопрос.

— Конечно, я помню. Ты не должна сомневаться, насколько сильно я люблю тебя. И я должен верить в твои чувства ко мне.

— Нет, я не сомневаюсь. Существуют кое-какие недоразумения, но нашей любви это не касается. Просто мне бы не хотелось, чтобы повторилось то, что было прошлой зимой. Не думаю, что смогла бы снова выдержать это. Прежде чем покинуть Летний Сход, ты обещал мне рассказывать обо всем, что тебя беспокоит. Сейчас ты чем-то взволнован, Джондалар, и я хочу, чтобы ты рассказал мне все.

— Пустяки, Эйла. Не о чем беспокоиться.

— Но что-то волнует тебя. Если так, то почему ты думаешь, что я не должна знать этого?

Она вынула из корзины, где хранила посуду, две чайные чашки из листьев камыша, переплетенных особым образом. На мгновение задумавшись, она отобрала сухие листья пиретрума и ясменника, добавила оленника и разложила их в чашки.

— Если это касается тебя, значит, и меня тоже. Разве мы едем не вместе?

— Да, конечно, но решение принимал я, и мне не хочется тебя без нужды расстраивать, — сказал Джондалар. Затем снял плетенку с водой, что висела на шесте рядом с входом, налил воды в посудину и бросил туда несколько раскаленных камней.

— Так или иначе, но ты уже расстроил меня. В чем все же дело? — Она налила горячей воды в чашки с травами и отставила их в сторону, чтобы чай настоялся.

Джондалар внимательно разглядывал кусок бивня мамонта, словно пытался уловить подсказку, верное ли решение он принял. Раньше, когда они были с братом, это не имело особого значения. Они совершали Путешествие, их ждали приключения, и все, что происходило, было частью этого. Тогда он даже не был уверен, вернутся ли они. Но это Путешествие было другим. На этот раз рядом с ним была женщина, которую он любил больше самой жизни. Он не только хотел добраться домой, но и доставить ее туда целой и невредимой. Чем больше он думал о возможных опасностях, поджидающих их в дороге, тем более грозными становились они в его воображении. Но как рассказать об этих туманных опасениях?

— Меня не волнует, сколько продлится Путешествие. Нам нужно лишь добраться до ледника, прежде чем кончится зима.

— Ты уже говорил мне об этом, — сказала она. — Но почему? Что случится, если мы придем туда позже?

— Весной лед начнет таять, и идти через ледник будет очень опасно.

Ну если это так опасно, то мы не будем делать этого. Но как быть дальше в таком случае? — Эйла пыталась подтолкнуть Джондалара к тому, чтобы обдумать другие возможности, этого он и пытался избежать. — Может быть, есть другой путь?

— Не уверен. Ледник, по которому мы пойдем, — лишь небольшое ледовое плато в северных предгорьях большого хребта. В землях, которые лежат дальше к северу, еще никто не бывал. К тому же пришлось бы сделать большой крюк. А там холодно. Рядом проходит северный ледник, и он глубоко врезается в южные земли. Район между высокими горами юга и огромным ледником на севере — самое холодное место на земле. Там никогда не бывает тепло, даже летом.

— Но разве не холодно на том леднике, который ты хочешь пересечь?

— Конечно, холодно, но этот путь короче. И оттуда всего несколько дней пути до Пещеры Даланара. Конечно, можно попытаться пойти по северной земле, если нас вынудят обстоятельства. Но этого не хотелось бы делать. Кстати, там живут плоскоголовые. — Положив карту, Джондалар взял чашку с чаем, протянутую Эйлой.

— Ты имеешь в виду, что люди Клана живут севернее ледника, который мы должны пересечь? — спросила Эйла, ощущая одновременно страх и возбуждение.

— Извини, вероятно, их можно назвать людьми Клана, но они иные, чем те, которых ты знала. Они живут очень далеко отсюда, ты даже не можешь представить, как далеко. Нет, они совсем другие.

— Но они есть, Джондалар. — Эйла отпила глоток ароматной жидкости. — Может быть, их язык и привычки несколько отличаются, но все люди Клана живут по тем же традициям, по крайней мере по древним. На Встречах Клана каждый знал древний язык знаков, который используется при разговоре с миром духов, — сказала Эйла.

— Но они не захотят видеть нас на их земле, — возразил Джондалар. — Они дали понять это, когда мы с Тоноланом случайно выбрались на их берег реки.

— Это так. Народ Клана не любит, когда рядом Другие. Итак, если мы не сможем пересечь ледник и не сможем обойти его, то что нам делать? Нельзя ли подождать, пока ледник снова не станет безопасным?

— Конечно, но придется ждать почти целый год, пока наступит следующая зима.

— Но если мы уже ждали год, то почему бы не подождать еще один? Есть там место для стоянки?

— Да, там живут люди, с которыми мы можем остаться. Лосадунаи всегда дружественно относятся к прибывшим к ним. Но мне хочется поскорее к своим, Эйла. — В его голосе звучала такая боль, что она поняла, как важно это было для него. — Я хочу, чтобы у нас был постоянный дом.

— Мне тоже хочется иметь дом. Джондалар, конечно, мы должны сделать все возможное, чтобы добраться туда пораньше. Но если окажется слишком поздно, это совсем не значит, что мы вообще не доберемся до твоего дома. Просто дорога будет длиннее, ждать дольше. Но ведь мы вместе.

— Все так, — совсем нерадостно и неохотно согласился Джондалар. — Не страшно, если мы опоздаем, но не очень хочется целый год болтаться в ожидании. Возможно, если бы мы пошли другим путем, то не опоздали бы. Еще не так поздно.

— А есть другой путь?

— Да. Талут говорил мне, что, если обогнуть северную оконечность горного хребта, мы выйдем на место. И Рутан из Ковыльного стойбища говорил, что путь отсюда идет на северо-запад. Нам нужно было идти этим путем, но мне так хотелось еще раз встретиться с племенем Шарамудои. Если я сейчас не повидаю их, то уж больше никогда. А они живут к югу от гор на реке Великой Матери, — объяснил Джондалар.

Эйла кивнула и, подумав, сказала:

— Понимаю. Шарамудои — народ, среди которого ты жил некоторое время, твой брат сошелся с женщиной из этого племени, правильно?

— Да, они для меня близкие люди.

— Тогда, конечно, мы должны идти на юг, чтобы ты увидел их напоследок. Ведь ты любишь этих людей. Если мы не успеем пересечь ледник сейчас, то дождемся следующего сезона. Даже если это займет год, стоит повидать твою другую семью. К тому же ты хочешь дойти до дома и рассказать матери о брате, но Шарамудои тоже хотели бы узнать, что с ним произошло… Ведь они тоже были его семьей.

Джондалар, который поначалу хмурился, просветлел.

— Ты права, Эйла. Им следует узнать о Тонолане. Я так волновался, правильно ли я принял решение. Я просто не все продумал до конца. — Он облегченно улыбнулся.

Джондалар наблюдал за вспышками огня, танцующими на догорающих ветках, он пил чай, все еще думая о предстоящем долгом Путешествии, но уже не так беспокоился.

Он посмотрел на Эйлу:

— Хорошо, что мы обсудили все. Кажется, я до сих пор не привык к тому, что рядом есть кто-то, с кем можно говорить об этом. Мы можем уложиться в нужное время, иначе я просто не решился бы идти этим путем. Это дольше, но по крайней мере я знаю дорогу. А северный путь мне неизвестен.

— И я думаю, что ты принял верное решение, Джондалар. Если бы я могла, если бы меня не обвиняли в смерти, я побывала бы в племени Брана, — сказала Эйла и уже почти шепотом добавила: — Если бы я могла, если бы я только могла в последний раз увидеть Дарка.

Безнадежность и пустота звучали в ее голосе.

— Ты хочешь попытаться найти Дарка?

— Конечно. Но я не могу. Это может привести к несчастью. Я была проклята. Если бы они увидели меня, то подумали бы, что это явился дух. Для них я мертва, и здесь ничего не изменишь, никак нельзя убедить их, что я жива. Кроме того, Дарк уже не ребенок, каким я его оставила. Почти взрослый, хотя я стала взрослой поздно по меркам Клана. Он — мой сын, и вполне возможно, что отстает по развитию от других мальчиков. Но вскоре Ура станет жить вместе с родом Брана… Хотя, впрочем, сейчас это род Бруда, — нахмурившись, сказала Эйла. — Этим летом будет Сходбище Клана. Так что осенью Ура покинет свой род и будет жить с Браном и Эброй. А когда повзрослеет — станет подругой Дарка. — Она помолчала и затем добавила: — Хотелось бы быть там, но я лишь испугала бы ее, навела бы на мысль, что Дарк приносит несчастье, если дух его странной матери не может пребывать в том мире, которому принадлежит.

— Ты уверена, Эйла? Если ты хочешь, мы выкроим время повидать их.

— Даже если бы я хотела, я не знала бы, где искать их. Я не знаю, где находится их новая пещера, и не знаю, где будет Сходбище Клана. И вообще Дарк больше не мой сын. Теперь он сын Убы. — Эйла посмотрела на Джондалара, и тот заметил в ее глазах слезы. — Еще тогда, когда умер Ридаг, я знала, что больше не увижу Дарка. Я похоронила Ридага в накидке Дарка. Это было единственное, что я взяла с собой, когда уходила из Клана, и мысленно в тот момент я похоронила и Дарка. Я знаю, что больше не увижу его. Я мертва для него, а он мертв для меня — так будет лучше.

Слезы текли по ее щекам. Казалось, она не замечала их и даже не осознавала, что плачет.

— Я по-настоящему счастлива. Вспомни о Неззи. Ридаг — хотя и не она родила его — был для нее сыном, она нянчилась с ним и знала, что потеряет его. Не важно, сколько он прожил бы, все равно у него не было бы нормальной жизни. Когда другие матери теряют своих детей, то думают, что те переселяются в мир духов, но я представляю Дарка только живым, всегда счастливым, у них с Урой все благополучно, растут дети… только я их никогда не увижу. — Она зарыдала.

Джондалар обнял ее. Воспоминание о Ридаге навеяло эту печаль. Ничего нельзя было сделать для него, хотя Эйла пыталась. Это был слабый ребенок. Неззи говорила, что он был таким от рождения. Но Эйла давала ему то, что не мог дать другой. Когда она научила его и других обитателей Львиного стойбища языку жестов, принятому в Клане, он был счастливее, чем когда-либо. Впервые в жизни он мог общаться с теми, кого любил. Он мог рассказать о своих нуждах и желаниях и о том, как он себя чувствует; особенно это касалось Неззи, которая заботилась о нем, с тех пор как умерла его мать. Он мог выразить ей свою любовь.

Все были удивлены, обнаружив, что Ридаг не просто умное животное, неспособное говорить, а существо, обладающее собственным языком; они поняли, что он по-своему умен, и восприняли его уже как личность. Джондалар был поражен не меньше других, хотя Эйла пыталась ему все объяснить, еще когда он начал учить ее говорить словами. Выучив знаки и жесты, Джондалар смог оценить вежливый юмор и глубину понимания мальчика древней расы.

Держа любимую в объятиях, Джондалар понимал, что тяжелые рыдания дают выход ее горю. Он знал, что она переживала смерть мальчика-полукровки, которого усыновила Неззи и который так сильно напоминал ей собственного сына, и понимал, что она оплакивает обоих.

Но не только Дарк или Ридаг были причиной горестного плача Эйлы. Она оплакивала все свои утраты, людей, которых любила и потеряла давно в Клане, да и сам Клан. Клан Брана был ее семьей.

Иза и Креб воспитали ее, заботились о ней. Эйла решила ехать с Джондаларом, потому что любила его и хотела быть с ним; недавний разговор позволил ей понять, как далеко он живет: потребуется год или два, чтобы достичь тех мест. Это окончательно убедило ее в том, что ей не суждено вернуться сюда. Разрушалась не только связь с племенем Мамутои, столь важная для Эйлы, — она лишалась даже слабой надежды вновь увидеть людей воспитавшего ее племени, сына, который остался с ними.

С прежними утратами и огорчениями она уже смирилась, но рана, нанесенная смертью Ридага, была еще совсем свежей, — Ридаг умер незадолго до того, как они оставили Летний Сход. Боль эта разбередила старые раны, и теперь, когда она поняла, какое огромное расстояние им предстоит покрыть, она осознала, что часть ее прошлого должна умереть.

Эйла не помнила раннего детства, не знала, кто была ее настоящая мать, к какому племени она принадлежала. Остались лишь неясные воспоминания, скорее ощущения. Она не могла вспомнить ни событий, предшествовавших землетрясению, ни людей, окружавших ее до Клана. Но Клан изгнал ее, а Бруд наложил на нее проклятие смерти. Для них она была мертва. И сейчас она ясно поняла, что навсегда утратила часть жизни, когда они выгнали ее. Ей не суждено узнать, откуда она родом, где друзья ее детства, — все это не восстановить даже с помощью Джондалара.

С потерей прошлого, кроме того, что жило в памяти и в сердце, приходилось смириться, но Эйле было интересно узнать, что ждет ее впереди, в конце Путешествия, примет ли ее племя Джондалара. Сейчас у нее не было ничего — только воспоминания и будущее.

На лесной поляне стояла полная тьма. Не видно было ни очертаний предметов, ни тени, лишь светились красные угольки костра да ярко горели звезды. Поскольку дул слабенький ветерок, они вынесли свои спальные меха из палатки. Эйла лежала и смотрела на сияние звезд, прислушиваясь к ночным звукам: легкому свистящему в ветвях деревьев бризу, мягкому течению воды в реке, пению сверчков, кваканью лягушек. Она слышала, как кто-то громко шлепнулся, затем послышалось совиное уханье, а вдалеке — рык льва и рев мамонта.

Еще ранее, заслышав волчий вой, Волк убежал в ту сторону. Затем вой зазвучал ближе и совсем рядом раздалось урчание. Женщина ждала возвращения животного и успокоилась, услышав его учащенное дыхание и почувствовав, как он лег у ног. Уже впадая в сон, она вдруг широко открыла глаза. Вся в напряжении и растерянности, Эйла пыталась понять, что же разбудило ее. Вначале это было шевеление и тихое рычание. Затем она услышала, что рядом кто-то принюхивается. Кто-то был на стоянке.

— Джондалар! — тихо позвала она.

— Думаю, что мясо притягивает кого-то. Это может быть медведь, но скорее это росомаха или гиена, — едва слышно прошептал Джондалар.

— Что нам делать? Я не хочу, чтобы кто-то забрал мое мясо.

— Еще не взяли. Он не может достать его. Давай подождем.

Но Волк точно знал, кто ходит вокруг, и вовсе не имел намерения ждать. Как только они остановились на ночлег, он принялся охранять и защищать это место. Эйла почувствовала, как он спрыгнул со шкуры, а мгновение спустя послышалось угрожающее рычание. Ответный рык был другого тона и доносился откуда-то повыше. Эйла села и достала пращу, но Джондалар уже стоял на ногах и держал наготове длинное копье.

— Это медведь, — сказал он. — Думаю, что он встал на задние лапы, но я ничего не вижу.

Они услышали, что кто-то, громко принюхиваясь, движется между кострищем и шестами с подвешенным на них мясом. Затем раздалось предупреждающее рычание. С другой стороны послышалось сначала ржание Уинни, а затем более громкое, нервное ржание Удальца. Но никто не двинулся с места в этой кромешной темноте. Затем донеслось особое низкое рычание, говорившее о том, что Волк готов к атаке.

— Волк! — крикнула Эйла, пытаясь помешать опасному поединку.

Внезапно в диком рычании и реве Эйла различила свист какого-то летящего предмета. За глухим ударом последовал вопль, а затем кто-то бросился прочь от стоянки, круша деревья. Эйла свистом позвала Волка. Она не хотела, чтобы тот преследовал убегавшего.

Когда он прибежал, она опустилась на колени и с чувством облегчения крепко обняла его. В это время Джондалар снова разжег костер. При свете костра он увидел следы крови, оставленные убежавшим зверем.

— Я был уверен, что копье настигнет медведя, но не знал, куда оно попадет. Я пройду по следам зверя завтра утром. Раненый медведь может быть опасным для тех, кто в следующий раз воспользуется этой стоянкой.

Эйла подошла и посмотрела на следы.

— Он теряет много крови, ему не уйти далеко, — сказала она. — Я так волновалась за Волка. Это большой зверь. Он мог поранить его.

— Я как-то не думал, что Волк может наброситься на него. Это смелый поступок, и я рад, что он так отчаянно защищает тебя. Интересно, что он сделал бы, если бы кто-то и в самом деле напал на тебя?

— Не знаю, но Уинни и Удалец очень взбудоражены. Надо посмотреть, что с ними.

Джондалар последовал за ней. Они обнаружили лошадей недалеко от костра. Уинни привыкла к тому, что разведенный людьми огонь обозначает безопасность. А Удалец узнал это как на собственном опыте, так и от матери. Лошадей погладили, потрепали по холке, они успокоились, но у Эйлы было тяжело на душе, и она чувствовала, что ей едва ли удастся заснуть. Она решила сделать успокаивающий отвар из трав, что хранились в сумке.

Пока разогревались камни, Эйла, поглаживая потертый ворс сумки, вспоминала Изу и свою жизнь в Клане, особенно последний день. Почему Креб тогда должен был вернуться в пещеру? Возможно, он все еще жив, хотя стар и слаб. Но на последней церемонии он вовсе не был слабым, когда сделал Гува новым Мог-уром. Он был сильным, как прежде. Гув никогда не станет таким могущественным, каким был Креб.

Джондалар заметил ее печальное настроение. Он думал, что она все еще вспоминает умершего ребенка и сына, которого больше не увидит, но не знал, что сказать. Хотелось помочь, но он не находил слов. Они сидели рядом возле костра и пили чай. Эйла вдруг взглянула на небо, и у нее просто дух захватило.

— Джондалар, посмотри на небо. Там, высоко вдали, оно красное, похожее на огонь. Что это?

— Ледяное Пламя! — ответил он. — Так это называется. А еще Огни Севера.

Некоторое время они смотрели на светящееся действо. Северное сияние исчертило арками небо, это походило на паутину, колышущуюся от дуновения космических ветров.

— Там есть и белые полосы, — сказала Эйла. — И они движутся, словно клубы дыма или волны меловой воды. Есть и другие цвета…

— Звездный Дым, — ответил Джондалар. — Так это называют некоторые племена, или еще Звездные Облака, когда все белое. Есть различные названия. Многие понимают, о чем идет речь, когда используешь одно из них.

— Почему прежде я не видела такого света в небе? — спросила Эйла с затаенным испугом.

— Возможно, ты жила гораздо южнее. Вот почему это называют Огнями Севера. Я их видел несколько раз, но никогда это не было так ярко. Однако люди, которые ходили северными путями, рассказывали, что чем дальше на север, тем чаще встречаются такие явления.

— Но ведь путь на север преграждает стена льда!

— Можно обогнуть ледник, если плыть по воде. К западу от тех мест, где я родился, в нескольких днях пути в зависимости от сезона, земля кончается Великой Водой. Там вода очень соленая и никогда не замерзает, хотя иногда встречаются огромные куски льда. Говорят, что некоторые плавали за стену льда, когда охотились за животными, обитающими в воде, — сказал Джондалар.

— Они плавали на округлых лодках, как те, что используют Мамутои для переправы через реки?

— Похоже, но у них лодки больше и крепче. Я никогда не видел их и не очень-то верил рассказам, пока не увидел лодки, которые делают Шарамудои. Вдоль реки Великой Матери растет много больших деревьев. Из них делают лодки. Ты еще увидишь это. Верь или не верь, Эйла, они не только переправляются через реку, но могут плавать по ней как по течению, так и против него.

Эйла заметила, как загорелся он в предвкушении встречи с близкими людьми, тем более что волновавшие его проблемы были решены. Но она не думала о возможной встрече, ее волновал странный свет на небе. Неясно, почему она была так обеспокоена, но это явление просто лишало присутствия духа, и ей хотелось понять, что оно означало. Нет, она не испытывала страха, как это бывало при землетрясениях, из-за которых в ее жизни происходили ужасные перемены.

Землетрясение оторвало ее от родного племени, и она провела детство в совершенно чуждом окружении, потом после землетрясения ее изгнали из Клана. Вулканическое извержение далеко на юго-востоке, выбросившее в небо тучи пепла, подействовало на ее решение уйти от племени Мамутои, хотя это был ее собственный выбор. Но она не знала, что предвещает свечение неба.

— Креб, наверное, и в этом усмотрел бы некое знамение, — сказала Эйла. — Он был самым могущественным Мог-уром в Клане, и нечто подобное навело бы его на размышления. Полагаю, что и Мамут задумался бы. А ты как считаешь, Джондалар? Это что-то обозначает? Может быть, предвещает недоброе?

— Я… я не знаю, Эйла. — Он замялся и помолчал, прежде чем рассказать ей, что, по поверьям его народа, красный цвет северного сияния обычно предупреждает о чем-то. Иногда это несет важное предсказание. — Я не принадлежу к Тем, Кто Служит Великой Матери. Это может быть и хороший знак.

— Но это Ледяное Пламя — могущественный знак?

— Обычно да. По крайней мере большинство думает так.

Эйла подсыпала в свою чашку немного пустырника и горькой полыни, поскольку чувствовала себя не очень спокойно после встречи с медведем и этого непонятного света в небе. Но даже после успокоительного отвара Эйла не могла заснуть.

Она ворочалась с боку на бок, переворачивалась даже на живот, чем явно беспокоила Джондалара. Когда она наконец уснула, ей приснился сон.

— Эйла! Эйла! — Джондалар тряс ее за плечо.

— Джондалар! — откликнулась Эйла и, все еще чувствуя жуткое одиночество, прижалась к нему и заплакала. — Он ушел… О Джондалар!

— Все хорошо… — Он обнял ее. — Это, должно быть, приснился страшный сон. Ты вскрикивала и плакала. Может быть, тебе станет легче, если ты расскажешь мне его?

— Это был Креб. Я видела во сне Креба. Я вошла в пещеру Клана. Там происходили странные вещи. После этого он долго сердился на меня. Затем, когда мы наконец вернулись вместе в пещеру, он умер, и мы так и не объяснились. Он сказал мне, что Дарк — сын Клана. Я так и не поняла, что же это значило на самом деле. Хотелось о многом поговорить с ним, спросить у него. Некоторые считали его лишь могущественным Мог-уром, и то, что у него не было глаза и кисти руки, казалось еще более пугающим. Но они не знали его. Креб был мудрым и добрым. Он понимал мир духов и понимал людей. В своем сне я хотела поговорить с ним, и думаю, что он тоже пытался поговорить со мной.

— Может быть, так оно и есть, но я никогда не понимал снов. Сейчас тебе лучше?

— Все в порядке. И все же хочется знать побольше о том, что означают сны.

— Ты не должен идти один за этим медведем, — заявила Эйла после завтрака. — Ты сам говорил, что раненый медведь опасен.

— Я буду осторожен.

— Если я пойду с тобой, осторожность удвоится, а если останусь здесь, стоянка не будет в большей безопасности. Медведь может вернуться, когда тебя не будет.

— Ладно. Идем вместе.

Они отправились в лес по следам медведя. Выслеживая зверя, Волк шнырял в кустарнике, росшем вдоль берега реки. Они прошли около мили, когда услышали впереди шум, рычание и вопли. Поспешив вперед, они увидели Волка: ощетинившись, с низко опущенной мордой и поджатым хвостом, он глухо рычал на небольшую стаю волков, окруживших темно-коричневую тушу медведя.

— По крайней мере можно не опасаться раненого медведя, — сказала Эйла, держа дротик на изготовку.

— Это всего лишь волки. — Джондалар приготовил копье. — Нам нужно медвежье мясо?

— Нет, мяса у нас достаточно. Для новых запасов просто нет места. Оставим медведя им.

— Мясо, может быть, ни к чему, но вот когти и клыки…

— Пойди и возьми! Они принадлежат тебе по праву. Ты же убил медведя. Я пока отгоню волков с помощью пращи.

Он подумал, что должен бы сделать это сам, — отгонять волков от их добычи было опасным делом, но вспомнил, как она вчера справилась с гиенами.

— Действуй! — сказал он, вынимая нож.

Волк сильно возбудился, когда Эйла начала метать камни в его собратьев, но стоял и охранял тушу, пока Джондалар вырезал когти, а затем и клыки медведя. С этим пришлось повозиться, но вся операция не заняла много времени, и вскоре мужчина закончил работу. Эйла с улыбкой наблюдала за Волком. Как только его стая отогнала чужую, его поведение изменилось. Показывая превосходство над другими волками, он высоко поднял голову, вытянул хвост, его рычание стало менее агрессивным. Вожак стаи смотрел на него так, что казалось, готов был вызвать Волка на бой.

После того как они оставили тушу волкам и уже готовы были уйти, вожак стаи поднял голову и завыл. Это был низкий мощный вой. Волк откликнулся, но в его вое не было глубины, он был моложе и еще не заматерел.

— Идем, Волк. Тот крупнее тебя, не говоря уж о том, что он старше и мудрее. Ты окажешься на спине через мгновение, — сказала Эйла, но Волк снова завыл, и это был не вызов, а знак принадлежности к сообществу себе подобных.

Другие волки присоединились к этому вою. И Эйла вдруг, почувствовав себя членом общины, тоже задрала голову и завыла, что вызвало озноб у мужчины. На его слух, это было абсолютно точное повторение волчьего воя.

Даже Волк обернулся на этот звук и затем снова завыл, но уже более уверенно. Другие волки присоединились к нему, и лес зазвенел прекрасной волчьей песней.

Когда они вернулись на стоянку, Джондалар принялся зачищать медвежьи когти и клыки, пока Эйла навьючивала Уинни. Затем она прислонилась к кобыле, погладила ее, чувствуя приятное тепло. Вдруг она заметила, что Волк притащил еще одну гниющую кость. На этот раз он держался подальше от площадки и играл со своей находкой, иногда поглядывая на женщину, но не пытаясь принести добычу ей.

— Волк! Иди сюда, Волк! — позвала она. Он бросил кость и подошел к ней.

— Думаю, пора научиться кое-чему новому, — сказала она. Она хотела, чтобы Волк оставался там, где она указала, куда бы она ни пошла. Эйла чувствовала, как важно обучить его выполнению этой команды, но боялась, что этому придется учить долго. Помня о том, как воспринимают их люди, и ответную реакцию Волка, она волновалась, что он может увязаться за «другой стаей». Эйла как-то обещала Талуту, что сама убьет зверя, если тот тронет кого-либо в Львином стойбище, и она до сих пор чувствовала себя ответственной за поведение хищника, которого она привела к людям. Кроме того, она волновалась за его безопасность. Его появление немедленно вызывало защитную реакцию, и она боялась, что какой-нибудь охотник, испугавшись, может убить это странное животное, прежде чем она сумеет помешать этому.

Сначала она решила привязать его к дереву, приказать оставаться на месте и затем уйти самой. Но первая попытка не удалась, так как Волк легко выскользнул из слишком слабо затянутой веревки. Она завязала веревку потуже, беспокоясь, не задохнется ли он. Как она и ожидала, он начал прыгать, выть и визжать, едва она начала удаляться от него. С расстояния в несколько ярдов она знаками и словами уговаривала его оставаться на месте.

Наконец, когда он уселся, она подошла и похвалила его. Эйла сделала еще несколько попыток, но тут заметила, что Джондалар уже готов, и решила освободить Волка. На первый раз было достаточно. Но узлы затянулись, поскольку Волк пытался освободиться от веревки, так что развязать ее было трудно. Надо было сделать так, чтобы петля была не слишком тугой и не слишком свободной…

— Неужели ты думаешь, что приучишь его не пугать незнакомцев? — спросил Джондалар, наблюдавший первые неудачные попытки. — Разве не ты говорила мне, что волки не должны доверять другим? Как ты можешь научить его тому, что противно его натуре?

Он сел на Удальца; Эйла сняла с Волка веревку и затем сама оседлала Уинни.

— А разве естественно то, что ты едешь на спине этой лошади? — спросила она. — Разве это ей нравится?

— Ну, это не одно и то же. Лошади едят траву, а не мясо, да и по природе они более покладисты. Когда они видят чужака или нечто пугающее их, они убегают. Иногда один жеребец может сражаться с другим, но Удалец и Уинни избегают странных ситуаций. Волк же обороняется. Он готов драться.

— Если бы мы убегали, то и он убегал бы. Он обороняется, потому что защищает нас. Да, он ест мясо и он мог убить человека, но не сделал же этого. И не думаю, что сможет, если, конечно, не будет прямой угрозы. Животные, как и люди, способны обучаться. Не в обычае волков воспринимать лошадей и людей как свою стаю. Уинни, например, ни за что не обучилась бы таким вещам, будь она с другими лошадьми. Естественно ли для лошади считать волка другом? А у нее другом был даже пещерный лев. Разве это естественно?

— Возможно, нет, — ответил Джондалар, — но я был обеспокоен, когда на Летнем Сходе появился Бэби и ты на Уинни поехала прямо к нему. Разве ты могла знать, что он помнит тебя? Или Уинни? Или Уинни помнит его?

— Они выросли вместе. Вэбхья… я имею в виду Бэби… Слово, которое она употребляла, означало «малыш», но звучало оно совсем по-другому, не похоже на тот язык, на котором говорили Джондалар и Эйла. Звучание было грубым, горловым, исходящим как бы из гортани. Джондалар не мог бы повторить его даже приблизительно: это было одно из относительно редких слов с гласными из языка Клана. Он мог лишь узнать это слово, поскольку она часто употребляла его. Когда Джондалар упомянул льва, которого Эйла воспитала в пещере, он использовал перевод имени, так как Эйла сразу переводила слова языка Клана, если ей приходилось употреблять их. Но его всегда поражало, что гигантского пещерного льва назвали Малышом.

— Бэби был котенком, когда я нашла его, ребеночком. Сосунком. Его сбил с ног пробегавший мимо олень, почти убил. Вот почему мать оставила его. Для Уинни он тоже был ребенком. Она помогала мне заботиться о нем. Было очень забавно, когда они играли вместе, особенно тогда, когда Бэби пытался поймать хвост Уинни. Я даже заметила, что иногда она специально размахивала перед ним хвостом. Или они хватали шкуру и пытались вырвать ее друг у друга. Они испортили столько шкур, но это было невероятно смешно. Выражение лица Эйлы омрачилось.

— До тех пор я никогда не хохотала. Народ Клана не умеет хохотать. Им не нравятся излишние звуки, а громкие возгласы обозначают предупреждение. А это выражение лица, когда при улыбке приоткрываются зубы? Для них это обозначало, что они чем-то обеспокоены, защищаются или даже угрожают. Для них это был плохой знак. Когда я была маленькой, им не нравилась моя улыбка или смех, и я долго училась, чтобы не делать этого.

Они ехали вдоль реки по широкой плоской полосе гравия.

— Многие улыбаются, когда нервничают или встречают незнакомых, — сказал Джондалар. — Но это не значит, что они защищаются или угрожают. Просто показывают, что они не боятся.

Эйла, ехавшая впереди, наклонилась, заставляя лошадь обогнуть куст возле ручья, впадающего в реку. После того как Джондалар изобрел узду для Удальца, Эйла тоже иногда пользовалась ею — но не при езде, а для того, чтобы привязывать лошадь к чему-нибудь, если потребуется. Эйла никогда не обучала Уинни специально, но, с тех пор как ей удалось впервые проехаться на спине кобылы, постепенно наладилось взаимное обучение. Вначале оно было неосознанным, потом, по мере того как женщина начала специально приучать лошадь делать определенные вещи, они стали все лучше понимать друг друга.

— Но если улыбка говорит, что ты не боишься, не значит ли это, что ты вообще ничего не боишься? Что ты силен и тебе неведом страх? — сказала Эйла, когда они вновь поехали рядом.

— Я никогда не задумывался об этом прежде. Тонолан улыбался, когда встречал незнакомых людей, и казался таким уверенным, но это не всегда было так. Он пытался убедить людей, что не боится, так что, наверное, это была защита, оборонительный жест, как ты сказала, сообщение: «Я настолько сильный, что не боюсь вас».

— Но может быть, демонстрация силы — это тоже угроза? Когда Волк обнажает клыки при виде незнакомых, не показывает ли он свою силу? — настаивала Эйла.

— Может быть, но есть большая разница между доброжелательной улыбкой и оскалом клыков Волка и его рычанием.

— Правда, — согласилась Эйла. — Улыбка заставляет чувствовать себя счастливой.

— Или по крайней мере тебе становится легче. Если ты встречаешь незнакомца и в ответ на твою улыбку он улыбается, значит, он приветствует тебя и ты знаешь, что здесь можно остановиться на ночлег. Но не все улыбки обязательно делают тебя счастливым.

— Может быть, облегчение — начало ощущения счастья, — сказала Эйла.

Некоторое время они ехали молча, затем она продолжила разговор:

— Думаю, что есть нечто схожее между нервно улыбающимся человеком и людьми Клана с их языком жестов, те показывают зубы в минуты беспокойства или в знак угрозы. Когда Волк ощеривает пасть перед чужаком, он пугает его, потому что ему не по себе…

— Но зато когда он обнажает клыки при виде нас, его собственной стаи, он улыбается. Много раз я видел, что, улыбаясь, он просто издевается над тобой, вернее, играет. Тебя он любит, но дело в том, что он скалится и пугает людей, которые для него чужие. Если он намерен защищать тебя, то как ты собираешься заставить его сидеть на месте, если там тебя нет? Как ты можешь научить его, чтобы он не угрожал чужакам, если он этого хочет? — Доводы Джондалара были вполне серьезными: он не был уверен в том, что следовало с собой брать зверя. С Волком могли возникнуть проблемы. — Запомни, волки нападают, чтобы добыть пищу. Мать воспитала их такими. Волк — охотник. Ты можешь научить его многому, но как научить охотника перестать быть охотником, не бросаться на чужаков?

— Ты был чужаком, когда пришел в мою Долину. Помнишь, когда Бэби пришел ко мне в гости и обнаружил тебя? — спросила Эйла; в этот момент они шли по тропам, разветвляющимся от реки к оврагу, выходящему на равнину.

Джондалар почувствовал, что его бросило в жар при одном лишь воспоминании о неожиданной встрече. Казалось, что никогда он не был так уверен, что смерть неминуема.

Они пробирались меж каменных стен по лощине, вырытой весенними водами; весной здесь оживали кусты артемизии, которым было суждено погибнуть с началом дождей. Джондалар вспоминал, как появился лев.

Он пришел в пещеру, где его воспитывала и кормила Эйла, и нашел там, на каменном выступе, чужака.

Бэби, самый огромный пещерный лев, какого он когда-либо видел, ростом с Уинни и еще более массивный, произвел на Джондалара огромное впечатление, к тому же Джондалар еще не пришел в себя от боли, причиненной ему гибелью брата: они столкнулись с таким же львом или даже именно с этим, когда по глупости разоряли львиное логово. Это было последнее дело в жизни Тонолана.

Джондалар почувствовал, что наступают последние мгновения его жизни, когда увидел, что лев, взревев, приготовился к прыжку. И вдруг между ними оказалась Эйла, которая, подняв руку, приказала льву остановиться. Огромное животное присело и как-то сникло; это могло бы показаться смешным, если бы Джондалар не помертвел от страха. Затем Эйла стала почесывать и гладить гигантскую кошку и играть с ней.

— Да, я помню, — сказал он, когда они уже бок о бок выехали на возвышенность. — До сих пор не понимаю, как ты могла остановить льва, изготовившегося для нападения!

— Когда Бэби был детенышем, он часто, играя, набрасывался на меня. Но когда он подрос, то стал великоват для таких игр. Он был слишком грубым. Пришлось учить его останавливаться вовремя, — объяснила Эйла. — А сейчас мне нужно научить Волка, чтобы он не набрасывался на незнакомых и оставался бы рядом со мной, когда я этого хочу. Чтобы он не причинил зла людям и чтобы они не причинили зла ему.

— Если кто-то и сумеет добиться этого, так только ты, Эйла, — сказал Джондалар. Раз уж Эйла решила, то так и будет. И с Волком станет легче в пути, хотя до сих пор он доставлял им немало хлопот. Из-за него они с опозданием переправились через реку, он испортил массу нужных вещей. Правда, Эйла отучает его от этого. Нет, Джондалар вовсе не питал к Волку ненависти. Он нравился ему. Захватывало то, что можно видеть зверя так близко, удивляло его дружественное и даже любовное отношение к ним. Но ведь на него уходило время и расходовались запасы пищи. Лошади требовали столько же внимания, но Удалец так хорошо относился к нему и был настоящим помощником. Путь обратно домой был достаточно трудным, и им не нужна была обуза — животное доставляло не меньше хлопот, чем ребенок. «Да, ребенок стал бы проблемой, — подумал Джондалар. — Будем надеяться, что Великая Мать не пошлет Эйле ребенка, пока мы не вернемся. Если бы мы уже добрались, то все было бы по-другому. Можно было бы подумать о детях. А сейчас… Остается только молить Великую Мать. А интересно, что было бы, если бы рядом был малыш?

А что, если Эйла права и дети связаны с Даром Радости? Но ведь мы же были близки, а до сих пор нет никаких признаков, что будет ребенок. Это Дони вкладывает ребенка внутрь женщины. А что, если Великая Мать решит вообще не давать Эйле ребенка? Но у нее уже был один, хотя и полукровка. Раз уж Дони дала одного, даст и других. Может быть, виноват я? Интересно, может ли у Эйлы появиться ребенок от моего духа? Или у другой женщины?

Я разделял Радость служения Дони со многими. Появились ли дети от меня? Кто знает? А Ранек знал. Цвет кожи у него был столь необычен, да и черты лица тоже, что можно было увидеть его суть среди детей на Летнем Сходе. У меня нет таких примет… Или, может быть, есть?

А что, если вспомнить то время, когда охотники Хадумаи остановили нас на пути сюда? Старая Хадума хотела, чтобы у Нории родился ребенок с такими же синими глазами, как у меня. И после задержки первых месячных Нория сказала мне, что у нее будет сын с синими глазами от моего духа. Интересно, родился ли у нее ребенок?

Серенио думала, что она беременна, когда я уходил от них. Интересно, есть ли у нее ребенок с синими глазами, похожий на меня? У Серенио был сын, но после него других детей не было, а Дарво был уже почти взрослым. Интересно, как бы она оценила Эйлу, а Эйла ее?

А возможно, она и не была беременна. Возможно, Великая Мать все еще не забыла и не простила то, что я натворил, и это ее способ сказать мне, что я недостоин иметь ребенка. Но ведь Она вернула мне Эйлу. Зеландонии всегда говорили, что Дони не откажет мне ни в чем, хотя я должен быть очень осторожен в своих просьбах, потому что Она выполнит их. Вот почему Золена заставила меня пообещать не просить Великую Мать за нее.

И вообще, почему просить должен кто-то другой? Я никогда не понимал тех, кто общается с миром духов. В их языке есть какая-то двусмысленность. Они всегда говорили, что Тонолан был любимцем Дони, отмечая его умение общаться с людьми. Но также они велели остерегаться благосклонности Великой Матери, если Она слишком щедра. Она не хочет расставаться с любимцами надолго. Может быть, поэтому умер Тонолан? Не возвратила ли его Великая Земная Мать к себе? И что означает, когда говорят, что Дони любит кого-то?

Не знаю, любит Она меня или нет. Но я знаю, что Золена сделала правильный выбор, когда решила стать Зеландонии. И мне это тоже помогло. Если бы не было Зеландонии, я никогда не отправился бы в Путешествие с Тоноланом и никогда не встретил бы Эйлу. Может быть, Она любит меня не так сильно, но я ощущал Ее доброту. Я уже просил Ее о благополучном возвращении домой. И потому я не могу просить Ее дать Эйле ребенка от моего духа, по крайней мере сейчас. Но интересно, даст ли Она его когда-нибудь?»

Покинув русло реки, Эйла и Джондалар свернули на запад, отклонившись от предначертанного им южного направления. Преодолев значительное расстояние, они подошли к широкой реке, которая несла свои воды на восток, сливаясь в низовьях с той, которую они оставили позади. Обширная, с пологими травянистыми склонами долина привела их к стремительному потоку; русло реки изобиловало камнями самых разных размеров. На берегу почти не было растительности, кроме редкого кустарника. Рядом со стволами поваленных деревьев ольха спускала ветви почти до самой воды. В ивняке у реки паслось небольшое стадо гигантских оленей, их раскидистые рога намного превосходили лосиные.

Волк был в самом веселом настроении и носился взад и вперед, умудряясь проскакивать между ног лошадей. Уинни равнодушно смотрела на его забавы, но Удалец вел себя настороженно. Эйла подумала, что молодой конь был бы не прочь порезвиться вместе с Волком, но поскольку на нем ехал Джондалар, то игривость Волка только раздражала его. Мужчине пришлось сосредоточить все внимание на управлении лошадью. Его возмущение росло, и он уже собирался просить Эйлу, чтобы та держала Волка подальше от Удальца. Но, к огромному облегчению Джондалара, Волк вдруг помчался прочь — он почувствовал запах оленя и рванулся к стаду. На первый взгляд длинные ноги гигантского оленя были весьма привлекательным объектом, и Волк решил, что это еще одно животное, с которым можно поиграть. Но когда олень наклонил голову, чтобы отогнать назойливого зверя, Волк просто окаменел. Великолепные раскидистые рога оленя достигали двенадцати футов в длину. Огромное животное стало щипать траву, демонстрируя не то чтобы безразличие, но скорее отсутствие страха при виде одинокого волка.

Эйла, наблюдая за этой картиной, улыбнулась:

— Посмотри на него, Джондалар. Волк подумал, что с этими гигантами тоже можно поиграть.

Джондалар улыбнулся в ответ:

— Он весьма поражен. Эти рога гораздо больше, чем он ожидал.

Они медленно поехали ближе к воде, без слов договорившись не тревожить оленей.

— Они намного больше, чем я думала, — сказала Эйла. — Никогда не видела их так близко.

Благодаря великолепным рогам олени казались гигантами по сравнению с лосями, хотя по массе вовсе не превосходили тех. Каждый год рога отпадали и вместо них начинали расти новые, у старых самцов достигавшие двенадцати футов. Но даже безрогие, они были величественны.

Лохматая шерсть, мощные плечи и мускулистая шея, что давало возможность поддерживать неимоверные рога, придавали им устрашающий вид. В лесу с такими рогами было трудно развернуться, и потому олени избегали заходить туда и вообще избегали деревьев выше, чем кусты.

Подъехав к реке, Эйла и Джондалар остановились и принялись изучать течение, подходы к реке, чтобы найти место для переправы. Река была глубокой, а быстрое течение огибало торчащие обломки скал. Они осмотрели реку вверх по течению и вниз, но везде было то же самое. Окончательно они решили переправляться там, где было меньше торчащих камней.

Оба спешились, привязали боковые сумки на спины лошадей, сняли теплую одежду, надетую с утра, и упрятали в сумки. Джондалар снял даже безрукавку, а Эйла вообще решила было раздеться, чтобы потом не сушить одежду, но, потрогав воду ногой, тут же передумала. Она привыкла к холодной воде, но эта была просто ледяной. Даже промокшая туника и обувка из оленьей кожи помогали сохранить чуточку тепла. Обе лошади были взбудоражены и отступали от воды, мотая головами и фыркая.

Перед тем как переправиться через реку, Эйла привязала к уздечке Уинни веревку. Чувствуя, что кобыла волнуется, она погладила ее по шее, потрепала холку, сказала ей несколько слов на языке, которым они пользовались еще в Долине.

Эйла изобрела этот язык неосознанно. Вначале это было несколько слов на языке Клана, затем добавились какие-то звуки, в определенных ситуациях они повторялись, и их значение было понятно и лошади, и жеребенку.

Джондалар прислушался. Хотя он привык к тому, что Эйла разговаривает с лошадью, но не знал о чем. У нее была необычайная способность имитировать язык животных: она изучила его, когда жила одна в Долине — еще до того, как он научил ее говорить на своем языке. Ему этот диалог с животными казался сверхъестественным. Удалец топал копытами и тряс головой, выказывая крайнее возбуждение. Тихо приговаривая, Джондалар почесывал и поглаживал коня. Эйла отметила, что чувствительные руки мужчины тотчас успокоили строптивое животное. Ей было приятно наблюдать их близость, но при мысли о том, что могли сделать эти руки с ней самой, она покраснела. Ее бы это явно не успокоило.

Нервничали не только лошади. Волк понимал, что ему предстоит; холодная вода ему вовсе не нравилась. Повизгивая, он бегал по берегу, затем просто сел и, задрав нос к небу, печально завыл.

— Волк! Ко мне, — позвала Эйла и подошла к нему, чтобы ободрить. — Ты тоже немного испуган?

— Что? Опять возникают проблемы при переправе? — спросил Джондалар — он еще не простил Волку его забавы с Удальцом.

— Да нет. Он слегка нервничает, как и лошади, — ответила Эйла, удивляясь реакции Джондалара, ведь ему был понятен страх молодого жеребца.

Река была холодной, но лошади отлично плавали; стоило им только войти в воду, как они без понуканий двинулись вместе с людьми к противоположному берегу. Волк не сразу последовал за ними, поначалу он прыгал и повизгивал у самой воды, прежде чем плюхнуться в реку. Затем поплыл, догоняя навьюченных лошадей.

На другом берегу они переоделись, дали животным возможность обсохнуть, потом отправились дальше. Эйла вспомнила, как после ухода из Клана ей пришлось переправляться через реку в одиночку, и оценила, насколько это легче сделать, имея крепких лошадей. Перебираться с одного берега реки на другой всегда было трудным делом. По крайней мере, когда идешь пешком, одежда постоянно намокает. Но на лошадях можно было преодолевать малые реки, лишь слегка обрызгавшись, да и переправа через большие реки давалась куда легче.

Продолжая путь на юго-восток, они заметили, что местность изменилась. Плавные холмы сменялись более крутыми по мере приближения к горам на западе. То и дело приходилось пересекать глубокие долины рек. Несколько дней спустя Джондалар понял, что они теряют массу времени на спуск к реке и переправы, но долины защищали их от ветров на стоянках, а сами реки обеспечивали водой, которой не было на плоскогорье.

Они остановились на высоком холме в центре плоскогорья, раскинувшегося между реками. Перед ними открывалась широкая панорама. Кроме очертаний серых гор далеко на западе, все остальное было ровным, как доска. Хотя насквозь продуваемая ветрами земля мало чем отличалась от других пространств, но двум всадникам безбрежное волнующееся море травы, лежавшее перед ними, напоминало настоящее море с его монотонным постоянством. Эту аналогию можно было продолжить: колеблемые ветром древние травы, подобно морю, таили в себе богатую и разнообразную жизнь.

Шерстистые гиганты, мамонты и носороги, снабженные практически двойными шкурами — длинные волосы, теплый густой подшерсток, слои жира, — обладали необычными бивнями или же рогом на носу. Гигантские олени со своими огромными рогами бродили рядом с дикими зубрами, великолепными предшественниками домашних животных, они по размерам практически ни в чем не уступали массивным бизонам, разве лишь в размахе рогов.

В плодородных степях даже мелкие животные достигали изрядных размеров. Здесь водились в изобилии огромные тушканчики, гигантские хомяки и земляные белки.

На огромных степных пространствах кормилась масса других животных, отличавшихся подвижностью и удивительной пропорциональностью. Лошади, ослы и мулы паслись в низинах, вверху на плоскогорье уживались овцы, серны, каменные козлы. На заливных лугах кормились сайгаки и антилопы. Полосы лесов вдоль речных долин, возле прудов и озер, лесные островки в степи и тундре облюбовали олени всех пород и разновидностей — от ланей до лосей. В огромном количестве попадались зайцы и кролики, мыши-полевки, сурки и лемминги, жабы, лягушки, змеи… Здесь обитали птицы всех видов и размеров, начиная от журавлей и кончая колибри, это усиливало пестроту и разноголосицу окружающего мира. Даже насекомые играли свою роль в этом сообществе. Поголовье травоядных, как и зерноядных, регулировалось хищниками. Последние великолепно адаптировались в степи и благодаря изобильной пище достигали огромных размеров. Гигантский пещерный лев, превосходивший раза в два своих потомков, охотился на любых травоядных, хотя перед мамонтами он был бессилен. Обычно добычей гигантских кошек становились бизоны, зубры и олени, в то время как огромные гиены, волки, дикие собаки предпочитали животных помельче. Они делили свою добычу с рысями, леопардами и дикими кошками.

Огромные пещерные медведи были в два раза крупнее бурых и черных медведей. По природе вегетарианцы, они при случае не брезговали мясом, но белые медведи питались только мясом, добываемым в воде. Росомахи и хорьки охотились за более мелкой добычей, поглощая невообразимое количество разнообразных грызунов. Беркуты, орлы, соколы, ястребы, вороны и совы ловили на лету маленьких несчастных птичек, а то, что оставалось от них на земле, подъедали грифы и коршуны.

Древняя степь с ее удивительной природной средой давала пристанище и пищу огромному количеству разнообразных животных. Однако земля там была скудной, сухой, со всех сторон ее окружали ледники высотой с горы и холодные океаны. Кажется странным, что столь суровая природа смогла обеспечить пищей животных, но на самом деле окружающая среда идеально подходила для этого. Холодный сухой климат благоприятствовал росту трав и в то же время подавлял рост деревьев.

В период полного расцвета такие деревья, как дубы или ели, выглядят великолепно, но для роста им требуется долгое время и достаточное количество воды. Леса могли бы прокормить и дать приют многим животным и растениям, но им самим нужны соответствующие условия, к тому же генерации крупных животных сложно адаптироваться к жизни в лесу. Некоторые животные могут питаться орехами, плодами, листьями или даже тонкими ветками, но сама древесная кора несъедобна, и поврежденные леса восстанавливаются медленно. Столько же энергии и полезных элементов, что и в лесной пище, содержится почти в равном количестве в травах, к тому же трава постоянно подрастает, возобновляется. Именно трава дала толчок развитию редких, экзотических и обычных видов животных, и степи поддерживали и обеспечивали эту жизнь.

Эйлу тревожили неясные предчувствия. Ничего определенного, просто странное ощущение беспокойства. Прежде чем спуститься с высокого холма, они заметили, что над горами на западе собираются тучи, там уже посверкивали молнии и доносилось далекое громыхание грома. Но над ними было чистое, ярко-синее небо, солнце только миновало зенит. Ничто не предвещало дождя, но Эйла не любила грома. Глухой рокот всегда напоминал ей о землетрясении.

«Может быть, через день или два начнутся мои лунные дни? — подумала Эйла, пытаясь избавиться от пронизывающего ее беспокойства. — Надо переложить поближе кожаные ленты и шерсть муфлона, что дала мне Неззи. Она говорила, что это лучшее, что можно использовать во время пути. И она была права. Кровь быстро смывается в холодной воде».

Никогда прежде Эйла не видела онагров. Задумавшись, она спускалась с холма, не обращая внимания на окружающее, и вначале подумала, что животные, показавшиеся вдали, это лошади. Но когда те приблизились, она заметила разницу: они были немного меньше, уши были длиннее, а хвост — короткий, покрытый шерстью, как и все тело, — кончался более темной кисточкой. Шерсть, красновато-коричневая на спине и боках, была намного светлее на брюхе и ногах. По хребту шла темная полоса.

Эйла сравнила их окраску с лошадиной. Шкура большинства степных лошадей имела нейтральный серовато-коричневый оттенок, как у Уинни. Темно-коричневая окраска Удальца была нетипичной. Густая жесткая грива кобылы с ее темно-серой гаммой продолжалась такого же цвета полосой вдоль спины вплоть до хвоста. Ноги у копыт были темнее по цвету. Почти черные. Гнедой окрас жеребца был слишком темным, чтобы можно было различить черную полосу на хребте, но черные грива, хвост и ноги говорили о принадлежности к породе.

Маячившие впереди животные, казалось, отличались по окраске и строению тела от степных лошадей, однако это были именно лошади. Эйла заметила, что даже Уинни проявила интерес к ним, хотя обычно мало внимания обращала на других животных. Перестав пастись, табун также посматривал в их сторону. Любопытный Волк уже было приготовился бежать к необычным лошадям, но Эйла заставила его остановиться. Ей хотелось получше рассмотреть их. Один из онагров вдруг издал крик, и женщина заметила, что этот звук не походил на ржание и был скорее скрипучим и неприятным.

Удалец замотал головой и ответил ржанием, а затем, вытянув морду, стал принюхиваться к большой куче свежего навоза, напоминающего запахом и видом лошадиный. Эйла подъехала к Джондалару. Уинни наклонила морду к куче, но принюхивалась дольше. Эйла решила, что помет пах не совсем обычно, возможно, из-за различия в пище.

— Это лошади? — спросила Эйла.

— Не то чтобы. Они похожи на лошадей, ну, как лось похож на северного оленя. Их называют онаграми, — объяснил Джондалар.

— Интересно, почему я их не видела прежде?

— Не знаю… Но кажется, им нравится этот тип местности. — Он указал на скалистые холмы и редкую растительность.

Онагры, внешне походившие на помесь лошади и осла, на самом деле были уникальным и жизнеспособным видом, более выносливым, чем лошади, поскольку могли кормиться и грубой пищей, например корой деревьев, листьями и корнями. Когда люди подъехали ближе к табуну, Эйла заметила двух жеребят. Они вызвали у нее улыбку, напомнив Уинни, когда та была моложе. Рявкнул Волк, стараясь привлечь ее внимание.

— Хорошо, Волк, — сказала она. — Уж если тебе так хочется погоняться за этими… онаграми, давай!

Эйла радовалась, что обучение животного продвигается успешно, но Волку не нравилось оставаться долго в неподвижности, он все еще был полон щенячьего восторга и энтузиазма. Волк снова рявкнул и понесся к табуну. Онагры сорвались с места и, наращивая скорость, вскоре оставили молодого охотника далеко позади. Он догнал Эйлу и Джондалара, двигавшихся в сторону широкой долины.

Хотя речные долины, которые то и дело приходилось пересекать, перемежались плоскогорьями, сама равнина медленно понижалась к дельте реки Великой Матери и Беранскому морю. Поскольку они шли на юг, становилось теплее, и летние ветры, образованные воздушными потоками над морем, смягчали погоду.

Путники уже не надевали верхней одежды даже по утрам. Для Эйлы приятнее всего был холодный резкий воздух раннего утра; после полудня, когда становилось жарко, жарче, чем обычно, ей хотелось окунуться в студеную речную воду.

Она взглянула на мужчину, ехавшего в нескольких шагах впереди. Обнаженный до пояса, босой, он был одет лишь в короткие штаны. Длинные светлые волосы, схваченные тесемкой на затылке, отблескивали на солнце, смуглое тело было покрыто потом. Он оглянулся, и она увидела его чисто выбритое лицо, сильный подбородок; до сих пор у нее оставалось смутное ощущение неудовлетворенности при виде взрослого мужчины без бороды… Джондалар объяснил как-то, что предпочитает отпускать бороду зимой, для тепла, но летом он всегда сбривал ее, чтобы было прохладнее. Для этого использовался специальный остро заточенный кремневый нож.

Одежда Эйлы сводилась к коротким штанам, почти таким же, как у Джондалара. То есть они представляли собой кусок кожи, просунутый между ног и стянутый веревкой вокруг пояса. Ее штаны тоже держались на веревке, обвязанной вокруг талии, но более походили на юбку: два куска кожи, не скрепленные по бокам, подобно фартукам свисали спереди и сзади. Мягкая пористая кожа, на которой она могла сидеть во время долгих переездов, наряду с попоной из оленьей кожи обеспечивала удобную посадку.

Джондалар изредка поднимался на высокий холм, чтобы обозреть окрестности. Он был доволен скоростью их продвижения, это позволяло надеяться на удачу Путешествия. Эйла заметила, что он выглядит гораздо спокойнее. Кроме того, он все более уверенно управлял молодым жеребцом. Хотя ему и приходилось прежде ездить верхом, но теперь между лошадью и человеком возникло взаимопонимание, Джондалар лучше узнал характер, предпочтения и привычки Удальца. Его мышцы привыкли откликаться на любое движение животного, а посадка стала более удобной.

Но, по мнению Эйлы, его легкая, свободная посадка свидетельствовала лишь об успокоенности. В его движениях не было напряжения, она чувствовала, что тяготившие его заботы отступили. Хотя она не могла видеть его лица, она знала, что он спокоен и настроение у него радостное. Она любила его улыбку, вызывавшую немедленный отклик. Она наблюдала, как движутся его мышцы под загоревшей кожей, как вверх и вниз мягко колышется тело Удальца, и, ощущая прилив теплого чувства, улыбалась. Она любила смотреть на него.

На западе вдали все еще виднелись фиолетовые горы с сияющими вершинами, окруженными черными тучами. Ледяные пики гор показывались редко, и Джондалар был очень рад этому. Чаще вершины были скрыты насыщенными влагой облаками, они, словно белые меха, окутывали сверкающую тайну, приоткрывая лишь частицу ее, чтобы сделать ее более желанной.

У Джондалара тоже было хорошо на душе, ему хотелось скорее приблизиться к горам с покрытыми снегом вершинами, а стало быть, и к поселениям племени Шарамудои. Заметив блеск воды внизу в долине и посмотрев, где находится солнце, он решил, хотя и было рановато, остановиться на ночлег. Они уже покрыли изрядное расстояние, к тому же неизвестно, когда им еще попадется источник воды.

Склон холма густо порос ковылем, овсяницей и другими растениями, перемешанными с однолетними травами. Толстый слой лёссовых отложений образовал здесь богатые залежи чернозема. Здесь даже росли деревья, которые обычно не встречались в этих местах, за исключением карликовой сосны, сосущей воду глубоко из грунта. Березы и лиственницы сопровождали путников вниз по склону, а пониже у реки росли уже ольха и ива. На узкой полоске земли, отделяющей крутой спуск от бурного потока, Эйла с удивлением увидела карликовый дуб, а также несколько буков и лип. Многие широколиственные деревья не встречались ей с тех пор, как она ушла из Клана, обитавшего на южном конце полуострова, окруженного Беранским морем.

Небольшая речка огибала кустарник, растущий почти из воды, с другой стороны она омывала высокие тонкие ивы противоположного берега.

Они обычно переправлялись через реку и потом устраивали стоянку, чтобы обсушиться. И в этот раз было решено разбить лагерь возле ив. Они проехали вниз по течению, нашли каменистый брод, переправились и вернулись к намеченному месту.

Во время установки палатки Джондалар поймал себя на том, что не может отвести взгляда от теплого загорелого тела Эйлы, в душе он еще раз порадовался своему счастью. Ее красота, сила и сноровка, грациозность движений — все это радовало его, к тому же она была хорошим товарищем, разделявшим с ним все тяготы пути. Хотя он чувствовал себя ответственным за ее безопасность и хотел защитить ее от всех и вся, было все же приятно сознавать, что он может положиться на нее. Как и во время Путешествия с Тоноланом, он принимал меры предосторожности за них обоих — таков уж был его характер. Но общение с Эйлой имело свои особенности. Когда молодая женщина подняла руки, чтобы встряхнуть подстилку, он как завороженный принялся разглядывать более светлую кожу под грудью, отмечая контраст с почти коричневыми загорелыми руками. Он очнулся лишь тогда, когда она кончила работу и посмотрела на него с улыбкой.

Внезапно он почувствовал острое желание. Было приятно сознавать, что она по первому его зову готова разделить с ним Наслаждение. Но несмотря на остроту нахлынувшего желания, стоило обождать еще некоторое время. Подумав об этом, он даже обрадовался ожиданию. Поэтому лишь улыбнулся в ответ.

После того как лагерь был готов, Эйле захотелось исследовать долину. Многие годы ей не встречалось такого густого леса посреди степи, это возбуждало любопытство.

Джондалару тоже хотелось пройтись по долине. После встречи с медведем он хотел проверить следы и другие признаки пребывания зверей на этой территории. Эйла взяла пращу и сумку для сборов, Джондалар же прихватил пару дротиков, и они углубились в лес. Лошади остались на лугу, но Волк готов был следовать за ними. Лес для него был чем-то особенным, к тому же там попадалось столько новых запахов.

Ивняк сменился зарослями ольхи, за ними появились березы, лиственницы и довольно высокие сосны. Эйла подобрала несколько шишек и увидела, что это кедровые шишки с крупными орешками. Неожиданно показались широколиственные деревья. На склоне долины росла буковая роща.

Эйла внимательно рассматривала буковые деревья, сравнивая их с теми, которые запечатлелись в ее памяти с детства, — такие же деревья росли возле их пещеры. Гладкая серая кора, зубчатые листья, сужавшиеся к концу, снизу были шелковисто-белесые. Маленькие коричневые орешки еще не созрели, но внизу валялась куча орешков и шелухи — видимо, в прошлом году был неплохой урожай. Она вспомнила, что эти орешки трудно разгрызть. Деревья были не такими большими, как те, что она помнила, но весьма раскидистыми. Под деревом Эйла увидела необычные растения и наклонилась, чтобы рассмотреть их.

— Ты собираешься сорвать это? — спросил Джондалар. — Они вроде бы завяли. И нет листьев.

— Нет, не завяли. Просто так растут. Смотри. — Эйла отломила верхушку стебля. Все растение, включая новые побеги, было грязно-красного цвета без всякого намека на зелень. — Они растут на корнях деревьев, — сказала Эйла. — Похожее на это растение, только белого цвета, Иза прикладывала к глазам, когда я плакала. Некоторые люди боятся этого растения, говорят, что оно напоминает по цвету покойников. Они даже называли его… — она подумала немного, — мертвым или трупным цветком.

Вспоминая, она смотрела вдаль.

— Иза думала, что у меня болят глаза, поскольку из них течет вода, — это тревожило ее. Однажды она сорвала такой трупный белый цветок и выжала сок растения прямо мне в глаза. Это снимало жжение после долгого плача. — Эйла помолчала, затем задумчиво покачала головой. — Я не уверена, годится ли это растение для глаз, но Иза накладывала его также на порезы и царапины.

— А как оно называется?

— Это можно назвать… А что это за дерево, Джондалар?

— Не уверен… В наших краях оно не растет, но Шарамудои называют его «бук».

— Тогда это растение можно назвать «буковой серьгой» или «буковой каплей», — выпрямляясь и вытирая руки, сказала она.

Внезапно Волк замер на месте, вытянув морду в сторону леса. При виде его стойки Джондалар вспомнил о медведе и вытащил дротик и копьеметалку. Затем вложил дротик в верхний паз копьеметалки — приспособления из дерева размером в два раза меньше дротика. Держа это в правой руке горизонтально, он пристроил выемку в конце дротика точно к упору, затем вложил пальцы в петли, закрепленные спереди. Все это было проделано быстро и без суеты. Эйла тоже вложила камни в пращу, жалея, что не захватила свою копьеметалку.

Пробравшись сквозь редкую поросль, Волк вдруг прыгнул к дереву. В кроне бука что-то мелькнуло, было видно, как маленький зверек быстро помчался вверх по гладкому стволу. Встав на задние лапы, как будто и сам хотел залезть на дерево, Волк рявкал на пушистого зверька.

Вдруг их внимание привлекла какая-то возня в ветвях. Они увидели коричневый мех и гибкий силуэт буковой куницы, которая охотилась за громко стрекочущей белкой, пытавшейся было спастись на дереве. Белка представляла интерес не только для Волка, однако удача сопутствовала похожему на ласку полуторафутовому зверю с пушистым хвостом, добавлявшим еще дюймов двенадцать к туловищу. Двигаясь проворно и шустро среди ветвей, он неумолимо настигал свою жертву.

— Кажется, белка попала из огня да в полымя, — сказал Джондалар, наблюдая развертывающуюся драму.

— Может быть, ей удастся спастись, — сказала Эйла.

— Навряд ли! Я не дал бы за это и сломанного ножа. Белка громко верещала. В ветвях возбужденно зацокала сойка, усилив гам, затем затиликали синицы. Волк просто не мог не присоединиться к этому хору: запрокинув морду, он низко завыл. Маленькая белка забралась на самый конец ветки и затем, к удивлению людей, бросилась вниз. Расправив лапы и растянув складки кожи с боков, она начала планировать в воздухе.

Эйла, затаив дыхание, наблюдала, как белка лавировала в пространстве, избегая ветвей и деревьев. Пушистый хвост служил рулем, а меняя положение лап, она изменяла и конфигурацию «мембраны». Закладывая мягкий вираж, она нацелилась на дерево, стоящее поодаль, а как только оно приблизилось, белка, приняв вертикальное положение, приземлилась на ствол и быстро вскарабкалась наверх. Добравшись до верхних ветвей, белка оглянулась и тут же полезла вниз, крепко цепляясь когтями за кору. Затем, еще раз осмотревшись, она спряталась в небольшом дупле. Прыжок и парение в воздухе спасли ее от гибели, но не всегда победа была столь блистательной.

Волк все еще стоял на задних лапах у дерева и изумленно взирал на белку, не веря, что та так легко сбежала от него. Наконец он опустился на все четыре лапы, обнюхал траву и вдруг бросился прочь, видимо, найдя очередную жертву.

— Джондалар, я понятия не имела, что белки могут летать, — сказала Эйла, удивленно улыбаясь.

— Я никогда прежде не видел их, слышал рассказы, но не верил. Говорили, что белки ночью летают по небу, но я считал, что это летучие мыши, которых путали с белками.

— Рада, что это была лишь белка. — Эйла внезапно почувствовала, что стало холоднее, и, взглянув вверх, увидела солнце, скрывшееся за облаком. Дрожь пробежала по спине и плечам, хотя было не так уж прохладно. — И за кем сейчас погнался Волк?

Джондалар чувствовал себя одураченным из-за того, что так серьезно подготовился к воображаемой угрозе. Он расслабился, но все же не спрятал дротик и копьеметалку.

— Может быть, это медведь? — сказал он. — Они водятся в таких густых лесах.

— Мне попадались деревья возле рек, но таких я не видела, с тех пор как ушла из Клана. Не странно ли, что они растут здесь?

— Да, необычно. Это место напоминает мне те места, где обитают Шарамудои, но их поселения находятся южнее западных гор, ближе к Донау, реке Великой Матери.

Внезапно Эйла остановилась и, тронув Джондалара, указала вперед. Вначале он не видел, что привлекло ее внимание, но затем разглядел красноватую шерсть косули. Почуяв запах Волка, маленькое осторожное животное застыло на месте. Затаившись в кустах, оно выжидало, что предпримет хищник. И как только тот промчался мимо, косуля рванулась с места. Джондалар поднял дротик, прицелился и метнул его прямо в шею животного. Косуля, не ожидавшая опасности с этой стороны, попыталась прыгнуть, но, сделав лишь несколько шажков, свалилась на землю. Удачливая белка и куница тут же были забыты. Не переводя дыхания, люди настигли косулю. Встав на колени, Джондалар одним движением перерезал ей горло, чтобы она не мучилась. Затем он поднялся.

— Косуля, если твой дух вернется к Великой Матери Земле, поблагодари ее за то, что она дала нам пропитание.

Эйла кивнула и принялась помогать ему свежевать тушу.

— Я не хочу бросать шкуру. У косуль такая мягкая кожа, — укладывая в сумку последний кусок мяса, сказала Эйла. — Кстати, ты видел, какой мех у той куницы?

— Но у нас нет времени выделывать шкуру, и к тому же мы и так перегружены. — Джондалар устанавливал шесты, чтобы потом сверху подвесить сумку с мясом.

— Знаю, но все равно не хочу.

Они укрепили сумку. Эйла взглянула на костер и подумала о пище, которую поставила готовиться. Мясо запекалось в земляной печи под накалившимися камнями. Она положила также травы, грибы и корни толокнянки, завернув все это в листья мать-и-мачехи. Сверху она положила горячие камни и замазала щели слоем грязи. Требовалось время, чтобы все пропеклось как следует, и она радовалась, что сегодня они остановились пораньше и что удалось добыть свежего мяса, чтобы приготовить его таким образом. Это был один из лучших способов сделать вкусное и нежное блюдо.

— Мне жарко, и воздух какой-то тяжелый и сырой. Пойду освежусь, — сказала она. — Пожалуй, вымою голову. Вниз по течению я заметила несколько мыльных растений. А ты не собираешься поплавать?

— Надо бы. Я тоже, наверное, вымою голову, если мыльного корня хватит и на мою долю.

Они бок о бок вышли на широкий песчаный берег реки. Волк увязался за ними: то и дело ныряя в кусты, он исследовал новые запахи. Затем Волк бросился вперед и исчез за излучиной. Джондалар обратил внимание на следы лошадей, когда они ехали сюда.

— Вот так следы! — ухмыляясь, произнес он.

— Что ты хочешь сказать?

— Если бы след Волка был отчетливым, то можно было бы понять, что он идет по лошадиному следу. Но кое-где след Волка накладывается на отпечатки копыт лошади. Так что он не шел за ними, а бежал рядом или впереди. Это собьет с толку любого следопыта.

— Но если бы следы Волка не были затоптаны, все равно было бы интересно знать, почему зверь преследовал лошадей. Ведь то были крепкие здоровые животные, отпечатки на земле глубокие, что говорит о том, что они несли груз.

— Это тоже озадачило бы следопыта.

— А вот и они. — Эйла указала на довольно высокие растения со светло-розовыми цветами и стреловидными листьями.

С помощью палочки она быстро вырыла несколько корней. На плоском камне она размяла корни круглым булыжником так, что из них потек сапонин, который хорошо пенился в воде. Недалеко от стоянки у излучины реки они нашли омут. Вымывшись в освежающе холодной воде, они решили обследовать каменистую речку и направились вверх по течению, пока не достигли пенящегося водопада. Обрывистые берега в этом месте почти смыкались, это была стремнина реки.

Эйла вспомнила речку в ее Долине с такими же бурными водопадами, мешавшими проходу вверх по течению. Но все остальное больше напоминало ей горные отроги вокруг пещеры, где она выросла. Помнится, там тоже был водопад рядом с маленькой пещерой, которую она считала своей и где не раз находила убежище.

Бросившись в воду, они отдались течению и всю дорогу плескались и хохотали. Эйла любила слушать смех Джондалара, хотя чаще он улыбался, как бы стараясь не уронить достоинства, но уж если хохотал, то это был удивительно сердечный и веселый смех.

Когда они вышли из реки и обсушились, было еще тепло, облака разошлись, но солнце уже приближалось к темной изломанной массе туч на западе, готовой извергнуть вниз стремительные потоки воды. Как только красный шар зайдет за суровые облака, так сразу станет прохладно. Эйла оглянулась в поисках лошадей и увидела их на лугу: они паслись совсем неподалеку — на расстоянии свиста. Волка же нигде не было: видимо, он все еще обследовал берег.

Она достала длиннозубую костяную расческу и щетку из щетины мамонта, что дала ей Дигги, затем вытащила спальную шкуру и села на нее, расчесывая волосы. Джондалар сел рядом и занялся тем же.

— Давай я тебе помогу, — сказала Эйла и встала на колени за его спиной. Она распутала колтуны в его длинных прямых соломенных волосах, которые были светлее, чем у нее. Когда она была маленькой, волосы у нее были совсем белыми, позже они стали темнее и напоминали пепельно-золотую окраску Уинни.

Джондалар прикрыл глаза, пока Эйла возилась с его прической; то и дело она прикасалась к нему, и он чувствовал тепло ее кожи.

— А теперь моя очередь причесывать, — сказал он и занял место сзади нее. На мгновение она хотела воспротивиться, потому что это было вовсе не обязательно. Он все равно бы не сумел причесать ее волосы как нужно. Но когда он поднял пряди ее волос и пропустил их между пальцами, словно лаская, она смолчала. Ее волосы слегка вились, и он осторожно расчесывал каждый завиток. Затем он щеткой пригладил волосы. Закрыв глаза, она ощущала странный трепет. Иза причесывала ее в детстве и длинной палочкой аккуратно распутывала кудряшки, но мужчина такого с ней еще не делал. В поступке Джондалара выразилась вся необыкновенная забота и любовь к ней.

И ему было приятно расчесывать и гладить щеткой ее волосы. Их темно-золотистый цвет напоминал ему осеннюю траву, но в нем мелькали солнечные блики — почти белые выгоревшие пряди. Они были прекрасны и так густы и мягки, что прикосновение к ним доставляло чувственное наслаждение, и ему хотелось без конца длить его. Он положил щетку, поднял еще влажные кончики волос и отвел в сторону, чтобы поцеловать ее в шею.

Эйла, не открывая глаз, почувствовала звон в ушах от его теплого дыхания и прикосновения губ к ее коже. Погладив ее шею и руки, Джондалар приподнял ее груди, ощущая ладонями их вес, упругость, чувствуя, как набухли твердые соски.

Эйла приподняла голову и слегка подвинулась, прикоснувшись спиной к горячему твердому органу. Она повернулась полностью и дотронулась до него, наслаждаясь мягкостью кожи. Она сложила руки и стала двигать туда и обратно; волна Наслаждения окатила Джондалара, но это чувство достигло апогея, когда он ощутил прикосновение ее влажного рта.

Вздохнув, он закрыл глаза, так как Наслаждение волна за волной проходило сквозь него. А когда он приоткрыл глаза, то увидел возле своего лона лишь ее прекрасные мягкие волосы. Она вбирала его в себя все глубже, на мгновение он испугался, что она не выпустит его обратно, и хотел было отшатнуться. Но ему захотелось выждать и слить испытываемое им Наслаждение с ее. Ему нравилось так делать, он даже любил это. Он почти был готов отдать ей свое Наслаждение… почти.

Эйла незаметно для себя вдруг оказалась лежащей на спине на спальном меху, рядом с ней был Джондалар. Он поцеловал ее. Она чуть приоткрыла рот, чтобы впустить его язык, и обняла его. Она любила, когда их уста и языки соприкасались.

— Женщина, ты хотя бы представляешь, как я люблю тебя? Она знала, что это правда. Она могла видеть это в его глазах, в его сверкающих, живых, невероятно синих глазах, что ласкали ее своим взглядом, что могли возбуждать ее на расстоянии. В его глазах было столько чувства, хотя он и пытался контролировать себя.

— Я знаю, как я люблю тебя, — сказала Эйла.

— Все еще не могу поверить, что ты здесь, со мной, а не отдана Ранеку на Летнем Сходе. — При мысли, что она едва не стала подругой красивого темнокожего резчика по кости, он изо всех сил прижал ее к себе. Она обхватила его плечи, радуясь, что окончательно миновала долгая зима недопонимания. Ей искренне нравился Ранек — он был славным человеком и мог стать хорошим спутником жизни, — но он не был Джондаларом. Ее любовь к этому рослому мужчине, который держал ее в объятиях, казалась сверхъестественной. Страх потерять ее при прикосновении теплого тела Эйлы сменился таким же сильным желанием. И он начал ненасытно целовать ее шею, плечи, грудь, тело… На миг остановившись и передохнув, он решил отдалить мгновение. Для того чтобы дать ей истинное Наслаждение, было необходимо все его искусство: а уж в этом он знал толк! Этому его обучали искусные наставники. И он выучился этому так, что люди в его племени шутили: он — выдающийся любовник, так же как и выдающийся мастер по каменным орудиям. Джондалар посмотрел на нее, отмечая, как она дышит, насколько она женственна и как он зажигается лишь от одного ее присутствия. Его тень пала на нее, и она, открыв глаза, посмотрела наверх и увидела, как отблескивают золотом его волосы на фоне яркого солнца. Она хотела его, была готова отдаться ему, но, когда он, улыбнувшись, наклонился поцеловать ее пупок, она вновь закрыла глаза, зная, какое Наслаждение он доставит ей. Он погладил ее груди, затем медленно провел рукой по ее боку до талии и бедра. Она трепетала от его прикосновения. Затем он провел по внутренней стороне бедра вверх, ощущая особую мягкость, затем коснулся золотых завитков на лобке. Поласкал ее живот, вновь поцеловал пупок и, притронувшись к груди, поцеловал соски. Его руки были подобны мягкому огню, они разогревали ее возбуждение. Он снова стал ласкать ее, запоминая каждое местечко, к которому притрагивался.

Медленно и нежно он поцеловал ее в губы, в глаза, щеки, подбородок и уши. Его язык скользнул по ее шее и устремился вниз, в ложбинку между грудей. Он взял их в руки и восхитился их полнотой, слегка солоноватым привкусом ее кожи, чувствуя, как растет его собственное возбуждение. Языком он потрогал сначала один сосок, затем другой; она почувствовала глубинный трепет, когда он взял сосок в рот, поглаживая другой.

Она прижалась к нему, погружая себя в глубины Наслаждения. Горячим языком он снова притронулся к ее пупку, провел вокруг и опустился ниже, к мягким завиткам ее лона, затем язык попал в ее отверстие и на напрягшийся бугорок Наслаждения. Приподняв бедра, она закричала. Он устроился между ее ног и руками приоткрыл ее теплый цветок с его лепестками и складками. Он прикоснулся к нему языком, чтобы ощутить ее вкус, — он любил вкус ее тела; затем кончик языка достиг потаенных мест глубокого колодца и вновь двинулся к маленькому напружинившемуся возвышению. Он часто-часто начал трогать его языком, и тут она вновь закричала, дыша все учащеннее и чувствуя, как поднимается в ней светящаяся волна. Все чувства были обращены внутрь. Не было ни ветра, ни солнца, лишь возрастающее напряжение ее ощущений. Он знал, что момент уже близок, и стал действовать медленнее и чуть было отстранился, но она не выпустила его, не в силах больше ждать. И вот этот единственный миг все ближе, все стало более четким, более напряженным, долгожданным, и он услышал, как она застонала от удовольствия.

Внезапно пришла мощная, сотрясающая все тело волна, сопровождаемая прерывистым криком. Она взорвалась и почувствовала облегчение, в ней возникло непередаваемое желание ощутить его мужскую плоть внутри себя. Она прижалась к нему, пытаясь привлечь его к себе. Он ощутил прилив влаги, повинуясь, направил удар внутрь ее глубокого и гостеприимного колодца. Она почувствовала, как он входит в нее, и рванулась навстречу. Ее горячее лоно заключило его в объятия, он глубоко проник в нее, не волнуясь, что размеры его органа были больше, чем она могла выдержать. Это тоже была часть ее чуда, она удивительно подходила ему. Ощущая наслаждение от движения, он полностью вынул свое орудие и вновь проник в нее, пока она не приподнялась и не прижалась к нему. Он почти достиг пика, но напряжение чуть спало, и он вновь и вновь входил в нее, чувствуя, как с каждым движением растет его возбуждение. Двигаясь синхронно с ним, она ощущала полноту его плоти и ничего, кроме этого. Она слышала, как они оба тяжело дышат, как смешиваются их стоны и крики. Затем он выкрикнул ее имя, а она рванулась ему навстречу — и непередаваемо огромная волна Наслаждения совпала с тем мигом, когда горящее солнце бросило последние лучи в долину и скрылось за черными тучами, очерченными золотым ореолом.

Сделав еще несколько движений, он замер, чувствуя собой каждый изгиб ее тела. Ей всегда нравился вот этот момент ощущения веса его тела. Он никогда не казался тяжелым: было уютно, тепло, пока они отдыхали.

Вдруг она почувствовала, что лицо ее облизывает теплый язык и холодный нос шмыгнул вдоль тела.

— Уходи, Волк, — сказала она, отталкивая животное. — Убирайся отсюда.

— Прочь! — хрипло произнес Джондалар, также отталкивая Волка, но настроение было уже испорчено.

Поднявшись, он перевернулся и лег на бок, чувствуя себя слегка обиженным, но сердиться он не мог — он был слишком счастлив для этого. Опершись на локоть, Джондалар смотрел на зверя, который, отбежав на несколько шагов в сторону, сел и, высунув язык, наблюдал за ними. Джондалар мог бы поклясться, что Волк улыбается, и тогда он сам улыбнулся женщине, которую любил:

— Вот ты научила сидеть его на месте. А сможешь ли ты научить его уходить, когда это требуется?

— Попытаюсь…

— Не просто иметь волка рядом.

— Да, требуются некоторые усилия, особенно когда он молод. И с лошадьми пришлось повозиться. Но это стоит того. Мне нравится, что они со мной. Они — мои друзья, ну, может быть, не совсем обычные.

Мужчина подумал, что лошади по крайней мере оправдали себя. Уинни и Удалец везли на себе людей и их груз, и благодаря им Путешествие будет не столь долгим. А от Волка пока что было мало пользы.

Тучи с зашедшим солнцем окрасились в пурпурный цвет, в лесной долине быстро похолодало. Эйла встала и еще раз выкупалась в реке. За ней последовал и Джондалар. Давно, еще когда она была маленькой, Иза, знахарка Клана, научила ее очищающим женщину ритуалам, хотя и сомневалась, что ее странной уродливой приемной дочке эти ритуалы понадобятся. Несмотря на это, она считала, что это ее долг, и объяснила ей, как позаботиться о себе после близости с мужчиной. Особенно она отмечала, что обмывание водой очень важно для женского тотема. Обмывание, как ни холодна была вода, было ритуалом, о котором Эйла никогда не забывала.

Затем они обтерлись и оделись, втащили спальные меха обратно в палатку и разожгли костер. Эйла удалила обмазку и камни со дна печи и палочками вытащила мясо. А потом, пока Джондалар перекладывал свой груз, она сама начала собирать вещи к отъезду, приготовила пищу на утро, — обычно они пищу, приготовленную с вечера, заливали горячим настоем трав.

С последними отблесками солнечного света лошади подтянулись ближе к стоянке, хотя обычно они паслись далеко за полночь, — чтобы восстановить силы после долгого пути, требовалось много грубой степной травы, но на здешних лугах с их обильной зеленью они насытились раньше, и им захотелось быть поближе к огню.

Пока камни нагревались в костре, Эйла осмотрела долину, уточняя свои первые впечатления: крутые откосы, спускаясь вниз, образовывали широкую долину с маленькой речкой посредине. Это напоминало ту местность, где обитал Клан, но здесь ей было не по себе. Что-то волновало ее, и это волнение усиливалось по мере приближения ночи. Кроме того, ее беспокоила тошнота и слабая боль в спине, что обычно предшествовало месячным. Ей хотелось прогуляться, так как движение приносило облегчение, но было уже слишком темно.

Она прислушалась к шелесту ветра в ветвях ивняка — они четко вырисовывались на фоне серебристых облаков. Полная луна в сияющем ореоле то пряталась за ними, то ярко освещала небо. Эйла решила, что глоток настоя ивовой коры облегчит ее недомогание. Она быстро встала, чтобы срезать кору и заодно несколько ивовых прутьев.

К тому времени, когда чай был готов и Джондалар присоединился к ней, наступила ночь и воздух стал влажным и холодным, так что даже в одежде было зябко. Они сидели у костра и радовались горячему питью. Волк, который весь вечер крутился возле Эйлы, не отходя от нее ни на шаг, с удовольствием свернулся возле ее ног, когда она присела у огня. Она взяла ивовые прутья и стала плести из них что-то.

— Что ты делаешь? — спросил Джондалар.

— Шляпу. От солнца. В полдень очень жарко, — объяснила Эйла. — Думаю, что это тебе пригодится.

— Ты делаешь это для меня? — улыбнулся он. — Откуда тебе известно, что мне хотелось прикрыть чем-то голову?

— Женщина Клана учится предвидеть потребности своего мужчины. А ведь ты — мой мужчина?

Он улыбнулся:

— Тут уж нет сомнений, дорогая моя женщина из Клана. И мы объявим об этом племени Зеландонии в День Супружества на Летнем Сходе в первое же лето. Но как ты можешь предугадывать желания? И почему женщины Клана должны учиться этому?

— Это нетрудно. Нужно лишь подумать о ком-то. Сегодня был жаркий день, и я подумала, что надо чем-то прикрыть голову… сделать шляпу от солнца… для себя, хотя я знала, что и тебе было жарко, — сказала она, добавляя еще одну лозу к широкополой шляпе, которая уже обретала коническую форму. — Мужчины Клана не любят просить, особенно когда это касается их лично. Это недостойно мужчины, и потому женщины должны предвосхищать их желания. Он защищает ее от опасности, она же — обеспечивает его одеждой и пищей. Она хочет, чтобы с ним все было в порядке. Иначе кто тогда защитит ее и ее детей?

— И это то, что делаешь ты? Охраняешь меня, чтобы я мог охранять тебя? — улыбаясь, спросил он. — И твоих детей? — При свете костра его синие глаза казались фиолетовыми, и в них бегали веселые огоньки.

— Ну, так уж. — Она посмотрела на свои руки. — Просто так женщина показывает своему спутнику, как она заботится о нем, есть у нее дети или нет. — Она смотрела на руки, хотя Джондалар был уверен, что она бы сделала свою работу и не глядя. Она взяла еще один длинный прут, затем прямо взглянула на него. — Но я хочу ребенка, пока я еще не состарилась.

— У тебя много времени до этого. — Он бросил ветку в костер. — Ты молода.

— Нет, я старею… мне уже… — она закрыла глаза, чтобы сконцентрироваться, и про себя произносила цифры, которым он обучил ее, чтобы выбрать правильное число, — …мне уже восемнадцать лет.

— Ух, как много! — расхохотался Джондалар. — Вот я уже старик. Мне двадцать два.

— Если мы пробудем в пути год, то, когда мы доберемся до твоего дома, мне будет девятнадцать. В Клане это крайний срок для деторождения. У многих зеландонийских женщин в этом возрасте рождаются дети. Может быть, не первый, но второй или третий.

— Ты сильная и здоровая. И совсем не поздно иметь детей. Но я скажу тебе кое-что: иногда в твоих глазах появляется такое выражение, как будто ты прожила уже много жизней в твои восемнадцать лет.

Это было необычное заявление. Эйла бросила плести и посмотрела на Джондалара. От этого ему стало почти страшно. Она была так прекрасна при свете костра, и он любил ее настолько сильно, что он даже не мог представить, что делать, если что-то случится с ней. Ошеломленный, он отвернулся. Затем, чтобы снять напряжение, он перевел разговор на более легкие темы.

— Единственный, кого должен волновать возраст, — это я. И готов поспорить, что в День Супружества буду самым старым женихом, — усмехнулся он. — Двадцать три — это весьма почтенный возраст для того, кто впервые соединяет свою жизнь с женщиной. Многие мужчины моих лет имеют уже по нескольку детей.

Он посмотрел на нее, и она увидела в его глазах всепоглощающую любовь и страх.

— Эйла, я тоже хочу, чтобы у тебя был ребенок, но не во время Путешествия. Пока не вернемся домой невредимыми. Не раньше.

— Нет-нет. Не раньше.

Некоторое время она спокойно работала, думая о сыне, которого оставила Убе, о Ридаге, так похожем на ее сына. Оба они были потеряны для нее. Даже Бэби, который странным образом был для нее вроде сына, по крайней мере это было первое животное, за которым она ухаживала и которого любила. Им не дано встретиться больше. Она посмотрела на Волка, внезапно взволновавшись, что может потерять и его. «Интересно, — подумала она, — почему мой тотем отбирает у меня сыновей? Должно быть, мне не везет с ними».

— Джондалар, есть ли у твоего народа какие-то особые желания или приметы насчет детей? Женщины Клана всегда мечтают о сыновьях.

— Да нет, ничего особенного. Мужчины хотят, чтобы им родили сыновей, а женщины предпочитают дочерей.

— А кого бы хотелось тебе? Ну, когда-нибудь…

Он изучающе посмотрел на нее. Казалось, его что-то тревожило.

— Эйла, для меня это не имеет никакого значения. То, что хочешь, или то, что даст тебе Мать…

Сейчас уже она изучающе взглянула на него. Ей хотелось убедиться, что он думает именно так.

— Тогда мне хотелось бы дочь. Я не могу больше терять детей.

Он не до конца понял суть сказанного и потому ответил не сразу:

— Я тоже не хочу, чтобы ты когда-либо лишилась ребенка. Они помолчали. Эйла продолжала плести… Внезапно он спросил ее:

— Эйла, а если ты права? Что, если не Дони дает детей, а они возникают вместе с Наслаждением? Тогда ты можешь зачать ребенка прямо сейчас… даже не зная об этом.

— Нет, Джондалар, я так не думаю. Наступают мои «лунные дни». А это означает, что детей не будет.

Обычно она не очень-то любила говорить о таких личных вещах с мужчиной, но Джондалар был всегда тактичен с ней, не то что мужчины Клана. Женщины Клана не смели взглянуть мужчинам прямо в глаза, когда приходили месячные. Но даже если бы она хотела, избежать этих тем было невозможно, пока они путешествовали вместе. Следовало как-то успокоить Джондалара. Она было решилась раскрыть лечебные секреты Изы, но не могла. Эйла не могла больше лгать. Она не умела, но поскольку прямой вопрос не был задан, то не стоило и говорить об этом. Вряд ли мужчина начал бы сам расспрашивать ее, какие она применяет средства против беременности. Большинство просто не додумалось до того, что существуют такие могущественные средства.

— Ты уверена? — спросил Джондалар.

— Да, уверена. Никакого ребенка у меня внутри нет. Он тут же успокоился.

Эйла уже заканчивала шляпы, как упали первые капли дождя. Они внесли в палатку все, кроме продуктовой сумки, висевшей на шестах. Обрадованный Волк улегся у их ног. Она немного приподняла кусок кожи, заменяющий дверь, чтобы животное могло выйти, когда захочет, но отверстие для дыма они закрыли, чтобы дождь не попадал внутрь. Прижавшись друг к другу и как будто успокоившись, они все же никак не могли заснуть.

Эйлу снедали тревожные ощущения, тело слегка побаливало, однако она старалась не ворочаться, чтобы не побеспокоить его. Она слушала, как дождь стучит о палатку, но это не усыпляло ее. После долгого ожидания ей захотелось, чтобы скорее наступило утро и можно было выйти из палатки.

После всех волнений Джондалар, успокоенный тем, что Дони не благословила Эйлу на ребенка, задумался, нет ли тут его вины. Он размышлял, а был ли его дух достаточно сильным и простила ли ему Великая Мать его юношеские заблуждения?

А может быть, виновата Эйла? Она говорила, что хочет ребенка, но за все время, проведенное вместе, она ни разу не забеременела. А это могло означать, что у нее вообще не будет детей. У Серенио не было детей… если только она не забеременела перед его уходом.

Глядя в темноту и слушая шум дождя, он гадал, а были у него дети от женщин, с которыми он был близок, и родился ли какой-нибудь ребенок с синими глазами.

Она резко села, стряхнув остатки сна, и потянулась к выходу.

— Эйла! В чем дело?

В тот же миг яркий свет озарил палатку и очертил слепящей линией дымовое и входное отверстия. Раздался резкий грохот. Эйла взвизгнула, а снаружи завыл Волк.

— Эйла, Эйла, все хорошо! — обнимая ее, успокаивал мужчина. — Это просто молния и гром.

— Нам нужно выбраться на свободу! Он сказал «быстрее»! Давай выбираться наружу! — Она лихорадочно искала свою одежду.

— Кто сказал? Мы должны остаться здесь! Сейчас темно, и идет дождь.

— Креб. В моем сне. Я опять видела Креба. Он сказал… Идем! Нам нужно спешить!

— Эйла, успокойся! Это был лишь сон, к тому же гроза… Прислушайся! Там снаружи настоящее наводнение. Нужно дождаться утра.

— Мне нужно идти, Джондалар! Так сказал Креб, и я не хочу оставаться здесь. Джондалар, пожалуйста, быстрее! — Слезы текли по ее щекам, но она продолжала увязывать вещи.

Он решил, что придется идти. По всей вероятности, она не будет ждать до утра, да и ему уже не заснуть. Он одевался, а Эйла уже открывала вход. Дождь лил так, словно там, наверху, разразилось наводнение. Эйла свистнула, в ответ завыл Волк. Подождав, она повторила сигнал и стала вытаскивать шесты палатки из земли. Услышав топот копыт, она радостно вскрикнула, затем подбежала к Уинни как к подруге, которая пришла на помощь, обняла ее мокрую шею и почувствовала, что лошадь испуганно вздрагивает. Она со свистом размахивала хвостом и рыла землю копытами. Навострив уши и поводя глазами, Уинни пыталась обнаружить источник опасности. Страх лошади заставил Эйлу сконцентрироваться. Уинни нуждалась в ней. Эйла начала говорить ей нежные слова, похлопывая и гладя, она успокаивала лошадь. Удальца, присоединившегося к ним, напугало нечто большее, чем Уинни.

Эйла попыталась успокоить его, но он мелкой рысью умчался прочь. Тогда Эйла поспешила к палатке, чтобы забрать упряжь и груз. Джондалар, который свертывал и завязывал спальные меха, тут же приготовил сбрую и уздечку.

— Лошади сильно перепуганы, — сказала Эйла. — Кажется, Удалец готов убежать. Уинни пытается его утихомирить, но она тоже боится.

Он взял повод и вышел. Ветер обрушился на него стеной дождя, и Джондалар едва не упал. Лило так, что казалось, извергается водопад. Было намного хуже, чем он предполагал. Палатку могло вскоре смыть, и дождь насквозь промочил бы спальные мешки и подстилку. Он был рад, что Эйла настояла, чтобы они поспешили. При свете молнии он увидел, что она силится навьючить сумки на Уинни. Жеребец был рядом.

— Удалец! Иди сюда! Давай, Удалец! — позвал Джондалар.

Жуткий грохот прорезал воздух. Сверкая белками, жеребец попятился и, заржав, начал носиться кругами. Глаза его бегали, ноздри расширились, хвост яростно крутился. Он пытался найти источник страха и не мог, это страшило его больше и больше.

Мужчина поспешил к жеребцу и попытался обнять его шею. Между ними была прочная нить доверия, и знакомый голос и руки подействовали успокаивающе. Джондалар ухитрился надеть уздечку и взялся за повод, надеясь, что следующая молния вместе с громом придут попозже. Эйла подошла за последними узлами. Волк двигался за ней.

Когда она вышла из палатки, Волк взвизгнул и побежал к ивняку, затем вернулся и снова взвизгнул.

— Мы идем, Волк! — И, повернувшись к Джондалару, добавила: — Больше ничего нет. Давай поспешим! — Она побежала к Уинни и водрузила сумки на нее.

В ее голосе было столько отчаяния, что Джондалар испугался: вдруг Удалец вновь заартачится? Разобрать палатку было пустячным делом. Он выдернул поддерживающие шесты, сложил в специальную сумку, затем увязал тяжелые промокшие шкуры, взвалил на лошадь. Та закатила глаза и попятилась, когда Джондалар уцепился за гриву, чтобы вспрыгнуть ей на спину. Он уселся, но не слишком удачно и чуть было не свалился, так как Удалец взбрыкнул, но Джондалар, ухватившись за его шею, удержался. Эйла услышала волчий вой и странное рычание. Она влезла на Уинни и оглянулась, убеждаясь, что Джондалар уже сидит верхом на ржущем жеребце. Как только Уинни успокоилась, Эйла заставила ее двинуться вперед. Та сразу же вошла в галоп и понеслась так, как будто кто-то гнался за ней. Ей, так же как и Эйле, хотелось побыстрее убраться из этого места.

Впереди, продираясь сквозь кусты, бежал Волк. По мере продвижения странный грозный рев становился все громче. Уинни, огибая деревья и перепрыгивая через препятствия, мчалась по подлеску. Крепко уцепившись за шею лошади и нагнув голову, Эйла позволила Уинни самой выбирать путь. Она ничего не видела в дождливой тьме, но чувствовала, что они несутся к склону, ведущему вверх, в степь. Внезапно сверкнула молния, и вся долина наполнилась сиянием. Кругом росли буки, и склон был уже недалеко. Она оглянулась на Джондалара и не смогла перевести дух. Деревья сзади него двигались! Прежде чем опять стало темно, она увидела, как опасно наклонились несколько высоких сосен. Наблюдая падающие деревья, она не замечала, что рев становится громче, и лишь позднее отметила, что рев достиг неимоверной мощи. Даже удар грома растворился в нем.

Они были на склоне. Судя по шагу Уинни, они ехали вверх. Ничего не видя, Эйла полагалась лишь на инстинкты лошади. Она ощущала, как та скользит иногда и снова устремляется вверх. Наконец они выбрались на открытое пространство. Сквозь дождь она даже могла различить несущиеся тучи. Должно быть, они выбрались на тот луг, где вечером паслись лошади. Удалец и Джондалар двигались рядом. С трудом она все же различила, что он тоже, склонив голову, обхватил коня за шею. Уинни замедлила шаг, и Эйла услышала ее тяжелое дыхание. Лес за лугом был реже, и Уинни уже не петляла, огибая деревья. Продолжая держаться за шею лошади, Эйла слегка выпрямилась. Удалец было обогнал Уинни, но затем тоже пошел тише и сравнялся с ней. Деревья сменились кустарником, а тот — травой, а затем в темноте, в отблеске туч, перед ними открылись степи.

Они остановились. Давая Уинни отдохнуть, Эйла спешилась. Джондалар присоединился к ней, и, стоя рядом, они вглядывались в тьму там, внизу. Сверкнула дальняя молния, и глухо прогремел гром. Недоумевающие люди склонились над краем ущелья; можно было лишь догадываться, что в непроглядной тьме происходили какие-то катаклизмы. И тут они осознали, что только что им удалось избежать ужасной опасности, хотя ее масштабов они еще не поняли. Эйла почувствовала что-то колючее, слабо потрескивающее в волосах. Ее нос уловил острый запах грозы, специфический запах огня, но не такой, как от костра. Внезапно ей пришло в голову, что этот запах связан с небесным пламенем. С удивлением она открыла глаза и в страхе ухватилась за Джондалара. Высокая сосна, росшая немного ниже и потому защищенная от ветров скалистым обрывом, была окутана голубым светом. Джондалар обнял Эйлу, стараясь защитить ее, но ему самому было жутко, его тоже пугали эти потусторонние огни, недоступные его пониманию. Единственное, что он мог сделать, — это покрепче прижать к себе Эйлу. Затем молния ломаным зигзагом прошла вдоль туч, раскололась на огненные стрелы и, ослепительно сверкая, вонзилась в высокую сосну, осветив долину и степи. Эйла вздрогнула от громкого треска, едва не оглушившего ее, и согнулась от грома, потрясшего небеса. В этот момент они увидели, чего им удалось избежать.

Зеленая долина исчезла. Все ее дно превратилось в бурлящий водяной поток. На противоположном берегу каменный оползень стер с земли многие деревья.

Причиной столь стремительных изменений в долине был ряд необычных обстоятельств. Все началось в горах на западе: теплый влажный воздух над внутренним морем поднялся вверх и, сконцентрировавшись в огромные холодные тучи, навис над скалистыми холмами. К тому же этот теплый воздух был атакован холодным фронтом, и турбулентные процессы в атмосфере вызвали необычно мощную бурю. Ливень переполнил ямы и расщелины, многочисленные ручьи и потоки, преодолев горные отроги, бешено понеслись вниз, в реки, те вздыбились, мгновенно образовав стену воды, с огромной скоростью несущуюся вперед и сокрушающую все на своем пути. Достигнув зеленой долины, этот поток легко преодолел водопад, и с громоподобным ревом вода заполнила всю впадину.

В ту пору интенсивные подвижки земной коры поднимали участки почвы, уровень внутреннего моря повышался, открывая проходы к огромному морю далеко на юге. В результате ущелье оказалось перекрытым, возникло озеро, огороженное своеобразной дамбой, которая через несколько лет была прорвана. Вода вытекла из небольшого резервуара, но в земле оставалось еще достаточно влаги. Так среди степей появилась зеленая лесистая долина. Второй оползень образовал новую дамбу ниже по течению и заставил быстрые воды реки повернуть вспять.

Джондалару подумалось, что представшая перед ними картина очень походила на какой-то кошмар. Он не мог поверить в то, что видел. Вся долина превратилась в дикое крутящееся месиво из грязи, камней, деревьев и воды. Ни одно существо не могло уцелеть там. Джондалар вздрогнул при мысли о том, что могло бы случиться с ними, если бы Эйла не проснулась и не настояла на немедленном бегстве. Не будь лошадей, они не сумели бы спастись. Оглянувшись, он увидел Уинни и Удальца — они устало стояли на широко раздвинутых ногах. Волк крутился возле Эйлы; уловив взгляд Джондалара, он задрал морду вверх и завыл. Мужчина сразу же вспомнил, что именно волчий вой заставил его проснуться прежде, чем вскочила Эйла.

Сверкнула еще одна молния, и прогремел гром. Джондалар заметил, какая дрожь сотрясает Эйлу. Они промокли и замерзли, кругом гремела гроза, и он просто не представлял, где искать убежище ночью посреди открытой равнины.

Высокая сосна, в которую ударила молния, пылала вовсю, но проливной дождь сбивал языки пламени, оттого свет их был неярким, хотя достаточным для того, чтобы разглядеть окрестности. На открытом пространстве убежище можно было найти разве что в кустах, росших возле стремительного потока, заполнившего обычно сухой овраг.

Эйла как зачарованная вглядывалась в темноту долины. Пока она стояла застыв, дождь опять усилился, ливень сплошной стеной обрушился на них, горящая сосна тут же погасла.

— Идем, Эйла, — сказал Джондалар. — Нам нужно найти какое-то укрытие от дождя. Мы оба замерзли и промокли.

Она взглянула еще раз вниз и вздрогнула:

— Мы были там. Могли бы погибнуть, если бы попали в эту ловушку.

— Но мы вовремя убрались оттуда. Сейчас нам нужно отыскать убежище. Если мы не найдем места, где сможем согреться, то какой смысл в том, что мы выбрались из этой долины.

Он взял повод Удальца и пошел к кустарнику. Эйла позвала Уинни, и они вместе с Волком двинулись следом. Когда они достигли оврага, то заметили, что низкая поросль далее сменялась более высокими и густыми кустами, почти деревьями. Это было то, что нужно.

Прокладывая путь, они пробрались в гущу зарослей ивняка. Земля вокруг кустов была мокрой, и капли воды, стекая по узким листьям, попадали внутрь куста, но это все же был не ливень. Они очистили небольшую площадку, сняли груз с лошадей. Джондалар развернул тяжелые промокшие шкуры и тщательно их вытряс. Эйла вынула шесты и установила их вокруг площадки, затем помогла натянуть шкуры на шесты. Конструкция получилась неуклюжей, но, главное, она укрывала их от дождя. Они перенесли сумки в палатку, настелили листьев, чтобы прикрыть мокрую землю, и разложили влажные спальные меха. Затем, сняв верхнюю одежду, выжали ее и развесили на ветвях. Наконец, стуча зубами от холода, они завернулись в меха и легли. Волк, вбежав внутрь, шумно отряхнулся от воды, но все кругом настолько промокло, что это уже не играло никакой роли. Степные лошади с их густой шерстью предпочитали холодную сухую зиму, а не мокрое жаркое лето, однако они привыкли жить на свободе. Тесно прижавшись друг к другу, они стояли в кустах, и дождь нещадно поливал их.

Внутри насквозь промокшей палатки развести костер было невозможно, поэтому Эйле и Джондалару оставалось лишь жаться друг к другу. Волк свернулся клубком на мехах поближе к ним. И тепло трех тел согрело их всех. Мужчина и женщина задремали, но сон пришел лишь перед рассветом, когда дождь прекратился.

Эйла, улыбаясь своим мыслям, прислушивалась к звукам, не торопясь открывать глаза. В щебетании птиц, которое разбудило ее, она явственно различала искусное пение иволги. Затем послышалась мелодичная трель, которая, казалось, становилась громче. Пытаясь обнаружить певца, она обратила внимание на тускло-коричневого маленького жаворонка, только что спустившегося на землю. Эйла легла на бок, чтобы понаблюдать за ним.

Жаворонок легко ступал по земле своими большими лапами, затем дернул головой, и в его клюве оказалась гусеница. И тут он поспешил к расчищенной площадке в ивняке, где скрывался целый выводок пушистых птенцов, которые, открыв клювы, требовали лакомого кусочка. Вскоре прибыла вторая птица, похожая на первую, но еще более тусклого цвета, что позволяло ей оставаться в степи почти незаметной, и она принесла какое-то крылатое насекомое. Покуда она скармливала его птенцам, первый жаворонок подпрыгнул и взмыл в воздух. Ввинчиваясь кругами в небо, он исчез из виду. Но присутствие его вскоре вновь обнаружилось: сверху раздалась необыкновенно чудесная песня.

Эйла, мягко насвистывая, повторила мелодию и сделала это настолько точно, что второй жаворонок, скакавший по земле в поисках пиши, остановился и повернулся в ее сторону. Эйла свистнула вновь, жалея, что ей нечем угостить птицу, как она это делала в своей Долине, когда имитировала птичье пение. Она достигла в этом совершенства, и птицы прилетали независимо от того, угощала она их или нет, и скрашивали те одинокие дни.

Жаворонок подбежал поближе, чтобы разглядеть птицу, вторгшуюся на их территорию, но, когда обнаружил, что никого нет, вернулся кормить птенцов.

Внимание Эйлы привлекли новые звуки: более сочные и напевные фразы, кончающиеся каким-то кудахтающим звуком. «Песчаные куропатки слишком велики для подобных звуков — значит, это были горлицы», — подумала Эйла и огляделась вокруг. На нижних ветвях она увидела простое, сложенное из прутиков гнездо с тремя белыми яйцами внутри. А перед ним сидел пухлый голубь с маленькой головкой и короткими лапами. Его мягкое оперение имело палевый, почти розоватый оттенок, узоры на спине и крыльях напоминали переливы черепахового панциря.

Джондалар перевернулся на другой бок, Эйла посмотрела на спящего, ровно дышащего мужчину. Затем она подумала о том, что ей нужно встать облегчиться, однако ей не хотелось будить спутника, не хотелось беспокоить его по пустякам. А что, если попытаться двигаться тихо и освободиться от теплых, еще влажных мехов? Он шмыгнул носом, глубоко вздохнул и вновь перевернулся. Затем протянул руку, чтобы обнять ее, и, не обнаружив Эйлу на месте, проснулся.

— Эйла?! А, вот ты где, — пробормотал он.

— Спи, спи. Тебе еще рано вставать, — сказала она, вылезая из их укрытия.

Было ясное свежее утро, на синем сверкающем небе не было ни тучки.

Волк куда-то исчез. Видимо, охотился или обследовал местность. Лошади паслись в стороне у спуска в долину. И хотя солнце стояло еще низко, от земли уже поднимался пар. Эйла ощутила запах сырости, когда присела, чтобы справить нужду. Затем она заметила красные потеки на своих ногах. Вот и пришло ее «лунное время». Нужно было вымыться и постирать нижнюю одежду, но прежде следовало достать муфлоновую шерсть.

Овраг, спускающийся к реке, был наполовину заполнен водой, и та, что текла посередине, была чистой. Она наклонилась, сполоснула руки и зачерпнула несколько пригоршней холодной струящейся воды, чтобы утолить жажду. Когда она вернулась к палатке, Джондалар уже встал. Он улыбнулся, когда она вошла в их убежище в ивняке. Затем она вытащила все корзины наружу и начала шарить в них. Джондалар достал свои корзины и начал перебирать вещи. Он хотел установить, что пострадало от ливня. Едва завидев Эйлу, Волк понесся к ней.

— Похоже, ты доволен, — похлопывая зверя по шее, сказала Эйла.

Волк встал на задние лапы, положив передние грязные ей на плечи. Это было так неожиданно, что она чуть не упала, с трудом сохранив равновесие.

— Волк! Ты же весь в грязи! — произнесла она, а тот тем временем облизывал ее шею и лицо, а затем, глухо урча, стал прикусывать ее подбородок. Несмотря на грозный оскал, хватка его была нежной и чуткой, как если бы он взял щенка. Его зубы не оставляли никаких следов. Эйла запустила руки в его густую шерсть, оттолкнув морду Волка, она посмотрела в его глаза, полные преданности и любви. И тогда она прихватила зубами его брыли и, издав такое же глухое урчание, стала ласково покусывать его. — А ну давай опускайся! Посмотри, что ты натворил со мной! Придется отмывать и это. — Она скинула верхнюю одежду, оставшись в кожаной безрукавке, которую вместе с короткими штанишками использовала как нижнее белье.

— Если бы я не знал тебя, я бы перепугался, Эйла, — сказал Джондалар. — Все-таки это уже крупный зверь, к тому же охотник. Он может убить…

— Не волнуйся, когда Волк вытворяет такое. Таким образом волки приветствуют друг друга и выказывают взаимную любовь. Думаю, он рад, что мы вовремя проснулись и убрались из долины.

— Ты уже видела, что там внизу?

— Еще нет… Волк, фу!

Волк обнюхивал ноги Эйлы: наступило «лунное время». Она отвернулась и покраснела.

— Я пришла, чтобы взять шерсть, но никак не могу ее найти.

Пока Эйла стирала одежду, мылась сама, а затем подвязывала муфлоновую шерсть и отыскивала одежду, Джондалар подошел к спуску и взглянул вниз. Не видно было никаких следов их пребывания там. Долина была покрыта водой, и уровень ее продолжал подниматься. В ней мелькали деревья, кустарники, ветви, обломки и прочая дребедень.

Русло реки, питающей этот новый водоем, было перекрыто где-то внизу, и ее течение обратилось вспять. Но бурлящих водоворотов в отличие от вчерашнего уже не было.

Эйла тихо подошла к Джондалару, который внимательно изучал долину; почувствовав ее присутствие, он произнес:

— Ниже по течению, должно быть, находится узкое ущелье, и там что-то перекрыло реку. Может быть, скала или оползень. Они удерживают воду. Видимо, такое здесь бывало и прежде. Вот почему эта долина была такой лесистой и зеленой.

— Молниеносное наводнение могло запросто смыть нас, — сказала Эйла. — В моей Долине половодья случались каждую весну, и это было довольно опасно, но этот случай… — Она не могла найти слов и инстинктивно закончила свою речь на языке знаков Клана, что более сильно и точно выражало ее эмоции.

Джондалар понял, потому что тоже не находил слов и разделял ее чувства. Молча они наблюдали движение воды внизу. Эйла заметила, что он о чем-то задумался. Наконец он произнес:

— Если оползень, или что там еще, внезапно сдвинется, то вода хлынет вниз — это будет чрезвычайно опасно. Надеюсь, что там нет людей.

— Опаснее, чем прошлой ночью, или нет?

— Вчера лил дождь, и люди ожидали чего-то вроде наводнения, но если запруду прорвет в ясную погоду, то для людей это будет ужасным сюрпризом.

— Но ведь люди, живущие возле этой реки, должны бы заинтересоваться, почему она перестала течь?

— А как же мы, Эйла? Вот мы едем и не знаем, почему иссякло русло реки. Мы окажемся в таком же положении, и никто нас не предупредит…

Эйла взглянула на воду внизу и, помедлив, ответила:

— Ты прав, Джондалар. Это может повториться. Неожиданное наводнение, молния, которая может попасть в нас, как в то дерево. Или землетрясение, и внезапно разверзшаяся пропасть поглощает всех, кроме маленькой девочки, оставшейся одной во всем мире. Или кто-то может заболеть, или родиться больным, ненормальным. Мамут говорил, что никто не знает, когда Великая Мать решит призвать одного из Ее детей обратно к Ней. Нет смысла беспокоиться о таких вещах. Мы ничего не можем здесь поделать. Решает все Она.

Нахмурясь, Джондалар выслушал ее речь, затем, слегка успокоившись, обнял ее.

— Да, я слишком тревожусь. Тонолан часто говорил мне об этом. Я лишь подумал, что могло бы случиться с нами, окажись мы на пути этой взбесившейся реки, и вспомнил о вчерашней ночи. — Он крепче прижал ее к себе. — Эйла, что бы я делал, если бы потерял тебя? Кажется, я не захотел бы жить дальше.

Ее немного обеспокоила такая реакция.

— Надеюсь, что ты не умер бы, а нашел какую-то другую женщину и полюбил бы. Если бы что-то случилось с тобой, частица меня и моей души умерла бы вместе с тобой, но я продолжала бы жить, и часть твоей души жила бы со мной.

— Нелегко отыскать человека и суметь полюбить его. Я и не думал, что встречусь с тобой. Да и вообще не знаю, хотел ли я кого-то полюбить.

Они пошли обратно к палатке. Эйла, подумав, сказала:

— Интересно, а влюбленные обмениваются между собой частицами души? Может быть, вот почему так болит сердце, когда теряешь возлюбленного… Это похоже на мужчин из Клана. Они — братья по охоте и обмениваются душами, особенно тогда, когда один спасает жизнь другого. Нелегко жить, когда знаешь, что утрачена частица твоей души, и каждый охотник знает, что часть его души уйдет в тот мир, если другой умрет. Потому он бережет и защищает своего брата по охоте и делает все, чтобы спасти его жизнь.

Она остановилась и взглянула на него.

— Как ты думаешь, мы обменялись частицами наших душ? Ведь мы — братья по охоте…

— И ты однажды спасла мою жизнь, но ты для меня — гораздо больше, чем «брат по охоте», — улыбнувшись, сказал Джондалар. — Я люблю тебя. Теперь я понимаю, почему Тонолан не хотел продолжать жить, когда умерла Джетамио. Иногда мне кажется, что он стремился в тот мир, чтобы найти там Джетамио и неродившегося ребенка.

— Но если что-то случится со мной, я не хочу, чтобы ты последовал в тот мир. Я хочу, чтобы ты жил и нашел еще кого-нибудь, — осуждающе сказала она.

Эйла не любила разговоров о других мирах. Она даже не знала, на что похож тот мир, и в глубине души вообще не была уверена в его существовании. Она знала: чтобы попасть в тот мир, надо умереть, а она даже не могла представить, чтобы Джондалар умер прежде ее собственной смерти. Размышления о мирах духов привели к неожиданной мысли:

— Может быть, вот что случится, когда мы состаримся. Если ты отдаешь частицу твоей души людям, которых любишь, и взамен получаешь такую же частицу, то когда большинство этих людей умрет, много частиц твоей души уйдет с ними в тот мир, так что у тебя останется слишком мало души, чтобы продолжать жить. Это что-то вроде дыры, которая внутри тебя и которая становится все больше, а потому ты сам захочешь уйти в тот мир, где находится большая часть твоей души и люди, любимые тобой.

— Откуда ты столько знаешь? — слегка улыбнувшись, спросил Джондалар.

При всем своем незнании мира духов Эйла иногда приходила к оригинальным и необычным заключениям, которые свидетельствовали об истинно высоком развитии ее ума, хотя Джондалар не знал, было ли в ее выводах зерно истины. Если бы рядом был Зеландонии, он мог бы спросить… И вдруг он ясно почувствовал, что возвращается домой и вскоре он сможет задать вопросы…

— Я потеряла часть души, когда была еще маленькой и когда мой народ погиб при землетрясении. Затем Иза взяла частицу моей души, и Креб… и Ридаг. Даже Дарк, хотя он и не умер, обладает частицей моей души, моего духа, меня самой. А разве твой брат не забрал часть твоей души?

— Да, конечно, — ответил Джондалар. — Я всегда буду тосковать о нем, и всегда будет болеть сердце. Кажется, что то была моя вина и я мог бы сделать больше, чтобы спасти его.

— Не знаю, что ты еще мог сделать, Джондалар. Великая Мать повелела ему вернуться, и только Ей решать, кому отправляться в тот мир.

Дойдя до зарослей ивняка, где они спрятались на ночь, путники начали перебирать вещи. Кое-что почти высохло, но остальное было насквозь мокрым. Они отвязали низ палатки и попытались выжать воду. Несколько шестов при этом затерялось. Они обнаружили это, когда решили снова поставить палатку.

Тогда они накинули шкуры на кусты и принялись за верхнюю одежду. Вещи до сих пор источали влагу. То, что находилось в корзинах, пострадало не меньше. Многие вещи были еще влажными, их можно было бы высушить на солнце. Погода в тот день была благоприятной, но им нужно было двигаться вперед, а затем ночевать во влажной одежде… Они даже не думали спать в насквозь промокшем шатре.

— Кажется, пора выпить горячего чаю, — сказала Эйла, чувствуя себя беспомощной. Хотя было поздновато, она разожгла костер и бросила туда камни, думая о настоящем завтраке. И вдруг сообразила, что у них практически не осталось пищи. — Джондалар, нам совсем нечего есть, — пожаловалась она. — Все продукты остались там, в долине. Я оставила зерно в моей лучшей чаше. И она исчезла. У меня есть другие, но не такие хорошие. По крайней мере я хотя бы сохранила сумку с травами… — добавила она с облегчением. — И сумка из выдры выдержала натиск воды, хотя и очень стара. Внутри все сухо. В общем, я приготовлю чай. У меня есть великолепные по вкусу травы. — Она оглянулась вокруг. — А где моя посудная корзина? Неужели потерялась? Кажется, я внесла ее в палатку, когда начинался дождь. Наверное, она исчезла, когда мы поспешно выбирались оттуда.

— Пропало еще кое-что, и это тебя совсем не обрадует, — сказал Джондалар.

— Что еще? — Эйла ошеломленно посмотрела на него.

— Продуктовая корзина и длинные шесты.

— Нет! В ней так хорошо сохранялось мясо. Столько оленины! Еще и шесты. Они были как раз в меру. Трудно заменить их. Надо все проверить, может, уцелел наш неприкосновенный запас.

Она нашла корзину с личными вещами. Хотя почти все корзины намокли, но в этой специальные веревки ближе ко дну сохранили содержимое в более или менее сухом состоянии. Пища находилась сверху. Неприкосновенный запас был прочно завернут и остался сухим. Решив, что самое время пересмотреть все остальные продукты, она начала проверять, что испорчено и что еще можно будет использовать. Вынимая вяленые и сушеные припасы, она раскладывала все это на шкурах. Там были лепешки из сушеных ягод — черники, смородины, малины, голубики и земляники, — различные вяленые сладости, к которым иногда добавляли маленькие жесткие яблоки, хотя и кислые, но богатые витаминами. Ягоды и фрукты, такие, как дикие груши и сливы, разрезанные на ломтики или целые, сушились на солнце, потом их можно было добавлять к основной еде. Они придавали сладость. Эти припасы можно было есть и сами по себе, но часто их варили, выжимали из них сок и добавляли для вкуса в похлебку. В пищу также шли зерна и семена растений. Некоторые из них предварительно варились, а затем слегка поджаривались: они придавали еде привкус сосновых шишек.

Стебли, почки и особенно корни чертополоха, щитовника и различных лилиевидных растений тоже сушились. Часть из них предварительно запекалась в земляной печи, а потом уже подсушивалась, другие в очищенном виде развешивались для сушки на полосах содранной коры или на сухожилиях животных. Грибы для сохранения специфического аромата развешивали над огнем. Съедобные лишайники вначале выпаривались, а затем сушились. Помимо сушеной зелени, запасы содержали также сушеное и копченое мясо и рыбу. Кроме того, в отдельной сумке хранилось топленое сало и проваренное мясо.

Компактно упакованная пища прекрасно сохранилась, хотя некоторые продукты были заготовлены еще год назад. Все это было взято Неззи у друзей и родственников, собравшихся на Летний Сход. Эйла тщательно отбирала пищу, ведь в основном их путь пролегал вдали от плодородных земель, и все зависело от сезона. Если бы они не сделали запасы в тот период, когда Великая Мать щедро одаривала землю, то не смогли бы передвигаться по равнине в более скудные времена.

Эйла решила не трогать запас, поскольку в степи попадалось достаточно дичи, чтобы обеспечить им утренний завтрак. Вскоре она подбила из пращи пару птиц, которых и зажарила на вертеле. Испекла в костре несколько голубиных яиц. К тому же они обнаружили запасенные сурками весенние травы. Нора, оказавшаяся как раз под спальными мехами, была заполнена сладкими крахмалистыми растениями. Эйла сварила их с кедровыми орехами, собранными накануне. Трапеза завершилась свежей ежевикой.

Покинув заполненную водой долину, Эйла и Джондалар продолжили свой путь на юг. Им пришлось слегка уклониться к западу, приблизившись к горной гряде. Хотя это был не особенно высокий кряж, но острые пики некоторых гор были постоянно покрыты снегом, и вокруг них теснились тучи.

Эйла и Джондалар находились в южной области холодного континента, и характер травяного покрова неуловимо изменился. Изобилие трав и растений привлекало множество животных, процветавших на холодных равнинах. Сами животные различались по роду употребляемой ими пищи, путям миграции, по месту обитания и по сезонным изменениям, что само по себе обогащало это сообщество. Позднее на экваториальных равнинах далеко на юге — единственном месте, которое унаследовало богатство степи ледникового периода, — сложится схожее сообщество: огромное количество разнообразных животных будет комплексно использовать изобилие земли. Это многообразие форм животного мира обеспечивалось тем, что каждый вид занимал свою нишу, питаясь определенными растениями на определенных пастбищах.

Мамонты, покрытые шерстью, нуждались в огромном количестве грубой травы, стеблей и тростника. И поскольку в глубоких снегах, болотах или торфяниках они могли легко увязнуть, то предпочитали держаться твердой, продуваемой ветрами территории возле ледников, преодолевая при этом огромные расстояния вдоль стены льда. Лишь весной и летом они отходили на юг.

Степные лошади также поедали грубые стебли и траву, но предпочитали невысокие травы. Конечно, они могли бы добывать траву из-под снега, но это требовало слишком больших усилий, и потому с первым снегом они совершали трудные и долгие переходы. К тому же по глубокому снегу им было трудно передвигаться, и они тоже предпочитали держаться степной почвы.

В отличие от мамонтов и лошадей бизоны предпочитают низкую растительность и обычно водятся в соответствующих местах, приходя на равнины, поросшие средней или высокой травой, только весной. Однако летом возникает некая кооперация. Лошади, словно серпом, срезают своими зубами грубые стебли. После того как они «скосят» грубую, высокую траву, ее глубокая корневая система дает свежую поросль. Поэтому вслед за лошадьми в степь приходили гигантские бизоны, охочие до этой молодой травы.

Зимой бизоны уходили в южные районы с постоянно меняющейся погодой и частыми снегопадами: там снег лучше сохранял низкие травы сочными и свежими. Мастерски разрывая снег, бизоны добывали так любимую ими низкую поросль. Однако снежные степи были не так безопасны.

Бизоны чувствовали себя относительно комфортно при сухой холодной погоде, но они, как и другие животные, обладающие теплой шкурой, мигрируя на юг, часто подвергались серьезной опасности, когда погода резко менялась: становилось то тепло, то холодно, то наступала оттепель, а то все подмораживало. Если во время оттепели шкуры животных становились влажными, то когда внезапно наступали морозы, те же бизоны могли схватить смертельную простуду, особенно если такая погода настигала их отдыхающими на земле. Тогда они не могли даже просто встать, так как их длинная шерсть примерзала к земле. Необычно глубокий снег или смерзшийся наст могли быть для них столь же опасны, как и снежные бури, или тонкий лед, покрывающий старицы, или внезапные половодья рек.

Муфлоны и антилопы-сайгаки также предпочитали определенные сухие места. Небольшие стада этих животных питались низкорослыми плотными травами, но в отличие от бизонов антилопы были беспомощны на неровной почве и в глубоком снегу. К тому же они не могли совершать больших прыжков, но зато были способны покрыть огромные расстояния, что позволяло им убежать от преследователей в степях. Муфлоны, дикие предки овцы, были хорошими скалолазами и чувствовали себя в безопасности в гористой местности. Однако они не могли добывать корм из-под глубокого снега и потому предпочитали продуваемые ветрами горы.

Такие их родственники, как серны и каменные козлы, кормились, используя свои ниши, различающиеся по почве и ландшафту: каменные козлы паслись на высоких горах с крутыми скалами, чуть пониже пребывали серны, а уж под ними — муфлоны. Но всех их можно было обнаружить и на более низком степном нагорье, поскольку они были приучены к холоду.

Родственный им вид — овцебыки были больше по размеру, их шкуры обладали структурой, аналогичной шерсти мамонтов и носорогов, это делало их внушительными и более похожими на настоящих быков. Они постоянно кормились среди кустарников и камыша, к тому же они были прекрасно приспособлены к холодным ветреным равнинам возле ледника. Хотя их подшерсток летом подвергался линьке, но все же слишком теплая погода доставляла им большие неприятности.

Стада гигантских и северных оленей предпочитали открытые пространства, но прочие виды оленей паслись среди лиственных лесов. Лесные лоси были редкостью. Они любили сочную летнюю листву деревьев, кустарников, растущих возле воды, и растительность болот и озер. Обладая длинными ногами и широкими копытами, они могли бродить по болотам и легко преодолевали снежные сугробы. Зимой рацион их ограничивался пожухлой травой или ивовыми ветками. Северные олени обожали зиму, они кормились лишайниками и мхом, что росли на открытых местах и в горах. Они могли унюхать любимое лакомство даже сквозь снег и на большом расстоянии. Их копыта были приспособлены для разрывания снега. Летом они питались травой и листьями кустарников.

Ослы и онагры предпочитали нагорье. Лошади не забирались так высоко, но все же у них был более широкий ареал обитания, чем у мамонтов или носорогов.

Те первобытные равнины с их богатой и разнообразной растительностью обеспечивали питанием огромное количество животных, перемешанных самым фантастическим образом. Позднее ни одно место на земле не смогло воспроизвести полностью это уникальное сочетание. Так же, как позднейшие ландшафты лишь частично напоминали высокие горные кряжи, окружавшие эту степь.

Сырые и недолговечные северные болота впоследствии также изменились. Слишком влажные, чтобы дать жизнь большой массе растений, кислые ядовитые почвы содержали слишком много токсинов — это помогало избежать набегов многочисленных животных, которые могли бы погубить столь деликатную, медленно возобновляющуюся флору. Количество видов растений было ограниченно и явно не могло удовлетворить крупных стадных животных. К тому же могли обитать здесь только животные с широкими копытами, такие, как северные олени.

Позднее, с потеплением климата, растения стали более строго распределяться по районам, поскольку зависели от температуры воздуха. Зимой стало выпадать слишком много снега.

Животные, привыкшие к твердому грунту, увязали в нем, и тем более сложно для них было добыть корм из-под снега. Олени могли жить в лесах, где снег хотя и был глубоким, но не мешал им кормиться, поскольку они срывали листья и кору с деревьев. Бизоны и зубры выжили, но стали меньше по размеру, они никогда более не достигли былой мощи. Численность других животных, таких, как лошади, уменьшилась, так как сократились места их обитания.

В ледниковых степях с их колючим холодом, пронизывающим ветром и льдом возник удивительно разнообразный животный и растительный мир. И когда огромные ледники переместились в полярные районы, огромные стада гигантских животных стали мельчать или исчезать вовсе, потому что земля уже не могла прокормить их.

Во время пути Эйла часто вспоминала о длинных шестах и буйволовой коже, которые пропали во время наводнения. Они бы еще не раз потребовались во время Путешествия. Ей хотелось найти им замену, но для этого требовалось время, а она знала, что Джондалар очень не любит задержек в пути.

Джондалар же тревожился по поводу намокших шкур для палатки, из-за этого полноценный отдых был невозможен. К тому же мокрые шкуры нельзя было складывать и увязывать, поскольку они могли загнить. Их нужно было растянуть, высушить и обработать, чтобы они были гибкими. Это могло занять не один день.

В полдень они достигли глубокого ущелья, отделявшего равнину от гор. С плато они увидели широкую долину, посреди которой спокойно текла река. Подножия гор у ее противоположного берега были испещрены глубокими оврагами и лощинами — следами половодий; в реку впадало множество притоков, бегущих с гор. Собрав воду с гор, река несла ее во внутреннее море.

Обогнув выступ плато, они начали спускаться вниз. Это место напомнило Эйле об окрестностях Львиного стойбища, хотя более изломанный рельеф на той стороне отличался от тамошнего.

Зато с их стороны были похожие глубокие лёссовые расщелины, промытые дождем и тающим снегом, высокая трава уже пожухла и превратилась на корню в сено. Внизу, в кустарнике возле реки, росли редкие лиственницы и сосны, берега были затянуты камышом и ситником.

Достигнув русла, они остановились. Широкая и полноводная река стала к тому же еще глубже от недавних дождей. Переправиться через нее с ходу было делом сомнительным, надо было все обдумать.

— Жаль, что у нас нет лодки, — сказала Эйла, вспоминая о сшитых из кож лодках, которые в Львином стойбище использовались для переправы через реки.

— Ты права. Лодка нужна, чтобы хоть что-то сохранить сухим. Путешествуя с Тоноланом, мы не сталкивались с таким препятствием. Обычно мы привязывали наш багаж к двум бревнам и переплывали реку. Но у нас было всего две сумки. Когда есть лошади, то, естественно, и груза больше, но и больше хлопот.

Они поехали вниз вдоль течения. Эйла заметила березовую рощицу. Место показалось таким знакомым — ей почудилось, что вот-вот покажется убежище Львиного стойбища, построенное на склоне берега, с земляными стенами, поросшими травой, с круглой крышей. Вдруг Эйла заметила арочный вход в жилище, который так поразил ее, когда она увидела его впервые. Вообще-то всегда при виде такой арки у нее возникало тревожное, щемящее душу чувство.

— Джондалар! Посмотри!

Он взглянул на склон и увидел несколько куполообразных сооружений с абсолютно симметричными арочными входами. Они спешились и по тропе направились к стойбищу.

Эйла удивилась своему острому желанию увидеть его обитателей и вдруг поняла, как давно они не встречались и не говорили с другими людьми. Но в стойбище не было ни души. Меж двух мамонтовых бивней, образующих арку-вход в одно из жилищ, была поставлена маленькая костяная фигурка женщины с огромными бедрами и грудью.

— Они, должно быть, ушли, — сказал Джондалар. — Оставили для охраны жилища вот эту дони.

— Возможно, они на охоте, на Летнем Сходе или встречаются с другим племенем, — разочарованно произнесла Эйла. — Плохо. Пойду поброжу. Может быть, увижу кого-нибудь.

— Эйла, подожди. Куда ты направилась?

— Обратно к реке, — озадаченно ответила она.

— Но здесь отличное место для стоянки.

— Они оставили дони для охраны своих жилищ. Дух Великой Матери защищает их. Мы не можем остаться здесь и тем самым потревожить Ее дух. Нам это принесет несчастье. — Эйла повторяла то, что слышала когда-то от Джондалара.

— Мы можем остаться здесь, только нужно пользоваться лишь самым необходимым. Это всегда поймут. Эйла, нам необходимо пристанище. Шкуры совсем мокрые. Теперь есть возможность высушить их. А пока они сохнут, мы поохотимся. И если повезет, то добудем подходящую шкуру для лодки.

Озабоченность Эйлы постепенно сменилась улыбкой, она поняла, что он имел в виду. Им необходимо несколько дней передохнуть, привести себя в порядок после недавнего несчастья.

— Может быть, нам удастся добыть шкуру буйвола. Чтобы ее зачистить и выделать, потребуется не больше времени, чем чтобы завялить мясо. Ее надо только натянуть и оставить. — Она посмотрела на реку. — Кстати, взгляни на те березы внизу. Кажется, я смогу сделать хорошие шесты. Джондалар, ты прав: нам нужно остаться здесь на несколько дней. Великая Мать поймет это. А мы оставим немного вяленого мяса тем, кто живет здесь. В знак благодарности… если нам повезет на охоте. В каком из домов мы поселимся?

— В Жилище Мамонта. Обычно там останавливаются гости.

— А здесь есть такое? То есть ты думаешь, что это поселение племени Мамутои?

— Не знаю. Тут ведь не один большой дом для всех, как в Львином стойбище, — произнес Джондалар, глядя на семь круглых строений, обмазанных тонким слоем земли, смешанной с глиной. В отличие от одного большого убежища, в каком они жили зимой, здесь было несколько небольших строений, расположенных рядом. Это было поселение связанных родственными узами семей.

— Да, это больше похоже на Волчье стойбище, где был Летний Сход. — Эйла остановилась возле одного из строений. — Кое-кто из молодых утверждал тогда, что большие жилища устарели.

— Да, они считали, что лучше иметь жилище для каждой семьи или самое большее для двух.

— Ты хочешь сказать, что они хотели жить самостоятельно? Жилище для одной семьи? В зимнем стойбище?

— Нет, зимой никто не хочет жить один. Ты нигде не встретишь одинокого маленького жилища. Их всегда по крайней мере пять-шесть, а иногда и больше. Те, о которых я говорю, просто решили, что легче сделать дом для одной семьи или двух, чем построить большой дом для целой толпы. Но они хотят строить свои дома рядом с главным стойбищем и участвовать во всех приготовлениях к зиме.

Он откинул тяжелую шкуру, висевшую над входом между бивнями, и, взглянув внутрь, вошел в помещение. Эйла придерживала шкуру, чтобы было светлее.

— Как думаешь? Похоже ли это на дома, в которых живут Мамутои?

— Возможно. Трудно сказать. Помнишь стойбище Сангеа, где мы останавливались по пути на Летний Сход? Оно не слишком отличалось от дома Мамутои. Может быть, обычаи немного другие, но в общем они очень походили на Охотников на Мамонтов. Мамут говорил, что и похоронные церемонии схожи. И посчитал, что когда-то они были родственниками Мамутои. Хотя узоры украшений у них совсем иные. — Эйла замолчала, пытаясь вспомнить и другие отличия. — Да, и одежда. Например, накидка на умершей девочке. Она была из шерсти мамонта или другого животного. Но даже у Мамутои стойбища отличаются друг от друга. Неззи определяла, кто из какого стойбища, по некоторым различиям в покрое одежды, хотя мне все казалось одинаковым.

Они разглядывали внутреннюю конструкцию жилища. Его каркас был сделан не из дерева, если не считать нескольких березовых шестов, а из костей мамонта. Огромные кости были самым доступным строительным материалом в обычно безлесных степях.

Для сооружения жилищ использовали чаще всего кости естественно умерших животных, их собирали в степи, а чаще брали из куч, которые течение рек выбрасывало возле порогов или в излучинах. Постоянные жилища часто строились на берегу неподалеку от этих скоплений, ведь кости мамонта и его бивни были тяжелыми. Одну кость обычно тащили несколько человек. Общий вес строительных материалов для небольшого жилища достигал двух-трех тысяч фунтов и больше, поэтому жилище строила не одна семья, а вся община под руководством двух людей: один из них знал, как строить, другой организовывал.

То, что Эйла и Джондалар назвали стойбищем, было местом постоянного обитания охотников и собирателей. Летом стойбище покидали на некоторое время: люди уходили на охоту или заготовку припасов. Все добытое приносилось сюда и пряталось в хранилища. Но иногда люди отправлялись на встречу с друзьями и родственниками, жившими в других поселениях, чтобы обменяться товарами или просто поговорить.

— Не думаю, чтобы это было Жилище Мамонта или что-то подобное, — сказал Джондалар и опустил шкуру — при этом поднялось целое облако пыли.

Эйла поправила женскую фигурку у входа и пошла за Джондаларом к следующему сооружению.

— Это дом или вождя племени, или Мамута, а может, их обоих, — сказал Джондалар.

Эйла заметила, что это жилище было немного больше, чем другие, и женская фигурка при входе вырезана более тщательно.

— Мамута, если они Мамутои или родственное им племя. Предводительница и предводитель в Львином стойбище имели жилища меньших размеров, чем у Мамута, но у него селились гости и там проходили собрания.

Они стояли у входа, пока глаза привыкали к полумраку внутри. Вдруг там засветились два маленьких огонька. Волк зарычал, а Эйла ощутила запах, который взбудоражил ее.

— Не входи, Джондалар! Волк! На место! — крикнула она, подавая сигнал и рукой.

— В чем дело, Эйла?

— А ты не чувствуешь запаха? Внутри какой-то зверь, от которого сильно пахнет… Наверное, барсук. Если его тронуть, то он напустит такую вонь. Тогда уж нам не жить здесь, да и люди, которые живут здесь, еще долго будут избавляться от этого запаха. Если ты опустишь шкуру, может быть, он сам выберется оттуда. Они норные животные и не любят свет, даже если и охотятся днем.

Волк издал низкий звук, и было ясно, что он готов ворваться внутрь и напасть на это очаровательное животное. Подобно всем животным из семейства ласок, барсук выпускает на нападающего мощную едкую струю из анальной железы. И Эйле совсем не хотелось, чтобы от Волка несло этим сильным мускусным запахом, — кто знает, сколько дней придется потом его сторониться. Если барсук не выскочит из жилища сам, то придется применить более крутые меры для выдворения животного.

Барсук мало что видел своими маленькими близорукими глазками, но на свет у входа смотрел внимательно. Когда стало ясно, что барсук выходить не собирается, Эйла сняла с головы пращу и достала из сумки камни. Вложив камень, она прицелилась в светящиеся огоньки и, искусно уловив момент, послала камень в цель. Послышался глухой удар, и огоньки пропали.

— Ты попала в него, Эйла!

Они подождали немного и, убедившись, что внутри все тихо, вошли. Довольно большое — три фута длиной — животное лежало на земле с кровавой раной во лбу. Ужаснее было другое. Видимо, животное провело в жилище какое-то время и активно исследовало все вокруг. Помещение напоминало бойню. Твердо утрамбованный пол был изрыт, из хранилищ было вытащено все, вплоть до ненужных обрезков мяса. Плетеные циновки и корзины были истерзаны в клочья. Меха и шкуры на постелях изжеваны и порваны, везде разбросаны перья, шерсть и травы. Даже в плотной стене была дыра: барсук прогрыз себе выход.

— Только посмотри! Мне было бы просто противно, вернувшись сюда, увидеть все это.

— Всегда опасно оставлять жилище без охраны. Великая Мать не защищает жилища от других Ее созданий. Ее дети должны напрямую общаться с животными, их духом. Может быть, мы слегка наведем здесь порядок, хотя, конечно, ущерба нам не восполнить.

— Я хочу снять шкуру с этого барсука и оставить ее, чтобы живущие здесь знали, из-за кого это все. Да и в любом случае шкура им пригодится, — сказала Эйла, за хвост вынося животное из дома.

При свете дня она увидела седую спину, более темный живот, черно-белую полосатую морду и убедилась, что это действительно был барсук. Ножом она сделала разрез на горле и выпустила кровь. Затем вернулась в жилище, но прежде взглянула на другие постройки и попыталась представить их обитателей, почувствовав глубокое сожаление, что их нет. Было как-то одиноко без других людей. И она ощутила глубокую благодарность к Джондалару и на какой-то миг опять с ошеломляющей силой ощутила прилив любви к нему.

Она потрогала амулет на груди и подумала о своем тотеме. Она уже давно не вспоминала о Духе Льва, который так сильно когда-то охранял ее. Мамут тоже говорил, что ее тотем всегда будет с ней. Джондалар, когда говорил о Духе Мира, имел в виду Великую Земную Мать, и сейчас она тоже чаще думала о Ней, особенно после обучения у Мамута.

Используя старинный священный язык знаков, применяемый для общения с миром духов и с племенами, говорившими на другом языке, Эйла закрыла глаза и обратилась всей душой к своему тотему.

«Великий Дух Львиного стойбища, — прожестикулировала она, — эта женщина благодарна за оказанное ей доверие, благодарна, что ее выбрал Лев. Мог-ур всегда говорил этой женщине, что с могущественным духом трудно ужиться, но дело того стоит. Мог-ур был прав. Хотя общение и было трудным, но результат перевешивал трудности. Она благодарит не столько за результаты, сколько за путь к знанию и пониманию. Эта женщина благодарит за мужчину, к которому привел ее Дух тотема, сейчас он ведет эту женщину в его дом. Мужчина не понимает до конца, что был избран Духом Львиного стойбища, но женщина благодарит, что избрали именно его».

Уже собираясь открыть глаза, она вдруг подумала о другом.

«Великий Дух Львиного стойбища, — продолжала она. — Мог-ур говорил этой женщине: духи тотема хотят иметь дом, место, куда можно вернуться, где их приветствуют и хотят оставить. Эта дорога кончится, и у женщины будет новый дом, но народ мужчины не знает ее тотема. Они должны узнать и оценить Дух Пещерного Льва. Эта женщина просит, чтобы Великому Духу Пещерного Льва были рады везде и всегда, чтобы для него нашлось место там, где радушно примут женщину».

Когда Эйла открыла глаза, то увидела, что на нее смотрит Джондалар.

— Ты… кажется, занята? Я не хотел помешать тебе…

— Я думала о моем тотеме, о моем Пещерном Льве… и о твоем доме. Надеюсь, что там ему будет хорошо.

— Духам животных всегда хорошо рядом с Дони. Великая Земная Мать дала им жизнь. Так говорят легенды.

— Легенды? Рассказы о том, что было давно?

— Ты можешь называть их рассказами, но рассказываются они определенным образом.

— В Клане тоже были легенды. Мне нравилось, когда Дорв рассказывал их. Мог-ур назвал моего сына в честь одного из героев легенд, в честь Дарка.

На мгновение Джондалар усомнился в том, что у этих плоскоголовых из Клана могли быть легенды. Ему было трудно преодолеть представления, усвоенные с детства, но он уже понимал, что с Кланом все гораздо сложнее, чем можно было подумать. Почему бы им тоже не иметь легенд?

— Ты знаешь какую-нибудь легенду о Земной Матери?

— Да, вроде бы помню отрывок. Их сказывают так, чтобы было легче запомнить. Только специально обученные Зеландонии знают их все.

На секунду он замолчал, затем начал петь:

— Как прекрасно! — улыбнулась Эйла. — Эта история полна чувства и прекрасных звуков, она немного похожа на песни у Мамутои. Очень легко запоминается.

— Она часто исполняется. Мелодии бывают разные, но слова почти всегда одни и те же.

— А ты еще знаешь?

— Немного. Я слышал всю легенду и помню ее смысл. Стихи длинные, и многое нужно заучивать. В первой части рассказывается, как Дони сотворила солнце Бали: «Радостный смех звонок, у Матери есть солнце-ребенок». Затем рассказывается, как Она теряет его и снова остается одна. Ее возлюбленным становится месяц Луми, но его тоже Она создала. Затем Она сотворила животных и дала душу мужчине и женщине и вообще всем земным созданиям.

Волк рявкнул, но как-то по-щенячьи: он был доволен, что нашел чем заняться. Люди посмотрели на него и поняли, чему он радуется. На зеленом берегу, в лесочке, мелькало небольшое стадо зубров. Дикие животные были огромными, с массивными рогами и клочковатой темно-рыжей шерстью, настолько темной, что ее цвет казался почти черным. Но в стаде было два зубра с большими белыми пятнами на морде и груди.

Эйла и Джондалар, едва взглянув друг на друга, кликнули лошадей. Быстро отнеся груз в жилище, взяв копьеметалку и дротики, они вскочили на лошадей и направились к реке. По мере приближения Джондалар прикидывал, как лучше подобраться к пасущемуся стаду. Эйла последовала за ним. Она знала повадки хищников — таких, как рысь или пещерная гиена, когда-то вместе с ней жил лев, а сейчас вот Волк, — но травоядные жвачные, на которых обычно охотились, ей были малознакомы. Хотя у нее был собственный способ охоты на них, но Джондалар вырос среди охотников и обладал большим опытом.

Возможно, потому, что она все еще продолжала общение со своим тотемом и миром духов, Эйла чувствовала себя как-то странно, наблюдая за стадом. Появление зубров, казалось, было чистой случайностью, но это произошло после того, как они решили остаться здесь на несколько дней, чтобы возместить потери и обеспечить себя мясом и шкурами. Эйлу заинтересовало, а не был ли то знак Великой Матери или, может быть, ее тотема.

Однако ничего необычного в появлении зубров не было. Весь год, особенно в теплый период времени, различные животные мигрировали через леса и луга, расположенные вдоль поймы больших рек. В любом месте долины попадались те или иные животные, а порой и целые стада. На этот раз появилось стадо зубров — именно то, что им было нужно, хотя сгодились бы и другие.

— Эйла, ты видишь ту корову? С белым пятном на морде и левом плече?

— Да.

— Надо бы добыть ее. Она рослая, но, судя по рогам, нестарая, и к тому же она держится поодаль от стада.

Эйла ощутила, как по спине пробежал холодок. Она окончательно уверилась, что это было знамение. Джондалар выбрал необычное животное. С белыми пятнами! Когда прежде она сталкивалась с препятствием или с трудным выбором и после долгих размышлений находила путь решения, то, если оно было правильным, ее тотем подавал знак или возникало нечто необычное. Еще в детстве Креб объяснил ей эти знамения и велел внимательно относиться к ним. Различные вещицы, которые она носила в расшитой сумке, были знаками ее тотема. А внезапное появление стада зубров, после того как они решили задержаться, и выбор Джондалара — все это странно походило на знамение.

Хотя решение остаться здесь и не было трудным для них, было очень важно обдумать все как следует. Люди, постоянно жившие зимой в этом доме, уходя, поручили Великой Матери охранять его. Но если в том была нужда, путник мог воспользоваться жилищем, Мать бы не прогневалась.

В ту пору земля была густо населена живыми существами. В пути Эйла и Джондалар встречали бесчисленное множество самых разнообразных животных, а вот людей — мало. Поэтому люди, естественно, пришли к выводу, что существуют невидимые духи, знающие о каждом из них, духи направляют их действия и заботятся о них. Даже наличие злых духов, которые требовали особого почитания, было лучше, чем безразличное равнодушие мира, где не было никого, кто мог бы вовремя прийти на помощь.

Эйла решила, что, если охота будет удачной, они смогут остаться в селении, а если нет, то им придется уйти. Им дали знак, указав на необычное животное. И чтобы поймать удачу, нужно было следовать этому. Если они не смогут, если охота будет неудачной — значит, знак, поданный Великой Матерью, требовал их ухода, и притом немедленного. Молодой женщине стало любопытно, чем все закончится.

Джондалар внимательно изучал, как расположились зубры у реки. Стадо растянулось на лугу от склона долины до самой воды. Пятнистая корова отдельно паслась на лужайке, густая березовая рощица и ольховник отделяли ее от стада. Ольховник рос у подножия крутого склона, среди кустов виднелись тростник и камыш, что указывало на болотистое место.

Он повернулся к Эйле и сказал:

— Если ты поедешь вдоль реки мимо этого болота, а я проеду сквозь ольховник, мы загоним ее в западню.

Эйла, оценив обстановку, согласно кивнула и тут же спешилась.

— Прежде я хочу закрепить дротики, — сказала она, привязывая длинный мешок к ремням, что свисали от оленьей шкуры, заменявшей седло. В мешке, кроме дротиков, было несколько хорошо сделанных копий с острыми костяными наконечниками. Тупой конец у дротиков и копий был расщеплен и оснащен перьями для точности стрельбы.

Пока Эйла привязывала мешок, Джондалар достал дротик из заплечной сумки. Он всегда носил эту сумку с дротиками, перекинув ее через плечо, особенно когда охотился пешим. Он вставил дротик в копьеметалку, чтобы все было наготове.

Копьеметалку Джондалар изобрел тем летом, когда они с Эйлой жили в Долине. Это было уникальное, поразительное новшество, вдохновенное создание истинного гения, благодаря своим способностям и интуитивному пониманию физических закономерностей он изобрел приспособление, принцип действия которого не был понят и сотни лет спустя. Идея казалась гениальной, хотя сама по себе конструкция была достаточно простой.

Вырезанное из куска дерева около полутора футов длиной и полтора дюйма шириной, это приспособление впереди сужалось, ниже центра имелся паз, куда вставлялся дротик. Во время выстрела копьеметалку нужно было держать горизонтально. Сзади был вырезан крючок, куда упиралась выемка на тупом конце дротика. Впереди по сторонам свисали две кожаные петли.

При стрельбе большой и указательный пальцы вставлялись в петли устройства, стрела, таким образом, находилась в свободном, но фиксированном положении. В момент броска Джондалар, твердо держа устройство за переднюю часть, поднимал его вместе с дротиком, что увеличивало размах руки и удлиняло рычаг, это, в свою очередь, увеличивало силу и дальность полета дротика.

В принципе это был тот же бросок рукой, но в результате дротик пролетал вдвое дальше и многократно возрастала сила удара.

В изобретении Джондалара механическое устройство использовалось для того, чтобы увеличить силу руки. Этот принцип применялся и ранее. Народ Джондалара, обладая способностью к созиданию, использовал схожие идеи. Например, кусок кремня — эффективное режущее орудие — привязывали к рукоятке, это давало выигрыш в силе и точности. Простая на первый взгляд идея приделывать рукоятки к ножам, топорам, теслам и другим режущим или сверлящим инструментам, более длинные палки к лопатам и скребкам в несколько раз увеличивала эффективность их действия. Это было важное изобретение, которое облегчало труд и способствовало выживанию племени.

Хотя те, кто жил раньше, придумали много различных инструментов, люди вроде Джондалара и Эйлы обладали масштабным воображением, способностью мыслить абстрактно. Выдвинув какую-либо идею, они могли воплотить ее. Отталкиваясь от простых, интуитивно понимаемых принципов, они приходили к определенному выводу и распространяли его на другие ситуации. Они не только изобретали полезные инструменты, но создавали основы теории. И, овладев способностью созидания и силой абстрактного мышления, они стали первыми людьми, разглядевшими в окружающем мире некий символ и попытавшимися понять его суть и воспроизвести. Они создавали искусство.

Вскочив на лошадь, Эйла увидела, что Джондалар уже приготовился к броску. Она вложила дротик в копьеметалку и поскакала в указанном Джондаларом направлении. Зубры медленно продвигались вдоль реки, и самка, которую они наметили, уже соединилась со стадом. Но поблизости находились другая самка и бычок. Эйла следовала вниз по течению, управляя Уинни движениями мышц тела. Приблизившись к намеченной цели, она увидела всадника, пересекавшего зеленый луг. В пространстве между ними были три зубра.

Джондалар поднял руку с копьем, надеясь, что Эйла поймет сигнал и подождет. Общий план охоты он разработал правильно, но предвидеть точную тактику было трудно, тем более что намеченная жертва переместилась. Два животных, пасущихся рядом со светлой пятнистой самкой, осложняли дело. Спешить теперь не было нужды. Животные, кажется, не были взволнованы их появлением, и ему хотелось тщательно обдумать все.

Внезапно зубры подняли морды, и их безразличие сменилось настороженным вниманием. Джондалар взглянул поверх спин животных, его досада вскоре сменилась яростью: в поле зрения появился Волк, подбиравшийся к животным. С раскрытой пастью и высунутым языком он выглядел одновременно угрожающе и комично. У Джондалара возникло острое желание крикнуть Эйле, которая еще не обнаружила Волка, чтобы она остановила зверя. Но крик мог взбудоражить зубров и заставить их обратиться в бегство. Но в этот момент Эйла увидела его поднятую руку, и он копьем указал в сторону Волка.

Волка Эйла заметила, но не была уверена, что имел в виду Джондалар, и потому подала ему сигнал на языке Клана, прося объяснить. Хотя он и знал самые простые жесты Клана, но не считал это языком и сейчас не понял Эйлу. Он усиленно думал о том, как справиться с выходящей из-под контроля ситуацией. Мычали самки, кричал теленок. И все уже готовы были сорваться с места. Таким образом, вместо легкой добычи все превращалось в бесполезную попытку.

Пытаясь поправить положение, Джондалар послал Удальца вслед за одной из самок, которая понеслась к кустам. Теленок побежал за ней. Эйла, разобравшись, за кем устремился Джондалар, поскакала к пятнистой самке. С разных сторон они приближались к стаду. Зубры пока еще продолжали мирно пастись, но уже было слышно тревожное мычание. Вдруг пятнистая бросилась бежать прямо в сторону болота. Они последовали за ней, но едва им удалось приблизиться, как самка круто развернулась и помчалась обратно. Проскользнув между всадниками, она ринулась к деревьям на противоположной стороне луга.

Эйла сместила вес тела, и Уинни быстро изменила направление. Кобыла привыкла к различным маневрам. Эйла и прежде охотилась верхом, хотя маленьких животных можно было подбить из пращи. Джондалару было куда сложнее: охотник и молодой жеребец имели гораздо меньший опыт совместной охоты. Но после некоторого замешательства им все же удалось развернуться, и они помчались за пятнистой самкой.

А та из последних сил неслась к рощице и густому кустарнику перед ней. Если бы ей удалось там укрыться, то преследовать ее было бы трудно и у самки появились бы шансы спастись. К тому же жизнь травоядных животных зависела от скорости их бега, и в этом они могли потягаться с лошадьми.

Джондалар хлопнул Удальца по крупу, и тот перешел в галоп. Джондалар пристроил дротик, стараясь удержать его в определенном положении. Когда он обогнал Эйлу, она подала сигнал лошади, и та тоже перешла в галоп. Вообще-то каких-то особых сигналов не было, просто лошадь откликалась на импульсы всадника. Стоило Эйле подумать о том, как и куда надо ехать, Уинни послушно выполняла ее желание. Между ними было такое взаимопонимание, что Эйла едва отдавала себе отчет, что еле заметные сокращения мышц воспринимались как знак тонким и умным животным.

Как только она нацелилась на жертву, рядом с самкой появился Волк. Отвлеченная более знакомым хищником, самка свернула в сторону, замедлив бег. Волк прыгнул на нее, и огромная пятнистая самка зубра повернулась, чтобы отбросить четвероногого хищника, нацелив на него свои большие острые рога. Волк отступил, вновь прыгнул и вцепился в самое уязвимое место — ниже ноздрей животного. Зубр замычал и, поддев Волка рогами, поднял, тряся головой и пытаясь избавиться от причины боли. Болтаясь, словно мешок, молодой волк, однако, не разжимал клыки.

Джондалар мгновенно оценил изменившуюся обстановку и приготовился воспользоваться этим. Он подскакал ближе и с силой метнул копье.

Острый костяной наконечник вонзился между ребер животного, затронув жизненно важные органы. Копье Эйлы, брошенное чуть позже, поразило зубра с другой стороны. Волк так и не отцепился от носа животного, пока то боком не свалилось на землю, сломав копье Джондалара.

— Он нам помог, — сказала Эйла. — Он остановил самку, прежде чем она добежала до деревьев.

Они перевернули животное на спину, и Джондалар сделал разрез на горле, из которого потекла густая кровь.

— Если бы он не вспугнул ее, эта самка, возможно, и не побежала бы, когда мы были почти рядом. Тогда ее легко было бы убить, — сказал Джондалар, подняв обломок своего копья; он вновь бросил его на землю и подумал, что копье не сломалось бы, если бы Волк своей тяжестью не свалил зубра на этот бок. Теперь придется немало поработать, чтобы изготовить новое копье.

— Трудно сказать точно. Она могла бы увернуться от нас, к тому же она быстро бегает.

— Эти зубры не обращали на нас внимания, пока не подскочил Волк. Я пытался подать тебе знак, чтобы ты отозвала его, кричать мне не хотелось, чтобы не спугнуть зубров.

— Я не поняла, что ты хотел сказать. Почему ты не показал это на языке Клана? Я ведь спрашивала тебя, но ты не обратил внимания.

«Жесты Клана?» — подумал Джондалар. Ему и в голову не пришло, что она использовала язык Клана. Возможно, это хороший способ передачи сигналов. Он покачал головой.

— Все равно это не помогло бы. Он бы не остановился, даже если бы ты и приказала.

— Может быть, и нет, но Волк научится помогать. Он уже знает, как вспугнуть мелкую дичь. Еще щенком он привык охотиться со мной. Он — хороший спутник на охоте. Если уж пещерный лев способен научиться охотиться с людьми, то Волк — тем более, — защищала Эйла Волка. В конце концов, они убили зубра, и он помог им.

Джондалар подумал, что утверждение Эйлы, что Волк способен чему-то учиться, неверно, но спорить с ней не имеет смысла. Она обращалась со зверем, словно с ребенком, и, затей он спор с ней, защищала бы Волка еще больше.

— Надо бы разделать тушу, а то она испортится. Снимем шкуру, отдельные куски будет легче донести до стоянки, — сказал Джондалар и добавил: — А что нам делать с этим Волком?

— А что Волк?

— Если мы разрежем зубра и отнесем часть на стоянку, он может сожрать оставшееся, — возбужденно проговорил мужчина. — А когда мы вернемся обратно, он сожрет то мясо, которое мы оставим в стойбище. Один из нас должен будет остаться здесь и охранять. Но как тогда нам донести мясо? Следовательно, нам придется ставить здесь палатку и обрабатывать мясо. И все из-за Волка. — Он настолько погрузился в проблемы, причиной которых якобы был Волк, что потерял ясность мышления.

Эйла рассердилась. Возможно, Волк и покусился бы на мясо, но только в ее отсутствие. А Волк будет с ней. В чем же проблема? Что это так сильно нападает на Волка Джондалар?

Она хотела что-то ответить, но раздумала. Свистнула Волку, вскочила на лошадь и, повернувшись к Джондалару, сказала:

— Не волнуйся, я сама доставлю зубра в стойбище.

Она подскакала к дому, спрыгнула с лошади и вошла внутрь, чтобы взять каменный топор с коротким топорищем, который когда-то сделал для нее Джондалар. Затем вновь оседлала лошадь и направилась к березовой роще.

Джондалар наблюдал за ней, гадая, что же она задумала. Затем он начал потрошить тушу. Работая, он думал о Волке и сожалел, что высказал свое мнение Эйле. Он ведь знал, как она относится к животному. Его недовольство не могло ничего изменить, к тому же он убедился, что ее дрессировка приносила определенные результаты, и большие, чем можно было ожидать.

Услышав, как она рубит что-то в лесу, он внезапно понял, что она делает, и сам направился к лесу. Эйла, выплескивая весь свой гнев, яростно рубила высокую прямую березу в самом центре рощи.

«Волк не так уж плох, как говорит Джондалар. Может быть, он и спугнул зубров, но после помог», — думала она. На мгновение она остановилась, и лоб ее нахмурился. А что, если бы они не убили зубра? Значило ли бы это, что они здесь незваные гости? Что Дух Великой Матери не хочет, чтобы они оставались в стойбище? Если бы Волк испортил охоту, то ей не пришлось бы думать о том, как перетащить тушу, и они должны были бы покинуть стойбище. Но если им было суждено остаться, то он никак не мог помешать охоте, не правда ли? Она вновь начала рубить дерево. Все так осложнялось. Они убили пятнистую самку, Волк им сначала помешал, а потом помог. Так что они имели право занять жилище. Может быть, духи привели их в конце концов именно к этому месту?

Появился Джондалар и попытался отобрать у нее топор.

— Присмотрела бы другое дерево, а это я срублю. Хотя гнев уже поостыл, Эйла отказалась от помощи:

— Я сказала тебе, что сама доставлю тушу на стоянку. Я сделаю это без твоей помощи.

— Знаю. Сможешь. Таким же способом, как доставила меня в свою пещеру в Долине. Я хочу сказать, что ты права, Волк помог нам.

Она перестала махать топором и ошеломленно посмотрела на него. Выражение его лица было вполне искренним, но в синеве глаз проглядывали смешанные чувства. Хотя она и не понимала его недоверия к Волку, она видела в этих глазах огромную любовь к ней. Она просто утонула в них, в этом мужском магнетизме, в его близости, и Джондалар, который недооценивал силу своего обаяния, почувствовал, что ее сопротивление исчезает.

— Но ты по-своему тоже прав. — Она почувствовала себя слегка побежденной. — Он заставил их бежать, прежде чем мы приготовились, и мог испортить всю охоту.

Хмурость сменилась улыбкой, и Джондалар сказал:

— Итак, мы оба правы.

Она тоже улыбнулась, и в следующее мгновение они обнялись, их губы соединились, и они с облегчением подумали, что ссора закончена.

Обнявшись, они простили друг другу все. Эйла сказала:

— Считаю, что Волк научится помогать нам при охоте. Нужно учить его.

— Не знаю. Может быть. Но поскольку он будет идти с нами, ты должна научить его всему, чему он может научиться. Хотя бы тому, чтобы он не мешал во время охоты.

— Ты тоже должен помочь, ведь он считает нас обоих своей стаей.

— Сомневаюсь, что он так воспринимает меня, — возразил Джондалар, но, заметив, что она не согласна, сказал: — Если хочешь, я попытаюсь.

Он взял топор и решил поговорить о другом.

— Ты что-то говорила об использовании языка Клана, когда мы вынуждены молчать. Это может пригодиться.

И Эйла, оглядываясь вокруг в поисках подходящего дерева, улыбнулась.

Джондалар проверил ее работу и подсчитал, сколько еще надо сделать ударов, поскольку срубить дерево каменным топором было трудным делом. Сам топор, довольно тяжелый и не очень острый, был вытесан из камня, так что сила взмаха руки терялась, и потому он не рубил, а лишь крошил щепу. Дерево выглядело скорее обгрызенным, чем надрубленным.

Эйла, слыша ритмичные удары топора, внимательно осматривала деревья. Наконец она нашла подходящее.

Срубив деревья, они вытащили их на опушку и, используя топоры и ножи, очистили от ветвей. Эйла проверила длину стволов и подровняла их.

Пока Джондалар разделывал тушу, она вернулась в дом, чтобы взять веревки и ремни, кроме того, она прихватила циновку.

Два шеста они привязали к лошадиной упряжи, так чтобы более тяжелые комли шестов сходились в конце углом, а затем прикрепили к ним циновку и положили на нее тушу.

Посмотрев на огромного зубра, Эйла подумала, что, возможно, ноша слишком велика даже для сильной степной лошади. Циновка была маловата, чтобы служить настоящей подкладкой, но все же можно было, привязав тушу к шестам, не волочить ее прямо по земле. После всех усилий Эйла убедилась, что груз слишком тяжел для Уинни, она уже было решила, что неразумно тащить груз таким способом. Желудок и все внутренности Джондалар удалил, возможно, надо было снять шкуру и разделать тушу. Эйла уже не храбрилась, показывая всем своим видом, что одна справится с задачей. Но поскольку груз был положен и привязан, она подумала: пусть Уинни попытается.

И очень удивилась, когда увидела, что лошадь поволокла тяжелый груз по изрытой земле. Зубр был гораздо тяжелее Уинни, но основной вес туши падал на шесты и землю, и потому с ним можно было справиться. На подъеме было трудно, но сильная степная лошадь совладала и с этим. В степи волокуша была самым удобным средством для перемещения тяжестей.

Это приспособление придумала Эйла. Это было вынужденное решение. Ведя одинокую жизнь в Долине, она часто сталкивалась с необходимостью перетащить тяжелые предметы и огромные туши. Ей приходилось дробить груз или разрезать тушу на куски. А потом волноваться, чтобы хищники не растащили оставленное. Когда Эйла приручила лошадь, появилась уникальная возможность использовать силу животного. В этом главную роль сыграли ее способность мыслить, интуиция, что помогло оценить новые перспективы.

Достигнув жилища, Эйла и Джондалар отвязали тушу зубра и отвели лошадь обратно на луг, осыпав животное словами благодарности и ласковыми пошлепываниями. Джондалар подобрал обломки копья, надеясь, что они еще могут пригодиться. Волк крутился возле потрохов зубра — они были его любимым лакомством. Эйла на миг замешкалась. Вообще-то она могла использовать все это — и жир, и оболочку для защиты от воды, но зачем брать больше, чем они уже взяли?

Даже имея лошадь, не стоило тащить с собой больше того, что было необходимо. Она вспомнила, что когда шла пешком, покинув Клан, то все необходимое умещалось в плетеной сумке. Конечно, палатка была удобнее, чем просто навес, к тому же теперь у них была смена одежды, зимние вещи и запасы пищи… Ей бы никогда не утащить столько в заплечном мешке. Поэтому Эйла бросила потроха Волку. Затем они начали разделывать тушу. Сделав несколько необходимых разрезов, они принялись снимать шкуру: этот метод был достаточно эффективным, шкура отделилась от мышц довольно легко.

Получилось отлично, если не считать двух отверстий от копий. Чтобы шкура не высохла слишком быстро, они скатали ее в рулон. Голову зубра они отложили в сторону, так как собирались вечером отварить нежные язык и мозг. Череп с большими рогами они хотели оставить в стойбище. Может быть, для его обитателей это имело свое значение, а если нет, то там было много полезного. Затем Эйла отнесла желудок зубра и мочевой пузырь к небольшому ручью, что снабжал стойбище водой, и промыла их. Джондалар же отправился к реке, чтобы присмотреть подходящий кустарник и молодые деревья для постройки лодки. Заодно он собрал охапку сухостоя и валежника. Нужны были дрова, чтобы разжечь костер, который будет отпугивать зверей от добытого мяса, к тому же нужно было поддерживать огонь и внутри жилища.

Они работали до темноты, разрезая тушу сначала на большие куски, затем на более мелкие, похожие на ремни полоски и развешивая их на стойках, сделанных из кустарника. Затем эти стойки они перенесли на ночь в жилище. Их палатка все еще была влажной, но они свернули ее и тоже внесли внутрь. Можно будет завтра расстелить ее снаружи — пусть поработают ветер и солнце.

На следующий день они закончили обработку мяса и Джондалар принялся за строительство лодки. Используя пар и нагретые камни, он гнул дерево для каркаса судна. Эйла с интересом наблюдала, и ей хотелось узнать, где он научился этому мастерству.

— У моего брата Тонолана. Он был мастер по изготовлению копий и дротиков, — ответил Джондалар, загибая небольшое прямое деревце, которое она потом с его помощью привязала одним концом к круглому каркасу, используя при этом сухожилия от задних ног зубра.

— А что общего между изготовлением оружия и лодок?

— Тонолан мог делать абсолютно прямые копья и дротики. Но чтобы избавиться от кривизны, надо знать, как согнуть дерево. И он это умел делать. Гораздо лучше меня. У него было настоящее понимание дерева. И он не только делал копья, но и придавал дереву любую форму. Он мог сделать лучшие снегоходы, а это означало сделать круг из прямого ствола. Может быть, поэтому он чувствовал себя как дома в племени Шарамудои. Они — опытные мастера по дереву. Используя воду и пар, они сооружают челнок любой формы.

— Что такое «челнок»?

— Это лодка, выдолбленная из цельного дерева. Нос и задняя часть сужены. Он легко и плавно скользит по воде. Он режет ее, словно острый нож. Это прекрасные суда. Наш — просто пугало по сравнению с ними. Ты сама увидишь эти лодки, когда доберемся до стоянки Шарамудои.

— И сколько еще осталось?

— Это довольно долгий путь. Они живут вот за теми горами. — Он посмотрел на запад, где в летнем мареве виднелись очертания высоких гор.

— О-о, — разочарованно протянула она, — я не думала, что это так далеко. Как хочется увидеть кого-нибудь! Жаль, что здесь никого нет. Может быть, они вернутся прежде, чем мы уедем отсюда.

Джондалар услышал тоску в ее голосе.

— Ты скучаешь по людям? Ты так долго прожила одна в Долине, я думал, что ты привыкла к одиночеству.

— Вот поэтому и хочется видеть людей, что слишком долго жила одна. Иногда хочется побыть одной, но мы так давно не видели других людей. Было бы забавно пообщаться с кем-то. — Она посмотрела на него. — Я счастлива, что ты со мной, Джондалар. Было бы так одиноко без тебя.

— Я тоже счастлив. Счастлив, что не один на этом пути, и еще счастливее, что ты со мной. Мне тоже хочется повстречаться с людьми. Когда мы достигнем реки Великой Матери, там будут люди. Ведь мы ехали через равнину, а люди обычно живут возле воды — у рек или озер, а не в открытой степи.

Кивнув, Эйла взяла за конец гибкое деревце, которое разогревалось на пару и горячих камнях, а Джондалар согнул его в дугу. Затем она помогла привязать эту дугу к каркасу. Оценивая размеры сооружения, она поняла, что на обтяжку потребуется вся шкура зубра. Того, что останется, никак не хватит, чтобы сшить мешок для хранения мяса — такой, как тот, что они потеряли во время половодья. Кроме лодки, чтобы переправиться через реку, им были необходимы и другие вещи. Может пригодиться корзина плотного плетения, продолговатая и плоская. Кругом росли камыш, ивняк, другие растения, годные для корзин…

Но сложность была в том, что свежее мясо долго кровоточило, и какой бы плотной ни была корзина, она периодически протекала. Вот почему требовался мешок из сыромятной кожи. Она медленно впитывает кровь и не протекает, к тому же ее можно вымыть и снова высушить. Кроме того, была еще и проблема с сумкой из буйволовой кожи. Поэтому, когда каркас лодки был готов и оставалось лишь, чтобы сухожилия высохли и натянулись, Эйла направилась к реке за материалом для корзины. Джондалар пошел с ней, но остановился у березовой рощи. Если уж заниматься деревом, то стоит сделать несколько новых дротиков, чтобы возместить потерю старых.

Уимез перед отъездом подарил ему хорошие полуобработанные куски кремня, которые легко можно было пустить в дело. Там, на Летнем Сходе, он изготовил несколько дротиков с костяными наконечниками, чтобы показать, как они делаются. Это было то оружие, которым пользовался его народ. Но у племени Мамутои Джондалар научился делать дротики с кремневыми наконечниками, а поскольку он был искусным камнерезом, то для него было удобнее делать каменные наконечники, чем затачивать кость.

После полудня Эйла принялась за корзину для мяса. В период жизни в Долине, спасаясь от одиночества, она провела много длинных зимних вечеров за плетением корзин и циновок и весьма в этом преуспела. Она могла плести корзины даже в темноте и потому закончила работу, когда уже стемнело. Корзина получилась великолепной и по форме, и по плотности, и по материалу, но все же Эйла не была удовлетворена. В сгущающихся сумерках она пошла к ручью, чтобы постирать одежду, которую носила днем. Она повесила ее возле костра так, чтобы это не бросалось в глаза Джондалару. Не глядя на него, она улеглась рядом на меха.

Женщины Клана во время месячных избегали смотреть на мужчин, тем более глядеть прямо в глаза. В свое время она очень удивилась, что у Джондалара не было никаких предрассудков по этому поводу, но ей до сих пор было неловко, и она как можно терпеливее переносила недомогание. Джондалар в такие периоды всегда вел себя тактично по отношению к ней.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Хотя глаза у нее были закрыты, она ответила на поцелуй. Он лег на спину, и, лежа бок о бок, наблюдая отблески огня на стенах и потолке, они разговорились, хотя Эйла все еще избегала смотреть на него.

— Я хочу пропитать шкуру, когда она будет натянута на каркас лодки, — сказал он. — Если сварить копыта, обрезки шкуры и кое-какие кости до густоты, то образуется нечто вроде замерзшего бульона, который долго сохнет. Есть у нас подходящая посуда?

— Надо подумать. А это долго варится?

— Да, пока не станет густым.

— Тогда это надо держать прямо над огнем… Может быть, взять кусок кожи. Мы будем следить и все время доливать воду, тогда кожа все время будет мокрой и не загорится… Подожди… А как насчет желудка этой самки? Я держала в нем воду, так что он не высох… Это годится для приготовления твоего бульона?

— Не думаю… Здесь не нужно добавлять воду, варево должно быть густым.

— Тогда нужны горячие камни и хорошая плотная корзина. Я сплету ее утром. — Эйла замолчала, но мысли не давали уснуть: она думала, как лучше сделать то, чего добивается Джондалар. Уже засыпая, она воскликнула: — Я вспомнила, Джондалар!

Он тоже уже почти погрузился в сон, но сразу же проснулся:

— В чем дело? Что случилось?

— Ничего… Я просто вспомнила, как Неззи вытапливала жир, и думаю, что это самый лучший способ сварить твою штуку. Выкопай в земле яму нужного размера, затем застели ее кожей… от шкуры останется подходящий для этого кусок. Раздроби кости, копыта и все, что хочешь, и брось туда. Ты можешь варить так долго, на сколько хватит раскаленных камней. Осколки костей не дадут камням коснуться кожи, и она не прогорит.

— Великолепно, Эйла. Вот так и сделаем, — полусонно ответил Джондалар, повернулся на бок и вскоре заснул.

Но Эйла не могла заснуть и продолжала размышлять. Она решила оставить людям стойбища желудок зубра как сосуд для воды, но если в нем не держать постоянно воду, то он высохнет, сморщится и никогда уже не будет непромокаемым. Даже если бы она его наполнила водой, то та испарилась бы, ведь неизвестно, когда сюда вернутся люди.

Вдруг ее озарило. Она чуть не вскрикнула, но вовремя сдержалась. Джондалар спал, и ей не хотелось будить его. Она высушит желудок и натянет на новую корзину, пока тот еще влажный. Это отличный способ восполнить их потерю.

В течение последующих нескольких дней, пока сушилось мясо, они закончили строительство лодки и смазали ее клеем, который сварил Джондалар. Пока лодка пропитывалась, Эйла сплела корзину для мяса в подарок людям этого стойбища и корзины для приготовления пищи и сбора кореньев, которых они недавно лишились. Каждый день она собирала различные травы и коренья и сушила их, чтобы взять с собой в дорогу.

Однажды с ней пошел и Джондалар: он искал подходящий материал, чтобы сделать короткие весла для лодки. Вскоре он, к большому своему удовольствию, нашел череп гигантского оленя с уцелевшими на нем рогами. Все утро Джондалар провел с Эйлой. Он решил научиться распознавать полезные растения. Только сейчас он начал понимать, как много знала Эйла. Ее осведомленность о травах и способах их использования была поразительной. По возвращении в стойбище Джондалар срезал острые отростки на широких рогах оленя и привязал к ним крепкие короткие палки. Вот и получились весла.

На следующий день он решил сделать из оставшейся от лодки древесины дротики. Выпрямление и обработка их заняли пару дней даже при использовании специальных инструментов, которые он носил в кожаной сумке. Каждый раз, проходя мимо жилища, он видел обломок копья, принесенный из долины, и ощущал прилив досады. Просто обидно, что невозможно спасти этот прямой кусок дерева. И ведь любое копье могло так же легко сломаться.

Когда он убедился, что дротики летят так, как нужно, он использовал еще один инструмент — узкое каменное лезвие с похожим на резец концом, которое было вставлено в небольшой олений рог и предназначалось для вырезания глубокой щели в более толстом конце дротика или копья. От приготовленных кусков кремня он отбил узкие лезвия, приклеил их к дротикам густым клеем, приготовленным для обмазывания лодки, и обвязал сухожилиями. Сырые сухожилия при высыхании сжимались и обеспечивали надежное крепление. Затем он приделал к дротикам перья, которые нашел возле реки. То были перья орлов, соколов и черных коршунов — эти птицы кормились здесь сусликами и другими мелкими грызунами.

Затем они установили мишень из порванной барсуком циновки, прикрепили к ней остатки от шкуры зубра. Бросать требовалось с силой, но это не причиняло повреждений дротикам. Джондалар и Эйла тренировались понемногу каждый день. Эйла старалась не утратить точности броска, а Джондалар экспериментировал с длиной дротика и весом наконечника, чтобы увидеть, что лучше всего подходит для копьеметалки.

Когда новые дротики были готовы и высушены, Джондалар и Эйла направились к установленной ими мишени, чтобы проверить копьеметалки и отобрать дротики. Хотя они оба великолепно владели оружием, их броски нередко были неудачными и дротики пролетали мимо цели. Но вот брошенный с размаха новый дротик не только попал в мишень, но и поразил мамонтовую кость, которая служила распоркой. Джондалар вздрогнул, услышав треск отскочившего дротика. Деревянное оружие сломалось в футе от наконечника.

Подойдя проверить, что же случилось, он увидел, что каменный наконечник раскололся и остался лишь неправильной формы кусок, ни на что не пригодный. Джондалар рассердился из-за того, что сломал дротик, на который ушло столько времени и работы. В приступе гнева он дважды переломил древко о колено и выбросил обломки.

Оглянувшись, Джондалар заметил, что Эйла наблюдает за ним. Он покраснел и отвернулся, пытаясь незаметно поднять остатки копья, чтобы потом избавиться от них. Когда он вновь обернулся к Эйле, та, сделав вид, будто ничего не видела, прицеливалась перед броском. Он пошел к дому. Бросив подобранные куски дерева рядом с остатками копья, которое сломалось на охоте, он уставился на них, чувствуя себя дураком. Просто смешно сердиться на то, что сломался дротик.

«Но ведь нужно изрядно потрудиться, чтобы сделать один дротик, — подумал он, глядя на длинный осколок и на другой, со сломанным наконечником. — Плохо, что из этих двух кусков нельзя сделать одно копье».

Продолжая глядеть на эти куски, он размышлял, нельзя ли соединить их. Подняв и проверив обломанные концы, он соединил их. Мгновение они продержались вместе, но затем распались. Он вгляделся в углубление для крючка на конце длинного обломка, затем посмотрел на другой. А что, если обработать этот конец и прикрепить к нему наконечник другого копья?

Джондалар вошел в дом и взял кожаный сверток, затем, выйдя наружу, он уселся на землю, развернул сверток с разнообразными искусно сделанными каменными орудиями и выбрал резец. Положив его рядом и еще раз осмотрев конец копья, он вытащил из сумки на поясе нож и начал срезать шероховатости.

Закончив бросать, Эйла положила дротики в сумку, перекинутую через плечо. Неся несколько вырытых кореньев, она вернулась к жилищу. К ней подошел улыбающийся Джондалар.

— Взгляни, Эйла. — Он показал копье. Кусок со сломанным наконечником был аккуратно вставлен в более длинный кусок другого копья. — Я закрепил их. Интересно, как все это поведет себя в полете?

Она вернулась с ним к мишени. Он вставил дротик в копьеметалку и прицелился, а затем с силой бросил снаряд. Тот попал в цель и отскочил. Когда Джондалар подошел к мишени, то увидел, что в нее вонзился кремневый наконечник с маленьким обломком дерева. От удара более длинный кусок отлетел в сторону, но не сломался. Копье сработало.

— Эйла! Ты понимаешь, что это значит? — Джондалар почти кричал от возбуждения.

— Не очень.

— Наконечник проткнул мишень и остался там, а копье в общем-то не пострадало. А это значит, что я могу приделать другой наконечник к такому же короткому древку и мне не нужно новое длинное копье. Я могу сделать два, несколько наконечников, но само копье делать не придется. Нужно запасти наконечники с короткой вставкой и несколько длинных копий. Даже если мы лишимся одного копья, то его не так трудно восстановить. Попытайся бросить! — Он вытащил наконечник из цели.

— Я не очень-то умею делать ровные длинные копья, и они не так хороши, как твои. Но одно-то все же сделаю. — Она выглядела такой же взволнованной, как и Джондалар.

За день до отъезда они проверили, что удалось поправить после нашествия барсука, постелили посредине барсучью шкуру, чтобы показать, кто виновник разрухи, и выложили подарки. Корзину с мясом повесили на большую кость мамонта, чтобы ни один хищник не мог достать ее. Эйла поставила на видное место несколько корзин, подвесила пучки сушеных лечебных растений, тех, что были в ходу у Мамутои. Джондалар оставил особенно тщательно сработанное копье. Снаружи на шесте укрепили подсохший череп зубра с огромными рогами. Рога и другие части черепа зубра могли пойти в дело, а сам он указывал, какого рода мясо хранилось в корзине.

Волк и лошади, казалось, чувствовали грядущие перемены. Полный возбуждения Волк сновал по стойбищу, Удалец носился вприпрыжку по лугу, а Уинни неподалеку наблюдала за Эйлой и откликалась ржанием, когда та взглядывала на нее.

Прежде чем лечь спать, они упаковали весь груз, кроме спальных мехов и предметов, необходимых для завтрака. Шкуры для палатки были прокопчены над костром, затем сшиты и упакованы в сумку. Теперь они сворачивались с трудом, но по мере использования шкуры станут мягче и гибче. В последний вечер в удобном жилище Эйла следила за отблесками огня на стенах, ощущая, что так же от света в полутьму бегут ее мысли. Она жаждала продолжить путь, но ей жалко было расставаться с жилищем, которое за несколько дней стало их домом. Конечно, здесь не было людей… Проживя несколько дней, она поймала себя на том, что то и дело посматривает на склон, ожидая увидеть людей, возвращающихся в стойбище.

Хотя она и понимала, что они вернутся неожиданно, но надеяться уже было не на что. Сейчас она думала о том, что, возможно, они повстречают кого-нибудь по пути к реке Великой Матери. Несмотря на любовь Джондалара, Эйла скучала по людям — женщинам, детям и старикам, по смеху и разговорам. Но ей не хотелось заглядывать на много дней вперед, размышляя, встретится ли им еще одно стойбище на пути. Ей не хотелось думать и о народе Джондалара или о том, как долго добираться до него, и не хотелось думать о том, как они переправятся через быструю широкую реку в утлом круглом суденышке.

Джондалар тоже не спал и думал о дальнейшем пути. Хотя он был рад, что можно двигаться дальше, но все же считал, что стоянка была полезной. Палатка высохла, они запаслись мясом, восполнили потерянное снаряжение, к тому же он изобрел составное копье. Он был рад тому, что теперь у них есть лодка, но, даже имея ее, было довольно сложно переправиться через реку с ее мощным течением. Вероятно, море было уже недалеко, и трудно надеяться, что дальше поток станет уже. Могло случиться всякое. Он был бы рад, если бы переправа была уже позади.

Ночью Эйла часто просыпалась. Как только в дымовом отверстии проглянул ранний утренний свет, расплылся по мрачным закоулкам, уничтожая тьму, прогоняя тени и обнажая покрытые мраком вещи, она полностью открыла глаза. К мгновению, когда ночь уступила полумраку, она окончательно проснулась и уже не могла вновь погрузиться в сон. Тихо покинув теплое ложе, она выскользнула наружу. Ночная прохлада окутала голое тело, холодное дыхание ледника на севере покрыло ее кожу мурашками. Глядя через туманную речную долину, она видела слабые очертания противоположного берега, которого еще не коснулся свет. Ей захотелось оказаться там, по ту сторону реки.

Грубый теплый мех коснулся ее ног. Она опустила руку на голову Волка. Тот с шумом вдохнул воздух и, унюхав что-то интересное, помчался вниз по склону. Она поискала лошадей и увидела желтоватое пятно — это Уинни паслась на лугу возле реки. Темно-коричневого пятна не было, но она знала, что жеребец где-то рядом.

Вздрагивая от холода, она пошла по мокрой траве к ручью, всей кожей чувствуя, что близится восход солнца. Эйла заметила, как в западной стороне небо из серого становилось пастельным, голубым, а облака зарозовели, отражая лучи утреннего солнца, которое все еще пряталось за гребнем склона. Она решила было подняться туда и увидеть солнце, но остановилась, заметив яркий блеск в другой стороне. Изрезанный оврагами противоположный берег все еще был в полумраке, но горы на западе, купаясь в ясном свете восходящего солнца, уже высвечивались так четко, что казалось, Эйла может подойти к ним и потрогать. Увенчивая южный более низкий хребет, сверкала тиара снежных вершин. Она изумленно наблюдала еще одно чудо рассвета.

Когда Эйла подошла к ручью, который, журча, скатывался вниз по склону, стало теплее. Она положила наземь мешок для воды и проверила себя. Кажется, месячные кончились. Она расстегнула повязку, сняла амулет и вошла в мелкую заводь, чтобы обмыться. Закончив умывание, она наполнила мешок водой, выбралась на берег и, надев амулет и подхватив выстиранную повязку, поспешила обратно.

Джондалар уже затягивал рулон спальных мехов, когда она вошла в полуподземное жилище. Он взглянул на нее и улыбнулся. Заметив, что она уже без повязки, он улыбнулся еще шире.

— Возможно, я поспешил свернуть меха…

Она покраснела, сообразив: ему известно, что у нее кончились месячные. Затем прямо посмотрела в его глаза, полные любви, смеха и желания, и улыбнулась в ответ:

— Ты всегда можешь их раскатать.

— Вот так осуществляется мой план выехать пораньше… — Он потянул ремень и развязал узел на свертке. Затем раскатал меха, а она уже шла к нему.

После завтрака им понадобилось немного времени, чтобы все упаковать. Собрав пожитки и захватив лодку, они вместе с животными двинулись к реке. Нужно было выбрать наилучшее место для переправы через реку. Глядя на раскинувшуюся перед ними водную преграду, они с трудом могли различить камни и кусты на другом берегу. Течение было быстрым, везде виднелись водовороты, образующие волны. И вообще мощный приглушенный рокот течения был еще более устрашающим, чем вид глубокой реки.

Во время постройки лодки Джондалар часто думал о реке, о том, как управлять лодкой при переправе. Он никогда не делал прежде круглых лодок и лишь несколько раз плыл в одной из них. Живя в племени Шарамудои, он привык к лодкам, выдолбленным из ствола. Попытавшись справиться с круглой лодкой Мамутои, он посчитал эти суденышки весьма неудобными. Они были устойчивы, но трудны для управления.

Два народа использовали разные строительные материалы для сооружения плавучих средств, к тому же применяли эти средства по-разному. Мамутои были степными охотниками, рыбу они ловили лишь изредка. Их лодки с самого начала служили, чтобы переправить людей и их имущество через большие реки или их притоки — малые ручейки, несущиеся вниз с ледников на севере к южным морям.

Речное племя, принадлежащее к народу Шарамудои, — Рамудои — рыбачило на реке Великой Матери и считало это занятие охотой, особенно когда вытаскивали тридцатифутовых лососей. Сами же Шарамудои охотились на серн и других животных и жили на плоскогорье и в горах близ реки. Рамудои в теплое время года жили у самой реки и до конца использовали ее богатство. Большие дубы, росшие на прибрежных утесах, служили материалом для их прекрасно сделанных маневренных судов.

— Надо бы сложить все в лодку, — поднимая один из тюков, сказал Джондалар. Положив его в лодку, он поднял другой тюк. — Тяжелые вещи надо сложить на дно. Здесь все мои камни и инструменты.

Эйла согласно кивнула. Она тоже прикидывала, как им со всем имуществом перебраться через реку, и пыталась представить возможные трудности, вспоминая при этом несколько плаваний в лодке в Львином стойбище.

— Мы должны сесть друг против друга, чтобы уравновесить лодку. И я оставлю место для Волка.

Джондалару было интересно, как поведет себя Волк в неустойчивой посудине, но решил промолчать. Эйла увидела, как он нахмурился, но решила держаться дружелюбно.

— Мы должны взять по веслу, — сказал он, протягивая ей весло.

— Со всем этим мы, возможно, справимся. — Она положила в лодку сверток с палаткой, намереваясь использовать его вместо сиденья.

Лодка была небольшой, но они ухитрились уложить в нее все, кроме шестов.

— Придется оставить их здесь. Они не умещаются.

— Нет. — Эйла взяла веревку. — Они не тонут. Я просто привяжу их к лодке, чтобы не потерять.

Джондалар не был уверен, что это хорошая мысль, и обдумывал ответ, но следующий вопрос Эйлы обескуражил его:

— Что будем делать с лошадьми?

— А что лошади? Они же могут переплыть реку.

— Да, но ты знаешь, как они нервничают, особенно когда сталкиваются с чем-то незнакомым. Что, если они испугаются чего-нибудь и повернут обратно? А сами потом они не поплывут через реку. Они даже не поймут, что мы на другом берегу. Придется возвращаться за ними. Их надо сразу вести за собой.

«Она права. Почувствовав тревогу, лошади могут легко повернуть обратно», — подумал Джондалар.

— Но как мы поведем их, если будем находиться в лодке? Дело осложнялось. Справиться с лодкой было само по себе трудно, а тут еще надо управлять лошадьми. Он чувствовал, что все больше и больше начинает волноваться по поводу переправы через реку.

— Может, надеть на них уздечки, а поводья привязать к лодке?

— Не уверен, что это выход. Может быть, стоит еще подумать?

— А что здесь думать? — сказала она, соединяя веревкой три шеста. Затем, измерив длину, привязала их к лодке. — Ты сам настаивал на отъезде. — Она надела на Уинни уздечку, отходящую от нее длинную веревку закрепила с другой стороны лодки. Держа веревку, она повернулась к Джондалару: — Я готова.

Он замешкался, но затем решительно кивнул:

— Хорошо. — Он достал из сумки уздечку Удальца и позвал коня. Тот поднял голову и заржал, когда мужчина попытался надеть на него уздечку. Но Джондалар поговорил с ним и погладил по холке, и Удалец успокоился и разрешил надеть уздечку. Тогда Джондалар привязал повод к лодке и сказал Эйле: — Поехали!

Эйла позвала Волка в лодку. Затем, держа поводья, они столкнули лодку в воду и впрыгнули в нее. С самого начала появились осложнения. Быстрое течение подхватило маленькое суденышко и понесло, но лошади еще не были готовы войти в реку. Они попятились, поводья дернулись так, что лодка чуть не перевернулась. Волк вскочил и тревожно огляделся. Но груз был настолько тяжелым, что лодка выправилась, хотя очень осела. Связка шестов оказалась впереди. Лошади, натянув поводья, шли по берегу, пока наконец увещевания и призывы со стороны Эйлы и Джондалара не заставили их войти в воду. Сначала вошла Уинни, нащупывая дно копытами, затем Удалец. Оба животных окончательно погрузились в воду и поплыли. Берег резко начал отдаляться. Выбора не было, люди плыли вниз по течению, пока не стабилизировалась обстановка с шестами, Волком и лошадьми. Затем они взяли весла и попытались, изменив направление движения, править на тот берег. Однако Эйла не привыкла орудовать веслом. После нескольких неудачных попыток благодаря советам Джондалара ей наконец удалось приноровиться к веслу, и они сумели изменить направление движения. Но лодка с шестами впереди и лошадьми позади двигалась медленно. Они постепенно становились ближе к берегу, хотя в основном плыли вниз по течению. Но впереди широкая и быстрая река резко сворачивала на восток. Образованное водоворотом обратное течение захватило плывущие впереди березовые шесты. Они развернулись и нанесли сильный удар в борт обтянутой кожей лодки со стороны Джондалара, так что тот даже подумал, что образовалась пробоина. Удар заставил вздрогнуть сидящих в лодке, саму лодку закружило. Лошади в панике заржали и, глотнув воды, отчаянно ринулись прочь, но безжалостное течение, уносившее лодку, к которой они были привязаны, потащило и их.

Но их рывок привел к тому, что лодка вздрогнула, развернулась в другую сторону, что потянуло привязанные к ней шесты, а те вновь нанесли удар по суденышку. Бурное течение, в накренившуюся переполненную лодку набралась вода… в общем, была угроза затонуть.

Спрятав хвост между задних лап, испуганный Волк сжался в комок рядом с Эйлой, которая отчаянно пыталась восстановить устойчивость лодки, неумело орудуя при этом веслом. И хотя Джондалар выкрикивал какие-то указания, она не знала, как их выполнить. Ржание перепуганных лошадей привлекло внимание Эйлы, она решила, что нужно освободить их. Бросив весло на дно лодки, она вынула нож из сумки на поясе и вначале перерезала повод Удальца, так как он был более беспокойным.

С его освобождением лодка стала еще больше подпрыгивать и крутиться, что переполнило терпение Волка. Он выпрыгнул из лодки в воду. Увидев его отчаянную попытку спастись, Эйла быстро обрезала повод Уинни и сама бросилась в воду.

— Эйла! — закричал Джондалар, но тут его задергало со всех сторон, потому что облегченная лодка закрутилась и стала биться о шесты. Он взглянул в сторону Эйлы. Та подбадривала Волка, который плыл к ней. Уинни и Удалец направлялись следом за ними к дальнему берегу. Самого же Джондалара течение быстро уносило вниз, прочь от Эйлы.

Та оглянулась на Джондалара и увидела, как тот вместе с лодкой исчезает за излучиной реки. Эйла ощутила, как останавливается сердце при мысли о том, что она видит его в последний раз. Мысль эта молнией пронеслась в ее мозгу, она подумала, что ей не следовало оставлять лодку, но сейчас не было времени переживать по этому поводу. Борясь с течением, Волк плыл к ней. В несколько взмахов она приблизилась к нему, но он тут же попытался положить лапы на ее плечи и облизать лицо, едва не утопив ее. Она всплыла и, обняв его одной рукой, стала отыскивать лошадей.

Кобыла плыла к берегу. Эйла набрала воздуху и издала громкий и долгий свист. Уши у лошади встали торчком, она поплыла на звук. Эйла свистнула снова и в несколько гребков, будучи хорошей пловчихой, добралась до Уинни. Коснувшись крупа лошади, Эйла от облегчения закричала.

Держась за шею Уинни, Эйла немного отдохнула. Она только сейчас заметила, какой холодной была вода. Затем увидела тянущийся за лошадью повод и осознала, как было бы опасно, если бы веревка зацепилась за что-нибудь в воде. Потратив несколько мгновений на распутывание узла, она почувствовала, как заледенели пальцы. Она бросила узел и, глубоко вздохнув, вновь поплыла сама, надеясь, что движение разогреет ее.

Когда они наконец добрались до дальнего берега, Эйла с трудом выкарабкалась из воды и, обессилевшая и дрожащая, упала на землю. Волк и лошадь чувствовали себя получше. Оба они встряхнулись, разбрызгивая капли воды повсюду, затем Волк, тяжело дыша, лег. Лошадь, опустив морду и мелко трясясь, едва стояла на широко расставленных ногах.

Но летнее солнце стояло высоко, и день был теплым. Придя в себя, Эйла перестала дрожать от холода. Встав, она попыталась отыскать Удальца, уверенная в том, что если уж они добрались до берега, то он тоже должен был переплыть реку. Сначала она свистнула так, как обычно звала Уинни. Удалец, еще будучи жеребенком, откликался вместе с матерью на этот свист. Затем она свистнула, как Джондалар, и вдруг почувствовала волнение. Переправился ли он через реку в утлом маленьком суденышке? И если да, то где он? Она снова свистнула, надеясь, что услышит ответ, но вместо этого темно-коричневый жеребец, все еще в уздечке с коротким поводом, галопом подскакал к ней.

— Удалец! Ты переплыл! Я знала, что ты сделаешь это.

Уинни приветствовала его легким ржанием, а Волк издал радостный вой. Конь ответил громким ржанием, в котором явно слышалось облегчение, оттого что он нашел своих друзей. Затем Волк и Удалец обнюхали друг друга, после чего жеребец положил голову на холку матери, испытывая уютное ощущение после страшной переправы.

Эйла обняла его, погладила и похлопала, а затем сняла уздечку. Конь привык к уздечке, она совершенно не мешала ему пастись. Но Эйла подумала, что болтающаяся веревка может создать проблемы, и к тому же кому понравится носить уздечку все время. Затем она сняла уздечку с Уинни и подвесила обе к своему поясу. Она передумала снимать с себя мокрую одежду, потому что надо было спешить, а одежда высохнет прямо на ней.

— Итак, мы нашли Удальца. Теперь надо отыскать Джондалара, — произнесла она громко.

Волк ожидающе взглянул на нее.

— Волк, давай найдем Джондалара. — Она села на Уинни, и все они направились вдоль реки вниз по течению.

После тряски, рывков, лихорадочного вращения маленькая круглая кожаная лодка с помощью Джондалара начала спокойно двигаться по течению, а сзади плыли три шеста. Затем, используя одно весло, он начал направлять лодку к берегу. Тут он открыл, что три шеста уравновешивают судно, удерживая его от кручения и делая более управляемым. Во время движения к уходящей земле он проклинал себя за то, что не бросился в воду вслед за Эйлой. Но все произошло так быстро. Пока он что-то сообразил, она была уже в реке, а его далеко отнесло быстрое течение. Прыгать было бессмысленно, она уже исчезла из виду. Вплавь он не одолел бы течение, кроме того, они могли потерять и лодку, и груз.

Он попытался успокоить себя: ведь Эйла хорошо плавала. Он приложил все силы, чтобы быстрее пересечь реку. Изрядно отдалившись от начала переправы, Джондалар добрался до другого берега. Когда он почувствовал, как лодка трется днищем о камни, то вздохнул с облегчением. Затем спрыгнул в воду, вытащил тяжело нагруженное судно на берег и лег, чтобы передохнуть, но уже через несколько мгновений встал и отправился на поиски Эйлы.

Он шел вдоль самой воды, переходя вброд небольшие речки, впадающие в основное русло. Выйдя к достаточно широкому притоку, он замешкался. Перейти вброд эту реку было невозможно. Переправляться вплавь возле большой реки — рискованно. Пришлось подниматься вверх по течению до более подходящего места.

Эйла на Уинни добралась до этой же реки чуть позднее и тоже двинулась вверх по течению. Но, решив плыть вместе с Уинни, она не стала забираться так далеко, как Джондалар, и вскоре направила лошадь в воду. Удалец и Волк последовали за ней. Преодолев сильное течение посредине реки, они вскоре выбрались на другой берег. Эйла продолжила было путь вдоль большой реки, но, оглянувшись, увидела, что Волк побежал в другую сторону.

— Ко мне, Волк! — позвала она. Она нетерпеливо свистнула. Волк смешался, побежал было к ней, затем вернулся, прежде чем окончательно последовать за ней. Эйла пустила лошадь в галоп.

Сердце ее забилось сильнее, когда она увидела круглый кожаный предмет на каменистом берегу.

— Джондалар! Джондалар! — закричала она, понукая лошадь скакать быстрее. Прежде чем та остановилась, Эйла спрыгнула и побежала к лодке.

Она заглянула внутрь, затем огляделась вокруг. Все, включая три шеста, было на месте. Кроме Джондалара.

— Вот лодка, но нет Джондалара, — громко произнесла она и в ответ услышала повизгивание Волка. — Почему нет Джондалара? Где он? Разве лодка приплыла сюда сама по себе? Удалось ли ему переплыть?

Затем до нее дошло: возможно, он искал ее. Но если он двигался навстречу, то как они могли разойтись?

— Река! — закричала она.

Волк взвизгнул опять. Она вспомнила его замешательство после переправы.

— Волк! — позвала она.

Он подбежал к ней и, встав на задние лапы, передние положил на ее плечи. Она схватила его за шерсть на загривке и посмотрела в его умные глаза, вспомнив слабого маленького мальчика, так напоминавшего ей сына. Однажды Ридаг послал Волка за ней, и тот пробежал большое расстояние, чтобы обнаружить Эйлу. Она знала, что Волк сможет найти Джондалара, если только поймет, что требуется сделать.

— Волк, ищи Джондалара!

Он опустился на землю и стал обнюхивать все вокруг лодки. Затем побежал в ту сторону, откуда они прибыли.

По пояс в воде Джондалар перешел реку вброд; вдруг он вспомнил, что слышал свист, похожий на птичий, и знакомое нетерпеливое повизгивание. Он остановился, чтобы понять, что же это было, потряс головой и, не уверенный, что он слышал что-то на самом деле, продолжил путь. Когда он добрался до другого берега и стал спускаться к большой реке, то не переставая думал об этом. В конце концов тревога о том, удастся ли найти Эйлу, поутихла, но на душе было неспокойно.

Он прошел некоторое расстояние в мокрой одежде. Зная, что Эйла тоже промокла насквозь, Джондалар подумал, что надо было захватить палатку или по крайней мере какую-нибудь накидку. Смеркалось. С ней могло случиться все, что угодно, она могла получить ранение. Мысль об этом заставила его более тщательно осматривать воду, берег и растения на нем.

Вдруг он опять услышал свист, но на этот раз он был ближе и громче, а затем послышалось повизгивание и настоящий волчий вой. Топот копыт приближался. Повернувшись, он широко улыбнулся: к нему бежал Волк, следом Удалец, а за ними он увидел самое лучшее на свете — Эйлу верхом на Уинни.

Волк прыгнул Джондалару на грудь и лизнул его в подбородок. Мужчина ухватил Волка за загривок, как это делала Эйла, и обнял его. Эйла подскакала ближе, спрыгнула с лошади и побежала к нему.

— Джондалар! Джондалар! — шептала она в его объятиях.

— Эйла! Моя Эйла! — Он прижал ее к своей груди. Волк прыгал вокруг, пытаясь лизнуть их в лицо, и никто из двоих не оттолкнул его.

Большая река, вдоль которой двигались всадники и Волк, впадала в солоноватое внутреннее водохранилище, которое Мамутои называли Беранским морем, оно было расположено к северу от огромной дельты реки Великой Матери. Здесь плоскогорье сменилось бесконечной равниной.

Прекрасные луга юга удивили Эйлу и Джондалара. Новая густая поросль, столь необычная для летней поры, покрывала открытые пространства. Страшный ливень с грозой, поразивший обширный район, вызвал к жизни эту новую зелень.

Весенний эффект сказывался не только в появлении травы, но и в цветах: красочных карликовых ирисах, пятнисто-розовых лилиях и в горошке самых разнообразных оттенков — от желтого и оранжевого до красного и пурпурного.

Громкое посвистывание и пронзительные крики привлекли внимание Эйлы к шумным черно-розовым птицам: они кружились над лугом и снижались, разделялись на группы и собирались в большую стаю, и вообще проявляли невероятную активность. Огромное скопление шумных розовых скворцов поблизости вызывало у Эйлы опасение. Эти птицы жили колониями и собирались вместе по ночам, но в таком количестве Эйла их никогда прежде не видела. Здесь было много пустельги и других птиц. Птичий гомон становился все громче, но теперь к нему примешался какой-то скрип. Вдали Эйла увидела большое темное облако, казавшееся до странности одиноким на чистом небе. Оно, похоже, приближалось. Внезапно скворцы стали проявлять еще большую активность.

— Джондалар! — окликнула она мужчину, ехавшего впереди. — Посмотри на это облако.

Он остановился, поджидая Эйлу. Прямо на глазах облако становилось все больше по мере приближения.

— Это вроде бы не туча, — произнес Джондалар.

— Да, я тоже так думаю, но что это? — Эйле хотелось где-нибудь укрыться. — Тебе не кажется, что стоит поставить палатку и переждать?

— Я предпочел бы двигаться вперед. Может быть, мы разминемся с этим, если поспешим, — ответил Джондалар.

Они стали понукать лошадей, чтобы быстрее пересечь зеленое поле, но птицы и туча опережали их. Стрекот стал интенсивнее и заглушал даже хриплый гомон скворцов. Вдруг что-то ударило в руку Эйлы.

— Что это было? — спросила она, но тут последовал еще удар и еще. Что-то упало на Уинни, скатилось и опять упало. Когда Эйла посмотрела на ехавшего впереди Джондалара, то увидела массу летающих и прыгающих тварей. Одна из них приземлилась прямо перед ней, и, прежде чем та успела исчезнуть, Эйла пришлепнула ее.

Она подняла руку, чтобы рассмотреть эту тварь поближе. Это было насекомое размером с ее средний палец, с толстым брюшком и длинными задними ногами. Оно походило на кузнечика, но в отличие от него было не тускло-зеленым, что помогало спрятаться в траве, а ярким, окрашенным в черные, желтые и оранжевые полосы.

В появлении этих насекомых был тоже повинен дождь. В нормальную теплую погоду кузнечики, обитавшие на лугах, были скромными одинокими созданиями, которые общались с себе подобными только в период спаривания. Но после летних гроз многое менялось. В связи с ростом новой нежной травы самки откладывали много яиц, и личинки выживали. Крупные молодые кузнечики, спариваясь, вызывали к жизни новые мутации. Насекомые становились все крупнее. Это были уже не кузнечики, а саранча.

Целые полчища саранчи объединялись, и, когда пища в одном месте была на исходе, саранча тучами поднималась в воздух. Пять миллионов особей, собранных вместе, были обычным явлением. Они легко покрывали шесть квадратных миль и за одну ночь поедали восемьдесят тысяч тонн растительности. По мере того как фронт саранчи надвигался на свежую зеленую траву, Эйлу и Джондалара буквально облепили насекомые, которые падали повсюду, нанося удары и людям, и лошадям. Пустить Уинни и Удальца в галоп было нетрудно, труднее было их удержать. Обстреливаемые саранчой, они скакали во весь опор. Эйла все же пыталась отыскать глазами Волка. Но вокруг в плотном потоке летящих, падающих, прыгающих насекомых все потемнело. Эйла почти нос к носу столкнулась с розовым скворцом, который поймал саранчу прямо перед ее лицом. И тут она поняла, почему так разрослись птичьи стаи. Птиц привлекло изобилие пищи среди зеленой травы. Но именно она, эта трава, породила полчища саранчи, и птицы никак не могли уменьшить ее количество, пока пища для новых поколений саранчи была в изобилии. И лишь с прекращением дождей трава вновь обрела свой прежний вид, саранча опять превратилась в обманчиво скромных кузнечиков.

Волк нашелся сразу же, как только они оставили странную тучу позади. К тому времени, когда саранча расположилась на ночную кормежку, Эйла и Джондалар тоже остановились на ночлег поодаль от того поля. На следующий день они направились на северо-восток, к высокому холму, с которого можно было оглядеть окрестности и определить расстояние до реки Великой Матери. С холма они увидели опустошения, произведенные саранчой. Они были ошеломлены представшей перед ними картиной.

Прекрасный луг, еще накануне полный цветов и свежей травяной поросли, превратился в голую пустыню. До самого горизонта перед ними простиралась земля, лишенная растительности. Ни листочка, ни травинки — словом, ни малейшего намека на то, что на этой земле еще недавно что-то росло. Единственным признаком жизни было несколько скворцов, скачущих в поисках отставшей саранчи. И все же обнаженной земле было суждено вскоре оправиться от опустошения, нанесенного ей созданными ею тварями. Благодаря семенам и корням здесь появятся новые зеленые побеги.

В противоположной стороне людям открылось совсем другое: на востоке сверкало, отражая солнечные лучи, огромное пространство воды. То было Беранское море.

Вглядевшись, Эйла поняла, что это — то самое море, которое она видела в детстве. На южной оконечности полуострова, который врезался в море с севера, находилась пещера, где она жила с Кланом Брана, когда была маленькой. Жизнь в Клане зачастую была трудной. Эйла помнила много хорошего из своей юности, но мысль о насильно отнятом у нее сыне печалила ее сердце.

Конечно, ему лучше всего было оставаться в Клане. Уба заменит ему мать. Бран научит мальчика охоте с копьем, пращой, обычаям Клана. Дарка примут и полюбят, над ним не будут издеваться, как над Ридагом. Она не могла не думать о сыне. Обитает ли Клан по-прежнему на этом полуострове, или они перебрались поближе к тем, что жили на равнине или в горах на востоке?

— Эйла! Смотри! Это дельта, и ты можешь видеть Донау или по крайней мере часть ее. С той стороны острова вода грязная, мутная. Думаю, что это главный северный рукав. Да, это так. Вот оно — устье реки Великой Матери.

На него тоже нахлынули печальные мысли. Когда он видел эту реку в последний раз, он был с братом. А теперь Тонолан находится в мире духов. Внезапно ему припомнился кристалл опала, который он захватил в тех местах, где Эйла похоронила его брата. Она сказала, что в этом камне содержится душа Тонолана, и он решил подарить этот камень матери и Зеландонии. Наверное, надо вытащить его из сумки с грузом, чтобы иметь все время с собой?

— Джондалар! Там, у реки, дым! — возбужденно закричала Эйла.

— Возможно…

— Давай поедем побыстрее. Что это может быть? Вдруг это кто-то, кого ты знаешь?

— Может быть. Шарамудои иногда заплывают очень далеко. Вот так Маркено встретил Толи. Она жила в стойбище у Мамутои, которые прибыли сюда за солью и раковинами.

Он остановился, внимательно оглядывая дельту и остров.

— Мы совсем рядом с местом, где Бреси устроила Ивовую стоянку прошлым летом. Прошлым летом?.. Когда ее люди спасли нас с Тоноланом в зыбучих песках, они привели нас туда.

Джондалар закрыл глаза, но Эйла услышала боль в его голосе.

— Это были последние люди, которых видел мой брат. Потом мы пошли дальше, и я думал, что постепенно он забудет о Джетамио, но он не хотел жить без нее. Он мечтал о смерти… А затем мы столкнулись с Бэби.

Джондалар посмотрел на Эйлу, и та заметила, что выражение его глаз изменилось: хотя в них все еще сквозила боль, однако взгляд был полон любви к ней. Силу этого чувства было невозможно передать словами, но во взгляде мелькнуло и нечто напугавшее ее.

— Все же мне никак не понять, почему Тонолан желал смерти. — Он отвернулся и послал Удальца вперед. — Поехали. Ты же сама спешила.

Уинни перешла на рысь, а затем на галоп. Впереди скакал жеребец. Они направлялись к реке. В захватывающей скачке печальное настроение, овладевшее ими, развеялось. Возбужденный Волк несся рядом с ними. Когда они достигли воды и остановились, Волк задрал морду и издал долгий мелодичный вой. Эйла и Джондалар взглянули друг на друга и улыбнулись при мысли, что это достойный способ объявить об их прибытии к реке, которая будет их спутником на долгом пути к дому.

— Это она? Река Великой Матери? — Глаза Эйлы сияли.

— Да, это она. — Джондалар посмотрел на запад, вверх по течению реки. Ему не хотелось портить радость Эйлы, но он знал, какой дальний путь их ожидал впереди.

Они должны были повторить каждый его шаг Путешествия через континент к ледниковому плато в верховьях великой реки и далее к Великой Воде на краю земли. На извилистом тысячевосьмисотмильном пути Донау — реки Дони, или Великой Земной Матери, — в нее впадало более трехсот притоков, сбегающих с двух покрытых ледником горных цепей.

Часто разделяясь на рукава, великий поток нес громадное количество ила, который вплоть до устья оседал на низких островах и берегах, как будто Великая Мать рек уставала от долгого пути и от тяжести своей ноши и потому освобождалась от ила, прежде чем влиться в море.

Обширная дельта начиналась задолго до моря. Слишком полноводная река не могла держаться одного русла, протекая по плоской равнине между древним массивом гор на востоке и мягкими округлыми холмами на западе, и потому возникло четыре рукава. И эти рукава имели собственные ответвления, что создавало лабиринт потоков воды, которая, растекаясь, образовала множество озер и лагун. Камыш в изобилии окружал песчаные отмели и большие острова, местами покрытые лесом, населенные зебрами, оленями и, конечно, хищниками.

— Где мы видели дым? — спросила Эйла. — Здесь рядом должна быть стоянка людей.

— Кажется, на том большом острове. — Джондалар указал рукой.

Эйла, взглянув в ту сторону, увидела высокую стену камыша, чьи мохнатые пурпурные головки раскачивались под легким ветром. Затем она обратила внимание на красивые серебристые листья ивы, но кое-что озадачило ее. Серебристые ивы обычно росли близко к воде, так что в половодье вода заливала их корни. Но обычные ивы никогда не вырастали такими высокими. Может быть, она ошиблась? Неужели это ивы? Она редко совершала подобные ошибки.

Они поехали вниз по течению и, оказавшись напротив острова, вошли в реку. Эйла оглянулась, чтобы убедиться, что с волокушей и лодкой с грузом на ней ничего не случилось. Затем они убедились, что шесты со скрещенными концами свободно плывут по воде. Когда после переправы они разгружали лодку, то решили было оставить ее, так как она выполнила свое предназначение, но столько труда было затрачено на нее, что им была противна сама мысль об избавлении от маленького круглого суденышка. Эйла прикрепила к лошади волокушу, хотя это и означало, что Уинни постоянно придется тащить груз. Джондалар сразу же понял, что лодка будет неплохим подспорьем при переправе через реки. Теперь они смогли положить поклажу в лодку и не бояться, что все промокнет. Уинни могла плыть и тащить за собой легкий груз. Поэтому, когда они пересекли еще одну реку, они даже не стали распрягать лошадь.

Течение было потянуло груз в сторону, что встревожило Эйлу: она вспомнила, как в прошлый раз лошадей охватила паника. В свое время Эйла решила сменить упряжь, чтобы в любой момент можно было обрезать ремни, если бы ситуация стала угрожающей для лошади. Но тогда при переправе удалось преодолеть сопротивление течения, поскольку Уинни привыкла к волокуше и доверяла Эйле. Но зачем тащить пустую лодку? Они начали заполнять ее дровами, сухим навозом и другими горючими материалами, которые подбирали по пути, чтобы вечером развести костер, а иногда клали туда и свои вещи.

Когда они погрузились в воду, Удалец нервно заржал. Он все еще пугался рек после того опасного приключения, но Джондалар, терпеливо поглаживая молодое животное, успокоил его, и тот преодолел страх. Это обрадовало мужчину, поскольку впереди на пути к дому было много рек. Течение было медленным, а вода настолько прозрачной, что они видели рыб, плавающих среди водорослей. Проложив проход сквозь камыш, они ступили на длинный узкий остров. Волк первым выскочил на берег. Яростно встряхнувшись, он побежал вверх по мокрому песчаному склону, туда, где росли красивые серебристые ивы, достигающие по размеру деревьев.

— Я так и знала, — сказала Эйла.

— Что знала? — Улыбаясь, Джондалар посмотрел на ее довольное лицо.

— Эти деревья похожи на те кусты, где мы прятались во время грозы. Ивняк — это кустарник, но, оказывается, ивы могут быть и деревьями.

Они спешились и повели лошадей в прохладный лес. Они шли молча в тени от колеблющихся под ветром листьев, глядя на пестрое разнотравье. На лужайке они увидели пасущихся зубров. Поскольку они находились с наветренной стороны, то животные, уловив их запах, быстро исчезли из виду. «Они, видимо, встречались с охотниками», — подумал Джондалар. Лошади на ходу хватали сочную траву, — это подсказало Эйле, что нужно снять упряжь с Уинни.

— Почему ты остановилась здесь? — спросил Джондалар.

— Лошадям надо попастись. Мы ведь можем задержаться на некоторое время?

Джондалар выглядел взволнованным.

— Думаю, что нам следует пройти чуть дальше. Уверен, что на этом острове есть люди, и мне хотелось бы узнать, кто они, прежде чем мы устроим стоянку.

Эйла улыбнулась:

— Да-да. Этот дым… Тут настолько красиво, что я почти забыла о нем.

Местность медленно поднималась. Стали попадаться ольха, обычные ивы, ели и реликтовые сосны, столь же древние, как окружающие горы, в мозаику листвы они внесли новую краску. Все это подсвечивалось пучками зеленовато-золотой зрелой степной травы. Плющ поднимался по стволам деревьев, в то время как лианы свисали вниз, образуя вместе с ветвями лесной полог. Солнечные лучи освещали заросли покрытого мхом дуба и орешника, что еще более оживляло пейзаж. Остров поднимался над водой не более чем на двадцать пять футов. За подъемом простиралось ровное поле, своего рода миниатюрная степь с золотящимися на солнце овсяницей и ковылем. Миновав поле, они вышли к довольно крутому песчаному склону, поросшему прибрежной травой, падубом. Здесь была заводь, почти лагуна — с камышом вперемежку с другими водными растениями. Из-за множества лилий воды было почти не видно. Среди лилий бродили бесчисленные цапли.

За островом находился другой рукав реки. Вода в нем была коричневатого цвета. Охватив остров, оба рукава соединялись.

Эйла была удивлена, видя, как рядом текут два потока: один — прозрачный и чистый, а другой — коричневый от ила.

— Взгляни на это. — Эйла указала на два параллельных течения.

— Вот теперь ясно, что мы на реке Великой Матери. Этот рукав впадает прямо в море. Но посмотри туда.

За леском в стороне от заводи к небу тянулся столб дыма. Эйла удовлетворенно улыбнулась, но по мере приближения к источнику дыма Джондаларом все больше овладевали сомнения. Если это дым от костра, то почему никого не видно? Люди могли бы уже увидеть пришельцев. Почему они не выходят встречать их? Джондалар натянул повод и потер себя по шее.

Когда появились очертания шатра, Эйла поняла, что они пришли к стоянке. Интересно, что за люди остановились здесь? Может быть, это Мамутои?

Она подтянула повод, свистом приказала Волку идти рядом, и вот они вступили на территорию стойбища.

Эйла и Уинни, которая двигалась следом, подошли к дымящемуся костру. На площадке полукругом стояло пять шатров, прямо напротив центрального шатра находилось кострище. Огонь все еще ярко горел, очевидно, что в стойбище недавно были люди, но никто не вышел им навстречу. Эйла огляделась вокруг, заглянула в жилища, но никого не нашла. Озадаченная, она стала изучать стойбище более пристально, желая побольше узнать об этих людях и о том, куда они ушли.

В основном конструкция шатров походила на те, что использовали Мамутои в своих летних стойбищах, но были и четкие отличия. Там, где Охотники на Мамонтов для увеличения пространства шатра использовали полукруглые куски кожи, прикрепляемые к главному блоку при помощи дополнительной опоры, шатры этого стойбища расширялись с помощью плетенок из камыша и болотной травы. А кое-где к основному жилищу были просто приделаны крыши-навесы на тонких шестах.

У входа в ближайший шатер на тростниковой циновке лежали корни. Рядом стояли две корзины: одна, очень плотного плетения, была наполнена водой, в другой находились белые свежеочищенные корни. Эйла взяла один корень. Он был еще влажным. Должно быть, его очистили буквально за минуту до их прихода.

Положив корень обратно в корзину, она увидела на земле странный предмет — он был сплетен из листьев и напоминал человека с двумя руками, двумя ногами, туловище было обернуто мягкой кожей, словно туникой. Короткие линии, сделанные углем, напоминали глаза, а другая линия обозначала улыбку. Пучки ковыля на голове служили волосами.

Народ, среди которого выросла Эйла, не создавал иных изображений, кроме простых тотемов вроде отметин на ее ноге. В детстве пещерный лев нанес ей глубокую рану, оставив четыре прямых шрама на левом бедре. Подобный знак использовался Кланом для изображения Духа Пещерного Льва. Вот почему Креб был уверен, что Лев был ее тотемом, несмотря на то что обычно этот тотем принадлежал только мужчинам. Дух Пещерного Льва выбрал ее сам и теперь будет защищать ее. Другие тотемы Клана изображались простыми знаками, взятыми из языка жестов. Но первым изображением, которое произвело на нее впечатление, был примитивный контур зверя, нарисованный Джондаларом на куске кожи, служившем мишенью.

Вначале ее озадачил предмет на земле. Затем она поняла, что это такое. В детстве у нее никогда не было кукол, но она припомнила, что встречала подобные игрушки у детей племени Мамутои. И здесь на земле лежала кукла.

Похоже, что несколько мгновений назад на этом месте сидела женщина с ребенком. Видимо, они очень спешили, если оставили пищу и детскую игрушку. Почему они так спешили?

Эйла повернулась и увидела, что Джондалар, все еще держа повод, встал на колени среди каменных осколков и внимательно изучал один из них. Он посмотрел на нее:

— Кто-то последним неудачным ударом испортил хороший наконечник. Надо было бить совсем легко, а он ударил сильно… как если бы мастера внезапно заставили прервать работу. А вот и молоток! Его только что бросили. Следы на овальном камне говорят о том, что орудие использовалось давно. И опытный мастер ни за что бы просто не выбросил любимый инструмент.

На подставке вялилась рыба, рядом валялись и другие рыбы. У одной было взрезано брюхо. Все говорило о внезапной суматохе, но люди как сквозь землю провалились.

— Совсем недавно здесь были люди, — сказала Эйла, — но внезапно исчезли. Даже костер еще горит. Где же они?

— Не знаю. Ты права, они очень торопились. Они побросали все и убежали. Как если бы их что-то напугало.

— Но что? — Эйла оглянулась вокруг. — Ничего такого, что могло бы испугать их.

Джондалар покачал головой, а затем увидел Волка, который бегал по стойбищу, обнюхивая оставшиеся вещи и суя нос в каждый шатер. Затем внимание Джондалара привлекла золотистая кобыла, к которой были привязаны шесты с круглой лодкой на них. Причем лошадь не обращала никакого внимания на людей и волка. Джондалар оглянулся на коричневого жеребца с навьюченными на него корзинами, его спина была покрыта кожаной попоной. Жеребец спокойно стоял рядом, удерживаемый лишь простой веревкой.

— Эйла, мне кажется, что возникнут проблемы.

Волк внезапно прекратил обнюхивание, внимательно оглядел лес и устремился туда.

— Волк! — закричал Джондалар.

Помахивая хвостом, зверь остановился и посмотрел на мужчину.

— Эйла, лучше бы позвать его, иначе он найдет людей и напугает их еще больше.

Она свистнула, и Волк подбежал к ней. Она поласкала его и хмуро сказала:

— Ты считаешь, что это мы напугали их? Они убежали, потому что боятся нас?

— Вспомни Ковыльное стойбище. Как они действовали при виде нас? Подумай, что предстает перед людьми, которые видят нас впервые? Мы путешествуем с двумя лошадьми и Волком. Это невозможно. Животные обычно избегают людей. Даже Мамутои на Летнем Сходе не сразу привыкли к нам. Если подумать, то Талут — очень смелый человек, что пригласил нас вместе с лошадьми и Волком в Львиное стойбище, когда мы впервые повстречались с ним.

— Что же нам делать?

— Думаю, что нам надо уйти отсюда. Жители этого стойбища, возможно, спрятались в лесу и наблюдают за нами, им кажется, что мы пришли из мира духов. Я бы так и подумал, увидев нас без всякого предупреждения.

— О Джондалар, — взмолилась Эйла, чувствуя прилив разочарования и одиночества, — мне так хотелось повидаться с другими людьми. — Она окинула взором опустевшее стойбище и согласно кивнула. — Ты прав. Если люди ушли и не захотели приветствовать нас, нам нужно уйти. Мне так хочется увидеть женщину с ребенком, который бросил куклу, поговорить с ними…

Эйла направилась к Уинни.

— Не хочу, чтобы меня боялись, — повернулась она к мужчине. — Удастся ли нам пообщаться хоть с кем-нибудь на этом долгом пути?

— Не знаю, как насчет других, но посетить племя Шарамудои нам удастся. Конечно, они будут слегка поражены вначале, но они знают меня. И тебе известно, каковы люди. Как только они преодолевают первый страх, так сразу начинают интересоваться животными.

— Жаль, что мы напугали этих людей. Может быть, надо оставить им подарок, хоть мы и не воспользовались их гостеприимством. — Эйла стала проверять сумки. — Какую-нибудь вкусную еду, мясо например.

— Хорошая мысль. У меня есть лишние наконечники. Я оставлю один вместо испорченного. Нет ничего хуже, чем испортить хорошее изделие в самом конце работы.

Отыскивая в кожаной сумке сверток с инструментами, Джондалар вспомнил, что когда они путешествовали с братом, то встречались со многими людьми, и обычно их радушно принимали, оказывали помощь при нужде. Дважды их жизнь была спасена совсем незнакомыми людьми. Но если люди пугаются животных, сопровождающих его и Эйлу, что будет, если им понадобится помощь?

Они покинули стойбище и стали взбираться по песчаным дюнам к полю в центре острова. Дойдя до травы, они остановились и посмотрели на столб дыма в стойбище и на коричневую от ила реку внизу, которая стремительно несла свои воды в огромное синее Беранское море. Без слов они согласно оседлали лошадей и повернули на восток, чтобы получше рассмотреть внутреннее море и бросить последний взгляд на него.

Подъехав к восточному концу острова, они, несмотря на то что это все еще был берег реки, уже могли видеть волны, которые обрушивали шипучую пену на отмель. Эйла поглядела вдаль, и ей показалось, что она видит очертания полуострова. На южной оконечности его находилась пещера Клана Брана, место, где она выросла. Там она родила сына, там, повинуясь приговору, она вынуждена была оставить его.

Интересно, каким он вырос? Наверное, выше, чем его сверстники. А сильный ли он? Помнит ли он ее? Если бы только еще увидеть его, ведь это была бы ее последняя возможность. Отсюда Джондалар решил двигаться на запад. И она никогда уже не будет так близко от Клана, никогда не увидит Дарка. Почему бы им не поехать на восток? Ну, сделать небольшой крюк, а затем уж ехать дальше. Если бы они поехали по северному берегу моря, то через несколько дней добрались бы до полуострова. Ведь Джондалар как-то говорил, что готов ехать с ней, попытайся она поискать Дарка.

— Эйла, взгляни! Не знал, что в Беранском море водятся тюлени. Я не видел этих животных с тех пор, как был подростком и путешествовал с Вилломаром, — возбужденно произнес Джондалар. — Он взял меня и Тонолана посмотреть на Великие Воды, а потом люди, жившие на краю земли, в лодке отвезли нас на север. Ты когда-нибудь видела их прежде?

Эйла посмотрела туда, куда он указывал. Несколько продолговатых созданий, темных со светло-серыми подбрюшьями, неуклюже ползали по каменистой отмели. Затем большинство тюленей скрылись в море. Видимо, отправились за рыбой. Вскоре скрылись и остальные. Тюлени исчезли так же внезапно, как и появились.

— Я видела их только издалека. Зимой. Они лежали на льдинах недалеко от берега. Клан Брана не охотился на них. Их было не достать, хотя Бран как-то сказал, что видел их на скалах возле грота. Некоторые думали, что это духи Зимней Воды, а не животные, но я как-то видела их на льдине, там были и малыши. Мне как-то не верится, что у духов могут быть дети. Не знаю, куда они уплывают летом. Может быть, они приплывают сюда.

— Когда мы вернемся домой, я покажу тебе Великие Воды. Ты не поверишь своим глазам: это большое море, больше, чем любое озеро, и вода в нем соленая, но озёра — ничто в сравнении с Великими Водами. Это похоже на небо. Никто еще не добирался до противоположного берега.

Эйла уловила, как хочется Джондалару поскорее вернуться домой. Она знала, что он без промедления пошел бы с ней искать Клан Брана и ее сына, если бы она пожелала этого. Он любил ее. Но она тоже любила его и знала, что он будет огорчен задержкой в пути. Она взглянула на простирающееся перед ней море и закрыла глаза, чтобы удержать слезы.

Она не знала, где можно было найти Клан. К тому же теперь это уже не Клан Брана, сейчас это Клан Бруда, и ее бы там не приняли. Бруд проклял ее, она умерла для них. Стала духом. Если они с Джондаларом напугали людей в этом стойбище, то что будет с людьми Клана! Включая Убу и Дарка. Они восприняли бы ее как дух из того мира, а животные рядом служили бы лишним доказательством этого. Они поверили бы, что это дух и что он принесет им несчастье.

Но если она повернет на запад, то все будет кончено. С этого момента Дарк станет для нее лишь воспоминанием. Нет никакой надежды увидеть его вновь. Она уже выбрала свой путь. Казалось, что все давно решено, но она не знала, сколь свежа еще рана в сердце. Отвернувшись, чтобы Джондалар не видел слез в ее глазах, она долго вглядывалась в синюю водную ширь. Затем молча попрощалась с сыном. Печаль заполнила ее, она знала, что у нее всегда будет больно на душе от воспоминаний о сыне.

Они повернулись спиной к морю и двинулись по полю прочь, но ехали медленно, чтобы дать лошадям отдохнуть и заодно попастись. Солнце, жаркое и яркое, стояло высоко в небе. Теплые волны воздуха поднимались снизу, принося запахи земли и растений. Они двигались к безлесной вершине острова, и, хотя на них были шляпы из травы, водяные испарения сильно увлажняли воздух, а потому вскоре они почувствовали, как по их телам стекают капли пота. И лишь иногда бриз с моря приносил ощущение свежести и запах морских глубин.

Эйла остановилась, отвязала закрепленную на голове пращу и, чтобы та не стала влажной, прикрепила ее к ремню на поясе. Вместо пращи Эйла перехватила волосы кожаным ремешком, таким же, как у Джондалара, чтобы пот не катился со лба.

Тронувшись дальше, Эйла увидела серовато-зеленого кузнечика, который выпрыгнул из травы и снова спрятался. Затем появился второй. Время от времени слышалось стрекотание, напоминавшее о саранче. Над метелками овсяницы танцевали яркие бабочки, над лютиками гудели шмели. Этот небольшой луг очень напоминал степь. Однако когда, достигнув противоположного конца острова, они осмотрелись вокруг, то были ошеломлены при виде огромной незнакомой дельты. На севере, справа от них, простиралась равнина. В южной и западной стороне, вплоть до горизонта, виднелись болота, созданные великой рекой. Заросли тростника, стелющиеся под порывами ветра, напоминали морские волны. Редкие деревья бросали тень на эти волны и отражались в открытых протоках.

Спускаясь по склону, Эйла обнаружила множество самых разных птиц, некоторых она видела впервые. Вороны, кукушки, скворцы и горлицы возвещали о себе на только им понятном языке. Вот резко снизилась ласточка, преследуемая соколом, и скрылась в тростнике. Черные коршуны и луни выискивали в реке дохлую или ослабевшую рыбу. Певчие птицы выпархивали из густой поросли, а маленькие горихвостки и сорокопуты прыгали на деревьях с ветки на ветку. В воздухе парили чайки. Громоздкие пеликаны, тяжело хлопая крыльями по воде, взлетали в небо.

Достигнув воды, Эйла и Джондалар оказались у другого рукава реки. На берегу рос козий ивняк, служивший прибежищем для целой колонии болотных птиц: ночных цапель, маленьких белых и пурпурных цапель, бакланов и ибисов. На тех же самых деревьях по соседству гнездились уже совсем другие птицы, и в некоторых гнездах виднелись яйца и даже птенцы. Птицы, казалось, не обращали внимания на людей и животных и были заняты своим делом, зато их активность не могла не привлечь внимания Волка.

Он начал было подкрадываться к гнездовьям, но был ошарашен обилием возможностей. Наконец он сделал рывок к одному из деревьев. С шумным хлопаньем крыльев и гвалтом ближайшие птицы взмыли в небо, за ними последовали и другие. Воздух просто гудел от поднявшейся болотной дичи: более десяти тысяч самых разных птиц носились в воздухе.

Воя и повизгивая, Волк с поджатым хвостом бросился к лесу, напуганный вызванным им переполохом. Лошади нервно заржали и на полном скаку бросились к воде.

Волокуша послужила для Уинни своеобразным тормозом, и она вскоре замедлила бег, но жеребец доставил немало хлопот Джондалару. Вбежав в воду, Удалец поплыл и вскоре скрылся из виду. Эйла сумела достичь другого берега протоки и выбраться на равнину. Успокоив лошадь, она отстегнула волокушу и сняла упряжь, чтобы лошадь могла двигаться свободно. Несколько раз свистнув, она подозвала Волка, тот примчался совсем с другой стороны, далекой от птичьего гнездовья.

Эйла сменила одежду и набрала дров для костра. К счастью, вещи в лодке остались сухими. Прошло некоторое время, прежде чем Джондалар добрался до костра, разожженного Эйлой. Пока ему удалось успокоить Удальца, тот заплыл на изрядное расстояние.

Мужчина все еще сердился на Волка — это было понятно не только Эйле, но и самому зверю. Подождав, пока мужчина усядется с чашкой горячего чая, Волк подполз к Джондалару и, махая хвостом словно щенок, призывающий к игре, просительно взвизгнул и даже попытался лизнуть его в лицо. Вначале тот оттолкнул Волка, но затем позволил ему приблизиться. Волк настолько обрадовался, что Джондалар невольно смягчился.

— Кажется, что он хочет извиниться, хоть в это трудно поверить. Что он может понимать? Это просто животное. Разве может Волк знать, что плохо вел себя? — спросил Джондалар.

Эйла не удивилась такому поведению Волка. Она наблюдала подобные сцены, когда училась охоте. Поведение Волка походило на поведение волчонка по отношению к самцу — вожаку стаи.

— Не знаю, что он думает, могу судить лишь по его поведению. Это как с людьми. Никогда не знаешь, о чем думает кто-то. Можно судить лишь по поведению.

Джондалар кивнул, не зная, чему верить. Эйла не сомневалась, что Волк просит прощения. Волк вел себя так же, когда она учила его держаться подальше от поделок из кожи в Львином стойбище. Это заняло много времени, но сейчас она не была уверена, что он перестанет охотиться на птиц.

Лучи солнца скользили по изломанным высоким пикам южной гряды гор на западе, высекая искры из ледяных граней. Чуть дальше к северу горные вершины были закрыты облаками.

Эйла свернула в проход между растущими на берегу кустами. Джондалар последовал за ней. Открылся небольшой зеленый луг с полоской деревьев, ведущей к лагуне. Хотя крупные рукава реки были полны ила, основная сеть протоков дельты текла сквозь заросли тростника и вода здесь была чистой, годной для питья. Временами протоки образовывали озера или заводи, окруженные тростником, камышом и другими водными растениями, часто заводи были затянуты ковром лилий. Плотный цветочный ковер служил пристанищем для малых цапель и бесчисленных лягушек.

— Подходящее место, — спешиваясь, сказал Джондалар. Он снял с коня сумки, кусок кожи, заменявший седло, и уздечку. Жеребец направился прямо к заводи. Уинни последовала за ним, однако вошла в воду первой и начала пить. Затем она склонила морду, принюхиваясь к чему-то. Уши у нее встали торчком. Согнув передние ноги, она опустилась в воду, затем перевернулась на спину и, болтая всеми четырьмя копытами в воздухе, принялась почесывать спину о дно заводи. Затем повернулась на один бок, на другой. Удалец, увидев, чем занимается его мать, не утерпел и сам стал кататься на отмели возле берега.

— Сегодня у них воды предостаточно. — Эйла подошла к Джондалару.

Улыбаясь, он повернулся к ней:

— Они любят кататься в воде, а впрочем, в грязи и в пыли — тоже. Не видел еще лошадей, которым бы так нравилось это занятие.

— Они любят, когда их скребут. А так они скребутся сами. Иногда они трутся друг о друга и указывают, где надо потереться.

— Разве это возможно? Иногда мне кажется, что ты принимаешь их за людей.

— Они не люди. Они сами по себе. Но обрати внимание, вот один из них пытается дотянуться мордой до хвоста. Тогда другой покусывает это место зубами и ждет ответной услуги. Надо бы как следует вычистить Уинни. Должно быть, очень жарко находиться в упряжи целый день. Иногда мне хочется бросить лодку. Она уже сделала свое дело.

— Мне тоже жарко. Пойду-ка поплаваю. Нагишом, — сказал Джондалар.

— Я тоже приду, но сначала распакую сумки. Мокрую одежду развешу на кустах. Ничего страшного, что мы вымокли. Я нашла мыльный корень и постирала, пока ждала тебя.

Джондалар встряхнул одну из вещей, собираясь повесить ее на ветви ольхи, но, приглядевшись, распознал в ней свою тунику.

— Мне показалось, что ты говорила о своих вещах.

— Твои я выстирала, как только ты переоделся. От обильного пота в коже начинается гниение, к тому же твоя одежда была слишком запачкана.

Джондалар подумал, что они с братом во время странствий вовсе не волновались по поводу пота или грязи, но сейчас забота Эйлы ему была приятна.

Когда они подошли к реке, Уинни уже выходила. Расставив ноги, она трясла головой настолько яростно, что содрогалось все ее тело, вплоть до хвоста. Закрываясь от летящих во все стороны брызг, Джондалар поднял руки. Смеясь, Эйла вбежала в реку и, захватывая воду ладонями, принялась обрызгивать Джондалара. Войдя в воду по колено, он ответил тем же. Капли попали и на отдыхавшего после купания Удальца, тот отпрянул, а потом направился подальше от берега. Он любил воду, но на свой лад.

Устав от игры и плавания, Эйла начала примечать, что может пригодиться на ужин. Из воды торчали стреловидные листья каких-то растений с цветами в три лепестка с пурпурной серединой. Эйла знала, что их крахмалистые стебли сытны и приятны на вкус. С помощью пальцев ног она сорвала под водой несколько этих растений. Ломкие стебли легко было вытащить наверх. Идя к берегу, Эйла набрала водяных бананов и жерухи. Ее внимание привлекли маленькие широкие листья на поверхности воды.

— Джондалар, не наступи на водяные орехи. — Она указала на плоды с шипами, усеявшие берег.

Он поднял плод и внимательно рассмотрел. Четыре шипа были расположены так, что один всегда крепко цеплялся за землю, а другие торчали вверх. Он покачал головой и отбросил орех в сторону.

Эйла, нагнувшись, подняла несколько орехов.

— На них не стоит наступать, но для еды они хороши, — сказала она.

Тут же на берегу она увидела растение с широкими мягкими сине-зелеными листьями и решила завернуть в них орехи, чтобы защитить свои руки. К тому же при варке эти листья приобретали отменный вкус. У самой воды рос водяной щавель в рост человека — это тоже годилось для варева. Рядом виднелись мать-и-мачеха и щитовник с вкусными корнями. Дельта изобиловала пищей.

Эйла присмотрелась к зарослям молодого тростника. Это растение тоже годилось в пищу: из старых корней можно было делать пасту и густые супы, молодые поедались в сыром или вареном виде, из пыльцы изготовлялось нечто вроде лепешек — все было вкусным. Напоминающие пушистый кошачий хвост молодые соцветия на высоком стебле тоже были съедобны.

В дело шли и другие части тростника: листья годились для плетения циновок и корзин, а пух служил отличной набивкой или прекрасным подспорьем для разжигания огня. Хотя Эйла теперь использовала для этого кремни, но она знала, что прежде пух применялся как горючий материал.

— Джондалар, давай воспользуемся лодкой и поплывем к тому тростнику. Можно набрать еще много вкусных вещей вроде стручков водяных лилий и их корней. Корни тростника тоже неплохи. За ними придется лезть в воду, но мы же только что купались. Все найденное сложим в лодку.

— Ты здесь никогда не была. Откуда же ты знаешь, что эти растения съедобны? — спросил Джондалар, когда они отвязывали лодку от волокуши.

— Возле пещеры на полуострове были болота, и там росли такие же растения. Иза знала, как их использовать и где их можно найти. О других мне рассказала Неззи.

— Ты, наверное, знаешь все растения.

— Многие из них. Не все. Особенно здесь. Хотелось бы узнать еще. Женщина на острове очищала какие-то корни. Она, наверное, знает. Жаль, что мы не встретились с ней.

Она явно огорчалась. Джондалар знал, как она скучала по другим людям, ему тоже не хватало людей.

Они принесли лодку и спустили ее на воду. С борта лодки течение было заметным, и они начали активно грести, чтобы их не унесло. Вдали от берега с его обилием ила вода оказалась настолько прозрачной, что были видны стаи рыб, снующих среди водяных растений. Некоторые из рыб были довольно крупными, и Эйла решила потом наловить несколько штук. Они остановились у скопления лилий, которых было так много, что не было видно воды. Когда Эйла скользнула в реку, Джондалар с трудом удерживал лодку на месте. Лодка беспрерывно крутилась, и только тогда, когда Эйла, встав на дно, попридержала борт, суденышко приняло устойчивое положение. Используя в качестве ориентира стебли цветов, Эйла пальцами ног вырывала корни из мягкого ила и, когда те всплывали, собирала их. Когда она опять забралась в лодку, та закрутилась, но с помощью весел они привели ее в нормальное положение и поплыли к тростниковому островку. Когда подплыли ближе, то Эйла отметила, что этот тростник был гораздо ниже, — тот, что рос возле берега, достигал высоты деревьев.

Они внедрились в густые заросли, раздвигая тростник, но им никак не удавалось увидеть твердого дна. Как только они продвигались вперед, тростник сзади снова вставал стеной.

Эйле это показалось плохим предзнаменованием, а Джондалар почувствовал, что ему становится жутко в этих обступивших их тростниковых джунглях. Впереди они увидели летящих пеликанов, и им показалось, что те летят по кругу.

Когда они оглянулись назад, сквозь заросли, то обнаружили, что берег тоже вращается.

— Эйла, мы движемся! Вернее, крутимся! — Джондалар вдруг понял, что не земля, а они сами захвачены водоворотом.

— Давай выбираться отсюда! — Эйла взялась за весло. Острова в дельте возникали и исчезали в зависимости от капризов Великой Матери. Даже густо покрытые зеленью островки могли отрываться от дна, или же поросль на отмелях становилась столь мощной, что вода могла вытолкнуть тесное переплетение растений на поверхность. Оторвавшиеся корни, сплетаясь вместе, образовывали платформу, способствующую быстрому росту новых растений. Со временем они превращались в плавучие острова, дающие жизнь множеству других трав, цветов и даже кустов ольховника и ивняка, которые со временем превращались в настоящие заросли. Над трясиной возникал большой плавучий ландшафт, создающий полную иллюзию надежности и прочности.

Ценой больших усилий они почти выбрались из тростниковых зарослей островка. Но, достигнув границы этой плавучей трясины, они обнаружили, что находятся совсем с другой стороны, на открытой воде озера. От представшей перед ними картины у них перехватило дыхание: на фоне темной зелени расположилась огромная стая белых пеликанов — сотни тысяч птиц в гнездах из травы. А в небе их было еще больше, как если бы они парили в ожидании свободного места. Белоснежные, с легким оттенком розового, с серыми перьями в крыльях, огромные птицы с раздутыми зобами заботливо ухаживали за огромным количеством птенцов. Птенцы шумно шипели и хрипели, а взрослые отвечали громким резким криком, а поскольку всех их было очень много, то шум стоял просто оглушающий.

Эйла и Джондалар ошеломленно смотрели на эту колонию. Услышав грубый крик, они взглянули наверх и увидели снижавшегося пеликана, парившего на своих десятифутовых крыльях. Он долетел почти до середины озера и, сложив крылья, словно камень, неуклюже плюхнулся в воду. А неподалеку, раскрыв крылья, по воде бежал другой пеликан, пытаясь подняться в воздух. Эйла начала понимать, почему эти птицы выбрали себе место для гнездовья посреди озера. Им требовалось значительное пространство воды, чтобы взлететь, хотя полет их был изящен.

Тронув ее за руку, Джондалар указал на мель возле острова, где по грудь в воде плыли несколько птиц. Они одновременно опускали головы в воду, а затем вместе, словно по команде, выпрямляли шеи и выплескивали воду из больших длинных клювов. Они усердно гнали рыбный косяк, и некоторым из них время от времени удавалось схватить рыбину, в следующий раз везло другим, но они продолжали двигаться и опускать головы абсолютно синхронно. Одинокие пары другого подвида пеликанов, иной окраски и с более ранними выводками, гнездились по краям основной колонии. Тут же, на плавучем острове, гнездились и другие водные птицы: бакланы, чомги, разнообразные утки, включая белобровых и красногрудых нырков и обыкновенных крякв. Все они поглощали бесчисленное количество рыбы.

Внутренняя обширная дельта демонстрировала естественное изобилие природы, богатство жизни, без стыда выставляющей себя напоказ. Неразрушенная, нетронутая, руководимая лишь законами природы и собственной волей, Великая Мать Земля испытывала истинное наслаждение, создавая и поддерживая жизнь во всех ее проявлениях.

Тысячелетие спустя та же Земля, но ограбленная, лишенная ресурсов, загаженная и загнивающая, уже не сможет воссоздавать и кормить порожденную ею жизнь. И все же, несмотря на возросшее истощение, бесплодие, последнее слово будет за ней. Даже опозоренная и обнищавшая, Великая Мать найдет в себе силу разрушить то, что она создала. Владычество ее не может быть свергнуто или подменено, ее богатства не могут быть взяты без ее согласия, без ее содействия, без уважения ее потребностей. Ее воля к жизни не может быть подавлена безнаказанно. Без нее может существовать самонадеянная жизнь.

Продолжая наблюдать за пеликанами, Эйла вытаскивала тростник и складывала его в лодку, ибо ради этого они сюда и приплыли. Затем они принялись грести, направляя лодку в обход плывущего тростника. Когда они вновь увидели берег, то были гораздо ближе к их стоянке. Их приветствовал долгий, полный тоски вой. После очередного охотничьего набега Волк по запаху нашел стоянку, — там все было в полном порядке, но отсутствие людей сильно встревожило зверя.

Чтобы успокоить его, женщина свистнула. Подбежав к воде, Волк поднял морду и завыл. Затем он обнюхал их следы, бегая взад и вперед по берегу, бросился в воду и поплыл. Приблизившись к ним, он свернул в сторону плавучего острова.

Волк попытался было найти твердую почву, но только бултыхался между камышей. Наконец он направился к лодке. С трудом уцепившись за мокрую шкуру животного, мужчина и женщина втащили его в лодку. Волк был настолько возбужден и счастлив, что прыгнул и лизнул в лицо Эйлу, а затем и Джондалара. Встав посреди лодки, он встряхнулся и завыл.

К своему удивлению, они услышали ответный волчий вой. Вой раздавался где-то совсем близко. Эйла и Джондалар растерянно взглянули друг на друга — ведь в их распоряжении не было ни одежды, ни оружия, только суденышко. Прислушавшись, они поняли, что вой доносится не с берега, а с плавучего острова.

— Но как могли там оказаться волки? — спросил Джондалар. — Это ведь не настоящий остров. Там нет земли. Даже отмелей.

«Может быть, там не волки, а кто-нибудь еще…» — подумал он.

Внимательно посмотрев в просвет между тростниками, Эйла уловила волчий взгляд: два желтых глаза, следящих за ней. Затем она почуяла какое-то движение вверху. Она взглянула туда и увидела волка, сидевшего на дереве, под прикрытием листвы.

Но волки же не лазают по деревьям! По крайней мере она впервые встретила такого волка, а ведь она видела их множество. Она указала на него Джондалару. Он взглянул и онемел. Волк вроде был настоящий, но как он оказался на дереве?

— Джондалар, — шепнула Эйла, — уйдем отсюда. Мне не нравится этот остров, где волки лазают по деревьям и ходят по земле, которой нет.

Он почувствовал раздражение. Они быстро погребли через протоку. Когда лодка приблизилась к берегу, Волк выпрыгнул. Люди быстро затащили лодку на берег, затем достали копья. Обе лошади смотрели в сторону плавучего острова, тела их были напряжены. Обычно волки их не трогали, особенно когда улавливали запах человека. А тут еще необычная сцена… Были ли это обычные, настоящие волки… или это было что-то не то?..

Не распугай они своими животными обитателей большого острова, они бы узнали, что эти волки столь же реальны, как и они сами. Земля великой дельты служила домом для многих животных, в том числе и камышовых волков. Вначале они жили на островах и в лесах, но за тысячи лет так привыкли к водному окружению, что могли легко перемещаться в плавучих тростниках. Они даже научились карабкаться по деревьям, что давало им огромные преимущества в случае наводнения. То, что волки смогли выжить в столь насыщенной водой местности, говорило об огромной приспособляемости вида. Впоследствии они научились жить рядом с человеком, так что через некоторое время полностью одомашнились, возникло множество пород, многие из которых были совершенно не похожи на своих волчьих прародителей.

Через протоку можно было видеть волков, и двое из них были на дереве. Волк выжидающе взглянул на Эйлу и Джондалара, как бы требуя указаний. Один из камышовых волков издал вой, который подхватили и другие. Эйлу пробрала дрожь. Но вой, казалось, отличался от обычного, хотя она и не могла точно сказать чем. Возможно, это было связано с отражением звука от воды, но Эйле стало совсем тревожно.

Внезапно все стихло. Волки исчезли неожиданно, как и появились. Все еще держа оружие наготове, Джондалар и Эйла внимательно вглядывались в безмолвные заросли камыша, чувствуя себя глупо и неуютно.

Холодный ветер, вызывающий мурашки на голой коже, дал им понять, что солнце опустилось за западными горами, близилась ночь. Они отложили оружие, поспешно оделись и быстро развели костер. Затем установили палатку, но настроение у них было испорчено. Эйла все поглядывала на лошадей, радуясь, что они пасутся рядом со стоянкой.

Когда тьма окружила золотистое пламя костра, мужчина и женщина ощутили странное спокойствие. Они сидели, прислушиваясь к ночным звукам речной дельты. В сумерках пробудились к активности ночные цапли и запели сверчки. Несколько похоронных воплей издала сова. Услышав, что кто-то, возбужденно сопя, обнюхивает что-то в лесу, Эйла решила, что это кабан. Вдали раздался хохот гиены, а ближе — пронзительный крик дикого кота. Эйла гадала, была ли то рысь или снежный леопард. Она ждала, когда вновь завоют волки, но они молчали. Чернотой бархата тьма проникла во все закоулки пространства, а весь звуковой диапазон заполнился различными голосами. С каждой протоки, с каждой заводи доносился свой хор лягушек. Его сопровождало похожее на колокольный звон стенание жаб.

Для забравшихся в спальные меха Эйлы и Джондалара пение лягушек стало привычным фоном. Вдруг вдалеке послышался волчий вой. Волк откликнулся.

— Интересно, скучает он по волчьей стае? — обнимая Эйлу, спросил Джондалар.

Она прижалась к нему, радуясь его теплу и близости.

— Не знаю, но иногда волнуюсь. Бэби оставил меня ради самки, но львы всегда уходят со своей территории в поисках самки из другого прайда.

— Думаешь, Удалец тоже может покинуть нас?

— Уинни на некоторое время уходила в табун. Не знаю, как к ней отнеслись другие кобылы, но она вернулась, когда умер жеребец. Не все жеребцы имеют табун кобыл. Каждый табун выбирает только одного, и тот должен сражаться с другими самцами. Молодые жеребцы обычно образовывают свои собственные табуны, но всех их тянет к кобылам во время течки. Уверена, что со временем Удальца тоже потянет к ним и ему придется сражаться.

— Может быть, я смогу удержать его на поводе в этот период?

— Сейчас не время волноваться. Обычно лошади разделяют Наслаждение только весной. Меня больше волнуют люди, которые встретятся нам во время Путешествия. Они не понимают, что Уинни и Удалец — не обычные лошади. Вдруг кто-то захочет нанести им увечье? Да и к нам могут отнестись отрицательно.

В объятиях Джондалара Эйла размышляла о том, как воспримут ее на родине возлюбленного. Он заметил, что она лежит спокойно и о чем-то думает. На его поцелуй она не ответила как обычно. Он подумал, что ведь день был такой трудный — возможно, она устала. Слушая хор лягушек, он уснул. Проснулся он от криков.

— Эйла! Эйла! Все в порядке! Проснись!

— Джондалар! О Джондалар! — вскрикнула Эйла, прижимаясь к нему. — Я видела во сне Клан. Креб пытался сообщить мне что-то важное, но мы находились глубоко в пещере, и было темно. Я не видела, что он показывал.

— Возможно, тебе приснилось, потому что ты думала о них днем. Помнишь, ты говорила о Клане, когда мы были на большом острове и смотрели на море. Я еще подумал, что ты чем-то расстроена. Ты думала, что мы навсегда покидаем эти места?

Она закрыла глаза и кивнула, боясь заплакать. Она еще не решалась говорить о его народе. Как примут не только ее, но лошадей и Волка. Клан и ее сын были потеряны для нее, но она не хотела терять животных, если они все в целости доберутся до его дома. И все же что хотел ей сказать во сне Креб? Джондалар обнял ее, согревая своим теплом и любовью, он понимал ее горе, но не знал, как высказать это. Однако было достаточно и его близости.

Северный рукав реки Великой Матери представлял собой извилистую границу огромной дельты. По берегу реки узкой полосой тянулись кустарники и деревья, отделявшие воду от степных трав. Двигаясь почти точно на запад вдоль реки, не придерживаясь, однако, всех ее поворотов, Эйла и Джондалар ехали по левому берегу вверх по течению. Останавливаясь на ночлег возле реки, они не переставали удивляться разнообразию природы. Обширное речное устье, такое однообразное с большого расстояния, вблизи предстало удивительным ландшафтом, где сочетались голый песок и леса.

Однажды они ехали мимо бескрайних зарослей тростника с темными верхушками, покрытыми желтой пыльцой. А на следующий день они видели высокий, выше, чем Джондалар, камыш, растущий рядом с низким.

Илистые острова, обычно длинные и узкие, омываемые рекой и встречными потоками с моря, служили почвой для тростника, степных трав и деревьев в различных фазах роста. Здесь все удивительно быстро менялось. Природа поражала разнообразием даже за пределами дельты. По пути всадникам попадались мелкие озера, полностью отрезанные от реки.

Большинство островов вначале стабилизировались благодаря песчаным растениям и гигантской траве, достигавшей пяти футов в высоту; лошади, как, впрочем, и другие животные, любили эту траву из-за высокого содержания соли. Но ландшафт менялся быстро, иногда им встречались острова, где, кроме травы, росли и мощные деревья с ползущими по ним лианами.

Поскольку путь пролегал вдоль реки, им часто приходилось перебираться через большие притоки, которые обнаруживали себя лишь брызгами и всплесками воды под копытами лошадей. Другое дело — крупные притоки, их обычно приходилось огибать. Джондалар знал, что там их подстерегают топи и мягкая илистая почва.

С этим он столкнулся во время странствий с братом. Но он не знал, что и среди богатой растительности их может подстерегать опасность.

Был жаркий день. В поисках места для стоянки Джондалар и Эйла свернули к реке и увидели вроде бы подходящую узкую долину с высокими ивами, окружавшими зеленый луг. Они спускались к ней, когда внезапно с другой стороны луга появился огромный коричневый заяц. Доставая пращу, Эйла послала Уинни вперед, но, как только они начали пересекать луг, копыта лошади стали тонуть в твердой, казалось бы, почве.

Эйла мгновенно почувствовала что-то неладное и автоматически натянула поводья. Удалец, тоже заметивший топь, развил большую скорость и потому остановился несколькими шагами дальше.

Когда передние ноги Удальца утонули в густой илистой грязи, Джондалар едва не слетел с лошади. Однако мужчина удержался и спрыгнул сам. С диким ржанием и похрапыванием жеребец вытащил переднюю ногу из топи, поскольку его задние копыта находились еще на твердой почве. Пятясь и ища опору, он с шумом выдернул из трясины и другую ногу.

Молодой человек успокоил испуганную лошадь, гладя ее по выгнутой шее, а затем, срезав ветку с ближайшего куста, использовал ее для проверки грунта впереди. Ветка полностью погрузилась. Тогда он использовал свободный шест. Несмотря на камыш и траву, маленький луг оказался глубокой трясиной. Остановка спасла их от беды и научила осторожности. Капризное своеобразие дельты таило еще немало неприятных неожиданностей.

Птицы были основными представителями фауны в дельте, особенно многочисленны были цапли, утки, пеликаны, гуси, журавли, черные аисты и яркие каравайки, гнездившиеся на деревьях. Путники употребляли в пищу птичьи яйца. Даже Волк овладел искусством ломать скорлупу.

Спустя некоторое время люди начали привыкать к птицам дельты. Неожиданностей было уже меньше, так как они начали понимать, чего им ждать впереди. Но однажды вечером, проезжая рядом с рощей серебристых ив, они увидели поразительную картину. За деревьями открылась большая заводь, почти озеро. Их внимание привлекли сотни малых цапель, которые, изогнув шеи, стояли едва не на каждом цветке лилий, покрывавших водное пространство сплошным ковром.

Вдоволь наглядевшись, они решили уйти с этого места, так как боялись, что Волк прибежит и спугнет птиц. Устраивая стоянку неподалеку от той заводи, они увидели множество цапель, взлетающих в небо. Джондалар и Эйла наблюдали, как птицы, размахивая большими крыльями, превращались в силуэты на фоне розовеющих на востоке облаков. А затем примчался Волк, — Эйла предположила, что это он преследовал птиц.

Хотя поймать дичь он не пытался, но вспугнуть стаи болотных птиц — чем это не прекрасная охота! Интересно, не потому ли он охотился, чтобы порадоваться их полету? Эйла же испытывала благоговейный трепет при виде этой завораживающей красоты.

На следующее утро Эйла проснулась с ощущением духоты и сырости. Жара набирала силу, и Эйле не хотелось вставать, а хотелось денек отдохнуть. Это не значило, что она была больна. Она просто устала от долгого пути. Даже лошади нуждались в передышке. Нужда заставляла их двигаться все вперед, и она понимала это, но если задержка даже на один день так влияла на сроки прибытия к леднику, о котором говорил Джондалар, то они уже опаздывали. И намного. Им требовался не один погожий день, чтобы пересечь ледник. Но когда Джондалар встал и начал упаковываться, Эйла тоже поднялась.

По мере продвижения жара и влажность становились невыносимыми, и, когда Джондалар предложил остановиться и искупаться, Эйла мгновенно согласилась. Они свернули к реке и обрадовались тенистой прогалине, которая вела к воде. Русло промчавшегося весной потока все еще было слегка пропитано водой и устлано старой опавшей листвой с редкими пучками травы. Оно пролегало между зарослями сосны и ивы и несло приятную прохладу. За грязной промоиной был узкий галечный берег спокойного пруда, сквозь листву ив освещенного солнцем.

— Здесь великолепно, — улыбнулась Эйла и начала отвязывать волокушу.

— Ты считаешь это необходимым? Мы здесь долго не задержимся.

— Лошадям тоже нужен отдых. И у них будет возможность поваляться и выкупаться, — ответила она, развьючивая лошадь. — К тому же надо подождать Волка. Я не видела его с утра. Видно, он что-то унюхал и теперь охотится.

— Хорошо. — Джондалар стал тоже снимать сумки с Удальца. Положив вещи в лодку, он шлепнул жеребца по крупу, давая тем самым понять, что тот свободен.

Молодая женщина быстро разделась и вошла в пруд. Джондалар не мог насмотреться на нее. Окутанная солнечными лучами, она стояла по колено в воде, волосы ее золотились в ярком свете, крепкое загорелое тело блестело.

Его вновь поразила красота женщины. В этот миг любовь к ней была так велика, что у него от волнения перехватило горло. Она нагнулась, чтобы зачерпнуть воды и ополоснуться, — высветились крепкие круглые ягодицы и более светлая внутренняя часть ляжек. Все это вызвало в нем желание.

Она взглянула на него, когда он вошел в воду, увидела его улыбку и знакомый напряженный призыв в его синих глазах и заметила, как меняется форма его члена. Она ощутила встречный порыв, с ним пришло расслабление. Хорошо, если бы им не нужно было продолжать путь сегодня, ей надо способствовать этому. Они оба нуждались в перемене, некоем приятном развлечении.

Он заметил, как она взглянула на его обнаженное тело, и увидел ее реакцию: ее поза стала еще более манящей. Его реакция была очевидной.

— Вода прекрасна, — сказала она. — Ты подал хорошую мысль искупаться. Становилось слишком жарко.

— Да, мне жарко, — ответил он, приближаясь к ней. — Не знаю, как ты этого добиваешься, но в отношении тебя у меня отсутствует контроль.

— А почему ты должен себя контролировать? Я же не контролирую себя по отношению к тебе. Ты просто смотришь вот так на меня, и я готова…

— О женщина! — Он обнял ее и, склонившись, отыскал ее губы.

Руки его гладили ее спину, ощущая нагретую солнцем кожу. Она любила его ласки и мгновенно ответила на них. Он склонился пониже к ее круглым ягодицам и притянул ее к себе. На животе она ощутила его напрягшийся член, но его движение нарушило равновесие. Камень, на котором она стояла, выскользнул из-под ног, она ухватилась за мужчину, и тот тоже не удержался на ногах. Смеясь, они с плеском шлепнулись в воду.

— Я тебе не сделал больно? — спросил Джондалар.

— Нет. Но вода холодная, и нужно привыкнуть к ней. Раз уж мы окунулись, надо и поплавать. Разве не для этого мы пришли сюда?

— Конечно, но это не значит, что мы не можем заняться и другим делом.

Джондалар заметил, что вода уже дошла до подмышек и ее груди, словно две лодки, свободно плавали в реке. Он наклонился и поцеловал торчащие соски, сквозь холодную воду ощущая тепло ее тела. Она почувствовала внутреннюю дрожь и откинула назад голову, чтобы не спугнуть Наслаждение. Он погладил ее вдоль тела и прижал к себе. Она была настолько возбудимой, что даже прикосновение его руки к соску груди вызывало в ней новые приступы удовольствия. Он стал целовать ее грудь, шею. Легонько коснувшись ее уха, он нашел ее губы. Она чуть приоткрыла рот и позволила его языку проникнуть внутрь.

— Идем поплаваем. — Он протянул ей руку. Он повел ее глубже в воду, затем прижал к себе и поцеловал. Она ощутила его руку между ног и прохладу воды, коснувшейся ее лона. Острое Наслаждение охватило ее, когда он дотронулся до маленького бугорка там. Она собиралась отдаться Наслаждению, но подумала, что все это происходит слишком быстро, что она почти готова. Она глубоко вздохнула, вырвалась со смехом из его объятий и обрызгала его.

— Нам следует поплавать, — сказала она и в несколько взмахов отплыла прочь. Места для плавания было немного.

Встав на дно, она повернулась к нему. Он улыбался, и она оценила притягательную силу его любви и желания. Ей захотелось его всерьез. Джондалар поплыл к ней, а она — к берегу. Он последовал за ней. Очутившись на мелководье, он встал и сказал:

— Вот мы и поплавали, — и за руку вывел ее на берег, где вновь поцеловал, чувствуя, как она прижимается к нему грудью, животом и бедрами. — Наступило время для другого, — сказал он.

— Для чего другого? — Голос ее дрожал, хотя на лице блуждала улыбка.

— Иди сюда, и я покажу. — Он упал на землю и протянул к ней руку.

Она села рядом. Целуя, он опрокинул ее на спину, раздвинул ее ноги и пробежал языком по промежности. На мгновение она широко открыла глаза, ощущая пульсацию в теле. Затем она почувствовала сладкое томление, когда он начал сосать ее место Наслаждения. Он хотел испробовать ее, выпить ее всю. Чувствуя ее желание, он все более возбуждался сам, так что заломило в паху. Он ласкал, целовал, обсасывал, затем пробовал ее вкус изнутри. Хотелось, чтобы так продолжалось вечно, потому что он любил давать ей Наслаждение.

Она ощутила, как нарастает некое безумие, и застонала, затем закричала, когда Наслаждение приблизилось к вершине.

Когда он хотел, чтобы она испытала пик Наслаждения, то мог почувствовать оргазм, даже не входя в нее, но он любил ощущать ее изнутри.

Она приподнялась ему навстречу, внутри ее бушевала настоящая буря, которая затем начала стихать. Ощутив ее теплую влагу, он приподнялся, нашел ее гостеприимное отверстие и сильным толчком полностью заполнил его. Его возбуждение достигло такой грани, что он не знал, как долго еще продержится.

Она звала, прижималась к нему, хотела его, шире разведя отверстие. Он снова вошел в нее и почувствовал, как плотно охватывается его член. Затем, дрожа и постанывая, он отпрянул назад, чувствуя, как блаженство разливается по всему телу.

И, уже не имея возможности ждать, он вошел в нее, почувствовав, как взрывная волна Наслаждения захлестывает его. Она закричала вместе с ним.

Он сделал еще несколько движений и затем изможденно опустился. Оба отдыхали после пережитого возбуждения и бурной разрядки. Немного погодя он поднялся, и она поцеловала его, ощущая на его губах вкус и запах собственного тела.

— Я хотела продолжать, но я была так возбуждена.

— Не имеет значения, сколько это длится… — Джондалар сел и добавил: — Это каменное ложе не слишком-то удобное. Что же ты не сказала мне об этом?

— Я не заметила, но сейчас чувствую, что какой-то камень впился в мое бедро, а другой — в плечо. Можно было подыскать место и помягче… для тебя. Но сейчас я хочу по-настоящему поплавать. Может быть, здесь рядом есть протока поглубже.

Они вошли в реку и, раздвигая тростник, вышли к чистой воде, которая оказалась гораздо холоднее. Вначале Эйла плыла впереди, но вскоре Джондалар догнал ее. Оба были хорошими пловцами, среди потока, прорезавшего камыш, началось шуточное соревнование. Эйла была впереди, когда они достигли места, где река резко разделялась на два рукава. Джондалар подплыл туда, но Эйлы нигде не было видно.

— Эйла! Где ты? — закричал он.

Никакого ответа. Он снова позвал ее и поплыл по одному из рукавов реки. Поток так извивался, что ему был виден лишь тростник.

— Эйла, где ты?

Внезапно откуда-то издалека послышался знакомый свист. Джондалар тоже свистнул и услышал ответный свист. Он развернулся и поплыл обратно. Достигнув развилки, он двинулся по другому рукаву. Описав петлю, поток впадал в другую реку. Джондалар почувствовал, как сильное течение подхватило его и внезапно понесло вниз. Впереди он увидел Эйлу, которая с трудом сопротивлялась течению, и поплыл к ней.

Боясь, что течение унесет ее, она продолжала грести руками. Он повернулся и поплыл рядом с ней. Когда они достигли развилки, то остановились передохнуть.

— Эйла! О чем ты думала? Почему не дала мне знать, куда ты направляешься? — громко ворчал Джондалар.

Она улыбалась ему, зная, что он сердится от страха и волнения за нее.

— Я просто старалась плыть впереди. Не думала, что этот поток повернет и что течение такое сильное. Меня понесло вниз, прежде чем я поняла это. Почему здесь такое сильное течение?

Он успокаивался, видя, что она в безопасности.

— Не знаю. Странно. Может быть, мы близко от основного русла, или здесь резко опускается дно…

— Поплыли обратно. Вода холодная…

Их путь по течению был гораздо легче и короче. Эйла плыла на спине, поглядывая на зеленый тростник и небо. Солнце стояло все еще высоко.

— Эйла, ты помнишь, где мы вошли в реку? Все так однообразно.

— Там стояли в ряд три сосны. Средняя повыше. А перед ними были плакучие ивы.

— Тут множество сосен. Может быть, стоит выбраться на берег? А то мы можем проплыть мимо.

— Не думаю. У той большой сосны был забавно изогнут ствол. Подожди… Да вот и она! — сказала Эйла и поплыла к тростнику.

— Ты права. Здесь мы вошли в воду. Видишь сломанный тростник?

Пробравшись через тростник к заводи, они вышли на берег с чувством, что вернулись домой.

— Я разожгу костер и сделаю чай, — сказала Эйла, собрав волосы и выжав воду из них. Затем она направилась к поклаже, собирая по пути сухие ветки.

— Ты оденешься? — спросил Джондалар, бросая на землю охапку дров.

— Вначале я обсохну, — ответила она, отметив, что лошади пасутся рядом, а вот Волка нигде не видно. Она слегка заволновалась, ведь Волк впервые исчезал на полдня. — Почему бы тебе не прилечь на эту солнечную травку и не отдохнуть, а я приготовлю чай.

Пока Джондалар ходил за водой, Эйла разожгла жаркий костер. Затем отобрала несколько сушеных трав, думая о том, что люцерна стимулирует и освежает, ее хорошо смешать с огуречником для здоровья и гвоздикой для сладости. Для Джондалара она выбрала темно-красные сережки ольхи, собранные ранней весной. Она вспомнила, какие смешанные чувства испытывала, когда собирала их после Обещания стать подругой Ранека, теперь это пригодится Джондалару. В радостном порыве она добавила несколько сережек в чашку Джондалара.

Когда чай был готов, она разлила его в чашки для себя и Джондалара. На солнечную поляну уже легли тени, и Эйла обрадовалась этому. Жара, несмотря на купание, опять становилась невыносимой. Женщина подала мужчине чашку и села рядом. Попивая чай, они смотрели на лошадей, которые отгоняли хвостами мух.

Закончив пить, Джондалар опять лег, заложив руки за голову. Эйле приятно было видеть его отдыхающим, а не спешащим куда-то. Она поставила чашку на траву и легла рядом с ним, положив голову на его предплечье и руку на его грудь. Вдыхая запах мужчины, она закрыла глаза. Затем почувствовала, как он обнял ее и бессознательно погладил ее бедро. Повернув голову, она поцеловала его кожу и слегка подула в шею. Он почувствовал легкую дрожь и закрыл глаза. Она снова поцеловала, а затем, приподнявшись, покрыла поцелуями его плечо и шею. Ему было до того щекотно, что он с трудом удерживался от смеха, но эти поцелуи давали ему такие импульсы удовольствия, что, перестав двигаться, он заставил себя лежать спокойно.

Она целовала его в шею, в щеку, в уголки губ, затем, приподнявшись, провела губами по его губам. Потом посмотрела на него. Глаза у него были закрыты, но лицо выражало удовлетворение. Наконец он открыл глаза и увидел ее счастливую улыбку, волосы, переброшенные через плечо. Он хотел было прижать ее к себе, но просто улыбнулся.

Она склонилась над ним и так легко протолкнула язык между его губами, что он почти не почувствовал этого. Он уже терял терпение, когда она по-настоящему поцеловала его.

Затем, когда он приоткрыл рот, языком провела по его языку, по нёбу, пощипывая губами его губы. Он притянул ее голову и ответил долгим сильным поцелуем. Когда он отклонился, то увидел на ее лице озорную улыбку. Она заставила его откликнуться, и они оба знали это. При взгляде на довольную собой Эйлу ему тоже стало приятно. Она была столь неожиданной, столь игривой, что ему стало интересно, что же у нее есть еще в запасе. Его охватила волна предвкушаемого Наслаждения. Интересно, что же из этого получится? Глядя на нее синими глазами, он улыбался и ждал.

Она наклонилась и снова поцеловала его. В губы, в шею, в плечи, в грудь и в соски. Встав на колени, она повернулась и, склонившись, прикоснулась губами к его большому органу, затем захватила столько, сколько умещалось внутри ее рта, поглаживая вокруг руками. Он почувствовал тепло и закрыл глаза, чтобы не мешать растущему чувству.

Эйла обцеловала конец органа, проведя по нему несколько раз языком, и Джондалар еще сильнее пожелал ее. Тем временем она взяла в руки его мошонку и нежно ощупала два мягких таинственных кругляшка внутри. Ей было интересно, что это такое, для чего они, видимо, они играют важную роль. Когда ее теплые руки притронулись к мошонке, он почувствовал новое ощущение, которое возбуждало совсем по-другому.

Взглянув на него, она увидела, что то, что она делала, доставляет ему огромное удовольствие. Он ободряюще улыбнулся. Ей было приятно приносить ему радость. Это стимулировало ее, и она начала понимать, почему он так любил доставлять ей Наслаждение. Затем, сев на его грудь, она взяла руками его член, твердый, с бархатистой кожей, а когда она держала его во рту, то он был теплым и скользким. Она покрыла нежными поцелуями весь член, потом мошонку, потом взяла ее в рот, чувствуя твердую округлость внутри.

Он содрогнулся, как если бы волны нежданного Наслаждения уже начали проходить по нему. Он ощущал удовольствие не только от ее действий, но и от ее вида. Приподнявшись, она придвинула к нему свой зад, так что он видел ее влажные лепестки и даже вход внутрь. Она отпустила мошонку и взяла его упругий, твердый член в рот, чтобы пососать его вновь. Его язык нашел ее расщелину, место ее Наслаждения. Он жадно впился в это место, чувствуя вкус ее Наслаждения…

Она уже почти достигла пика, но ему хотелось продлить эти мгновения.

— Эйла, перевернись! Я хочу всю тебя!

Она понимающе кивнула в ответ. Перевернувшись и привстав, она вложила его член в себя и опустилась. Он застонал, ощущая теплоту ее входа. Двигаясь вниз и вверх, она почувствовала давление в самых разных местах внутри. Он пригнул ее к себе и стал сосать одну из грудей, затем другую, в конце же концов обе вместе. Как всегда, ее сотрясала внутренняя дрожь. Острое желание вновь охватило его. Когда она села, он начал управлять ее движениями. Затем притянул к себе, целуя ее соски. И опять отпустил. И вдруг почувствовал, что он уже там. Он закричал от наслаждения в паху, она же застонала от взрыва, прогремевшего внутри. И безжизненно упала на него. Тяжело дыша, они некоторое время лежали спокойно, пока она не ощутила на щеке какую-то влагу. Подумала было, что это Джондалар, но это было холодным и слишком мокрым. И запах был другой, хотя и знакомый. Она открыла глаза и увидела пасть Волка.

— Волк! Прочь отсюда! — Она оттолкнула его холодный нос и легла рядом с мужчиной. — Но я рада видеть тебя. Где ты был весь день? Я немного волновалась.

Она села и обняла Волка, прислонившись к его морде лбом.

— Интересно, сколько он отсутствовал? — обратилась она к мужчине.

— Рад, что ты научила его не беспокоить нас. Если бы он помешал, то не знаю, что я сделал бы с ним.

Джондалар встал, помог ей подняться и обнял се.

— Эйла, это было… было… у меня просто нет слов… Она увидела такую любовь в его глазах, такое обожание, что чуть не заплакала.

— Джондалар, я тоже хотела бы найти слова, но даже с помощью жестов Клана я не могу показать тебе, что я чувствую. Не знаю, существуют ли они вообще.

— Ты только что показала мне, и это означало больше, чем слова. — Он прижал ее к себе, чувствуя, что засвербило в горле. — Моя женщина, моя Эйла. Если я когда-либо потеряю тебя…

Эйла ощутила страх от его слов, но лишь прижалась к нему теснее.

— Джондалар, почему ты всегда знаешь, что мне нужно? Они сидели возле костра и пили чай, глядя, как взлетают в воздух искры от сухих сосновых веток.

Джондалар чувствовал себя как никогда отдохнувшим. Вечером они наловили рыбы — Эйла показала, как можно вытаскивать ее из воды голыми руками, — затем, поскольку Эйла нашла мыльный корень, они помылись. Ужин состоял из рыбы с яйцами и овощами, похожего на пудинг бисквита из пыльцы тростника и ягод.

Улыбнувшись, Джондалар сказал:

— Просто обращаю внимание на то, что ты говоришь.

— Но вначале ты знал лучше меня, чего я хотела в действительности, знал, что я хочу дать тебе Наслаждение, и знал, когда я готова для тебя, хотя я ничего не говорила.

— Говорила. Не только словами. Ты учила меня языку Клана, где важны знаки и эмоции, а не слова. Я пытаюсь понять и другие твои знаки.

— Но я не учила тебя таким знакам. Я даже не знаю их. К тому же ты уже знал, как дать мне Наслаждение, прежде чем я вообще начала учить тебя языку Клана.

Она нахмурилась, пытаясь понять, что вызвало у него широкую улыбку.

— Да, это так. Но у людей существует язык, который выражает больше, чем они осознают.

— Да, я заметила это. — Эйла подумала, как много можно понять, обращая внимание на знаки, которые люди подавали неосознанно.

— Иногда ты заставляешь делать то, что ты хочешь, потому что обращаешь внимание.

Она посмотрела на его лицо, оно лучилось удовольствием от ее вопросов, но его взгляд был задумчивым. Он смотрел вдаль, как будто искал что-то там, и она знала, что он думал о чем-то еще.

— Особенно когда кто-то хочет научиться тому, чему его учат. Золена была хорошей учительницей.

Он покраснел, удивленно посмотрел на нее и, расстроенный, отвернулся.

— От тебя я тоже многому научилась.

Казалось, он не мог взглянуть ей прямо в глаза. Когда же сумел сделать это, то лоб его хмуро наморщился.

— Эйла, как ты узнала, о чем я думаю? Наверное, ты обладаешь особым Даром. Вот почему Мамут взял тебя, — иногда мне кажется, что ты понимаешь мои мысли. Ты что, вынимаешь их из моей головы?

Она ощутила его тревогу, почти боязнь. Она сама испытывала такой же страх при встрече с некоторыми шаманами на Летнем Сходе. Те считали, что она обладает сверхъестественными способностями, потому что умеет как-то управлять животными, но ведь она просто находила их маленькими и сама выращивала.

Со времен Клана, естественно, кое-что изменилось. Тогда она пила специальный настой из корней, который готовила для мог-уров, бывала в пещере в поисках мог-уров. Однажды так случилось, что она увидела их, сидящих кругом в нише в глубине пещеры, и ощутила себя в черной пустоте, ей казалось, что она навеки потерялась и никогда не найдет дорогу обратно. Но затем Креб стал говорить с ней изнутри. С этих пор временами ей казалось, что она знает такие вещи, которые не может объяснить. Например, когда Мамут взял ее с собой в Поиск и она почувствовала, как поднялась и последовала за ним через степи. Но, взглянув на Джондалара и увидев, как он смотрит на нее, она ощутила страх — страх, что может потерять его.

При свете костра она внимательно поглядела на него и опустила глаза. Между ними не может быть никакой неправды, никакой лжи. Не то чтобы она могла солгать ему словами, даже понимаемое без слов должно было быть общим для них. Даже под угрозой потерять его она должна говорить ему правду и всегда пытаться выяснить, что его беспокоит. Ища подходящие слова, она прямо посмотрела на него.

— Я не знаю, о чем ты думаешь, Джондалар, но я могу угадать твои мысли. Разве ты только что не говорил о бессловесном языке среди говорящих? Выражением лица или движениями тела, рук и глаз ты тоже подаешь сигналы, и я внимательно слежу и во многих случаях знаю, что они выражают. Может быть, потому, что люблю тебя сильно и хочу знать тебя. Я все время смотрю на тебя. Вот чему учили женщин Клана.

На лице Джондалара проступило облегчение и любопытство, как только она продолжила:

— Я не воспитывалась среди подобных мне и привыкла видеть смысл в знаках, которые делают люди. Это помогало мне познавать встречаемых мной людей, хотя это и конфузило их сначала, поскольку люди, использующие слова в языке, часто говорят одно, а подразумевают другое. Когда я поняла это, я стала понимать больше, чем говорили. Вот почему Крози не могла выиграть у меня в бабки. Я всегда знала, в какой руке она держит помеченную бабку.

— Мне тоже было интересно, как это получается. Она хороший игрок.

— Да.

— Но как ты могла узнать, что я думаю о Золене? Сейчас она просто Зеландонии. Обычно я так и называю ее, а не вспоминаю, как ее звали в юности.

— Я наблюдала за тобой, и твои глаза говорили о любви ко мне, о том, что ты счастлив со мной, и я чувствовала себя великолепно. Но затем ты заговорил о том, что надо учиться некоторым вещам, и в какое-то мгновение ты не видел меня. Смотрел куда-то вдаль. Ты рассказывал о Золене, о женщине, которая учила тебя… Мы только что говорили об этом, поэтому я знала, о ком ты подумал.

— Это замечательно. — Он облегченно улыбнулся. — Всегда напоминай мне, чтобы я не держал от тебя секретов. Может быть, ты не угадываешь мысли других, но, несомненно, будешь.

— Ты должен знать еще кое-что.

— Что?

— Иногда я думаю, что у меня есть… особый Дар. Что-то случилось со мной, когда я побывала на Сходбище Клана, когда Дарк был еще ребенком. Я сделала что-то, что не полагалось. Без всякого умысла я отхлебнула настой, который готовила для мог-уров, и затем побывала в их пещере. Я не искала их. Я даже не знаю, как оказалась там. Они… — Ей стало холодно, не хотелось договаривать. — Что-то случилось со мной. Я затерялась во тьме. Не в пещерной, а в той, что внутри меня. Я думала, что умираю, но Креб помог мне. Он вложил мысли в мою голову…

— Что сделал?

— Я не знаю, как объяснить это. Он вложил мысли в мою голову, и с тех пор… похоже, он что-то изменил во мне. Иногда я думаю, что у меня есть что-то вроде Дара. Случается то, что я не могу ни понять, ни объяснить. Мамут знал об этом, я думаю.

Некоторое время Джондалар молчал, затем произнес:

— Тогда он был прав, что принял тебя в Дом Мамонта. Именно за это, а не за искусство лечить.

Она кивнула:

— Может быть.

— Но ты не знаешь, о чем я думал сейчас?

— Нет. Дар совсем не это. Это более похоже на то, когда ты с Мамутом, который в Поиске. Похоже также на то, когда ты исследуешь неизвестные места.

— Миры духов?

— Не знаю.

Джондалар посмотрел поверх ее головы. Затем мрачно улыбнулся:

— Думаю, что Великая Мать шутит надо мной. Первая женщина, которую я любил, была призвана Служить Ей. Вряд ли я любил кого-то после этого. И вот сейчас, когда я нашел любимую, то, оказывается, она удостоена Служить Ей. А если я потеряю тебя?

— Почему ты должен потерять меня? Я не знаю, достойна ли я Служить Ей. Я не хочу служить никому. Лишь хочу быть с тобой, делить с тобой кров и иметь твоих детей! — шумно запротестовала Эйла.

— Иметь моих детей? — Джондалар удивился выбору слова. — Как ты можешь иметь моих детей? У меня не может быть детей, мужчины не рожают. Великая Мать дает детей женщинам. Она может использовать дух мужчины, чтобы создавать детей, но они не его. Они дети его дома, его очага, его семьи.

Эйла говорила ему об этом и прежде. О том, что мужчина зачинает жизнь в чреве женщины, но он понял только, что она — истинная дочь Дома Мамонта. Что она может посещать миры духов и удостоена служить Дони. Возможно, она и знала кое-что.

— Ты можешь называть моих детей детьми твоего дома, твоей семьи. Я хочу, чтобы мои дети были детьми твоей семьи. Я просто хочу быть с тобой. Всегда.

— Я тоже хочу этого. Я хотел тебя и твоих детей даже раньше, чем я тебя встретил. Я просто не знал, что найду тебя. Я лишь надеюсь, что Мать не позволит тебе иметь детей до возвращения домой.

— Я знаю и готова подождать.

Эйла подняла чашки и сполоснула их. Затем закончила приготовления к раннему отъезду, в то время как Джондалар собрал все, кроме спальных мехов. Испытывая приятную усталость, они прижались друг к другу. Зеландонии смотрел на спокойно дышащую женщину рядом, но сон не шел к нему.

«Мои дети, — думал он. — Эйла сказала, что ее дети будут моими. Неужели мы зачинаем жизнь, когда делим Наслаждение? Если любая новая жизнь начинается с этого, особенно когда испытываешь Наслаждение сильнее, чем когда-либо… А почему сильнее? Я делал такие вещи и раньше, но с Эйлой — все по-другому… Я никогда не устаю от нее. Она лишь усиливает мою жажду. Одна мысль о ней заставляет захотеть ее… И она считает, что я знаю, как доставить ей Наслаждение. А что, если она забеременеет? Но до сих пор с ней этого не случилось. Может быть, она не может? Некоторые женщины не могут иметь детей. Но у нее был сын. Может быть, виноват я?

Я жил с Серенио долго. Она не беременела, пока я был там, хотя прежде у нее был ребенок. Я мог бы остаться в племени с Шарамудои, если бы у нее были дети. Только перед самым отъездом она сказала, что, возможно, беременна. Почему я не остался? Она сказала, что не хочет быть моей подругой, хотя и любила меня, но я не любил ее так же. Она сказала, что я люблю брата больше любой женщины. Но я заботился о ней, хотя я любил ее не так, как Эйлу… Если бы я по-настоящему захотел, она стала бы моей подругой. Я знал это. Возможно, я использовал это как предлог для отъезда? И почему я уехал? Потому, что не стало Тонолана и я волновался о нем? Это единственная причина?

Если Серенио была беременной, когда я уходил, если у нее был другой ребенок, то понесла ли она от сути мужчины?

Был ли он… моим ребенком? Так сказала бы Эйла. Нет, это невозможно. Мужчины не могут иметь детей…

Когда мы доберемся домой, я узнаю, может ли она иметь детей. И что почувствовала бы Эйла, узнав, что у Серенио есть ребенок, который, возможно, и моя частица? Интересно, что подумает Серенио, когда увидит Эйлу? И что Эйла подумает о ней?»

Эйла с удовольствием встала и готовилась к отъезду, хотя было не менее жарко, чем вчера. Высекая искры из кремня, она подумала, что у нее нет никакого желания возиться с костром. Приготовленной вчера пищи и воды вполне хватало на завтрак. При мысли о Наслаждении, которое они вчера разделили с Джондаларом, она захотела забыть всю эту медицину, эти колдовские травы Изы. Если бы она не пила специальный настой, то можно было бы проверить, способна ли она забеременеть. Но Джондалар так опасался ее беременности во время Путешествия, что ей приходилось пить снадобье.

Она не понимала, как оно действует. Она лишь знала, что если пить по два глотка крепкого отвара «золотой нити» и маленькую чашку отвара корней шалфея ежедневно до самых месячных, то она не забеременеет.

С ребенком во время пути не было бы больших хлопот, но она боялась быть одной во время родов. Неизвестно, выжила ли бы она после родов Дарка, если бы не Иза.

Шлепнув комара на руке, Эйла проверила запас трав, пока согревалась вода. Трав ей должно было хватить еще на некоторое время. И это было хорошо, поскольку здесь она не видела подобных трав: они встречались в более высоких и сухих местах. Проверяя мешочки в своей сумке из меха выдры, она решила, что в случае необходимости трав вполне хватит, но ей хотелось заменить травы, заготовленные год назад, на более свежие. К счастью, надобность в них возникала нечасто.

Вскоре после отъезда они наткнулись на довольно широкий стремительный поток. Сняв груз с Удальца и положив его в лодку, Джондалар подошел к воде. Река под острым углом впадала в реку Великой Матери.

— Эйла, ты заметила, как этот приток присоединяется к основной реке? Не растекаясь, он несет свою воду прямо в главное русло. Вот причина быстрого течения, в которое мы попали вчера.

— Ты прав. — Она улыбнулась и добавила: — Тебе нравится докапываться до причин, не так ли?

— Вода не может течь быстро ни с того ни с сего. Я думал, что для этого есть причина.

— И ты нашел ее.

Эйла была рада тому, что у Джондалара особенно хорошее настроение. Они спокойно перебрались через реку. Волк все время был с ними, что тоже радовало ее. Даже лошади были спокойны. Она чувствовала себя посвежевшей и отдохнувшей. Все особенности флоры и фауны дельты великой реки и прилегающей к ней территории, по которой они ехали, им были известны, однако нынче она заметила некоторые перемены.

Птицы по-прежнему доминировали в окружающем мире. Было множество цапель и птиц других видов. В небе кружились большие стаи пеликанов и лебедей, там же летали белохвостые орлы, коршуны, канюки и чеглоки. Сонмы малых птиц — скачущих, летающих, поющих — сверкали разными цветами. То были соловьи и другие певчие птицы — славки, мухоловки, иволги.

Здесь водились выпи, но их легче было услышать, чем увидеть. Их характерное похрюкивание доносилось весь день, но при приближении к ним выпи вытягивались, поднимая клюв вверх, и терялись среди тростника. Здесь попадались самые разнообразные животные: косули и кабаны, зайцы, гигантские хомяки, гигантские олени, антилопа-сайга, зубры, дикие кошки, леопарды, лисы, барсуки и какие-то необычные хорьки с белым, желтым и коричнево-мраморным мехом. Встречались выдры, норки и их любимая добыча — ондатры.

В воздухе кружились насекомые. Комары, которые по утрам клубились над водой, держась подальше от земли, вечером внедрялись в тяжелые, мокрые от пота шкуры лошадей, зудели вокруг их глаз, забивались в ноздри. Бедные животные просто были вне себя от мучений. Комары запутывались в волосах людей, и Эйла и Джондалар беспрерывно терли глаза, чтобы избавиться от этих кровопийц. Тучи комаров гудели возле реки.

Джондалар, раздумывая, где им лучше остановиться, заметил покрытый травой холм и решил взобраться туда, чтобы оглядеть окрестности. Сверху они увидели заводь, на широком берегу которой росли несколько деревьев и кустарник. Волк побежал вниз, за ним без понукания последовали и лошади. Затем люди сняли с лошадей поклажу, отвязали волокушу. После чего все — люди и животные — плюхнулись в воду. Даже Волк, не любивший переправ, стал плавать по кругу.

— Он что, полюбил воду? — спросила Эйла.

— Надеюсь. Впереди много рек.

На следующий день они выехали рано. Вечером прошлого дня им пришлось пожалеть, что не остановились в другом месте. Туча комаров нанесла первый удар, и тела людей покрылись красными зудящими пятнами. Для защиты от них Эйле и Джондалару пришлось надеть плотную одежду, хотя в ней было жарко, особенно после того, как они привыкли ходить полуголыми. Затем неожиданно появились мухи, рядом крутились слепни, маленькие кусачие мушки. Хотя было еще не поздно, люди залезли в спальные меха и плотно укутались, чтобы спастись от этих паразитов.

Они остановились, когда Эйла обнаружила растения, чтобы залечить укусы и приготовить отпугивающее средство от комаров. В сыром темном месте возле воды ей попалось растение с коричневыми цветами странной формы, которое снимало боль после укусов. Затем она увидела широкие листья подорожника, который хорошо заживлял укусы и ожоги. На более сухом месте она собрала горькую полынь, вернее, ее соцветия.

Ее очень обрадовали светло-желтые ноготки, прекрасное лечебное средство, а запах настоя этих цветов мог отпугивать комаров. На солнечной опушке леса она увидела майоран, растение с аналогичным действием, отвар его, выпитый натощак, придавал поту отпугивающие насекомых свойства. Этого запаха боялись комары, мошкара и большинство мух. Она даже попыталась напоить отваром майорана лошадей и Волка.

Джондалар наблюдал за ее действиями, задавал вопросы и с интересом слушал ответы. Когда боль и зуд от укусов стихли и он почувствовал себя лучше, Джондалар вдруг осознал, какая удача, что его спутница знает средства против гнуса.

Затем они вновь отправились в путь. Местность очень изменилась. Стало меньше болот и больше воды. Северный рукав собрал сеть своих притоков воедино, и все превратилось в одну широкую реку. А далее к ней присоединилось еще три.

Впервые Эйле открылось все величие огромной реки. Джондалар, хоть и бывавший на реке прежде, тоже впервые видел ее такой. Ошеломленные, они смотрели на открывшуюся перед ними панораму. Огромное пространство воды напоминало скорее море, чем реку.

Эйла заметила ветвь, которую несло течением, но что-то в ней привлекло ее внимание. И когда та приблизилась, Эйла от удивления затаила дыхание. Это была не ветвь, а целое дерево, самое большое, какое она когда-либо видела.

— Это Великая река, — сказал Джондалар.

Он бывал здесь раньше и знал, какое расстояние преодолевает река, по какой местности течет, представлял, какой их ждет путь впереди. Не вникая до конца во все детали, Эйла поняла, что, собрав все силы в одном месте, мощная глубокая река достигла здесь наивысшей точки: она была истинно Великой.

Они продолжали двигаться вверх по течению, оставив устье реки с мириадами насекомых, позади остались и открытые степи. Травяные просторы и болота уступили место холмам, покрытым лесом и зелеными лугами. В тени деревьев стало прохладнее. Это была такая приятная перемена, что когда они увидели большое озеро, окруженное лесом и прекрасными зелеными лугами, то решили устроить здесь стоянку, хотя был еще полдень. Вдоль ручья они доехали до песчаного берега. Тут Волк стал глухо рычать и насторожился. Люди осмотрелись, ища причину его волнения.

— Ничего опасного не вижу, — сказала Эйла. — Но есть что-то, что не нравится Волку.

Джондалар еще раз посмотрел на ласковое озеро.

— Пожалуй, рано устраивать стоянку. Давай поедем дальше. — Джондалар развернул коня и направился к реке.

Они ехали по лесистой приятной местности. Джондалар радовался, что они не остановились у того озера. Им попалось на пути несколько озер. Джондалару казалось, что эти места знакомы ему по Путешествию с Тоноланом, пока он не вспомнил, что они спускались по реке на лодке, взятой у Рамудои, изредка останавливаясь на берегу. И было ощущение, что в таком прекрасном месте должны жить люди. Он пытался вспомнить, не говорили ли Рамудои о других речных народах. Но Эйле он ничего не сказал. Если люди не хотели знакомиться, они прятались. Интересно, почему Волк так себя вел, что это было: запах человеческого страха, враждебности?

На закате они остановились возле небольшого озера, в которое стекало несколько ручьев. Озеро было связано с рекой небольшой протокой, и потому в нем водились форель и лосось.

У реки они привыкли есть рыбу, и Эйла начала вязать сеть наподобие той, какой пользовались в Клане для ловли морской рыбы.

Был сплетен уже порядочный кусок, и Эйла решила испробовать сеть в озере. Джондалар держал один конец, а Эйла — другой. Они вошли в воду, а затем потащили сеть обратно. Там оказалась пара форелей. Убедившись в полезности нового приспособления, Джондалар стал думать, можно ли приспособить к сети ручку, так чтобы один человек мог ловить ею, не заходя в воду.

Утром они направились в сторону гор, видневшихся за лесом, в котором росли самые разные деревья, встречались мелкие озера, лужайки, топи и болота.

Вечнозеленые растения предпочитали северные склоны холмов и песчаные почвы; там, где влаги было достаточно, они достигали большой высоты. На южных склонах росли широколиственные деревья, тоже достигающие значительной высоты. Гигантские дубы с абсолютно прямыми, без сучьев, стволами вырастали до ста сорока футов.

Впереди путники увидели серебристые листья тополей, растущих рядом с дубовой рощей. Прибыв туда, они обнаружили массу лесных воробьев. Эйла даже нашла гнезда с яйцами и птенцами. Были там и сороки, и канюки, и множество малиновок. Затем они заметили вязы и ивы, стволы которых были перевиты лианами. Соседство вязов, берез, лип на склоне холма благоприятствовало бурному росту съедобных растений. Они остановились и стали срывать малину, еще недозрелый фундук, крапиву, а затем подобрали несколько наполненных орехами кедровых шишек.

Неподалеку росли грабы вперемежку с буками. Поваленный гигантский граб был покрыт желто-оранжевым ковром из грибов. Эйла начала собирать их. Мужчина присоединился было к ней, но тут же обнаружил дерево с пчелиным роем. Взобравшись на дерево, с помощью дымящегося факела и топора он сумел изъять несколько медовых сотов. Повсюду им попадались вкусные редкости.

Южные районы долгое время служили естественным заповедником для деревьев, растений и животных, спасавшихся здесь от сухих холодных ветров, дувших на остальной части континента. Некоторые виды сосен были настолько древними, что видели, как образовывались горы. С изменением климата реликтовые виды распространились на более обширные регионы.

Они держались западного направления, двигаясь вдоль реки к горам. Их очертания стали более отчетливыми, но, поскольку продвижение к ним было постепенным, они едва замечали, что приближаются к горам. Подойдя к широкому притоку, люди поняли, что и на этом участке коренным образом меняется характер реки. С помощью лодки они преодолели приток и сразу же увидели другой, с очень быстрым течением.

Лодка еще раз доказала свою полезность. Правда, им пришлось отклониться от курса и подняться вверх по течению, чтобы найти подходящее место для переправы. Затем, следуя по левому берегу Великой реки, они вместе с ней круто повернули в обратную сторону. Река оставалась слева, но горный хребет виднелся теперь на юге, а перед путниками простирались сухие степи.

Наблюдая за рекой, Эйла отметила, что, несмотря на то что Великая Мать оставалась такой же широкой, она явно стала менее полноводной.

Глубоко под лёссовыми слоями, состоявшими в основном из скальной пыли, образовавшейся от давления ледников на горы, под глиной, песком и гравием находился древний массив. Благодаря сдвигам земной коры стали образовываться новые горы — это их вершины впереди сверкали снегом на солнце.

Хотя сам массив залегал глубоко, но остатки этого горного хребта, выходившие на поверхность, заставили повернуть реку Великой Матери на север и там искать выход в море.

Реликтовый лес остался позади. Направляясь на юг, Эйла и Джондалар опять оказались на плоской равнине. Местность напоминала открытые степи возле дельты, но здесь было жарче и суше. Кругом были песчаные дюны, покрытые грубой травой.

Они ехали вдоль реки, когда Джондалар вдруг остановил Удальца. Эйла тоже остановилась. Он улыбнулся, видя ее озадаченное лицо, и прижал палец к губам, указав в сторону заводи. Сквозь прозрачную воду виднелись колышущиеся водоросли. Вначале она не увидела ничего необычного. Но затем из зеленоватых глубин выплыл огромный золотистый карп. На следующий день в другой заводи им удалось увидеть осетров. Рыбы достигали тридцати футов в длину. Джондалару вспомнился случай с необыкновенно огромной рыбой. Он хотел было рассказать об этом Эйле, но передумал.

Тростниковые заросли, заводи и озера изобиловали птицами и другой живностью. Особенно много в этих водах было пиявок, что представляло определенную опасность при купании. Эйле было любопытно, каким образом эти твари высасывают кровь из животных, а те этого даже не чувствуют. Но здесь имелись более опасные создания. Насекомых здесь было больше, чем где-либо, иногда приходилось загонять Волка и лошадей в воду, чтобы спастись от них.

Приближаясь к южной оконечности горного хребта, они повернулись спиной к западу, но зато теперь, оглянувшись назад, они могли видеть весь западный горный хребет. На вершинах гор сверкал лед, склоны их были покрыты снегом, что постоянно напоминало о том, что короткое жаркое лето было лишь интерлюдией на земле, где правил лед.

Сейчас кругом простирались степи — безликая равнина, где не было лесистых холмов и даже оврагов. Один день был похож на другой. Однажды река сузилась, и они увидели на другом берегу луга, поросшие зеленой травой, и леса.

Но Великая река к концу дня обрела прежнюю ширь. Они все еще двигались на юг. В отличие от северных скалистых гор южная гряда имела более плавные очертания, хотя и она летом была увенчана снегом и льдом. Горы влияли на направление русла реки, и потому Джондалар и Эйла вскоре опять уже двигались на запад, навстречу солнцу, заходящему в красноватой дымке.

Эйла проснулась до рассвета. Она любила утро, когда было еще прохладно. Сделав специальный отвар для себя, а также приготовив чай из эстрагона и шалфея, она стала наблюдать, как утреннее солнце будит горы на севере. Вначале оно тронуло два ледяных пика, отблески от которых осветили восток. Затем внезапно засиял весь горизонт, сверкание горы оповестило о восходе солнца.

В пути они ожидали встретить притоки реки, но основное русло реки оставалось единственным. Между водой и гранитным выступом на известняковой платформе лежал мощный слой лёсса, изъеденного жесткими южными ветрами летом, зимними морозами, штормовыми ветрами, налетавшими с моря на западе. Редкие дожди, смена экстремальных температур прорезали в известняке глубокие трещины. Местность была покрыта скудной растительностью. Деревья здесь не росли, только кустарник, выносящий жуткие морозы и жару.

Эйла увидела незнакомое растение. На вид оно было голым и сухим, но когда она сломала его, чтобы потом использовать для костра, то обнаружила, что растение было живым. Изредка попадались маленькие желтые цветы.

Скудность растительности влекла за собой бедность животного мира. Только большие стада антилоп-сайга были здесь исключением. По крайней мере таких стад в степях не водилось.

Эйла остановилась и стала рассматривать стадо каких-то неуклюжих животных. Джондалар же подъехал к реке, чтобы взглянуть на поваленные стволы деревьев на берегу. С этой стороны деревья не росли. Вернувшись, он сказал Эйле:

— Возможно, эти бревна могли оставить люди из Речного племени. Кто-то хотел сделать лодку. Но их могло выбросить и течение.

Эйла кивнула и указала вдаль:

— Посмотри на этих антилоп.

Джондалар вначале ничего не увидел, потому что животные имели пыльно-серую окраску. Затем он приметил очертания рогов, с концами, направленными слегка вперед.

— Они напоминают мне об Изе. Дух Сайги был ее тотемом. При виде этих антилоп Эйла всегда улыбалась.

Волк приготовился было к охоте, но антилопы бегали так быстро, что он редко мог приблизиться к ним. Обычно стада антилоп насчитывали по десять — двенадцать особей, в основном самок. Но здесь стада состояли из пятидесяти и более антилоп.

Видели они каменных козлов и муфлонов, предпочитающих крутые откосы. Здесь бродили и огромные стада зубров. Встречались лани, олени, бизоны и множество онагров. Уинни и Удальца особенно привлекали онагры, так похожие на лошадей. Даже помет их пах одинаково.

Обычными здесь были суслики, хомяки, зайцы, сурки и дикобразы, которых Эйла видела впервые.

Река часто меняла направление. В отличие от левого берега противоположный становился все изрезаннее. Ручьи и реки проложили здесь глубокие овраги и ущелья, которые поросли лесом. Иногда река растекалась по нескольким рукавам, но это не походило на дельту. Как ни странно, Эйла скучала по пению лягушек, которых сменили ящерицы и гадюки, однако совсем не скучала по комарам.

— Эйла, взгляни! — Он показал на простейшую конструкцию из бревен и досок у самой воды. — Это пристань. Сделана Речным народом.

Хотя она не знала, что такое пристань, но это явно было сделано людьми. Волнение охватило женщину.

— Это значит, что люди рядом?

— Возможно, сейчас их нет, поскольку нет лодок, но они где-то недалеко. Это место они посещают часто. Они не стали бы строить пристань, если бы редко бывали здесь или жили далеко.

Внимательно изучив постройку, Джондалар взглянул вначале вверх по течению реки, затем на противоположный берег.

— Не уверен, но думаю, что эти люди живут на том берегу и сюда приплывают на охоту, для сбора трав или еще почему-то.

Они внимательно стали рассматривать противоположный берег. До этого они оглядывали его мельком, не вдаваясь в детали. Эйла подумала, что они, наверное, пропустили много мест, где жили люди.

Немного погодя Джондалар заметил какое-то движение на воде. Он остановился, чтобы проверить себя.

— Эйла, взгляни туда. Это, должно быть, лодка племени Рамудои.

Подъехав ближе к реке, Эйла увидела лодку, не похожую на виденные прежде. Мамутои делали лишь круглые лодки. Эта же была выдолблена из дерева и имела острый нос. Затем Эйла увидела людей на том берегу.

— Хола! — Джондалар приветственно замахал рукой. Он прокричал еще несколько слов на незнакомом Эйле языке, по звучанию напоминавшем язык Мамутои.

Люди в лодке не ответили. Джондалар засомневался, слышали ли его, хотя они явно увидели их. Он снова закричал, но те не ответили, а стали быстро грести к другому берегу.

Эйла заметила, как на том берегу какой-то человек подбежал к толпе и стал показывать в их сторону. Потом все быстро убежали прочь. Лишь двое остались и подождали лодку.

— Опять лошади? — спросила Эйла.

— В любом случае здесь не стоило бы переправляться. Шарамудои живут на этом берегу.

— Но они могли подъехать сюда на своей лодке. В конце концов, они могли бы ответить на приветствие.

— Подумай, как мы странно выглядим, сидя на этих лошадях. Мы должны казаться им духами с четырьмя ногами и двумя головами. Не надо ругать людей за то, что они боятся неведомого.

На том берегу они разглядели обширную долину с текущей посредине рекой, впадающей в Великую. Возле слияния рек они различили несколько деревянных жилищ. Явно это было селение. Рядом с домами стояли люди и изумленно смотрели на них.

— Джондалар, давай сойдем с лошадей.

— Зачем?

— По крайней мере те люди увидят, что мы тоже люди, а лошади — просто лошади. — Эйла спешилась и пошла впереди Уинни.

Джондалар тоже спрыгнул с лошади и последовал за Эйлой. Не успела она сделать несколько шагов, как появился Волк, который поздоровался с ней обычным способом, то есть положил лапы на плечи, лизнул в лицо и ласково покусал руку. Но тут, по-видимому, запах, донесшийся через реку, привлек его внимание к людям на том берегу. Он подошел к воде, задрал морду, издал несколько воплей и перешел на душераздирающий вой.

— Почему он делает это? — спросил Джондалар.

— Не знаю. Он тоже давно не видел других людей. Возможно, он обрадовался и вот так решил их поприветствовать.

Хотя на некоторое время крутой поворот реки изменил направление движения путешественников, сейчас они двигались на запад с небольшим уклоном к югу. На их пути это было самое крайнее отклонение к югу. И это было самое жаркое время года.

В середине лета, когда солнце беспощадно обжигало голую равнину, жара на юге континента даже при наличии ледника, покрывающего четверть земли, была угнетающей. К тому же постоянно дул горячий ветер. Мужчина и женщина впали в какое-то полузабытье, что делало движение если не легким, то по крайней мере возможным.

Они просыпались с первыми лучами солнца и, попив чаю и наспех поев, пускались в путь как можно раньше. Поднимаясь выше, солнце так жгло степь, что от земли тянулась жаркая хмарь. Пот блестел на смуглых телах людей, пронизывал шерсть животных. Волк целый день бегал с высунутым языком. И у него пропало желание что-то исследовать, за кем-то охотиться. Уинни и Удалец брели, низко опустив головы.

Когда терпеть было уже невмочь, они подъезжали к воде. Даже Волк стал меньше бояться воды. Как только люди слезали с лошадей и отвязывали груз, Волк первым бежал к реке.

После купания Эйла и Джондалар искали что-нибудь съедобное. Пищи даже в этих жарких пыльных степях было достаточно. В реке им всегда удавалось поймать какую-нибудь рыбу. Иногда они ловили руками, иногда использовали сеть, которую тащили вдвоем. Джондалар соорудил небольшую рыболовную сеть с длинной ручкой, и хотя не был вполне удовлетворен этим приспособлением, но порой и оно могло пригодиться. Джондалар ловил рыбу и на наживку.

Наживка цеплялась на кость, заостренную с двух концов, к середине привязывалась жила. Иногда на наживку ему удавалось поймать довольно крупную рыбу. Как-то раз одна сорвалась. Тогда Джондалар сделал острогу. Вначале попробовал взять ветку с раздвоенным концом, и первые образцы вроде бы работали, но крупная рыба просто ломала их, поэтому он искал более крепкое дерево.

Виденные ранее рога оленя, хоть он и не обратил внимания на их форму, как-то остались в памяти, и вдруг он вспомнил, что кончики рогов чуть загибаются назад и очень остры. Он вернулся к тем рогам и взял их. Это был очень крепкий материал, и сломать его было трудно. К тому же они имели нужную форму. Он немного обточил их, и получилась великолепная острога.

Эйла ловила рыбу руками, как учила ее Иза. Джондалар забавлялся, глядя, как она ловит рыбу. И удивлялся. Для этого нужно было обладать умением, опытом и терпением. Эйла внимательно оглядывала корни, деревья, прибитые к берету, камни, скалы, нависавшие над берегом, а затем искала рыбу, которая любила таиться в таких местах. Рыбы всегда держали голову навстречу течению. Когда Эйла замечала форель или лосося, она входила в реку ниже, опускала руку в воду и шла против течения. Она двигалась очень медленно, чтобы не взбаламутить ил и не вспугнуть рыбу. Затем быстро выбрасывала руку вперед, хватала рыбу и швыряла ее на берег. Джондалар подбегал и хватал добычу, чтобы та не ускользнула обратно в воду.

Эйла обнаружила и мидий, похожих на тех, что водились рядом с пещерой Брана. Собирала растения вроде мари, мать-и-мачехи, обладающих высоким содержанием соли, и, конечно, различные корни, семена, листья. В траве и кустах водились куропатки с их многочисленным потомством. Жирные птицы были хорошей пищей, притом изловить их было легко.

Отдыхая в самое жаркое время дня, они готовили пищу. Чтобы спастись от изнуряющей жары, ставили палатку. Когда холодало, они продолжали путь. Их ужин был очень легким. Хотя Волк сам добывал по ночам пищу, но они давали ему и вареное мясо. Он стал привыкать к нему и даже полюбил зерно и овощи. По ночам они предпочитали палатке спальные меха. Редкие весенние грозы и дожди служили неожиданным и освежающим душем, хотя временами после этого жара становилась еще более гнетущей, к тому же Эйла не любила гром. Он слишком напоминал ей о землетрясении. Кроме жары, их донимали насекомые. Особенно комары. Если люди еще как-то спасались, то животные просто впадали в отчаяние. Комары забивались в рот, в ноздри, в шерсть. Летом степные лошади обычно мигрировали на север. Густая шерсть была хорошей защитой от холода. Эйла делала все, что могла, чтобы помочь животным, но даже ежедневные купания и различные притирания не спасали от мелкого гнуса. Раны, где насекомые отложили личинки, не закрывались и гноились. Как-то, обмывая рану у Волка, Эйла воскликнула:

— Меня тошнит от этой жары и от этого ужасного гнуса! Будет ли когда-нибудь прохладно?

— Не успеет закончиться это Путешествие, как ты будешь мечтать о жаре.

Несмотря на все извивы реки, путники продвигались на запад, хотя горы на юге становились все выше. Джондалар не мог объяснить почему, но местность казалась ему знакомой. Следуя вдоль реки, они могли уклониться на северо-запад, но затем русло опять поворачивало на юг. Впервые Джондалар решил отойти от Великой реки и последовать вдоль притока в предгорье. Там местность становилась все выше, круче, на горах виднелся снег, они разделялись узким ущельем. Когда-то за хребтом было море, окруженное горами, но вода проточила известняк. Ущелье, промытое водой, становилось все глубже, пока море не вытекло, оставив плоское дно, которое потом превратилось в море травы. Ущелье вело к реке Великой Матери и являло собой длинный с гранитными склонами проход на южные равнины и в Беранское море. Джондалар знал, что в ущелье с отвесными стенами идти вдоль реки не было никакой возможности. Оставалось двигаться в обход.

Путники направились вдоль небольшой речки, оставив в стороне мощный водный поток. Хотя характер местности не изменился, Эйлу не покидало ощущение какой-то утраты. Долгое время широкое пространство реки Великой Матери было их постоянным спутником.

Уход от Великой реки подействовал и на Джондалара, породив чувство бесприютности. Пока они двигались близ русла реки и один день монотонно сменялся другим, он был полон благодушия и покоя, поскольку притупилась его тревога за Эйлу и за дальнейший путь к дому. Едва они отдалились от Матери рек, к нему вернулись и беспокойные мысли. Он начал волноваться по поводу запасов пищи, поскольку не был уверен, что они смогут легко поймать рыбу в маленькой речке, он не знал, удастся ли обеспечить себя пищей в лесах, тем более что Джондалар мало был знаком с лесными обитателями. Если в степях животные собирались в стада, то в лесу они вели более уединенный образ жизни. Живя в племени Шамудои, Джондалар всегда охотился вместе с теми, кто хорошо знал окрестности. Шамудои добывали как горных серн, так и медведей, бизонов, кабанов и прочую лесную живность. Рамудои же предпочитали реку и речную рыбу, особенно гигантских осетров.

Завидев стадо благородных оленей, Джондалар решил, что неплохо бы запастись достаточным количеством пищи, чтобы хватило до встречи с людьми Шамудои. Эйла сразу же согласилась с ним. Ей нравилась охота, а в последнее время они охотились мало, разве что на куропаток. Они нашли место для стоянки на берегу речки и, оставив вещи, вышли на охоту.

В стаде были самцы с рогами, покрытыми бархатистой кожицей, она затвердевала только к осени, когда рога вырастали. Мужчина и женщина оценили обстановку. Взбудораженный Волк то и дело пытался броситься на оленей, Эйле пришлось попридержать его, чтобы он не вспугнул стадо, Джондалара восхитило, что Эйла простой командой заставила Волка сидеть. С лошади было гораздо удобнее наблюдать за оленями, к тому же появление всадников не встревожило их, поскольку они зачастую паслись рядом с лошадьми. Даже присутствие волка не насторожило их.

Вглядываясь в стадо, Джондалар обратил внимание на прекрасного самца, наверняка осенью выбор самок падет именно на него. Казалось, тот тоже смотрел на человека, как бы оценивая его. Возможно, если бы рядом были охотники и нужно было бы добыть пищу для стойбища, он стал бы охотиться на этого красавца, но сейчас Джондалар просто не мог убить этого оленя ради куска мяса. Он выбрал другого.

— Эйла, взгляни на того, что возле высокого куста! Рядом со стадом! Неплохая цель. Давай попытаемся?

Обговорив тактику, они разошлись. Эйла подала команду Волку, и тот понесся прямо к оленю. Эйла поскакала за ним. Держа на изготовку копье, Джондалар подбирался с другой стороны. Олень, так же как и все стадо, уловил опасность. Он стремительно сорвался с места, побежав прямо на Джондалара. Завидев оленя так близко, Удалец попятился. Джондалар был уже готов бросить копье, но движение жеребца все испортило. Олень изменил направление, но, наткнувшись на огромного волка, отпрыгнул в сторону и оказался между людьми. Те метнули копья. Олень дернулся дважды и упал: два копья попали в цель почти одновременно, но с разных сторон.

Равнина опустела, стадо скрылось из виду. Охотники спрыгнули с лошадей возле самца. Джондалар поднял голову оленя за рога и взрезал ему горло.

— Когда придешь к Великой Земной Матери, поблагодари ее от нас, — обратился Джондалар к умирающему животному.

Эйла согласно кивнула. Она привыкла к этим словам, поскольку он произносил их над каждой жертвой, однако это была не просто фраза.

Равнину сменили довольно высокие холмы и горы, покрытые березовым, грабовым, буковым и дубовым лесом. Внизу эти лесистые сопки напоминали места возле дельты реки Великой Матери. Поднимаясь вверх, путники пробирались между пихт, елей, сосен, лиственниц и других огромных деревьев.

На безлесной верхушке холма, возвышавшегося над окружающим лесом, Джондалар остановился, чтобы переодеться. Эйла осмотрелась вокруг. Они были гораздо выше, чем она полагала. На западе, за лесом, виднелась река Великой Матери, которая, собрав воедино все свои притоки, входила в глубокое скалистое ущелье. Эйла поняла, почему Джондалар решил сделать крюк на пути.

— Этот проход я преодолел на лодке, — сказал он. — Он называется Воротами.

— Ворота? Это то, чем закрывается загон для животных?

— Не знаю, может быть, так и возникло это название. Хотя это место напоминает два забора, ведущих к воротам. Это длинное ущелье, возможно, мы еще увидим его.

Они направились на север, к горам, — здесь путь им преградила стена гигантских лиственных и хвойных деревьев. Вступив в этот лес, устланный опавшими листьями, они оказались как бы в другом мире. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к лесному полумраку. Мшаник плотным зеленым ковром покрывал землю, камни, стволы упавших деревьев и подножия еще живущих. Стоявшая тишина настораживала. Редкие звуки были необычайно громкими. Безотчетно Эйла и Джондалар заговорили шепотом.

Здесь была уйма разных грибов. Встречались и такие растения, как лаванда, малые орхидеи, и другие. Эйла обнаружила также маленькие бледно-восковые стебли.

— Это поможет нашим животным. Джондалар заметил печальную улыбку на ее лице.

— Этим растением Иза лечила мне глаза.

Попутно она подобрала несколько съедобных грибов; Эйла была весьма осторожна и разборчива в этом отношении: грибы могли быть вкусными и не очень, вредными или полезными для лечебных целей, попадались даже вызывающие галлюцинации, однако грибы могли быть и смертельно ядовитыми. И отличить одни от других было нелегко.

В лесу волокуша им сильно мешала, к тому же к ней была привязана лодка. Дело кончилось тем, что Джондалар сам стал тащить лодку. Затем они было всерьез решили бросить ее: незаменимая при переправе через реки, здесь она только замедляла продвижение вперед.

Наступившие сумерки застали их в лесу. Устроив стоянку, они, однако, чувствовали себя более беззащитными и открытыми миру, чем в степи. Там ночью они могли что-то видеть: облака, звезды, какие-то тени. В густом лесу тьма была абсолютной, а гулкая тишина просто пугала.

Лошади тоже были неспокойны и жались к костру. И Волк вопреки обыкновению держался рядом, обрадованная Эйла угостила его остатками ужина. Даже Джондалару было приятно, что Волк около них.

В лесу ночью было холоднее и более влажно. Укрывшись мехами, они разговорились.

— Не думаю, что нам стоит возиться с этой лодкой, — произнес Джондалар. — Лошади переправятся через малые реки и в целости перенесут груз…

— Когда я покинула Клан и отправилась на поиски других людей, то как-то, переправляясь через реку, привязала свои пожитки к бревну. Я плыла, толкая его впереди себя.

— Должно быть, тяжело и опасно, когда руки заняты.

— Было нелегко, но я переплыла ту широкую реку… — Подумав, она продолжала: — Мне кажется, что мы уже преодолели гораздо большее расстояние, чем я, когда искала Долину.

— Да, мы прошли много, но предстоит еще более долгий путь. Ты устала?

— Немного. Надо бы передохнуть. Затем я буду готова идти дальше. Пока ты со мной, мне безразлично, сколько еще надо пройти. Не могла себе представить, что мир такой большой. Интересно, он где-нибудь кончается?

— К западу от моего дома земля кончается Великими Водами. Никто не знает, что за ними. Правда, я встречал одного человека, который говорил, что далеко на востоке тоже есть Большие Воды, но мало кто верил ему. Многие люди никогда не покидают родные места. Лишь немногие отправляются в дальние путешествия. Никогда не думал, что буду одним из них. Уимез обошел Южное море и обнаружил, что за ним лежат большие пространства земли.

— Он нашел мать Ранека и привел ее. Трудно не верить Уимезу. Ты видел когда-нибудь такую смуглую кожу, как у Ранека? Нужно было далеко забраться, чтобы найти такую женщину… А на севере земля кончается льдом. Никто не может преодолеть его.

— Можно воспользоваться лодкой и обойти ледник по воде, — сказал Джондалар. — Но дальше земля покрыта льдом и снегом, там живут белые духи медведей и водятся рыбы больше мамонта. Говорят, что колдуны могут приманивать их заклинаниями. Но когда эти рыбы выползают на берег, то уже не могут вернуться в воду…

Вдруг раздался треск. От испуга люди вздрогнули и затаились, стараясь даже не дышать. Волк глухо зарычал, но Эйла, обхватив его за шею, не позволила ему двинуться с места. Еще раз затрещало где-то. Затем наступила тишина. Волк тоже затих. Джондалар сомневался, удастся ли вообще уснуть, поэтому он встал и подложил дров в костер.

— Ледник, который мы должны пересечь, находится на севере? — спросила Эйла, когда он вернулся.

— Да, на севере, но дальше есть еще один, он похож на стену. На западе к этой горной гряде примыкает другая, и ледник находится в ее предгорьях.

— Тяжело идти по льду?

— Очень холодно, к тому же случаются ужасные снежные бури. Весной и летом лед тает и становится рыхлым. Образуются глубокие расщелины. Если упадешь туда, то уже не выбраться. Зимой эти расщелины заполнены снегом, но все равно опасны.

Эйла вздрогнула.

— Ты говорил, что есть обходной путь. Зачем же надо идти по льду?

— Это единственный путь, чтобы не ступать на земли Клана.

— А почему нельзя заходить туда?

— Есть некоторые трудности. Неизвестно, похожи ли северные плоскоголовые на тех, кто входит в твой Клан. Но проблема не в этом. На пути сюда мы слышали, что там есть кучка молодых людей, которые убивают плоскоголовых. Это Лосадунаи, живущие на плато возле ледника.

— Почему они ищут столкновений с Кланом?

— Не все Лосадунаи. Лишь группа молодых. Думаю, это их забавляет, или по крайней мере все началось с забавы.

Эйла подумала, что она понимает слово «забавлять» совсем не так, как Лосадунаи. Но сейчас ее больше занимали мысли о Путешествии. Судя по словам Джондалара, они были еще слишком далеки от цели. Она решила, что лучше пока не думать об этом.

Взглянув вверх, Эйла попыталась разглядеть сквозь густую листву ночное небо.

— Джондалар, кажется, я вижу звезды. А ты?

— Где? — Он тоже посмотрел вверх.

— Вот там. Смотри прямо вверх. Видишь?

— Да… Думаю, что да. Это совсем не Млечный Путь Матери, но я вижу несколько звезд.

— А что такое «Млечный Путь Матери»?

— Это еще одна история о Матери и Ее ребенке.

— Расскажи ее.

— Не уверен, что помню хорошо… — Он начал напевать мелодию, затем послышались и слова:

— Смотри-ка, Зеландонии порадовались бы, что я не забыл этого, — заключил пение Джондалар.

— Это прекрасно, Джондалар. Мне нравится, как звучит эта история.

Она закрыла глаза, повторяя услышанный напев. Джондалар еще раз подивился ее памяти. Она повторила все слово в слово. Он бы хотел, чтобы у него была такая память.

— Это ведь не совсем правда? — спросила Эйла.

— Почему «не совсем»?

— Что звезды — это молоко Матери?

— Не думаю, что они на самом деле являются молоком. Но уверен, что в этой истории есть своя правда.

— И что же?

— Эта история говорит о начале вещей, о том, как мы стали именно «мы». Нас создала Великая Земная Мать из тела Ее сына. Она живет там, где солнце и луна, для них Она тоже Великая Мать, а звезды — это часть созданного Ею мира.

Эйла кивнула:

— Да, это может быть правдой. — Ей понравилось его объяснение, она решила, что когда они доберутся, то попросит Зеландонии рассказать всю историю. — Креб говорил, что звезды — это отображение людей в мире духов. Тех, которые вернулись туда, и тех, кто еще не родился. Там находятся и тотемы.

— Это тоже может оказаться правдой. — Джондалар пришел к заключению, что плоскоголовые были почти людьми, потому что ни одно животное не могло так думать.

— Я до сих пор не знаю, где жилище моего тотема — Пещера Великого Льва, — пробормотала Эйла и, зевнув, перевернулась на другой бок.

— Эйла, проснись! — ласково тряся ее за плечо, твердил Джондалар.

Она открыла глаза и в темноте прижалась к мужчине.

— О, Джондалар, это опять был Креб, он оказался у меня на пути, не позволяя мне войти в пещеру. Он пытался что-то сказать, но было так темно, что я не разобрала его знаки. Он указывал на другую пещеру, и она казалась мне знакомой. И тут он ушел.

Джондалар чувствовал, как дрожит ее тело в его объятиях. Вдруг она села.

— Пещера! Не та, на которую он указал, а другая, куда он запретил мне входить. Это пещера, где я скрывалась после рождения Дарка, когда боялась, что они не позволят остаться у них.

— Сны трудно понять. Иногда Зеландонии могут растолковать, что они значат. Возможно, тебе все еще больно оттого, что пришлось оставить сына.

— Может быть.

Эйла подумала, что если сон говорил только об этом, то почему он приснился именно сейчас? А не тогда, на острове в Беранском море, откуда она пыталась увидеть земли Клана, где навсегда простилась с надеждой увидеть сына. Нет, этот сон обозначал что-то еще.

Эйла и Джондалар пошли пешком, волоча за собой шесты с прикрепленной к ним лодкой. Это позволяло легче преодолевать препятствия, да и лошади могли отдохнуть. В одной руке Джондалар держал шест, а в другой — повод Удальца, который вел себя беспокойно: то он принюхивался к свежей листве, поскольку зелени в лесу было мало, то, уловив запах травы, бросался из стороны в сторону. К тому же Джондалару надо было держать Эйлу в поле зрения, смотреть под ноги, да заботиться, чтобы молодой конь не напоролся на шест или на что-то еще. Он очень хотел бы, чтобы Удалец шел за ним, как Уинни за Эйлой. Когда он сильно толкнул своим шестом Эйлу, та предложила:

— Почему бы тебе не привязать повод к Уинни? Она следует за мной и не позволит Удальцу уйти в сторону, да и он привык идти за ней. И тебе надо будет следить лишь за шестом.

Он остановился и улыбнулся:

— Почему я сам до этого не додумался?!

Местность становилась значительно круче, и характер леса изменился довольно сильно. Лес стал редким и низкорослым. Здесь преобладали ели и сосны.

Они достигли высшей точки и взглянули вниз, по ту сторону хребта. Перед ними раскинулось обширное плато, на котором росли ели, пихты, сосны и лиственницы. Лес оттеняли золотисто-зеленые высокогорные луга и озера, в которых отражалось небо. Плато прорезали стремительные реки, заканчивавшиеся где-то вдали водопадами. А над всем этим высилась гора со снежной вершиной, окутанной облаками. Казалось, она так близко, что стоит протянуть руку — и дотронешься до нее. Солнце за горой отбрасывало на ее склоны разноцветные блики. Вдруг в воздухе засияла радуга.

Изумленные люди смотрели на открывшийся перед ними вид, восхищаясь красотой и безмятежностью природы.

Эйлу заинтересовала радуга. Похоже, это был добрый знак. Воздух здесь был прохладным и свежим, и Эйла вдыхала его с наслаждением, радуясь избавлению от смертельной жары равнин. К тому же исчез гнус. Как жаль, что придется покинуть это плато. Она устроила бы дом прямо здесь.

Улыбнувшись, она повернулась к своему спутнику. Джондалар был ошеломлен острым ощущением счастья, стремлением остаться здесь, на этом прекрасном плато, но более всего он был поражен красотой Эйлы. В тот миг ему хотелось овладеть ею, и это отразилось в его синих глазах. Неосознанно они двинулись навстречу друг другу, но помешали лошади. Уинни направилась вниз, и Удалец последовал за ней. Это заставило опомниться мужчину и женщину. Ощущая теплоту, нежность и некоторую неловкость за внезапный порыв, они начали спускаться по склону.

Утро того дня, когда по плану Джондалара они должны были добраться до стойбища племени Шарамудои, выдалось слегка морозным, что говорило о надвигающейся зиме. Эйла обрадовалась этому. В покрытой лесами холмистой местности Эйле казалось, что она уже бывала здесь раньше, хотя этого не могло быть. Все здесь было удивительно знакомым: деревья, растения, холмы. Когда она увидела висевшие на ветках орешки фундук, то не могла не остановиться и не сорвать их. Разгрызая слегка недозрелые в зеленой скорлупе орехи, она вдруг поняла, почему ей все кажется таким знакомым: именно такими были земли вокруг пещеры Брана, где она выросла.

Территория была знакома и Джондалару, и когда он нашел четкий след, то понял, что тропа, ведущая к краю плато, уже недалеко, они близко от цели.

Но тут Эйла, соскальзывая с лошади, крикнула:

— Джондалар! Остановись, посмотри! Черная смородина!

— Но мы почти дошли…

— Мы можем набрать ягод и для них… Я не ела такого с тех пор, как ушла из Клана. Попробуй, Джондалар! Есть ли что-нибудь вкуснее и слаще? — Ее руки и рот были окрашены соком. Она поглощала ягоды просто горстями.

Джондалар расхохотался:

— Посмотрела бы ты на себя… Ведешь себя словно маленькая девочка. Вся измазана… возбуждена…

Она не могла ответить, поскольку рот ее был набит смородиной.

Он попробовал несколько ягод, нашел их сладкими и вкусными и сорвал еще. Съев несколько горстей, он обратился к ней:

— Вроде бы ты хотела собрать ягод и для них. Но нам некуда положить их.

Подумав, Эйла улыбнулась и сняла плетеную шляпу.

Они заполнили ее ягодами на две трети, когда раздалось предупреждающее урчание Волка. Взглянув вверх, они увидели юношу, который шел по тропе. При виде людей и волка он остановился, онемев от страха.

Джондалар вгляделся в юношу:

— Дарво! Это ты? Я — Джондалар, Джондалар из Зеландонии. — Он направился к парню.

Джондалар говорил на незнакомом Эйле языке, несколько похожем на язык Мамутои. Она увидела, как страх на лице молодого человека сменился озадаченным выражением.

— Джондалар? Джондалар! Что ты делаешь здесь? Я думал, ты никогда не вернешься, — проговорил Дарво.

Они бросились друг к другу и обнялись. Отстранившись, Джондалар воскликнул:

— Дай-ка посмотреть на тебя! Даже не верится, как ты вырос!

Джондалар снова обнял парня, но после первых слов приветствия он почувствовал, что Дарво, казалось, чем-то озабочен. Джондалар понял: Дарво был уже почти взрослым и полагал, что традиционные приветствия — это одно, а вот излишняя чувствительность мужчине не к лицу. Дарво взглянул на Эйлу, затем на Волка, которого держала женщина, и глаза его вновь широко открылись. Затем он увидел лошадей с навьюченными корзинами и шестами, и глаза его едва не вылезли из орбит.

— Думаю, пора познакомить тебя с моими… друзьями, — сказал Джондалар. — Это Дарво из племени Шарамудои, а это Эйла, она принадлежит к племени Мамутои.

Эйла поняла, что ее представили Дарво. Подав знак Волку, чтобы тот оставался на месте, она подошла к юноше, протянула руки с поднятыми ладонями.

— Я Дарво Шарамудои, — сказал юноша, беря ее руки в свои. Он произнес это на языке Мамутои. — Приветствую тебя, Эйла.

— Толи неплохо тебя обучила. Ты говоришь на наречии Мамутои, словно родился там, Дарво. Или теперь нужно называть тебя Дарвало? — сказал Джондалар.

— Обычно меня зовут Дарвало. Дарво — это детское имя. — Он вдруг покраснел. — Но ты можешь называть меня Дарво, если хочешь.

— Дарвало — прекрасное имя. Рад, что ты учился у Толи.

— Доландо решил, что это будет полезно. Он сказал, что мне понадобится знание языка, когда следующей весной мы отправимся к Мамутои для торгового обмена.

— Как тебе понравился Волк? — спросила Эйла.

В раздумье юноша нахмурил брови. Он никогда еще не сталкивался с волком так близко, да никогда и не хотел этого. Он двинулся вперед. Волк обнюхал его руку и неожиданно лизнул ее. Юноша взглянул на животное и женщину, которая обнимала волка за шею, поглаживая другой рукой голову зверя. Невероятно: живой волк — любимец этой женщины!

— Хочешь потрогать его мех? — спросила Эйла. Дарвало удивился, но сделал шаг вперед, однако сразу же попятился, поскольку Волк решил его еще раз обнюхать.

— Вот смотри. — Эйла крепко прижала руку к голове Волка. — Он любит, когда его почесывают. — Она показала, как это делается.

Волк, видно, ощутив укус блохи, сел, яростно почесывая за ухом. Дарвало улыбнулся: никогда в жизни ему не приходилось видеть волка в такой позе.

— Я же говорила тебе, что он любит, когда его почесывают. Лошадям это тоже нравится. — Эйла подала Уинни сигнал приблизиться.

Дарвало взглянул на Джондалара. Тот стоял и улыбался, как будто не видел ничего странного в том, что женщина чешет волков и лошадей.

— Дарвало из племени Шарамудои, это та, что ржет. — Эйла дала толкование клички кобылы, притом, произнося слова, она точно изобразила тихое ржание лошади. — Вот так ее зовут по-настоящему, но мы чаще называем ее просто Уинни. Так легче для Джондалара.

— Ты можешь разговаривать с лошадьми? — ошеломленно спросил Дарвало.

— Любой может говорить с ними, но лошадь слушает не каждого. Вначале вы должны хорошо узнать друг друга. Вот почему Удалец слушается Джондалара. Он познакомился с ним, когда тот был еще жеребенком.

Дарвало повернулся к Джондалару:

— Ты можешь сидеть на спине у этой лошади?

— Да, потому что она меня знает, Дарво. Она позволяет делать это и во время бега, и мы можем быстро двигаться вперед.

Юноша, похоже, и сам был готов вскочить на лошадь. Джондалар добавил:

— Что касается этих животных, то ты можешь помочь нам. Если захочешь. Мы уже долгое время находимся в пути, и мне хочется повидаться с Доландо, Рошарио и с другими, но большинство людей начинают нервничать при виде животных. Они не привыкли к ним. Ты пойдешь с нами, Дарво? Если увидят, что ты не боишься находиться рядом с животными, возможно, они не будут волноваться…

Юноша расслабился, так как просьба не казалась ему трудновыполнимой. В конце концов, он и так уже находился рядом с лошадью и Волком.

— Чуть не забыл, — ответил Дарвало. — Мне ведь нужно собрать черной смородины для Рошарио, поскольку она сама не может.

— У нас есть черная смородина, — сказала Эйла.

— Почему она не может собирать ягоды? — спросил тут же Джондалар.

— Она упала со скалы и сломала руку. Не знаю, срастется ли.

— Почему не срастется? — хором спросили гости.

— Никто не смог правильно соединить кости.

— А где Шамуд? Где твоя мать?

— Шамуд умер прошлой зимой.

— Извини.

— А моя мать ушла. К Толи пришел человек из племени Мамутои. Ему понравилась моя мать, и он захотел стать ее другом. Она всех удивила, когда бросила все и ушла жить в племя Мамутои. Она звала меня с собой, но Доландо и Рошарио умоляли меня остаться. Ведь я Шарамудои, а не Мамутои. — Он посмотрел на Эйлу и покраснел. — Нет, я ничего не имею против Мамутои, — поспешно добавил он.

— Конечно, нет. — Джондалар нахмурился. — К тому же я все еще Джондалар из Зеландонии. Как давно упала Рошарио?

— В летнее новолуние.

Эйла вопросительно взглянула на Джондалара.

— В последнее новолуние, — перевел он. — Ты думаешь, что уже поздно?

— Не знаю, пока не увижу ее.

— Эйла — целительница, Дарво. И очень хорошая. Она может помочь, — сказал Джондалар.

— Я подумал, а не колдунья ли она? Все эти животные… — Дарвало помолчал и, посмотрев на лошадей и Волка, добавил: — Она должна быть хорошим целителем. Я пойду с вами, чтобы никто не испугался животных.

— Ты понесешь ягоды? А я попридержу Волка и Уинни. Иногда они тоже боятся людей.

Дарвало вел их по тропе, спускавшейся по склону холма. Внизу они свернули на тропинку, проложенную по каменистому дну высохшего русла. Степные лошади уверенно шли по камням, поскольку такой же подъем вел к пещере Эйлы. Все же Эйла беспокоилась, что лошади могут споткнуться и пораниться, но вскоре они ступили на другую тропу, утоптанную и широкую. Она привела их к каменной осыпи, в которой Эйла уловила нечто знакомое. В детстве ей нередко встречались такие осыпи у скал. Она разглядела там растение с сочными листьями и белыми, похожими на рога цветами. Из-за шипов на плодах люди из Дома Мамонта называли это неприятно пахнущее растение колючими яблоками. Это был дурман. И Креб и Иза применяли его, но по-разному.

Джондалару это место было знакомо, он собирал здесь камни, чтобы обозначать тропы и обкладывать кострища. Он удовлетворенно отметил, что они приближаются к селению. Впереди в просвете деревьев виднелось небо. Джондалар знал, что они уже близко к обрыву.

— Эйла, надо бы снять поклажу с лошадей и отвязать шесты. Тропа вокруг гребня скалы узкая. Потом мы вернемся и заберем остальное.

Когда все было снято, Эйла подошла к краю скалы и посмотрела вниз, но тут же отступила назад, чувствуя приступ головокружения. Она крепко ухватилась за скалу, но, преодолев себя, вновь огляделась вокруг.

Далеко внизу виднелась река Великой Матери, вдоль которой они шли. Эйле никогда не приходилось смотреть на нее с такой высоты. Притоки, сливаясь воедино, устремились в ущелье между скалами, и затем на выходе река достигала такой же мощи, как в дельте. Под скалой находилось какое-то деревянное сооружение. Прямо напротив высились горы.

Дарвало терпеливо ждал, пока Эйла освоится со столь сложной местностью. Он жил здесь всю жизнь и воспринимал эту панораму как нечто само собой разумеющееся, однако при виде ошеломленных пришельцев он испытывал даже гордость. Когда женщина повернулась к нему, он улыбнулся, затем повел ее вокруг гребня скалы. Тропу расширили, и по ней можно было идти и вдвоем, если тесно прижаться друг к другу. Это позволяло тащить за собой груз или убитое животное. Здесь могла пройти и лошадь.

Когда Джондалар подошел к обрыву, он ощутил знакомую боль внутри от вида внизу, боль, которая никогда полностью не проходила, пока он жил здесь. Он мог контролировать ее, восхищаясь и открывающейся картиной, и огромной работой, благодаря которой с помощью каменных топоров были убраны все крупные глыбы. Это был самый удобный проход к жилищу, и все же чувство боли оставалось.

Придерживая Волка, Эйла следовала за юношей вокруг отвесной стены. Уинни двигалась за ними. Возле края тропы появилась трава, затем кусты и деревья. Далее виднелось несколько деревянных строений. Удобное для жизни селение Шарамудои сверху было защищено нависшей огромной каменной плитой. Джондалар знал, что в случае опасности существовал другой выход: можно было залезть на эту отвесную скалу. С гор стекал прозрачный ручей, спускавшийся водопадом в нижнее озеро.

Увидев появившихся из-за скалы волка и лошадь, люди побросали работу, но Джондалар уже был рядом. Они растерянно смотрели на него, хотя, несомненно, узнали.

— Хола! — приветствовал он их.

Увидев Доландо, Джондалар отдал повод Эйле и, обняв Дарвало, пошел к вождю Пещеры.

— Доландо! Это я — Джондалар!

— Джондалар! Ты? — Доландо был все еще в замешательстве. — Откуда ты?

— С востока. Я провел зиму в племени Мамутои.

— А это кто?

Джондалар знал, что необходимо соблюсти ритуал знакомства, иначе человек будет весьма оскорблен.

— Это Эйла из племени Мамутои. Животные с нами. Они подчиняются нам и никому не причинят зла.

— И волк тоже?

— Я уже дотрагивался до волка и гладил его по шерсти, — сказал Дарвало. — Он даже не пытался обидеть меня.

Доландо взглянул на парня:

— Ты притрагивался к нему?

— Да. Она говорит, что это неопасно, надо только познакомиться с ними.

— Это правда, Доландо. Я не пришел бы сюда с тем, кто мог бы причинить вам беспокойство. Иди и познакомься с Эйлой и животными.

Несколько человек последовали за ними. Уинни подошла к Эйле. Та в одной руке держала повод Удальца, а другой придерживала Волка. Огромный северный зверь принял защитную стойку, но угрозы от него не исходило.

— Как ей удается заставить лошадей не бояться волка?

— Они знают, что им нечего бояться его. Они помнят его еще маленьким.

— А почему они не убегают от нас? — спросил вождь, когда они подошли ближе.

— Их всегда окружали люди. Я присутствовал при рождении жеребенка. У меня была серьезная рана, и Эйла спасла мою жизнь.

Доландо остановился и тяжело посмотрел на мужчину.

— Она колдунья?

— Она принадлежит к Дому Мамонта.

Невысокая пухлая молодая женщина вступила в разговор:

— Если она — Мамут, то где ее татуировка?

— Мы уехали прежде, чем она кончила учиться, Толи. — Улыбнувшись, Джондалар посмотрел на женщину из племени Мамутои: она совсем не изменилась, осталась такой же прямой и откровенной.

Доландо закрыл глаза и покачал головой.

— Плохие дела. — Во взгляде его было отчаяние. — Рошарио упала и поранилась.

— Дарво говорил об этом. Он сказал, что ваш Мамут умер.

— Да, прошлой зимой. Хочется, чтобы эта женщина оказалась настоящей целительницей. Мы сообщили в соседнюю Пещеру, но их целитель куда-то отлучился. А теперь, наверное, слишком поздно.

— Ее учили не врачеванию. Она и так целительница. Ее учили… Это долгая история, но она понимает кое-что в своем деле.

Они подошли к Эйле и животным.

— Эйла из племени Мамутои! Это Доландо, вождь Шамудои, части народа Шарамудои.

Джондалар произнес это по-мамутойски и, перейдя на язык Доландо, сказал:

— Доландо из племени Шарамудои! Это Эйла, дочь Дома Мамонта племени Мамутои.

На мгновение Доландо замешкался, поскольку смотрел на животных, особенно на волка, так как никогда так близко не стоял рядом с живым волком. Затем он перевел взгляд на лошадей. Они выглядели вполне мирными. Тогда он протянул открытые ладони.

— Именем Великой Матери Мадо приветствую тебя, Эйла из племени Мамутои.

— Именем Мут, Великой Земной Матери, благодарю тебя, Доландо из племени Шарамудои, — ответила Эйла, беря его руки в свои.

«У женщины странный акцент, — подумал Доландо. — Она говорит на языке Мамутои, но как-то не так. Толи гораздо четче произносит звуки. Может быть, она из другой области». Доландо достаточно знал язык, чтобы понимать его, поскольку несколько раз ходил к Великой реке, где торговал, и даже привел женщину этого племени.

Вслед за Доландо и другие потянулись приветствовать Джондалара и прибывшую с ним женщину. Толи вышла вперед. Джондалар с улыбкой посмотрел на нее: через брата он был с ней в родстве, и она очень нравилась ему.

— Толи! Как прекрасно вновь увидеть тебя!

— Мне тоже приятно видеть тебя. Ты уже хорошо говоришь на нашем языке. Временами я сомневалась в твоих способностях к языкам.

Она не прикоснулась ладонями к его рукам, а просто дружески обняла. Обрадованный тем, что он наконец здесь, Джондалар наклонился и приподнял маленькую женщину. Слегка растерявшись, она покраснела, ей пришло в голову, что этот высокий, красивый, несколько замкнутый мужчина сильно изменился. Она не могла припомнить, чтобы он так открыто проявлял свои чувства. Когда он поставил ее на землю, она внимательно посмотрела на него и его спутницу, решив, что эта женщина, вероятно, и есть причина перемены.

— Эйла из стойбища Льва племени Мамутои приветствует Толи из племени Шарамудои.

— Именем Мут или Мадо я приветствую тебя, Эйла из племени Мамутои.

— Именем Матери Всего Сущего благодарю тебя, Толи из племени Шарамудои, счастлива познакомиться с тобой. Я столько слышала о тебе. Ты не в родстве со стойбищем Льва? — Эйла чувствовала, что женщина изучает ее. Толи еще не поняла, но вот-вот сообразит, что Эйла не родилась среди Мамутои.

— Да, мы родственники, но дальние. Я из южного стойбища. Стойбище Льва далеко на севере, но я знакома с его обитателями. Каждый знает Талута. Его невозможно не знать, как и его сестру Тулию.

Тут до Толи дошло, что произношение у Эйлы совсем иное, да и имя ее не встречается у Мамутои. Надо бы побольше узнать о ней. Она посмотрела на Джондалара:

— Тонолан остался среди Мамутои?

— Тонолан мертв.

— Прошу простить меня. Маркено тоже будет огорчен. Все же не могу сказать, что я этого не ожидала. Его желание жить умерло вместе с Джетамио. Кто-то может пережить смерть близких, кто-то — нет.

Эйле понравилась речь женщины. Она говорила прямо и открыто. Она все еще сохраняла верность обычаям Мамутои. Остальные приветствовали Эйлу довольно сдержанно, Джондалара они считали своим и поэтому здоровались с ним куда теплее.

Дарвало все еще держал шляпу с ягодами, ожидая, когда закончится церемония. Он протянул ягоды Доландо:

— Это черная смородина для Рошарио.

Доландо обратил внимание на то, куда были насыпаны ягоды. У них не плели таких корзин.

— Мне их дала Эйла, — сказал Дарвало. — Они собирали ягоды, когда я их встретил.

Глядя на юношу, Джондалар вдруг подумал о его матери. Он никак не ожидал, что Серенио покинет племя, и был этим разочарован. Он по-своему любил ее. Ему хотелось ее увидеть. Действительно ли она ждала ребенка? Был ли это ребенок его духа? Может быть, спросить Рошарио? Она, наверное, знает.

— Давай отнесем ей ягоды, — сказал Доландо. — Уверен, что они понравятся ей. Джондалар, если хочешь пойти с нами, она будет рада видеть тебя. Возьми с собой Эйлу. Она захочет увидеть и ее. Рошарио сейчас тяжело. Ведь ты знаешь, что раньше она везде была первой.

Джондалар перевел, и Эйла согласно кивнула. Они оставили лошадей пастись, но Волка Эйла взяла с собой, чтобы не возникло какого-либо конфликта с хищником.

— Джондалар! Волк пойдет с нами. Спроси Доландо, разрешит ли он? Скажи, что зверь привык к жилищу.

Они вошли под каменный навес и через дом для собраний прошли к деревянному строению.

Доландо отдернул кусок желтоватой кожи у входа и, придержав его, пропустил всех внутрь. Кое-где сквозь щели между деревянными планками проникал свет, но в основном стены были завешаны кожами от сквозняков, хотя ветер и так не проникал в каменную нишу. Возле входа был небольшой очаг. Наверху над ним было проделано дымовое отверстие, нависавшая сверху каменная плита защищала жилище от дождя и снега. Ложе в глубине у стены представляло собой широкую деревянную полку, прикрепленную к стене, с другой стороны ее поддерживали деревянные ножки. Кровать была устлана мехами. На ней лежала женщина.

Дарвало склонился к ней и протянул ягоды:

— Вот черная смородина, которую я обещал. Но я не сам собирал ее, а Эйла.

Женщина открыла глаза.

— Кто собрал? — спросила она слабым голосом. Дарвало положил руку на ее лоб:

— Рошарио, посмотри, кто здесь! Джондалар вернулся.

— Джондалар? — Она посмотрела на мужчину рядом с Дарвало. — Это и в самом деле ты? Иногда в мыслях или во сне я вижу моего сына или Джетамио, а потом обнаруживаю, что это неправда. Это правда ты, Джондалар, или мне снится?

— Это не сон, Рош, — сказал Доландо. — Это он. Он кое-кого привел с собой. Женщину из племени Мамутои. Ее зовут Эйла.

Эйла приказала Волку оставаться на месте. Подойдя к женщине, она увидела, что та неимоверно страдает от боли. Глаза ее блестели, лицо раскраснелось от лихорадки. Рука между плечом и локтем образовывала угол.

— Эйла из племени Мамутои! Это Рошарио из племени Шарамудои, — сказал Джондалар. Дарвало уступил место Эйле.

— Именем Матери я приветствую тебя. Прости, что не могу сделать это как следует.

— Благодарю тебя, — сказала Эйла. — Не надо вставать. Джондалар, ей очень больно. Боюсь, что дальше будет еще хуже. Я хочу осмотреть ее руку.

— Рошарио, Эйла — целительница, дочь Дома Мамонта. Она хочет осмотреть твою руку.

— Целительница? Колдунья?

— Да. Разреши ей посмотреть.

— Конечно, но боюсь, что уже поздно.

Эйла как можно мягче ощупала руку и увидела, что была сделана какая-то попытка выпрямить кости, да и рана была чистой. Женщина лишь сморщилась, когда Эйла чуть приподняла руку, но не застонала. Эйла знала, что осмотр причиняет боль, но ей надо было определить положение костей под кожей.

— Рана уже заживает, но кости составлены неправильно. Постепенно она выздоровеет, но рука все же останется беспомощной и всегда будет болеть.

— Ты можешь что-нибудь сделать? — спросил Джондалар.

— Надеюсь. Может быть, слишком поздно, но руку придется еще раз ломать в том месте, где она срастается, и поставить кости правильно. Беда в том, что там, где кость срастается, она прочнее, чем где-либо. Есть возможность ошибки. Тогда у нее будет два перелома и много боли — и все зря.

Джондалар перевел. Наступила тишина. Наконец Рошарио проговорила:

— Если сломать в другом месте, хуже от этого все равно не будет.

— Но будет жуткая боль. И ради чего?

— А ради чего сейчас? Если ты соединишь кости правильно, я смогу пользоваться рукой?

— Ну, как прежде — нет, но кое-что ты делать сможешь. Трудно быть уверенным в чем-то.

Не сомневаясь ни секунды, Рошарио сказала:

— Если есть хоть какая-то возможность, что я буду владеть рукой, я хочу, чтобы ты сделала это. Я не боюсь боли. Боль — ерунда. Шарамудои должны иметь две руки, чтобы спуститься вниз к реке. Что толку в женщине — Шамудои, если она не может даже спуститься к пристани Рамудои?

Эйла прослушала перевод. Затем, прямо глядя женщине в глаза, сказала:

— Джондалар, скажи ей, что я попытаюсь помочь, объясни также, что иметь две руки — это не самое главное. Я знала человека с одной рукой и одним глазом, который жил с пользой и был любим и уважаем своим народом. Не сомневаюсь, что Рошарио сделала бы не меньше. Она не из тех, кто легко сдается. Что бы ни случилось, эта женщина будет жить по-прежнему и с пользой для других. Ее всегда будут уважать и любить.

Джондалар перевел. Рошарио поджала губы и кивнула. Глубоко вздохнув, она закрыла глаза.

Эйла встала, обдумывая, что надо делать.

— Джондалар, принеси мою сумку, ту, которая справа. И скажи Доландо, чтобы зачистил несколько небольших палок. Пусть разведет костер и приготовит сосуд, который ему не жалко, потому что варить в нем больше не придется. В нем я приготовлю сильное снадобье.

«Теперь надо найти снотворное. Иза обычно использовала дурман. Это сильная трава, она поможет перенести боль и к тому же действует как снотворное. У меня есть высушенный дурман, но лучше взять свежий… да-да, он же растет где-то рядом».

— Джондалар, пока ты ищешь мою сумку, я нарву колючих яблок, которые нам попались на пути сюда. Волк, ко мне.

Стоя у входа в жилище, Доландо смотрел на мужчину, женщину и волка. Он многое подметил в поведении зверя. И то, как он оставался рядом с женщиной, подчинялся ее жестам и как при каждом слове или движении женщины поднимал уши.

Когда люди и волк исчезли за поворотом отвесной стены, он обернулся к женщине на кровати. Впервые с тех пор, как Рошарио поскользнулась и упала, у него появился проблеск надежды.

Когда Эйла принесла корзину с растениями, она увидела приготовленные деревянные сосуды — один из них был наполнен водой, — ярко пылающий костер с камнями для разогрева и несколько лучин. Она благодарно кивнула Доландо. Затем в своей корзине она отыскала несколько чашек и сумку из выдры.

С помощью маленькой чашки она налила воды в сосуд, добавила несколько стеблей дурмана вместе с корнями. Выжидая, пока камни раскалятся, она выложила травы из своей сумки и выбрала несколько мешочков. Когда она складывала ненужное обратно в сумку, вошел Джондалар.

— Эйла, лошади чувствуют себя прекрасно, но я сказал людям, чтобы пока они держались подальше от них. — Он повернулся к Доландо: — Они иногда брыкаются и могут нечаянно задеть кого-нибудь. Со временем они привыкнут к людям, а те — к ним.

Вождь согласно кивнул, а Джондалар продолжал:

— Волк истомился без нас, к тому же кое-кто обеспокоен его появлением. Надо бы пустить его сюда.

— Конечно, я бы так и сделала, но боюсь, что Доландо и Рошарио будут против.

— Дайте вначале мне поговорить с Рошарио, — не слушая перевода, сказал Доландо.

Джондалар удивленно взглянул на него, но тут заговорила Эйла:

— Мне нужно измерить эти палочки, а затем ты, Доландо, сделаешь их гладкими, чтобы не было никаких заноз. — Она показала шероховатый камень. — Обточи их песчаником. У тебя есть мягкая кожа, чтобы я могла ее разрезать?

Доландо улыбнулся, отвлекаясь от невеселых мыслей.

— Этим мы и славимся, Эйла. Из шкуры серны мы выделываем самую мягкую кожу.

Джондалар удивился тому, что они говорят между собой, абсолютно не нуждаясь в переводе. Эйле было известно, что Доландо знаком с языком Мамутои, и сама уже использовала слова здешнего языка — «палочка» и «песчаник».

Они объяснили больной женщине, что у Эйлы есть друг, волк, и что она хочет, чтобы тот был в доме.

— Он полностью подчиняется Эйле, — сказал Доландо. — Он никому не причинит вреда.

Джондалар вновь подивился взаимопониманию между Доландо и Эйлой.

Рошарио сразу же согласилась. Не было ничего удивительного в том, что эта незнакомка могла управлять и волком. Это лишь уменьшило ее страх. Очевидно, что Джондалар привел с собой могущественного Шамуда, который знает, как ей нужна помощь. Она не понимала, откуда Те, Кто Служит Великой Матери, знают, что делать, но она доверяла им.

Эйла впустила Волка в дом и представила Рошарио:

— Его зовут Волк.

Больная увидела в глазах дикого животного сочувствие к ее страданиям и беспомощности. Волк, положив лапу на кровать, дотянулся до ее лица и лизнул его. Эйла вдруг вспомнила о Ридаге, об отношениях между больным ребенком и волчонком. Неужели тот случай научил его понимать человеческую боль?

Все были удивлены нежным поведением волка, а Рошарио была просто ошеломлена. Она думала, что совершилось чудо. Протянув руку, она дотронулась до зверя и произнесла:

— Спасибо тебе, Волк!

Эйла приложила палочки к руке Рошарио и сказала Доландо, какого размера они должны быть. Когда тот ушел, она проверила камни в костре и решила, что они достаточно раскалены.

Она начала вытаскивать камни из костра двумя палками, но подошедший Джондалар принес специальное приспособление и показал, как им пользоваться. Эйла бросила камни в деревянный сосуд, чтобы заварить дурман, — взгляд ее упал на стоявший рядом сосуд.

Она никогда не видела ничего похожего: квадратная чаша, вырезанная из куска дерева, с искусно обработанным верхом и специальной ручкой.

Да, надо же, сколько у этого народа необыкновенных вещей, сделанных из дерева. Эйле стало интересно, как же они делаются. Но в это время вошел Доландо со свернутой желтоватой кожей и спросил у Эйлы:

— Этого хватит?

— Да, но она слишком хорошая. Мне нужна мягкая обработанная кожа, но не обязательно самая лучшая…

Джондалар и Доландо улыбнулись.

— Это не самая лучшая. Такую кожу мы никогда не выставили бы на продажу. Есть много видов кожи. Эту мы используем в быту.

Эйла кое-что понимала в обработке кожи, но эта была необычайно нежной. Надо будет расспросить об этом позже, подумала она, острым каменным ножом, который сделал для нее Джондалар, разрезая кусок кожи на полосы.

Затем она развязала один из мешочков и насыпала в чашку измельченный корень растения, чьи листья были похожи на листья наперстянки. Добавила туда горячей воды и немного настоя дурмана и тысячелистника.

Решив, что смесь получилась достаточно крепкой, она охладила ее и поднесла Рошарио, попросив Джондалара перевести слово в слово то, что она скажет, чтобы не было и тени недопонимания.

— Это снадобье обезболивает и дает сон. Но оно очень сильное и даже опасное. Некоторые не переносят такую дозу. Оно расслабит тебя, и я смогу прощупать твои кости, но в это время ты можешь обмочиться, поскольку твои мышцы будут расслаблены. У некоторых даже останавливается дыхание. Если это случится с тобой, Рошарио, ты умрешь.

Эйла слушала перевод Джондалара, внимательно присматриваясь к больной, чтобы убедиться, что та все поняла. Доландо был в растерянности.

— Это обязательно применять? Разве ты не можешь сломать руку без снадобья?

— Нет. Это очень больно, и к тому же ее мышцы сильно напряжены. Будет трудно сломать руку в нужном месте. Без снадобья я не могу. Ты должен знать, что это рискованно, Доландо. Я могу не делать ничего, и она будет жить.

— Но я буду беспомощной и все время буду испытывать боль, — сказала Рошарио. — Это не жизнь.

— Да, боль неизбежна, но ее можно смягчить. Есть средства против боли, но они иногда действуют на память.

— Итак, я буду беспомощной и беспамятной. А если мне суждено умереть, это произойдет без боли?

— Ты просто уснешь и не проснешься, но кто знает, что будет во сне. Ты можешь ощутить страх, или боль, или… Боль может последовать за тобой в другой мир.

— Ты веришь, что такое бывает? — спросила Рошарио. Эйла покачала головой:

— Нет, не верю, но и не знаю наверное.

— Ты думаешь, я умру, если выпью это?

— Я не стала бы предлагать это средство, если бы считала, что смерть неизбежна. Но у тебя будут необыкновенные сновидения. Если приготовить настой чуть по-другому, можно совершить путешествие в другой мир, в мир духов.

Хотя Джондалар и переводил, но женщины понимали друг друга и так, и потому перевод лишь подчеркивал значение того или иного слова.

— Рошарио, может быть, не стоит рисковать? — спросил Доландо. — Я не хочу терять тебя.

Она посмотрела на него с глубокой нежностью:

— Мать может призвать к себе любого из нас. Ты можешь потерять меня, а я тебя. И здесь мы бессильны… Но если Она разрешит побыть с тобой еще, я не хочу жить, терпя боль и будучи беспомощной. Лучше уж умереть сейчас. Если даже ничего не получится, мне будет спокойнее на сердце оттого, что я все же попыталась что-то сделать.

Глядя на женщину, с которой так много было пережито, Доландо в порыве чувств сжал ее здоровую руку. В ее глазах он увидел решимость. Он согласно кивнул и посмотрел на Эйлу.

— Ты честно высказала то, что считаешь необходимым. И я должен быть честным. Обещаю не таить зла против тебя, если Рошарио умрет, но ты должна будешь тут же собраться и уйти отсюда. Я не уверен, что смогу удержать людей… Подумай об этом, прежде чем начинать.

Джондалар знал, как много пережил Доландо. Погиб сын Рошарио, сын его духа, погиб в самом расцвете сил. И Джетамио… Рошарио любила ее как дочь, и он также любил ее. Она потеряла ребенка вскоре после смерти матери. А как она боролась с параличом, как стремилась научиться опять ходить. Ее характер, закалившийся в испытаниях, привлекал всех, включая Тонолана. И ее смерть при родах все восприняли как трагическую несправедливость. Джондалар понял бы чувства Доландо и его гнев против Эйлы, если бы Рошарио умерла, но он убил бы его прежде, чем тот дотронулся до Эйлы. И все же риск был слишком велик.

— Эйла, может быть, ты передумаешь? — спросил он на языке Зеландонии.

— Рошарио тяжело. Мой долг помочь ей, если она согласна. Если она готова рискнуть, я постараюсь сделать все от меня зависящее. Всегда есть риск, но я знаю толк в снадобьях и лечении. — Она посмотрела на больную. — Можно начинать, если ты готова, Рошарио.

Эйла склонилась над женщиной, держа чашку с остывающим снадобьем. Она окунула палец в жидкость, проверяя, не слишком ли горячо, поставила чашку и села, скрестив ноги.

Мысли Эйлы унеслись к жизни в Клане, к женщине, которая научила ее лечить, которая воспитала ее. Иза лечила обычные болезни и небольшие раны, но в случае серьезных ранений, особенно полученных на охоте, она приглашала Креба, чтобы Мог-ур призвал на помощь высшие силы. Иза была целительницей, но Креб был колдуном, святым человеком, имевшим доступ в мир духов.

У Мамутои и у народа Джондалара не было различия между знахарем и мог-уром. Эти функции выполнял один человек. Мамут из Львиного стойбища был очень похож на Креба. Его больше волновали проблемы души и разума. Хотя он знал снадобья и умел лечить, но его возможности как целителя были ограниченны. Лечением ран и болезней в основном занималась Неззи, подруга Талута. Однако на Летнем Сходе Эйла познакомилась со многими искусными целителями народа Мамутои и обменялась с ними опытом.

По сути, Эйла была целительницей-практиком. Так же, как Иза. Она не знала мира духов, и порой ей хотелось призвать на помощь такого человека, как Креб. Она нуждалась в участии более мощных сил. Хотя Мамут начал ее учить пониманию мира духов, духовной реальности Великой Матери, убеждения Эйлы во многом оставались прежними, она до сих пор верила в свой тотем, Дух Великого Пещерного Льва. Хотя он был связан с Кланом, Эйла была уверена в его могуществе. Мамут говорил, что духи животных являются частью Великой Земной Матери. Он даже включил ее тотем в церемонию удочерения, и сейчас Эйла собиралась просить тотем о помощи. Несмотря на то что Клан изгнал ее, Эйла надеялась, что Дух Пещерного Льва поможет Рошарио.

Эйла закрыла глаза и начала мысленно воспроизводить Древний священный язык Клана, который был известен и в Других сообществах и использовался при общении с миром духов.

«Великий Пещерный Лев, эта женщина находится под защитой могущественного тотема, и она благодарна, что он выбрал ее. Эта женщина благодарна за данный ей Дар. За уроки и полученные знания.

Великий Могущественный покровитель обычно помогает мужчинам, но он также выбрал женщину и отметил ее своим тотемом. Она благодарна ему. Эта женщина не знает, почему Дух Великого Пещерного Льва выбрал ее еще девочкой, одну из многих, но она счастлива, что ее сочли достойной, и благодарит за покровительство.

Великий Дух Тотема, эта женщина просила руководить ею, а сейчас просит о помощи. Великий Пещерный Лев учил ее врачеванию. Она овладела этим. Эта женщина знает болезни и лекарства, настои, снадобья, травы, эта женщина умеет лечить. Она благодарна за знания, которые дал Дух Тотема. Но этой женщине неведом мир духов.

Великий Дух Пещерного Льва, который общается со звездами и с миром духов. Женщина, которая лежит здесь, не принадлежит Клану. Она из другого народа, но ей необходима помощь. Женщина страдает, но самая большая боль у нее внутри. Женщина может перенести внешнюю боль, но она боится, что без руки станет беспомощной. Женщине необходимо приносить пользу… А эта целительница должна помочь ей, но ее возможности невелики. Целительница просит Великого Пещерного Льва, Великий Тотем оказать ей всяческую помощь».

Рошарио, Доландо и Джондалар хранили молчание, пока Эйла медитировала. Только Джондалар знал, что она делает. Хотя языком Клана он владел на самом низком уровне, но все же сумел понять, что она просит помощи у мира духов.

Конечно, Джондалар не мог уловить мельчайших нюансов общения на языке, который в корне отличался от звукового. В этой речи было нечто непереводимое, слова же упрощали смысл. Джондалар любовался грациозностью движений Эйлы. Он улыбнулся, вспомнив, что когда-то был даже напуган ее жестами. Ему было любопытно, как Доландо и Рошарио истолкуют поведение Эйлы. Доландо был слегка растерян и смущен, поскольку жесты Эйлы были ему абсолютно незнакомы. Его мысли были сосредоточены на Рошарио, и любая странность, даже во имя блага, таила в себе угрозу.

Когда Эйла закончила свою молитву, Доландо взглянул на Джондалара — тот улыбался.

Рошарио же неотрывно следила за незнакомой женщиной и была тронута ее поведением, хотя не имела ни малейшего понятия, что оно означало. Она также оценила грациозность движений. Было такое впечатление, как будто руки женщины совершали некий танец. И не только руки. Плечи, тело были как бы продолжением рук, и все вместе откликалось на некий внутренний ритм. Не понимая смысла этих движений, Рошарио ощутила, что это очень важно и связано с ней. Эта женщина, несомненно, была целительницей, и это успокаивало. Она обладала познаниями, недоступными обычным людям, и все таинственное лишь добавляло ей значительности.

Эйла взяла чашку и встала на колени рядом с кроватью. Вновь попробовала снадобье мизинцем и улыбнулась Рошарио.

— Пусть Великая Мать Всего Сущего хранит тебя, Рошарио. — Эйла, приподняв голову женщины, поднесла чашку к губам больной.

Это было горькое, странно пахнущее зелье, Рошарио скорчила гримасу, но Эйла подбодрила ее и заставила выпить до конца, затем уложила больную, дожидаясь, когда выпитое окажет свое воздействие.

— Сообщи, когда начнет клонить в сон, — сказала Эйла, хотя уже видела, как сузились зрачки больной и участилось дыхание.

Конечно, Эйла не могла сознавать, что лекарство уже подействовало на парасимпатическую нервную систему и парализовало нервные окончания, но она четко могла определить, действует ли оно и насколько эффективно. Когда Эйла увидела, что глаза Рошарио слипаются, она ощупала грудь и живот больной, проверяя расслабление мышц, прислушалась к дыханию женщины. Убедившись, что та спокойно спит и ей ничто не угрожает, Эйла встала.

— Доландо, тебе лучше уйти. Джондалар же останется и поможет мне, — проговорила она спокойным твердым голосом. Ее уверенность внушала уважение. Вождь хотел было возразить, но вспомнил, что покойный Шамуд, да и другие колдуны никогда не позволяли близким находиться рядом, иначе отказывались помогать. Бросив долгий взгляд на спящую, Доландо вышел.

Джондалар видел и раньше, как Эйла действует в подобных ситуациях. Она, казалось, отрешилась от себя и полностью сконцентрировалась на больной женщине, автоматически отдавая приказания другим, что надо было делать. Ей и в голову не приходило сомневаться в своем праве распоряжаться.

— Хоть она и спит, видеть, как ломают руку, нелегко. Особенно тем, кто привязан к больному.

Джондалар кивнул и подумал, что, наверное, поэтому знахарь отослал его прочь, когда врачевал истекавшего кровью Тонолана. У того была страшная рана, при виде которой Джондалар почувствовал, как подступает тошнота. Ему тогда было тяжело покидать брата, но, вероятно, еще тяжелее было бы смотреть на действия знахаря. И сейчас он не знал, стоит ли ему остаться и помочь Эйле, но, кроме него, было некому. Он глубоко вздохнул:

— Что мне нужно делать?

Эйла осмотрела руку Рошарио, определив, где именно необходимо выпрямлять кости, проверила реакцию больной. Та что-то бормотала, пыталась повернуть голову, но, похоже, то был разговор во сне, а никак не реакция на боль. Эйла прощупала расслабленные мышцы, стараясь определить положение кости. Удовлетворенная осмотром, она подозвала Джондалара, отметив, что Волк напряженно следит за ее действиями.

— Ты держи ее руку у локтя, а я попытаюсь сломать руку там, где она неправильно срослась. Потом я постараюсь развести части кости и соединить их правильно. Мышцы настолько расслаблены, что это будет нетрудно. Держи как можно крепче. Возможно, тебе придется оттянуть локоть.

— Понятно. — По крайней мере ему так казалось.

— Встань поудобнее, распрями ее руку и держи локоть пониже. Скажи, когда будешь готов.

— Я готов.

Взявшись обеими руками за предплечье Рошарио, Эйла нащупала перелом. Если кости хорошо срослись, то просто так ей их не сломать. Надо будет применять другие средства. Встав над лежанкой и глубоко вздохнув, она сделала резкое и сильное движение руками.

Эйла почувствовала, что рука сломалась, а Джондалар даже услышал похрустывание. Рошарио дернулась, но затем снова успокоилась. Эйла ощупала новый перелом. Кости не успели еще как следует срастись. Возможно, из-за неверного положения. Перелом был хорошим, без осколков. Эйла облегченно вздохнула и вытерла пот со лба.

Джондалар удивленно смотрел на нее. Хотя кости и не окрепли как следует, нужно было немалое усилие, чтобы сломать их. Еще в Долине он заметил, что Эйла обладает исключительной физической силой, он понял, что только так можно было выжить одной, но до сих пор он не знал, насколько она сильна.

Эйла стала сильной не только потому, что жила в Долине одна. Она была еще маленькой, когда ее удочерила Иза. Повседневные дела требовали значительных усилий. Выполнение самых обычных для женщины Клана обязанностей сделало ее необычно сильной по сравнению с женщинами других народов.

— Пока все идет хорошо, Джондалар. Сейчас ты должен держать ее руку возле плеча, чтобы она не двигалась. Но если почувствуешь движение, сразу скажи. — Эйла понимала, что кость срасталась медленно из-за неправильного соединения, но мышцы окрепли лучше. — Когда я выпрямлю руку, могут порваться некоторые мышцы, — так было и в тот раз. Жилы растянутся. Это тяжело, и ей будет больно, но это нужно сделать. Ты готов?

— Откуда ты все знаешь?

— Иза научила.

— Мне известно, что она тебя учила, но откуда ты знаешь, как нужно ломать кость, когда она срастается?

— Однажды Бран отправился на охоту довольно далеко от пещеры. Охотники отсутствовали долго. Один из них сломал руку, но отказался возвращаться. Он закрепил ее у пояса и охотился, используя другую руку. Когда он вернулся, Иза занялась переломом.

— Но как же он охотился со сломанной рукой? Разве ему не было больно?

— Конечно, было, но это никак не сказывалось на его поведении. Мужчины Клана скорее умрут, чем покажут, что им больно. Они так воспитаны. Ты уже готов?

Ему хотелось задать еще несколько вопросов, но сейчас было не до этого.

— Готов.

Эйла крепко ухватилась за руку Рошарио повыше локтя, а Джондалар держал ее у плеча. Медленно, но с силой Эйла потянула руку, слегка закручивая ее, чтобы избежать трения обломков кости и обрыва связок. Нужно было найти точку, в которой кости заняли бы нормальное положение.

Джондалар не знал, какие усилия прикладывала Эйла, но сам он едва удерживал руку Рошарио. Эйла вспотела от напряжения, и пот струйками стекал по лицу, но остановиться было невозможно. Кость можно было спрямить лишь точным и мягким непрерывным движением. Немного оттянув руку, она наконец нашла нужную точку и почувствовала, как кости встали на место. Она осторожно опустила руку на кровать.

Взглянув, Джондалар увидел, что она вся дрожит, ее глаза закрыты, дыхание тяжелое. Сейчас она пыталась взять под контроль свои собственные мышцы.

— Похоже, ты сделала это.

Она несколько раз глубоко вздохнула и, посмотрев на него, улыбнулась широко и победно.

— Да, сделала. Сейчас надо наложить палочки. — Она пощупала прямую, свободно лежащую руку. — Она заживет, — продолжала Эйла, — если я все сделала правильно, то женщина будет владеть ею. Но сейчас рука посинеет и распухнет.

Эйла окунула полоски кожи в горячую воду, смазала их нардом и настоем тысячелистника, легко обвязала руку и велела принести палочки для шины.

Выйдя из помещения, Джондалар увидел толпу людей. Кроме Доландо, там собрались чуть ли не все Шамудои и Рамудои.

— Доландо, Эйле нужны палочки.

— Как дела? — подавая гладкие деревяшки, спросил Доландо.

Джондалар хотел, чтобы Эйла сама сказала об этом, но, не утерпев, радостно улыбнулся. Доландо закрыл глаза, глубоко вздохнул и расслабился.

Наложив палочки, Эйла закрепила их лентами из кожи. Рука могла опухнуть, поэтому повязку надо будет менять. Шина должна была уберечь кости от смещения, когда Рошарио будет двигать рукой. Позднее, когда опухоль спадет, к месту перелома следовало привязывать березовые прутья, смоченные в воде.

Эйла проверила пульс, вслушиваясь в дыхание женщины. Приподняв веки, посмотрела в зрачки и затем подошла к двери.

— Доландо, ты можешь войти.

— С ней все хорошо?

— Убедись сам.

Доландо, усевшись рядом со спящей женщиной, проверил, дышит ли она, затем посмотрел на ее руку. Под повязкой она выглядела прямой, как прежде.

— На вид неплохо. Она будет ею владеть?

— Я сделала все, что возможно. С помощью духов и Великой Матери она сможет пользоваться ею. Конечно, рука не будет действовать как прежде. Но будет рабочей. А сейчас она должна спать.

— Я хочу остаться. Я останусь с ней, — сказал Доландо, пытаясь воздействовать на Эйлу своим авторитетом, хотя он понимал, что, если бы она захотела, ему пришлось бы уйти.

— Думаю, что ты имеешь право. Дело сделано, теперь мне хотелось бы…

— Проси! Я сделаю все, что ты пожелаешь, — откликнулся живо он. Все же ему было интересно, что она попросит.

— Я хочу вымыться. Ваш пруд годится для этого? Доландо на мгновение растерялся, такого он не ожидал. Но тут он заметил, что лицо Эйлы перепачкано черной смородиной, руки в царапинах от колючих яблок, одежда испачкана, а волосы слиплись. Скупо улыбнувшись, он сказал с досадой:

— Рошарио никогда не простила бы меня за плохое гостеприимство. Ты, должно быть, устала после долгого пути. Сейчас позову Толи, и тебе дадут все, что нужно.

Эйла растирала богатые сапонином цветы между ладонями, пока не появилась пена. Затем она намылила голову. Кинофус давал меньше пены, чем мыльные корни, но его голубые лепестки славно пахли. Рядом росли хорошо знакомые Эйле травы, и это растение она отыскала, когда они с Джондаларом ходили за волокушей и багажом. По пути они проверили лошадей, и Эйла решила, что придется попозже заняться Уинни.

— Остались еще мыльные цветы? — спросил Джондалар.

— Лежат на камне возле Волка. Но это последние. Надо бы собрать еще, высушить и взять с собой.

Она нырнула, чтобы ополоснуться.

— Вот выделанные шкуры серны, чтобы обтереться, — послышался чей-то голос. То была Толи, державшая несколько кусков желтой кожи.

Эйла не заметила, как та приблизилась к пруду. Стараясь держаться подальше от Волка, Толи обогнула его и подошла с другой стороны. Рядом с ней была девочка лет трех-четырех; прижимаясь к ноге матери, она разглядывала пришельцев большими глазами.

— Я приготовила вам поесть. Там, в доме, — сказала Толи, положив куски кожи на траву.

Джондалару и Эйле предоставили место в жилище Толи и Маркено. Это был тот самый дом, где когда-то жили Тонолан и Джетамио, и Джондалар пережил несколько неприятных мгновений, когда вошел туда. Память о трагедии брата, о его желании уйти из жизни была еще слишком свежа.

— Но не ешьте много, — добавила Толи. — Мы устраиваем большой пир в честь возвращения Джондалара.

Толи не сказала, что этот праздник касается и Эйлы, которая помогла Рошарио. Но больная пока еще спала, и не следовало искушать судьбу, прежде чем она проснется и будет видно, что ей уже лучше.

— Спасибо, Толи. — Джондалар улыбнулся малышке, которая, опустив голову, пряталась за мать, но продолжала смотреть на Джондалара.

— От ожога не осталось и следа.

Толи подняла девочку, чтобы Джондалар рассмотрел ее лучше.

— Если приглядеться, то можно найти след от ожога, но он едва заметен. Слава Великой Матери, что она была добра к ней.

— Красивый ребенок, — улыбаясь, сказала Эйла, пристально вглядываясь в девочку. — Какая ты счастливая. Когда-нибудь и у меня будет дочка, похожая на твою.

Эйла решила, что пора заканчивать купание. Вода освежала, снимала усталость, но уже становилось прохладно.

— Значит, ее зовут Шамио?

— Да, и я рада, что она у меня есть. — Молодая мать опустила ребенка на землю. Выслушав похвалы дочери, Толи улыбнулась высокой красивой женщине, однако решила относиться к ней с осторожностью, пока не узнает ее получше.

Эйла взяла кусок кожи и стала вытираться.

— Какая мягкая кожа! — воскликнула она.

Осушив тело, она обвязала кожу вокруг талии. Затем стала вытирать волосы другим куском кожи. Тут она заметила, что Шамио, прижавшись к матери, с любопытством смотрит на Волка, а тот, явно настроенный благожелательно, в свою очередь изучает ее. Эйла жестом подозвала Волка и обняла его за шею.

— Шамио хочет познакомиться с Волком? — спросила Эйла девочку.

Когда та кивнула, Эйла взглядом попросила разрешения у матери ребенка. Толи оценивающе посмотрела на огромного зверя с острыми клыками.

— Он не обидит ее, Толи. Волк любит детей. Ведь он вырос с ними в Львином стойбище.

Шамио уже осторожно подвигалась к ним, очарованная животным, которое было само очаровано ею. Ребенок смотрел на Волка серьезно и торжественно, а тот повизгивал от нетерпения. Наконец девочка сделала еще один шаг к ним и двумя руками дотронулась до Волка. Толи затаила дыхание, но тут послышалось хихиканье Шамио, — Волк лизнул ее в лицо. Девочка оттолкнула морду зверя, вцепилась в его шерсть, но, потеряв равновесие, перекатилась через спину Волка. Тот терпеливо подождал, пока она встанет, и вновь лизнул ее, чем вновь вызвал радостный смех.

— Идем, Вуффи. — Уцепившись за шкуру зверя, девочка стала подталкивать его, чтобы он пошел с ней рядом, видимо, считая его своей новой игрушкой.

Волк посмотрел на Эйлу и по-щенячьи взвизгнул.

— Ты можешь идти с Шамио. — Эйла жестом отпустила его. Волк и в самом деле взглянул на нее с благодарностью, и было ясно видно, как он рад, что идет рядом с девочкой. Даже Толи заулыбалась.

Вытираясь, Джондалар с интересом наблюдал за этим контактом. Он поднял одежду и вместе с женщинами пошел к селению. На всякий случай Толи следила за девочкой и Волком, но и она была заинтригована поведением прирученного зверя. И не только она. Множество людей во все глаза смотрели на Шамио и Волка. К ним подошел маленький мальчик чуть постарше Шамио, его тоже пригласили идти с ними. Затем показались еще двое малышей. Младший из мальчиков отбросил палку, и Волк воспринял это как сигнал начать его любимую игру. Он подбежал к палке, взял и принес обратно, положив ее на землю. Он высунул язык и завилял хвостом, готовый играть еще и еще. Мальчик поднял палку и опять бросил.

— Похоже, ты права. Он играет с детьми. Должно быть, они нравятся ему, — сказала Толи. — Но почему он так любит играть? Ведь он волк!

— Волки и люди порой бывают похожими, — ответила Эйла. — Волки любят играть. И когда они еще маленькие, и когда подрастают и взрослеют. Тогда они забавляются со щенками. У Волка не было ни братьев, ни сестер, когда я нашла его. Он остался один, глаза его только-только открылись. Он вырос не в волчьей стае, а с детьми.

— Но посмотри на него. Как он терпелив, даже вежлив! Ведь когда Шамио тянет его за шерсть, ему, наверное, больно? Почему же он терпит? — пыталась понять Толи.

— Для взрослого волка является естественным мягкое обращение с волчатами его стаи, так что было нетрудно научить его быть осторожным. Он особенно бережно обращается с маленькими детьми и может многое вытерпеть от них. Я не учила его этому специально, он просто сам такой. Если они будут грубы с ним, он отойдет, но потом вернется. Со старшими он ведет себя иначе. И кажется, понимает, кто нечаянно причинил ему боль, а кто намеренно. Правда, его никто не обижал по-настоящему, но если случалось, то он слегка покусывал обидчика, чтобы напомнить другим детям, что таскание за хвост или щипки не доставляют ему большого удовольствия.

— Трудно представить, чтобы у кого-то, особенно у ребенка, возникло желание потаскать волка за хвост… по крайней мере до сих пор, — сказала Толи. — Ни за что бы не поверила, что однажды увижу, как Шамио играет с волком. Ты заставила людей взглянуть иначе на некоторые вещи, Эйла… Эйла из племени Мамутои.

Толи хотела что-то добавить, задать вопросы, но ей не хотелось ловить эту женщину на лжи, тем более что она помогла Рошарио. Или по крайней мере поможет. Никто не был полностью уверен в ее выздоровлении.

Эйла чувствовала, что Толи что-то недоговаривает, и очень сожалела об этом. Ей нравилась эта маленькая полная женщина. Некоторое время они шли молча, наблюдая за Шамио и Волком. Эйла вновь подумала, как бы ей хотелось иметь дочку, а не сына. Шамио была красивой девочкой, и ее имя запомнилось Эйле.

— Шамио — хорошее имя. Необычное. Звучит как на языке Шарамудои, но похожие есть и у Мамутои, — сказала Эйла.

Толи не смогла сдержать улыбки:

— Ты права. Мало кто догадывается, почему я дала ей это имя. Ее могли бы звать Шами в племени Мамутои, хотя такого имени нет в стойбище. Оно взято из языка Шарамудои. Сейчас я принадлежу к ним, но родилась в племени Благородного Оленя. Моя мать выторговала хороший калым у народа Маркено. Шамио может гордиться своими предками из обоих племен. Вот почему я так назвала ее.

Толи замолчала, задумавшись о чем-то. Затем повернулась к гостье.

— Эйла тоже необычное имя. В каком Доме ты родилась?

— Я родилась не в племени Мамутои. Я была удочерена Домом Мамонта. — Эйле было приятно, что женщина наконец задала вопросы, которые мучили ее.

Толи решила, что поймала Эйлу на лжи.

— Пришлые люди не принимаются Домом Мамонта. Это Дом Мамутои. Люди, выбирая путь духов, могут быть допущены в Дом Мамонта, но никак не удочерены.

— Да, это так, но Эйлу удочерили, — вмешался Джондалар. — Я был там. Талут хотел принять ее в Дом Льва, но Мамут, удивив всех, принял ее в Дом Мамонта как собственную дочь. Он почувствовал в Эйле что-то близкое. Вот почему он учил ее. Он заявлял, что она рождена для Дома Мамонта.

— Удочерена Домом Мамонта? Чужая? — удивленно переспросила Толи, хотя поверила Джондалару. Ведь она знала его и была его родственницей. Ей хотелось узнать детали. Настороженность была отброшена, теперь ее переполняло любопытство. — Где ты родилась, Эйла?

— Не знаю, Толи. Мой народ погиб во время землетрясения, я была тогда не старше Шамио. Я выросла в Клане.

Толи никогда не слышала о Клане. Должно быть, это какое-то восточное племя, подумала она. Это объясняло многое. Например, ее странный акцент, хотя она говорила вполне терпимо, но не для урожденной в племени Мамутои. Мамут из Львиного стойбища был мудрейшим старцем, она много думала о нем. Казалось, он всегда был таким. Даже когда она была девочкой, никто не мог вспомнить его молодым и никто не сомневался в его высшем предназначении.

Движимая материнской заботой, Толи осмотрелась вокруг, отыскивая дочку. Увидев Волка, она еще раз подумала о том, как странно, что животное предпочитает общаться с людьми. Затем ей на глаза попались лошади, спокойно пасущиеся на лугу возле селения. Толи удивляла не только власть Эйлы над животными, но и то, что они были преданы ей, а Волк так просто обожал.

А если взглянуть на Джондалара?.. Он был просто в плену у прекрасной светловолосой женщины, и не только потому, что она была красивой. Серенио тоже была красивой, и многие из тех, кто хотел пленить его, были привлекательными. Он был очень близок с братом. Толи с удивлением припомнила, что его не очаровала ни одна женщина, а вот этой удалось победить его. Помимо ее дара целительницы, в ней было что-то необычное. Старый Мамут, должно быть, был прав. Видимо, поэтому она стала членом Дома Мамонта.

Расчесав волосы, Эйла связала их узлом на затылке и надела тунику и короткие штаны. Эту одежду она заготовила на случай встречи с незнакомцами. Потом она решила посмотреть на Рошарио. Улыбнувшись Дарвало, который сидел у входа, и кивнув Доландо, она вошла в дом.

— Она все еще спит? — спросил Доландо.

— Она чувствует себя прекрасно. Она еще долго проспит, — ответила Эйла, осматривая свои запасы трав. Она подумала, что придется собрать еще растений, чтобы помочь Рошарио преодолеть действие дурмана. — Я видела, что цветет липа. Нужно собрать липовый цвет, чтобы сделать ей чай, и, может быть, я найду что-нибудь еще. Если Рошарио проснется прежде, чем я вернусь, дайте ей просто воды. У нее, возможно, будет головокружение и некоторая растерянность. Шина поддержит ее руку, но пусть не двигает ею слишком сильно.

— А ты найдешь дорогу? — спросил Доландо. — Может, с тобой пойдет Дарво?

Эйла хоть и знала дорогу, но решила взять с собой юношу. Он как-то чересчур тревожился за Рошарио.

— Спасибо, я готова пойти с ним.

Дарвало, кое-что слышавший о травах, был рад сопровождать Эйлу.

— Я знаю, где растет эта липа, — сообщил он. — Там в это время очень много пчел.

— Это лучшее время для сбора цветов, — сказала Эйла. — Когда они пахнут медом. А где мне найти корзину?

— У Рошарио их достаточно. — Дарвало показал на запас корзин позади дома. Они выбрали две.

Уже выходя, Эйла заметила, что Волк следит за ней, и позвала его. Ей не хотелось оставлять зверя без присмотра, хотя дети не отпускали его.

Джондалар с двумя мужчинами был на лугу возле лошадей. Эйла подошла к ним и сказала, куда идет. Волк выбежал вперед, и они с Уинни обнюхались, причем лошадь приветственно заржала. Затем зверь принял игривую позу и взвизгнул по-щенячьи, обращаясь к Удальцу, который, в свою очередь, тоже игриво взбрыкнул. Уинни подошла к Эйле и положила голову на ее плечо. Удалец, приблизившись к ним, фыркнул, как бы желая присоединиться. Эйла похлопала по его шее, понимая, что животным хочется быть поближе к ней среди незнакомых людей.

— Хочу познакомить тебя, Эйла, — сказал Джондалар.

Она посмотрела на его спутников. Один из них, более молодой, не уступал ростом Джондалару, другой был ниже. Они очень походили друг на друга. Старший, протянув руки, сделал шаг к ней.

— Эйла из племени Мамутои, это Карлоно, вождь племени Рамудои, — произнес Джондалар.

— Именем Мадо, Матери Всех Живущих в воде и на земле, приветствую тебя, Эйла из племени Мамутои. — Карлоно взял ее руки. Он говорил на языке Мамутои лучше, чем Доландо, поскольку несколько раз ходил к устью Великой реки.

— Именем Мут благодарю тебя за гостеприимство, Карлоно из племени Шарамудои.

— Ты должна увидеть нашу пристань, — сказал Карлоно, размышляя о том, что никогда прежде не слышал такого странного акцента, как у Эйлы. — Джондалар сказал мне, что обещал покатать тебя на настоящей лодке.

— С удовольствием принимаю приглашение, — улыбнулась Эйла.

От мыслей о ее акценте Карлоно перешел к оценке ее внешности. Эта женщина была очень красивой, под стать Джондалару.

— Джондалар рассказывал мне о ваших лодках и о ловле осетра.

Мужчины рассмеялись, как будто услышали шутку, а Джондалар слегка покраснел.

— А он не рассказывал, как поймал пол-осетра?

— Эйла из племени Мамутои, — вмешался в разговор Джондалар, — это Маркено из племени Рамудои, сын дома Карлоно и друг Толи.

— Добро пожаловать, Эйла, — просто сказал Маркено, зная, что официально ее приветствовали уже много раз. — Ты уже познакомилась с Толи? Ей будет приятно, что ты здесь. Порой она скучает по своим родственникам Мамутои. — Он владел языком почти в совершенстве.

— Да, я познакомилась с ней и с Шамио. Она красивая девочка.

Маркено просиял.

— Я тоже так думаю, хотя и не положено так говорить о собственной дочери, вернее, дочери моего дома. — Он повернулся к Дарвало: — Как Рошарио?

— Эйла лечила ее руку. Она — целительница.

— Джондалар сказал нам, что она сделала это очень искусно, — уклончиво сказал Карлоно, подумав про себя, что еще неизвестно, как заживет рука.

Эйла заметила его уклончивость, но это было понятно в данных обстоятельствах. Не важно, что им нравился Джондалар. В конце концов, она для них чужестранка.

— Дарвало и я идем собирать травы, которые я видела по пути сюда. Рошарио все еще спит, и я хочу заранее приготовить питье для нее. С ней сейчас Доландо. Кстати, мне не нравятся глаза у Удальца. Надо бы найти те белые растения, чтобы помочь ему, но сейчас нет времени. Джондалар, промой его глаза холодной водой. — Улыбнувшись, она подозвала Волка, кивнула Дарвало, и они направились к горе.

Вид с тропы возле горы был не менее впечатляющим, чем тот, что предстал перед ними утром. Затаив дыхание, Эйла посмотрела вниз. Дарвало шел впереди, и она обрадовалась, когда он показал ей более короткий путь. Волк обследовал территорию вдоль тропы, деловито обнюхивая все подряд. Вначале, когда Волк внезапно выныривал на тропу, юноша пугался, но потом привык к этим появлениям. Задолго до того, как они подошли к липе, воздух наполнился ароматом меда и гулом пчел. От дерева, возникшего за поворотом стены, разносился приторный запах маленьких зеленовато-желтых цветов. Пчелы были так поглощены сбором нектара, что не обращали внимания на появление людей, хотя Эйла стряхнула несколько пчел, срывая соцветия липы. Пчелы просто отлетели в сторону.

— Почему это нужно для Рош именно сейчас? — спросил Дарвало. — Люди всегда заваривали липовый чай.

— Да, у него хороший вкус, но к тому же он очень полезен. Если тебе плохо, ты раздражен, сердишься, он действует успокаивающе. Если ты устал, то он подбодрит тебя. Он снимает и головную боль, успокаивает боль в желудке. Все это полезно Рошарио, потому что снадобье, которое усыпило ее, может вызвать и раздражение, и гнев, и подавленность, и прочее.

— Не знал, что липа так действует. — Дарвало посмотрел на знакомое раскидистое дерево с гладкой темно-коричневой корой и поразился тому, что у самого обыкновенного с виду дерева столько скрытых возможностей.

— Я хочу найти еще одно дерево, Дарвало, но не знаю, как у вас его называют. Оно маленькое, иногда это кустарник. На нем есть шипы, а лист напоминает ладонь с пальцами. В начале лета оно покрывается белыми цветами, а сейчас на нем круглые красные ягоды.

— Это не розовый куст?

— Нет, это не шиповник. То дерево повыше шиповника, а цветы меньше и листья другие.

Дарвало наморщил лоб, затем вдруг улыбнулся:

— Думаю, что знаю, о чем ты говоришь. Такие деревья растут совсем недалеко отсюда. Весной мы срываем почки с ветвей и едим.

— Похоже. Сможешь проводить меня туда?

Волка не было видно, и потому Эйла свистнула. Тот появился мгновенно. Вскоре они подошли к боярышнику.

— Именно это я и искала. Не была уверена, что правильно описала его.

— А для чего это? — спросил Дарвало, когда они стали рвать ягоды и листья.

— Помогает сердцу восстановиться, окрепнуть и работать надежно. Это для здорового сердца, а не для больного. Там свои снадобья. — Эйла пыталась подбирать слова, чтобы юноша мог понять, что она познала путем наблюдений и опыта. Она училась у Изы, чей язык и метод обучения было трудно передать словами. — Это можно смешивать и с другими растениями, чтобы их действие было сильнее.

Для Дарвало было истинным удовольствием собирать плоды и листья боярышника вместе с Эйлой. Она знала вещи, никому не известные, и рассказывала о них без утайки. На обратном пути она остановилась на залитом солнцем пригорке и срезала несколько приятно пахнущих пурпурных цветков иссопа.

— Для чего это? — спросил он.

— Очищает грудь, помогает дыханию. А это, — она сорвала несколько мягких пушистых листьев с растения рядом, — возбуждает и придает силы. Его нужно совсем немного, да и на вкус это не слишком хорошо. Я хочу, чтобы Рошарио пила приятный настой, но это оживит и встряхнет ее.

Эйла набрала целый букет красных гвоздик и левкоев. Дарвало, надеясь пополнить свои медицинские познания, спросил:

— Для чего это?

— Они хорошо пахнут. Я положу немного в чай для Рошарио, а остальные поставлю в воду возле кровати, чтобы был приятный запах. Женщины любят благовония, особенно когда больны.

Дарвало подумал, что ему тоже нравятся приятные запахи. Еще ему нравилось, что Эйла всегда называет его Дарвало, а не Дарво, как другие. Не то чтобы он был против, когда Джондалар или Доландо называли его так, но было приятно слышать из ее уст его взрослое имя. И голос у нее был приятный, даже если некоторые слова звучали не слишком правильно. Все это приковывало внимание, когда она говорила. Когда-то он хотел, чтобы Джондалар стал другом его матери и остался бы в племени Шарамудои. Спутник матери умер, когда Дарво был ребенком, и с тех пор в их доме не было мужчины, пока не пришел Зеландонии. Джондалар относился к нему как к сыну, он даже стал учить его камнерезному искусству, — его уход причинил боль Дарвало.

Он надеялся, что Джондалар вернется, но в душе не верил в это. Когда его мать ушла с этим Гьюлеком, он решил, что теперь уж Зеландонии не останется с ними, если даже вернется. Но сейчас, когда он вернулся, да еще с женщиной, его матери не стоило быть здесь. Все любили Джондалара. К тому же Эйла, похоже, настоящая целительница. «Почему бы им не остаться?» — подумал он.

— Она просыпалась, — сказал Доландо, когда Эйла вошла в дом. — По крайней мере мне так кажется. Она металась, словно сопротивляясь чему-то во сне. Ее успокоили, и она опять заснула.

Он был рад видеть Эйлу, но не показывал виду. Талут из племени Мамутои был полностью открыт и дружелюбен. Его лидерство было основано на силе характера, готовности выслушать каждого, понять суть разногласий и найти компромисс. Голос его перекрывал шум толпы. Доландо скорее напоминал Брана. Он был более замкнутым и, хотя прислушивался и оценивал обстановку, никогда не проявлял открыто своих чувств. Но Эйла привыкла глубже понимать и оценивать поведение таких людей.

Волк вошел вместе с ней и сам направился в привычный угол. Эйла поставила корзину с собранными растениями, проверила самочувствие Рошарио, затем обратилась к взволнованному мужчине:

— Скоро она проснется, и мне нужно успеть приготовить для нее специальный чай.

Запах цветов донесся до Доландо, едва Эйла вошла, и от питья, которое она готовила, исходил нежный цветочный аромат. Она преподнесла ему чашку.

— Для чего это? — спросил он.

— Этот чай должен помочь Рошарио прийти в себя.

Он отхлебнул глоток и был удивлен неуловимо сладким привкусом вместо ожидаемой легкой цветочной пряности.

— Хорошо! Из чего это состоит?

— Спроси Дарвало. Ему будет приятно тебе рассказать об этом.

Он согласно кивнул:

— Мне бы надо было побольше обращать внимания на него, но я так тревожился за Рошарио, что не мог думать ни о чем другом. Думаю, что он тоже волновался…

Эйла улыбнулась. Она начала понимать, почему этот человек стал вождем. Ей понравился его быстрый ум.

С ложа Рошарио донесся какой-то звук, и они сразу же переключили внимание на нее.

— Доландо? — слабым голосом произнесла она.

— Я здесь, — ответил Доландо с глубокой нежностью. — Как ты себя чувствуешь?

— Голова кружится, и еще я видела очень странный сон.

— Я дам тебе попить, — сказала Эйла. — Тебе понравится. Понюхай! — Она поднесла чашку с ароматным напитком к лицу больной. Затем приподняла Рошарио.

— Вкусно, — сделав несколько глотков, сказала Рошарио и выпила еще. Затем легла, закрыла глаза, но тут же встрепенулась. — Моя рука! Как она?

— Что ты чувствуешь?

— Немного болит, но иначе. Дай мне взглянуть на нее. — Склонив голову, она попыталась было посмотреть на руку, но затем села.

— Давай я помогу тебе.

— Она прямая! Рука выглядит нормальной. Ты совершила это! — На глаза женщины навернулись слезы. — Теперь я не буду беспомощной старухой.

— Но ты не будешь прежней, — предупредила Эйла. — Хотя кости вставлены правильно и, наверное, срастутся хорошо.

— Доландо, разве ты можешь поверить этому? Все будет прекрасно! — Рошарио зарыдала от радости.

— Будь осторожна. — Эйла помогла женщине сесть, поскольку Джондалар и Маркено зашли навестить ее. — Шина оберегает руку, но все же держи ее ближе к телу.

— Ты уверена, что она вскоре выздоровеет? — волнуясь, спросил Доландо.

— Я уверена, — ответила Рошарио. — Я слишком долго пробыла в этой постели, и мне не хотелось бы пропустить праздник в честь прибытия Джондалара.

— Если она не очень устала, то пусть немного побудет со всеми, — сказала Эйла и повернулась к Рошарио. — Но только недолго. Сейчас покой — это лучший целитель.

— Я просто хочу показаться всем. Ведь они тревожились за меня. Я хочу, чтобы все знали, что я в порядке, — ответила женщина. Едва она поднялась, крепкие руки двух молодых мужчин подхватили се.

— Спокойнее, следи за шиной, — сказала Эйла. — Держите ее.

Рошарио обняла здоровой рукой Джондалара. Мужчины выпрямились и легко понесли женщину. У Джондалара были выпуклые бицепсы, а мускулатура Маркено была разработана во время гребли на лодке и ловли осетров.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Эйла.

— Скорее бы на воздух. Там все выглядит по-другому.

— Я дам тебе настой трав от боли. Только сразу же сообщи, если заболит снова. Не храбрись. Скажи, когда начнешь уставать.

— Скажу, а сейчас я готова.

— Посмотрите, кто идет! Это Рошарио! — раздались голоса, когда женщина показалась на пороге дома.

— Посадите ее. Я приготовила место, — сказала Толи.

Когда-то от нависающей скалы отвалился камень, его-то Толи и застелила шкурами. Мужчины осторожно усадили Рошарио.

— Тебе удобно? — спросил Маркено.

— Да, да, мне хорошо, — ответила Рошарио. Она просто не привыкла к такому вниманию к себе.

Волк вышел вслед за ними, и, как только она села, он улегся рядом. Рошарио удивилась, но уловила, что он наблюдает за каждым, кто к ней подходит, и тут до нее дошло, что он ее просто охраняет.

— Эйла, почему это Волк держится возле Рошарио? Лучше бы ты отослала его подальше от нее, — сказал Доландо, волнуясь из-за того, что Волк так близко от слабой и больной женщины. По опыту он знал, что волки охотятся за немощными, больными или старыми животными.

— Пусть будет здесь. — Рошарио потрепала здоровой рукой загривок Волка. — Не думаю, что он меня обидит. Он охраняет меня.

— Так и есть, — подтвердила Эйла. — Он ее не обидит, Доландо. В Львином стойбище был маленький больной мальчик, и Волк взял его под свою защиту. Рошарио! Он знает, что ты ослабла сейчас, и потому должен защищать тебя.

— А тот ребенок, это был не Ридаг? — спросила Толи. — Неззи удочерила… — она вспомнила неясный рассказ Доландо, — она удочерила чужестранку.

Эйла поняла ее некоторое замешательство и что она не хотела вначале говорить об этом. Интересно почему?

— Он еще жив? — спросила Толи взволнованно.

— Нет, — ответила Эйла. — Он умер, когда начался Летний Сход. — В ее голосе сквозила боль от потери.

Толи хотела расспросить еще о многом, но момент сейчас был неподходящий.

— Разве никто не проголодался? Почему мы не едим? — спросила она.

Когда все, включая и Рошарио, которая ела мало, насытились, люди собрались возле огня, держа чашки с чаем или слабым вином из одуванчиков. Наступило время рассказов, разных историй о приключениях, но в этот раз всем хотелось больше узнать о необычных путешественниках.

За исключением тех, кто был в отлучке, здесь собрались самые видные представители племени Шарамудои: Шамудои, которые жили на нагорье, и их речные родственники Рамудои. В течение теплого времени Речные люди обитали в плавучих жилищах, а зимой приходили на нагорье и делили дома с породненными парами. Дети этих двух семей считались общими.

Существование племен с близкими родственными связями казалось Джондалару необычным, но для самих племен родство и взаимодействие приносили только пользу. Между ними было много деловых и ритуальных связей, к тому же Шамудои собирали плоды земли и спасали селение во время бурь, а Рамудои запасали рыбу и развивали строительство лодок.

Шарамудои считали Джондалара родственником, но он был в родстве лишь с племенем Шамудои через брата. Когда Тонолан влюбился в женщину из этого племени, он стал одним из них. Джондалар, прожив с ними некоторое время, понял, что это и его семья. Но он не давал клятвы, потому что не хотел быть отделенным от своего народа. Хотя его брат стал принадлежать к народу Шарамудои, Джондалар оставался Зеландонии.

Вечер начался с вопроса о его брате.

— Что случилось, когда вы с Тоноланом ушли отсюда? — спросил Маркено.

Как бы ни было тяжело на сердце, Джондалар понимал, что Маркено имеет право тоже знать. Он и Толи стали родственной парой Тонолану и Джетамио. Маркено был рожден от той же матери. Джондалар коротко рассказал, как они плыли в лодке Карлоно, о встрече с Бриши, женщиной-вождем Ивовой стоянки племени Мамутои.

— Мы с ней родственники, — сказала Толи. — Близкие.

— Я узнал об этом позже, когда мы жили в Львином стойбище, но она по-доброму отнеслась к нам, еще не зная, что мы родственники. Это позволило Тонолану пойти на север и посетить другие стоянки Мамутои. Он мечтал поохотиться на мамонтов. Я пытался отговорить его, хотел убедить его пойти со мной обратно. Мы дошли до конца реки Великой Матери, и он говорил, что вот так далеко он и хотел уйти. — Джондалар закрыл глаза и покачал головой, как бы отрицая случившееся.

Люди ждали продолжения рассказа, сочувствуя его боли.

— Но причиной были не Мамутои, — наконец заговорил он. — Это была просто отговорка. Он не мог пережить смерть Джетамио. Все, чего он хотел, — это последовать за ней в другой мир. Он говорил, что будет идти до тех пор, пока Мать не призовет его к себе. Он говорил, что готов к этому, но он был не просто готов к смерти. Он использовал любой шанс, чтобы покинуть этот мир. Вот почему он умер. Было глупо с моей стороны пойти за ним, когда он начал преследовать львицу, укравшую его добычу. Если бы не Эйла, я бы погиб вместе с ним.

Последние фразы глубоко взволновали всех, но никто не задавал вопросов, поскольку это могло лишь усилить его горе. Тишину нарушила Толи:

— Как ты познакомился с Эйлой? Ты был возле Львиного стойбища?

Джондалар посмотрел на Толи и затем на Эйлу. Поскольку он говорил на языке Шарамудои, то не был уверен, что Эйла понимала его. Как ему хотелось, чтобы она смогла сама поведать о себе на этом языке. Ему было трудно рассказать все так, чтобы люди полностью поверили в эту историю. Чем больше проходило времени, тем менее реальным все это казалось. Вот если бы Эйла рассказала!

— Нет. Мы еще не знали о Львином стойбище. Эйла жила одна в Долине, что в нескольких днях пути от Львиного стойбища.

— Одна? — спросила Рошарио.

— Ну, не совсем одна. С ней в пещере были животные.

— Еще один волк?

— Нет. Волка тогда не было. Он появился, когда мы жили в Львином стойбище. У нее была Уинни.

— Уинни?

— Уинни — это лошадь.

— Лошадь? У нее была лошадь?

— Да. Вот та, которая справа. — Джондалар указал на лошадей, чьи силуэты четко виднелись на фоне заката.

Рошарио широко раскрыла глаза от удивления, что вызвало у всех улыбку. Они уже свыклись с лошадьми, а она слышала об этом впервые.

— Рядом с Эйлой жили эти лошади?

— Не совсем так. Жеребенок родился позже. А перед этим она жила вместе с Уинни и… пещерным львом, — закончил Джондалар не переводя дыхание.

— С кем? — переспросила Рошарио, слегка коверкая язык Мамутои. — Эйла, ты должна сама рассказывать дальше. Джондалар что-то путает. А Толи пусть переводит.

Эйла улавливала кое-какие слова и понятия, но не все, и ждала, когда Джондалар переведет слова Рошарио. Он с облегчением сказал:

— Боюсь, что я объяснил им не слишком ясно. Рошарио хочет услышать историю от тебя. Почему бы тебе самой не рассказать о жизни в Долине с Уинни и Бэби и о том, как ты обнаружила меня?

— И почему ты жила одна в Долине? — добавила Толи.

— Это долгая история. — Эйла глубоко вздохнула. Окружающие поощрительно улыбнулись. Было ясно, что им не терпится услышать интересную длинную историю. Она глотнула чаю, обдумывая, с чего начать. — Я уже говорила Толи, что не знаю, из какого я племени. Все погибли во время землетрясения. Я была еще ребенком. Меня подобрали люди из Клана. Иза, которая нашла меня, была целительницей, она начала учить меня целительству, когда я была еще маленькой.

Доландо подумал, что это помогает объяснить, почему эта молодая женщина обладает таким опытом лечения.

— Я жила у Изы и ее брата Креба. Ее друг погиб во время того самого землетрясения. Креб был кем-то вроде хозяина Дома. Он помог сестре воспитать меня. Она умерла несколько лет назад. Перед смертью Иза велела мне уходить из Клана и искать свой народ. Я не могла уйти…

Эйла смутилась, пытаясь решить, стоит ли рассказывать все.

— Тогда… потом, когда Креб умер… я должна была уйти.

Эйла замолчала и глотнула еще чаю, пока Толи переводила, спотыкаясь о странные имена. Рассказ сильно взволновал саму Эйлу, она как бы перенеслась в прошлое…

— Я пыталась найти мой народ, но не знала, где искать. С ранней весны до конца лета я разыскивала кого-нибудь из моего племени, но не встретила никого. Да и было ли это вообще возможно? К тому же я устала. Вот тогда я и наткнулась на маленькую зеленую долину среди степей. По ней текла река, и там нашлась прекрасная пещера. В общем, там было все, в чем я нуждалась… кроме людей. Наступала зима, и надо было подготовиться к ней, иначе бы мне не выжить. Я решила остаться там до следующей весны.

Слушатели настолько прониклись рассказом Эйлы, что начали подавать реплики, кивать в знак согласия: она права, это было единственное, что она могла сделать.

Эйла рассказала, как она загнала лошадь в яму-ловушку и потом обнаружила неподалеку жеребенка, за которым охотилась стая гиен.

— Я не могла удержаться. Это был совсем крохотный жеребенок и такой беспомощный. Я отогнала гиен и забрала жеребенка в свою пещеру. И рада, что так поступила. Это облегчило мое одиночество, у меня появился друг.

По крайней мере женщинам не надо было объяснять, что можно привязаться к беспомощному малышу, даже если это жеребенок. Все стало понятно, хотя никому еще не приходилось слышать, чтобы люди «усыновляли» животных. Но не только женщины глядели на Эйлу с участием. Джондалар заметил, что и мужчины слушали внимательно. Да, Эйла была хорошая рассказчица. Даже он сам слушал с интересом, хотя уже знал эту историю. Джондалар присмотрелся к Эйле, пытаясь понять, почему так завораживает ее рассказ, и увидел, что она активно использует жесты.

Трудно сказать, было ли это бессознательно или делалось с определенной целью. Эйла выросла среди Клана с его языком жестов, и было естественным, что она использовала этот язык. Но когда она стала воспроизводить птичье пение, ржание лошадей, то слушатели удивились. За время одинокой жизни в Долине, общаясь лишь с животным миром, она в совершенстве научилась имитировать звуки. После первого удивления слушатели с еще большим интересом стали внимать рассказу.

По мере развертывания событий, особенно когда Эйла начала рассказывать, как она стала ездить на лошади и приучать ее слушаться приказов, Толи захотелось переводить быстрее, чтобы узнать продолжение. Молодая женщина отлично владела обоими языками, хоть и не умела воспроизводить звуки животных, но это и не было нужно. Речь Эйлы была понятна и благодаря сходству языков, и главным образом благодаря жестам. А звукоподражание вообще не требовало перевода, так что Толи должна была лишь уточнять сказанное Эйлой.

Эйла тоже прислушивалась к переводу, но по другой причине. Джондалар с некоторым трепетом наблюдал, как легко она усваивала другие языки. Это стало очевидным еще тогда, когда он учил ее своему языку. Ему было интересно, как это она достигает таких результатов. Он не знал, что ее способность к языкам — результат необычных обстоятельств. Чтобы выжить среди тех, кто, родившись, уже обладал мудростью своих предков, у которых знания, вложенные в их мозг, становились своего рода инстинктом, девочке из племени Других пришлось развивать свои способности самостоятельно. Это было необходимо делать быстро, чтобы не выглядеть глупой по сравнению с людьми Клана.

Она была нормальной разговорчивой девочкой, прежде чем попала в Клан. И хотя она почти забыла свой язык, когда начала говорить на языке Клана, все же какие-то воспоминания сохранились. Стремление быстро заново научиться разговорной речи, чтобы общаться с Джондаларом, стало добавочным стимулом для развития природного дара. С тех пор она бессознательно использовала свои способности, постоянно развивая их; в Львином стойбище Эйла обучилась еще одному языку. Она накрепко запоминала единожды услышанные слова, хотя, чтобы постичь строй самого языка, требовалось больше времени. Языки Шарамудои и Мамутои были близки, и многие слова похожи, поэтому, слушая Толи, Эйла училась языку.

Как ни поразительна была история о жеребенке, но, когда речь зашла о раненом львенке, даже Толи, забросив перевод, остановилась и переспросила, так ли это. Возможно, одиночество и могло вынудить кого-то жить рядом с травоядной лошадью, но делить кров с гигантским хищником? Взрослый самец мог быть ростом со степную лошадь и был более массивным. Толи хотелось знать, как только в голову Эйлы могла прийти мысль взять львенка.

— Он был маленьким, меньше волчонка, и к тому же был ранен.

При упоминании о волчонке люди посмотрели на животное рядом с Рошарио. Это был полярный волк, очень крупный экземпляр. Это был самый большой волк, какого они только видели. Многим стало не по себе при мысли о принятии львенка такого размера.

— Она называла его Бэби, Малыш. Даже когда он вырос. Но это был самый огромный Бэби, какого я когда-либо встречал, — добавил Джондалар, и это вызвало смех.

Джондалар тоже улыбнулся, но тут же заговорил о серьезном:

— Я тоже улыбался позже, но когда я его увидел впервые, было совсем не до смеха. Бэби убил Тонолана и чуть не прикончил меня. Но чего еще можно было ожидать, когда входишь в логово льва? Мы видели, как ушла львица, но не знали, что лев внутри, и все равно глупо было лезть туда! Как оказалось, мне еще повезло, что это был тот самый лев.

— Что значит «повезло»? — спросил Маркено.

— Я был ранен и потерял сознание, но Эйле удалось остановить льва, прежде чем он растерзал меня.

Все посмотрели на Эйлу.

— Как она могла остановить пещерного льва? — спросила Толи.

— Так же, как она командует Волком и Уинни. Она приказала ему остановиться, и он подчинился.

Все недоверчиво покачали головами.

— Откуда ты знаешь, что она сделала? Ты же был без сознания, — сказал кто-то.

Джондалар взглянул в ту сторону — реплику подал юноша, с которым он едва был знаком.

— Позднее я видел, как она это делает, Рондо. Я был еще болен, когда лев пришел навестить Эйлу. Он знал, что я чужой, возможно, помнил, как мы с Тоноланом вторглись в его логово. В общем, он не собирался терпеть мое присутствие возле пещеры Эйлы. Он немедленно приготовился к атаке, но Эйла преградила ему путь и приказала остановиться. И он выполнил ее приказ.

— А где сейчас этот пещерный лев? — Доландо взглянул на Волка, думая, нет ли неподалеку и льва. Это явление его бы не привело в восторг, как бы умело Эйла ни командовала зверем.

— У него своя жизнь, — сказала Эйла. — Он был со мной, пока не вырос. А потом, как и все повзрослевшие дети, он нашел подругу, сейчас, может быть, у него их несколько. Уинни однажды тоже уходила от меня, но вернулась. Беременной.

— А как насчет Волка? Как ты думаешь, он уйдет? — спросила Толи.

Эйла затаила дыхание. Она не раз задавала себе этот вопрос, но всегда отметала в сторону, даже не пытаясь обдумывать эту тему. А вот сейчас вопрос был задан вслух, и на него надо было ответить.

— Я нашла Волка совсем маленьким. Поскольку он вырос среди людей, то, похоже, считает Львиное стойбище своей стаей. Многие волки остаются в стае. Некоторые уходят в поисках подруги. Так создается новая стая. Волк еще слишком молод. Почти щенок. Он просто выглядит старше из-за своих размеров. Я не знаю, как он поступит, Толи, но иногда волнуюсь. Я не хочу его отпускать.

Толи кивнула.

— Расставание тяжело и для того, кто уходит, и для того, кто остается, — сказала она, вспоминая, каким трудным для нее было решение оставить свой народ и жить с Маркено. — Помню, что я пережила. Ты ведь упоминала о людях, которые вырастили тебя? Как ты называешь этот народ? Клан? Никогда не слышала о них. Где они живут?

Эйла взглянула на Джондалара. Он сидел неподвижно с напряженным лицом. Что-то сильно взволновало его, и вдруг ей стало интересно, а не стыдится ли он ее прошлого и народа, который воспитал ее. А она уж думала, что он пережил это. Она не стыдилась Клана. Несмотря на Бруда и на то, что он сделал, о ней заботились и ее любили, хотя она сильно отличалась от них. С пробудившимся гневом и уязвленной гордостью она решила, что нельзя отрекаться от тех, кого она любила.

— Они живут на Полуострове в Беранском море.

— На Полуострове? Никогда не слышала о народе, живущем на Полуострове. Это территория плоскоголовых… — Толи замолчала. — Такого не может быть! Или…

Не только Толи была в замешательстве. Рошарио, переведя дыхание, изучающе посмотрела на Доландо, пытаясь узнать, к каким выводам он пришел, но при этом не желая показать, что происходит нечто необычное.

«Странные труднопроизносимые имена. Но Эйла сказала, что женщина, которая ее вырастила, учила ее целительству. Может быть, с ними жила та женщина? Почему женщина решила жить с ними, тем более что она умела лечить? Могла ли целительница жить с плоскоголовыми?»

Эйла подметила реакцию некоторых людей, но когда она обратила внимание на пронизывающий взгляд Доландо, то ощутила страх. Казалось, это совсем другой человек, а не сдержанный вождь, заботившийся о своей жене с такой нежностью. Он смотрел на нее не с благодарностью за исцеление и даже не рассеянно-отчужденно, как при первой встрече. Его глаза излучали гнев, и он уже не различал ничего сквозь пламя охватившей его ярости.

— Плоскоголовые? — взорвался он. — Ты жила с этими грязными убийцами-животными? Я бы прикончил всех до одного. А ты делила с ними кров. Как может любая приличная женщина жить с ними?

Сжав кулаки, он стал приближаться к ней. Джондалар и Маркено вскочили, чтобы удержать его. Волк, обнажив клыки, глухо зарычал. Шамио заплакала, и Толи, защищая ее, взяла девочку на руки. В этом случае девочке было небезопасно находиться рядом с Доландо, он терял рассудок, слыша о плоскоголовых.

— Джондалар! Как ты посмел привести такую женщину? — Доландо попытался высвободиться из крепких объятий молодого человека.

— Доландо! Что ты говоришь? — Рошарио попыталась встать. — Она помогла мне! Какая разница, где она выросла? Она помогла мне!

Люди, собравшиеся в честь возвращения Джондалара, были в шоке, не знали, как реагировать. Карлоно встал, чтобы помочь Маркено и Джондалару успокоить вождя.

Эйла тоже была шокирована. Дикая реакция Доландо была столь неожиданной, что она не знала, что делать. Она увидела, как Рошарио, отталкивая Волка, пыталась встать. Волк тоже, как и все, ошеломленный таким ходом событий, пытался защищать женщину. Эйла подумала, что Рошарио не следует вставать, и бросилась к ней.

— Прочь от моей женщины! Я не хочу, чтобы ты запачкала ее своей грязью! — закричал Доландо, стараясь освободиться от трех мужчин.

Эйла остановилась. Несмотря на желание помочь Рошарио, она не хотела осложнений с Доландо. Что с ним случилось? Она заметила, что Волк готов броситься, и знаком подозвала его к себе. Не хватало еще и напугать кого-то. Волку явно не хотелось подчиняться команде. Эйла еще раз подала сигнал и свистнула — это решило дело: он подбежал к ней и встал впереди, готовый защищать ее.

Хотя Доландо говорил на языке Шарамудои, Эйла поняла, что он кричал по поводу ее связи с плоскоголовыми, но значение слов было неясным.

Стоя рядом с Волком, она вдруг осознала смысл его ругательств и сама стала впадать в ярость. Люди Клана не были грязными убийцами. Почему он так разъярился, услышав о них?

Рошарио поднялась и направилась к борющимся мужчинам. Толи отдала Шамио кому-то рядом и бросилась ей на помощь.

— Доландо! Доландо, прекрати! — Казалось, услышав ее голос, он перестал сопротивляться, хотя трое мужчин все еще удерживали его.

Доландо сердито взглянул на Джондалара:

— Почему ты привел ее сюда?

— Доландо, что с тобой? Взгляни на меня! — сказала Рошарио. — Не Эйла убила Доралдо!

Доландо посмотрел на Рошарио, будто впервые увидев слабую женщину с шиной на руке. Дрожь прошла по его телу.

— Рошарио, тебе не нужно было вставать. — Он попытался подойти к ней, но его все еще удерживали. — Убери руки, — с холодной яростью обратился он к Джондалару.

Зеландонии сразу же разжал руки. Убедившись, что Доландо успокоился, Маркено и Карлоно тоже отпустили его.

— Доландо, у тебя нет причин гневаться на Джондалара, — сказала Рошарио. — Он привел Эйлу, потому что она была нужна мне. Все в растерянности. Иди сядь и покажи всем, что с тобой все нормально.

Во взгляде Доландо мелькнуло упрямство, но он пошел с ней к скамье и сел. Женщина принесла им чаю и подошла к Эйле, Карлоно, Маркено и Джондалару. Эйла заметила, что она похожа на Карлоно и Маркено.

— Хотите чаю или немного вина?

— Неужели у тебя есть это восхитительное черничное вино, Каролио?

— Новое вино еще не готово, но кое-что осталось с прошлого года. И тебе, Эйла?

— Да. Если Джондалару это нравится, то и мне надо попробовать. Мы не знакомы…

— Нет.

Джондалар бросился было знакомить их, но Каролио сказала:

— Не надо формальностей. Мы все знаем, кто ты, Эйла. Я — Каролио, сестра вот этого. — Она указала на Карлоно.

— Да, вы похожи… — Эйла подыскивала слова, и Джондалар вдруг осознал, что она говорила на местном языке. Он удивленно посмотрел на нее. Как получилось, что она уже говорит на другом наречии?

— Думаю, ты поймешь гнев Доландо, — сказала Каролио. — Сын его семьи, сын Рошарио, был убит плоскоголовыми, поэтому он ненавидит их всех. Доралдо был всего на несколько лет старше Дарво. Только начинал жить. Это был тяжелый удар для Доландо. Ему трудно пережить это.

Эйла кивнула, но по лицу ее пробежала тень. Убить кого-то из Других было не в обычаях Клана. Что натворил молодой человек? Она увидела, как ее жестом призывает к себе Рошарио. И хотя взгляд Доландо был хмурым и неприветливым, она поспешила к скамье.

— Ты устала? — спросила Эйла. — Может быть, надо отдохнуть? Тебе больно?

— Немного. Позже пойду к себе, но не сейчас. Прошу прощения за случившееся, но у меня был сын…

— Каролио рассказала мне, что его убили…

— Плоскоголовые! — прорычал Доландо.

— Мы должны кое-что выяснить, — сказала Рошарио. — Значит, ты жила с… какими-то людьми на полуострове?

Наступила тишина.

— Да, — ответила Эйла. Затем, глубоко вздохнув, посмотрела на Доландо. — В Клане. Вы их называете плоскоголовыми, а они себя — Кланом.

— Как? Они же не могут говорить! — произнесла молодая женщина. Джондалар заметил, что она сидит рядом с молодым Чалоно, которого он знал. Женщина ему тоже была знакома, но сейчас он не мог вспомнить ее имени.

— Они не животные, — сказала Эйла. — Они люди, и у них есть язык, хотя там мало слов, в основном жесты.

— Это то, что ты делала, чтобы я уснула? — спросила Рошарио. — Я думала, что это танец рук.

Эйла улыбнулась:

— Я разговаривала с миром духов, прося мой тотем помочь тебе.

— Мир духов? Говорить с ним жестами? Какая ерунда! — Доландо даже сплюнул.

— Доландо. — Рошарио дотронулась до его руки.

— Это правда, Доландо, — сказал Джондалар. — Даже я научился кое-чему. Все в Львином стойбище учились жестам у Эйлы, чтобы разговаривать с Ридагом. Люди были удивлены, что он может разговаривать таким образом, хотя вслух не умеет произнести ни слова. Только тогда стало понятно, что он не животное.

— Ты имеешь в виду того мальчика, которого привела Неззи? — спросила Толи.

— Мальчик? Вы говорите о мерзком отродье, смеси разных духов? Мы слышали, что какая-то сумасшедшая притащила его в стойбище Мамутои!

Эйла гордо подняла подбородок. Она была разгневана.

— Это был ребенок, — сказала она. — Может быть, смешанных кровей, но как ты можешь проклинать ребенка за то, что он ребенок? Он не выбирал, каким родиться. Не ты ли говорил, что духов посылает Великая Мать? Тогда он — такое же дитя Матери, как и любой другой. Какое право ты имеешь называть его мерзким?

Эйла пронзала взглядом Доландо. Удивленные реакцией Эйлы, все смотрели на них двоих, выжидая, что же предпримет Доландо. Он выглядел таким же удивленным, как и все.

— И Неззи не сумасшедшая. Она добрая, любящая женщина, которая приняла сироту, и ей было безразлично, что о ней подумают. Она похожа на Изу — женщину, которая приняла меня, когда у меня не было никого на свете, приняла, несмотря на то что я была из Других.

— Плоскоголовые убили сына моего дома! — сказал Доландо.

— Возможно, но это на них не похоже. Клан избегает Других (так они нас называют). Тяжело терять ребенка, Доландо, но я расскажу еще об одном человеке, который потерял ребенка. Это была женщина, которую я встретила на Сходбище Клана — вроде Летнего Схода, только они бывают не так часто. Несколько женщин собирали съедобные корешки, когда вдруг появились чужаки. Другие. Один из них схватил ее, чтобы взять силой, или, как вы говорите, ради Наслаждения.

Все как-то тяжело задышали. Эйла рассказывала о том, что никогда не говорилось открыто, хотя все, кроме самых молодых, знали об этом.

— Женщины Клана всегда подчиняются желанию мужчин, их не нужно брать силой, но мужчина, который схватил ту женщину, не мог ждать. Он даже не позволил ей положить ребенка на землю. Он так грубо ее схватил, что ребенок упал, а он даже не заметил этого. И только потом, когда он разрешил ей встать, она увидела, что ее ребенок ударился головой о камень и умер.

У некоторых слушателей появились слезы на глазах. Тогда заговорил Джондалар:

— Такие вещи случаются. Я слышал о живущих далеко на западе молодых людях, которые насиловали женщин плоскоголовых.

— Такое и здесь случается, — заметил Чалоно. Женщины удивленно посмотрели на него, а большинство мужчин отвели глаза, кроме Рондо, который смотрел на Чалоно, словно на червяка.

— Мальчишки между собой называют это большим делом, но немногие поступают так, особенно после случая с Дорал… — Внезапно он замолчал, оглянулся и уставился вниз, сожалея, что вообще открыл рот.

Тяжелую тишину нарушила Толи:

— Рошарио, ты выглядишь такой усталой. Не пора ли тебе пойти в постель?

— Думаю, что пора.

Джондалар и Маркено поспешили помочь ей, а все другие восприняли это как сигнал разойтись по домам. Никто не стал засиживаться у догорающего костра для разговоров или игр. Молодые люди внесли женщину в дом, ошеломленный Доландо вошел следом.

— Спасибо за гостеприимство, Толи, но сегодня мне лучше быть рядом с Рошарио, — сказала Эйла. — Надеюсь, что Доландо не будет возражать. Ей пришлось столько вынести, а эта ночь будет трудной, да последующие несколько дней, пожалуй, тоже. Рука вспухает и будет болеть. Не уверена, что Рошарио следовало вставать сегодня вечером, но она такая настойчивая… Я просто не смогла остановить ее. Она все время твердила, что чувствует себя хорошо. Это оттого, что действие настоя против боли пока не кончилось. Я дала ей выпить еще кое-что, но это перестанет действовать к утру. Вот почему мне нужно быть здесь.

Расчесав и почистив Уинни скребницей, Эйла ощутила облегчение. Так всегда бывало, когда она находилась в замешательстве. Джондалар было присоединился к ней, но, почувствовав, что ей хочется побыть одной, он похлопал по крупу жеребца, погладил его шею и ушел.

Когда Эйла вернулась, Джондалар, дожидавшийся ее у входа, произнес:

— Может быть, Дарво останется у вас, Маркено? Ему будет так спокойнее. Он очень переживает за нее.

— Конечно, — ответил Маркено. — Я заберу его. Я хотел пригласить Доландо, чтобы он посидел с нами, но сегодня ему не до этого. Никто еще не осмеливался рассказать ему правду о гибели Доралдо.

— Может быть, к лучшему, что все стало ясно, и он уже не будет так переживать, — сказала Толи. — Доландо слишком долго вынашивал ненависть к плоскоголовым. Прости, Эйла. На самом деле никто так не думает о них. Мы редко встречаемся. Доландо в общем-то неплохой лидер. Но он ненавидел плоскоголовых, а ведь людям легко внушить ненависть к ним. Но такая ненависть вредит только ему. Думаю, что всегда есть метина на том, кто ненавидит.

— Пора отдыхать, — сказал Маркено. — Ты, должно быть, устала, Эйла.

Дойдя до двери, Маркено поскреб входную шкуру. На пороге появился Доландо и посмотрел на них.

— Доландо, у Рошарио будет тяжелая ночь. Мне хотелось бы остаться с ней, — сказала Эйла.

Доландо опустил голову, затем взглянул на женщину внутри дома.

— Входи, — сказал он.

— Я хочу быть рядом с Эйлой. — Джондалар твердо решил не оставлять ее наедине с человеком, который угрожал ей, хоть он и успокоился.

Доландо кивнул и отступил в сторону.

— А я пришел, чтобы спросить, не проведет ли Дарво ночь с нами, — сказал Маркено.

— Пожалуй. Дарво, возьми свои спальные меха и иди с Маркено.

Юноша встал, собрал свои вещи и вышел. Эйла заметила, что, несмотря на явное облегчение, вид у него был несчастный. Волк устроился в углу, а Эйла решила осмотреть Рошарио.

— Доландо, у тебя есть светильник или факел? Мне нужно побольше света, — сказала она.

— Наверное, нам понадобится еще один спальный мех, — заметил Джондалар. — Или мне попросить Толи?

Доландо предпочел бы остаться в одиночестве, но знал, что, если Рошарио проснется и боли возобновятся, молодая женщина поможет ей лучше, чем он.

— Меха вон там. Там есть и жир для светильника. В ящике возле двери. А мне нужно разжечь огонь.

— Я сама разожгу, — сказала Эйла. — Если ты дашь мне сухие веточки и прутья.

Он подал растопку, а также палочку с обожженным концом и плоский кусок дерева с несколькими выжженными углублениями. Но Эйла не взяла это. Вместо приспособлений она достала из мешочка на поясе два камня. Доландо с любопытством наблюдал, как она сложила маленькую кучку из сухих прутьев, щепочек и, наклонившись над ней, стукнула камнем о камень. К его удивлению, вылетела большая яркая искра и угодила прямо в ветки. Повалил дым, а после того как Эйла подула, появилось пламя.

— Как ты это делаешь? — спросил изумленный и слегка напуганный Доландо. Был ли предел могуществу этой женщины-Шамуда?

— Главное здесь — огненный камень. — Эйла подбросила в костер несколько тонких веточек, а затем более крупные.

— Эйла нашла его, когда жила в Долине, — объяснил Джондалар. — Там валялось много таких камней на берегу, и я набрал тоже. Завтра я покажу тебе, как они действуют, и дам тебе один. Посмотришь, на что это похоже. Возможно, в окрестностях попадаются такие камни. Как видишь, с ними огонь получается быстрее.

— Где, ты сказал, лежит жир? — спросила Эйла.

— В ящике возле входа. Сейчас достану. Там и фитили. Доландо положил мягкий белый жир в каменную чашку, вставил туда палочку, обвитую лишайником, и поджег. Жир сначала слегка забрызгал, но затем расплавился, лишайник стал впитывать его, появилось пламя, оно было ярче обычного из-за деревянной основы фитиля.

Эйла бросила в костер камни для приготовления чая, проверила уровень воды в деревянном сосуде и хотела долить, но Доландо взял сосуд и сам пошел за водой. Пока он ходил, Эйла и Джондалар разложили спальные меха на широкой скамье. Затем Эйла отобрала травы, чтобы приготовить успокаивающий чай, — в этом нуждались все. Для Рошарио она сделала специальный настой.

Затем они сели и в тишине стали пить чай, что вполне устраивало Доландо, поскольку он боялся, что его вовлекут в разговор. Эйла же просто не знала, о чем говорить. Она пришла сюда ради Рошарио, хотя предпочла бы быть в любом другом месте. Пребывание под одной крышей с человеком, который ее ненавидел, было не слишком приятным, и она испытывала благодарность к Джондалару за то, что он остался с ней. Джондалар же выжидал, чтобы кто-нибудь начал беседу, однако вскоре он почувствовал, что тишина предпочтительнее.

Они уже заканчивали пить чай, когда Рошарио начала стонать и метаться во сне.

Взяв светильник, Эйла подошла к ней. Рука женщины опухла и была очень горячей, жар чувствовался даже через повязку. Свет и прикосновение Эйлы разбудили Рошарио. В глазах ее сквозила боль, но, разглядев Эйлу, она попыталась улыбнуться.

— Я рада, что ты проснулась, — сказала Эйла. — Я должна снять шину и ослабить палочки, но ты мечешься во сне, а твоей руке нужен покой. Я приготовлю свежую мазь, чтобы уменьшить воспаление, но сперва дам тебе что-нибудь от боли. Продержишься немного?

— Да, делай что нужно. Доландо посидит и поговорит со мной. Джондалар, помоги Эйле.

Было ясно, что ей хочется остаться наедине с Доландо и тот рад избавиться от этих двоих.

Утром Эйла проснулась от звонкого детского смеха и от прикосновения мокрого носа Волка. Она открыла глаза и увидела, что он смотрит на вход, откуда раздавались голоса.

— Ты хочешь поиграть с детьми?

Она сбросила мех, села, потянулась, потерев глаза, и посмотрела на Рошарио. Женщина спокойно спала. Рядом на полу, завернувшись в меха, спал Доландо. Им обоим выпало немало бессонных ночей.

Когда Эйла встала, Волк уже был у выхода. Она откинула шкуру и быстро вышла, приказав Волку держаться рядом, чтобы тот не напугал кого-нибудь. Напротив, возле пруда, она увидела женщин и детей. Эйла с Волком двинулись к ним. Увидев Волка, Шамио радостно завизжала:

— Иди, иди, Вуффи! Тебе тоже нужно выкупаться. Волк взвизгнул и посмотрел на Эйлу.

— Ничего, если Волк войдет в воду, Толи? Шамио, кажется, хочет поиграть с ним.

— Я выхожу, но она может остаться и играть с ним, если никто не против.

Поскольку никто не возразил, Эйла дала команду:

— Вперед, Волк!

Тот с шумным всплеском плюхнулся в воду и направился к Шамио. Какая-то женщина рядом с Толи улыбнулась Эйле и сказала:

— Хотела бы я, чтобы дети так меня слушались. Как ты заставляешь делать его то, что ты хочешь?

— Это требует времени. Нужно по многу раз повторять одно и то же, и когда он поймет, то уже не забудет. Он умный, — улыбнулась Эйла. — Я обучала его каждый день.

— Как будто ребенка учат, — сказала Толи, — но почему волка? Я никогда не слышала, чтобы их можно было обучить чему-то. Но почему ты это делаешь?

— Да, он может напугать того, кто его не знает, а это ни к чему.

Глядя на вышедшую из воды Толи, Эйла заметила, что та беременна.

— Мне тоже хочется искупаться, но прежде надо сходить кое-куда, — сказала она.

— Если пойдешь по этой тропинке, увидишь канаву. Эйла хотела было позвать Волка, но, увидев, как он играет с детьми, замешкалась.

— Думаю, что ты можешь его оставить на время, — сказала Толи. — Я видела, как он обращается с детьми. Они огорчатся, если ты так скоро заберешь его.

— Спасибо. Я сразу же вернусь.

Она стала подниматься по тропинке, которая вела от одной скальной стены к другой. Через последнюю стену она перелезла, опираясь на специально положенные колоды, укрепленные камнями. Внизу была вырыта траншея, ее ограждал приземистый заборчик из гладких круглых бревен, на которых можно было сидеть. Запах и рой мух ясно говорили о предназначении места, но солнечные лучи, проникавшие между деревьями, и пение птиц весьма скрашивали уединение.

Тропа затем спускалась вниз, и Эйла решила немного пройтись по ней.

Пейзаж все сильнее напоминал ей местность вокруг пещеры, где она выросла, так что ей казалось, что она уже бывала здесь и вот-вот появится та самая скала или она увидит знакомое растение. Она сорвала несколько орехов с куста и, не удержавшись, раздвинула ветви в поисках маленькой пещеры. Тут ей попались заросли черной смородины с кистями сочных сладких ягод. Она начала есть ягоды, припоминая, где же те, что они собрали вчера. Потом вспомнила, что их съели во время пира. Она решила, что вернется сюда позже, чтобы набрать ягод для Рошарио. И тут она поняла, что пора возвращаться. Женщина могла подняться, ей требовалась помощь.

Лес вокруг был настолько знакомым, что Эйла на момент забыла, где находится. Она вновь ощутила себя девочкой. Оттого ли, что это была ее вторая натура, или по привычке собирать травы Эйла стала внимательно всматриваться в растительность. Она чуть не вскрикнула от возбуждения, когда увидела желтые лианы с маленькими листьями и цветами; обвивая стволы сухих деревьев, они ползли вверх.

«Вот оно! Это «золотая нить»! Волшебное растение Изы. Вот что нужно для утреннего чая, чтобы избежать беременности. И здесь их множество! А я все беспокоилась, что мне не хватит запасов до конца пути. А есть ли здесь антилопий корень? Должен быть. Надо сюда вернуться!»

Она нарвала побольше желтых лиан. Затем сделала небольшой крюк по лесу, чтобы отыскать восковое белое растение, полезное для глаз лошадей. Она внимательно смотрела под деревьями. Вокруг все выглядело так привычно, не будет ничего удивительного, если и это растение окажется здесь. Но когда Эйла увидела знакомые листья, у нее перехватило горло и на теле выступил холодный пот.

Вдыхая благоуханный лесной воздух, Эйла сидела и размышляла о том, что даже в Клане мало кто знал о свойствах корня. Иза знала об этом от предков и передала секрет по наследству. Она вспомнила, как Иза рассказывала о необычном способе сушки корня и том, что хранить его надо в темном месте. Только тогда корень мог сохранить и даже усилить свои свойства.

Хотя Иза терпеливо и настойчиво учила ее приготовлению снадобья из корня, однако не позволяла готовить его самой до тех пор, пока Эйла не пошла на Сходбище Клана: снадобье нельзя было принимать без соблюдения особого ритуала, а выливать его было очень опасно. Вот почему Эйла выпила из старинной чашки и остатки того снадобья, которое сама приготовила для мог-уров, хотя для женщин оно было запретным. Она выпила совсем немного, но настой очень сильно подействовал на нее.

Она брела по узкому проходу через глубокие пещеры и вдруг увидела Креба и еще одного мог-ура. Вернуться она не могла, даже если бы захотела. Каким-то образом Креб узнал о ее присутствии и затем взял ее с собой, иначе она навсегда осталась бы в той черной пустоте.

После ухода из Клана у нее сохранился запас тех кореньев. Когда она рассказала Мамуту о свойствах корня, он очень заинтересовался. Но могуществом Креба он не обладал, или, возможно, на Других корень действовал иначе. Тогда они с Мамутом оказались в черной пустоте и едва не остались там навсегда.

Сидя на земле и разглядывая якобы обычное растение, она вдруг ощутила холодок наступающих сумерек, над головой словно прошла туча. Это было не воспоминание, она заново переживала то странное путешествие с Мамутом. Зеленые деревья погрузились в туман, и она ощутила себя среди древнего примитивного леса. Чувствовался запах темной холодной глины и грибов. С огромной скоростью она приближалась к странным мирам, где бывала с Мамутом, и вот уже подступил ужас черной пустоты.

Вдруг где-то вдалеке послышался голос Джондалара, голос, полный страха и любви, который звал, умолял вернуться ее и Мамута. В мгновение ока она очутилась в реальном мире, чувствуя, что промерзла до костей, хотя в тот день уходящего лета светило солнце и было тепло.

— Джондалар вернул нас! — сказала она вслух. Именно его она увидела, едва открыв глаза, затем вдруг появился Ранек с чашкой горячего питья. Мамут тогда сказал, что кто-то помог им вернуться. Она не поняла, что это был Джондалар, и лишь сейчас осознала это.

Старый человек сказал, что больше никогда не будет пить это снадобье, и предостерег ее, но тут же добавил, что если она будет пить этот корень, то необходимо, чтобы кто-то мог вернуть ее обратно. Он также сказал, что корень не просто опасен. Он может лишить ее души, она может навсегда затеряться в черной бездне и не вернуться к Великой Земной Матери. В то время это не имело значения, поскольку у нее не осталось кореньев. Но вот сейчас перед ней предстало именно это растение.

Должна ли она сорвать его? Если она не тронет корень, то не нужно будет решать: выпить зелье и утратить душу или не делать этого… Ей говорили, что зелье запретно для нее. Оно было предназначено для мог-уров, общавшихся с миром духов, а не для целительниц, которым было положено лишь изготовлять его. Но ведь она уже дважды принимала снадобье.

И кроме того, Бруд проклял ее, а в Клане уверены, что она мертва. Кто теперь мог запретить ей?

Безотчетным движением она подняла сломанную ветку и выкопала несколько растений, стараясь не повредить корни. Теперь, после смерти Изы, немногие на земле знали свойства корня и способ приготовления зелья. Нет, она не могла пройти мимо этого растения. У нее не было никакой особой цели. Просто сам по себе корень был необычен. Из трав, которые были у Эйлы, многие могли так и не пригодиться, но в данном случае было другое. Те травы обладали определенными целебными качествами. Даже «золотая нить» предназначалась не только для предотвращения беременности, но могла применяться при укусах пчел, ос или других насекомых. Это растение, насколько она знала, не имело другого применения, ему были присущи лишь духовные, магические свойства.

— Вот и ты! Мы начали беспокоиться! — крикнула Толи, когда увидела Эйлу, спускающуюся по тропе. — Джондалар сказал, что, если ты вскоре не появишься, он пошлет за тобой Волка.

— Эйла! Что задержало тебя? — спросил Джондалар. — Толи сказала, что ты ушла ненадолго. — Он не заметил, как перешел на язык Зеландонии, что выдавало его волнение.

— Я решила пройти дальше по тропе, чтобы узнать, что там. Затем я обнаружила нужные растения. Эта местность очень похожа на ту, где я выросла. Некоторых трав я не видела с тех пор, как ушла из Клана.

— Да что же такого полезного в этих травах, что ты должна была их собрать именно сейчас? Для чего используется это? — Он указал на «золотую нить».

Эйла понимала, почему он говорит таким сердитым тоном, понимала, что он беспокоился за нее, но вопрос застал ее врасплох.

— Это… против укусов, — растерянно ответила она. Это звучало неубедительно, ответ, хоть и правдивый, не был полным.

Эйлу воспитывали в обычаях Клана, а женщины Клана не смели уклониться от ответа на прямой вопрос, особенно когда спрашивали мужчины. Даже Иза не смогла бы ничего утаить, но ей и не пришлось бы это делать, поскольку ни один мужчина в Клане не стал бы спрашивать целительницу о травах и их употреблении.

В случае надобности она могла использовать это средство, но Иза говорила ей, что опасно, если люди, особенно мужчины, поймут, что она знает, как победить сильнейшего из духов, то есть уберечься от беременности. Такие секреты могли знать только целительницы.

Внезапно Эйла подумала, что если это могло противостоять Великой Матери, то не были ли чудесные лекарства Изы сильнее, чем Она? Разве может быть такое? Но если Она создала все растения — значит, Она сделала это специально, с какой-то целью? Она, должно быть, позволяет это использовать, когда женщина находится в опасности или в трудном положении. Но почему никто из женщин не знал об этом растении? Хотя, может быть, оно было им известно, поскольку росло рядом. Надо бы спросить у женщин Шарамудои, но что они скажут ей? Если они не знают, то как можно расспрашивать, не рассказав им об этом растении? Вопросы были, но не было ответов.

— Почему тебе понадобились травы против укусов именно сейчас?

— Я вовсе не желала, чтобы ты тревожился за меня. — Эйла улыбнулась. — В этих местах я чувствую себя как дома, и мне хотелось получше рассмотреть все.

Неожиданно Джондалар тоже улыбнулся:

— И ты позавтракала черной смородиной, не так ли? Вот что тебя задержало. Я не знаю никого, кто любил бы черную смородину, как ты.

Он заметил ее замешательство, но, догадавшись, почему ей так не хотелось рассказывать о причине задержки, невольно обрадовался.

— Да, я поела ягод. Может быть, сходим туда еще раз и наберем. Они такие спелые и сладкие. Но я искала и кое-что другое.

— У меня такое чувство, что мы съедим всю черную смородину в округе, — сказал он, целуя ее измазанные смородиновым соком губы.

Ему стало легче на душе оттого, что с Эйлой все в порядке и так ловко удалось выведать ее пристрастие к сладким ягодам. Она лишь улыбалась, подтверждая справедливость его догадки. Да, она любила черную смородину, но больше всего она любила его. Ее вдруг ошеломило чувство тепла и любви к нему, захотелось остаться с ним наедине, прикасаться к нему, обнимать, давать ему Наслаждение, и чтобы он дарил ей Наслаждение так, как умел только он. Ее взгляд лучился любовью, и он ответил ей таким же взглядом своих синих глаз. Ей пришлось отвернуться, чтобы успокоиться.

— Как Рошарио? — спросила она. — Еще не проснулась?

— Проснулась и говорит, что хочет есть. Пришла Каролио с пристани, она что-то готовит для нас, но мы решили подождать тебя.

— Пойду проведаю ее, а затем искупаюсь.

Она уже приближалась к дому, когда навстречу ей вышел Доландо, следом выскочил Волк, бросился к ней и, положив лапы на ее плечи, лизнул в лицо.

— Волк, отпусти! В руках у меня целая охапка трав.

— Кажется, он рад тебя видеть, — сказал Доландо. — Я тоже рад. Рошарио нуждается в тебе.

Он явно хотел, чтобы она продолжала лечить его подругу, несмотря на вчерашние угрозы.

— Тебе что-нибудь нужно? Что я могу сделать для тебя? — спросил он, заметив, что она принесла много трав.

— Я хотела бы высушить все это, и мне нужна вешалка. Ее нетрудно сделать, но мне потребуются дерево, сухожилия и ремни для подвешивания.

— У меня есть кое-что получше. Шамуд тоже лечил высушенными травами, и я знаю, где находятся его приспособления. Можешь воспользоваться ими.

— Великолепно, Доландо.

Он кивнул и ушел куда-то. Увидев Рошарио, сидевшую на кровати, Эйла улыбнулась. Положив травы, она подошла к женщине.

— Не знала, что Волк вернется сюда, — сказала Эйла. — Надеюсь, он не побеспокоил тебя?

— Нет. Он меня охранял. Едва войдя, сразу подошел ко мне. Я погладила его. Тогда он отошел в этот угол и лег, все время следя за входом. Этот угол теперь его место.

— Ты хорошо спала? — устраивая Рошарио поудобнее, спросила Эйла.

— Это была самая лучшая ночь с тех пор, как я сломала руку. Особенно после того, как мы с Доландо как следует наговорились. — Она посмотрела на высокую светловолосую незнакомку. Джондалар привел ее совсем недавно, и она так много изменила в их жизни за столь короткое время. — Он, совсем не подумав, наговорил вчера тебе обидных слов, он просто растерялся. Долгие годы он переживал смерть Доралдо, так и не смог смириться с ней. Он не знал всех обстоятельств до вчерашнего вечера. Сейчас он пытается выжечь в себе многолетнюю ненависть к тем, кого он считал грязными животными, и ко всему, что с этим связано, включая тебя.

— А как ты? Он ведь был твоим сыном.

— Я тоже ненавидела их, но мы взяли Джетамио, когда умерла ее мать. Она, конечно, не могла заменить сына, но ее болезнь требовала такой заботы и ухода, что у меня не было сил все время скорбеть о его смерти. Как только я почувствовала, что она стала моей дочерью, то начала реже вспоминать сына. Доландо тоже полюбил Джетамио, но мальчики, особенно родившиеся в собственном доме, имеют особое значение для мужчин. Он не мог забыть смерть Доралдо, так как вырастил его. — В глазах Рошарио сверкнули слезы. — А теперь умерла и Джетамио. Я боялась брать к себе Дарво, опасаясь, что и он умрет молодым.

— Это нелегко — потерять сына или дочь.

Рошарио увидела, как гримаса боли скользнула по лицу молодой женщины, она встала и, подойдя к костру, начала готовить снадобья, которые вскоре и принесла в деревянных чашках. Рошарио никогда не видела таких. У Шарамудои инструменты, утварь и посуда обычно украшались орнаментом, резным или расписным, иногда применялись оба способа одновременно, как у Шамуда. Чашки же Эйлы, очень тонко сделанные, хорошей формы, прекрасно отшлифованные, были совершенно гладкими, свободными от украшений.

— Сейчас болит? — спросила Эйла, помогая Рошарио лечь.

— Немного, но гораздо меньше, чем прежде. Эйла стала снимать повязку.

— Думаю, что опухоль стала меньше, — сказала она, рассматривая руку. — Это хороший признак. Я наложу шину на случай, если ты захочешь встать, а вечером опять смажу. Когда опухоль спадет, я сделаю повязку из березовой коры, которую ты будешь носить, пока кость не срастется, по крайней мере полтора полнолуния, — говорила Эйла, снимая влажную повязку из кожи косули и рассматривая синяк, появившийся после вчерашних ее манипуляций.

— Березовую кору?

— Если ее размочить в горячей воде, она становится мягкой и легко принимает любую форму. Когда же она высохнет, то будет так держать кость, что она срастется прямо, даже если ты будешь ходить и двигать рукой.

— Ты хочешь сказать, что я встану и смогу что-то делать? — радостно улыбаясь, спросила Рошарио.

— Пока в твоем распоряжении будет одна рука, но почему тебе не стоять на двух ногах? Ты ведь лежала из-за боли.

— Это так.

— Прежде чем я наложу повязку, хочу, чтобы ты пошевелила пальцами. Это может быть больно.

Эйла старалась не выказывать тревоги. Если что-то будет мешать Рошарио двигать пальцами, то это означало бы, что из-за внутренних повреждений возможности руки будут ограниченными. Обе внимательно смотрели на кисть руки и облегченно вздохнули, когда Рошарио согнула средний палец, а затем и остальные.

— Это хорошо, — сказала Эйла. — Теперь сожми в кулак. Больно?

— Больно, но я могу это сделать.

— Очень хорошо. А теперь подвигай рукой. Можешь согнуть кисть в запястье?

Сжав зубы и тяжело дыша, Рошарио сделала нужное движение.

— Этого достаточно, — сказала Эйла.

Услышав предостерегающий лай Волка, более похожий на фырканье лошади, они обернулись и увидели Джондалара.

— Могу я что-то сделать для вас? Может быть, помочь вывести Рошарио на улицу? — Джондалар посмотрел на обнаженную руку женщины и сразу же отвел глаза. Зрелище было не из приятных.

— Сейчас ничего не надо, а вот через несколько дней мне потребуется несколько полос березовой коры. Если увидишь хорошую березу, запомни, чтобы потом показать мне. Это нужно, чтобы рука лучше заживала, — ответила Эйла, накладывая шину.

— Ты не сказала, зачем я должна была двигать пальцами, — сказала Рошарио. — Что это обозначало?

Эйла улыбнулась:

— Это значит, что, если все будет хорошо, ты сможешь владеть рукой как прежде или почти так.

— Это и в самом деле хорошие новости, — сказал Доландо, который как раз в это время вошел в дом, неся приспособление для сушки. Правда, он нес его не один — с другого конца ему помогал Дарвало. — Годится?

— Да, спасибо, что вы внесли его сюда. Некоторые растения надо сушить в темноте.

— Каролио просила передать, что завтрак готов, — сказал молодой человек. — Она хочет знать, не будете ли вы есть на воздухе? Сегодня прекрасный день.

— Я буду, — сказала Рошарио и повернулась к Эйле: — Как ты считаешь, можно?

— Дай мне закрепить шину, и можешь выйти, если Доландо поможет тебе.

Вождь племени Шамудои необычно широко улыбался.

— Если никто не возражает, то прежде чем приступить к еде, я пойду искупаюсь.

— Это в самом деле лодка? — спросил Маркено, помогая Джондалару установить у стены рядом с длинными шестами обтянутую кожей конструкцию. — Как ты управляешь этим?

— Не так легко, как вашей лодкой, но мы используем ее в основном для переправы через реки, приходится поработать веслами. Имея лошадей, мы перевозим ее на волокуше.

Оба посмотрели на луг, где Эйла скребла Уинни. Удалец стоял рядом, Джондалар вычистил его раньше. При этом он заметил, что места, где шкура облезла за время путешествия, стали зарастать. Глаза у лошадей благодаря заботам Эйлы уже не болели.

— Больше всего удивляют лошади, — сказал Маркено. — Никогда не предполагал, что они добровольно могут оставаться рядом с людьми, а этим двоим даже нравится. Хотя вначале меня поразил Волк.

— К Волку ты уже привык, так как Эйла держала его все время рядом с собой, боясь, что он может кого-нибудь напугать.

Они увидели, что к Эйле направляются Толи и Шамио, вокруг которой так и вьется Волк.

— Шамио просто влюблена в него, — сказал Маркено. — Ты только взгляни на нее. Я должен был бы волноваться, что этот зверь разорвет ее на части, но он выглядит очень мирным. Он играет с ней.

— Лошади тоже могут играть. Ты и представить себе не можешь, что такое скакать на лошади. Можешь попробовать, если хочешь, хотя здесь мало места для скачки.

— И это хорошо. Для меня привычнее «скакать» на лодках. На краю обрыва появился мужчина.

— А вот и Карлоно. Не пора ли Эйле «поскакать» в одной из лодок?

Все собрались возле лошадей и затем подошли к скале, к месту, откуда небольшой поток устремлялся вниз к реке Великой Матери.

— Вы и в самом деле хотите, чтобы она спустилась по этому склону? Это длинный и опасный спуск, — проговорил Джондалар. — Даже мне немного страшно.

— Тебе же хотелось, чтобы она прокатилась в лодке. Настоящей, — сказал Маркено. — И она должна увидеть нашу пристань.

— Это нетрудно, — вмешалась Толи. — Есть специальные опоры для ног и канаты. Я покажу ей, как это делается.

— Ей не нужно будет спускаться вниз, — сказал Карлоно. — Это можно сделать с помощью корзины. Помнишь, Джондалар, как мы поднимали тебя в ней в первый раз?

— Да, пожалуй, это лучший выход, — откликнулся Джондалар.

— Идем со мной, поднимем корзину. Прислушиваясь к разговору, Эйла смотрела на реку и на крутую тропу, сбегавшую вниз. Именно там упала Рошарио, хотя хорошо знала этот путь. Эйла заметила веревки, закрепленные на деревянных кольях, вбитых в расщелины в скале. Один из участков спуска омывался небольшим водопадом.

Эйла видела, как Карлоно, легко перешагнув за край скалы, схватился за веревку и ногой нащупал узкий выступ. Видела она и как слегка побледневший Джондалар, глубоко вздохнув, последовал за Карлоно, но действовал он медленнее и осторожнее. В это время Маркено принес свернутую кольцом толстую веревку. На конце ее была сделана петля. Петлю накинули на толстый столб, а другой конец веревки бросили вниз. Эйлу заинтересовало, из чего она сплетена. Такого толстого каната ей еще не приходилось видеть.

Вскоре вернулся Карлоно, волоча свободный конец каната. Он подошел к другому столбу и стал обматывать канат вокруг него. Вскоре показалось что-то вроде большой корзины. Движимая любопытством, Эйла подошла туда.

Как и канаты, корзина была необычайно прочной. Плетеное дно было укреплено деревянными распорками. Корзина была такого размера, чтобы в ней умещался лежащий человек или среднего размера осетр.

— Влезай, Эйла. Мы крепко держим, и ты мягко спустишься вниз, — сказал Маркено.

Увидев, что она замешкалась, Толи сказала:

— Если хочешь спуститься сама, я покажу тебе, как это делается. Мне никогда не нравилось ездить в корзине.

Эйла взглянула еще раз на крутой спуск и поняла, что оба пути вниз были, мягко говоря, не очень удобными.

— На этот раз я предпочту корзину, — сказала она. Эйла залезла в корзину, опустилась на дно и мертвой хваткой вцепилась в края так, что побелели пальцы.

— Ты готова? — спросил Карлоно. Эйла кивнула головой. — Давай спускай ее, Маркено.

Молодой человек ослабил канат, а Карлоно перевалил корзину через край. Приспособление, помогавшее переправить запасы и людей от проема вверху на скале к пристани внизу, было простым, но эффективным. Использовалась только сила мускулов, но прочная корзина была легкой, и это позволяло поднимать и опускать большие грузы даже в одиночку.

Когда корзина стала удаляться от обрыва, Эйла зажмурилась и сжалась, слыша, как бьется сердце. Корзину спускали медленно, Эйла приоткрыла глаза и осмотрелась. Перед ней предстала картина, какой она никогда не видела прежде и, возможно, никогда больше не увидит. Корзина зависла над рекой, Эйла почувствовала, что она летит. Скала на другом берегу в миле от Эйлы, казалось, была совсем близко. Река текла абсолютно прямо. Взглянув на запад, затем на восток, Эйла могла оценить мощь реки. Уже почти у самой пристани Эйла подняла голову и увидела две фигуры — одна из них была совсем маленькой — и Волка. Она помахала им. И тут с легким толчком корзина приземлилась.

Увидев улыбающегося Джондалара, она сказала:

— Это было что-то невообразимое!

— Прекрасный вид, не так ли? — Он помог ей ступить на землю.

Толпа людей ожидала ее, но она решила вначале осмотреться. Почва под ногами слегка колебалась, Эйла поняла, что платформа находится прямо на воде. Это была значительных размеров пристань, достаточно большая, чтобы на ней разместилось несколько сооружений, похожих на те, что были наверху. Здесь было и кострище, сооруженное из камней. Она увидела несколько лодок с узкими носом и кормой, привязанных к платформе. Лодки были самые разные — от одноместных до многоместных. Приглядевшись, она заметила два очень больших судна, форма которых озадачила ее. Носы лодок загибались вверх, переходя в головы странных птиц. Корпус был покрыт геометрическими узорами — будто оперение диковинной птицы. У самой воды были нарисованы глаза. В центре большого судна виднелся навес. Обернувшись, Эйла собралась было громко выразить свое изумление, но, увидев закрытые глаза Джондалара, его мучительно искаженное лицо, она поняла, что это имело какое-то отношение к его брату.

Но для раздумий не было времени. К ним подоспели люди, готовые показать все сооружения и лодки. Эйла обратила внимание на доски между пристанью и лодками. Легко балансируя, люди всходили по этим трапам, хотя порой пристань и лодки раскачивались в разные стороны. Эйла с благодарностью приняла протянутую руку Карлоно.

Она села на скамью под навесом между Джондаларом и Маркено. Другие уселись на скамьи спереди и сзади. Гребцы взяли в руки очень длинные весла. Она заметила, как моментально развязали веревки, и они оказались на середине реки.

Сестра Карлоно Каролио, стоя на носу лодки, сильным высоким голосом запела какую-то ритмичную мелодию, взмывшую над мелодией реки Великой Матери. Эйла с интересом наблюдала, как гребцы преодолевают сильное течение, двигаясь согласно с ритмом напева, как удивительно быстро и ровно лодка идет против течения.

На повороте реки, там, где скалистые берега сомкнулись теснее, шум воды усилился. Эйла почувствовала, что воздух стал более прохладным и влажным, ее ноздри улавливали чистый запах реки, постоянно обновляющейся жизни в ней, столь отличный от сухих ароматов равнины. Когда скалы вновь разошлись, на берегах показались деревья, растущие от самой воды.

— Кажется, я уже это видел, — сказал Джондалар. — Впереди не то место, где строятся лодки? Мы собираемся там остановиться?

— Не сейчас. Мы пойдем дальше и развернемся у Полрыбы.

— Полрыбы? — спросила Эйла. — Что это?

Человек, сидевший впереди, повернулся, ухмыляясь. Эйла узнала друга Каролио.

— Тебе лучше спросить его. — Он поглядел на соседа Эйлы. Она заметила, как густо покраснел Джондалар.

— Это там он стал наполовину Рамудои. Разве он не упоминал об этом?

Кто-то рассмеялся.

— Почему бы тебе не рассказать, Бароно? — сказал Джондалар. — Уверен, что ты не раз уже рассказывал об этом.

— Джондалар прав, — сказал Маркено. — Эта одна из самых любимых историй Бароно. Каролио говорит, что уже устала от нее, но все знают, что он не может удержаться, чтобы не поведать хорошую историю, сколько бы раз она ни звучала.

— Но ты должен признать, что это забавно, Джондалар, — сказал Бароно. — Расскажи сам.

Джондалар улыбнулся.

— Я учился управлять маленькой лодкой, — начал он. — У меня был гарпун — копье для рыбы. Я плыл вверх по реке, когда заметил осетра. Мелькнула мысль добыть его, причем я не подумал о том, как я в одиночку вытащу рыбу на берег и что может случиться с такой маленькой лодкой.

— Эта рыба едва не стоила ему жизни! — не утерпел Бароно.

— Я даже не был уверен, что попаду. Я не привык к копью с привязанной веревкой. Следовало бы предвидеть, что будет, если я попаду в рыбу.

— Не понимаю, — сказала Эйла.

— Когда ты охотишься на земле и бросаешь копье, например, в оленя, даже если ты его ранил и копье упало на землю, ты все равно можешь преследовать его, — объяснил Карлоно. — В воде преследовать рыбу невозможно. Поэтому у гарпуна есть крюки, направленные назад, и к нему привязана крепкая веревка, так что гарпун, поразив рыбу, остается там, а веревка не позволяет добыче скрыться. Другой ее конец прикрепляется к лодке.

— Осетр, которого он пронзил гарпуном, потащил лодку вверх по течению, — вновь вмешался Бароно. — Мы были в то время на берегу и видели, как он пронесся мимо нас. Не припомню, чтобы когда-либо лодка мчалась так быстро. Это было невероятное зрелище. Джондалар думал, что загарпунил рыбу, а вместо этого она загарпунила его.

Эйла смеялась вместе со всеми.

— Через некоторое время осетр, потеряв много крови, умер. Мы оказались далеко вверх по течению, — продолжал Джондалар. — Лодка почти затонула, и мне пришлось добираться до берега вплавь. Лодку понесло вниз по течению, а рыба попала в водоворот. Я вытащил ее на берег. Я насквозь продрог, но без ножа не мог срубить ни сухое дерево, ни ветки, чтобы разжечь костер. Вдруг появляется плоскоголовый… член Клана… молодой…

Эйла от удивления широко открыла глаза. История приобрела неожиданный поворот.

— Он довел меня до своего костра. Там была женщина постарше. Я так дрожал, что она мне дала волчью шкуру. Когда я согрелся, мы вернулись к реке. Юноша потребовал долю рыбы, и я с удовольствием отдал ему половину. Люди, которые видели, как лодку пронесло мимо, отправились искать меня. И несмотря на их насмешки, я был счастлив увидеть их.

— Трудно поверить, что один плоскоголовый смог унести половину рыбы. Помню, что потребовалось трое или четверо мужчин, чтобы унести другую половину, — сказал Маркено. — Это был очень большой осетр.

— Мужчины Клана очень сильные, — сказала Эйла, — но я не подозревала, что в этих местах есть кто-то из Клана. Я думала, что они все живут на полуострове.

— Они появляются иногда на том берегу реки, но их мало, — сказал Бароно.

— А что случилось с ними? — спросила Эйла.

Все вдруг замолчали и отвернулись. Наконец Маркено произнес:

— После смерти Доралдо Доландо собрал людей и… Спустя некоторое время плоскоголовые покинули эти края… Похоже, что так…

— Покажи мне это еще раз, — сказала Рошарио. Эйла только что наложила ей повязку из бересты. Хотя она еще не высохла, но уже затвердела настолько, что Рошарио могла двигаться куда свободнее. Однако Эйла не хотела, чтобы она действовала сломанной рукой. Пока.

Они сидели с Толи на мягких шкурах косули. Вытащив свои швейные принадлежности, Эйла показывала им иглу, которую ей помогли сделать люди из Львиного стойбища.

— Сначала шилом нужно проделать дырки в кусках кожи, которые вы хотите сшить вместе, — сказала Эйла.

— Так мы обычно и делаем, — ответила Толи.

— А вот этим вы протаскиваете нить через дырки. Нить продета в это маленькое отверстие. Острый конец иглы проходит через дырки в коже и тащит нить. — Вдруг у Эйлы возникла идея: — А что, если так заострить конец этой костяной иглы, что прямо им можно было бы протыкать кожу? Хотя кожа может быть слишком толстой.

— Дай посмотреть, — сказала Толи. — А как ты вставляешь нить в это отверстие?

— Вот так. Смотри. — Эйла показала ей. Толи сделала несколько стежков.

— Это так легко! Можно шить одной рукой. Наблюдая за действиями Толи, Рошарио согласилась с ней.

Даже не владея полностью рукой, можно пальцами придерживать куски кожи, а другой рукой шить, используя эту иглу.

— Никогда не видела ничего подобного. Что тебя навело на эту мысль? — спросила Рошарио.

— Не знаю, — ответила Эйла. — Это просто пришло мне в голову, когда возникли некоторые трудности с шитьем, но потом мне помогали много людей. Наверное, самое трудное было сделать сверло, чтобы просверлить маленькое отверстие. Над этим трудились Джондалар и Уимез.

— Уимез — это резчик по камню из Львиного стойбища, — пояснила Толи для Рошарио. — Очень хороший.

— Джондалар тоже хороший мастер, — сказала Рошарио. — Он так усовершенствовал инструменты для постройки лодок, что все просто молились на него. Вроде бы и незначительное изменение, а разница большая. Он обучал Дарво, прежде чем уйти. Джондалар — хороший учитель.

— Джондалар говорит, что он многому научился у Уимеза, — сказала Эйла.

— Может быть, но вы оба, мне кажется, умеете думать, и у вас все получается лучше, чем у других, — сказала Толи. — Эта ваша игла облегчает шитье. Ведь даже если ты навостришься, все равно тяжело продевать нитку через дырки. А эта копьеметалка Джондалара — тоже вещь! Когда вы показывали ее, многим показалось, что и они могли бы сделать такое, хотя я не думаю, что это так легко, как кажется. Здесь нужна практика.

Джондалар и Эйла демонстрировали свою копьеметалку. Охотники-Шамудои знали, что требуется незаурядное умение и терпение, чтобы подобраться поближе к косуле и убить ее, и, увидев, как далеко летит стрела из копьеметалки, они решили опробовать это приспособление на неуловимых горных антилопах. А кое-кто из гарпунщиков решил испытать, нельзя ли и гарпун бросать так же. Джондалар рассказал о составном копье с длинным тупым концом, снабженным двумя или тремя перьями, и с небольшим острым наконечником. Все сразу оценили это полезное изобретение.

Вдруг на том конце луга возникла какая-то суматоха. Женщины посмотрели в ту сторону и увидели, что несколько человек поднимают корзину. Оттуда к ним бежали подростки.

— У них получилось! Они поймали одного с помощью гарпуна и копьеметалки! — кричал Дарвало, подбегая к ним. — И это самка!

— Пойдем посмотрим! — сказала Толи.

— Иди. Я вскоре догоню тебя, только уложу мою иглу.

— А я подожду Эйлу, — сказала Рошарио.

Когда они присоединились к остальным, корзину уже разгрузили и спустили вниз. Осетр был огромный, слишком тяжелый, чтобы доставить его наверх за один раз. Вначале подняли самое ценное: двести фунтов черной икры. То, что поймали именно самку, впервые использовав приспособление Джондалара, похоже, было благоприятным знаком.

На луг вынесли сушила и начали разрезать огромную рыбу на куски. Икру, однако, предоставили в распоряжение Рошарио, которая отвечала за ее использование. Она попросила Толи и Эйлу помочь ей и угостила их икрой.

— Такого я не пробовала вечность! — Эйла взяла еще икры. — Вкуснее всего, когда рыба свежая. И ее так много!

— Это и хорошо, иначе нам бы не досталось, — сказала Толи.

— Почему?

— Потому что мы используем икру, чтобы сделать кожу косули мягче. На это уходит почти вся икра.

— Мне хотелось бы как-нибудь посмотреть, как вы выделываете кожу, — сказала Эйла. — Мне всегда нравилось работать с кожей и мехами. Когда я жила в Львином стойбище, я научилась окрашивать кожу. Одну окрасила в красный цвет. Крози показала, как делать белую кожу. Нравится мне и желтый.

— Удивительно, что Крози согласилась тебе показать… — Толи бросила многозначительный взгляд на Рошарио. — Я думала, что выделка белой кожи — это секрет Журавлиного дома.

— Я не знала, что это секрет. Она сказала, что мать научила ее этому, а вот дочь не очень-то любит работать с кожей. Казалось, она рада передать знания кому-то.

— Правильно, поскольку вы обе члены Львиного стойбища, вы — одна семья, — сказала Толи, пытаясь скрыть удивление. — Вряд ли она рассказала бы об этом чужой. Способ обработки кожи косули является тайной Шарамудои. Нашими шкурами восхищаются, стоят они дорого. И мы не делимся секретами, — заявила Толи.

Эйла согласно кивнула, но в ее голосе сквозило разочарование:

— Ну что ж. Но желтый цвет — такой яркий и красивый.

— Желтый получается от болотного мирта, но обычно мы его не используем. Мирт смягчает кожу, даже если она влажная, — сообщила Рошарио. Помолчав, она добавила: — Если бы ты задержалась здесь, мы научили бы тебя выделыванию желтой кожи из шкуры серны.

— Остаться? Насколько?

— Зависит от тебя. Джондалар — наш родственник, один из нас. Он вполне может стать членом племени Шарамудои. Он уже помог построить лодку. Ты сказала, что у тебя нет еще друга. Уверена, что мы найдем кого-нибудь, чтобы создать с тобой пару. Мы с радостью примем тебя. Тем более что наш старый Шамуд умер, нам нужен целитель.

— Мы готовы породниться с тобой, то есть пара на пару, — откликнулась Толи, хотя предложение Рошарио было неожиданным для нее. — Я поговорю с Маркено. Уверена, что он согласится. После Джетамио и Тонолана было трудно найти пару, с которой мы могли бы соединиться. Брат Тонолана отвечает всем требованиям. Маркено всегда нравился Джондалар, а я с удовольствием разделю мой дом с женщиной племени Мамутои. И Шамио очень понравится, что Волк будет рядом.

Предложение застало Эйлу врасплох. Когда же до нее полностью дошел смысл его, то она была просто ошеломлена. На глаза ее навернулись слезы.

— Рошарио, не знаю, что и сказать. Я чувствую себя здесь как дома с самого начала. Толи, я с удовольствием разделила бы с тобой… — Тут она заплакала.

Обе женщины чувствовали, что сейчас тоже разревутся, но, сдержав слезы, улыбнулись друг другу в знак того, что у них созрел прекрасный план.

— Как только вернутся Маркено и Джондалар, мы расскажем им об этом, — сказала Толи. — Маркено понравится.

— Не знаю, как это воспримет Джондалар, — сказала Эйла. — Я знаю, что он хотел побывать здесь. Мы даже отказались от более короткого пути, чтобы попасть сюда. Но захочет ли он остаться? Он говорит, что ему необходимо вернуться домой, к своему народу.

— Но мы — его народ, — сказала Толи.

— Нет, Толи. Хотя он и пробыл здесь долго, но остался Зеландонии. Вот почему его чувство к Серенио не было таким сильным, — возразила Рошарио.

— Это мать Дарвало? — спросила Эйла.

— Да, — ответила старшая из женщин, раздумывая, много ли рассказал Джондалар Эйле о Серенио. — Но, судя по тому, как он относится к тебе, может быть, его тяга к своим стала слабее. Ведь вы уже достаточно долго вместе? И зачем вам такой долгий путь, когда вы можете иметь дом здесь?

— Кроме того, Маркено и мне необходимо иметь перекрестную пару… я не говорила, но Великая Мать опять благословила меня… и мы должны воссоединиться раньше, чем ребенок родится.

— Я хорошо подумала. Это прекрасно, Толи, — сказала Эйла, и глаза ее затуманились. — Может, когда-нибудь и у меня будет ребенок.

— Если мы перекрестные подруги, то тот, которого я ношу, будет твоим тоже. И просто прекрасно, что кто-то будет рядом и сможет помочь… Хотя у меня не было трудностей при рождении Шамио…

Эйла подумала, что ей хотелось бы родить своего ребенка, ребенка Джондалара, но сможет ли она иметь детей? Она пила свой чай каждое утро и не забеременела. Но может, причина вовсе не в чае? А что, если она не сможет забеременеть? Разве не прекрасно, что дети Толи будут принадлежать и им с Джондаларом? К тому же эта местность похожа на ту, где жил Клан Брана. Люди здесь прекрасные, но вот Доландо? Захочет ли он, чтобы она осталась? И еще лошади. Пусть сейчас они на выпасе, но хватит ли им корма зимой? И есть ли здесь место для бега?

Самое главное — Джондалар. Откажется ли он от своего пути обратно в Зеландонии, сможет ли остаться здесь?

Толи подошла к кострищу. Ее силуэт четко обозначился на фоне красных всплесков пламени догорающего костра и вечернего неба, обрамленного линией скал. Большинство людей все еще сидели под скальным навесом, доедая черную смородину, допивая любимый чай или слегка пенистое молодое ягодное вино. Праздник в честь добычи осетра начался с того, что каждому дали отведать икры, но совсем понемногу, так как все шло на выделку мягкой кожи.

— Доландо, я хочу кое-что сказать, раз мы здесь собрались, — промолвила Толи. — Думаю, что все согласятся, если я скажу, что мы рады видеть среди нас Джондалара и Эйлу. Мы волновались за Рошарио не только потому, что ее мучили боли, но и потому, что не было уверенности, что она сможет владеть рукой, как прежде. Эйла сделала все, что могла. Рошарио говорит, что рука больше не болит, и, если все пройдет удачно, она будет полностью работоспособной.

Раздались пожелания удачи.

— Мы обязаны и нашему родственнику Джондалару. Еще в первый свой приход он заметно усовершенствовал наши инструменты, а сейчас познакомил нас с копьеметалкой, и вот результат этого — праздник. Живя с нами, он охотился и на осетра, и на серну, но мы так и не знаем, что он предпочитает: воду или землю. Я думаю, что его больше тянет к Реке…

— Ты права, Толи. Джондалар — один из Рамудои! — закричал кто-то.

— По крайней мере наполовину, — добавил Бароно, вызвав смех.

— Нет-нет. Он учился охотиться на воде, но он знает, как это делается на суше, — сказала какая-то женщина.

— Правильно! Спроси его! Он бросал копье прежде, чем увидел гарпун. Он — Шамудои, — добавил мужчина постарше.

— К тому же он любит женщин, которые охотятся. Эйла посмотрела на того, кто это произнес. То была юная женщина — немного постарше Дарвало — по имени Ракарио. Она все время крутилась вокруг Джондалара, так что он даже сетовал на ее надоедливость.

Сейчас он лишь улыбнулся в ответ на добродушное замечание девушки.

— Как я уже сказала, Джондалар мог бы стать хорошим человеком Реки, — продолжала Толи, — но для Эйлы привычнее земля, и я призываю Джондалара остаться с охотниками, если он готов к этому и если они его примут. Если Джондалар и Эйла решат остаться среди Шарамудои, мы готовы создать с ними перекрестную пару, а поскольку мы с Маркено — Рамудои, они должны принадлежать к племени Шамудои.

Возник шум, послышались возгласы и даже поздравления двум парам.

— Прекрасная мысль, Толи! — воскликнула Каролио.

— Это мне подсказала Рошарио.

— Но что думает Доландо? Можно ли принять Джондалара и Эйлу, женщину, воспитанную живущими на полуострове? — спросила Каролио, глядя на вождя племени Шамудои.

Наступила тишина. Скрытый смысл ее вопроса был понятен всем. После дикой реакции Доландо на известия о прошлом Эйлы мог ли он принять ее? Эйла надеялась, что гневные оскорбления уже забылись, и ей стало интересно, почему же Каролио опять вспомнила об этом. Однако она была обязана сделать это.

Карлоно и его подруга были перекрестной парой Доландо и Рошарио, они вместе принадлежали к той особой группе племени Шарамудои, которая приняла решение покинуть родные места, где было слишком перенаселено и тесно. Лидерство Карлоно было результатом негласной договоренности, и это был естественный выбор. Обычно подруга вождя становилась вторым лидером, но женщина Карлоно умерла, когда Маркено был ребенком. Вождь племени Рамудои не стал подыскивать новую спутницу, как это полагалось по традиции, и Каролио, взявшая заботу о мальчике, стала исполнять обязанности подруги вождя. Поэтому именно она должна была задать вопрос.

Люди знали, что Доландо позволил Эйле лечить Рошарио: та нуждалась в помощи, и было очевидно, что действия Эйлы приносят пользу. Но это не значило, что он будет мириться с ее постоянным присутствием. До поры до времени он контролировал свои чувства, поскольку людям нужен был целитель. Но люди были вправе отвергнуть чужака, который мог бы стать причиной разных проблем для их вождя и, следовательно, для всех других.

Пока Доландо раздумывал над ответом, у Эйлы комок подступил к горлу. Было такое чувство, что она сделала что-то плохое и сейчас за это ее судят. Однако она знала, что не совершала ничего плохого. Она начинала сердиться, ей захотелось просто встать и уйти. Ведь точно так же отреагировали Мамутои. И что? Так будет всегда? Неужели то же самое произойдет, когда они придут к народу Джондалара? Иза, Креб и Клан Брана заботились о ней, и она по-прежнему любила их и сейчас остро ощущала свое одиночество и ранимость.

Эйла уловила, что кто-то тихо подошел к ней. Она повернулась и благодарно улыбнулась Джондалару, почувствовав себя лучше, хотя суд еще не закончился. Посмотрев на своего спутника, она поняла, какой ответ он даст Толи. Но Джондалар ждал решения Доландо, прежде чем ответить самому.

Внезапно в тишине послышался смех Шамио. Затем из жилища выбежали ребятишки, а с ними и Волк.

— Как удивительно, что Волк играет с детьми! — сказала Рошарио. — Еще несколько дней назад я никогда не поверила бы, что, увидев такого зверя среди детей, которых я люблю, не буду бояться за них. Это уж точно стоит запомнить. Когда узнаешь как следует животное, которое ты когда-то ненавидела и которого боялась, то начинаешь любить его; я считаю, что лучше понять, чем слепо ненавидеть.

Доландо явно затруднялся ответить Каролио. Он понял суть вопроса, понял, как много зависит от его ответа, но не знал, как выразить то, что он чувствовал и о чем думал. Он улыбнулся любимой женщине, благодаря ее за понимание. Она подсказала ему ответ.

— Я слепо ненавидел и слепо убивал тех, кого ненавидел, потому что думал, что они отобрали жизнь у того, кого я любил. Я думал, что они — грязные животные, и я хотел уничтожить их всех, но это все равно не вернуло бы Доралдо. Сейчас я знаю, что они не заслужили такой ненависти. Животные или нет, но они были спровоцированы. — Доландо собирался было сказать о тех, кто утаил от него правду, что повлияло на его дальнейшее поведение, но передумал. — Эта женщина, — продолжал он, глядя на Эйлу, — эта целительница говорит, что ее воспитали и обучили те, кого я считал мерзкими животными и кого ненавидел. Но даже если бы и сейчас я продолжал ненавидеть их, я не мог бы ненавидеть ее. Благодаря ей ко мне вернулась Рошарио. Может быть, наступило время понимания. Думаю, что мысль Толи — хорошая мысль. Я буду счастлив, если Шамудои примут Эйлу и Джондалара.

Эйла ощутила огромное облегчение. Сейчас она наконец поняла, почему именно этот человек был выбран вождем. Узнав его в повседневной жизни, люди смогли разглядеть его глубинную суть.

— Ну а ты, Джондалар? — сказала Рошарио. — Что ты скажешь? Не пора ли прервать долгое Путешествие? Пришло время осесть где-то, время создать свой дом, время Матери благословить Эйлу на ребенка или двух.

— У меня нет слов, чтобы выразить вам мою благодарность за такой прием, Рошарио. Я ощущаю, что Шарамудои — это мои люди, мой народ, мои родственники. Как было бы хорошо устроить дом здесь, но я должен вернуться в Зеландонии, — он замешкался на мгновение, — ради Тонолана.

Он замолчал. Эйла посмотрела на него. Она знала, что он откажется, но не ожидала, что таким образом. По едва уловимым признакам она поняла, что он еще о чем-то размышляет. Затем он улыбнулся ей:

— Когда он умер, Эйла устроила так, чтобы его дух благополучно завершил свой путь в тот мир, но дух его не обрел покоя, и у меня есть чувство, что он, затерянный и одинокий, пытается найти дорогу к Великой Матери.

Эти слова удивили Эйлу, и она внимательнее пригляделась к нему.

— Я не могу покинуть его. Ему нужна помощь, и я знаю только одного человека, который может сделать это: Зеландонии, Шамуд, очень могущественный Шамуд, который присутствовал при рождении брата. Возможно, с помощью Мартоны — это наша мать — он сможет найти его дух и направить на правильную тропу.

Эйла знала, что не это было главной причиной его возвращения на родину, хотя то, что он сказал, было абсолютной правдой, ответ его звучал — так же как и ее объяснения по поводу «золотой нити» — неполно.

— Ты уже так давно в пути, Джондалар, — разочарованно заговорила Толи. — Даже если они могут помочь ему, откуда ты знаешь, а живы ли они еще?

— Не знаю, но я должен попытаться, Толи. Даже если уже ничего не поделаешь, Мартоне и остальным будет интересно узнать, как счастлив он был здесь с Джетамио, с тобой и с Маркено. Моей матери понравилась бы Джетамио, и ты, Толи, тоже понравилась бы ей. — Женщина, как ни пыталась, не могла скрыть, что польщена этими словами. — Тонолан проделал великое Путешествие, это было именно его Путешествие. Я только следовал за ним, помогал ему. Я хочу рассказать о том, что он сделал. Он прошел до конца реки Великой Матери, но, что еще важнее, он нашел народ, который полюбил его. Эта история заслуживает, чтобы о ней узнали.

— Джондалар, ты, видно, все еще пытаешься идти за своим братом и заботиться о нем даже в другом мире, — сказала Рошарио. — Если это твой долг — мы можем лишь пожелать тебе самого лучшего. Думаю, что и Шамуд сказал бы, что ты должен идти своим путем.

Эйла поняла поступок Джондалара. Сделанное Толи предложение, чтобы они стали членами племени Шарамудои, далось не так-то легко. Это было великодушное предложение, поддержанное в конце концов всеми, им оказывалась большая честь, и потому было трудно отказать так, чтобы не обидеть. Только высшие цели могли оправдать отказ. Джондалар не обмолвился о том, что, хотя он и ощущает родство с ними, у него есть и другие родственники, по которым он тоскует. Его отказ звучал изящно и правдиво.

Эйла чувствовала, что Рошарио догадывается об истинной причине отказа, но она соглашается с аргументами Джондалара.

— Сколько ты еще пробудешь здесь, Джондалар? — спросил Маркено.

— Мы продвинулись дальше, чем я предполагал. Я думал, что мы доберемся сюда лишь осенью, но благодаря лошадям мы шли быстрее, однако нам предстоит немалый путь, впереди нас ждут большие препятствия. Я предпочел бы уехать как можно раньше.

— Джондалар, мы не можем так быстро пуститься в дорогу, — вмешалась Эйла. — Я не могу уйти, пока Рошарио не поправится.

— И как долго это будет? — нахмурился Джондалар.

— Я сказала Рошарио, что ее рука должна быть в браслете полтора полнолуния.

— Это слишком долго. Мы не можем ждать столько!

— А насколько мы можем задержаться?

— Совсем недолго.

— Но кто снимет повязку? Кто определит, что наступило время для этого?

— Мы послали гонца за Шамудом, — сказал Доландо. — Другой целитель разберется в этом?

— Думаю, что да, но мне хотелось бы поговорить с этим Шамудом. Джондалар, мы можем его подождать?

— Если не слишком долго, но, может быть, растолковать Доландо или Толи, что делать в данном случае?

Джондалар чистил Удальца, шерсть у жеребца, казалось, отросла и стала гуще. Джондалар вспомнил, что нынче утром уже повеяло зимой, и, может быть, поэтому жеребец кажется более игривым.

— Ты так же рвешься вперед, как и я, Удалец? — сказал он. Конь навострил уши, услышав свое имя, а Уинни подняла морду и заржала. — Ты тоже рвешься в дорогу, Уинни? Да, это неподходящее место для лошадей. Вам необходимо открытое пространство, чтобы скакать на свободе. Надо бы напомнить об этом Эйле.

Хлопнув Удальца по крупу, он направился в селение. Он подумал, что Рошарио чувствует себя гораздо лучше, увидев, как женщина, сидя возле большого кострища, шьет одной рукой, используя иглу Эйлы.

— Ты не знаешь, где Эйла? — спросил он.

— Они с Толи ушли в сопровождении Шамио и Волка. Сказали, что пошли на пристань, но я думаю, что Толи хотела показать Эйле Дерево Желаний и попросить у него легких родов и здорового ребенка.

Джондалар приземлился рядом с ней.

— Рошарио, я хотел кое-что узнать у тебя. О Серенио. Ужасно, что я ее оставил. Была ли она счастлива… когда ушла отсюда?

— Поначалу она была очень печальной и растерянной. Она говорила, что ты мог остаться, но именно она настояла на том, чтобы ты ушел с Тоноланом. Ты был нужен ему. А затем прибыл двоюродный брат Толи, такой же, как она: говорит то, что думает.

Джондалар улыбнулся:

— Да, похоже на нее.

— Да и внешне он похож на нее. Хотя у него голова и поменьше, чем у Серенио, но думает крепко. Он сразу же все решил. Только посмотрел на нее и решил, что она для него… Он называл ее «прекрасная ива». На языке Мамутои. Вот уж не думала, что он придется ей по сердцу; я чуть ему не сказала, чтобы он не беспокоился, так как считала, что после тебя ей никто не сможет подойти. Однажды я увидела, как они смеялись, и поняла, что ошиблась. Она словно ожила после долгой зимы. Просто расцвела. Никогда не видела ее такой счастливой. С тех самых пор, как у нее был первый мужчина, когда родился Дарво.

— Я рад за нее, — сказал Джондалар. — Она заслуживает того, чтобы быть счастливой. Когда я уходил, она сказала, что Великая Мать благословила ее. Серенио была беременна? Может быть, она дала новую жизнь? С помощью моего духа?

— Не знаю, Джондалар. Помню, что, когда ты ушел, она говорила, что, возможно, беременна.

— А что думаешь ты, Рошарио? Были какие-то признаки?

— Я хотела бы ответить тебе уверенно, но я не знаю. Знаю лишь, что это могло быть.

Рошарио внимательно посмотрела на него, интересуясь причиной, заставляющей его проявлять любопытство. Ведь даже если бы ребенок родился в его доме — после его ухода он утратил бы свои права; хотя, если Серенио была беременной, это был бы ребенок духа Джондалара. Внезапно она улыбнулась при мысли, что у Серенио будет сын ростом с Джондалара, но рожденный в доме низкорослого Мамутои. Наверное, последнему это понравится.

Джондалар открыл глаза и посмотрел на смятые меха — ложе рядом с ним было пустым. Отбросив мех, он сел, зевнул и потянулся. Оглядевшись, он понял, что проспал. В жилище никого не было. Вчера они долго беседовали у костра, обсуждая охоту на серн. Кто-то видел, как они спускались с гор, — это означало, что охота на горных антилоп должна скоро начаться.

Эйла очень хотела принять участие в охоте, но когда они легли спать и все спокойно обсудили, как это бывало часто, Джондалар напомнил ей, что они вскоре уезжают. Если серны спускаются вниз, это означает, что на высокогорных лугах наступают холода, что предвещает смену сезона. У них впереди был еще долгий путь, и им нужно было уже быть в дороге.

Они не спорили, но Эйле явно не хотелось уходить. Она говорила о руке Рошарио, а он знал, что ей также хочется попасть на охоту. Он был уверен, что вообще-то она хотела бы остаться с племенем Шарамудои, и ему было интересно, не попытается ли она отложить отъезд в надежде, что он передумает. Они с Толи стали закадычными подругами, и всем она нравилась. Это радовало его, но с отъездом было решено, и чем дольше они оставались здесь, тем тяжелее было уйти.

Он лежал и думал. Они могли бы здесь остаться ради нес, но ведь можно было остаться и в племени Мамутои. Он принял решение отправляться как можно скорее. Может быть, даже завтра или послезавтра. Вряд ли это обрадует Эйлу, и он просто не знал, как сказать ей об отъезде.

Джондалар встал, оделся и пошел к двери. Снаружи порыв холодного ветра заставил его поежиться. Надо бы одеться потеплее, подумал он. Он заметил, что исчезли разноцветные бабочки, увидел, как падает желтый лист. Посмотрев на деревья, он увидел пожелтевшие кроны.

Почему он прежде не обратил на это внимания? Дни летели так быстро и погода была столь приятной, что он не заметил смены сезона. К тому же они находились на юге, и селение было ориентировано на южную сторону. Осень уже наступила, и раньше, чем он думал; к северу было гораздо холоднее, а ведь туда-то они и направлялись. Поспешив в дом, он твердо решил двигаться почти немедленно.

— Ты проснулся? — сказала Эйла, войдя с Дарво в дом и увидев, что Джондалар одевается. — Я пришла, чтобы разбудить тебя, пока не унесли пищу.

— Решил одеться потеплее. Снаружи холодно. Скоро надо будет отпускать бороду.

Эйла поняла, что он подразумевал больше, чем было сказано. Он хотел сказать то, о чем они говорили ночью: пришло другое время года, и им пора в путь. Она не хотела говорить об этом.

— Нам нужно распаковать наши зимние вещи и убедиться, что они в порядке, Эйла. Багаж все еще у Доландо?

Ему же это прекрасно известно. Зачем тогда спрашивает? Эйла попыталась подумать о чем-то другом.

— Да, он там, — сказал Дарвало.

— Мне нужна теплая рубаха. Эйла, ты не помнишь, в какой корзине находятся мои зимние вещи?

Конечно, она знала. И он знал.

— Вещи, которые сейчас на тебе, совсем не похожи на те, в которых ты появился впервые, — сказал Дарвало.

— Эти мне дали Мамутои. А сюда я пришел в одежде Зеландонии.

— Я примерял ту рубашку, которую ты тогда дал мне. Она все еще велика для меня, но уже не настолько, — сказал юноша.

— У тебя до сих пор цела та рубашка? Я уж и забыл, как она выглядит.

— Хочешь — покажу.

— Да-да. Посмотрел бы.

Несмотря ни на что, Эйле тоже стало любопытно.

Они прошли к деревянному дому Доландо. С полки над своей кроватью Дарвало достал заботливо перетянутый сверток. Развязав его, он достал рубашку.

Она была необычной. Декоративная вышивка, свободный длинный покрой — все это отличалось от одежды Мамутои, к которой привыкла Эйла. Больше всего ее удивило то, что рубашку украшали хвосты горностаев.

Она показалась странной даже Джондалару. Так много всего произошло с тех пор, как он в последний раз надевал ее, что теперь рубашка казалась старомодной и непривычной. Он ее редко надевал, когда жил в племени Шарамудои, предпочитая одеваться как все, и хотя минул год и несколько полнолуний с того дня, как он отдал ее Дарво, казалось, что он в последний раз видел одежду из дома несколько жизней назад.

— Полагается, чтобы она была свободной. Дарво, ты должен ее подпоясывать. Давай завяжи пояс. Я покажу, как это делается. У тебя есть ремень?

Юноша надел богато украшенную кожаную тунику и протянул Джондалару длинный ремень. Тот велел Дарво, чтобы он выпрямился, и повязал ремень низко, почти на бедрах, так что хвосты горностая свисали свободно.

— Видишь, Дарво? Не так уж она велика тебе. А ты что думаешь, Эйла?

— Это необычно. Никогда не видела такой рубашки. Но мне кажется, что ты выглядишь прекрасно, Дарвало.

— Мне нравится она. — Он раскинул руки, разглядывая подол. Может быть, он наденет ее, когда они будут у тех Шарамудои, что живут вниз по реке. Ей должно понравиться. Той девушке, которую он приметил.

— По эту сторону гор скоро начнутся дожди, — сказал Доландо. — Помните, на что похожа река, когда Сестра переполняется водой?

— Надеюсь, все обойдется, — ответил Джондалар. — Нам нужна будет ваша большая лодка, чтобы переправиться на ту сторону.

— Если хочешь воспользоваться лодкой, мы проведем тебя к Сестре.

— Тем более что нам нужен болотный мирт, — добавила Каролио, — а мы именно там его собираем.

— Я с удовольствием поплыл бы вверх по реке на вашей лодке, но не уверен, что лошадям это понравится.

— Не хочешь ли ты сказать, что они могут переправляться через реки? Тогда, может быть, они поплывут за лодкой, — предложил Карлоно. — А Волк будет с вами.

— Да, лошади могут переплывать реки, но до Сестры слишком далеко, несколько дней, как я помню. Вряд ли они смогут проплыть такое расстояние.

— Есть путь через горы, — сказал Доландо. — Вам надо немного вернуться, затем пойти вверх и обогнуть одну из более низких вершин. Путь, на котором поставлены знаки, приведет вас близко к тому месту, где Сестра соединяется с рекой Великой Матери. Там есть высокий гребень к югу, который легко увидеть, как только вы достигнете равнины на западе.

— Но разве это лучшее место для переправы? — Джондалар вспомнил бурно несущийся поток воды.

— Возможно, нет, но вы пойдете по течению Сестры на север, пока не найдете подходящего места, хотя она не из легких рек. Она обильно наполняется водой с гор, течение у нее быстрее, чем у реки Великой Матери, и она более коварная, — сказал Карлоно. — Как-то нам пришлось идти вверх по течению почти месяц. Течение было все время быстрым, да и сама по себе река трудная.

— Мне нужно идти вдоль русла реки Великой Матери, чтобы попасть домой, а это значит, что придется переправиться через Сестру, — сказал Джондалар.

— Желаю удачи.

— Вам нужен запас пищи, — сказала Рошарио, — и у меня есть еще кое-что для вас.

— У нас не так много места, чтобы брать что-то лишнее.

— Это для твоей матери. Любимое ожерелье Джетамио. Я берегла его, чтобы отдать Тонолану. Оно совсем не тяжелое. После того как умерла мать Джетамио, ей было необходимо ощущение связи с родными местами. Я говорила ей: «Помни, что ты — из племени Шарамудои». Она сделала ожерелье из зубов серны и позвонков осетра как знак земли и реки. Думаю, что твоей матери захочется иметь вещь, принадлежавшую женщине, избранной ее сыном.

— Ты права. Спасибо. Это будет большим подарком для Мартоны.

— Где Эйла? Я хочу дать ей тоже кое-что. Надеюсь, у нее найдется место.

— Они с Толи увязывают груз. В действительности ей неохота уезжать… пока не поправится твоя рука. Но мы просто не можем ждать дольше, — сказал Джондалар, направляясь в сторону селения.

— Уверена, что со мной все будет в порядке. — Рошарио присоединилась к нему. — Эйла сняла старую повязку из бересты и наложила вчера новую. Мне кажется, что рука уже почти поправилась, но она хочет, чтобы я еще поносила повязку. Говорит, что, как только я начну действовать рукой, все будет в порядке.

— Я уверен в этом.

— Не знаю, почему задерживаются гонец и Шамуд, но Эйла объяснила, что делать, и мне, и Доландо, и Толи, и Каролио, и другим. Мы справимся без нее, хотя нам очень хотелось бы, чтобы вы остались. Еще не поздно передумать…

— Для меня это значит больше, чем я могу высказать, Рошарио, что вы так принимаете нас… особенно Доландо… воспитание Эйлы…

Она остановилась и посмотрела на высокого человека.

— Тебя это беспокоило?

Джондалар почувствовал, что покраснел от замешательства.

— Да. Сейчас это уже не важно, но, зная, как Доландо относился к ним… я не могу объяснить. Сейчас мне легко. Я не хочу, чтобы ей причинили боль. Слишком много ей пришлось пережить.

— Ты отсутствовал долгое время. — Рошарио изучающе посмотрела на него, заметив его озабоченный взгляд. — Ты узнал разных людей, познакомился со многими обычаями и привычками, даже выучил другие языки. Твой народ может не узнать тебя. Ты уже не тот, кем был, когда уходил отсюда. А твой народ окажется не совсем таким, каким ты его помнишь. Вы будете искать друг в друге прежние черты, а не те, что есть на самом деле.

— Я так волнуюсь за Эйлу. Об этом я не думал. Ты права. Прошло много времени. Она может понять их лучше, чем я. Для нее они будут иноземцами, и она, как всегда, быстро поймет их.

— А ты полон ожиданий. — Прежде чем они вошли в селение, женщина вновь остановилась. — Здесь тебе всегда будут рады, Джондалар. Тебе и Эйле.

— Спасибо, но нам еще так долго идти. Ты даже не представляешь, как долго, Рошарио.

— Ты прав, я не представляю. Но ты это знаешь, и ты привык к дороге. Если ты когда-либо захочешь вернуться, этот путь не покажется долгим.

— Для того, кто никогда не мечтал о долгом Путешествии, я уже прошел больше, чем хотел. Когда я вернусь, то сочту, что мое Путешествие закончено. Ты верно говорила, что пора обосноваться…

В жилище они застали только Маркено.

— Где Эйла? — спросил Джондалар.

— Они с Толи пошли забрать высушенные ею травы. Ты их не видела, Рошарио?

— Мы пришли с поля. Я думал, что она здесь, — сказал Джондалар.

— Она была здесь, рассказывала Толи о каких-то снадобьях. После того как вчера она осмотрела твою руку и объяснила, что делать, они только и говорят, что о травах. Этой женщине так много известно, Джондалар!

— Я знаю. Я только не понимаю, как она умудряется все запомнить.

— Они вышли сегодня утром и вернулись с полными корзинами. Каких трав там только не было. Даже тонкие желтые нити. Сейчас она объясняет, как их применять. Позор, что ты покидаешь нас, Джондалар. Толи будет так не хватать Эйлы, мы без вас будем скучать.

— Нелегко уходить, но…

— Знаю. Тонолан. Помню. Я хочу дать тебе кое-что. — Маркено стал рыться в деревянном ящике, где лежали различные инструменты из дерева, кости и рога. Он вытащил странный предмет, сделанный из рога, где отростки были срезаны; в месте, где они соединялись, была дырка. Он был украшен, но не типичными для племени Шарамудои геометрическими стилизованными изображениями птиц и рыб. На нем были вырезаны прекрасные животные, совсем как живые. Джондалар вздрогнул.

— Это выпрямитель для древка копья, — сказал он. Много раз он наблюдал, как Тонолан пользовался им. Он даже вспомнил, когда этот инструмент достался брату.

— Я подумал, что тебе захочется взять его в память о брате. И еще я подумал, что это поможет тебе в поисках его духа. Кроме того, когда его дух… обретет покой, может быть, ему пригодится это.

— Спасибо, Маркено, — сказал Джондалар, разглядывая инструмент с внутренним трепетом. Эта вещь была частицей брата и многое напомнила Джондалару. — Ты не представляешь, что это значит для меня.

— Ты прав. Этот предмет очень важен. В нем ощутима связь с Тоноланом.

— Я хочу кое-что подарить Эйле: кажется, наступил подходящий момент. — Рошарио вышла из дома. Джондалар последовал за ней.

Эйла и Толи быстро взглянули на них, и на мгновение у женщины появилось странное чувство, что от нее скрывали какую-то тайну, но доброжелательные улыбки развеяли это впечатление. Рошарио вошла в дом и взяла сверток с полки.

— Это тебе, Эйла. За то, что ты помогла мне. Я завернула это так, чтобы оно не запачкалось в пути. Потом ты всегда можешь использовать обертку вместо полотенца.

Эйла, удивленная и обрадованная, развязала веревку, развернула мягкую кожу серны и вынула искусно украшенную, с рисованными клювами и перьями, одежду из желтой кожи. Она подняла ее и встряхнула, затаив дыхание. Это была самая прекрасная туника из тех, что ей приходилось видеть. В комплекте были и шаровары, расшитые так же, как и туника.

— Рошарио! Это великолепно! Никогда не видела ничего подобного. Слишком красиво, чтобы носить. — Положив одежду, Эйла обняла женщину. В первый раз заметив странный акцент Эйлы, Рошарио не нашла его неприятным.

— Думаю, тебе пойдет. Не наденешь ли, чтобы мы могли посмотреть?

— А надо ли? — Эйла почти боялась дотронуться до этих вещей.

— Знай, если одежда подойдет тебе, ты можешь надеть это, когда ты будешь подругой Джондалара.

Эйла счастливо и взволнованно улыбнулась Джондалару, но не стала говорить о том, что у нее уже есть туника для этого случая — подарок подруги Талута, Неззи из Львиного стойбища. Она не могла надеть обе, но наверняка будет другой повод, чтобы поносить столь дивное одеяние.

— У меня тоже есть что-то для тебя, Эйла. Не такое красивое, но полезное. — Толи подала связку кожаных лент, которую вытащила из сумки на поясе.

Эйла взяла их, стараясь не смотреть на Джондалара. Она поняла, для чего эти ленты.

— Толи, как ты догадалась, что мне нужны новые ленты во время месячных?

— Это всегда пригодится женщине, особенно в дороге. Рошарио показала мне свой подарок, и я решила подарить тебе тоже что-нибудь красивое, но ведь в дорогу много не возьмешь. Тогда я начала размышлять, что тебе может пригодиться, — объяснила Толи.

— Великолепно. Более полезной вещи ты просто не могла мне подарить. — Растроганная Эйла заморгала. — Мне так будет не хватать тебя.

— Ты пока не уезжаешь. По крайней мере до завтрашнего утра. Будет еще время всплакнуть, — сказала Рошарио, хотя в ее собственных глазах уже закипали слезы.

Вечером Эйла, освободив свои сумки, разложила вещи и попыталась решить, как упаковать все это, включая пищу, которую им дали. Кое-что мог взять Джондалар, но у него тоже было мало места. Они обсудили, стоит ли тащить лодку через лесистые горные склоны, чтобы несколько раз переправиться через реки. Поколебавшись, они все же решили взять ее.

— Как ты собираешься уложить все это в две корзины? — спросил Джондалар, глядя на кучу таинственных узлов и свертков. — Ты уверена, что это все нужно? Что в этом свертке?

— Летняя одежда. Если будет совсем мало места, я ее оставлю, но мне понадобится одежда на следующее лето. Рада, что не нужно упаковывать зимние вещи.

— Хм! — пробормотал он, неспособный понять ее доводов. Он осмотрел кучу и увидел знакомый сверток. Она носила его с собой с самого отъезда, но он до сих пор не знал, что в нем. — А что это?

— Джондалар, от тебя никакой помощи. Почему бы тебе не взять запасы пищи, которые Каролио дала нам, и не посмотреть, найдется ли для них место в твоих сумках?

— Спокойнее, Удалец. Спокойнее, — сказал Джондалар, подтягивая повод и похлопывая жеребца по щекам и по шее. — Похоже, он понимает, что мы готовы, и тоже рвется вперед.

— Уверен, что Эйла скоро подойдет, — сказал Маркено. — Они с Толи так подружились… Толи даже плакала ночью, желая, чтобы вы остались. По правде говоря, и мне жаль, что ты уезжаешь. Мы искали, говорили с некоторыми парами, но не нашли никого, кто бы мог разделить с нами жизнь, пока вы не приехали. Ты уверен, что не передумаешь?

— Маркено, ты не знаешь, насколько тяжелым было для меня это решение. Неизвестно, что я там найду, когда вернусь. Моя сестра выросла и, возможно, не помнит меня. Не знаю, чем занимается мой старший брат и где он. Надеюсь лишь, что и мать, и Даланар, ее друг, живы. Моя двоюродная сестра, дочь его второго очага, должно быть, стала матерью. Впрочем, я даже не знаю, есть ли у нее вообще друг. Если и есть, то, возможно, мне он не знаком. Я действительно ни о ком и ни о чем там не знаю. А здесь мне каждый близок. Но я должен идти.

Маркено кивнул. Уинни тихо заржала, и они оглянулись. Рошарио, Эйла и Толи с Шамио на руках выходили из дома. Малышка изо всех сил пыталась дотянуться до Волка.

— Что делать с Шамио, когда не будет Волка? — сказал Маркено. — Она не хочет разлучаться с ним ни на миг. Она и спала бы рядом с ним, если бы я разрешил.

— Может быть, тебе удастся подобрать волчонка, — сказал Карлоно, присоединяясь к ним. Он только что поднялся с пристани.

— Не думал об этом. Это будет нелегко, но я попытаюсь добыть щенка. По крайней мере пообещаю ей.

— Если решишь сделать это, — сказал Джондалар, — бери совсем маленького. Волк еще сосал молоко, когда умерла его мать.

— А как же Эйла выкормила его без матери?

— Сам удивляюсь. Она говорила, что ребенок ест все то же, что и мать, но пища должна быть мягче и мельче. Она варила бульон, опускала туда кусок кожи и давала ему сосать. Резала на мелкие кусочки мясо. Он ест все, что едим мы, но любит охотиться и сам. Он даже помогает нам, так было с тем лосем, мясо которого мы привезли сюда.

— Как вы заставляете его делать то, что вам нужно? — спросил Маркено.

— Эйла тратит на это много времени. Она показывает ему, повторяя раз за разом, пока он не сделает правильно. Удивительно, как многому он может научиться, и к тому же ему приятно порадовать ее.

— Это видно. Ты думаешь, тут все так просто? В конце концов, она — Шамуд, — сказал Карлоно. — А может ли обыкновенный человек заставить животных делать то, что от них хотят?

— Я езжу верхом на Удальце, а я не Шамуд.

— Не уверен в этом, — рассмеялся Маркено. — Я видел тебя в окружении женщин. Думаю, ты мог бы любую заставить делать то, что ты хочешь.

Джондалар покраснел. Об этом он как-то не задумывался. Подоспевшая Эйла удивилась его румянцу, но тут к ним подошел Доландо.

— Я провожу вас немного, чтобы показать вам тропу и лучший путь через горы, — сказал он.

— Спасибо. Это может нам здорово помочь.

— Я тоже пойду, — подхватил Маркено.

— И мне хочется пойти, — сказал Дарвало. Эйла увидела, что на нем рубашка Джондалара.

— Тогда и я с вами, — сказала Ракарио.

Дарвало, нахмурившись, бросил на нее взгляд, думая, что она решила увязаться за ними из-за Джондалара, но она смотрела на самого Дарвало и обожающе улыбалась. Эйла заметила, как обиженное выражение на его лице сменилось задумчивостью. Дарвало вдруг покраснел.

Почти все собрались на поляне, чтобы попрощаться с гостями, и еще несколько человек решили их проводить.

— Я не пойду с вами, — сказала Рошарио, посмотрев на Джондалара и Эйлу, — но я желаю вам доброго пути.

— Спасибо, Рошарио, — сказал Джондалар и обнял женщину. — Нам нужны твои добрые пожелания.

— Мне нужно поблагодарить тебя, Джондалар, за то, что ты привел Эйлу. Даже не хочу думать, что случилось бы со мной, если бы не она. — Она дотронулась до Эйлы. Эйла взяла руку женщины, затем другую и крепко сжала их, радуясь, что и у Рошарио крепкое пожатие. Они обнялись.

Несколько человек попрощались с ними, но остальные решили проводить их немного.

— Ты идешь, Толи? — спросил Маркено.

— Нет. — В ее глазах сверкнули слезы. — Не хочу. Слова прощания не станут легче на тропе. — Она подошла к высокому мужчине. — Мне трудно быть доброй к тебе сейчас, Джондалар. Я так тебя любила всегда и еще больше полюбила, когда ты привел Эйлу. Мне так хотелось, чтобы вы остались, но ты не можешь. И хотя мне понятно, почему ты не можешь, от этого у меня на душе не становится лучше.

— Извини, что причинил тебе боль, Толи. Хочется сделать что-то, чтобы тебе стало получше.

— Ты не сделаешь этого, — сказала она.

Это было так похоже на нее: говорить то, что думаешь. И это ему нравилось в ней.

— Не сердись на меня. Если бы я остался, то ничего бы не желал так сильно, как создать союз с тобой и Маркено. Ты не представляешь, как я был горд, когда ты сделала нам это предложение, и как тяжело мне покидать вас сейчас, но что-то тянет меня туда. Если честно, я даже не знаю, что это, но я должен идти, Толи. — Во взгляде его синих глаз смешивались горе, просьба о прощении и понимание и заботливость.

— Джондалар, не стоит говорить такие вещи и смотреть на меня так. Мне еще больше хочется, чтобы вы остались. Лишь обними меня.

Он наклонился и обнял молодую женщину, чувствуя, как тело ее сотрясается от сдерживаемых рыданий. Она отстранилась и взглянула на высокую блондинку рядом с ним.

— О, Эйла, не хочу, чтобы ты уезжала! — выдохнула она, и они бросились друг другу в объятия.

— Я не хочу уезжать! Я хочу, чтобы мы остались. Не знаю точно причины, но Джондалару нужно ехать, а я должна быть с ним, — рыдая, сказала Эйла. Внезапно Толи отскочила в сторону, подхватила Шамио и побежала к селению.

Волк рванулся было за ними, но Эйла приказала:

— Сидеть, Волк! Рядом!

— Вуффи! Я хочу моего Вуффи! — кричала девочка, протягивая руки к лохматому хищнику.

Волк взвизгнул и посмотрел на Эйлу.

— Рядом, Волк! Мы уходим.

Стоя на открытой площадке, Эйла и Джондалар с пронзительным чувством утраты и одиночества наблюдали, как возвращаются обратно по тропе Доландо, Маркено, Карлоно и Дарвало. Другие провожающие отстали понемногу еще по дороге сюда. Дойдя до поворота тропы, четверо мужчин обернулись и помахали руками. Эйла ответила, показав им внешнюю сторону ладони, говоря тем самым, что вернется, но вдруг ее ошеломила мысль, что она уже больше никогда не увидит никого из Шарамудои. За короткое время она хорошо узнала и полюбила их… Они дали ей кров, просили остаться, с ними она могла бы жить счастливо.

Это расставание напомнило им уход из племени Мамутои в начале лета. Они тоже доброжелательно встретили ее, многие из них понравились ей. Она могла быть счастливой среди них, но, когда она уходила, ее волновало прежде всего то, что уходит она с человеком, которого любит. Тем более что еще не утихла боль от смерти Ранека. Пребывание здесь не было ничем омрачено. И потому уход был более трудным. Она любила Джондалара и не сомневалась в том, что хочет быть с ним, но дружелюбие и благожелательное отношение Шарамудои делали расставание непереносимо тяжелым.

Дорога полна прощаний. Она рассталась с сыном, когда уходила из Клана… А если бы она осталась здесь? Когда-нибудь она, возможно, смогла бы на лодке племени Рамудои добраться до дельты реки Великой Матери… Затем обойти полуостров и поискать новую пещеру ее сына, но что толку думать об этом.

Пути назад не было, не было и надежд на это. Жизнь повела ее по одной дороге, а сына — по другой. Иза говорила: «Найди свои народ, найди друга». Эйлу приняли люди ее расы, и она нашла человека, который полюбил ее. Но, получая, она теряла. Сын был одной из утрат. Необходимо принять это как свершившийся факт.

Джондалар, глядя на исчезающих за поворотом мужчин, тоже чувствовал, что утратил что-то важное. Это были друзья, с которыми он прожил несколько лет и которых хорошо знал. Хотя их не связывали кровные узы, но он считал их ближайшими родственниками. Это была семья, с которой ему больше не суждено встретиться, и это печалило его.

Когда последний мужчина скрылся из виду, Волк сел на задние лапы, задрал морду и издал мощный горловой вой, нарушивший покой солнечного утра. Люди вновь появились на тропе и помахали руками, отвечая на волчье прощание. Внезапно раздался ответный вой. Маркено поглядел в ту сторону, а затем они повернулись и стали спускаться по тропе.

Эйла и Джондалар посмотрели на горы с вершинами, покрытыми сверкающим зеленовато-голубым льдом. Горы, где они сейчас находились, были не такими высокими, как хребет на западе, но сформировались в то же время.

Внизу узкая лесистая полоса разделяла долины, все еще обогреваемые убывающим летним теплом. Кроны дубов, буков, грабов и кленов уже приобрели красно-желтую окраску. Выше склоны гор покрывал хвойный лес. Далее шли альпийские луга. А еще выше — ледник. Жара, обжигавшая южные равнины, уже давно спала, наступало время холодов.

В лесной пересеченной местности Эйле и Джондалару больше приходилось идти пешком. Тем более что к волокуше была привязана лодка. Они взбирались по крутым склонам, по каменистым осыпям, переваливали через хребты и спускались вдоль русла высохших потоков. Пониже, среди широколиственного леса, им мешала идти густая поросль молодых деревьев, кустов и шиповника. Колючки цеплялись за волосы, рвали одежду. Трудно приходилось лошадям, поросшим длинной шерстью, — животные были приспособлены для жизни на открытых холодных пространствах; от колючек страдал даже Волк.

Всем стало легче, когда наконец поднялись к вечнозеленым лесам, где благодаря постоянной тени подлеска почти не было, хотя на более крутых открытых склонах кустарник еще попадался.

В первую ночь они остановились на маленькой площадке среди гор. К вечеру второго дня они дошли до верхней окраины леса. Там не было ни густого кустарника, ни деревьев, которые надо было огибать. Путники поставили шатер на лугу возле быстрого холодного ручья. Сняв груз, они пустили лошадей пастись. Хотя те и привыкли к грубой траве равнин, сочная альпийская растительность пришлась им весьма по душе.

На лугу паслось небольшое стадо оленей. Самцы деловито терлись рогами о редкие деревья, чтобы освободиться от мягкой кожицы.

— Скоро у них будет время Наслаждения, — сказал Джондалар, раскладывая костер. — Они готовятся к сражениям за самок.

— Это им доставляет Наслаждение?

— Никогда об этом не думал, но все возможно.

— Ты любишь сражаться с другими мужчинами?

Джондалар нахмурился, поскольку вопрос требовал серьезного размышления.

— Я участвовал… у нас были драки по тому или иному поводу, но я не сказал бы, что это мне нравилось. Конечно, бывают серьезные причины. Но лучше мериться силой другими способами.

— Мужчины Клана не сражаются друг с другом. Это запрещено. Но у них есть соревнования. У женщин тоже есть, но другие.

— И чем они отличаются? Подумав, Эйла ответила:

— Мужчины соревнуются в том, что они умеют делать, а женщины — в повседневной жизни, даже в воспитании детей, хотя это такое неуловимое соревнование… каждая считает себя победительницей.

Вдали, на горе, Джондалар заметил семейство муфлонов с огромными рогами, которые, закругляясь, доходили почти до головы.

— Вот настоящие бойцы. Когда они разбегаются и бьют друг друга рогами, то звук напоминает удар грома.

— Когда самцы бьются рогами, ты думаешь, они сражаются по-настоящему? Или это у них соревнование? — спросила Эйла.

— Не знаю. Они могут поранить друг друга, но это бывает редко. Обычно один отступает, когда видит, что другой сильнее. Иногда они крутятся один возле другого и совсем не дерутся. Возможно, это больше соревнование, чем сражение. — Он улыбнулся. — Ты задаешь интересные вопросы, женщина.

Прохладный бриз сменился холодным ветром, солнце нырнуло за гребень гор. Ранее, днем, падал снег, который быстро растаял на солнце, но в тенистых местах он сохранился. Все говорило о том, что ночь будет холодной и возможен снегопад.

Волк исчез, как только они поставили шатер. Когда же он не вернулся к вечеру, Эйла стала волноваться.

— Не стоит ли мне посвистеть и позвать его? — спросила она, когда они устраивались на ночь.

— Он не впервые уходит на собственную охоту. Ты привыкла, чтобы он был всегда рядом. Он вернется.

— Надеюсь, что утром он будет здесь. — Эйла встала и огляделась вокруг, пытаясь что-то рассмотреть в темноте, окружающей их костер.

— Зверь сам знает дорогу. Вернется и уляжется. — Он подложил еще дров в костер, и в небо взлетели искры. — Посмотри на небо. На эти звезды. Ты видела когда-нибудь столько звезд?

Эйла взглянула вверх, и ее охватило ощущение чуда.

— Да уж! В самом деле много! Может быть, потому, что мы подошли к ним ближе и можем видеть даже самые маленькие… А возможно, они просто находятся дальше? Как ты думаешь, звезды продолжаются и продолжаются?

— Не думал об этом. Кто знает? И кто может узнать об этом?

— А твои мудрецы?

— Может быть, и знают, но не уверен, что скажут. Есть вещи, которые положено знать только Тем, Кто Служит Матери. Ты задаешь странные вопросы, Эйла. — Он почувствовал внутренний озноб. — Мне что-то становится холодно, к тому же нам нужно рано вставать и идти дальше. Доландо говорил, что дожди могут начаться в любое время. А здесь, наверху, это обозначает снегопад. Мне хотелось бы спуститься вниз перед этим.

— Я пойду проверю Уинни и Удальца. Может быть, Волк с ними?

Эйла все же тревожилась за Волка; уже засыпая, она услышала звуки, которые, возможно, говорили о том, что животное вернулось.

— Креб! Дарк! Где вы? — крикнула Эйла и села.

— Тебе опять снилось что-то, — поднимаясь, сказал Джондалар.

— Они скрылись. Почему он не разрешил мне идти с ними? — прорыдала Эйла.

— Кто скрылся?

— Дарк. А Креб не разрешил мне идти за ним. Он преградил мне путь. Почему он не разрешил мне идти с ним? — спросила она, плача в его объятиях.

— Это был просто сон, Эйла. Просто сон. Может быть, он и означает что-то, но это был сон.

— Ты прав. Знаю, что прав, но это было так реально…

— Ты думала о своем сыне?

— Да, я думала о том, что никогда больше не увижу его.

— Наверное, поэтому ты и увидела его во сне. Зеландонии всегда говорила, что если видишь подобный сон, то надо вспомнить все предшествующее, и когда-нибудь ты поймешь его. — Джондалар попытался рассмотреть ее лицо в темноте. — А сейчас спи.

Вскоре они снова уснули. Утром небо заволокло тучами, и Джондалар рвался в путь, но Волк все еще не вернулся. Эйла периодически звала его свистом. Они уже уложили шатер и вещи, но его не было.

— Эйла, нам нужно идти. Он догонит нас, как всегда.

— Я не пойду, пока не узнаю, где он. Ты можешь идти или подождать здесь. Я пойду его искать.

— Как ты будешь его искать? Он может быть где угодно.

— Что, если он пошел обратно вниз? Он очень полюбил Шамио. Может быть, нам стоит вернуться обратно и поискать его?

— Мы не пойдем назад! Тем более что мы так много прошли.

— Я вернусь, если нужно. Я не двинусь дальше, пока не найду Волка. — И она пошла назад. Джондалар лишь покачал головой. Было ясно, что она приняла твердое решение. Они были бы уже далеко, если бы не это животное. Он подумал, что лучше бы зверь остался там.

Эйла на ходу все время свистом звала Волка, и внезапно, уже в лесу, на другой стороне поляны, он бросился к ней. Как всегда, он начал прыгать, пытаясь лизнуть ее.

— Волк! Вот и ты! Где ты был? — Эйла потерлась лицом о его морду и слегка куснула его, радуясь его возвращению. — Я очень волновалась. Нельзя убегать так!

— Ну что, теперь мы можем отправляться в дорогу? — спросил Джондалар. — Пол-утра потеряно.

— По крайней мере он вернулся и нам не надо повторять весь путь обратно, — сказала Эйла, усаживаясь на Уинни. — Куда идти? Я готова.

Молча они пересекли луг и доехали до горного гребня. Двигаясь вдоль него, они въехали на крутой склон, усыпанный гравием и булыжниками. Выглядело все это очень ненадежно, и Джондалар попытался найти иной проход. Если бы они были одни, то перелезли бы через скалы в другом месте, но для лошадей единственной возможностью было подняться по скользкому скалистому склону.

— Эйла, как ты думаешь, лошади смогут подняться здесь? Другого выхода я не вижу, или надо спуститься вниз и искать окольный путь.

— Ты же сказал, что не хочешь возвращаться, особенно из-за животных.

— Я не хочу, но если нужно, то придется вернуться. Если ты думаешь, что это слишком опасно для лошадей, мы не будем и пытаться.

— А если бы это было опасно для Волка, ты бы его оставил?

Для Джондалара лошади были полезными животными, и хотя Волк ему нравился, он действительно не собирался из-за него задерживать продвижение. Эйла явно была не согласна с ним: он ощущал, как между ними нарастает отчуждение, возникшее еще, может быть, и потому, что она стремилась остаться в племени Шарамудои. Ему не хотелось причинять ей новую боль.

— Я не собирался оставить Волка. Просто я подумал, что он может догнать нас, — слегка покривив душой, сказал Джондалар.

Она почувствовала это, но ей совсем не нравилось, когда между ними возникали разногласия, тем более сейчас, когда Волк вернулся и у нее стало легко на душе. Волнение исчезло, пропало и ожесточение. Она спешилась и начала взбираться на склон, чтобы точнее оценить обстановку. Уверенности, что лошади смогут здесь подняться, у нее не было, но ведь иначе им надо будет искать другой путь.

— Не уверена, но давай попытаемся. Кажется, это не так страшно, как выглядит. Если они не смогут преодолеть этот склон, мы вернемся и поищем другой путь.

Действительно, склон оказался не таким опасным, как это казалось. Хотя было несколько трудных моментов, но, к их общему удивлению, лошади справились. Они обрадовались, что преодолели этот подъем, но впереди их ждали другие препятствия. Из-за заботы друг о друге, о лошадях они вновь начали говорить между собой легко и свободно. Волк легко преодолел подъем. Несколько раз он взбегал на вершину и спускался. Когда они добрались до верха, Эйла свистнула и подождала Волка. Глядя на нее, Джондалар подумал, что она уж слишком заботится о звере. Он хотел было сказать ей об этом, но передумал, боясь рассердить ее. Затем все же спросил:

— Эйла, может быть, я ошибаюсь, но ты сейчас больше волнуешься о Волке, чем прежде. Разве ты не привыкла, что он уходит и приходит? Я хочу, чтобы ты сказала, что тебя тревожит. Ты сама говорила, что мы ничего не должны утаивать друг от друга.

Она глубоко вздохнула и закрыла глаза. На лоб набежали морщины. Затем посмотрела на него:

— Ты прав. Я не то чтобы пытаюсь скрыть от тебя что-то. Я пыталась от себя отогнать эти мысли. Помнишь, там, внизу, олени терлись рогами о деревья?

— Да.

— Не уверена, но вроде бы для волков тоже наступает время Наслаждения. Я не хотела и думать об этом, боясь того, что может случиться, но Толи навела меня на эту мысль, когда я рассказывала о Бэби, который оставил дом в поисках подруги. Она спросила о Волке. А не уйдет ли и он? Я не хочу, чтобы Волк ушел. Он почти мой ребенок, почти сын.

— Что заставляет тебя думать, что он уйдет?

— Прежде чем уйти, Бэби все дольше и дольше затягивал свои отлучки. Сначала день, затем несколько дней, иногда он приходил израненный. Я знала, что он ищет подругу. И он нашел. И вот сейчас Волк начал уходить. Боюсь, что это то же самое.

— Вот в чем дело. Не знаю, что мы можем предпринять. — В душе он пожелал, чтобы Волк ушел. Он не хотел, чтобы она страдала, но из-за Волка не раз прерывалось Путешествие, не раз он служил причиной их размолвок. Если бы Волк нашел подругу и ушел с ней, Джондалар пожелал бы ему удачи и был бы только рад.

— Не знаю. Пока он возвращается назад и, кажется, рад, что идет с нами. Он приветствует меня как члена своей стаи, но ты же знаешь, каков зов Наслаждения. Это могущественный Дар. Желание может быть очень сильным.

— Это правда. Не знаю, что ты можешь тут поделать, но я рад, что ты рассказала мне.

Некоторое время они ехали молча, но это было мирное молчание. Он был рад, что она рассказала ему о Волке. По крайней мере он понял ее поведение. Она действовала как мать. Он всегда жалел матерей, которые оберегали своих сыновей от малейшей опасности, запрещали даже заходить в пещеры или лазать по горам.

— Посмотри-ка, Эйла, — каменный козел. — Он указал на животное с длинными закрученными рогами. Козел стоял на выступе высоко на горе. — Раньше я охотился на них. А теперь посмотри сюда. Это серны.

— Это на них охотятся Шарамудои? — Эйла смотрела на антилопу с небольшими прямыми рогами, скачущую по горным кручам.

— Да, мы охотились на них тоже.

— Как можно охотиться на таких животных? Разве до них можно добраться?

— Тут надо уметь лазать по горам. Обычно они ждут опасности снизу и поглядывают туда, так что сверху к ним можно подобраться. Копьеметалка дает дополнительные преимущества.

— Это заставляет меня еще больше ценить подарок Рошарио.

Они взбирались все выше и к полудню достигли границы снега. С двух сторон возвышались каменные стены, покрытые наледью и снегом. Впереди на синем небе четко вырисовывалась скала, за которой, казалось, был конец света. Добравшись до нее, они остановились и оглянулись. Вид был живописный: за чистым пространством внизу виднелись зеленые склоны, на востоке раскинулась равнина с лентами рек. Впереди проступала горная цепь. Совсем близко стояли сверкающие льдом горные вершины. С трепетом Эйла оглядывалась вокруг. Глаза ее блестели от восхищения перед этой красотой и величием. В холодном резком воздухе изо рта вылетали клубы пара.

— Мы выше всего окружающего, Джондалар. Я никогда не была так высоко. Я чувствую себя словно на вершине мира! И это так прекрасно…

Глядя на нее, на то, каким восхищением блестят ее глаза, как прекрасна ее улыбка, он невольно был охвачен возбуждением и желанием немедленно овладеть ею.

— Да, это прекрасно. — Что-то в его голосе заставило ее вздрогнуть и повернуться к нему.

Его глаза были такого синего цвета, что казалось, он взял два островка глубокого сверкающего неба и наполнил их любовью и желанием. Эти глаза поймали ее, обезоружили и взяли в плен. Источник их притягательной силы был ей неизвестен, но магическому воздействию его любви она не могла противостоять. Его желание всегда служило «сигналом» рефлекторной реакции Эйлы, порожденной чисто физической острой необходимостью.

Не отдавая себе отчета, она очутилась в его объятиях, их губы слились. В своей жизни она не страдала от недостатка Наслаждения. Они делились этим Даром Великой Матери постоянно и с великой радостью, но сейчас случай был исключительным. Может быть, из-за необычности ситуации она каждой клеточкой тела чувствовала его прикосновение. Ее пронзала дрожь. Его руки на ее спине, объятия, прикосновение бедер. Его член даже сквозь меховые штаны казался теплым. Его губы. Все это вызвало неутолимое желание.

На мгновение он разжал объятия и расстегнул ее одежду. Ее тело изнывало от желания и ожидания его ласки. Она едва терпела, не желая торопить его. Когда он взял ее грудь, холод его рук контрастировал с ее внутренним жаром. Когда он сжал сосок, она задержала дыхание, ощущая, как по спине побежали мурашки, а затем волна прокатилась где-то внутри, что еще больше возбудило ее.

Джондалар чувствовал, как охотно она отвечает ему, чувствовал, как сам загорается. Его член встал и был полон. Ощутив ее теплый язык в своем рту, он принялся сосать его. Внезапно ему захотелось попробовать вкус ее других отверстий, почувствовать их теплоту и солоноватость, но он не хотел прерывать поцелуй. Он желал охватить ее всю в одно мгновение. Насладившись прикосновением к соскам, он поднял тунику, взял сосок в рот и стал сильно сосать его, она же прижалась плотнее, и он услышал, как она стонет от удовольствия. Он представил, что его член внутри ее. Они поцеловались, подчиняясь силе снедавшего их желания. Она жадно ловила каждое прикосновение его рук, его тела, его рта, его мужской сути. Он снял с нее парку, затем все остальное. Они оба опустились на ее парку, и его руки скользнули по ее бедрам, к низу живота. Затем он подвинулся, и прикосновение его языка вызвало у Эйлы острый приступ возбуждения. Чувства Эйлы были настолько напряжены, что ласки Джондалара доставляли сильнейшее — почти до боли — наслаждение. Он ощутил ее мощную реакцию на его легкое прикосновение. Джондалар умел изготавливать инструменты и охотничьи приспособления и слыл искусным мастером, потому что чувствовал природу камня во всех ее тонких и неуловимых проявлениях. Он искренне радовался, когда из камня получался хороший инструмент. Он также искренне радовался, когда ему удавалось раскрыть женщине тайны Наслаждения. И он провел немало времени, практикуясь в том и другом.

С присущей ему интуицией и стремлением понять чувства женщины, особенно Эйлы, в самый интимный момент он знал, что легкое прикосновение могло возбудить ее сильнее, чем нечто другое.

Он поцеловал ее между ног и, пробежав языком вверх, увидел, что она покрылась мурашками от холода. Он встал и, сняв парку, накрыл ее, но только до пояса. Его меховая одежда, еще хранившая тепло и запах его тела, была прекрасной. Если телу до пояса было тепло, то холодный ветер, обвевавший ее живот и бедра, влажные от его прикосновений, создавал великолепный контраст. Она ощутила теплую волну внутри, и мгновенно дрожь от холода сменилась необычным жаром. Со стоном она приподняла свое чрево к нему.

Руками он раздвинул края ее нижних губ, восхищаясь чудным розовым цветком ее женственности, и согрел его лепестки языком, чувствуя ее вкус. Ей становилось то тепло, то прохладно, и это было новое ощущение. Он использовал сам воздух, горы как средство доставить ей Наслаждение. Но затем воздух был забыт. Его рот, его руки, которые все время стимулировали, вдохновляли и обостряли ее ощущения, довели ее до такого состояния, что она просто не понимала, где находится. Она чувствовала его губы, его язык, его пальцы, проникающие внутрь. Она нашла его мужскую суть и направила ее. И выгнулась навстречу, чтобы принять его.

Он полностью погрузился в ее глубины и закрыл глаза, ощущая ее тепло и влажность. Подождав мгновение, он отстранился и вновь вошел в нее. С каждым движением в нем нарастало напряжение. Он услышал ее стон, почувствовал, как она прижимается к нему, и вздымающейся волной к нему пришло Наслаждение.

Тишину нарушал лишь ветер. Лошади терпеливо ждали, Волк с любопытством наблюдал за людьми, зная по опыту, что приставать к ним не стоит. Наконец Джондалар приподнялся на руках и посмотрел вниз на женщину, которую любил.

— Эйла, а что, если мы зачали ребенка?

— Не волнуйся. Я так не думаю. — Она благодарила судьбу, что собрала еще тех растений. Эйла хотела было рассказать об этом Джондалару, как рассказала Толи. Но даже Толи вначале была так шокирована, что Эйла решила вообще не упоминать о травах. — Я не вполне уверена, но думаю, что вряд ли я забеременела. — И в самом деле, она не была до конца уверена.

Иза годами пила тот особый чай и все же родила дочку. Возможно, свойства растения притупляются при длительном применении, а может быть, Иза забыла выпить чай, хотя это маловероятно. А что будет, если она сама перестанет пить чай?

Джондалар надеялся, что она права, хотя где-то в глубине души не хотел этого. Родится ли когда-нибудь в его доме ребенок от его духа и, возможно, от его сути?

Через несколько дней они дошли до следующего горного хребта, более низкого, чем первый, но с него они увидели западные степи. Стоял кристально ясный день, хотя с утра и шел снег. Далеко впереди еще одна горная гряда сверкала ледяными вершинами. На равнине внизу текла река, которая, казалось, впадала в озеро или, вернее, широко разливалась.

— Это река Великой Матери? — спросила Эйла.

— Нет. Это Сестра, и мы должны переправиться через нее. Наверное, это будет самая тяжелая переправа за все наше Путешествие. Посмотри на юг… Видишь? Вон там, где вода разливается так, что это похоже на озеро? Дальше по течению Сестра хочет соединиться с рекой Великой Матери, но уступает под ее напором, и вода идет обратно, перехлестывая основное течение, а оно само по себе коварное. Мы будем переправляться не здесь, а выше, но Карлоно говорил, что река бурная и в верховьях.

Так уж случилось, что тот день, когда они смотрели на равнину со второго горного хребта, был последним ясным днем.

Следующее утро встретило их темным низким небом и туманом, который вздымался из всех горных ущелий, образовывая водяные капли.

Пелена застлала все вокруг, и деревья и горы можно было различить, лишь подойдя к ним вплотную.

В полдень неожиданный раскат грома и блеск молний возвестили начало дождя. Эйла вздрогнула, озноб пробежал у нее по спине, когда она увидела всполохи молний на вершинах гор позади них. Но ее пугали не молнии, а грохот, и она вздрагивала каждый раз, когда рядом или вдали гремел гром, с каждым раскатом которого дождь усиливался, как бы и сам напугавшись шума. Когда они спускались по западному склону горы, дождь усилился настолько, что превратился в сплошной поток воды, почти водопад.

Они оба благодарили судьбу за то, что у них были специальные мамутойские парки из оленьей кожи, которые спасали от дождя. Они накидывали их на меховые парки во время холодов или просто на туники, когда было тепло. Снаружи парки были пропитаны красной и желтой охрой, смешанной с жиром, отшлифованы специально выделанной костью. Даже намокнув, они все же как-то спасали от дождя.

Когда они установили шатер, то все оказалось промокшим, даже спальные меха, и невозможно было разжечь костер. Они втащили дрова в шатер, надеясь, что за ночь они подсохнут. Утром дождь продолжал лить, а их одежда все еще была влажной. Эйла умудрилась разжечь небольшой костер и вскипятить воду для чая. Они поели из запасов, которые дала им Рошарио. Пища была настолько сытной, что вполне обеспечивала жизнедеятельность человека, даже если он ничего другого не ел в тот день. Она состояла из размолотого сушеного мяса, смешанного с жиром, сушеными фруктами или ягодами и зерном или кореньями.

Возле шатра, понуро опустив головы, стояли лошади. С их длинной зимней шерсти стекали потоки дождя. Лодка наполовину была заполнена водой. Они уже были готовы бросить ее, да и саму волокушу. Она служила для перевозки груза в степи, так же как лодка для переправы через реки, но в горах, покрытых лесом, все это стало тяжким бременем. Во-первых, замедлялось продвижение вперед, а во-вторых, спуск с крутых, скользких склонов становился опасным. Если бы Джондалар не знал, что остаток пути пройдет по равнине, он давно бы бросил их.

Они отвязали лодку и вылили воду, а после случайно подняли лодку вверх дном над головами. Стоя под ней, они посмотрели друг на друга и улыбнулись: дождь на них не попадал. Раньше им как-то не приходило в голову, что лодку можно использовать против дождя. Не во время движения, но по крайней мере на краткой остановке или во время ливня.

Но это открытие не решило проблему транспортировки. Подумав, они водрузили лодку вверх дном на Уинни. Если ее как-нибудь укрепить там, то можно будет спасти от дождя шатер и две корзины с вещами. Используя шесты и веревки, они пытались закрепить лодку на спине терпеливой кобылы. Получилось неуклюжее, слишком широкое сооружение, но зато будет меньше хлопот и больше пользы.

Они сняли лодку. Затем навьючили на Уинни сложенный шатер и прочие вещи, а над ними при помощи скрещенных шестов закрепили лодку. Куском кожи мамонта, которым обычно оборачивалась сумка с провизией, Эйла прикрыла корзины на спине Удальца.

Прежде чем отправиться в путь, ей пришлось некоторое время успокаивать Уинни, используя язык, который она придумала, живя в Долине. Эйле как-то даже не приходило в голову, что Уинни может не понимать ее. Язык был знакомым и успокаивающим, и кобыла всегда одинаково реагировала на определенные звуки и жесты. Даже Удалец навострил уши и, качая головой, заржал. Джондалар знал, что Эйла общается с лошадьми особым способом, и это была еще одна частица ее тайны, которая восхищала его.

Держа лошадей на поводу, они начали спускаться по склону. Волк, который провел ночь в шатре и слегка подсох, вскоре выглядел хуже лошадей. Густая и пышная шерсть прилипла к телу, сразу уменьшив его размеры. Обозначился костяк и мощные мышцы. Людей все же согревали промокшие парки, к тому же на них были капюшоны, хотя мех внутри их тоже был влажным. Однако вскоре капли воды потекли за шиворот, и тут уж было ничего не поделать. Мрачные небеса продолжали низвергать потоки воды, и Эйла решила: дождь — самое худшее проявление погоды.

Следующие несколько дней, пока они спускались с горы, дождь почти не прекращался. Когда они достигли хвойного леса, появилась хоть какая-то защита от дождя. Но, миновав лес, они вышли на открытую террасу. Далеко внизу виднелась река. Эйла начала понимать, что до реки совсем не близко и что она гораздо шире, чем она думала. Изредка прояснялось, но дождь в общем-то не переставал. Без защиты деревьев путники окончательно промокли и выглядели грустно, но зато выявилось преимущество: они могли ехать верхом по крайней мере часть пути.

Продвигаясь на запад, они спускались по лёссовым террасам, прорезанным множеством полноводных потоков, текущих с гор, поливаемые беспрерывным ливнем. Спеша вниз, они упорно преодолевали грязь и бурные речки. Оказавшись на очередной террасе, они неожиданно обнаружили небольшое поселение.

Грубые деревянные лачуги, жавшиеся друг к другу, выглядели ветхими, но все же для путников это была какая-то защита от постоянно падающей воды и хорошая стоянка. Эйла и Джондалар поспешили туда. Спешившись, чтобы люди не испугались животных, они выкрикнули приветствие на языке Шарамудои, надеясь, что живущие здесь знают его.

Никто не ответил. Приглядевшись, они решили, что в селении никого нет.

— Уверен, что Великая Мать поняла, что нам нужно убежище. Дони не будет возражать, если мы войдем, — проговорил Джондалар, входя в одну из лачуг. В ней не было ничего, кроме ремня, свисавшего с колышка, а земляной пол из-за дождя превратился в грязь. Они вышли и направились к лачуге чуть побольше.

Когда они приблизились к ней, Эйла поняла, что здесь недостает чего-то важного.

— Джондалар, а где же дони? Нет фигурки Матери, охраняющей вход.

Он огляделся:

— Должно быть, это временное летнее поселение. Они не оставили дони, потому что не просили Ее о защите. Они ушли отсюда, забрав все с собой. Возможно, они поднялись в горы, когда начались дожди.

Войдя в дом, они увидели, что это более подходящее место. Хотя в стенах зияли щели, в нескольких местах текло с крыши, здесь зато был деревянный пол, приподнятый над землей, и возле каменного очага лежали дрова. Это было самое сухое, самое удобное место из всех, что они видели в последние дни.

Они отвязали волокушу и ввели лошадей внутрь жилища. Эйла начала разжигать костер, а Джондалар пошел к соседнему строению, чтобы выломать на дрова несколько досок из сухих внутренних стен. Когда он вернулся, Эйла уже натянула веревку между колышками, вбитыми в стены, и развешивала мокрые вещи. Джондалар помог растянуть на веревке шкуры от шатра, но их пришлось опять свернуть, потому что с крыши лилась вода.

— Надо что-то делать с этими дырами в крыше, — сказал Джондалар.

— Я видела камыш. Он растет рядом. Можно быстро сплести циновку и закрыть дыры.

Путники нарвали листьев тростника: плотно прилегавшие к стеблю, они достигали двух футов в длину. Эйла научила Джондалара основным приемам плетения, и, посмотрев, как она сплела один квадрат циновки, он начал делать то же самое. Эйла смотрела на его руки и тайно улыбалась. Ее удивляла способность Джондалара выполнять женскую работу, к тому же — что особенно ее радовало — делал он это с охотой. Работая вдвоем, они вскоре сплели столько квадратов, сколько отверстий было в крыше.

Жилище было сооружено из длинных, скрепленных между собой стволов молодых деревьев, их покрывал тонкий слой тростника. А-образной формы жилище походило на постройки племени Шарамудои, но здесь не использовалась растяжка. Стена, где был вход, стояла почти вертикально, противоположная стена, примыкавшая к ней под острым углом, служила крышей.

Выйдя наружу, они приладили заплатки с помощью тех же листьев тростника. Не заделанными остались две дырки на самом верху, куда не мог добраться даже рослый Джондалар. Лезть на крышу они не решились, боясь, что та не выдержит их веса. Было необходимо придумать, как залатать прорехи. В последний момент путники вспомнили, что надо бы набрать воды для питья и приготовления пищи.

В лачуге Джондалар обнаружил, что может дотянуться до потолка, и они решили заделать дыры изнутри. Завесив вход шкурой мамонта, Эйла оглядела полутемное помещение, освещаемое лишь пламенем костра. Воздух уже начал прогреваться. Снаружи шел дождь, а здесь было сухо и тепло, хотя от высыхающих вещей уже повалил пар, а дымовой трубы в этом летнем сооружении не было. Дым обычно уходил через щели в стенах и потолке.

Хотя лошади предпочитали быть на открытом воздухе, но, взращенные людьми, они привыкли также находиться внутри жилища, пусть даже пропахшего дымом. А теперь животные, казалось, были рады, что защищены от потопа. Эйла положила камни в костер, затем они насухо вытерли лошадей и Волка.

Пришлось развернуть все свертки и тюки, чтобы посмотреть, не промокли ли вещи. Обнаружив сухую одежду, они переоделись и сели у костра, чтобы попить горячего чая, пока готовилась пища. Заметив, что дым стелется по потолку, люди проделали в стене отверстия, отчего и воздух стал чище, и внутри посветлело. Как хорошо было наконец расслабиться. Они даже не осознавали, как велика была их усталость. Задолго до темноты они залезли в еще чуть влажные спальные меха.

Но, несмотря на утомление, Джондалар не мог уснуть. Он вспоминал быстрое и коварное течение Сестры, ощущая тревогу при мысли о предстоящей переправе через нее с женщиной, которую любил.

В покинутом летнем стойбище Эйла и Джондалар провели двое суток. Утром третьего дня дождь прекратился. Тяжелая черная туча развалилась, и в полдень в просвете белых облаков засияло солнце. Свежий ветер подул вначале в одну сторону, затем в другую, как бы пытаясь решить, какое направление является лучшим.

Большинство вещей было уже высушено; они открыли вход, чтобы окончательно подсохли громоздкие, вобравшие много воды шкуры и вообще все проветрилось. Некоторые кожаные вещи ссохлись, но, по сути, не пострадали, и им можно было придать прежнюю форму. Иначе обстояло с плетеными корзинами. Высыхая, они потеряли форму и начали покрываться плесенью. Под тяжестью груза разбухшие от воды волокна в некоторых местах растянулись и лопнули. Эйла решила сплести новые, хотя осенние травы и растения не очень подходили для этого. Когда она сказала об этом Джондалару, он произнес:

— Эти корзины все время беспокоили меня. Каждый раз они намокали, если мы переправлялись через глубокие реки, не развьючивая лошадей. Лодка и волокуша изменили положение. Можно было просто перевезти груз в лодке, а на равнине использовать волокушу. Дальше наш путь пройдет в основном по равнине, но встретятся и леса, и горы. А там, как и в этих горах, волокуша и лодка будут скорее обузой. Когда-нибудь нам придется отказаться от них, но для этого нужны корзины или сумки, которые не намокают, когда лошади переплывают реку. Можешь ты сделать такие?

Эйла, нахмурившись, сказала:

— Ты прав. Они промокают. Когда я их делала, я еще не знала, что придется преодолевать столько рек. Те, через которые я переправлялась раньше, были неглубокими. — В раздумье она наморщила лоб, затем вспомнила о первой сделанной ею корзине. — Я вначале не пользовалась такими. Когда понадобилось, чтобы Уинни везла что-нибудь, я сделала большую корзину. Я попробую сплести нечто похожее. Было бы проще, если бы мы шли пешком, но… — Эйла закрыла глаза, чтобы яснее представить себе. — Может быть, удастся сделать корзины, которые можно будет закреплять на спинах лошадей при переправе… Нет, ничего не получится, если мы в это время будем верхом… Но что, если закрепить это на крупе лошади позади всадника… — Она взглянула на Джондалара: — Я попробую сделать кое-что.

Они собрали тростник, ивовые прутья, длинные тонкие еловые корни и еще многое другое по выбору Эйлы. Примеряя различные конструкции к Уинни, Эйла и Джондалар целый день возились с корзиной. К вечеру у них получилось нечто вроде седельной сумки, в которой можно было перевозить вещи, когда Эйла ехала верхом, и которая не промокала при переправе. Такую же сумку они начали делать и для Удальца. Поскольку все уже было продумано, она получилась довольно быстро.

Вечером ветер сменил направление и принес северный холод, быстро отогнав облака на юг. Когда сумерки перешли в ночь, небо почти очистилось, но стало морозно. Они собирались ехать утром, а пока решили перебрать вещи и кое от чего избавиться. Прежние корзины были более вместительными, чем седельные сумки. Они разложили все, что у них было.

Эйла показала на кусок бивня мамонта, на котором была вырезана карта первой половины пути.

— Нам это больше не нужно. Земля Талута осталась далеко позади. — В ее голосе звучала печаль.

— Ты права. Это нам не нужно. И все же не хочется ее бросать… — Джондалар поморщился при этой мысли. — Было бы интересно показать карту, которую сделали Мамутои, к тому же она напоминает мне о Талуте.

Эйла понимающе кивнула:

— Если у тебя есть место — возьми, но это бесполезный предмет.

Оглядев вещи Эйлы, Джондалар поднял таинственный сверток, который видел прежде.

— Что это?

— Это то, что я сделала прошлой зимой. — Отбирая сверток, ответила Эйла и отвернулась, чтобы он не видел, как она покраснела. Она засунула сверток под кучу уже отобранных вещей. — Я оставлю здесь мою летнюю одежду, она в пятнах, да и достаточно изношенна. Буду носить зимнее. Это освободит место.

Джондалар бросил на нее быстрый взгляд, но ничего не сказал.

Когда они проснулись, было холодно. Изо рта шел пар. Эйла и Джондалар быстро оделись и разожгли костер, чтобы согреть воды для чая. Затем стали упаковывать спальные вещи. Потом они вышли наружу и замерли. Тонкий покров инея преобразил окружающие горы. Они сверкали и переливались под утренним солнцем. Мороз превратил каждую каплю воды в призму, преломляющую свет и создающую радугу. Но все эти эфемерные драгоценные камни вновь напомнили им, что лето было лишь цветовой вспышкой в белом мире, где властвовала зима.

Когда все было уложено, Эйла оглядела летнее стойбище, которое так гостеприимно приняло их. Оно казалось еще более ветхим, так как они чуть ли не до основания разобрали лачуги поменьше, чтобы поддержать костер, но эти неуклюжие строения долго бы не простояли. И она еще раз порадовалась, что они наткнулись на них, когда нуждались в укрытии.

Они продолжали двигаться на запад, к реке Сестре, спускаясь на следующую террасу, — с этой высоты была все еще видна степь на другом берегу бурной реки. Это дало им возможность разглядеть панораму местности и определить, насколько разлилась река. Во время половодья река достигала десяти миль в ширину. Дальнейшему разливу препятствовали горы как с этой, так и с той стороны.

В отличие от степей площадь поймы была покрыта болотами, маленькими озерами, поросла лесом и кустарником. Хотя деления на рукава не было, это все напоминало Эйле дельту реки Великой Матери. Ивняк и прочий кустарник, казалось, тянулся прямо из воды, служа тем самым ориентиром, до какой высоты доходила вода во время дождей и сколько почвы уносил с собой быстрый поток.

Эйла обратила внимание на окрестный пейзаж, когда Уинни перешла на шаг, поскольку ее копыта стали утопать в песке. Небольшие речки проложили глубокие русла среди песчаных дюн. Лошади вязли, поднимая тучи песка, но продвигались вперед.

Под вечер, когда слепящее солнце клонилось к земле, мужчина и женщина стали подыскивать место для стоянки. Подъехав ближе к пойме, они заметили, что мелкий песок несколько изменился. Верхние террасы состояли из лёсса, но порой половодье доходило и до них. Тогда к лёссу добавлялась глина, и это укрепляло почву. Когда они увидели степные травы, растущие вдоль речки, одной из многих, стекающих с гор к Сестре, то решили остановиться.

Закрепив шатер, они разошлись в разные стороны, чтобы добыть какой-нибудь еды. Эйла взяла Волка, тот побежал впереди и вскоре вспугнул стаю белых куропаток. Волк бросился за одной из них, а Эйла из пращи убила другую. Эйла не возражала, что Волк держит в зубах добытую им дичь, но, когда он отказался отдать ей куропатку, она возмутилась. Хотя одной жирной куропатки им хватило бы, она хотела приучить Волка делиться своей добычей с ними, ведь кто знает, что их ждет впереди.

Она еще не полностью осознавала, но резкий ветер напомнил ей, что зимой они будут идти по неведомой земле. Люди, которых она знала, то есть Клан и племя Мамутои, редко уходили далеко в суровые зимы ледникового периода. Они селились в местах, защищенных от жгучего холода и снежных бурь, и ели то, что запасли летом. Мысль о Путешествии зимой угнетала ее.

Джондалар убил большого зайца, которого они решили оставить про запас. Эйла хотела зажарить птиц на вертеле над огнем, но в открытой степи возле реки рос только чахлый кустарник. Оглядевшись, она заметила пару рогов разного размера и явно от разных животных. Хотя рога сломать было труднее, чем дерево, но, используя острые ножи и небольшой топор, они все же раскололи их. Одну часть Эйла использовала как вертел, а отломанные отростки — как вилки для вертела. После чего она решила, что надо оставить эти предметы у себя, тем более что рога загорались с трудом.

Эйла отдала Волку его часть поджаренной куропатки. Добавила несколько вареных больших корней тростника, которые выкопала на берегу речки, и съедобные грибы, собранные ею на лугу. Поев, они сидели у костра и смотрели на темнеющее небо. Дни становились короче, и потому они уставали не так сильно, особенно с тех пор, как появилась возможность ехать верхом среди открытых пространств.

— Дичь была хороша, — сказал Джондалар. — Мне нравится вот такая хрустящая корочка.

— Как раз в это время года они становятся упитанными и жирными. Перья уже изменили цвет, и на груди вырос густой пух. Я хотела бы взять его с собой. Пригодится что-нибудь набить. Пух куропаток очень хорош для спальной подстилки, но у меня нет места.

— Возможно, мы сделаем это через год. Зеландонии тоже охотятся на куропаток, — сказал Джондалар, намекая на то, что конец пути уже недалек.

— Это было любимое блюдо Креба.

Джондалар увидел, что она загрустила, и заговорил, надеясь отвлечь ее от мрачных мыслей.

— Есть даже куропатки — не у нашего селения, а к югу от нас, — которые не меняют окраску на белую. Круглый год они выглядят как летом. А на вкус они такие же, как эти. Люди, которые живут там, называют их красными куропатками и используют их перья для украшения головных уборов и одежды. Они делают специальные наряды для церемонии «Красная Куропатка» и в танце подражают птицам, ступая так, как это делают самцы, стараясь очаровать самок. Это часть их праздника Великой Матери. — Он остановился, но она по-прежнему молчала. Тогда он продолжил: — Они охотятся на птиц сетями и добывают их сразу в большом количестве.

— Я подбила одну из пращи, а другую добыл Волк, — нехотя откликнулась Эйла.

Джондалар решил, что у нее нет желания разговаривать, и они сидели, молча глядя на костер. Наконец она произнесла:

— Помнишь палку, которую бросала Бреси? Хотелось бы узнать, как пользоваться ею. Так можно убить сразу несколько птиц.

Похолодало, и они с удовольствием забрались в шатер. Хотя Эйла была необыкновенно молчаливой и грустной, она тепло ответила на прикосновение Джондалара, и его перестало волновать ее необычное настроение.

Утром подул северный ветер, и земля вновь засверкала кристалликами изморози. Вода в речке была холодной, но умывание очень освежило их. Еще вечером они положили не освежеванного зайца в горячие угли и сейчас сняли обгоревшую шкуру; обычно жилистое и тощее, мясо зайца благодаря толстому слою зимнего жира стало нежным и сочным. Это была лучшая пора для охоты на зайцев.

Они ехали рядом по высокой траве и иногда перебрасывались репликами. Им попадалось множество мелкой живности, но большие животные были на том берегу реки: они видели небольшое стадо мамонтов-самцов, идущих на север, позднее — стадо сайгаков и табун лошадей. Тоже на той стороне. Уинни и Удалец также заметили их.

— Тотем Изы — Сайгак, — сказала Эйла. — Это очень могущественный тотем для женщины. Он могущественнее, чем даже тотем Дома Креба — Благородный Олень. Пещерный Медведь был вторым его тотемом, прежде чем он стал Мог-уром.

— Но твой тотем — Пещерный Лев. А это гораздо более могучее животное, чем сайгак.

— Я знаю. Это мужской тотем, тотем охотников. Я точно не помню, но Иза рассказывала, что Бран даже обозлился на Креба, когда тот объявил это моим тотемом. Вот почему все были уверены, что у меня никогда не будет детей. Ни у одного мужчины не было тотема, который победил бы Пещерного Льва. Все очень удивились, когда я забеременела, но я уверена, что Дарка зачал Бруд, когда насиловал меня. — Она нахмурилась. — И если дух тотема имеет какое-то отношение к появлению детей, то тотем Бруда — Шерстистый Носорог. Помню, охотники Клана рассказывали, что шерстистый носорог убил пещерного льва, так что он был достаточно сильным.

— Носороги непредсказуемы и могут быть коварными. Однажды Тонолана поддел рогом носорог. Недалеко отсюда. И он умер бы, если бы Шарамудои не нашли нас. — Джондалар зажмурился от нахлынувших воспоминаний.

Некоторое время они молчали. Затем он спросил:

— У каждого в Клане был свой тотем?

— Да. Тотем для жизни и защиты. Мог-ур Клана определял тотем для новорожденного на первом году жизни. Он вручал ребенку амулет с кусочком красного камня внутри во время специального ритуала. Амулет — это жилище тотема.

— Это как дони — место, где отдыхает Дух Великой Матери?

— Что-то вроде этого, но тотем охраняет тебя, а не твой дом, хотя лучше, если ты живешь в знакомом тебе месте. Ты должен всегда носить амулет с собой. Именно так дух тотема узнает тебя. Креб говорил, что Дух Пещерного Льва не нашел бы меня без него. Я могла лишиться его защиты. Креб говорил, что, если я потеряю амулет, я умру.

Раньше Джондалар не мог понять, почему амулет имеет для Эйлы такое значение и почему она так бережно относилась к нему. Иногда ему казалось, что даже слишком. Она редко снимала его, лишь при купании, да и то не всегда. Он полагал, что это способ сохранить связь с детством в Клане, и надеялся, что когда-нибудь она переживет это. Сейчас он понял, что амулет имеет гораздо большее значение. Если бы носитель могущественной силы дал бы ему что-то и приказал беречь это под страхом смерти, он тоже бы охранял данное ему. Джондалар больше не сомневался, что Мог-ур Клана, воспитавший ее, обладал силой, которую давал ему мир духов.

— И еще есть разные знаки, которые подает тотем, если ты принимаешь правильное решение о чем-то важном в твоей жизни, — сказала Эйла. И вдруг она с сильнейшим беспокойством осознала причину своей постоянной тревоги. Почему ее тотем не подал знака одобрения, когда она решила уйти с Джондаларом? Не было ни малейшего намека на это, с тех пор как они покинули стойбище Мамутои.

— Немногие Зеландонии имеют свой личный тотем, — сказал Джондалар. — Но у некоторых он есть. Это обычно считается удачей. Вилломар обладает тотемом.

— Это друг твоей матери?

— Да. Тонолан и Фолара, оба принадлежат к его дому, и ко мне он относился так, как будто и я там родился.

— И какой у него тотем?

— Золотой Орел. Говорят, что, когда он был ребенком, прилетел золотой орел и схватил его, но мать сумела защитить его. У него до сих пор следы когтей на груди. Зеландони сказала, что орел признал его своим и прилетел, чтобы забрать. Вот так узнали, что это его тотем. Мартона считает, что именно потому ему так нравилось путешествовать. Он не может летать, как орел, но ему хочется увидеть землю.

— Это могущественный тотем, как Пещерный Лев или Пещерный Медведь, — сказала Эйла. — Креб всегда говорил, что с сильными тотемами нелегко жить, и это правда, но я думаю, что мне повезло. Он послал мне тебя. Надеюсь, что Пещерный Лев принесет удачу и тебе, Джондалар. Ведь теперь это и твой тотем.

Джондалар улыбнулся:

— Ты уже говорила об этом.

— Но ведь Пещерный Лев выбрал тебя, у тебя даже есть шрамы, нанесенные им. Как у Вилломара.

На мгновение Джондалар задумался.

— Возможно, ты права. Мне как-то это не приходило в голову.

Внезапно появился Волк, до этого бегавший где-то. Он тявкнул, чтобы привлечь внимание Эйлы. Она посмотрела на него: язык высунут, уши стоят торчком. Он выглядел таким счастливым и оживленным. Ему нравились самостоятельные вылазки, но он всегда возвращался к людям, что радовало ее, как и то, что она едет рядом с любимым мужчиной.

— Из твоих рассказов о брате видно, что он действительно принадлежал к своему дому. Тонолан любил путешествовать. Он походил на Вилломара?

— Да, но не так сильно, как я похожу на Даланара. У Тонолана было больше от Мартоны, — Джондалар улыбнулся, — но орел выбрал не его, и потому трудно объяснить его жажду странствий. — Он нахмурился. — А шрамы у него от шерстистого носорога. И, как носорог, Тонолан был всегда непредсказуемым. Возможно, это был его тотем, но он не принес ему счастья, хотя нам повезло, что Шарамудои нашли нас, и он был так счастлив, встретившись с Джетамио.

— Не думаю, что Шерстистый Носорог — тотем, приносящий удачу, — сказала Эйла. — А вот Пещерный Лев — тотем хороший. Когда он выбрал меня, он даже отметил меня так, как изображают этот тотем в Клане. Твои шрамы другого происхождения, но они ясно говорят, что тебя отметил Пещерный Лев.

— Уж у меня-то точно шрамы от ран, которые нанес твой пещерный лев.

— Дух Пещерного Льва выбрал тебя, чтобы твой тотем был таким же сильным, как мой, так что когда-нибудь у меня будут твои дети.

— Ты же сама говорила, что детей внутри женщины зачинает мужчина, а не дух.

— Именно мужчина, но, может быть, духи способствуют этому. Поскольку у меня такой сильный тотем, мужчина, который станет моим другом, должен иметь столь же сильный тотем. Возможно, Великая Мать подсказала Пещерному Льву выбрать тебя, чтобы у нас были дети.

Думая каждый о своем, они молча продвигались вперед. Эйла представляла себе ребенка, похожего на Джондалара. Девочку. Ей казалось, что с мальчиками ей не везет. Может быть, повезет с дочкой.

Джондалар тоже думал о детях. Если это правда, что мужчина зачинает детей сам, то уже сколько раз можно было зачать ребенка. Почему же она не забеременела? А была ли беременной Серенио, когда он ушел? Он рад, что она нашла человека, с которым будет счастлива, но жаль, что она не открылась Рошарио. Дети — являются ли они частью его? Джондалар подумал о женщинах, которых знал, и вспомнил Норию, молодую женщину из народа Хадумы, с которой он разделил ритуал Первой Радости. И Нория, и старая Хадума говорили, что его дух вошел в нее и зачал новую жизнь. Она должна была родить сына с синими глазами. Они собирались назвать его Джондалом. Правда ли, что его дух смешался с духом Нории и началась новая жизнь?

Народ Хадумы обитал недалеко отсюда — это почти по дороге, на северо-западе. Возможно, они смогут посетить их, но вдруг он понял, что в действительности не знает, где их искать. Ведь люди Хадумы сами пришли к стоянке, которую устроили они с Тоноланом. Он знал, что их Пещеры были недалеко к западу от Сестры и реки Великой Матери, но где точно? Он вспомнил, что они охотились между этими реками, но сведений было недостаточно. Возможно, ему не суждено узнать, родился ли у Нории ребенок.

От мыслей о будущем потомстве Эйла перешла к народу Джондалара. Каков он? Сочтут ли они ее достойной, чтобы принять? Она почувствовала себя увереннее после встречи с племенем Шарамудои, зная, что где-то у нее есть дом. Но так ли будет в Зеландонии? Она вспомнила бурную реакцию Джондалара, когда тот узнал, что она была воспитана в Клане, потом его странное поведение той зимой в племени Мамутои.

На это отчасти повлиял Ранек. Она поняла это еще до отъезда, хотя и не сразу. Ревность была ей неведома. Вряд ли мужчины Клана могли показать, что ревнуют женщину. Но странное поведение Джондалара объяснялось еще и неуверенностью, примет ли Эйлу его народ. Сейчас она знала об этом. Хотя он любил ее, но стыдился того, что она жила в Клане, а особенно стеснялся се сына. Правда, он вроде больше не возвращался к этому. Когда Шарамудои поняли, что она жила в Клане, он защищал ее, это было нелегко.

Она любила Джондалара и хотела жить с ним, и, кроме того, сейчас уже было поздно все менять. Она надеялась, что приняла правильное решение, вот только ее тотем ничем не подтвердил это.

По мере приближения к месту слияния Сестры с рекой Великой Матери известняк верхних террас сменился гравием и лёссом.

В этом холодном мире покрытые льдом вершины гор служили источником воды для рек в течение лета… Сейчас к таянию льда добавились сильные ливни, и реки превратились в бурные потоки. Поскольку на западном склоне гор не было озер, чтобы задержать воду, она просто спадала вниз по крутому склону, неся камни и песок. Этот гравий заполнил дно и всю пойму реки. Центральная равнина, бывшая когда-то дном внутреннего моря, занимала территорию между двумя высокими горными хребтами на востоке и западе и нагорьями на севере и юге. Почти равная по мощи реке Великой Матери, Сестра несла воды этой равнины и западных склонов горной цепи, раскинувшейся полукругом на северо-западе. Ее русло пролегало по более низким местам равнины, и потому уровень воды в реке Великой Матери был чуть выше, и течение Сестры, сталкиваясь с этим потоком, откатывалось назад, образовывая нечто вроде озера.

В середине дня они подошли к болотам с низкими кустами и редкими деревьями, растущими прямо из воды. Эйла подумала, что эта местность все больше напоминает восточную дельту, с тем исключением, что здесь место соединения рек представляло собой настоящий водоворот. На юге виднелся горный массив с поросшими лесом склонами.

— Это, должно быть, Лесные Холмы, о которых говорил Карлоно, — заметила Эйла.

— Да, но на холмы они мало похожи. Они выше, чем ты думаешь, и тянутся на большое расстояние. Река Великой Матери течет на юг, пока не упирается в этот барьер. Из-за гор она поворачивает на восток.

Они объехали большую спокойную заводь и остановились на восточном берегу вспухшей реки. Взглянув на противоположный берег, на мощный поток воды, Эйла начала понимать, почему Джондалар говорил о трудностях, которые их ждут при переправе через Сестру.

Прикинув, как лучше перебраться через реку, она спросила:

— Где мы будем переправляться?

Джондалар подумал о большой лодке, в которой Рамудои везли их с Тоноланом.

— Ясно, что здесь нам не переправиться. Придется идти вверх по течению в поисках более подходящего места. Надеюсь, что, пока мы не найдем его, дождей не будет. Еще один ливень, похожий на последний, — и вода разольется по всей пойме. Неудивительно, что летнее становище оказалось покинутым.

— Неужели вода может подняться до такой высоты? — Эйла широко открыла глаза.

— Не думаю, что поднимется, но может. Вся поступающая с гор вода скапливается здесь. Кроме того, река, текущая в горах, тоже могла выйти из берегов. Нам нужно спешить. Здесь будет опасно оставаться, если снова начнется дождь. — Джондалар поглядел на небо и, пришпорив коня, перевел его в галоп. Жеребец скакал так быстро, что Волк едва успевал за ним. Изредка останавливаясь, Джондалар оглядывал противоположный берег, тревожно посматривая вверх. Казалось, река то сужается, то расширяется, но она была настолько полноводной, что определить это было трудно. Они продолжали путь, пока не стемнело, но так и не нашли подходящего места для переправы. Джондалар настоял на том, чтобы устроиться на ночлег повыше, и они остановились только тогда, когда в темноте стало ехать опасно.

— Эйла! Эйла! Вставай! — Джондалар нежно потряс ее за плечо. — Нам нужно двигаться.

— Что? Что случилось?

Обычно она пробуждалась раньше его и сейчас чувствовала себя не очень хорошо, особенно из-за того, что проснулась так внезапно. Когда она распахнула меха, то ощутила сквозняк и заметила, что входное отверстие открыто. Во мраке она едва различила лицо Джондалара, но сразу же поняла, что он взволнован, и вздрогнула от скверного предчувствия.

— Нам нужно уезжать. — Он почти не спал в эту ночь. Он остро ощущал, что им настоятельно необходимо как можно быстрее переправиться через реку, но это чувство рождало приступы страха не за себя, а за Эйлу.

Не спрашивая ни о чем, она встала. Она знала, что он не стал бы будить ее, если бы положение не было серьезным. Эйла быстро оделась и вытащила принадлежности для разжигания костра.

— Не будем тратить время на костер, — сказал Джондалар.

Упаковывая вещи, они на ходу перекусили всухомятку. Эйла поискала Волка, но его не было.

— Где Волк? — Нотка отчаяния прозвучала в ее голосе.

— Возможно, охотится. Он догонит нас, Эйла.

— Я посвищу. — И воздух разорвал призывный свист.

— Едем, Эйла. Нам нужно ехать. — Джондалар почувствовал знакомое раздражение при упоминании Волка.

— Без него я не поеду. — Она свистнула уже гораздо громче и требовательнее.

— Нам нужно найти место для переправы, пока не начался дождь, или нам вообще будет не перебраться.

— А не можем мы дальше идти вверх по течению? Река должна же стать уже?

— Если пойдет дождь, она даже в верховьях будет шире, чем сейчас вот здесь, и мы не знаем, какие потоки устремятся с тех гор. Нас легко может смыть наводнение. Доландо говорил, что во время дождей они здесь случаются часто. А если нам встретится большой приток? Что мы будем делать? Лезть обратно в горы, чтобы обойти его? Нам нужно переправиться через Сестру, пока это мы можем сделать.

Он оседлал коня и посмотрел вниз на женщину, которая стояла рядом с Уинни и ее волокушей. Эйла повернулась и снова свистнула.

— Мы должны идти, Эйла.

— Почему мы не можем немного подождать? Он придет.

— Он лишь животное. Твоя жизнь мне дороже, чем его.

Она посмотрела на него. Было ли ожидание таким опасным, как сказал Джондалар? Или он просто мучился от нетерпения? Если медлить опасно, то разве его жизнь для нее не дороже, чем жизнь зверя? Но тут появился Волк. Эйла с облегчением вздохнула. Оседлав лошадь и приказав Волку держаться рядом, она последовала за Джондаларом.

Солнце еще не взошло, но стало светлее. Облака висели низко, и воздух был холодным и влажным. Спустя некоторое время они остановились отдохнуть. Эйла согрела чай и сделала похлебку из запасов, добавив туда щавеля и шиповника, предварительно удалив из него семена и ворсинки. Горячий чай и похлебка, казалось, заставили расслабиться Джондалара, но тут он заметил, что облачность сгущается.

Он велел Эйле быстро уложить вещи, и они выехали. С тревогой он вглядывался в небо, пытаясь определить наступление грозы. Смотрел на реку, ища место для переправы. Он надеялся найти участок, где река течет помедленнее, или такой, где между берегами есть остров или мель. Боясь, что гроза скоро разразится, Джондалар решил переправляться, хотя бурная река ничем здесь не отличалась от того, какой была в других местах. Зная, что, если зарядит дождь, ситуация ухудшится, он направился к берегу. Они спешились.

— Как ты думаешь, сумеем мы верхом переправиться через реку? — Джондалар беспокойно косился на небо.

Эйла посмотрела на стремительно бегущие воды реки, которые несли сор, ветки и даже целые деревья… Она вздрогнула, увидев плывущую тушу оленя. Это заставило ее испугаться за лошадей.

— Думаю, что им будет легче переправиться без нас. Мы поплывем рядом с ними.

— Я тоже так считаю.

— Но нам нужна веревка.

Достав веревки, они укрепили упряжь, корзины с шатром, пищей и несколькими ценными вещами, чтобы ничего не досталось реке. Эйла отвязала волокушу, решив, что она представляет большую опасность для лошади при такой переправе. Но терять шесты и круглую лодку им не хотелось. Тогда они связали шесты вместе. Один конец Джондалар прикрепил к лодке, а другим Эйла обхватила упряжь Уинни. Она использовала скользящие узлы, которые можно сразу же развязать в случае необходимости. Затем к ремню, который перехватывал грудь лошади над передними ногами и удерживал кусок шкуры, служивший седлом, она крепко привязала еще одну веревку.

Джондалар также закрепил веревку на упряжи Удальца, затем снял обувь и тяжелую меховую одежду. Намокнув, они могли увлечь его на дно, к тому же в них невозможно было плавать. Он завернул их и уложил на седельные сумки. Однако нижнюю тунику и штаны он оставил на себе. Даже намокшая кожа все же будет согревать. То же самое сделала Эйла.

Животные чуяли возбуждение и волнение людей и были обеспокоены видом мутной реки. Лошади переступали копытами и качали головами, навострив уши. Волк подошел к воде, но входить не стал.

— Как лошади? — спросил Джондалар, в это время упали первые крупные капли дождя.

— Они нервничают, но, я думаю, с ними будет все в порядке, тем более мы рядом, но насчет Волка я не уверена.

— Мы не можем тащить его на себе. Он должен переплыть сам. — Но, видя ее отчаяние, он добавил: — Волк хорошо плавает, с ним будет все в порядке.

— Надеюсь. — Она наклонилась и потрепала Волка. Джондалар заметил, что дождь усилился.

— Нам лучше начать переправляться. — Он взял Удальца за уздечку и, закрыв глаза, пожелал удачи. Он обратился к Дони, Великой Земной Матери, но никак не мог придумать, чем же отблагодарить Ее за спасение. Но все же он попросил Ее о помощи. Он знал, что Великая Мать призовет его к себе, но ему не хотелось, чтобы это произошло сейчас, и к тому же он не хотел потерять Эйлу.

Жеребец затряс головой и попятился.

— Спокойно, Удалец, спокойно. — Холодная река бурлила вокруг ног.

Оказавшись в воде, он отпустил уздечку, накрутил на руку веревку, прикрепленную к подпруге, и, положившись на то, что крепкий конь найдет путь к тому берегу, двинулся вперед.

Эйла тоже накрутила веревку на руку и зажала конец в кулаке. Идя рядом с Уинни, она последовала за мужчиной, предварительно проверив, как держатся шесты и лодка, которые могли запутаться, пока они спускаются.

Почувствовав холод воды и сильный напор течения, Эйла оглянулась на берег. Волк все еще носился вдоль реки, то приближаясь, то с повизгиванием отступая. Она позвала его. Он снова забегал туда-сюда, глядя на увеличивающееся пространство между ним и женщиной. Внезапно, когда дождь припустил всерьез, он сел и завыл. Эйла свистнула ему. После нескольких попыток он плюхнулся в воду и поплыл к ней. Она вновь обратила внимание на лошадь и реку впереди.

Тяжелый дождь, казалось, сгладил волны, но вблизи вода бурлила. Мусора было куда больше, чем казалось с берега. Мимо проносились вырванные с корнем деревья, сломанные ветки. Но хуже всего было смотреть на раздутые туши животных, которых половодье захватило в горах и смыло в реку. Она видела мышей-полевок. С трудом узнала раздувшуюся белку. Вот проплыл лемминг. У крупных животных ран было больше. Пронесло серну со сломанным рогом и ободранной мордой. Увидев останки молодого снежного барса, Эйла оглянулась в поисках Волка, но его не было видно.

Она заметила, что за веревку, к которой были привязаны шесты и лодка, зацепилась коряга. Пень, вывороченный с корнями, замедлял движение Уинни. Пока Эйла пыталась подтянуть веревку, коряга вдруг отцепилась сама. Ее беспокоило, что нигде не видно Волка. Правда, находясь в воде, много не увидишь. Это расстроило ее, особенно потому, что нельзя было ничего предпринять. Она свистнула, подумав, что вряд ли он услышит ее сквозь рев воды.

Эйла внимательно оглядела Уинни и убедилась, что та плывет уверенно. Посмотрев вперед, Эйла облегченно вздохнула при виде Удальца и плывущего рядом Джондалара. Она стала работать свободной рукой, чтобы облегчить бремя лошади, но по мере того, как они плыли, она ослабела и просто повисла на веревке. Ее охватила дрожь. Она начала понимать, что переправа занимает неоправданно долгое время. Противоположный берег был все так же далеко. Вначале дрожь была легкой, но затем ее стало просто колотить. Мышцы напряглись, а зубы отбивали дробь.

Она вновь поискала Волка, но не увидела его. Может быть, Уинни развернется и поплывет обратно. Надо вернуться за Волком, ведь ему так холодно. Она попыталась сказать что-то, но зубы так стучали, что она не могла издать ни звука. «Нет, Уинни! Не надо разворачиваться! Я сама сделаю это». Она попыталась отцепиться от веревки, но веревка была накручена крепко, а рука так онемела, что она едва чувствовала ее. «Может быть, Джондалар вернется за ним. Где Джондалар? Поплыл ли он за Волком? О, вот опять бревно зацепилось за веревку. Я должна… что-нибудь… оттащить… снять веревку… слишком тяжело для Уинни». Дрожь прекратилась, но мышцы свело так, что Эйла не могла пошевелиться. Она закрыла глаза, чтобы отдохнуть. Как хорошо закрыть глаза… и отдыхать.

Эйла была почти без сознания, когда ноги ее коснулись камней на дне реки. Она было попыталась встать на ноги, но Уинни тащила ее вперед, и только на берегу Эйле удалось сделать несколько шагов, потом она упала. Веревка, крепко обмотанная вокруг руки, развернула ее, и это остановило лошадь.

Джондалар тоже продрог до костей, пока плыл, но он добрался до берега быстрее Эйлы и потому не успел окончательно потерять координацию. Эйла и Уинни могли бы переправиться быстрее, но мусор, цеплявшийся за упряжь лошади, мешал плыть. К тому же холод сковывал движения Уинни, что тоже влияло на скорость.

Хотя Джондалар достиг противоположного берега первым, холод так подействовал на него, что вначале он с трудом соображал, где находится. Надев меховую парку поверх мокрого белья, он начал искать Эйлу, но направился совсем в другую сторону. Ходьба согрела его и прояснила сознание. Течением их отнесло вниз, но поскольку Эйла плыла медленнее, то ее должно было отнести дальше. Он повернулся и пошел обратно. Когда Удалец заржал и послышалось ответное ржание, Джондалар побежал.

Эйла лежала на спине, лошадь стояла рядом. Он поспешил к женщине, чувствуя, как им овладевает страх. Убедившись, что она дышит, он обнял ее и прижал к себе. Его глаза наполнились слезами.

— Эйла! Эйла! Ты жива! — закричал он. — Я так боялся, что ты исчезнешь.

Нужно было согреть ее. Он отвязал веревку и поднял женщину. Она пошевелилась и открыла глаза. Мышцы еще были так напряжены, что она едва шевелила губами, но все же пыталась что-то сказать. Он прислушался.

— Волк. Где Волк? Найди его, — хрипло прошептала она.

— Эйла, я должен позаботиться о тебе.

— Пожалуйста, найди Волка. Теряю слишком много сыновей. Не Волка… — сквозь сжатые зубы проговорила она. Ее взгляд выражал такое горе, что он не мог отказаться.

— Хорошо. Я поищу его, но вначале надо найти убежище для тебя.

Дождь хлестал вовсю, пока он нес Эйлу в небольшую ивовую рощу на уступе горы. Там росли и кустарник, и тростник, и даже несколько сосен. Он отыскал ровное сухое место, затем быстро поставил шатер. Положив шкуру мамонта на землю, он внес Эйлу, потом вещи и спальные меха. Снял с нее мокрую одежду, разделся сам, закутал женщину в меха и лег с ней рядом.

Она не потеряла сознания, но находилась в каком-то остолбенении. Ее кожа была холодной и липкой, тело — оцепеневшим. Он пытался согреть ее своим телом. Когда она начала дрожать, у него стало легче на душе. Это означало, что она начинает согреваться изнутри, но, едва придя в себя, она сразу же вспомнила о Волке и стала настаивать, что нужно идти и искать его.

— Это моя вина, — говорила она, стуча зубами. — Я заставила его броситься в воду. Он верил мне. Я должна найти Волка. — Она пыталась встать.

— Эйла, забудь о Волке. Ты даже не знаешь, где его искать, — удерживая ее, сказал Джондалар.

Дрожа и истерично рыдая, она пыталась выбраться из мехов.

— Я должна найти его! — закричала она.

— Эйла, Эйла, я уже иду. Если ты останешься здесь, я пойду искать его. — Он пытался удержать ее в теплых мехах. — Но обещай мне, что ты будешь лежать и не сбросишь мех.

— Пожалуйста, найди его, — сказала она. Джондалар быстро надел сухую одежду и верхнюю парку.

Взяв кое-что из еды, он положил это поближе к ней.

— Я ухожу. Ешь это и не вылезай из мехов. Она схватила его за руку.

— Обещай мне, что ты будешь искать его. — Она посмотрела в его озабоченные глаза. Она все еще дрожала, но говорила уже лучше. Он тоже посмотрел ей в глаза.

— Я так боялся, что ты умрешь.

Она слегка расслабилась, ощущая силу его любви.

— Я люблю тебя, Джондалар. Я не хочу тебя потерять, но, пожалуйста, найди Волка. Я не вынесу этой потери. Он вроде ребенка… сына. Я не хочу терять еще одного сына. — Голос ее прерывался, и слезы текли из глаз.

— Я поищу его, но ничего не могу обещать. А если даже он найдется, кто знает, жив ли он.

Ужас и страх появились в ее глазах. Она зажмурилась и кивнула:

— Только отыщи его. — Она прижалась к нему.

Его вовсе не тянуло искать зверя. Он просто хотел разжечь костер, согреть чай и напоить Эйлу, проверить лошадей, но ведь он обещал… Удалец и Уинни стояли возле ив, упряжь была не снята с них, но крепкие животные выглядели неплохо, поэтому Джондалар двинулся вниз по склону.

Не зная, куда направиться, он подошел к реке и решил все же идти вниз по течению. Натянув поглубже капюшон, он начал поиски на берегу, осматривая каждую кучу мусора, выброшенные деревья… Ему попалось много мертвых животных, как четвероногих, так и крылатых, даже стая южных волков, но не Волк.

Повернувшись, он пошел обратно. Надо было обследовать берег выше по течению: может быть, там повезет. В глубине души он не надеялся найти животное. Вдруг он понял, что ему жаль Волка. Да, он иногда доставлял хлопоты, но Джондалар в самом деле как-то полюбил его. Ему будет не хватать Волка, и он знал, что для Эйлы это большая потеря.

Дойдя до каменистого берега, куда вынесло Эйлу, Джондалар обогнул излучину, не зная, как далеко можно будет пройти в этом направлении, особенно при таком разливе реки. Он решил передвинуть шатер подальше от воды. Может быть, не стоит идти вверх по течению, а лучше убедиться, что с Эйлой все в порядке? Нет, надо пройти еще немного: она ведь спросит, искал ли он в обоих направлениях.

Он двинулся вдоль реки, обходя кучу стволов и веток, но при виде величественного силуэта орла, парящего на распростертых крыльях, он с благоговением остановился. Внезапно большая изящная птица сложила крылья и спикировала на берег, затем взмыла вверх, держа в когтях суслика.

Чуть дальше от того места, где орел схватил свою добычу, мощный приток впадал в русло Сестры. Джондалару показалось, что на песчаном берегу лежит что-то знакомое. Это была круглая лодка. Приглядевшись, он увидел рядом с ней Эйлу, которая, сидя в воде по пояс, держала на коленях голову Волка. Нахмурившись, Джондалар бегом бросился к ним.

— Эйла! Что ты делаешь здесь? Как ты добралась сюда? — закричал он, движимый скорее страхом и волнением, чем злостью.

— Джондалар, он жив. — Дрожа от холода и глухо рыдая, сказала она. — Он ранен, но жив.

Прыгнув в воду, Волк поплыл к Эйле, добравшись до лодки, он положил передние лапы на шесты, которые были прикреплены к ней. Так он плыл, пока веревка не развязалась и лодка с шестами не стала плясать на волнах. Вот тут-то его и ударило тяжелое разбухшее от воды бревно. Они уже были почти у противоположного берега. Лодку выкинуло на сушу, а вместе с ней и шесты с уцепившимся за них Волком. Правда, тело его наполовину оставалось в воде, что ухудшило дело: даже звери страдают от переохлаждения.

— Идем, Эйла. Ты опять дрожишь. Вернемся скорей. И вообще, почему ты вышла? Я же сказал, что буду искать его. Иди. Я возьму его. — Он поднял Волка, пытаясь одновременно помочь Эйле.

После нескольких шагов он понял, что возвращение будет трудным. Эйла едва переставляла ноги, а Волк был тяжелым, большим животным. К тому же мокрая шерсть добавляла тяжести. Мужчина не мог нести их обоих, и он знал, что Эйла не позволит ему оставить Волка, чтобы забрать его позже. Если бы он умел, как Эйла, подзывать лошадей свистом… А почему не попробовать? Джондалар никогда не учил Удальца приходить на свист. Молодой конь откликался на зов Эйлы вместе с Уинни. Может быть, Уинни придет на его свист. По крайней мере надо попытаться. Подражая Эйле, он свистнул, стараясь, чтобы звук походил на тот, что издавала она. В случае, если лошади не появятся, придется идти. Он переложил Волка, чтобы одной рукой поддерживать Эйлу.

Они даже не дошли до кучи коряг, как он уже выбился из сил. Усилием воли он пытался побороть усталость. Ведь ему тоже пришлось преодолеть реку, а затем нести Эйлу вверх по склону, ставить шатер, скитаться вдоль реки в поисках Волка. Когда он услышал ржание и увидел лошадей, необычайная радость охватила его.

Он положил Волка на спину Уинни, поскольку и раньше она возила его, помог Эйле взобраться на Удальца и повел лошадей к шатру. Эйла, дрожа от холода, так как дождь полил еще сильнее, с трудом удерживалась на лошади, пока они поднимались по склону. Наконец показался шатер.

Джондалар помог Эйле спуститься с лошади и отнес ее в шатер, но переохлаждение вновь вызвало оцепенение и что-то вроде истерического бреда по поводу Волка. Он был вынужден немедленно внести Волка в шатер и пообещать, что вытрет его досуха. Он начал рыться в сумках. Но когда она потребовала уложить Волка в их спальные меха, он наотрез отказался, потом все же нашел какую-то вещь, чтобы накрыть животное. Пока она беспрерывно рыдала, он помог ей раздеться и укутал в меха.

Затем он вышел из шатра, снял с Удальца уздечку, убрал седла, вернее, куски кожи и благодарно погладил лошадей. Хотя ему было известно, что лошади привычны к любой погоде, он все же пожелал им хорошо перенести дождь, после чего вошел в шатер, разделся и улегся рядом с Эйлой, охваченной ознобом. Она плотно прижалась к Волку, а Джондалар пытался ее согреть своим телом. Через некоторое время благодаря теплу Волка с одной стороны и мужчины — с другой Эйлу перестало трясти, и они, донельзя истощенные переправой, уснули.

Эйла проснулась оттого, что кто-то облизывал ее лицо. Она оттолкнула Волка, а затем радостно обняла его. Придерживая его морду руками, она осмотрела рану на голове. Дождь смыл с нее грязь, и кровь уже не текла. Хотя она собиралась потом полечить эту рану, но Волк и сейчас выглядел неплохо. На него подействовала не столько рана, сколько холод речной воды. Сон и тепло были лучшим лечением. Она вдруг заметила, что Джондалар продолжает обнимать ее даже во сне, и постаралась лежать спокойно, прислушиваясь к стуку дождя.

Вчерашний день предстал в отрывочных воспоминаниях: вот она, спотыкаясь, пробирается сквозь кусты и выброшенный на берег мусор и ищет Волка; у нее сильно болит рука от впившейся в нее веревки; Джондалар несет ее; вот он ставит шатер. Она улыбнулась от радости, что он так близко, и почувствовала угрызения совести за то, что не помогла ему вчера. Волк вырвался из ее объятий и выскочил наружу. Она услышала ржание Уинни и чуть не откликнулась ей, но вспомнила, что Джондалар все еще спит. Она забеспокоилась о лошадях. Как они там, под дождем? Они все же предпочитают сухую погоду. Даже мороз для них лучше, чем дождь. Но тут она вспомнила, что им встречались лошади в этих местах. Значит, они могут жить здесь и во время дождей. У лошадей густой плотный подшерсток, и им тепло и в дождь.

Она подумала, что ей не нравятся тяжелые предзимние дожди, которые бывают в этом южном районе, но долгая влажная весна с ее туманами и теплыми дождиками была ей по душе. Пещера Брана находилась на юге, и там тоже шли дожди в начале зимы, но в отличие от этих они не напоминали водопад. Эйла решила было встать, но тут же провалилась в сон.

Когда она проснулась во второй раз, она увидела, что дождь кончился. Она встала и вышла из шатра. Наступал вечер, и было холодно. Она пожалела, что не накинула что-нибудь теплое. Пройдя к лошадям, которые паслись возле ив, она увидела Волка. Животные приблизились к ней. Поговорив с ними, погладив и похлопав их, она вернулась в шатер и вновь залезла в меха рядом с Джондаларом.

— Ты холодная, женщина! — сказал он.

— А ты милый и теплый. — Она прижалась к нему.

Он обнял ее и уткнулся носом в ее шею, с облегчением отметив, что жизнь быстро возвращается к ней.

— Не знаю, о чем я думал, когда заставил тебя переносить такой холод, — сказал Джондалар. — Не нужно было переправляться через эту реку.

— Но, Джондалар, а что мы могли еще сделать? Ты был прав. Такие дожди, а нам все равно бы пришлось переправляться через реки, если бы прошли дальше. Они текут прямо с гор, и преодолеть их было бы еще труднее.

— Если бы мы раньше тронулись в путь, нас не застал бы дождь. И через Сестру было бы гораздо легче переправиться, — укоряя себя, сказал он.

— Это моя вина, что мы не выехали раньше. Ведь даже Карлоно предупреждал, что мы должны оказаться здесь до дождей.

— Нет, это моя вина. Я знал, что это за река. И если бы я настоял, мы выехали бы раньше. И если бы мы бросили лодку, не пришлось бы тащиться так долго через горы, да и на реке она только мешала. Я был дураком.

— Джондалар, что ты ругаешь себя? Ты не дурак. Ты не мог предвидеть, что произойдет. Даже Тот, Кто Служит Матери, не все предвидит. Всегда есть неясности. Мы здесь, все в порядке благодаря тебе. У нас даже есть лодка, — кто знает, может быть, она еще пригодится.

— Но я чуть не лишился тебя. — Он положил голову ей на грудь. — Я даже не могу выразить, как люблю тебя. Слова слишком мало значат, когда говоришь о большом. — Он обнял ее и прижал к себе, как бы желая сделать ее частью себя, чтобы уж никогда не потерять ее.

Она тоже тесно прижалась к нему, любя его и желая как-то облегчить его боль. Затем подышала ему в ухо и поцеловала в шею. Он немедленно ответил, целуя ее с дикой страстью и лаская ее тело. Затем он стал целовать ее соски. Она перекатила его на себя и раздвинула ноги. Он чуть отстранился, стараясь найти ее отверстие. Она помогла ему найти вход, чувствуя огромный прилив желания. Как только он погрузился в теплые глубины ее колодца, он застонал от внезапного неописуемо сладостного ощущения. В мгновение улетучились все кошмарные мысли и страхи, чудесный Дар Наслаждения, данный Великой Матерью, заполнил его, не оставив места ни для чего другого, кроме любви. Он почувствовал, что она отвечает ему и что они снова приходят вместе к вершинам Наслаждения.

— Джондалар! — мягко позвала она.

— Хмм? — отозвался он. Его одолела приятная истома: ему не спалось, но и двигаться тоже не хотелось.

— Сколько рек, подобных этой, нам еще предстоит пересечь? — спросила она.

— Ни одной. — Он поцеловал ее в ухо.

— Ни одной?

— Ни одной, потому что не существует рек, похожих на Сестру.

— Даже река Великой Матери?

— Даже она не так коварна и опасна, как Сестра. Но нам не нужно на ту сторону. Мы останемся на этом берегу. Когда подойдем поближе к леднику, я хочу навестить там нескольких человек. Они живут на другом берегу реки. Но это далеко, и там она чуть шире горного ручья. — Он лег на спину. — Нам придется переправляться через реки, но за этой равниной.

— Без Сестры река Великой Матери не была бы такой, — сказала Эйла.

— Нет, Мать больше Сестры. Это главная река, которую питают реки с другой стороны еще до Лесных Холмов, которые заставили ее повернуть на восток. Тонолан и я повстречали людей, которые проводили нас туда. Крупные реки текут с гор и впадают в реку Великой Матери на западе. Но мы идем на север и даже не увидим их. — Джондалар сел. Разговор заставил его задуматься. Он уже отдохнул, и теперь ему не хотелось оставаться в постели. — На нашем пути будет немного рек, пока не подойдем к нагорьям на севере. По крайней мере так говорили мне люди Хадумы. Они утверждали, что эта равнина удивительно плоская, хотя есть несколько гор. Реки, текущие здесь, — это притоки реки Великой Матери. Она петляет по всей равнине. Здесь хорошие места для охоты. Люди Хадумы все время переправляются через эти реки, когда охотятся.

— Люди Хадумы? Ты рассказывал о них, но не очень подробно, — сказала Эйла, встав и подойдя к своей корзине.

— Мы пробыли там недолго, лишь до… — Джондалар замешкался, вспоминая Ритуал Первой Радости, в котором он участвовал вместе с прелестной молодой женщиной Норией. Эйла заметила странное выражение на его лице, как будто что-то его приятно поразило. — …До праздника, — закончил он.

— Праздник в честь Великой Матери Земли? — спросила она.

— А… да. В общем, да. Они попросили меня… и Тонолана присутствовать на нем.

— А мы навестим народ Хадумы?

— Мне хотелось бы, но я не знаю, где они живут. — Он увидел, что она озадачена, и быстро объяснил: — Их охотники натолкнулись на нашу стоянку и послали за Хадумой. Вот это женщина! Самая старая женщина, какую я когда-либо видел. Даже старее Мамута. Она — мать шести поколений. Мне хотелось бы повидать ее еще раз, но у нас нет времени искать их. Возможно, она уже умерла, но ее сын Тамен, должно быть, жив. Он единственный говорил на языке Зеландонии.

Эйла вышла, а Джондалар, надев тунику, тоже вылез из шатра. Делая свои дела, он продолжал думать о Нории и ее ребенке. Хадума ведь говорила, что он родится.

Он увидел Эйлу, которая шла к ручью со шкурой серны на плече. Ему тоже захотелось вымыться, но смущал холод. Конечно, он мог при необходимости переплыть реку, например, но так ли уж нужно лишний раз лезть в холодную воду? Об этом он размышлял, еще когда путешествовал с братом.

Но это не повод избегать умывания, хотя Эйла ни слова не сказала бы ему… Надо отметить, ему нравилось, как пахнет ее тело. Она не боялась холодной воды. Иногда она взламывала лед, чтобы вымыться, и его удивляло, как она могла выдержать такой холод.

Она вышла из ручья. Джондалар подумал, что следовало бы устроить стоянку на несколько дней. После переправы она, возможно, простудилась. А может быть, она настолько привыкла к холодной воде, что недолгое купание не принесет вреда…

Их Наслаждение было необычайно острым и приятным, хотя все кончилось быстро. И сейчас, глядя на Эйлу, вышедшую из воды, он опять воспылал желанием, решив, что в этот раз все будет медленно.

Дождь то прекращался, то припускал вновь, когда они вышли на равнину между рекой Великой Матери и не уступающей ей по размерам Сестрой. Они направились на северо-запад, хотя их путь был далеко не прямым. Центральная равнина напоминала степи на востоке и в общем-то была их продолжением, но протекавшие здесь реки в значительной мере определяли характер местности. Часто петляющая, с большим количеством притоков река Великой Матери, в частности, создала огромные болота и просторные сухие степи.

Старицы, возникшие в результате резкого поворота рек, болота, влажные луга и богатые сочными травами поля — все это придавало разнообразие великолепным степям и служило прибежищем для неимоверного количества самых разных птиц.

Однако такой ландшафт часто заставлял искать обходные пути. Обилие птиц уравновешивалось разнообразием животного и растительного мира. В целом все это не отличалось от восточных равнин, но здесь было все так сконцентрировано, как если бы большая по размерам территория ужалась, но количество живности осталось то же самое.

Долина, окруженная горами и нагорьями, которые питали ее водой, была богата лесом, часто весьма своеобразным, особенно на юге. Кусты и деревья, которые в других местах имели карликовые размеры, здесь, у воды, вырастали в полную силу. На юге же, в районе слияния рек, болота и овраги увеличивались после каждого половодья. Между холмами незаметно росли ольха, осина, береза, на возвышенностях — ива, изредка дуб и бук. Сосны предпочитали песчаную почву.

Почва представляла собой смесь лёсса и чернозема. Но встречались также пески и гравий. Предгорья были покрыты хвойным лесом, доходившим до равнины, который давал убежище различным животным. Несмотря на все это разнообразие условий, травы были преобладающим видом растительности.

Так как Эйла и Джондалар двигались с юга равнины на север, зима подступала быстрее, чем обычно. Ветер приносил запах мерзлой земли. Непостижимо огромный ледник, занимавший обширные пространства, лежал прямо перед ними, идти до него оставалось гораздо меньше, чем уже было пройдено. Со сменой сезона набирал силу ледяной ветер. Дожди сразу же прекратились, так как тучи разрывались в клочья постоянно дующим ветром. Его резкие порывы срывали сухие листья с деревьев, пополняя красочный ковер у их подножий. Но затем вдруг тот же порыв вздымал вверх памятки лета, яростно крутил и затем бросал в другом месте.

Но сухая холодная погода была больше по сердцу путникам. Им было даже уютно в парках и капюшонах. Джондалару сказали верно: охота на центральной равнине была легкой, а животные — упитанными и здоровыми после лета. Это было время, когда дозревали или уже созрели зерновые, фрукты, орехи и коренья. Им не пришлось тратить походные запасы, они даже пополнили их, когда убили гигантского оленя и решили остановиться и отдохнуть несколько дней, пока сушили мясо. Их лица источали здоровье и радость, что они живы и любят друг друга.

Лошади тоже восстановили силы. Это была их привычная среда обитания, привычный климат и растительность. Шерсть стала уже по-зимнему длинной, они были резвыми и готовыми к дальнейшему пути. Волк беспрерывно носился вокруг, улавливая знакомые запахи. Иногда делал самостоятельные вылазки и внезапно появлялся вновь с весьма довольным видом.

Переправы через реки были несложными. Хотя иногда им приходилось делать крюк, отклоняясь от северного направления из-за широкого разлива реки, но в степи езда на лошадях имела явное преимущество перед ходьбой. Они продвигались быстро, покрывая каждый день такие большие расстояния, что наверстали упущенное. Джондалар считал, что они даже компенсировали время, проведенное в племени Шарамудои.

Ясная холодная погода позволяла хорошо рассмотреть расстилающуюся перед ними местность. Только утром, когда изморозь истаивала под солнцем, были туманы. На востоке виднелись горы, которые они обогнули, следуя вдоль Великой реки по южным степям, путникам пришлось преодолеть их юго-западную оконечность. Сверкающие ледяные вершины были к ним все ближе. Слева протянулась самая высокая горная цепь континента, неся тяжесть ледниковой короны, она простиралась с востока на запад.

За равниной виднелся еще один горный массив, смотревший на степные луга, на реку Великой Матери. Он постепенно сменялся холмами на севере, доходившими до западных гор.

Эйла и Джондалар уже покрыли три четверти расстояния с юга на север по огромной центральной равнине, когда начались снегопады.

— Джондалар! Снег идет! — Эйла просто сияла. — Первый снег! — Она с наслаждением втянула воздух, потому что первый снег для нее был особенным.

— Не понимаю, почему ты так счастлива по этому поводу, — сказал Джондалар, но, видя ее улыбку, невольно улыбнулся и сам. — Боюсь, что тебе жутко надоедят и снегопады, и лед задолго до того, как ты увидишь последнюю снежинку.

— Я знаю, но я люблю первый снегопад. Не устроить ли нам вскоре стоянку?

— Но ведь сейчас чуть за полдень, — озадаченно ответил Джондалар. — Почему ты заговорила о стоянке?

— Я видела куропатку. Они уже белеют, но на бесснежной земле их легко различить. И они такие вкусные в это время, особенно если их приготовить так, как любил Креб. Правда, это отнимает много времени. Нужно вырыть ямку в земле, обложить ее камнями и разжечь в ней костер, затем положить птицу туда, перед этим завернув ее в траву, закрыть и ждать. — Она говорила быстро, почти глотая слова. — Но ожидание стоит того.

— Спокойнее, Эйла. Ты слишком возбуждена, — восхищенно улыбнулся он. Ему нравилось, когда она была переполнена энтузиазмом. — Если ты уверена, что куропатки такие вкусные, то мы просто должны остановиться и поохотиться на них.

— Да, очень вкусные. — Она серьезно посмотрела на него. — Но ты ведь и сам это знаешь.

Эйла увидела его улыбку и поняла, что он играет с ней. Она вытащила пращу.

— Пока ты устраиваешь стоянку, я поохочусь на куропаток, и, если ты поможешь вырыть яму, я даже разрешу тебе попробовать их. — Она пришпорила Уинни.

— Эйла! — позвал ее Джондалар, пока она не отъехала далеко. — Если ты оставишь волокушу, я сделаю стоянку — для тебя, для Женщины, Которая Охотится.

Она растерялась.

— Не подозревала, что ты помнишь, как назвал меня Бран, когда разрешил мне охотиться, — останавливаясь, сказала она.

— Я и не думал о Клане, но кое-что мне запоминается, особенно если это касается женщины, которую я люблю. Кроме того, если ты поможешь мне выбрать место для стоянки, то будешь знать, куда вернуться с дичью.

— Если бы я не увидела тебя, я нашла бы тебя по следам. А волокушу оставлю, чтобы Уинни было свободнее передвигаться.

Они поехали дальше, пока не увидели удобное место для стоянки: река, несколько деревьев, ровная площадка и — самое главное для Эйлы — камни на берегу, которыми можно будет обложить яму.

— Поскольку я здесь, я помогу тебе. — Эйла спешилась.

— Иди ищи свою куропатку. Только скажи, где копать яму. Эйла кивнула. Чем скорее она добудет дичь, тем раньше начнет ее готовить, и у них еще останется время для охоты. Она обошла стоянку и указала место для ямы.

— Вот здесь. Не слишком далеко от камней. — Она обследовала берег, решив набрать круглых камешков для пращи.

Подав знак Волку, она поехала назад по их следам, высматривая виденную ею куропатку. Попадались птицы, похожие на них. Вначале ее привлек выводок серых куропаток, которые клевали созревшие зерна дикой ржи и пшеницы, Эйла с удивлением увидела много молодых птиц, определив их по окраске, а не по размеру. Хотя в кладке бывало до двадцати яиц, но они часто становились добычей хищников, и немногие птенцы доживали до взрослого состояния.

Серые куропатки тоже были деликатесом, но Эйла решила продолжать поиски, запомнив местоположение этого выводка на случай, если она не найдет белых куропаток. Взлетела вспугнутая ею стая перепелов. Пухлые маленькие птицы тоже были деликатесом, и если бы она умела бросать палку, подбивая несколько птиц сразу, то попыталась бы поохотиться на них.

Решив не трогать других птиц, Эйла обрадовалась, увидев обычную белую куропатку там же, где и раньше. Тут было несколько птиц. Хотя они еще не полностью побелели, белое оперение выделяло их на фоне темной земли и золотисто-бурой травы. Перепела часто преодолевали большие расстояния, но серые и белые куропатки обычно держались мест, где родились, с незначительными перемещениями в межсезонье.

В этом холодном мире каждый из соседствующих видов живых существ имел свою нишу обитания. Поэтому оба вида куропаток могли оставаться здесь и зимой. Если серые куропатки, придерживаясь продуваемого ветром открытого пространства, питались семенами и ночевали на деревьях возле рек, то белые куропатки вырывали в снежных сугробах норы, чтобы спастись от холода, и питались веточками, побегами и почками кустарников, которые иногда содержали в себе сильные масла, безвкусные и иногда даже ядовитые для других животных.

Эйла приказала Волку стоять на месте, достала пару камней и зарядила пращу. Не сходя с лошади, она увидела куропатку и бросила камень. Волк, приняв взмах ее руки за сигнал, тут же бросился за второй птицей. С шумом и протестующим квохтаньем стая поднялась в воздух. В воздухе в их белом оперении и распростертых крыльях ясно стали видны другие цвета, что позволяло птицам различать друг друга и держаться вместе.

После вспышки активности куропатки успокоились и плавно спланировали на землю. Эйла сжатием колен дала Уинни команду двигаться за птицами, а сама вложила еще один камень в пращу. Метать быстро камни было трудным искусством, особенно метать быстро и точно, и в этом она была истинным мастером. Особенно ей удавались два молниеносных броска кряду.

Такое казалось немыслимым, но Эйла сама придумала эту технику, и некому было сказать ей, что это невозможно. С годами она усовершенствовала свое мастерство и бросала очень точно. Первая птица, в которую она метнула камень, уже не взлетит. За ней камень поразил другую, и Эйла сразу же подготовила еще два, но вспорхнувшая стая стала недостижимой для броска. Волк принес еще одну куропатку. Эйла спрыгнула с лошади, и по команде Волк положил куропатку у ее ног. Преданно глядя на нее, он гордо сел рядом.

— Хорошо, Волк. — Она обхватила его за шею и прижалась лбом к его голове.

Затем она повернулась к лошади.

— Женщина благодарит тебя за помощь, Уинни, — произнесла она на особом языке, где жесты Клана дополнялись лошадиным ржанием. Лошадь подняла голову, фыркнула и подошла к ней. Эйла взяла морду лошади и слегка подула в ноздри, стараясь передать, как она признательна Уинни.

Использовав стебли растений, она связала птиц за лапки попарно и положила их в походную сумку. Затем оседлала лошадь и тронулась в путь. Завидев вскоре серых куропаток, она не могла устоять против желания добыть еще пару. Двумя бросками она сбила двух куропаток, а третью уже не успела. Волк же опять принес куропатку, но эту она оставила ему.

Она решила приготовить и тех и других сразу, чтобы сравнить вкус этих двух видов птиц. Затем она начала прикидывать, чем набить куропаток. В период гнездования она использовала бы их собственные яйца, Мамутои употребляли для этого зерна. Но собирание зерен — длительный процесс. Этим всегда лучше заниматься целой группой. Может быть, подойдут дикая морковь и лук?

Думая о приготовлении пищи, она мало обращала внимания на окружающее, но лошадь вдруг остановилась, закачала головой и заржала. Она стояла вроде бы совершенно спокойно, но Эйла почувствовала, как напряженно подрагивает ее тело. Женщина поняла суть происходящего.

Сидя на Уинни, Эйла чувствовала, как по мере осознания ситуации в ней нарастает страх, пробирающий ее до костей. Она закрыла глаза и помотала головой, чтобы избавиться от наваждения. В конце концов, бояться было нечего. Открыв глаза, она вновь увидела впереди огромный табун лошадей. Что же пугающее было в конском табуне?

Большинство лошадей смотрели в их сторону, и внимание Уинни было сфокусировано на них. Эйла приказала Волку оставаться рядом, заметив, что хот уже приготовился исследовать явление. Лошади, часто бывавшие добычей волков, не слишком любили, когда те приближались к ним.

Не зная, что предпринять, Эйла внимательно рассмотрела табун и вдруг поняла, что это не один, а два табуна. В первом преобладали кобылы и жеребята, агрессивно настроенная лошадь впереди явно была вожаком. Сзади находился табун поменьше. То были самцы-холостяки. Между ними Эйла увидела коня, от которого было не оторвать взгляда. Это был очень необычный конь.

Большинство лошадей — темно-желтого и бурого оттенков — походили на Уинни. Гнедая масть Удальца была редкостью, Эйла никогда не видела ничего подобного, но цвет жеребца в табуне был и вовсе необычным. Взрослый, сформировавшийся жеребец был абсолютно белым!

Он держал самцов на расстоянии, ясно давая понять, что если они не подойдут близко, то он их еще стерпит, поскольку это не сезон спаривания, но он — единственный, кто имеет право общаться с самками. Внезапное появление странной кобылы возбудило в нем интерес.

Лошади по природе животные стадные. Они любят общаться с себе подобными. Кобылы, в частности, были склонны к постоянным связям. Но в отличие от других стадных животных, где дочери оставались с матерями, создавая близкородственные группы, табуны лошадей состояли из разных по происхождению кобыл. Молодые обычно покидали табун, как только взрослели. Чаще всего в двухлетнем возрасте. Табун имеет определенную иерархию, где всеми привилегиями и преимуществами обладают кобылы высшего ранга и их отпрыски, а это значит — могут первыми пить воду и пастись, выбирая более сочные травы. Их сплоченность цементируется взаимным почесыванием и прочими дружественными проявлениями.

Хотя жеребята игриво задирали друг друга, но драться по-настоящему начинали, лишь достигнув четырехлетнего возраста. Именно после этого жеребцы начинали отвоевывать своих подруг. Хотя они могли вполне дружелюбно тереться друг о друга, но основной их целью было завоевание лидерства. Толкание друг друга, ритуальное испражнение, кусание шей, удары по бабкам, лягание в морду, в грудь — это лишь упражнения, только спустя несколько лет жеребцы могут выкрасть молодую кобылу или занять место вожака.

Одинокая кобыла Уинни стала предметом особого интереса как со стороны кобыл, так и жеребцов. Эйле не понравилось, как приближался к ним белый конь. Он выступал гордо и твердо, как если бы решил сделать заявление.

— Больше не стоит удерживать тебя, Волк. — Она подала знак. Для Волка это был целый табун Удальцов и Уинни, и он хотел поиграть с ними. Эйла была уверена, что он не может представить настоящей угрозы для лошадей. В любом случае в одиночку он не справился бы с таким сильным животным. Тут нужна была стая волков, да и стаи редко охотились на взрослых крепких особей.

Эйла подала Уинни сигнал двигаться к стоянке. Кобыла помедлила, но, привыкнув к подчинению, двинулась вперед, поскольку команда женщины была важнее, чем интерес к другим лошадям. К тому же Волк врезался в середину табуна, и лошади бросились врассыпную, забыв об Уинни.

Когда она приехала на стоянку, все уже было готово. Джондалар только что установил три шеста — подвешивать продукты, чтобы их не выкрали хищники. Шатер уже стоял, яма была вырыта и обложена камнями, он даже сделал кольцо из камней для костра.

— Взгляни на тот остров, — сказал он, когда она спешилась, указывая на поросшую тростником полоску суши среди реки. Там было даже несколько деревьев. — Там целая стая аистов. Белых и черных. Я видел, как они садились. Хотелось, чтобы ты была здесь в это время. Это было достойное зрелище. Подлетая, они то опускались, то снова поднимались, а потом вдруг сложили крылья и упали с неба на землю, расправив крылья перед посадкой. По-моему, они летят на юг. Возможно, утром их уже не будет.

Она посмотрела на больших длинноклювых и длинноногих птиц. Они активно кормились, бегая туда-сюда по острову и даже по отмели, хватая все, что шевелилось: рыбу, ящериц, лягушек, насекомых и червей. Они ели даже падаль: на берег выкинуло труп бизона. Оба вида были схожи по строению, но различны по окраске. У белых аистов крылья были оторочены черными перьями, у черных белым было подбрюшье, и они в основном охотились за рыбой.

— Мы видели большой табун лошадей, — сказала Эйла, доставая куропаток. — Много кобыл и жеребят. А главный жеребец был белым.

— Белым?

— Такой же белый, как эти аисты. У него даже ноги были белыми. Среди снега его и не заметишь.

— Белые лошади редки. Я никогда не видел их. — Он вспомнил о Нории и Ритуале Первой Радости — на стене за кроватью висела белая конская шкура, украшенная красными головками пятнистого дятла. — Однажды я видел белую лошадиную шкуру.

Что-то в его голосе заставило Эйлу пристальнее посмотреть на него. Он увидел ее взгляд и слегка покраснел, но тут же повернулся, чтобы снять с Уинни сумки. Успокоившись, он объяснил:

— Это было во время… церемонии у народа Хадумы.

— Они охотятся на лошадей? — Она свернула седельную кожу. Затем взяла куропаток и пошла к реке.

— Да, охотятся. Почему ты спрашиваешь? — Джондалар пошел с ней.

— Помнишь, Талут рассказывал нам об охоте на белого мамонта? Для Мамутои это было опасно, потому что они — Охотники на Мамонтов. Если Хадумаи пользуются белой лошадиной шкурой во время церемоний, я подумала, что лошадь для них тоже особое животное.

— Возможно, но мы пробыли у них слишком недолго, чтобы узнать об этом.

— Но они охотятся? — Она стала ощипывать птиц.

— Да, когда Тонолан увидел их, они охотились на лошадей. Вначале их не обрадовала встреча с нами, потому что мы разогнали табун, который они преследовали.

— Надо бы сегодня надеть уздечку на Уинни и привязать ее рядом с шатром, — сказала Эйла. — Если здесь неподалеку охотники на лошадей, то я предпочитаю, чтобы она была рядом. Кроме того, мне не понравилось, как белый жеребец приближался к ней.

— Возможно, ты права. Надо бы и Удальца привязать. А вообще-то мне хотелось бы увидеть этого белого жеребца.

— А мне вовсе не хочется его видеть. Он очень заинтересовался Уинни. Однако он необычный и красивый. Ты прав: белые встречаются редко. — Вокруг нее разлетались перья. — Черные тоже редки. Помнишь, как об этом сказал Ранек? Он имел в виду самого себя, хотя он был коричневым, а не черным.

При упоминании имени мужчины, который чуть не стал другом Эйлы, Джондалар ощутил укол ревности.

— А ты не жалеешь, что не осталась среди Мамутои и не стала подругой Ранека?

Перестав работать, она повернулась и посмотрела в глаза Джондалара.

— Ты знаешь, что единственной причиной, почему я дала Обещание Ранеку, было то, что мне казалось, что ты не любишь меня больше, а он любил… Да, мне немного жаль. Я могла бы остаться в племени Мамутои. Если бы не встретила тебя, я была бы счастлива с Ранеком. Я любила его по-своему, но не так, как тебя.

— По крайней мере это честный ответ, — нахмурился он.

— Я могла бы остаться и в племени Шарамудои, но я хочу быть там, где ты. Если тебе нужно вернуться домой, я пойду с тобой. — Заметив серьезное выражение его лица, она поняла, что ее ответ не совсем удовлетворил его. — Ты спросил меня, Джондалар. Когда ты спрашиваешь, я всегда говорю правду. И хочу, чтобы ты тоже говорил обо всем, что чувствуешь. Даже если я не спрашиваю. Я не хочу, чтобы между нами возникло недопонимание, как это случилось прошлой зимой, когда я не знала, о чем ты думаешь, а ты не спрашивал, что со мной происходит. Пообещай мне, что всегда будешь говорить то, что думаешь.

Она была такой серьезной, что ему захотелось улыбнуться.

— Обещаю, Эйла. Я не хочу, чтобы когда-нибудь повторилось то, что было тогда. Для меня было невыносимо, что ты была с Ранеком, тем более что я видел, что любая женщина обратила бы на него внимание. Он — веселый и добрый. И он прекрасный резчик, просто художник. Моей матери он мог бы понравиться. Она любит таких. Если бы было все по-другому, он и мне пришелся бы по душе. Чем-то он напоминал мне Тонолана. Он отличался от других, но, как все Мамутои, был таким же откровенным и открытым.

— Да, это так, — сказала Эйла. — Я скучаю по Львиному стойбищу, скучаю по его народу. Мы редко видели людей на нашем пути. Так много земли и так мало людей.

Солнце клонилось к закату, и облака над горами окрасились в алый цвет. Вскоре стемнело. Эйла и Джондалар как раз закончили есть. Эйла встала, чтобы убрать оставшуюся дичь. Джондалар положил камни в костер, чтобы согреть чаю.

— Куропатки были восхитительные, — сказал он. — Рад, что мы остановились здесь. Это того стоило.

Эйла посмотрела в сторону острова и, сглотнув, широко открыла глаза. Уловив ее взгляд, Джондалар обернулся.

Несколько человек с копьями наперевес выступили из темноты на свет костра. На двух из них были накидки из конских шкур, увенчанные высушенной конской мордой, которая представляла что-то вроде капюшона. Джондалар встал. Один из них, откинув капюшон, пошел к нему.

— Зел-ан-дон-ии! — Человек показал на Джондалара. Затем стукнул себя по груди: — Хадумаи! Джерен! — Он широко улыбнулся.

Джондалар присмотрелся и улыбнулся в ответ.

— Джерен! Это ты? Великая Мать, не могу поверить в это! Это ты!

Человек перешел на незнакомый язык, по-прежнему дружелюбно улыбаясь.

— Эйла! — сказал Джондалар. — Это охотник — Хадумаи, тот, кто остановил нас, когда мы пошли неверной дорогой. Просто не верю.

Оба мужчины улыбались. Джерен взглянул на Эйлу, и его улыбка уже выражала восхищение. Он одобрительно кивнул Джондалару.

— Джерен, это Эйла, Эйла из народа Мамутои. Эйла, это Джерен, Хадумаи, — официально представил Джондалар.

Эйла протянула руки:

— Добро пожаловать к нам, Джерен, Хадумаи.

Джерен понял ее, хотя такое приветствие не было принято у его народа. Он вложил копье в держатель, привязанный за спиной, взял ее руки и сказал:

— Эйла, — показав тем самым, что знает теперь ее имя, но не понимает, что она сказала. Он снова стукнул себя по груди: — Джерен, — и добавил еще несколько незнакомых слов.

Вдруг он отшатнулся, увидев, как Волк подходит к Эйле. Увидев его реакцию, она немедленно встала на колени и обняла Волка. Джерен удивленно выпучил глаза.

— Джерен, — сказала она, вставая, — это Волк. Волк, это Джерен, один из Хадумаи.

— Волк, — сказал Хадумаи, все еще не пришедший в себя.

Эйла поднесла руку к носу Волка, как бы разрешая обнюхать ее, снова встала на колени и обхватила шею Волка, показывая свою близость с ним и отсутствие страха. Дотронувшись до руки Джерена, она поднесла свою руку к носу Волка, показывая охотнику, что надо сделать. Джерен неохотно протянул руку к зверю.

Волк дотронулся холодным носом до руки мужчины. Он уже много раз проделывал это в стойбище Шарамудои и, кажется, понял желание Эйлы. Затем Эйла взяла руку Джерена и положила на голову Волка, показав, что надо гладить по шерсти. Джерен понимающе улыбнулся и погладил Волка. Эйла вздохнула с облегчением.

Джерен повернулся и посмотрел на своих спутников.

— Волк! — сказал он, указав на Волка. Добавил что-то и упомянул Эйлу. Четверо мужчин подошли к костру. Эйла жестами приветствовала их и пригласила сесть.

— Хорошая мысль, — улыбаясь, сказал Джондалар.

— Они голодные? У нас много пищи.

— Почему бы тебе не предложить им поесть?

Она взяла тарелку из бивня мамонта, положила в нее что-то похожее на увядшую траву и целую жареную куропатку, затем протянула тарелку гостям. Подошедший Джерен отделил ногу куропатки. Попробовав сочное и нежное мясо, он одобрительно улыбнулся своим спутникам. Эйла принесла серую куропатку с кореньями и зерном, прихватив небольшие тарелки — плетеные, костяные и одну из дерева. Предоставив им самим делить мясо, она пошла за большим деревянным сосудом и наполнила его водой для чая.

После еды мужчины почувствовали себя свободнее и даже не шарахались, когда Эйла привела Волка познакомиться с ними. Они даже пытались как-то завязать разговор, а не только дружелюбно улыбаться.

— Хадума? — спросил Джондалар.

Джерен печально покачал головой и показал рукой на землю, так что Эйла поняла, что та вернулась к Великой Земной Матери.

— Тамен? — спросил Джондалар.

Джерен улыбнулся и, указав на одного из своих спутников, сказал что-то, упомянув Тамена. Молодой человек, почти мальчик, улыбнулся им, и Джондалар увидел, что он похож на Тамена.

— Тамен, да, — улыбнулся Джондалар, кивая головой. — Сын Тамена, а может быть, и внук. Хотел бы, чтобы Тамен был здесь, — сказал он Эйле. — Он знает немного наш язык. Он был в Зеландонии еще в молодости.

Джерен огляделся вокруг:

— Зел-ан-дон-ии… То… Тонолан?

На этот раз Джондалар печально покачал головой и показал на землю.

Джерен удивленно посмотрел на него и что-то спросил. Джондалар не понял и посмотрел на Эйлу. — Что он спрашивает?

Хотя язык был абсолютно незнакомым, но в нем было нечто присущее всем языкам. Джерен повторил слово, и что-то в его лице или жесте дало Эйле ключ к пониманию. Она вытянула руку, изображая лапу с когтями, и зарычала, как пещерный лев.

Это прозвучало так похоже, что все мужчины испуганно взглянули на нее, но Джерен понимающе кивнул. Он спросил, как умер Тонолан, и он получил ответ. Один из мужчин сказал что-то Джерену. Когда Джерен ответил, Джондалар услышал еще одно знакомое имя — Нория. Тот, кто спрашивал, улыбнулся Джондалару, указал на него, затем на свой глаз и вновь улыбнулся.

Джондалар мгновенно возбудился. Может быть, это означало, что у Нории родился ребенок с синими глазами? А может быть, этот охотник просто слышал о человеке с синими глазами, который участвовал в Ритуале Первой Радости? Еще один показал на свои глаза и тоже улыбнулся. Не намекали ли они на синие глаза ребенка?

Джондалар прикидывал, стоит ли расспросить о Нории, начал было раскачивать руками, как будто убаюкивал ребенка, но, посмотрев на Эйлу, сразу же остановился. Он ничего не рассказывал ей о Нории и о заявлении, сделанном Хадумой на следующий день, когда она сказала, что Великая Мать благословила церемонию и что молодая женщина родит ребенка, мальчика по имени Джондал, у которого будут глаза такого же цвета, как у Джондалара. Он знал, что Эйла хочет ребенка от него… от его духа. Что бы она почувствовала, узнав, что у Нории есть ребенок от него? Если бы он был на ее месте, он бы ревновал.

Эйла показала жестами, что охотники могут спать возле костра. Охотники согласно кивнули, встали и пошли за спальными скатками, которые оставили ниже по течению реки. Почувствовав запах костра, они не были уверены, что это дружественный костер, хотя и надеялись на это. Но когда Эйла увидела, что они, обойдя шатер, направляются к месту, где стояли лошади, она выбежала вперед и подняла руку, чтобы остановить их. Они вопросительно переглянулись. Джондалар тоже дал сигнал, чтобы они остановились. Мужчины нехотя подчинились.

Но тут глаза их расширились от страха, так как из темноты вышла Эйла, ведя на поводу лошадей. Эйла встала между животными и попыталась объяснить знаками и даже жестами на языке Клана, что это особые лошади и что на них не надо охотиться, однако ни она, ни Джондалар не были уверены, что Хадумаи поняли их. Джондалару даже показалось, что они могли подумать, что она обладает каким-то сверхмогуществом и потому вызвала лошадей специально для них, чтобы они их убили. Он сказал Эйле, что надо показать, какие это лошади.

Он пошел к шатру и вытащил копье, затем, размахивая им, стал приближаться к животным, но Эйла преградила ему путь, подняв и скрестив руки, и отрицательно покачала головой. Джерен почесал голову, другие выглядели озадаченными. Наконец Джерен кивнул, взял свое копье, прицелился в Удальца и воткнул копье в землю. Джондалар не понял, решил ли охотник, что нельзя охотиться на этих двух лошадей или вообще на них не надо охотиться.

Охотники спали ту ночь у костра. Они проснулись с первыми проблесками рассвета. Джерен сказал несколько слов Эйле, и, как понял Джондалар, то были слова благодарности за еду. Охотник улыбнулся, когда Волк обнюхал его и дал себя погладить. Эйла пригласила их позавтракать, но они быстро ушли.

— Хотелось бы знать их язык, — сказала Эйла. — Это были хорошие гости, но вот поговорить с ними не удалось.

— Да, общий язык не помешал бы. — Джондалар подумал о Нории, о ребенке и его глазах.

— Когда в Клане использовали слова, другие кланы не могли понять, о чем идет речь, но все понимали язык жестов. Общение всегда было возможно, — сказала Эйла. — Плохо, что Другие не обладают понятным всем языком.

— Да, это очень помогало бы в пути, но мне трудно представить язык, понятный всем. Ты думаешь, что люди из кланов, где бы они ни жили, понимают язык жестов?

— Это не язык, который надо учить. Они с ним рождаются. Этот язык настолько древний, что содержится в памяти со дня рождения, а память эта уходит к началу начал. Далеко в глубь веков. Ты даже не можешь представить, как далеко. — Она с содроганием вспомнила, как Креб, чтобы спасти ее, унес ее прочь из прошлого, и это было вопреки всем традициям, так как по неписаным законам Клана он должен был позволить ей умереть. Но для Клана она теперь была мертва. Когда Бруд приговорил ее к смерти, он не мог достичь желаемого, так как у него не было веской причины. У Креба причина была: она нарушила самое сильное табу Клана. Возможно, он мог бы сделать, чтобы она умерла, но не сделал.

Они начали собираться, упаковывая шкуры шатра, кухонные принадлежности, спальные меха, веревки и другое. Эйла уже наполнила мешки для воды, когда вернулись Джерен и другие охотники. Улыбаясь и явно произнося слова благодарности, охотники поднесли Эйле сверток из шкуры зубра. Она развернула его и обнаружила кусок свежего мяса.

— Спасибо, Джерен. — Эйла подарила ему такую улыбку, от которой обычно Джондалар просто млел. Казалось, она оказала свое действие и на Джерена. Джондалар ухмыльнулся, увидев изумленное выражение на его лице. Но через мгновение тот пришел в себя и, повернувшись к Джондалару, начал что-то говорить, потом замолчал, видя, что его не понимают. Затем, переговорив с другими охотниками, он снова повернулся к Джондалару.

— Тамен, — сказал он и пошел на юг, жестами приглашая их следовать за ним. — Тамен, — повторил он и добавил что-то.

— Думаю, он хочет, чтобы ты пошел с ним, — сказала Эйла, — увидеть человека, которого ты знаешь. Того, кто говорит на языке Зеландонии.

— Тамен, Зел-ан-дон-ии, Хадумаи, — сказал Джерен.

— Он, должно быть, ждет нас. Что ты думаешь по этому поводу? — спросил Джондалар Эйлу.

— Ты прав. Хочешь прервать путь и навестить его?

— Это значит, что нам придется вернуться, и не знаю, как далеко. Если бы мы встретили их еще там, на юге, я не возражал бы против того, чтобы побывать у них, но я жутко не люблю возвращаться, особенно сейчас, когда уже столько пройдено.

— Ты должен сказать ему об этом.

Джондалар улыбнулся Джерену и покачал головой.

— Сожалею, но нам нужно идти на север. Север, — повторил он, указывая направление.

Джерен явно расстроился и, закрыв глаза, задумался. Затем подошел к ним и вытащил из-под ремня какой-то предмет. Джондалар заметил, что на верху предмета что-то вырезано. Он вспомнил, что однажды видел нечто подобное. Джерен расчистил место на земле, провел предметом линию, затем другую, которая пересекала первую. Внизу под первой линией он нарисовал фигуру, отдаленно напоминающую лошадь. У конца второй линии, указывающей на реку Великой Матери, он нарисовал круг с лучами. Эйла пригляделась.

— Джондалар, — возбужденно проговорила она, — когда Мамут показывал мне символы и рассказывал, что они означают, то это был знак солнца.

— И эта линия — закат солнца. — Джондалар указал на запад. — А там, где он нарисовал лошадь, — юг. — Он указал на юг.

Джерен кивнул и начертил линию на север, нахмурившись при этом. Затем прошелся вдоль нее, встал лицом к ним и, подняв руки, скрестил их так, как это делала Эйла. Затем отрицательно покачал головой. Эйла и Джондалар посмотрели друг на друга, а потом на Джерена.

— А не хочет ли он сказать, что нам не следует идти на север? — спросила Эйла.

Джондалар понял, что хотел сообщить Джерен.

— Эйла, кажется, он не только хочет нас пригласить в гости, но пытается сказать что-то еще. Он пытается нас предупредить, чтобы мы не шли на север.

— Предупредить нас? Что может быть на севере такое, чего следует опасаться?

— Может, огромная стена ледника?

— Мы знаем про лед. Мы охотились на мамонтов вблизи него. Там холодно, но не опасно.

— Ледник движется и иногда ломает деревья, но он движется так медленно, что легко избежать этой опасности.

— Не думаю, что это ледник. Он предупреждает, что нельзя идти на север, и очень серьезно предупреждает.

— Ты права, но я не представляю, что же за опасность нас поджидает. Иногда люди, которые редко покидают свою территорию, считают, что все, что за ее пределами, представляет опасность, потому что там все по-другому.

— Не думаю, что Джерен может быть трусом.

— Согласен. — Джондалар повернулся к Джерену: — Джерен, я хочу понять тебя.

Джерен посмотрел на них. Он понял по выражению их лиц, что они поняли смысл его предупреждения, и ждал ответа.

— А не пойти ли нам к Тамену, чтобы поговорить с ним? — спросила Эйла.

— Не хочу возвращаться и терять время. Мы должны добраться до ледника прежде, чем кончится зима. Если мы продолжим наш путь, то легко выполним нашу задачу даже с некоторым запасом времени, но, если что-либо нас задержит, наступит весна, все будет таять, и идти через ледник будет опасно.

— Итак, мы идем на север.

— Мы пойдем, но надо быть очень осторожными. Все же хотелось бы знать, чего надо опасаться. — Он посмотрел на охотника. — Джерен, друг мой, спасибо за предупреждение. Мы будем осторожными, но нам нужно продолжать путь. — Он показал на юг, отрицательно покачав головой, и затем показал на север.

Джерен отрицательно закачал головой, но затем кивнул в знак согласия. Он сделал все, что смог. Он переговорил с другим охотником в капюшоне с лошадиной мордой, затем повернулся и показал, что они уходят. Эйла и Джондалар помахали им на прощание. Затем, закончив сборы, пустились в путь.

По мере продвижения на север обширной центральной равнины они видели, что местность изменяется: ровная степь переходила в предгорья. В новых условиях им пришлось часто возвращаться, обходя глубокие расщелины и скальные выступы. Эйла заметила, что земля здесь была бесплодной, хотя, может быть, так было потому, что наступала зима. Посмотрев назад с высоты, на которую они уже поднялись, они увидели равнину, которую пересекли, с новой точки зрения. Деревья и кусты сбросили листву, но равнина желтела осенними травами, которые могли служить кормом в течение зимы.

Они видели пасущихся животных. Лошади были наиболее близки сердцу Эйлы, и потому казалось, что их очень много, но здесь собрались и многочисленные стада гигантских и благородных оленей, были и северные олени. Бизоны объединялись в стада, чтобы мигрировать на юг. Как-то на протяжении целого дня огромные горбатые животные проходили по пологим холмам. Над огромной движущейся массой висели облака пыли, под их копытами дрожала земля, и рев их походил на гром. Реже встречались мамонты, и даже на большом расстоянии гигантские волосатые звери привлекали к себе внимание. Вне периодов гона самцы собирались небольшими группами. Изредка какой-нибудь самец присоединялся к стаду самок и шел с ними некоторое время. Вообще мамонт-одиночка непременно был самцом. Более многочисленные постоянные стада состояли из самок, связанных узами родства: старая и хитрая самка-вожак, затем шли ее отпрыски с их детьми и внуками. Самок было легко узнать — их бивни были короче, чем у самцов, менее закрученные, к тому же их всегда сопровождали малыши.

Большое впечатление производили и шерстистые носороги, но они встречались редко и никогда не создавали стад. Лишь самки имели небольшую семью. Ни мамонты, ни носороги не боялись четвероногих хищников, даже пещерных львов. Самцы могли прожить и одни, а вот самкам нужно было стадо, чтобы защитить малышей. Овцебыки, которые были меньше по размерам, держались друг друга. Когда их атаковали, они образовывали круг, выставляя рога наружу, а молодежь пряталась в середине этого круга.

Чем выше поднимались Эйла и Джондалар, тем чаще встречались серны и горные козлы, которые с приближением зимы спускались с гор вниз. Многие мелкие животные зарывались в норы, где у них уже были припасены семена, орехи, луковицы, клубни, коренья, на всякий случай рядом с норами лежали кучки сена. Кролики и зайцы меняли окраску. На лесном холме они увидели белок и бобра. Джондалару удалось добыть его, так как, кроме мяса, особо ценился хвост бобра, поджаренный на вертеле.

Хотя они не охотились на мелкую дичь, но в глаза бросалось изобилие выдр, барсуков, хорьков, куниц и норок. За ними охотились лисы, волки, рыси и большие коты. Хотя путники теперь рыбачили редко, но Джондалару было известно, что в реках есть окуни, щуки и очень большие карпы.

Под вечер они обнаружили пещеру и решили исследовать ее. Приближаясь к ней, лошади вели себя спокойно, что было хорошим знаком. Волк обнюхал местность и при входе в пещеру не выказал тревоги. Видя поведение животных, Эйла решила, что пещера пуста и что можно устроить здесь стоянку. Когда костер разгорелся, они сделали факел, чтобы посмотреть, что там внутри. Многочисленные следы возле входа свидетельствовали о том, что пещера когда-то была обитаемой. Джондалар подумал, что царапины на стенах оставил медведь или пещерный лев. Они нашли кости, и по следам на них Эйла поняла, что здесь побывали пещерные гиены. Она вздрогнула от отвращения. Гиены были не хуже других животных. Они ели падаль или остатки добычи хищников, но так поступали и волки, львы и люди. Гиены и сами были хорошими охотниками. Однако это не имело значения для Эйлы, ее ненависть к гиенам была необъяснимой. Для нее они были воплощением всего худшего.

В пещере давно уже никто не бывал. Все следы, включая костровище, оставленное каким-то человеком, были старыми. Эйла и Джондалар прошли немного в глубь пещеры. Казалось, что она бесконечна. Ее единственными обитателями, похоже, были только сталагмиты и сталактиты, потому что, кроме следов у входа, других они не нашли. Вскоре пришлось повернуть назад, поскольку факела надолго не хватило бы, а им не хотелось оставаться в темноте; они пошли обратно и обрадовались, увидев вновь желтую траву и золотистый отсвет облаков на западе.

Углубляясь в предгорья к северу от центральной равнины, Эйла и Джондалар заметили большие перемены. Местность изобиловала пещерами и расщелинами. Этот специфический пейзаж навевал мрачные мысли. Иногда они слышали глухой гул воды под землей, но на поверхности не было ни рек, ни озер.

Ландшафт этот возник на месте, где когда-то было древнее море, на дно которого опускались раковины, скелеты рыб и морских животных. За миллионы лет образовался мощный известняковый слой, и после исчезновения моря благодаря тектонической деятельности земли возникли известняковые горы. Обыкновенно чистая вода не растворяет известняк, но если в ней содержится хоть малое количество кислоты, то в нем образуются пустоты. И потому нередко реки, текущие по поверхности, вдруг исчезали и продолжали свой путь под землей по давно прорытым руслам.

Все тяжелее становилось добыть воду, так как та в основном скрывалась в подземных полостях скалистой местности. Даже после ливня вода исчезала почти мгновенно. Раз путникам пришлось спускаться в узкую расщелину к маленькому озерцу на дне. А в другой раз из-под земли вдруг пробился ручей, некоторое время он тек по поверхности, а затем вдруг исчез.

Земля была скудной и каменистой, с тонким слоем почвы. Скуден был и животный мир. Кроме муфлонов с их густой шерстью и тяжелыми закрученными рогами, они видели еще только горных сурков. Быстрые умные зверьки легко спасались от своих преследователей, будь то волки, песцы, ястребы или коршуны. По свистку сторожа сурки сразу же исчезали в норах. Волк пытался охотиться на них, но напрасно. Эйле, правда, удалось подстрелить несколько сурков из своей пращи. Эти жирные грызуны по вкусу напоминали кроликов, но были гораздо меньше.

Впервые после лета они ловили рыбу в реке Великой Матери. По карстовой поверхности с ее странными образованиями, пещерами и дырами Эйла и Джондалар продвигались с большой осторожностью. Они шли, стараясь не утомлять лошадей. Джондалар вел Удальца на длинном поводу, чтобы тот мог по пути прихватывать сухую траву. Уинни самостоятельно шла за Эйлой, питаясь по дороге.

— Интересно, не об этой ли скудной, полной пещер и провалов земле хотел предупредить Джерен? — спросила Эйла. — Мне очень не нравится здесь.

— Мне тоже не нравится. Не знал, что здесь будет так.

— Разве ты не был здесь? Я думала, что ты шел этим путем. — Она удивленно посмотрела на него. — Ты говорил, что шел вдоль реки Великой Матери.

— Мы шли вдоль нее, но по другому берегу. Мы переправились через нее, зайдя далеко на юг. Я думал, что, если мы пойдем по этому берегу, дорога будет легче. Мне было любопытно, что здесь за местность. Недалеко отсюда река делает очень крутой поворот. Мы свернули от него на восток.

— Надо было сказать мне об этом раньше.

— Какая разница? Мы все еще идем вдоль реки.

— Но я думала, что тебе знакомы эти места, а ты знаешь столько же, сколько и я. — Эйла не отдавала себе отчета, почему это так ее волнует. Может быть, потому, что она рассчитывала на Джондалара, думая, что он знает, что их ждет впереди. Оказывается, он понятия не имел. И это взбудоражило ее.

Они продолжали диалог уже на грани ссоры. И потому не обращали внимания на то, куда идут. Внезапно Волк рыкнул и прижался к ноге Эйлы. Они остановились и огляделись. Эйла почувствовала приступ страха, а Джондалар побелел.

Женщина и мужчина посмотрели вперед и не увидели ничего. Именно ничего, потому что впереди ничего не было, в том числе и самой земли. Там была бездна. И они едва не очутились там. Джондалар почувствовал, как защемило в паху, когда он глянул вниз, стоя на самом краю провала, и удивился, увидев далеко на самом дне зеленый луг, по которому текла река.

На дне больших провалов обычно есть значительный слой почвы, а сами они иногда соединяются вместе, и благодаря почве и воде там развивается буйная растительность. В данном случае проникнуть на этот луг, расположенный на дне пропасти, было невозможно.

— Джондалар, мне не по душе это место. Здесь, наверху, сухо и скудно, внизу же прекрасный луг с рекой и деревьями, но до него не добраться. Любой, кто захочет спуститься туда, найдет верную смерть.

— Да, здесь что-то не так. Возможно, ты права, Эйла. Может быть, именно об этом предупреждал нас Джерен. Охотникам в этих местах делать нечего, к тому же находиться здесь опасно. Никогда не встречал подобного: идешь, ни о чем не подозревая, и вдруг проваливаешься в бездну.

Эйла наклонилась, обняла Волка, прижавшись лбом к его морде.

— Волк, спасибо, что предупредил нас. Он взвизгнул и лизнул ее в лицо.

Молча они отошли назад и стали обходить провал. После пережитого страха Эйла даже не могла припомнить, о чем они спорили. Она лишь подумала, что они никогда не были так увлечены разговором, что не видели, куда шли.

Продолжая двигаться на север, они обнаружили, что река входит в ущелье среди высоких скал. Джондалар поинтересовался, смогут ли они пройти ущелье, держась берега реки, или им придется идти поверху. Все же он был рад, что выбрал этот берег: здесь не было глубоких долин и широких речных пойм. В карстовой местности большие реки прятались в глубоких известняковых ущельях, и берега были четко обозначены.

Вспомнив ущелье на юге, где вдоль реки двигаться было невозможно, Джондалар выбрал путь поверху. Он с облегчением разглядел вдали нитку воды, падавшую со скалы. Хотя водопад был на той стороне реки, это все же обозначало, что вода в этих местах есть, хотя большая часть ее исчезала под землей. К тому же здесь было множество пещер, так что в следующие две ночи им не пришлось ставить шатер. Осмотрев некоторые из них, путники начали понимать, какие пещеры им подходят.

Расположенные глубоко под землей пещеры от входа постепенно увеличивались в размерах, те, что были на поверхности, не только не увеличивались, но даже уменьшались в зависимости от погодных условий. В некоторые пещеры можно было войти лишь в сухую погоду, так как во время дождя там было полно воды, в некоторых текли ручьи. Путники выбирали сухие пещеры.

Дни становились заметно холоднее и ветренее. Эйла и Джондалар укрывались от непогоды в пещерах. Обычно заранее они проверяли, нет ли там четвероногих обитателей, но в конце концов стали полагаться на реакцию своих животных. Они не встретили ни одного человека, да и животные были редки.

Они были очень удивлены, оказавшись в местности с богатой растительностью, по крайней мере по сравнению с голыми скалами вокруг. Известняк был не везде одинаков. Где-то он растворялся в воде, где-то нет. Потому в некоторых местах карст был плодородным, там росли трава и деревья и нормально, на поверхности, текли реки. Здесь не было ни пещер, ни провалов, ни подземных рек, но такие места были редкостью.

Когда им попалось стадо северных оленей, пасущихся на жухлой траве, Джондалар улыбнулся Эйле и вытащил копьеметалку. Эйла согласно кивнула и пришпорила Уинни. Охота в этих местах была бедной, а река с рыбой находилась далеко внизу, поэтому они питались сушеной пищей из походных запасов, к тому же делились ею с Волком. Лошади тоже голодали. Трава, выросшая на тощей почве, едва ли могла их прокормить.

Джондалар перерезал горло убитой ими самке, чтобы вытекла кровь. Затем они положили тушу в лодку, прикрепленную к волокуше, и стали подыскивать место для стоянки. Эйла хотела насушить мяса и натопить жиру. А Джондалар с удовольствием съел бы жареную оленью ногу и кусок нежной печени. Они решили задержаться здесь на пару дней. Нужно было подкормить лошадей. Волк, обнаружив, что здесь водятся в изобилии полевки и лемминги, начал на них охотиться.

Завидев в скале пещеру, они направились туда. Она оказалась меньше, чем нужно, но была вполне удовлетворительной. Отвязав волокушу и сняв груз, они пустили лошадей на луг. Затем, сложив все у пещеры, они стали собирать сухие ветки и хворост.

Попутно Эйла высматривала что-нибудь, с чем можно приготовить свежее мясо. Она прихватила немного сухих семян, зерен и полные горсти маленьких черных семечек мари, что росла возле речки. Затем набрала воды.

Волк появился раньше Джондалара. Он обнажил клыки и глухо зарычал. Эйла увидела, как у него на загривке вздыбилась шерсть.

— Волк, в чем дело? — Ее руки потянулись к праще, хотя рядом была копьеметалка. Волк медленно подкрадывался к пещере, не переставая рычать. Эйла последовала за ним. Наклонив голову, она вошла в пещеру, жалея, что нет факела, но ее нос различил больше, чем глаза. Много лет тому назад она впервые узнала этот запах, но никогда не забудет его. Внезапно она унеслась в прошлое.

Это было в предгорьях недалеко от места Сходбища Клана. Эйла искала целебные травы, привязав сына к бедру. Внезапно все остановились, увидев чудовищно огромного пещерного медведя, который чесался спиной о дерево.

Гигантское животное — вдвое больше обыкновенного бурого медведя — было наиболее почитаемым тотемом Клана. Молодежь Клана Брана никогда еще не видела живого медведя. Рядом с их пещерой уже ни одного не осталось, хотя кости их находили. Поскольку шерсть медведя обладала чудодейственной силой, Креб собрал несколько пучков ее с коры дерева, когда медведь удалился, оставив после себя весьма специфический запах.

Эйла подала знак Волку и попятилась. Осознав, что в руке ее зажата праща, она привязала се к поясу. Бессмысленно идти с таким оружием против пещерного медведя. Эйла лишь благодарила судьбу, что медведь впал в зимнюю спячку и что их вторжение не побеспокоило его. Она быстро забросала костер землей, затем оттащила от пещеры груз и волокушу. Взявшись за свою седельную сумку, чтобы оттащить ее подальше, она увидела Джондалара.

— Что ты делаешь, Эйла?

— Там внутри пещерный медведь. Сейчас они в спячке, но если их потревожить, они начинают бродить. По крайней мере так говорят.

— Кто говорит?

— Охотники Клана Брана. Я изредка слушала их разговоры. — Она улыбнулась. — Даже не изредка, а часто, особенно когда стала охотиться с пращой. Мужчины обычно не обращали внимания на девчонку. Я знала, что они ни за что не станут учить меня охоте, и, слушая их разговоры об охоте, многое поняла. Если бы они узнали, почему я верчусь рядом с ними, они пришли бы в ярость. Тогда мне еще не было известно, какое последует наказание… но позже…

— Кто-кто, а люди Клана должны были знать пещерных медведей, — сказал Джондалар. — Как ты думаешь, нам небезопасно оставаться здесь?

— Не знаю, наверное, не стоит.

— Надо позвать Уинни. У нас еще есть время найти другое место для ночевки.

Проведя ночь в шатре, они спозаранку отправились в путь, чтобы оказаться подальше от медведя. Джондалар не хотел тратить время на сушку мяса и убедил Эйлу, что уже достаточно холодно, чтобы мясо не испортилось. Ему хотелось быстрее выбраться из этого района: там, где есть один медведь, могут быть и другие.

Достигнув вершины горного хребта, они остановились. В чистом холодном воздухе были ясно видны все окрестности. Вид был впечатляющим. Прямо на востоке возвышалась покрытая снегом гора, привлекавшая внимание ко всему восточному хребту. Хотя и не особо высокий, покрытый льдом хребет достигал своего пика на севере, формируя гряду белых вершин, иногда отсвечивавших голубизной.

Покрытые льдом северные горы вытянулись широкой аркой, в середине которой и находились путешественники. Эта горная цепь охватывала с севера древнее дно моря, которое потом стало центральной равниной. Огромный ледник, занявший почти четверть территории, был остановлен горной стеной на подступах к дальним вершинам. На северо-западе линия горизонта была очерчена не очень высокими горами. Зато на западе огромная горная цепь прятала свои вершины в облаках. Этот ландшафт представлял собой великолепное зрелище, но по-настоящему захватывал дух вид внизу. Там, в глубоком ущелье, река Великой Матери делала поворот и теперь текла с запада. Пытаясь проследить взглядом ее русло, Эйла и Джондалар обнаружили место поворота.

— Ледник, который необходимо пересечь, находится на западе, — задумчиво проговорил Джондалар, — но мы пойдем вдоль русла реки Великой Матери. Вскоре она повернет на северо-запад, а затем на юго-восток. Это не очень большой ледник, и, исключая возвышенности на северо-востоке, он плоский и походит на равнину из льда. После этого перехода мы слегка повернем на юго-запад, но в действительности будем идти все время на запад, вплоть до дома.

Стремясь прорваться через горный хребет, река как бы в нерешительности то устремлялась на север, то ныряла к югу, а затем вновь текла в северном направлении, пока наконец не находила путь к равнине на юге.

— Это река Великой Матери? — спросила Эйла. — Это она сама, а не ее приток?

— Это она сама. Она все еще довольно широка, но уже не похожа на прежнюю.

— Мы так долго шли рядом с ней. Я не знала, что это она. Я привыкла видеть реку Великой Матери более полноводной и широкой. Я думала, что мы идем вдоль притока. Нам попадались притоки, которые были шире, — разочарованно сказала Эйла, потому что огромная река, Мать всех рек, стала вдруг обычной широкой рекой.

— Мы высоко в горах. Отсюда она выглядит по-другому. До нее дальше, чем ты думаешь. Нам еще нужно переправиться через несколько ее больших притоков. Потом она станет уже. — Он замолчал, глядя в сторону заката, затем добавил: — Начинается зима. Мы должны добраться до ледника, и ничто нас не остановит, если только… в пути ничего не произойдет.

Путешественники, свернув на запад, пошли вдоль высокой горной цепи, которая обрамляла излучину реки. Подъем продолжался до тех пор, пока они не достигли перевала; спуск оказался довольно крутым, и потому они направились на север по более пологому пути, где росли редкие кусты. Внизу приток реки, огибавший северо-восточный отрог, прорезал глубокое ущелье. Они шли против течения, ища место для переправы. Другой берег был гористым: следуя вдоль притока, они добрались до впадения его в реку Великой Матери и направились дальше на запад.

На широкой центральной равнине притоки им попадались редко, но здесь множество рек и ручьев устремлялись в основное русло. Днем позже, переправляясь через другой приток, они промочили ноги. Летом это не имело бы значения, промокли они или нет, но здесь ночами вода замерзала, превращаясь в лед. Озноб от ледяной воды заставил их устроить стоянку тут же, на берегу, чтобы обсушиться и обогреться.

Они продолжали двигаться на запад. Миновав холмистую местность, путники вышли к поросшим травами болотам, но они совсем не походили на болота в пойме. Эти не переходили в топи и были покрыты мхом, который местами образовывал пласты торфа. Однажды они открыли, что торф может гореть, когда, устроив стоянку, разожгли костер на сухой торфяной плите. На следующий день они набрали торфа про запас.

Выйдя к широкому притоку с разветвленной дельтой, они решили подняться по течению, чтобы переправиться там. Они дошли до вилки, которую образовывала река, поехали вдоль правого рукава. Затем лошади легко преодолели два узких потока воды. Земля между левым и средним рукавами реки представляла собой мшистый болотистый торфяник, где передвигаться можно было с трудом. Последний поток был слишком глубоким, чтобы переправиться не промокнув, но затем на том берегу они увидели гигантского оленя с огромными рогами и решили поохотиться. Благодаря длинным ногам гигантский олень легко обогнал грузных лошадей, хотя те долго не уступали ему в беге. Уинни тащила волокушу, но Удалец и Волк оставались свободными. Охота всем доставила удовольствие. У Джондалара от ветра раскраснелось лицо, он улыбался, его меховой капюшон был откинут. Эйла почувствовала необъяснимое влечение к нему. В преддверии зимних холодов он отпустил рыжеватую бородку. Эйла считала, что ему идет борода. Он называл ее красавицей, но, по ее мнению, именно он был красавцем.

— Это животное умеет бегать! — воскликнул он. — Видела его удивительные рога? Чуть не вдвое больше моего роста.

Эйла тоже улыбнулась:

— Олень был прекрасен, но я рада, что мы не убили его. Нам не нужно столько мяса. Мы не могли бы забрать все. А просто так стыдно было бы убивать его.

Они вернулись к реке, и, хотя их вещи уже слегка подсохли, все же было приятно устроить стоянку, чтобы переодеться. Они вбили палку возле костра и повесили одежду досушиваться.

На следующий день они продолжили путь, но вскоре река повернула на северо-запад. Они увидели другую горную гряду. Это был последний отрог огромной горной системы, которая предстала перед ними вначале. Путники обошли отрог с юга, следуя нижнему течению реки Великой Матери. Белые горные вершины выстроились на восток гигантским полукругом. Следуя вдоль русла, они знали, что горы впереди были последними на их пути.

Двигаясь к этому горному хребту, они не встретили на пути ни одного притока, но у самого хребта путники обнаружили, что находятся между двумя руслами. Реки сливались у подножия скалистого выступа. Отсюда поток тек по распадку между горным хребтом и высокой горой на том берегу.

Уже по другую сторону гор они переправились еще через один приток. То была река, чья обширная пойма разделяла две горные цепи. Высокие холмы на западе были самым дальним отрогом огромной западной цепи гор. В горах, за холмами, река Великой Матери опять разделялась на три рукава.

Во времена, когда здесь было море, нынешняя долина широкой реки с ее степями, болотами, торфяниками представляла собой сеть фиордов. Затем ветры нанесли слой вулканического пепла, который в соединении с морскими отложениями и лёссом образовал богатую и плодородную почву. Но в начале зимы об этом свидетельствовали лишь голые деревья.

Лишенные листьев березовые ветви дребезжали под напором северного ветра. Берег окаймляли высохший кустарник, тростники и папоротник, тут уже возникали ледяные заторы, будущий источник весеннего ледохода. В долине ветер ритмично гнал волны качающейся сухой травы, в то время как вечнозеленые ели и сосны дрожали под его порывами. Снежная поземка взвихривалась кругами, а затем плавно оседала на землю.

Стало определенно холоднее, но снегопад пока не затруднял движение. Лошади, Волк и даже люди уже свыклись с климатом северных степей, с их морозом и снегопадами. Только глубокий снег, когда лошади вязнут на каждом шагу и невозможно докопаться до травы, заставил бы волноваться Эйлу. В данный момент она беспокоилась по другому поводу. Вдали она заметила диких лошадей. Уинни и Удалец тоже увидели их.

Как-то, оглянувшись назад, Джондалар разглядел на том берегу реки столб дыма на высоком холме. Он подумал, что, вероятно, там живут люди, но позднее, сколько он ни оборачивался, дыма не было.

Под вечер, миновав голые ивы и березы у небольшой речки, они подошли к кедровой роще. Ночные морозы затянули заводь льдом, но в ручье, несмотря на промерзшие берега, свободно текла вода. Здесь они устроили стоянку. С неба падал сухой колючий снег, забеливая склоны гор…

Уинни была возбуждена встречей с табуном, а это, в свою очередь, действовало на нервы Эйле. Она решила привязать кобылу на ночь. Джондалар привязал Удальца рядом. Затем они набрали хвороста и обломали нижние иссохшие ветви у кедров. В племени Джондалара это называлось «дровами для женщин». Они очень ценились, особенно хвойные, так как даже в ливень оставались сухими. Тут не нужны были ни нож, ни топор. Они развели костер прямо у входа в шатер и открыли входное отверстие, чтобы тепло попадало внутрь. Через стоянку пробежал заяц-беляк. Джондалар в этот момент возился с копьеметалкой. Он инстинктивно бросил дротик и очень удивился, когда его каменный наконечник попал в цель. Он поднял зайца и попытался вытащить дротик, но тот не поддавался. Тогда Джондалар просто вырезал наконечник и обрадовался, что новый дротик никак не пострадал.

— Вот мясо на ужин. — Он подал зайца Эйле. — Просто удивительно, что он прибежал тогда, когда мне нужно было испытать новые дротики. Они легкие. Попробуй брось.

— Кажется, мы остановились прямо на заячьей тропе, — ответила Эйла. — Удачный вышел бросок. Я сегодня же испытаю дротики, но прежде надо сделать приготовления к ужину и придумать, что подать к мясу.

Она вынула внутренности зайца, но шкуру снимать не стала, чтобы не растранжирить зимний заячий жир. Затем нанизала тушку на ветку ивы и установила на две вилкообразные палки. Сломав лед, выкопала несколько корней тростника и ризомы, размяла их в деревянной чашке так, что образовалась белая крахмальная кашица. После этого Эйла стала проверять запасы.

Когда масса в чашке осела, она вылила лишнюю жидкость и добавила сушеной бузины. Пока та набухала, она сняла с березовой ветви кору, соскребла нижний мягкий и сладкий слой и добавила к смеси в чашке. Набрав кедровых шишек, она подложила их в костер, те полопались от жара, и Эйла очень обрадовалась, что кое-где сохранились крупные орешки.

Когда заяц был готов, она сняла почерневшую шкуру и смазала жиром несколько камней. После чего из приготовленной массы сделала небольшие лепешки и положила их на горячие камни.

Джондалар наблюдал за ней, поражаясь обширности ее необыкновенных познаний о растительном мире. Где найти съедобные растения, знали многие, особенно женщины, но он не встречал никого, кто мог бы сравниться с Эйлой. Когда пресные лепешки были готовы, Джондалар взял одну.

— Очень вкусно, — попробовав, сказал он. — Ты — удивительная женщина, Эйла. Немногие могут отыскать зимой нужные растения.

— Еще не зима и не так трудно раздобыть съедобные травы и корни. Вот когда земля промерзнет насквозь… — Она сняла зайца с вертела и положила мясо на тарелку из кости мамонта.

— Ты и тогда найдешь что-нибудь съедобное, — сказал он.

— Но не растения. — Она предложила ему нежную заячью ногу.

Закончив есть, Эйла отдала остатки Волку и стала варить чай. Затем вынула из костра орешки. Они сидели у костра, пили чай и грызли орешки. После чего, приготовившись к утру, проверили лошадей и залезли в спальные меха.

Эйла проснулась молниеносно, как и Джондалар. У шатра царила какая-то неразбериха: лошади ржали и били копытами, Волк рычал, затем послышался болезненный вопль. Эйла и Джондалар, отбросив меха, выбежали наружу.

Было темно, и местность освещала лишь луна, но все же им удалось различить, что в кедровнике много лошадей, гораздо больше двух. Они судили по звукам, потому что разглядеть что-либо было трудно. Побежав на звук, Эйла споткнулась о корень и так грохнулась на землю, что у нее чуть не вышибло дух.

— Эйла! С тобой все в порядке? — Услышав, что она упала, Джондалар окликнул ее в ночной тьме.

— Я здесь, — хрипло ответила она, пытаясь восстановить дыхание.

Услышав удаляющийся топот копыт, она вскочила, и они побежали к месту, где были привязаны их лошади. Уинни не было.

— Ее нет! — Эйла свистнула и выкрикнула имя лошади. Издалека послышалось ржание. — Это она! Это Уинни! Те лошади угнали ее. Мне нужно вернуть Уинни! — Спотыкаясь, она пошла сквозь лес.

Джондалар догнал ее:

— Эйла, подожди! Мы не можем пойти сейчас! Темно. Мы даже не видим, куда идем.

— Но я должна вернуть ее.

— Мы вернем ее. Утром. — Он обнял ее.

— Они могут далеко уйти, — запричитала женщина.

— Рассветет, и мы увидим их следы. Мы пойдем по ним и вернем лошадь. Обещаю, Эйла! Мы вернем ее.

— О Джондалар! Что я буду делать без Уинни? Она мой друг. Долгое время она была моим единственным другом. — Эйла отказывалась понимать логику его слов. Она просто рыдала.

Мужчина дал ей немного выплакаться и затем сказал:

— Нужно срочно убедиться, что Удалец на месте, и найти Волка.

Вспомнив болезненный вопль Волка, Эйла сразу переключилась на мысли о нем и о молодом коне.

Вначале до них донеслось ржание. Джондалар отправился искать Удальца. Затем Эйла услышала повизгивание и пошла на звук. Волк лежал. Она опустилась на землю и ощупала его, почувствовав, что его шкура в чем-то липком.

— Волк, ты ранен? — Она попыталась поднять его и отнести к шатру, чтобы при свете костра осмотреть Волка более внимательно. Она споткнулась, он взвизгнул от боли и вырвался из рук, но не упал, а устоял. Она знала, как ему трудно было идти, и все же он сам дошел до шатра.

Джондалар тоже вернулся на стоянку с Удальцом на поводу. Эйла принялась разжигать костер.

— Его удержала веревка, — объявил Джондалар. У него уже вошло в привычку брать самые крепкие веревки, чтобы удержать жеребца, не столь послушного, как Уинни.

— Рада, что он цел. — Она потрепала коня по шее. — Ну почему я не взяла более прочную веревку? — рассердилась Эйла на себя. — Если бы я проявила осторожность, Уинни не убежала бы. — Но ее отношения с лошадью были совсем иным, чем у Джондалара: Уинни выполняла любые команды Эйлы, потому что сама этого хотела. Поэтому Эйла использовала для привязи простые тонкие веревки, и лишь для того, чтобы лошадь не уходила далеко. Этого всегда было достаточно.

— Это не твоя вина, Эйла. Табун пришел не за Удальцом. Ему нужна была кобыла. Уинни не ушла бы, если бы ее не заставили.

— Но я-то знала, что лошади где-то рядом, и могла бы предвидеть, что они придут за Уинни. А сейчас она исчезла, и к тому же Волк ранен.

— Тяжело?

— Не знаю. Ему очень больно, когда я дотрагиваюсь до него. Боюсь, что ему сломали ребра. Кто-то лягнул его. Сейчас я дам Волку что-нибудь, чтобы успокоить боль, а утром тщательно осмотрю его… А уж потом пойдем за Уинни. — Она вдруг приникла к Джондалару и заплакала. — О Джондалар, а что, если мы не найдем ее? Что, если я навсегда лишилась Уинни?

— Взгляни, Эйла. — Встав на колени, Джондалар внимательно рассматривал следы лошадиных копыт. — Тут побывал целый табун. Следы очень четкие. Я же говорил, что их будет легко найти.

Эйла посмотрела на следы, уходившие на северо-восток. С опушки леса, где стояли путники, открывался хороший обзор, но, как она ни старалась, не увидела на равнине ни одной лошади. Эйла призадумалась. Следы здесь были достаточно четкими, но кто знает, как далеко удастся пройти по ним?

После ночного переполоха, вследствие которого исчезла Уинни, молодая женщина так и не уснула. Как только чуть посветлело и в черном небе проглянула голубизна, она уже была на ногах, хотя было еще темновато, чтобы обследовать местность. Она опять разожгла костер и поставила на огонь воду для чая.

Волк вначале спокойно лежал возле нее, пока она смотрела на пламя, но затем взвизгнул, чтобы привлечь ее внимание. Тогда она решила осмотреть его. Хотя он и повизгивал, когда она ощупывала его, радовало то, что кости у него были целыми. Но ушиб оказался сильным. Джондалар проснулся, когда чай уже заварился и стало достаточно светло, чтобы начать поиски.

— Давай поторопимся, а то они успеют далеко уйти, — сказала Эйла. — Можно сложить все в лодку и… Нет, мы не сможем сделать это. — До нее вдруг дошло, что без лошади было просто невозможно загрузить вещи в лодку и отправиться в путь. — Удальцу не по силам тащить волокушу, так что мы не можем взять ее, да и лодку тоже. Мы даже не можем взять седельные сумки.

— Если мы хотим догнать табун, то придется вдвоем ехать на жеребце. Так что седельные сумки вообще отпадают. Мы должны урезать груз до самого необходимого, — сказал Джондалар.

Они начали продумывать ситуацию, в которой оказались из-за Уинни. Было ясно, что выход найти непросто.

— Если взять только спальные меха и подстилку, которую можно использовать как палатку, и упаковать как следует, то это вполне можно пристроить сзади, — предложил Джондалар.

— Палатки будет достаточно, — согласилась Эйла. — Это единственное, что мы брали, когда уходили на охоту, когда я жила в Клане. Мы использовали палку, чтобы поднять переднюю часть, а вокруг обкладывали камнями. — Она вспомнила, как она и несколько женщин сопровождали мужчин на охоте. — Женщины должны были нести все, кроме копий. И мы должны были передвигаться быстро, так что путешествовали налегке.

— Что еще вы брали? Что нам надо взять, чтобы путешествовать налегке? — с любопытством спросил Джондалар.

— Мы должны взять приспособления для разжигания костра и кое-какие инструменты. Топор, чтобы рубить дрова и кости животных, которых добудем. Мы можем жечь сухую траву и хворост, но как быть с толстыми ветвями? Нужен нож, чтобы снимать шкуры с добычи, и еще один острый, чтобы резать мясо. — Эйла вспоминала время, когда жила одна в Долине.

— Я надену пояс с петлями для топора и костяного ножа. И ты надень пояс.

— Пригодится палка для копания, а заодно и для установки палатки. Нужно взять еще теплую одежду на случай сильных холодов и запасную обувь.

— Хорошая мысль. А еще меховые поддевки, к тому же мы всегда можем завернуться в спальные меха.

— Флягу для воды или две…

— Мы можем привязать их к поясу, прижав веревкой плотно к телу, чтобы вода не замерзла.

— Мне нужна моя сумка со снадобьями и, возможно, приспособления для шитья — они не займут много места — и праща.

— Не забывай о копьеметалке и дротиках. Может быть, мне надо взять инструменты для обработки камня? Или заготовки на случай, если нож сломается?

— Все, что мы возьмем, не должно превышать то, что я могу перенести на спине… или смогла бы, если бы у меня была корзина.

— Скорее уж я понесу на спине, но у меня нет заплечной корзины.

— Думаю, что это можно сделать, может быть, даже из одной из седельных сумок, но как я буду сидеть сзади тебя, если ты ее будешь нести.

— А я сяду позади тебя.

Они улыбнулись друг другу. Впервые за все утро Эйла улыбнулась.

— Ты должен управлять Удальцом, так что я буду сзади.

— Я могу управлять им, даже если ты сядешь впереди меня, а сзади ты ничего не увидишь, кроме моей спины. Не думаю, что ты обрадуешься этому, а нам нужно не пропустить следы. На твердой почве их трудно заметить, а могут быть еще и другие. Ты же отличный следопыт!

— Ты прав, Джондалар. Не знаю, как вынесу, если не буду видеть ничего впереди. — Она поняла, что он не меньше ее волнуется, чтобы не потерять след, и считается с ее чувствами. На ее глазах выступили слезы от любви к нему.

— Не плачь, Эйла. Мы найдем Уинни.

— Я плачу не из-за Уинни. Я думаю о том, как сильно люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Он подошел к ней, чувствуя, как перехватывает горло.

Внезапно она оказалась в его объятиях и, уткнувшись в его плечо, заплакала навзрыд, но сейчас уже по поводу Уинни.

— Джондалар, мы должны найти ее.

— Мы найдем. Будем искать, пока не найдем. А сейчас надо приделать сумку и чем-то закрепить копьеметалку и дротики, чтобы было удобно достать их.

— Это не должно быть слишком тяжелым. Да, нам еще нужно захватить продукты. — Эйла вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Сколько мы возьмем?

— Это зависит от того, как долго мы будем отсутствовать. А в самом деле, как долго? Сколько времени потребуется, чтобы вернуть Уинни?

— Возможно, за несколько дней мы выследим табун и найдем её, но, может быть, понадобится половина лунного цикла, — сказал Джондалар.

Эйла стала переводить это в цифры.

— Это больше десяти дней… или пятнадцати… три руки. Неужели так долго?

— Нет, я так не думаю, но надо быть готовыми к этому.

— Мы не можем оставлять стоянку надолго, — сказала Эйла. — Придут звери и все здесь разорят — волки, гиены, росомахи или медведи… нет, медведи спят, но… Они сжуют шатер, лодку, все кожаное и продукты. Нам что-то надо сделать со всем этим.

— Может быть, Волк будет охранять стоянку? Он останется здесь, если ты прикажешь? И к тому же его ранили. Не лучше ли ему отлежаться?

— Да, это было бы лучше для него, но он не останется. Может быть, некоторое время он и будет здесь, но потом начнет искать нас, если мы не вернемся через день или два.

— Может быть, его надо привязать?

— Нет. Этого он не любит! — воскликнула Эйла. — Разве тебе понравилось бы сидеть там, где тебе не нравится? Кроме того, если придут волки или еще кто-то, они набросятся на него, а он даже не сможет защититься или убежать. Нужно придумать другой способ сохранения наших пожитков.

Молча они вернулись к стоянке. Джондалар был мрачен, Эйла взволнованна, но оба думали, что сделать с их вещами. Когда они подошли к шатру, Эйла кое-что вспомнила.

— Есть мысль. Может быть, нам нужно сложить все в шатер и закрыть его. У меня есть отпугивающее средство от волков, ну, которое я сделала, чтобы Волк не жевал кожу. Я обрызгаю им шатер. Некоторые животные будут держаться подальше от него.

— Это подействует на некоторое время, пока дождь не смоет это средство, но ведь есть и землеройки, и другие. Почему бы нам не упаковать все вместе, завернув шкуры в шатре? Затем ты обрызгала бы это своим средством… Но мы не можем оставить сверток…

— Почему нет? Мы подвесим его, как мы делаем с мясом. Может быть, поставить шесты? И покрыть это лодкой? От дождя?

— Хорошая идея. — Джондалар подумал и добавил: — Но эти шесты может сбить пещерный лев или гиены. — Он оглянулся и заметил огромный куст ежевики с длинными безлистными ветвями, усыпанными острыми шипами. — Эйла, а что, если поставить шесты в середину этого куста, связать их, прикрепить наверху сверток со шкурами и прикрыть его лодкой?

Эйла радостно улыбнулась:

— Придется сперва обрезать кое-какие ветки, чтобы пробраться в середину куста и поставить шесты, а затем мы вставим эти ветки обратно. Мелкие зверьки могли бы пробраться туда, но большинство из них сейчас спят или прячутся в своих норах, а большие животные побаиваются острых шипов. Даже пещерный лев избегает их.

Отбор вещей, которые нужно было взять с собой, требовал больших раздумий и сосредоточенности. Они решили взять еще один кремень и несколько нужных для работы инструментов, побольше веревок и канатов и столько пищи, сколько можно было увезти с собой. Перебирая свои пожитки, Эйла нашла специальный пояс и кинжал из мамонтовой кости, подаренный Талутом на церемонии принятия ее в Львиное стойбище. К поясу были приделаны ремни, из которых было легко сделать петли для переноски вещей, в частности кинжала.

Она завязала пояс на бедрах поверх меховой туники, затем взяла кинжал и, поворачивая его, размышляла, стоит ли брать его с собой. Хотя кончик кинжала был очень острым, он скорее был ритуальным, чем рабочим орудием. Таким же кинжалом Мамут надрезал кожу на ее руке, чтобы смазать кровью костяной диск, висевший на его груди, — это означало, что она стала членом племени Мамутои.

Подобный кинжал использовался и для нанесения татуировки. Кончиком кинжала проводились тонкие линии, и в разрезы втирался древесный ясеневый уголь. Она тогда не знала, что ясень вырабатывает естественное вещество, которое предотвращает заражение, и было непохоже, что Мамут, который рассказал ей об этом, представлял, почему так происходит. На нее произвело сильное впечатление, что для нанесения татуировки использовался только ясеневый уголь.

Эйла вложила кинжал в ножны. Затем взяла нож из кремня, необычайно острый, с костяной ручкой, который сделал для нее Джондалар. Она засунула его в петлю на поясе, в следующую петлю она поместила топорик, также изготовленный Джондаларом. Топорик тоже был в ножнах.

Потом она решила подвесить к поясу и копьеметалку, и пращу, и мешок с камнями для пращи. Пояс потяжелел, но это был самый удобный способ держать при себе все необходимое. Дротикам нашлось место в специальных петлях на заплечной сумке.

Отбор вещей и упаковка их заняли много времени. Еще дольше они провозились, пристраивая то, что оставалось здесь. Эйла очень волновалась из-за задержки, но в полдень они все же выехали.

Вначале Волк резво бежал рядом, но постепенно начал отставать: рана давала о себе знать. Эйла беспокоилась, не зная, долго ли и с какой скоростью он сможет передвигаться, но решила, что пусть он бежит так, как ему удобно, все равно сумеет нагнать их, когда они остановятся. Тревога за Уинни не утихала, но Волк был рядом. Уинни же могли увести куда угодно, и чем больше они задерживались, тем дальше уходила лошадь.

Следы лошадей вели некоторое время на северо-восток, затем табун почему-то сменил направление. Эйла и Джондалар пропустили поворот и подумали было, что потеряли след. Пришлось вернуться обратно, они снова нашли его уже в сумерках. Табун повернул на восток. Уже почти стемнело, когда путь им преградила река.

Было ясно, что лошади переплыли ее, но было уже слишком темно, чтобы разглядеть следы копыт. Они решили устроить стоянку прямо здесь, поскольку если переправиться через реку, то Волк может не найти их, к тому же промокшая одежда может не высохнуть до утра.

Место стоянки выглядело удручающе голым, целый день перед их глазами были только следы, а тут еще и Волк отстал. В общем, все это действовало Эйле на нервы. К тому же ей вдруг показалось, что они идут по следам другого табуна. Джондалар пытался успокоить ее, но Волк к ночи так и не появился, и волнение Эйлы усилилось. Она ждала до последнего, и даже когда Джондалар позвал ложиться, она, несмотря на усталость, долго не могла уснуть. Уже засыпая, она вдруг почувствовала, что холодный нос тычется в ее лицо.

— Волк! Ты добрался! Ты здесь! Джондалар, он здесь. — Обнимая Волка, Эйла чуть не плакала. Джондалар почувствовал облегчение, он был тоже рад Волку, но еще больше был рад, что Эйла успокоилась и сможет немного поспать. Однако та встала и вначале накормила Волка остатками ужина. Затем подлила в чашку с водой ивового настоя и дала ему попить. Поскольку его мучила жажда, он одним глотком осушил ее. Свернувшись, Волк лег рядом с Эйлой. Обхватив его одной рукой, она сразу же заснула. Джондалар теснее прижался к ней и обнял. Ночь была морозная, а они не поставили палатку и спали в одежде, сняв лишь обувь и парки.

На следующее утро Эйла увидела, что Волку стало лучше, но она все же добавила в его пищу ивового отвара. Пора было переправляться через реку, и Эйла тревожилась за то, как справится с этим Волк с его раной. Он может переохладиться, но, с другой стороны, холодная вода облегчит боль.

Молодой женщине не очень хотелось лезть в реку, и не из-за холодной воды — она привыкла купаться в ней, — а из-за того, что потом придется ходить в промокшей одежде. Натягивая голенища сапог на икры, она вдруг передумала.

— Я не хочу, чтобы они намокли. Лучше я поеду босой. По крайней мере у меня будет сухая обувь, когда мы переправимся.

— Не такая уж плохая мысль, — сказал Джондалар.

— И это я тоже не надену. — Она сняла штаны, оставшись лишь в тунике. Джондалар улыбнулся, ощутив желание, далекое от поисков табуна. Однако он знал, что Эйла очень беспокоится об Уинни и ей не до пустяков.

Он тоже решил снять все, кроме рубашки. Река оказалась не особенно широкой, хотя течение было быстрым. Они могли бы переправиться, сидя вдвоем на Удальце, а затем на том берегу надеть сухую обувь и штаны.

Полураздевшись, Джондалар нацепил заплечную корзину, а Эйла взяла сверток со спальными мехами. Сначала он решил, что глуповато ехать на лошади с голым задом, но вскоре успокоился, прикасаясь ногами к бархатной коже Эйлы. Его желание было таким очевидным, что, если бы не надо было спешить, она тоже задержалась бы. Где-то в глубине мелькнула мысль, что хорошо бы как-нибудь поехать вдвоем на лошади ради удовольствия.

Ломая прибрежный ледок, жеребец вошел в реку, — вода оказалась ледяной. Хотя течение было быстрым, а вода дошла всадникам до бедер, жеребец не плыл, а шел по дну. Люди попытались приподнять ноги, но вскоре привыкли к холодной воде. На середине реки Эйла оглянулась и увидела, что Волк все еще мечется на берегу. Она свистнула, и он, наконец решившись, бросился в воду.

Они добрались до противоположного берега без особых происшествий. Лишь сильно озябли, тем более что дул холодный ветер. Они отряхнулись и быстро натянули одежду и обувь, которая внутри была выложена шерстью серны, — подарок Шарамудои, который они только сейчас оценили. Ноги сразу же стали согреваться. Волк, выбравшись на берег, встряхнулся, отфыркиваясь. Эйла пощупала его, убеждаясь, что переправа не повредила ему.

Легко отыскав следы, они сели на Удальца. Волк снова попытался не отставать от них, но все же вскоре оказался позади. Эйла с тревогой наблюдала, как он все более и более отставал, но то, что он нашел их вчера, немного успокаивало, к тому же она убеждала себя, что Волк нередко убегал, но всегда вновь нагонял их. Ей не хотелось оставлять его, но надо было найти Уинни.

Было уже за полдень, когда вдали они увидели лошадей. Подъехав ближе, Эйла вытянулась вперед, чтобы разглядеть среди табуна свою подругу. На миг ей показалось, что мелькнуло знакомое желтоватое пятно, но там было много лошадей такой же окраски, а когда ветер донес до табуна запах людей, тот быстро стал удаляться.

— На этих лошадей уже охотились, — заметил Джондалар, но тут же замолчал, радуясь, что не высказал вслух мысль о том, что здесь бывали люди, которые любят конину. Он не хотел еще больше расстраивать Эйлу. Табун вскоре исчез из виду, но они продолжали идти по следу. Единственное, что им оставалось делать.

Следы вели на юг к реке Великой Матери. Путь пошел на подъем. Местность становилась гористой и с более скудной растительностью. Они продолжали двигаться, пока не взобрались на плато. Далеко внизу была видна река, через которую они переправились; сделав крюк на запад, она впадала в основное русло.

Табун пасся, и потому им удалось подобраться поближе.

— Вот она! — Эйла указала на лошадь в табуне.

— Откуда ты знаешь? Вон еще лошади с похожей окраской.

Но Эйла слишком хорошо знала свою лошадь, чтобы спутать ее с другими. Эйла свистнула, и Уинни подняла голову.

— Я же говорила, что это она.

Она вновь свистнула, и Уинни направилась к ней, но вожак табуна, большая изящная серо-золотистая кобыла, заметил, что новое пополнение табуна удаляется прочь, и двинулся на обгон. На помощь пришел и табунный жеребец — огромный, светлой окраски, с жесткой стоящей серебристой гривой. По его спине шла серая полоса, а серебристый хвост казался почти белым. Ноги от колен до бабок тоже были серебристого цвета. Кусая Уинни за бока, он заставил ее вернуться в табун к другим кобылам, которые возбужденно наблюдали за происходящим. Затем жеребец обернулся к более молодому Удальцу и застучал копытами о землю, после, встав на дыбы и заржав, он вызвал его на бой.

Молодой жеребец испуганно попятился, чем расстроил планы людей, которые хотели, чтобы он подошел к табуну поближе. Отойдя на безопасное расстояние, Удалец заржал, зовя свою мать, и они услышали ответное ржание Уинни. Эйла и Джондалар спешились, чтобы обсудить ситуацию.

— Что нам делать, Джондалар? — взмолилась Эйла. — Они не отпустят ее. Как нам освободить Уинни?

— Не волнуйся, освободим. Если необходимо, используем копья, но это вряд ли потребуется.

Его уверенность успокоила ее. Ей совсем не хотелось без нужды убивать лошадей, но надо было что-то предпринять ради возвращения Уинни.

— Ты придумал что-нибудь?

— Я уверен, что за этим табуном охотились, так что они побаиваются людей. В этом наше преимущество. Табунный жеребец, возможно, считает, что Удалец вызывает его на бой. Он и большая кобыла пытаются удержать Уинни в табуне. Так что нам надо отвести Удальца. Уинни подойдет на твой свист. Я отвлеку внимание жеребца, а ты поможешь Уинни уклониться от кобылы и приблизишься к ней, чтобы оседлать ее. Затем ты закричишь на кобылу или даже ткнешь ее копьем, если она приблизится к Уинни. Думаю, что она будет держаться в стороне, пока ты не уедешь.

Эйла облегченно улыбнулась:

— Звучит обнадеживающе. Что нам делать с Удальцом?

— Позади нас есть скала, на которой растут кусты. Я могу привязать его там. Он привык к этому и будет стоять спокойно.

Взяв повод, Джондалар быстро пошел назад. Когда они подошли к скале, он сказал:

— Возьми копьеметалку и пару дротиков. — Он снял с плеч корзину. — Я оставлю это здесь, чтобы чувствовать себя свободнее. — Он также взял копья. — Как только заберешь Уинни, съезди за Удальцом и приезжай за мной.

Скала протянулась с северо-востока на северо-запад с легким подъемом на западе и более крутым на востоке. На юго-западе она внезапно обрывалась. На западе скала довольно резко уходила вниз к реке, которую они переплыли. День был ясным, ярко светило солнце. Они с опаской посмотрели на крутой западный спуск, боясь сделать неправильный шаг или, споткнувшись, кубарем скатиться вниз.

Подобравшись поближе к табуну, они остановились и попытались найти Уинни. Табун — кобылы, жеребята и лошади-однолетки — пасся среди высокой пожухлой травы. Жеребец держался слегка в стороне от остальных. Эйле показалось, что Уинни пасется дальше к югу. Она свистнула, и Уинни побежала к ней. С копьем, готовым к броску, Джондалар стал медленно приближаться к светлому жеребцу, стараясь отделить его от табуна, а Эйла направилась к кобылам, чтобы быстрее добраться до Уинни.

Продвигаясь к ней, Эйла заметила, что некоторые лошади, перестав есть траву, куда-то смотрели, но никак не на Эйлу. Внезапно она почувствовала, что здесь что-то не так. Обернувшись, чтобы посмотреть, где Джондалар, она увидела клуб дыма, затем другой. Трава в нескольких местах занялась огнем. И тут сквозь дым Эйла увидела людей, бегущих к лошадям с факелами в руках. Они гнали табун к краю плато, к обрыву, и Уинни была там.

Среди лошадей поднялась паника, и в этом шуме она различила знакомое ржание, но донеслось оно с другой стороны. Оглядевшись, она увидела Удальца, скакавшего с оборванным поводом к табуну. Почему он сорвался с привязи? И где Джондалар? Воздух наполнился дымом. Эйла видела, как напряжены и напуганы лошади, бегущие от огня.

Лошади толкались вокруг нее, и она уже не могла найти Уинни, но зато Удалец бежал прямо к ней. Он поддался общей панике. Эйла громко свистнула и бросилась к нему. Он повернул к ней, но уши у него были прижаты, и глаза вращались от страха. Эйла схватила повод и развернула морду жеребца. Он издал вопль и попятился, сильно дернув повод. Ладони Эйлы обожгло, но она, несмотря на боль, удержала веревку, и, когда жеребец опустился на передние ноги, она, ухватившись за его гриву, взлетела на спину лошади.

Удалец вновь встал на дыбы, чуть не сбросив Эйлу, но она удержалась. Жеребец был все еще напуган, но тяжесть на спине была привычной. Он было перешел на рысь. Эйле трудно было управлять лошадью, воспитанной Джондаларом, хотя она и ездила на Удальце несколько раз и знала команды, к которым он привык, но не умела справляться с поводьями. Мужчина использовал их с легкостью, и жеребец знал, что хочет от него всадник. Вначале Удалец не подчинялся Эйле, но та в это время искала Уинни и очень волновалась за нее, поэтому мало обращала внимания на поводья.

Вокруг них бежали лошади, которые визжали, ржали, фыркали, и в воздухе витал запах страха. Эйла опять громко, пронзительно свистнула, но не была уверена, что будет услышана сквозь этот шум.

Внезапно в пыли и дыму Эйла увидела лошадь, которая хотела вырваться из табуна, пытаясь двигаться навстречу бегущим животным. Эйла поняла, что это Уинни. Она вновь свистнула, чтобы приободрить лошадь. Та остановилась, не зная, что делать: стадный инстинкт был в ней силен, но свист всегда обозначал безопасность, уверенность, любовь, к тому же она не так боялась огня. Она выросла с дымом костра.

Эйла видела Уинни, застывшую в нерешительности, в то время как другие, толкая или обегая ее, проносились мимо. Эйла послала Удальца вперед. Кобыла начала поворачиваться к женщине, но тут из облака пыли возник огромный светлый жеребец, пытавшийся загнать Уинни в табун, ржанием он вызывал Удальца на бой. Даже среди всеобщей паники он старался удержать свою новую кобылу и не отдать ее более молодому сопернику. На этот раз Удалец ответил и, сделав прыжок, стал рыть землю копытами, а затем устремился на огромного жеребца, забыв от возбуждения, что слишком молод, чтобы биться с матерым конем.

Затем, то ли передумав, то ли от страха, жеребец развернулся и понесся прочь, вслед за остальными. Уинни последовала за ним, и Удалец поспешил вдогонку. Табун все ближе и ближе подступал к краю скалы, чтобы найти верную смерть внизу, и среди обезумевших животных мчались солнечно-золотистая кобыла и коричневый молодой жеребец. С огромным напряжением Эйла заставила Удальца преградить путь Уинни. Он заржал от страха, стремясь следовать за остальными, но женщина твердо удерживала его и подавала команды, которым он привык подчиняться.

Лошади промчались мимо них, и вот уже последняя рухнула в пропасть, но Уинни и Удалец, дрожа от страха, все же остались стоять. После пронзительного ржания, визга, храпа вдруг наступила тишина. Еще чуть-чуть — и они тоже оказались бы там, внизу. Эйла, глубоко вздохнув, оглянулась в поисках Джондалара.

Она не увидела его. Огонь распространялся на юго-восток, но ветер задувал с юго-запада, пламя выполнило свою задачу. Она оглядела плато, но Джондалар исчез. Кроме Эйлы и двух лошадей, на этом дымящемся поле никого не было. Эйла ощутила приступ страха, что-то сжало ее горло. Что случилось с Джондаларом?

Она спешилась и, не отпуская повод Удальца, вскочила на Уинни, направив ее к месту, где они расстались. Рыская туда и сюда, она тщательно обследовала территорию, но все следы были затоптаны лошадиными копытами. Затем краем глаза она увидела какой-то предмет. Она подбежала и подняла его, и тут же сердце у нее екнуло: это была копьеметалка Джондалара. Вглядевшись, она заметила на земле следы множества людей, среди которых выделялись большие отпечатки поношенных сапог Джондалара. Слишком часто она видела эти следы, чтобы ошибиться. Затем она различила на земле темное пятно. Она притронулась к нему пальцем. Это была кровь.

У нее широко открылись глаза, ее охватил страх. Не двигаясь с места, чтобы не затоптать следы, она внимательно огляделась вокруг, пытаясь понять, что же случилось. Она была опытным охотником, и глаз у нее был натренирован, так что вскоре стало ясно, что Джондалар был ранен и кто-то унес его. Некоторое время она шла по следам на север. Затем, запомнив местность, она села на Уинни, держа Удальца на поводу, и поехала на запад, чтобы забрать заплечную сумку.

Возвращаясь, она чувствовала, что ее душит гнев, но сейчас надо было думать о другом и решить, что делать. Кто-то ранил Джондалара и забрал с собой, хотя никто не имел права поступать так. Возможно, она не все знала о Других, но именно это она знала точно. И она знала еще одну вещь: необходимо вернуть его.

Ей стало легче, когда она увидела заплечную сумку. Она лежала так, как они ее положили. Она опустошила ее и сделала кое-какие приспособления, чтобы Удалец мог нести ее на спине. Затем вновь стала наполнять сумку. Сняв пояс, поскольку он мешал ей, она положила его туда. Затем, взяв ритуальный кинжал, уколола палец, так что появилась кровь, и, глядя на нее, она заплакала. Она снова была одна. Кто-то забрал ее Джондалара.

Внезапно она опять надела пояс и вложила в него кинжал, нож, топорик и принадлежности для охоты. Он не должен отсутствовать долго. Палатку она водрузила на Удальца, а спальные меха взяла с собой. Кто знает, какая предстоит погода? Она отыскала флягу с водой, пищу и уселась на камень. Она не была голодна, но знала, что надо подкрепиться, перед тем как искать Джондалара.

Еще одно сильно беспокоило ее: где же исчезнувший Волк? Она не могла отправиться на поиски Джондалара, пока не найдет Волка. В данном случае это был не только друг, которого она любила, Волк мог оказать существенную помощь в поисках мужчины. Она надеялась, что он появится вечером, но тут же подумала, что, может быть, стоит ей вернуться обратно по их следам и найти его. А если он охотится? Тогда она может упустить его. Хотя нетерпение и мучило ее, она решила ждать.

Она попыталась обдумать свои дальнейшие шаги, но в голову ничего не приходило, поскольку само нанесение раны кому-то, а потом похищение раненого было для нее столь непонятным, что, кроме этого, она не могла думать ни о чем. Это было так нелогично и необъяснимо.

Погруженная в свои мысли, она не сразу услышала повизгивание и рявканье. Она повернулась и увидела бегущего к ней Волка.

— Волк! — восторженно закричала она. — Ты с этим справился, и раньше, чем вчера. Тебе лучше? — После объятий она проверила его рану и еще раз порадовалась тому, что, несмотря на сильный кровоподтек, кости были целы и он выглядел гораздо здоровее.

Она решила сразу же отправляться на поиски, потому что, пока светло, можно было идти по следу. Она привязала повод Удальца к Уинни, затем оседлала лошадь. Позвав Волка, она направилась к скале и ехала до тех пор, пока не нашла отпечатки сапог Джондалара и порыжевшее уже пятно крови. Она спешилась, чтобы еще раз проверить место.

— Нам нужно найти Джондалара, Волк!

Он озадаченно посмотрел на нее. Она присела на корточки и внимательно рассмотрела следы, чтобы определить, сколько здесь было человек, запомнить размер и форму следа. Волк тоже сел рядом и, глядя на нее, вдыхал запах чего-то необычного, но важного. Она указала на пятно крови.

— Кто-то ранил и унес Джондалара. Нам нужно найти его. Волк понюхал кровь, замахал хвостом и рявкнул.

— Это след Джондалара. — Она указала на самый большой из отпечатков.

Волк опять понюхал там, куда указала она, и посмотрел на нее, ожидая дальнейших действий.

— Они взяли его с собой. — Она указала на другие следы. Внезапно она встала, пошла к Удальцу и, вытащив из сумки копьеметалку Джондалара, дала понюхать Волку.

— Нам нужно найти Джондалара, Волк! Кто-то забрал его, и мы должны вернуть его.

Джондалар медленно приходил в себя, но осторожности ради лежал тихо и размышлял, что же стряслось с ним, потому что явно что-то было не так. В голове гудело. Он открыл глаза. Было темновато, но все же можно было рассмотреть, что он лежит на холодном хорошо утрамбованном земляном полу. На одной стороне лица было что-то сухое, спекшееся, но когда он захотел узнать, что это такое, то обнаружил, что руки связаны за спиной. Ноги тоже были связаны.

Он перекатился на бок и осмотрелся. Он находился в маленьком круглом сооружении из дерева, покрытом шкурами, и оно, видимо, помещалось внутри другого укрытия, так как не слышно было ветра, хлопанья и дребезжания шкур, было холодно, но мороз не ощущался. Вдруг он обнаружил, что на нем нет меховой парки.

Джондалар попытался сесть, но у него внезапно закружилась голова. Гул в голове локализовался и превратился в острую боль над левым виском. Он притих, заслышав звук приближающихся голосов. На незнакомом языке разговаривали две женщины, хотя некоторые слова чем-то напоминали мамутойские.

— Здравствуйте, — сказал он на языке Охотников на Мамонтов. — Кто-нибудь может развязать меня? Эти веревки ни к чему. Произошло какое-то недоразумение.

Снаружи на мгновение замолчали, но затем разговор продолжился, однако никто не ответил и не пришел.

Джондалар лежал, уткнувшись лицом в землю, и пытался вспомнить, как попал сюда и что вынудило кого-то связать его. Судя по его жизненному опыту, связывали только ненормальных, и то тогда, когда они буйствовали и хотели изувечить кого-нибудь. Он вспомнил стену огня и лошадей, несущихся к обрыву. Должно быть, эти люди охотились на лошадей и он был схвачен там.

Последнее, что он помнил, — как Эйла с трудом управляла Удальцом. Интересно, как Удалец оказался в середине табуна, когда он сам привязал его к кусту?

И тут Джондалар занервничал, боясь, что конь в силу стадного инстинкта мог последовать за другими к обрыву и рухнуть вместе с Эйлой. Он вспомнил, как бежал к ним с копьем в копьеметалке. Несмотря на всю привязанность к Удальцу, он убил бы его, прежде чем тот достиг бы края обрыва. Это все, что ему удалось вспомнить, дальше — острая боль и затем наступил мрак.

Кто-то стукнул его чем-то. Это был сильный удар, потому что он не помнил, как его доставили сюда. И голова все еще болела. Может быть, они думали, что он испортит им охоту? Но когда он впервые встретился с Джереном и его охотниками, ситуация была схожей. Они с Тоноланом непреднамеренно изменили направление бега табуна, когда охотники гнали его в ловушку. Но Джерен понял, что это было сделано не нарочно, преодолел гнев, и они стали друзьями. Не помешал ли он охоте этих людей?

Он опять лег на бок, подтянул колени, затем, вытянувшись, перевернулся и попытался подпрыгнуть, чтобы сесть. После нескольких попыток голова просто разламывалась от боли, но все-таки сесть ему удалось. Он закрыл глаза, надеясь, что боль вскоре уймется. Но по мере затихания боли он все больше думал об Эйле и животных. Не упали ли лошади в пропасть и Эйла вместе с ними?

Не умерла ли она? Он почувствовал, как сердце сжимается от страха. А что, если погибли и Эйла, и лошади? И как Волк? Когда раненый зверь достиг луга, то мог никого там не найти. Джондалар представил, как тот обнюхивает землю, пытаясь найти след, который вел в никуда. Что он сделал бы? Волк — хороший охотник, но он был ранен. Как он сможет охотиться со своей раной? Он будет тосковать по Эйле и остальной «стае». Он не привык жить один. Как он выживет? Что произойдет, когда он встретится со стаей диких волков? Сможет ли он защитить себя?

Похоже, никто не собирался прийти сюда. Ему хотелось пить. Они должны были услышать его. Он проголодался, жажда мучила его все сильнее. Во рту становилось все суше и суше.

— Эй, там! Я хочу пить! Может кто-нибудь принести человеку воды? — закричал он. — Что вы за люди? Связываете человека и даже не даете воды!

Никто не ответил. Он еще несколько раз попросил воды, но затем решил поберечь себя, потому что от крика во рту становилось еще суше и голова болела сильнее. Ему хотелось лечь, но он с таким трудом сел, что не был уверен, что это удастся повторить.

Чем больше проходило времени, тем больше он мрачнел. Он ослаб, был на грани бреда, живо представляя себе самое худшее. Он убеждал себя, что Эйла мертва и лошади — тоже. Думая о Волке, он видел его одиноко бредущим, раненым и неспособным охотиться, ищущим Эйлу. Это легкая добыча для диких волков, гиен и других хищников… Наверное, лучше умереть так, чем от голода. Интересно, не оставили ли его здесь, чтобы он умер от жажды? Представив, что Эйла погибла, он тут же захотел умереть. Поверив в им же придуманное состояние Волка, он решил, что из всех участников их Путешествия только он и Волк остались в живых, да и то они скоро умрут.

От печальных мыслей его оторвал звук шагов. Шкуру на входе откинули, и он увидел человека, который стоял широко расставив ноги и уперев руки в бока. Приглядевшись, он понял, что это женщина. В свете факела очерчивался ее силуэт. Она что-то резко приказала. Две женщины подошли к нему с разных сторон и, приподняв, потащили наружу. Там они поставили его на колени прямо перед той женщиной, так и не развязав рук и ног. Голова опять сильно заболела, и он невольно прислонился к одной из женщин, но та оттолкнула его.

Женщина, которая приказала вытащить его, посмотрела на него сверху, а затем вдруг расхохоталась. Грубый, сводящий с ума, резкий звук привел Джондалара в ужас и вызвал в нем волну страха. Обращаясь к нему, она что-то грубо сказала. Он не понял, выпрямился и посмотрел на нее, но тут же зрение его затуманилось, и он закачался. Женщина выругалась, резко выпалила несколько команд и, повернувшись, ушла. Те, кто держал Джондалара, бросили его на землю и последовали за ней. За ними ушли и другие.

Джондалар повалился на бок, чувствуя, как кружится голова и как он ослаб.

Он ощутил, что на ногах разрезали веревки, затем в рот полилась вода. Он чуть не захлебнулся, но все же постарался проглотить несколько капель. Женщина, которая держала флягу, с отвращением произнесла несколько слов и передала сосуд с водой какому-то старику. Подойдя к Джондалару, тот приставил флягу к его рту, опрокинул ее и хотя без особого старания, но все же более терпеливо стал держать ее, так что Джондалар мог глотать воду и наконец удовлетворить жуткую жажду. Но не полностью, потому что женщина нетерпеливо выплюнула какое-то слово и мужчина унес воду. Затем она поставила Джондалара на ноги. Его покачивало от головокружения, пока она выталкивала его из жилища наружу. На улицу вместе с ним вышла группа каких-то мужчин. Было холодно, но ему не вернули его меховую парку и даже не развязали руки, чтобы он их мог потереть друг о друга и согреться.

Но прохладный воздух привел его в чувство, он заметил еще несколько человек со связанными за спиной руками. Он внимательно рассмотрел людей, среди которых оказался. Это были мужчины самого разного возраста, от мальчиков до пожилых людей. Были тощие и ослабевшие, грязные, одетые в лохмотья, волосы у них были спутаны и всклокочены. У некоторых были видны раны с запекшейся кровью и грязью.

Джондалар попытался поговорить с соседом на языке Мамутои, но тот отрицательно затряс головой. Джондалар решил, что тот не понял его, и заговорил на Шарамудои. Мужчина отвернулся, так как к ним подошла женщина и угрожающе ткнула копьем Джондалара, рявкнув при этом какую-то команду. Он не понял слов, но ее действия были достаточно красноречивыми. Интересно, молчал ли мужчина, потому что не хотел говорить или не понимал его?

Их окружили женщины с копьями наперевес. Одна из них прокричала несколько слов, и мужчины пошли вперед. Джондалар огляделся, пытаясь понять, где находится. Селение, состоявшее из нескольких круглых сооружений, что-то напоминало ему, что было странно, так как эта местность была абсолютно незнакомой. Но тут он вспомнил земляные хижины Мамутои. Эти слегка отличались от них, но в общем были сооружены по такому же принципу. Возможно, здесь в качестве основы использовались кости мамонтов, которые покрывали вначале соломой, затем дерном и глиной.

Они поднялись на холм, откуда Джондалар увидел окружающую местность. Это была в основном тундра — безлесная равнина со слоем вечной мерзлоты. В тундре росли лишь карликовые растения, но весной богатые краски цветения добавляли прелести пейзажу. Тут кормились овцебыки, северные олени и другие животные, которые могли выкопать пищу. Встречались здесь и полоски тайги с низкими хвойными деревьями, одинаковыми по высоте, как будто их обрезали. И на самом деле: ледяные ветры, несущие снег или песок, срезали все, что сколько-нибудь возвышалось над всем массивом.

Поднявшись выше, Джондалар увидел на севере стадо мамонтов и северных оленей, которые паслись неподалеку. Он знал, что здесь есть лошади, и догадывался о наличии бизонов и медведей. Эти земли напоминали его родные места в большей степени, чем сухие степи на востоке, хотя здесь преобладали другие растения.

Краем глаза Джондалар уловил какое-то движение слева. Он обернулся и увидел зайца-беляка, за которым гналась лиса. Вдруг заяц, изменив направление, пронесся мимо гниющего черепа шерстистого носорога и спрятался в норе. Там, где водятся мамонты и носороги, решил Джондалар, должны обитать и пещерные львы, а также гиены, волки и другие хищники, то есть множество животных, годных на мясо и мех. Здесь попадалось много съедобных растений. Это была богатая земля. Привычка оценивать окружающее стала второй натурой Джондалара, хотя, впрочем, это было присуще многим. Люди жили на земле, и внимательные наблюдения за ресурсами этой земли были необходимы. Путники остановились на вершине холма. Оглядевшись, Джондалар понял, что здешние охотники имели уникальное преимущество перед другими. Изобилие животных и растений на узкой полосе между крутыми склонами гор и рекой создало замечательные условия для охоты. Но почему они охотились на лошадей возле реки Великой Матери? Резкий вопль вернул Джондалара к действительности. Печально заголосила какая-то женщина с прямыми длинными седыми волосами, с двух сторон ее поддерживали две женщины помоложе. Внезапно она вырвалась из их рук, упала на колени и склонилась над чем-то на земле. Джондалар подался вперед, чтобы рассмотреть, что там происходит. Он был на голову выше других, и, сделав несколько шагов, он понял, о чем плакала женщина.

Это были похороны. На земле лежали три человека. На вид им было лет восемнадцать — двадцать. Двое бородатых мужчин. Тот, что крупнее, был еще совсем юным, со светлой, едва пробивающейся бородкой. Седая женщина рыдала над телом мужчины с каштановыми волосами и бородой. Третий был высоким, но очень исхудавшим, и по тому, как он лежал, Джондалар заподозрил у него какой-то физический недостаток. Лицо его было гладким, как у женщины, но это мог быть и мужчина, сбривший бороду.

Детали их одежды мало о чем говорили. Одинаковые сапоги и свободные туники мешали дать более точную характеристику. Одежда была новой, но без всяких украшений. Выглядело все так, как если бы кто-то не хотел, чтобы их распознали в другом мире.

Седую женщину подняли и оттащили от тела молодого человека. Затем вперед выступила другая женщина, что-то в ней привлекло внимание Джондалара. Ее лицо было асимметрично перекошенным. Одна сторона уходила куда-то назад и была меньше другой. Она и не пыталась скрыть это.

Светлые, возможно седые, волосы были стянуты в пучок на макушке.

Джондалар подумал, что она примерно тех же лет, что и его мать: она так же изящно и с достоинством двигалась, хотя внешне совсем не походила на Мартону. Несмотря на странные черты, женщина не выглядела уродливой, ее лицо привлекало внимание. Когда она поймала его взгляд, то первой поспешно отвела глаза. Когда она начала говорить, Джондалар понял, что именно она руководит похоронной церемонией. Должно быть, это была женщина-Мамут, которая общается с миром духов.

Что-то заставило его обернуться и посмотреть на собравшихся. Еще одна женщина разглядывала его. Высокая, довольно сильная, с грубоватыми чертами лица, она была все же красивой. У нее были каштановые волосы и очень темные глаза. Она не отвернулась, заметив его взгляд. Она откровенно оценивала его. Вообще-то и по росту, и по фигуре его обычно привлекали женщины подобного типа, но ее улыбка произвела на него тяжелое впечатление.

Увидев, что стоит она, широко расставив ноги, уперев руки в бедра, он понял, что это та самая женщина, которая так страшно смеялась. Он поборол в себе желание отступить и спрятаться среди других, зная, что скрыться все равно не удалось бы, даже если бы он попытался. Джондалар не только был на голову выше остальных, но гораздо сильнее и здоровее, чем они.

Ритуал, казалось, совершался довольно небрежно, как если бы это была неприятная обязанность, а не торжественная и важная церемония. Тела без саванов просто отнесли к общей могиле. Видимо, эти люди умерли совсем недавно: окоченение еще не наступило и запаха не было. Первым в могилу положили длинное тощее тело, покрыв красной охрой голову и лобок, мощное детородное место. Джондалар убедился, что это была действительно женщина. С двумя другими трупами обошлись иначе, но еще более странно. Человека с каштановыми волосами поместили слева от женщины, положив его руку на ее лобок. Третий труп был просто сброшен в могилу лицом вниз справа от женщины. Им также посыпали головы охрой. Священная красная пудра, несомненно, должна была защищать умерших, но кого из них? И против чего?

Едва только начали забрасывать могилу землей, как седая женщина вновь вырвалась из рук державших ее женщин, подбежала к могиле и кинула туда что-то. Джондалар различил два каменных ножа и несколько кремневых наконечников.

Вперед выступила темноглазая женщина, явно разгневанная. Она выкрикнула приказ одному из мужчин и указала на могилу. Тот съежился, но не сдвинулся с места. Затем женщина-шаман начала что-то говорить, качая головой. Темноглазая гневно закричала на нее, но та не уступала и качала головой. Женщина отшатнулась, хлопнув себя по лицу тыльной стороной ладони. Все вздохнули, когда она удалилась в сопровождении кортежа женщин, вооруженных копьями.

Шаманша никак не выдала себя, не приложила руку к щеке, хотя даже со своего места Джондалар видел, как она покраснела. Могилу поспешно закопали, примешав к земле древесный уголь и пепел. «Надо бы зажечь большой костер», — подумал Джондалар. Он посмотрел вниз на узкую полоску растительности. Ему пришло в голову, что этот холм идеально подходил для того, чтобы разжигать здесь костры при виде приближающихся животных или еще кого-нибудь.

Как только могилу зарыли, мужчин заставили спуститься с горы и загнали в загон, окруженный высоким частоколом: обрубленные стволы деревьев были плотно врыты в землю и к тому же скреплены между собой. У забора лежали кости мамонта. Может быть, они служили подпорками, так как были положены по одной возле каждой секции. Джондалара отделили от других и приказали вернуться в круглое сооружение. По дороге ему удалось рассмотреть, как оно было сделано.

Основу конструкции составляли тонкие стволы деревьев. Тяжелые комли были вкопаны в землю, а верхушки были соединены вместе. Сверху были натянуты шкуры; шкура на входе крепилась так, что ее легко было накрепко привязать снаружи ремнями или веревками, надежно перекрыв доступ.

Оказавшись внутри, он продолжал изучать устройство помещения. Оно было абсолютно пустым. Отсутствовала даже солома для подстилки. Джондалар мог выпрямиться здесь в полный рост только в самом центре. Наклонившись, он приблизился к шкурам и медленно обошел вокруг, очень внимательно исследуя их. Он заметил, что шкуры были старыми и рваными, а некоторые казались просто гнилыми, соединительные швы были сделаны небрежно, будто в спешке. В просветах между стежками можно было разглядеть кое-что за пределами тесной камеры. Опустившись на землю, Джондалар стал наблюдать за приоткрытым входом в большое помещение. Несколько человек прошествовали мимо, но никто не вошел. Через некоторое время ему захотелось по нужде, но со связанными руками он не мог ничего сделать. Если кто-либо не придет и не развяжет его, он может обмочиться. Кроме того, запястья были до крови стерты веревками. Его охватил гнев. Это слишком далеко зашло!

— Эй, кто там! — закричал он. — Почему я здесь и почему со мной так обращаются? Как с животным, попавшим в ловушку? Я никому не причинил зла! Я хочу, чтобы меня развязали. Если кто-нибудь не развяжет меня, я обмочусь. — Он подождал немного и вновь закричал: — Эй, кто-нибудь, подойдите и развяжите меня! Что вы за народ?!

Он встал, подперев стену. Она была прочной, но все же слегка поддавалась. Он отступил и ринулся плечом вперед на стену, чтобы проломить ее. Она вновь поддалась. Он повторил все снова и с удовлетворением отметил, что что-то треснуло. Он отступил еще раз, но в этот момент услышал, как в большое помещение кто-то вбежал.

— Давно пора! Выведите меня отсюда! Сейчас же! — закричал он.

Джондалар различил, что кто-то возится с ремнями, а затем шкуру откинули, и он увидел нескольких женщин, нацеливших на него копья. Не обращая на них внимания, он пошел к выходу.

— Развяжите меня! — Он повернулся так, чтобы они видели его связанные руки. — Снимите с меня веревки!

Вперед вышел старик, который поил его водой.

— Зеландонии! Ты… далеко… отсюда, — сказал он, с трудом припоминая слова.

Джондалар был настолько разъярен, что не сразу осознал, что человек говорит на его родном языке.

— Ты говоришь по-зеландонийски? — удивленно спросил он. — Тогда скажи им, пусть снимут веревки с рук, пока я не разгромил здесь все.

Человек переговорил с одной из женщин. Она отрицательно покачала головой, но человек снова заговорил с ней.

Наконец она вытащила из ножен на поясе ножи, приказав другим женщинам держать копья наготове, подошла к пленнику. Повернувшись к ней спиной, он ждал, пока она перережет веревки. У Джондалара мелькнула мысль о том, что здесь нужен хороший мастер по обработке камня. Ее нож был тупым.

Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем веревки упали. Немедленно он вытащил свой орган и собирался отойти в сторону, но женщины с копьями не позволили ему двинуться с места; тогда в ярости он повернулся к ним лицом и с большим облегчением помочился.

Он смотрел на них все время, пока опустошался его мочевой пузырь. С холодного пола поднимался пар, и чувствовался сильный запах. Женщины, казалось, перепугались, но пытались не выказать этого. Две из них отвернулись, другие же остолбенело глазели на него. Старик с трудом сдерживал улыбку.

Закончив, он встал вплотную к своим мучительницам, твердо решив, что не позволит им связать его снова. Он сказал старику:

— Я Джондалар из Зеландонии. Я совершаю Путешествие.

— У тебя дальний путь, Зеландонии. Может быть, слишком дальний.

— Я путешествовал намного дальше. Я провел прошлую зиму в племени Мамутои и сейчас возвращаюсь домой.

— Об этом я и подумал, когда ты заговорил. — Старик перешел на язык, которым владел получше. — Здесь мало кто понимает язык Охотников на Мамонтов, но Мамутои обычно приходят с севера, а ты пришел с юга.

— Если ты слышал, как я пытался поговорить с человеком, почему не подошел? Произошло какое-то недоразумение. Почему меня связали?

Старик печально покачал головой:

— Вскоре ты все поймешь, Зеландонии.

Внезапно их разговор прервала женщина, которая сердито выпалила несколько слов. Старик, опираясь на палку, пошел прочь.

— Подожди! Не уходи! Кто вы? Кто эти люди? И кто эта женщина, которая приказала забрать меня сюда?

Старик остановился и оглянулся.

— Здесь меня зовут Ардеман. А люди называются Ш'Армунаи. А имя женщины… Аттароа.

Джондалар не заметил, с какой запинкой старик произнес это имя.

— Ш'Армунаи? Где я слышал это имя… подожди… вспомнил. Ладуни, вождь Лосадунаи…

— Ладуни — вождь?

— Да. Он рассказывал о племени Шармунаи — мы шли тогда на восток, — но мой брат не захотел останавливаться там.

— И хорошо сделали. Скверно, что ты оказался здесь.

— Почему?

Женщина опять отдала приказ охранницам.

— Когда-то я принадлежал к Лосадунаи и отправился в Путешествие на свою беду. — Ардеман вышел из жилища.

После того как он ушел, женщина бросила Джондалару несколько резких слов. Он догадался, что она хочет увести его куда-то, но решил притвориться, что ничего не понял.

— Я не понимаю тебя, — сказал он. — Ты должна позвать Ардемана.

Она вновь заговорила. Тон ее стал более сердитым. Затем она ткнула копьем. Из поврежденной руки потек ручеек крови. В глазах Джондалара полыхнул гнев. Он притронулся к ране и посмотрел на свои окровавленные пальцы.

— В этом не было необх… — начал было он.

Она вновь что-то сердито выкрикнула и вышла. Женщины с копьями наперевес окружили Джондалара и заставили следовать за ней. Снаружи было так холодно, что его пробила дрожь. Двигаясь мимо загона, он чувствовал, что оттуда на него смотрят сквозь щели. Джондалар был немало озадачен. Иногда в таких загонах держали животных, чтобы те не убежали. Это способ охоты, но здесь содержались люди. И сколько их там было?

Он подумал, что загон не слишком велик и людей там не может быть много. Он представил, сколько потребовалось труда, чтобы огородить даже такую маленькую территорию. Деревья редко встречались на нагорье. Росли лишь кусты. Следовательно, стволы надо было доставить из долины внизу. Они должны были свалить деревья, обрубить сучья и ветки, поднять на гору, выкопать ямы, достаточно глубокие, чтобы стволы стояли прямо, сплести веревки и канаты и связать ими бревна. Почему эти люди приложили столько усилий и стараний непонятно зачем?

Его провели к небольшому ручью, где Аттароа и несколько женщин наблюдали за тем, как молодые мужчины переносят большие тяжелые кости мамонта. Похоже, мужчины жили впроголодь, — Джондалар заинтересовался, откуда они берут силы для столь тяжелой работы.

Смерив его сверху вниз взглядом, Аттароа перестала обращать на него внимание. Джондалар ждал, все еще думая о странном поведении этих людей. Через некоторое время он замерз и стал прыгать, приседать и похлопывать себя, чтобы согреться. Ярость все сильнее охватывала его при виде всей этой глупости, и, решив, что ему больше нечего здесь делать, он повернулся и пошел обратно. В землянке хотя бы не будет ветра. Его внезапный уход привел в недоумение женщин с копьями, но, когда они направили копья на него, он просто оттолкнул их в сторону и продолжал идти. Он слышал сзади крики, но не обращал на них внимания.

Ему было все еще холодно, когда он вошел в дом. Поискав, что бы надеть для тепла, он подошел к круглому сооружению, где провел ночь, сорвал шкуру и завернулся в нее. В этот момент, потрясая копьями, ворвались несколько женщин, и среди них та, что нанесла ему рану, — она была явно разъярена. Она бросилась на него с копьем, но он, отскочив, схватил копье. Все вдруг замерли, услышав резкий, зловещий хохот.

— Зеландонии, — усмехнулась она и добавила несколько слов, которые он не понял.

— Она хочет, чтобы ты вышел наружу, — перевел Ардеман. Джондалар вначале не заметил его. — Она думает, что ты умный, слишком умный. Думаю, она хочет завести тебя туда, где ее женщины смогут окружить…

— А если я не хочу выходить?

— Тогда ей придется убить тебя здесь и сейчас. — Это произнесла женщина на зеландонийском языке, причем без малейшего акцента! Джондалар с удивлением взглянул на говорившую. Это была шаманша.

— Если ты выйдешь, Аттароа, возможно, разрешит прожить тебе чуть дольше. Ты интересуешь ее, но потом она все равно убьет тебя.

— Почему? Что я для нее?

— Угроза.

— Угроза? Я не угрожал ей.

— Ты угрожаешь ее власти. На твоем примере она хочет показать, как это опасно.

Аттароа резко вмешалась в разговор, и хотя Джондалар не понял ее речи, но было довольно ясно, что она разгневана на шаманшу. Старая женщина не выказывала признаков страха. Что-то ответив Аттароа, она обратилась к Джондалару:

— Она хотела знать, что я тебе сказала. Ну, я и рассказала.

— Скажи ей, что я выйду.

Когда его слова были переведены, Аттароа расхохоталась, бросив несколько слов, и удалилась.

— Что она сказала? — спросил Джондалар.

— Говорит, что так и знала. Мужчины сделают все за лишнее мгновение их ничтожной жизни.

— Возможно, что не все. — Джондалар направился было к выходу, но обернулся к шаманше: — Как тебя зовут?

— Ш'Армуна.

— Я так и думал. Где ты научилась так хорошо говорить на моем языке?

— Я жила среди твоего народа. — Она сразу оборвала его дальнейшие расспросы: — Это долгая история.

Ему хотелось узнать побольше, но Ш'Армуна хранила молчание. Тогда он сам назвал себя:

— Я Джондалар из Девятой Пещеры Зеландонии. Ш'Армуна широко открыла глаза:

— Из Девятой Пещеры?

— Да. — Он мог бы перечислить своих родственников, но остановился, заметив выражение ее лица, хотя и не мог уяснить, что оно обозначало. Через мгновение оно сменилось маской безразличия, и Джондалар решил, что это все ему привиделось.

— Она ждет, — сказала Ш'Армуна, покидая землянку.

Аттароа сидела на покрытом мехом пригорке из земли перед большим земляным сооружением. Проходя мимо загона, Джондалар почувствовал, что за ним опять наблюдают сквозь щели.

Подойдя ближе, он убедился, что мех на сиденье был волчьим. Откинутый капюшон парки тоже был оторочен волчьим мехом, ожерелье женщины в основном состояло из волчьих клыков, хотя там были зубы песца и один клык пещерного медведя. В руках она держала что-то вроде резного жезла, похожего на тот, что использовал Талут во время беседы. Эта палка помогала вести разговор правильно. Взявший ее в руки мог говорить, и если кто-то еще хотел взять слово, то должен был попросить этот предмет.

Еще кое-что было знакомо в предмете, который она держала в руках, но он не знал что. Может быть, резьба? Стилизованное изображение фигуры сидящей женщины со странной треугольной головой, узким подбородком и загадочного рисунка лицом, концентрическими кругами были намечены груди и живот. Резьба у Мамутои была другой, но он чувствовал, что ему уже встречалось нечто подобное.

Женщины окружили Аттароа. Прежде он их не заметил. Среди них были и дети. Некоторое время она изучающе смотрела на него, затем заговорила. Ардеман, стоявший рядом, начал переводить на язык племени Зеландонии. Джондалар хотел было попросить, чтобы тот говорил на языке Мамутои, но вмешалась Ш'Армуна. Сказав что-то Аттароа, она обратилась к нему:

— Я буду переводить.

Презрительная реплика Аттароа рассмешила женщин, но Ш'Армуна не перевела ее.

— Она говорила со мной, — сказала она бесстрастно. Аттароа заговорила снова, обращаясь к Джондалару.

— Я говорю за Аттароа, — сказала Ш'Армуна, приступая к переводу. — Почему ты пришел сюда?

— Я пришел сюда не по своей воле. Меня принесли связанным. Я путешествую. — Ш'Армуна тотчас переводила все сказанное Джондаларом. — Не понимаю, почему меня связали. Никто не потрудился объяснить мне.

— Откуда ты пришел?

— Я провел прошлую зиму в племени Мамутои.

— Лжешь! Ты пришел с юга.

— Я долго шел окружным путем. Хотел навестить родственника, который живет возле реки Великой Матери, на юге восточных гор.

— Опять ты лжешь! Зеландонии живут далеко отсюда на западе. Как у тебя может быть родственник на востоке?

— Это не ложь! Я путешествовал вместе с братом. В отличие от племени Ш'Армунаи Шарамудои тепло приняли нас. Мой брат нашел там подругу. Там моя родня через брата. Разве ты не знаешь, что путники имеют право прохода? Большинство людей приветствуют гостей. Можно обменяться рассказами, разделить кров и пищу. Но не здесь! Здесь меня ударили по голове, и рана моя так и осталась незалеченной. Никто не дал мне воды и пищи. У меня отобрали парку и не отдали обратно, когда заставили выйти на холод. — Чем больше он говорил, тем больше впадал в ярость. — Меня вывели наружу и оставили стоять. Никто за время моего долгого Путешествия так не обращался со мной. Даже животные на равнинах делят пищу и воду. Что вы за народ?

Аттароа прервала его:

— Почему ты пытался украсть наше мясо? — Она была раздражена, но пыталась не выказать этого. Хотя она знала, что все сказанное им — правда, ей не хотелось быть хуже других, тем более перед лицом соплеменников.

— Я не пытался красть ваше мясо, — яростно отмел обвинение Джондалар.

Ш'Армуна переводила так точно и быстро, а желание объясниться было у Джондалара столь сильным, что он почти забыл о переводчике. Ему казалось, что он говорит прямо с Аттароа.

— Ты лжешь! Все видели, как ты бежал среди табуна с копьем в руке.

— Не лгу! Я пытался спасти Эйлу. Она сидела верхом на одной из тех лошадей, и я не мог позволить, чтобы табун увлек ее дальше.

— Эйла?

— Вы не видели ее? Это женщина, с которой я путешествую.

Аттароа расхохоталась.

— Ты путешествуешь с женщиной, которая ездит на спинах лошадей? Если ты не рассказчик небылиц, ты упустил свое призвание. — Она указала на него пальцем. — Все, что ты рассказал, ложь! Ты лжец и вор!

— Я не лжец и не вор! Я рассказал тебе правду и ничего не украл у тебя! — убежденно воскликнул Джондалар; в душе, однако, он не мог порицать ее за то, что она не верит ему. Если не видели Эйлу, то как могли поверить в то, что они путешествуют верхом на лошадях? Он начал волноваться, что никогда не убедит Аттароа в том, что не лжет, что вмешался в их охоту нечаянно. Если бы он вполне осознавал свое положение, то был бы куда более осторожен.

Аттароа изучающе смотрела на стоявшего перед ней высокого, сильного, красивого мужчину, который завернулся в шкуру, сорванную с его клетки. Она заметила, что его светлая борода чуть темнее волос, а глаза невероятно синего цвета. Внезапно возникшее сильное влечение к нему вызвало болезненные воспоминания, упорно подавляемые, они и стали причиной странной двойственной реакции. Она не могла позволить себе увлечься мужчиной, потому что это чувство может дать ему власть над ней, — никогда она не позволит никому, особенно мужчине, вновь заполучить власть над ней.

Именно поэтому она забрала его парку и заставила стоять на холоде, лишила воды и пищи. Унижение — вот самый простой путь подавлять мужчин. Пока у них есть силы сопротивляться, их нужно держать связанными. Но Зеландонии, завернувшись в шкуры, что было запрещено, не выказывал ни малейшего страха. Только посмотрите на него, столь уверенного в себе! Он вел себя так независимо и вызывающе! Он даже осмелился критиковать ее перед всеми, включая мужчин в Удержателе. В отличие от других он не дрожал от страха, не спешил умилостивить ее. Она сомнет его, покажет, как обращаться с ему подобными, а затем… он умрет.

Но прежде чем сломить его, она немного поиграет с ним. Кроме того, он сильный человек, над ним будет трудно взять верх, если он решит сопротивляться. Сейчас он слишком мнителен, поэтому надо успокоить его, притупить бдительность. Его нужно ослабить. Ш'Армуна кое-что разузнает. Аттароа наклонилась к шаманше и что-то сказала ей. Затем она посмотрела на мужчину и улыбнулась, но так зловеще, что мороз продрал его до костей.

Джондалар создавал угрозу не только для нее, он угрожал хрупкому миру, который пыталось сотворить ее больное воображение…

— Иди за мной, — сказала Ш'Армуна, отойдя от Аттароа.

— Куда мы идем? — спросил Джондалар. За ним следовали две женщины с копьями.

— Аттароа хочет, чтобы я полечила твою рану.

Она привела его к жилищу на дальнем конце селения. От узкого входа коридор вел к другому низко расположенному отверстию. Скрючившись, Джондалар спустился на три ступени вниз. Никто, кроме ребенка, не мог беспрепятственно войти в это жилище. Однако внутри Джондалару удалось встать в полный рост. Женщины, сопровождавшие их, остались у входа.

Когда его глаза привыкли к полумраку, он заметил у дальней стены кровать, покрытую необычайно белым мехом. Мехом животного, которое считалось священным у его народа, как, впрочем, и у многих других. Под потолком и вдоль стен сушились травы, еще больше, наверное, их было в многочисленных корзинах и сосудах на полках. Любой Мамут или Зеландонии, попав сюда, почувствовал бы себя как дома, не хватало одного — пространства: обычно в жилище Той, Кто Служит Матери, совершаются ритуальные церемонии, и поэтому необходимо место для гостей. Но здесь было слишком тесно. Видимо, Ш'Армуна жила одна и к ней редко кто приходил.

Он наблюдал, как она разожгла костер, подложила туда сучьев, как налила воды в почерневший от употребления пузырь — желудок животного, приделанный к раме из костей. Из корзины на полке захватила горстку какой-то сухой травы. Когда вода стала просачиваться из пузыря, она повесила его прямо над огнем — теперь, пока в нем есть вода, он не загорится.

Хотя Джондалар не знал, что это, но запах, идущий от горшка, был знакомым, от него веяло домом. И вдруг он вспомнил, что в Зеландонии они использовали такой же лечебный отвар для ран и порезов.

— Ты очень хорошо говоришь на языке Зеландонии. Ты долго жила там?

— Несколько лет.

— Тогда ты знаешь, что наши люди всегда радушно принимают гостей. Я не понимаю этот народ. Чем я заслужил такое обращение? Ты жила с нами долго. Может быть, ты знаешь мою мать. Я сын Мартоны… — Он замолчал, увидев, как исказилось ее лицо. Она была так шокирована, что стала еще уродливее.

— Ты — сын Мартоны, рожденный у очага Джоконана?

— Нет, там родился мой брат Джохарран. Я же родился у очага Даланара, который стал спутником матери позже. Ты знала Джоконана?

— Да. — Она опустила глаза вниз, затем перевела взгляд на сосуд над огнем.

— Тогда ты должна знать мою мать! А если ты знала Мартону, тогда тебе известно, что я не лжец. Она не могла бы воспитать лжеца. Знаю, что это невероятно, я сам почти не верю, но женщина, с которой я путешествую, была на лошади, когда табун гнали к пропасти. Та лошадь была выращена ею и не принадлежала к табуну. Не знаю, жива ли Эйла. Ты должна сказать Аттароа, что я не лжец! Мне надо найти Эйлу, хотя бы узнать, жива ли она!

Страстная речь Джондалара не пробудила никакого отклика. Женщина даже не отвела глаз от кипящей воды. Она знала, что он не лжет. Одна из охотниц Аттароа рассказывала ей о женщине, скакавшей на лошади.

— Так ты знала Мартену? — спросил Джондалар, приблизившись к огню.

— Да, раз уж была там. В юности меня послали учиться в Девятую Пещеру Зеландонии. Садись здесь. — Она взяла мягкую кожу и, смочив ее в отваре, промыла его рану и внимательно рассмотрела ее. — Ты был ненадолго оглушен, но ничего серьезного. Само заживет. Может, у тебя болит голова? Я дам тебе кое-что.

— Нет, мне ничего не нужно, но я хочу пить. Могу я попить из твоей фляги? — спросил он, подойдя к большому сосуду. — Я вновь наполню его водой. У тебя есть чашка?

Она слегка замешкалась, но все же подала чашку.

— Где я могу налить воды во флягу? Где здесь берут воду?

— Не беспокойся насчет воды.

Шагнув вперед, он поглядел ей в глаза и понял, что не получит разрешения ходить свободно и без охраны даже за водой.

— Мы не пытались охотиться на тех лошадей. А если бы и охотились, то возместили бы урон. Правда, там погиб целый табун. Надеюсь, что там, под обрывом, нет Эйлы. Ш'Армуна, я должен найти ее!

— Ты любишь ее?

— Да, люблю. Мы ехали ко мне домой. Там я должен был стать ее спутником. Мне также необходимо рассказать о смерти моего младшего брата Тонолана. Мы путешествовали вместе… Мать будет очень опечалена: трудно терять ребенка… А эти похороны сегодня? Что случилось с этими юнцами?

— Они не намного младше тебя, достаточно взрослые, чтобы принимать неправильные решения.

Джондалар видел, что ей не по себе.

— Как они умерли?

— Съели что-то плохое.

Джондалар не поверил ей, но, прежде чем он успел что-то сказать, она вручила ему шкуру с клети и проводила к двум женщинам-охранницам. Он шел между ними, но на этот раз его привели не в землянку, а в загон, и ворота были открыты ровно настолько, чтобы втолкнуть его туда.

Эйла пила чай возле костра, уставившись невидящим взором на раскинувшуюся перед ней степь. Остановившись, чтобы дать Волку передохнуть, она заметила огромную скалу, которая четко вырисовывалась на фоне синего неба, но затем туман и облака закрыли ее, и Эйла отдалась мыслям о Джондаларе.

Благодаря ее зоркости и нюху Волка они уверенно шли по следам, оставленным людьми, которые увели Джондалара. Миновав пологий спуск, они направились на запад и дошли до реки, через которую переправлялись с Джондаларом. Но Эйла не стала перебираться на тот берег, а повернула опять на север вдоль реки.

Возле нее она и заночевала в первую ночь. На следующий день она продолжала идти по следу. Она не знала, сколько человек здесь прошли, но на влажном берегу заметила несколько отпечатков, два из них ей уже были знакомы. Однако следов Джондалара там не было, и она начала гадать, а был ли он среди них?

И тут она вспомнила примятую траву и след, как будто что-то волокли. Это не могло быть кониной, потому что лошади были внизу, под обрывом, а следы тянулись от плато. Она решила, что это — отпечаток носилок, на которых лежал человек, что взволновало и одновременно успокоило ее.

Если они вынуждены были нести его, то, значит, он не мог идти сам: кровь, что она видела, свидетельствовала о серьезном ранении. Если бы он был мертв, они не возились бы с ним. Значит, он жив, но ранен, и она надеялась, что они несут его туда, где ему окажут помощь. Но кто же мог ранить его?

Как бы там ни было, но шли они быстро, и след становился менее свежим, так что она поняла, что отстает. Порой ей с трудом удавалось найти отпечатки, что замедляло продвижение, и даже Волк иногда с трудом отыскивал их.

Без него она вряд ли прошла бы так далеко, особенно когда началась каменистая местность, где следы стали почти неразличимы. Более того, она не хотела упускать Волка из виду, боясь потерять его. Хотя Эйле приходилось спешить, она все же радовалась, что ему с каждым днем становилось лучше.

Тем утром она проснулась с сильным предчувствием, что нечто должно произойти, и была рада, что Волк готов к походу. Однако в середине дня она решила остановиться, чтобы выпить чаю, дать Волку отдых, лошадям возможность попастись.

Вскоре после того, как они вновь двинулись в путь, она увидела, что река разветвляется. Она легко переправилась через пару притоков, но не знала, стоит ли преодолевать саму реку. Следы на некоторое время исчезли, и она не знала, то ли следовать по восточному руслу, то ли переправиться и ехать вдоль западного рукава. Она то шла вперед, то возвращалась, пытаясь найти следы, и лишь под вечер обнаружила необычный знак, который четко указал дальнейший путь. Столбы, торчавшие из воды, были поставлены здесь специально. Они были вбиты в дно реки, а рядом на берегу лежали бревна. Благодаря пребыванию в племени Шарамудои она поняла, что это была простейшая пристань для какого-то типа лодок. Эйла собиралась разбить стоянку рядом с ней, но затем передумала. Она ничего не знала о тех людях, кроме того, что они ранили Джондалара и забрали его с собой. Ей не хотелось, чтобы они застали ее врасплох. Она решила остановиться за излучиной реки.

Утром Эйла, прежде чем войти в воду, внимательно осмотрела Волка. Хотя и не широкая, река была достаточно глубокой и холодной. Волку же нужно было переплыть ее. Он еще остро реагировал, когда трогали место ушиба, но в целом выглядел уже здоровее и был готов к переправе. Казалось, что ему, так же как и ей, хочется найти Джондалара.

Сняв обувь и одежду, чтобы не тратить потом время на просушку, она села на Уинни. Волк уже не метался взад и вперед по берегу, а сразу же прыгнул в воду и поплыл за Уинни, как если бы не хотел терять Эйлу из виду.

На том берегу Эйла, отойдя от отряхивающихся животных, оделась. Волк, как бы стараясь сделать ей приятное, тут же начал искать след. Ниже по течению реки он обнаружил какое-то сооружение, принадлежавшее тем, по чьему следу шла Эйла. Оно было спрятано в кустах. Эйла внезапно поняла, что это и для чего оно использовалось. Зная до сих пор лишь лодки Шарамудои с их изящно сделанными носами да свою круглую посудину, она поразилась, найдя обыкновенный плот из бревен, который унюхал Волк. Она не знала, как им управлять, но вдруг поняла его назначение и посчитала выдумку умной. Волк с любопытством обежал плот, все время принюхиваясь. Вдруг он издал глухой горловой звук.

— Что это, Волк?

Эйла вгляделась и, обнаружив на одном из бревен плота коричневое пятно, слегка впала в панику. Пятно давно высохло, но она решила, что это кровь Джондалара. Она погладила Волка.

— Мы найдем его. — Но в глубине души Эйла вовсе не была уверена, что найдет его живым.

От пристани тропинка вела в поля, поросшие травой и кустарником, но она была так утоптана, что трудно было понять, за теми ли людьми они идут. Но Волк вел ее. По тропе они шли недолго, так как вскоре Волк перестал искать след, а, сморщив нос, обнажил, рыча, свои клыки.

— Волк? В чем дело? Кто-то здесь есть? — Она заставила Уинни свернуть в кусты и дала знак Волку, чтобы он следовал за ней. Как только кусты и трава заслонили их, она затаилась между лошадьми и, опершись на колено, обняла Волка, чтобы тот сохранял спокойствие.

Осторожность оказалась ненапрасной, так как тотчас появились женщины, явно направлявшиеся к реке. Она приказала Волку сидеть на месте и, вспомнив о том, чему ее учили в детстве, крадучись пошла обратно, прячась за высокую траву и кустарник.

Две женщины заговорили о чем-то между собой, и хотя язык был незнакомым, Эйла уловила его схожесть с языком Мамутои. Она не могла понять всего, но уловила два слова.

Женщины стащили плот на воду, затем достали два шеста, которые были спрятаны под плотом. Обвязав дерево канатом, они начали переправляться через реку. Одна из них упирала шестом в дно, другая работала с канатом. Когда они приблизились к другому берегу, где течение не было таким быстрым, они начали отталкиваться шестами, чтобы, преодолев течение, достичь пристани. Воткнув шесты в дно и привязав плот к ним, они отправились к бревнам, лежавшим на берегу.

Эйла вернулась к животным, размышляя, что же предпринять. Женщины могут вернуться вскоре, а могут и через день-другой. Джондалара нужно было отыскать как можно быстрее, но она не хотела идти по следу, боясь, что, возможно, схватят и ее. Она также не намеревалась идти прямо к ним, пока не узнает, что они собой представляют. В конце концов она решила подождать женщин, чтобы понаблюдать, куда они направятся.

Эйла обрадовалась, что ждать пришлось недолго. В полдень она увидела идущих обратно женщин, но их сопровождали еще несколько человек, которые несли носилки с разрубленным мясом. Они шли удивительно быстро, несмотря на тяжелый груз. Когда они приблизились, Эйла с удивлением поняла, что среди них не было мужчин. Они все были охотницами! Эйла посмотрела, как они сложили мясо на плот и затем, пользуясь веревкой и шестами, перебрались на этот берег. Они спрятали плот, предварительно разгрузив его, но веревка, протянутая через реку, осталась, что озадачило Эйлу.

Женщины быстро поднялись по тропе вверх. Еще мгновение — и они исчезли. Выждав немного, Эйла последовала за ними, из осторожности держась на значительном расстоянии.

Джондалар испугался, попав в загон. Крыша его представляла собой довольно большой навес, который защищал лишь от дождя и снега, а стенами служил частокол, защищавший от ветра. Здесь не было ни костра, ни запасов пиши, лишь немного воды. В этом остроге были только мужчины. Когда они поднялись, чтобы посмотреть на него, он увидел, что все они были истощенными, грязными и больными. Из-за скверной ветхой одежды им приходилось согреваться, прижавшись друг к другу.

Он узнал двух или трех, которые были на похоронах, и счел странным, что здесь только мужчины и мальчики. Внезапно несколько загадок связались воедино: женщины с копьями, странные слова Ардемана, мужчины на похоронах, поведение Ш'Армуны, запоздалый осмотр его раны и грубое отношение. Возможно, это не только следствие взаимного непонимания.

Мгновенная догадка разбила вдребезги его неверие. Почему он так долго не понимал, что творится? Женщины держали здесь мужчин против их воли!

Но почему? Пустая трата времени — держать людей в неволе, когда они могли бы обеспечить процветание этой общины. Он подумал о процветающем стойбище Мамутои, где Талут и Тулия старались обеспечить всем необходимым каждого, а те возвращали это сторицей.

Аттароа! Какова ее роль во всем этом? Ясно, что она — вождь этого стойбища или стремится к тому, чтобы занять особое положение.

А эти мужчины должны охотиться и собирать травы, рыть ямы для запасов, делать новые убежища и ремонтировать старые, сбиваясь в кучу, чтобы согреться. Ничего удивительного не было в том, что они не принимали участия в столь поздней охоте на лошадей. Достаточно ли у них было припасов, чтобы прожить зиму? И почему они отправились так далеко, когда рядом столько добычи?

— Ты — тот, кого называют Зеландонии, — обратился один из мужчин к Джондалару, он говорил на языке Мамутои. Джондалар признал в нем одного из тех со связанными руками, кто был на похоронах.

— Да, я Джондалар из Зеландонии.

— Я Ибулан из племени Ш'Армунаи, — сказал человек и язвительно добавил: — Именем Мун, Матери Всех, разреши мне приветствовать тебя в остроге, как Аттароа любит называть это место. У нас есть и другие имена: стойбище мужчин, замерзший подземный мир Великой Матери и ловушка для мужчин Аттароа. Выбирай!

— Ничего не понимаю. Почему вы… все… здесь?

— Это долгая история, в действительности нас всех так или иначе надули. Нас обманули, даже когда мы строили этот загон.

— Почему бы не перелезть через забор и не сбежать?

— А быть убитым Ипадоа и ее бабами с копьями? — сказал кто-то.

— Оламан прав. К тому же я не уверен, что кто-то попытался бы сделать это. Аттароа нравится, когда мы ослаблены и еще…

— Что?

— Покажи ему, Ш'Амодан. — Ибулан обратился к высокому, очень истощенному человеку со спутанными волосами и длинной почти белой бородой. У него было сильное с крупными чертами лицо, большой с горбинкой нос и густые брови, но более всего привлекали его глаза. Они были такими же темными, как и у Аттароа, но вместо свирепости в них виднелись древняя мудрость и понимание. Джондалар не мог оценить, чего в этом человеке больше: смелости или умения держать себя, но чувствовал, что к нему даже в этих условиях питают глубокое уважение.

Старик кивнул и двинулся к навесу, под которым находилось несколько мужчин. Едва войдя под наклонную крышу, Джондалар ощутил невыносимое зловоние. Какой-то человек, покрытый рваной шкурой, лежал на доске, вероятно, оторванной от крыши. Откинув шкуру, старик показал гниющую рану. Джондалар был в шоке:

— Почему этот человек здесь?

— Женщины Ипадоа сделали это, — сказал Ибулан.

— А Ш'Армуна знает? Она могла бы сделать что-то.

— Ш'Армуна! Ха! Почему ты думаешь, что она может что-то сделать? — спросил Оламан. — Как ты думаешь, кто первым помогает Аттароа?

— Но она промыла рану на моей голове.

— Значит, у Аттароа особые намерения по поводу тебя, — сказал Ибулан.

— Что ты имеешь в виду?

— Она любит, чтобы молодые и сильные мужчины работали, а она будет властвовать над ними, — сказал Оламан.

— А если кто-то откажется работать на нее? Как она справляется с ними?

— Лишает воды и пищи. Если это не действует, угрожает родственникам этого человека, — сказал Ибулан. — Если ты понимаешь, что твой брат или родственник будут посажены в клетку без пищи и воды, ты обычно делаешь то, что она хочет.

— Клетка?

— Место, где тебя содержали. — Ибулан улыбнулся. — Где ты достал такую замечательную шкуру.

— Неплохо сделано! — сказал Оламан. — Ардеман рассказал, как ты чуть не сломал клетку. Такого она не ожидала.

— Она сделает клетку покрепче, — произнес кто-то с акцентом. Ибулан и Оламан так хорошо говорили на языке племени Мамутои, что Джондалар забыл, что это не их родной язык. Но остальные понимали лишь, о чем шла речь.

Человек, лежавший на земле, застонал, и старик встал на колени, чтобы успокоить его.

— Или она велит сделать новую клетку, или пригрозит расправиться с твоими родственниками. Если ты женат и у твоего очага есть сын, она заставит тебя делать что угодно, — сказал Ибулан.

— Разве это несчастье — иметь сына? Ибулан взглянул на старика.

— Ш'Амодан?

— Я спрошу, захотят ли они встречаться с Зеландонии, — ответил тот.

Ш'Амодан заговорил впервые, и Джондалар удивился глубине и богатству тембра голоса этого истощенного человека. Старик прошел дальше под навес и наклонился, чтобы поговорить с сидевшими там людьми. Был слышен его сочный глубокий голос, но слов нельзя было разобрать. Затем послышались юные голоса. С помощью старика один из молодых людей встал и побрел к ним.

— Это Ардобан, — произнес старик.

— Я Джондалар из Девятой Пещеры Зеландонии, и именем Дони, Великой Земной Матери, я приветствую тебя, Ардобан. — Он протянул руки юноше, чувствуя, что к нему надо относиться с уважением.

Юноша попытался выпрямиться и коснуться протянутых рук, но Джондалар видел, как он сморщился от боли. Джондалар подошел к нему, чтобы поддержать юношу, но остановился.

— Предпочитаю, чтобы меня звали Джондаларом. — Он улыбнулся, чтобы как-то скрасить неприятный момент.

— Меня зовут Добан, а не Ардобан. Аттароа называет меня Ардобаном. Она хочет заставить меня обращаться к ней Ш'Аттароа. Я молчу.

Джондалар был озадачен.

— Это сложно перевести. Это уважительная форма обращения, — сказал Ибулан. — Означает, что кто-то удостоен высших почестей.

— И Добан больше не уважает Аттароа…

— Добан ненавидит Аттароа! — громко выкрикнул юноша, пытаясь повернуться, чтобы уйти обратно. Ш'Амодан помахал им рукой.

— Что случилось с ним? — спросил Джондалар, когда они вышли из-под навеса.

— Его ногу тянули до тех пор, пока она не выскочила из сустава, — сказал Ибулан. — Это сделала Аттароа, вернее, приказала Ипадоа сделать это.

— Что? — В широко открытых глазах Джондалара блеснуло недоверие. — Ты говоришь, что она специально вывихнула ногу этому подростку? Какая мерзкая женщина!

— Она сотворила такое и с другим мальчиком.

— Как ее накажут за содеянное, даже если она сама себя осудит?

— С мальчиком помладше она поступила так, чтобы показать, что будет, если ее ослушаются. Матери мальчика не нравилось, как Аттароа обращается с нами, и она хотела вернуть своего спутника. Аваноа даже проникала сюда, иногда проводила с ним ночь и обычно приносила нам пищу. Она не единственная, кто поступал так, но она убеждала других женщин, а Армодан, ее мужчина, сопротивлялся Аттароа, отказываясь работать. Тогда она отняла их ребенка, говоря, что семилетнему пора покинуть мать и жить с мужчинами, но вначале ему искалечили ногу.

— Другому мальчику семь лет? — Джондалар содрогнулся от ужаса. — Никогда не слышал о таком кошмаре.

— Одеван мучается от боли и скучает по матери, но история с Ардобаном еще хуже, — раздался голос подошедшего к ним Ш'Амодана.

— Трудно представить, что бывает и хуже, — сказал Джондалар.

— Он страдает больше от предательства, чем от боли. Ардобан считал Аттароа своей матерью. Его собственная мать умерла, когда он был малышом, и Аттароа взяла его, но обращалась с ним как с игрушкой, а не с ребенком. Она любила одевать его в женские одежды и дарила глупые вещи, но кормила его хорошо и иногда давала лакомые кусочки. Она даже ласкала его иногда и брала с собой в постель, если была в хорошем настроении. Но когда уставала от него, она отталкивала его от себя, заставляла спать на земле. Несколько лет назад Аттароа решила, что ее хотят отравить.

— Говорят, что она сама отравила своего спутника, — вмешался Оламан.

— Она заставляла Ардобана пробовать пищу, прежде чем ела сама, — продолжал рассказ старик, — а когда он стал старше, она связывала его, говоря, что он собирается убежать. Но она была единственной матерью, которую он знал. Он любил ее и старался угождать ей. Он обращался с другими мальчиками так, как она с мужчинами, и он уже начал приказывать мужчинам, что им надо делать. Конечно, это она вдохновляла его на такое.

— Он был безжалостным, — добавил Ибулан. — Можно было подумать, что все стойбище принадлежит ему, и он делал жизнь других мальчиков несчастной.

— И что же произошло?

— Он достиг возраста возмужания. — Ш'Амодан, увидев, что Джондалар смотрит на него вопрошающе, пояснил: —

Великая Мать явилась к нему во сне в виде молодой девушки и вызвала к жизни его возмужание.

— Это случается со всеми юношами, — сказал Джондалар.

— Аттароа обнаружила это и заявила, что он специально стал мужчиной, чтобы навредить ей. Она была в бешенстве! Она кричала на него, обзывала страшно, затем, покалечив ему ногу, отправила в мужское стойбище.

— Одевану легче, — сказал Ибулан. — Он моложе. Я даже не уверен, хотели ли они и в самом деле искалечить его. Думаю, что они просто хотели причинить страдания матери и ее спутнику, заставив мальчика стонать от боли. И я также думаю, что Аттароа считает это хорошим способом установить власть над мужчиной.

— Она показала это на примере Ардемана, — сказал Оламан.

— Она ему тоже искалечила ногу?

— В общем, да, — сказал Ш'Амодан. — Это произошло случайно, тогда, когда он пытался бежать отсюда. Аттароа не позволила Ш'Армуне помочь ему, хотя та и хотела.

— Но обезножить двенадцатилетнего мальчика было труднее. Он дрался и кричал, но тщетно, — сказал Ибулан. — И, услышав его агонию, никто здесь больше не таил зла на него. Он уже здорово поплатился за свое прежнее поведение.

— Правда ли, что она якобы сказала, что у всех мальчиков будут покалечены ноги? — спросил Оламан.

— Так сказал Ардеман, — подтвердил Ибулан.

— Она что, считает, что может приказывать Великой Матери, что делать? Пытается заставить Ее творить только девочек? — спросил Джондалар. — Она испытывает свою судьбу.

— Зеландонии прав, — сказал Ш'Амодан. — Великая Мать уже пыталась предупредить ее. Только подумайте, как мало детей родилось за последние несколько лет. И ее заявление о мальчиках, наверное, переполнит чашу терпения Великой Матери. Детей нужно охранять, а не калечить.

— Эйла была бы просто вне себя, — хмуро сказал Джондалар. — Не знаю, жива ли она.

Мужчины переглянулись, не зная, что сказать, хотя на уме у них был один и тот же вопрос. Наконец Ибулан произнес:

— Это та женщина, которая, как ты говорил, может ездить на лошади? Это, должно быть, могущественная женщина, если может властвовать над лошадью.

— Она бы так не сказала, — улыбнулся Джондалар. — Но я думаю, что у нее больше силы, чем она думает. Она ездит только на кобыле, которую сама взрастила, хотя она скакала и на моей лошади, но моей труднее управлять. В этом и была сложность…

— Ты тоже можешь ездить на лошади? — недоверчиво спросил Оламан.

— Я могу ездить на одной… и на Эйлиной тоже, но…

— Значит, это правда?

— Конечно, правда. А зачем мне надо было придумывать это? — Он посмотрел на их скептические лица. — Может быть, мне лучше было бы начать сначала. Эйла воспитала маленького жеребенка…

— А как к ней попал жеребенок? — спросил Оламан.

— Она охотилась и убила его мать, а затем уж увидела жеребенка.

— Но почему она вскормила его? — спросил Ибулан.

— Потому, что он остался один и она была одна… Это долгая история. В общем, ей нужен был кто-то, и она решила взять жеребенка. Когда Уинни — так Эйла назвала лошадь — выросла, она принесла жеребенка. Как раз тогда, когда мы встретились. Она показала, как надо ездить, и отдала жеребенка мне, чтобы я его учил. Я назвал его Удальцом. Мы прошли путь от Летнего Схода племени Мамутои вокруг южной оконечности вот тех гор, ехали в основном на лошадях. Здесь нет ничего сверхъестественного. Дело лишь в том, что их надо взращивать со дня их рождения, как мать заботится о своем ребенке.

— Ну-ну… если ты так говоришь… — сказал Ибулан.

— Я говорю так, потому что это правда. — Он решил, что его объяснения бессмысленны. Чтобы поверить, им надо увидеть, а это вряд ли случится. Эйла исчезла, так же как исчезли и лошади.

Тут ворота открылись, и вошла Ипадоа в сопровождении нескольких женщин. Сейчас, зная о ней больше, Джондалар изучающе смотрел на женщину, которая так жестоко искалечила двух детей. Он не знал, кто более отвратителен: тот, кто отдает такие приказы, или тот, кто выполняет их. Хотя он не сомневался, что Аттароа могла бы сделать это и сама. Было очевидно, что с ней что-то не так. Какой-то темный дух, прикоснувшись к ней, лишил ее человечности. Но Ипадоа? Она вроде бы обычная женщина, но как может она быть столь жестокой и бесчувственной? Может быть, и она была лишена души?

К всеобщему удивлению, в загон вошла сама Аттароа.

— Она никогда не входила сюда, — сказал Оламан. — Чего она хочет? — Он был явно напуган.

За Аттароа вошли женщины, несшие подносы с жареным мясом и сосуды с аппетитно пахнущим супом. Конина! Разве охотники уже вернулись? Джондалар давно не ел конины, он не очень любил ее, но сейчас так пахло! Внесли также большую флягу с водой и чашки.

Мужчины жадно смотрели на процессию, но никто не пошевелился, боясь сделать что-то, что заставило бы Аттароа передумать. Они также опасались, что это очередной жестокий обман: внести, показать и унести.

— Зеландонии! — скомандовала Аттароа. Джондалар, подходя к ней, вглядывался в ее лицо, резко очерченное, ясное и хорошей формы. Она и в самом деле была по-своему красивой или могла бы быть таковой, если бы не жесткая властность. В уголках губ затаилась жестокость, а во взгляде недоставало душевной мягкости.

Появилась Ш'Армуна. Должно быть, она пришла с другими женщинами, но он не заметил ее.

— Я говорю за Аттароа, — сказала она на языке Зеландонии.

— Тебе за многое придется ответить, — сказал Джондалар. — Как ты могла позволить совершиться подобному? Если Аттароа лишилась разума, то у тебя-то он есть. Ты отвечаешь за все. — Его ледяные синие глаза были полны гнева.

Аттароа что-то сердито сказала.

— Она не хочет, чтобы я говорила с тобой. Я здесь только для перевода. Аттароа требует, чтобы ты смотрел на нее, когда говоришь.

Джондалар взглянул на женщину-вождя, выжидая, когда она заговорит. Ш'Армуна начала переводить:

— Как тебе нравятся эти… удобства?

— А как она хочет, чтобы я к этому относился? Злая улыбка заиграла на лице Аттароа.

— Уверена, что ты уже много слышал обо мне, но не стоит верить всему, что слышишь.

— Я верю в то, что вижу.

— Ты видел, что я принесла сюда пищу.

— Я не вижу, чтобы кто-то ел, а они все голодные. Ее улыбка стала шире.

— Они будут есть, а ты — ты должен. Тебе пригодится твоя сила. — Аттароа громко расхохоталась.

— Думаю, что так.

После того как Ш'Армуна перевела, Аттароа внезапно ушла, жестом показав, чтобы женщина шла за ней.

— Ты отвечаешь за все! — крикнул в спину Ш'Армуны Джондалар.

Когда ворота закрылись, охранница сказала:

— Вам лучше съесть все это, пока она не передумала. Мужчины бросились к блюдам, стоявшим на земле. Проходя мимо, Ш'Амодан сказал:

— Будь осторожен, Зеландонии. Она что-то замышляет насчет тебя.

Медленно текли дни. Приносили воду, немного пищи. Выходить никому не разрешалось даже на работу, что было необычным. Это действовало на нервы, тем более что в загон загнали и Ардемана. Его знание нескольких языков позволило ему стать сначала переводчиком, а затем посредником между Аттароа и мужчинами, так как хромой для нее не представлял угрозы и не мог убежать. У него было больше свободы, он мог самостоятельно передвигаться по стойбищу и часто приносил сведения о жизни за пределами загона, а также и еду.

Большинство пленников коротали время за играми, обещая вернуть проигрыш в будущем. Играли, используя кусочки дерева, камешки, осколки костей.

Джондалар провел первый день своего заключения, изучая окружающий их частокол. Он нашел несколько мест, где его можно было сломать или перелезть через него, но сквозь дыры и щели он видел, что Ипадоа и ее женщины неусыпно охраняют их. Он понял, что прямолинейные действия здесь не пройдут. Это заставило его действовать более хитро. Осмотрев навес, он нашел, что кое-где надо заменить доски, чтобы он не протекал во время дождя, но для этого нужны были инструменты и материал.

По взаимной договоренности в конце загона, позади кучи камней, было место для отправления нужды. Уже на второй день Джондалар ясно почувствовал этот тошнотворный запах. Но еще хуже пахло рядом с навесом, где гниющая плоть добавляла ко всем запахам свой зловонный аромат. Однако ночью не было выбора: Джондалар, как и все, тесно прижимался к другим, чтобы согреться, деля шкуру с теми, у кого ничего не было, чтобы укрыться.

С течением времени чувствительность к запаху и постоянное ощущение голода притупились, но холод чувствовался сильнее, и иногда кружилась голова. Ему хотелось выпить ивового отвара от головной боли.

Обстоятельства стали меняться, когда умер раненый. Ардеман подошел к воротам и попросил переговорить с Аттароа или Ипадоа насчет тела — его нужно было вынести и похоронить. Для этого были выбраны несколько человек. Позднее сказали, что Джондалар может присутствовать на похоронах. Джондалару стало стыдно от радости, которую он испытал при известии, что может выйти из загона благодаря смерти одного из них.

Снаружи длинные тени от предвечернего солнца стлались по земле, по далекой долине и реке внизу. Джондалара почти ошеломили красота и величие мира, но восхищенное любование окружающим было прервано ударом копья в руку. Он сердито взглянул на Ипадоа и трех женщин, окруживших его, — лишь привычка держать себя в руках позволила оставаться на месте.

— Она велит тебе заложить руки за спину, чтобы они связали их, — сказал Ардеман. — Ты не пойдешь, если руки не свяжут.

Выругавшись, Джондалар согласился. Идя за Ардеманом, он размышлял о своем положении. Он понятия не имел, где находится, даже не знал, сколько прошло дней, но мысль о том, что ему и дальше придется сидеть в этом загоне и смотреть на частокол, была невыносима. Так или иначе, но он собирался вырваться оттуда, и поскорее. Если он не сделает этого теперь, то наступит время, когда вообще он не сможет бороться за свободу. Нетрудно провести несколько дней без пищи, но постоянно жить впроголодь — невозможно. Кроме того, если есть какая-то вероятность, что Эйла жива, может быть, ранена, но жива, он должен найти ее немедленно. Он еще не знал, как поступить, он лишь знал, что не собирается оставаться здесь долго.

Немного погодя они перешли через реку, промочив ноги. Похороны закончились быстро. Джондалару было любопытно, почему Аттароа вообще побеспокоилась о похоронах, ведь больной совсем не интересовал ее, пока был жив. Иначе он бы не умер. Он не знал этого человека, не знал его имени, он лишь видел, как тот страдал. Сейчас этот человек отправился в иной мир. Он освободился от Аттароа. Может быть, это лучше, чем годами смотреть на частокол, окружающий загон.

Как ни коротка была церемония, но ноги Джондалара в мокрой обуви закоченели от холода. На обратном пути он внимательно смотрел на речку, выискивая камни, чтобы, наступая на них, пройти посуху. Но когда он вгляделся внимательнее, то позабыл про это: прямо у воды лежали рядом два камня — маленький, но хорошей формы кусок кремня и круглый булыжник, его можно было сразу пустить в дело, поскольку природа придала ему совершенную форму молотка.

— Ардеман, ты видишь эти два камня? Можешь взять их для меня? Это очень важно.

— Это кремень?

— Да. Я камнерез.

Внезапно Ардеман, споткнувшись обо что-то, тяжело рухнул на землю. Хромой попытался подняться, к нему подошла женщина с копьем. Она резко сказала что-то одному из мужчин, и тот предложил свою помощь. Вернулась Ипадоа, чтобы посмотреть, что задержало их. Прежде чем она подошла к нему, Ардеман встал на ноги и принял извиняющуюся позу.

По возвращении Джондалар и Ардеман отошли за кучу камней. Позже, уже под навесом, Ардеман сообщил, что охотники принесли еще мяса, но на обратном пути у них что-то случилось. Что именно, он не понял, но это вызвало среди женщин переполох. Они что-то бурно обсуждали, но он не услышал ничего определенного.

В тот вечер вновь внесли мясо и воду, но на этот раз даже прислуге не разрешили остаться и разрезать мясо. Оно уже было нарезано на куски. Положив их на бревна, прислуга сразу же молча ушла.

— Творится что-то странное, — сказал Ибулан на языке Мамутои, чтобы было понятно Джондалару. — Женщинам, по-видимому, запретили разговаривать с нами.

— Это бессмысленно, — сказал Оламан. — Если даже мы и узнали бы что-то, то что могли бы сделать?

— Ты прав, Оламан. Это бессмысленно, но я согласен с Ибуланом. Женщинам явно приказали молчать, — сказал Ш'Амодан.

— Может быть, наступил подходящий момент, — сказал Джондалар. — Если женщины Ипадоа заняты, возможно, они ничего не заметят.

— Не заметят что? — спросил Оламан.

— Ардеман сумел прихватить кусок кремня…

— А, вот из-за чего была заминка, — сказал Ибулан. — Я не заметил ничего такого, обо что он мог бы споткнуться и упасть.

— Что толку в куске кремня? — спросил Оламан. — Нужны инструменты, чтобы сделать из него что-то… Я видел, как работал мастер, пока был жив.

— Да, но он также поднял почти готовый молоток, к тому же здесь есть кости. Этого достаточно, чтобы сделать несколько ножей, наконечников и других вещей… если это хороший кусок кремня.

— Ты камнерез? — спросил Оламан.

— Да, но мне нужна помощь. Хорошо бы пошуметь, чтобы заглушить удары камня о камень.

— Но даже если он сделает несколько ножей, какая в этом польза? Ведь у женщин копья, — сказал Оламан.

— Можно разрезать веревку на связанных руках, — сказал Ибулан.

— Нам нужно затеять какую-нибудь игру, шумную игру. Хотя уже темнеет.

— Времени хватит. Это недолго — сделать наконечники и инструменты. Завтра я буду работать под навесом, где меня не увидят. Мне нужна плоская кость, вон то бревно и, возможно, кусок планки с навеса. Было бы хорошо иметь жилы, но, думаю, их заменят тонкие куски кожи. Ардеман, отыщи несколько перьев, когда выйдешь наружу. Они мне пригодятся.

Ардеман кивнул:

— Ты хочешь сделать что-то, что сможет лететь? Словно брошенное копье?

— Да, что-то, что будет лететь. Придется очень кропотливо работать, и это займет некоторое время. Но я думаю, что создам оружие, которое удивит вас, — произнес Джондалар.

Утром, прежде чем продолжить работу над инструментами, он поговорил с Ш'Амоданом о двух искалеченных подростках. Ночью, вспоминая Дарво, который занялся обработкой камня еще мальчиком, он вдруг подумал, что эти двое, обучившись ремеслу, могли бы жить независимо и приносить пользу, несмотря на то что были калеками.

— Пока Аттароа остается вождем, вряд ли у них будет такая возможность, — сказал Ш'Амодан.

— Она же дала Ардеману больше свободы. Возможно, она сочтет, что эти мальчики не представляют для нее угрозы, и позволит им почаще покидать загон. Даже Аттароа может понять, что совсем неплохо иметь двух мастеров по камню. Оружие ее охотниц сделано плохо. И кто знает? Может, ей недолго быть вождем?

Ш'Амодан задумчиво посмотрел на пришельца.

— Интересно, что ты знаешь такое, что неведомо мне? В любом случае я постараюсь, чтобы они пришли и стали учиться у тебя.

Накануне Джондалар работал вне укрытия; чтобы осколки камня возле навеса не бросались в глаза, он выбрал место для работы за кучей камней, где справляли нужду. Из-за запаха охранницы избегали заходить сюда, и вообще за этим местом хуже присматривали.

Он быстро расколол кремень на куски длиной в четыре раза больше ширины. Края были тонкими, чтобы резать толстую кожу, как масло. Острая кромка часто затуплялась, так что нужен был другой инструмент, чтобы не использовать лезвия.

Первым делом Джондалар решил найти себе место под навесом, чтобы через щели сверху проходило достаточно света для работы. Затем он отрезал кусок кожи и разложил его на земле, чтобы не растерять осколки кремня. Вокруг него собрались два хромых мальчика и еще несколько мужчин. Он решил показать им, как из твердого овального кремня и нескольких кусков кости можно сделать приспособления, которые, в свою очередь, можно использовать при работе с кожей, деревом и костью. Было необходимо сохранять бдительность и стараться не привлекать к себе внимания, делая вид, что они занимаются своими обычными делами и собрались вместе, чтобы погреться. Однако все с восхищением наблюдали за работой мастера.

Джондалар взял лезвие и критически осмотрел его. Он хотел сделать несколько разных инструментов и сейчас обдумывал, для какого из них подходит эта заготовка. С одной стороны кромка была почти прямой, но с другой — слегка искривлялась. Он потер здесь несколько раз каменным молотком, другую сторону трогать не стал. Затем заостренным концом кости он стал отламывать маленькие кусочки, пока камень не заострился. Если бы у него были жилы, клей или другие материалы, он мог бы приделать рукоятку, но поскольку их не было, то нож состоял лишь из лезвия.

Передавая инструмент по кругу, все испытали остроту ножа, сбривая волосы на руке или отрезая кусочки кожи. Джондалар тем временем взял другое лезвие, вернее, другую заготовку, сужавшуюся посредине. С помощью округлого конца кости он слегка затупил заготовку с двух сторон и выпрямил, так что из нее можно было сделать скребок для дерева или кости. Он показал, как применять его, и передал по кругу.

В следующей заготовке он затупил края, чтобы ее было легче держать, затем нанес два осторожных удара, так что получился острый резец. Чтобы показать, как им пользоваться, он вырезал углубление в кости, сточив целую кучу тонких костяных стружек. Он объяснил, как можно сделать древко копья, наконечник или рукоятку ножа, сначала вырезав их, а потом доведя скребком до нужной формы.

Показ Джондалара явился настоящим откровением. Никто из подростков никогда не видел настоящего мастера за работой, лишь несколько более старших мужчин встречали столь же искусного резчика. Буквально в считанные минуты до наступления ночи он умудрился от единственного кремня отщепить около тридцати заготовок, прежде чем он уменьшился настолько, что не годился для работы. На следующий день мужчины уже использовали его инструменты.

Затем Джондалар принялся рассказывать им об охотничьем оружии. Некоторые сразу же поняли его и начали расспрашивать о скорости полета копья, выпущенного из копьеметалки, и точности попадания. Другие вовсе ничего не поняли, но это было не важно. Существенным было другое: заполучив хорошие инструменты и делая ими что-то полезное, мужчины обрели какую-то цель в жизни.

Ипадоа и ее охранницы почувствовали перемену настроения в загоне. Мужчины, казалось, ходили более легким шагом и улыбались чаще обычного, но, как они ни приглядывались, ничего необычного не заметили. Мужчины очень тщательно прятали не только ножи, скребки и резцы, сделанные Джондаларом, но и свои поделки и даже отходы их труда. Мельчайшие камешки, стружку они закапывали под навесом.

Но самая большая перемена произошла с искалеченными мальчиками. Джондалар не только показал подросткам, как делаются инструменты, он сделал для них специальные приспособления и объяснил, как ими пользоваться. Они перестали прятаться в тени навеса и начали общаться с другими мальчиками в загоне. Оба обожествляли Джондалара, особенно Добан, достаточно взрослый, чтобы понимать больше, хотя неохотно показывавший это.

Сколько Добан помнил себя, живя с Аттароа, он чувствовал себя беспомощным, абсолютно зависимым от обстоятельств. В глубине души он всегда ожидал, что с ним случится что-то ужасное, а после полученной травмы считал, что ничего хорошего уже не будет, а будет только хуже. Он часто думал о смерти. Но, увидев человека, который нашел у реки два камня и с помощью своих рук и разума надеялся изменить судьбу, Добан был просто ошеломлен. Он боялся спросить — он все еще никому не доверял, — но больше всего в жизни ему хотелось делать предметы из камня.

Мужчина уловил его интерес и пожалел, что у него нет больше кремней, чтобы начать учить мальчика. У этих людей наверняка есть что-то вроде Летнего Схода, где обмениваются новостями и изделиями. Должен же быть в этой местности мастер по камню, который обучил бы Добана. То, что он калека, в данном деле не имело никакого значения.

Когда Джондалар вырезал из дерева образец копьеметалки, несколько человек стали делать копии этого странного приспособления. Он также выточил кремневые наконечники для копий и нарезал из толстой кожи ремешки, чтобы привязывать их. Ардеман нашел несколько орлиных перьев. Единственно, чего не хватало, так это древков для копий.

Пытаясь сделать древко из подручных материалов, Джондалар отщепил очень тонкую планку от деревянной доски. Он использовал ее, чтобы показать юношам, как привязывать наконечники и вставлять перья. Он также объяснил, как пользоваться копьеметалкой, правда, копье не бросали. Вырезать древки из доски было нудно и долго. Хорошо высохшее дерево легко ломалось.

Нужны были молодые деревца или длинные ветви, которые можно было бы выпрямить, но для этого требовался костер. Если бы только он мог выбраться отсюда и поискать то, из чего можно было бы сделать древки. Если бы он смог убедить Аттароа разрешить ему выйти. Он рассказал об этом Ибулану, перед тем как лечь спать, тот бросил на него странный взгляд, хотел было что-то сказать, но затем покачал головой, закрыл глаза и отвернулся. Джондалару показалось, что тут что-то не так, но вскоре он забыл об этом и, засыпая, думал совсем о другом.

Аттароа тоже думала о Джондаларе. О том, как он развлечет ее в течение долгой зимы! Для этого надо взять власть над ним, заставить выполнять ее приказания, показать всем, что она могущественнее, чем высокий красивый мужчина. У нее были на него и другие виды. Не пора ли выпустить его и заставить работать? Ипадоа говорила ей, что в загоне что-то происходит и в этом замешан чужак, но в чем дело, она не знала. Может, пора отделить его от других на некоторое время? А может быть, вернуть его в клетку? Это хороший способ, чтобы держать их всех в неопределенности.

Утром она сказала женщинам, что ей требуется группа работников и туда нужно включить Зеландонии. Джондалар готов был идти куда угодно, чтобы только не видеть голую землю и отчаявшихся мужчин. Впервые его выпустили из загона на работу, и хотя он не представлял, какую именно, но надеялся, что удастся увидеть молодые прямые деревья. Но как их доставить в загон?

Позднее Аттароа вышла из своего дома. Ее сопровождали две женщины и Ш'Армуна. На Аттароа была меховая парка Джондалара. Мужчины носили мамонтовую кость и складывали ее там, где указала Аттароа. Они работали весь день без пищи, но им дали немного воды. Высмотреть нужное дерево не удалось, тем более срезать его и принести в загон. За Джондаларом бдительно следили и не давали времени для отдыха. Он был не только огорчен, он устал, был голоден, хотел пить; ярость душила его.

Джондалар положил конец берцовой кости мамонта, которую они несли с Оламаном, на землю, выпрямился и посмотрел на приближавшихся женщин. Когда Аттароа подошла, он увидел, что она высокого роста, выше, чем многие мужчины. Должно быть, она была привлекательной. Как случилось, что она возненавидела мужчин? Когда она обратилась к нему, выражение ее лица было полно сарказма.

— Ну, Зеландонии, готов ли ты рассказать еще одну историю, подобную той? Мне хочется повеселиться, — перевела Ш'Армуна, сохраняя интонацию Аттароа.

— Я ничего не выдумывал. Я сказал правду.

— То, что ты путешествовал с женщиной, которая умеет ездить на лошади? Где же эта женщина? Если она такая могущественная, то почему не придет и не потребует тебя?

— Я не знаю, где она. Хотел бы знать. Боюсь, что она упала с обрыва, как и лошади, за которыми вы охотились.

— Ты лжешь! Мои охотники не видели женщины на лошади, и среди лошадей не было найдено тело женщины. Ты, наверное, слышал, что в племени Ш'Армунаи кража карается смертью, а ты хочешь отвертеться от наказания с помощью лжи.

Тело не было найдено? Несмотря ни на что, у него поднялось настроение, появилась надежда, что Эйла жива.

— Почему ты улыбаешься, ведь я сказала, что за кражу тебя ждет смерть! Сомневаешься, что я сделаю это?

— Смерть? — Он побледнел. Разве кого-то могли осудить на смерть за то, что тот добывал пищу? Он был так счастлив, что Эйла, возможно, жива, что не до конца понял, что ему сказали. И когда осознал, его вновь охватила ярость. — Лошади принадлежат не только Ш'Армунаи. Они для всех Детей Земли. Почему ты называешь охоту на них воровством? Даже если бы я охотился на лошадей, это значило бы, что я добывал пищу.

— Ха! Видишь, я поймала тебя на лжи. Ты проговорился, что охотился на лошадей.

— Я не охотился. Я сказал «даже если бы я охотился на лошадей», но не говорил, что охотился. Скажи ей, Ш'Армуна. Джондалар из Зеландонии, сын Мартоны, которая была главой Девятой Пещеры, не лжет.

— А сейчас ты говоришь, что ты сын женщины, которая была вождем? Этот Зеландонии — закоренелый лжец. Одну ложь об удивительной женщине он покрывает другой ложью о женщине-вожде.

— Я знал много женщин, которые были вождями. Ты не единственная, Аттароа. Многие женщины в племени Мамутои являются вождями.

— Они делят власть с мужчинами?

— Моя мать была вождем десять лет. Она стала вождем, когда умер ее спутник. И ни с кем не делила власть. Ее уважали и женщины, и мужчины, и она с готовностью передала власть моему брату Джохарану, хотя люди не хотели этого.

— Уважали мужчины и женщины? Послушайте его! Думаешь, я не знаю мужчин? Ты думаешь, что я никогда не была ничьей подругой? Что я так уродлива, что ни один мужчина не хотел меня?

Аттароа почти кричала на него, и Ш'Армуна переводила так быстро, как будто знала заранее, что скажет Аттароа. Джондалар даже забыл, что слушает перевод, но нейтральный голос шаманши придавал словам странное звучание, поскольку говорились они воинственно настроенной женщиной. Что-то горькое промелькнуло в глазах шаманши.

— Мой спутник был вождем. Он был сильным вождем и сильным мужчиной.

— Многие люди обладают силой, но не это делает вождями.

Аттароа не слышала его. Она не слушала его. Ее минутное молчание было лишь передышкой, чтобы собраться с мыслями, вспомнить.

— Бругар был таким сильным вождем, что бил меня каждый день, чтобы доказать это. — Она усмехнулась. — Разве не позор, что грибы, которые он съел, были ядовитыми? — Ее улыбка стала зловещей. — Чтобы стать вождем, я победила сына его сестры в яростном бою. Она была слабачка и умерла. Но ты не слабак. Не хочешь ли побороться со мной? Ставка — твоя жизнь.

— У меня нет желания биться с тобой, но я защищу себя, если будет нужно.

— Ты не хочешь сражаться со мной, потому что знаешь, что проиграешь. Я — женщина, и на моей стороне сила Муны! Великая Мать особенно отметила женщин: именно они продвигают жизнь вперед. Они должны быть вождями.

— Нет, — сказал Джондалар. Стоящие рядом вздрогнули, потому что впервые слышали, чтобы мужчина так открыто возражал Аттароа. — Лидерство не обязательно принадлежит тем, кого благословила Великая Мать. В большей степени оно принадлежит физически сильным или знающим людям. Вожак собирателей ягод, например, — именно тот человек, который знает, где растут ягоды, когда созревают и как их собирать. Все зависит от доверия к нему, вожди должны знать, что они делают.

Аттароа нахмурилась. Его слова не подействовали на нее, она слушала только себя, но ей не нравилось возбуждение в его голосе, как если бы у него было право говорить так свободно.

— Не важно, какая ставится задача, — продолжал говорить Джондалар. — Руководитель охоты — именно тот человек, который знает, где будут животные и когда, он ведет охотников. Он наиболее искусный охотник. Мартона всегда говорила, что вожди должны заботиться о людях, которых ведут за собой. И какая разница, является вождь мужчиной или женщиной?

— Я не допущу, чтобы вождем был мужчина, — прервала его Аттароа. — Здесь мужчины знают: вожди — это женщины, молодежь воспитывается так, чтобы понять это. Охотники здесь женщины. Нам не нужны мужчины, чтобы выслеживать и руководить. Думаешь, женщины не могут охотиться?

— Конечно, женщины могут охотиться. Моя мать была охотником, прежде чем стала вождем, и женщина, с которой я путешествовал, — одна из лучших охотниц, каких я знаю. Она любит охоту и хорошо идет по следу. Я могу бросить копье дальше, зато она — точнее. Она одним камнем, пущенным из пращи, может сбить птицу в небе или кролика на бегу.

— Еще история! — хмыкнула Аттароа. — Легко ссылаться на женщину, которой не существует. У нас женщины не охотились, им это не разрешалось. Когда Бругар был вождем, ни одной женщине не позволялось даже дотронуться до оружия. Когда я стала вождем, вначале нам было трудно. Никто не знал, как охотиться, но я их научила. Видишь эти столбы? — Аттароа указала на ряд столбов, врытых в землю. Джондалар видел их, когда проходил мимо, но не знал, для чего они. Теперь он заметил скелет лошади, укрепленный на одном из столбов. — Все женщины должны практиковаться каждый день, и не просто вонзать копье, но и бросать его. Лучшие из них становятся моими охотницами. Но даже прежде, чем мы научились изготавливать и метать копья, мы могли охотиться. На севере есть скала возле того места, где я выросла. Люди там охотятся на лошадей. Они сбрасывают их с той скалы. Мы научились охотиться таким способом. Нетрудно заставить лошадей кинуться вниз, если их загнать туда.

Аттароа с гордостью посмотрела на Ипадоа.

— Ипадоа обнаружила, что лошади любят соль. Мои охотницы — мои Волчицы. — Она улыбнулась женщинам, окружившим их.

Им явно понравилась ее похвала. Они даже как-то стали выше ростом. Раньше Джондалар не обращал внимания на их одежду и лишь теперь заметил, что у каждой в одежде было что-то волчье. У многих капюшоны были оторочены волчьим мехом, на шее висели волчьи клыки. У некоторых парки тоже были оторочены волчьим мехом. Капюшон Ипадоа был полностью сделан из волчьего меха, сверху же была приделана волчья морда с оскаленными клыками. Обшлага тоже были обшиты волчьим мехом, с плеч свисали волчьи лапы.

— Их копья — их клыки. Они убивают стаей. И приносят добычу домой. Их ноги — лапы волка, они могут бежать целый день и преодолеть большое расстояние. Ипадоа — их вожак. Я не смогла бы перехитрить ее. Она очень умная.

— Уверен в этом. — Джондалар не мог притупить чувство восхищения тем, сколько было сделано, начавшись с малого. — Но вы многое теряете попусту, когда мужчины бездельничают. А ведь они могли бы участвовать в жизни. Помогать охотиться, собирать растения, делать инструменты. Тогда женщинам не пришлось бы столько трудиться. Я не говорю, что женщины не могут это делать, но почему они должны работать и за себя, и за мужчин?

Аттароа расхохоталась тем тяжелым жутким смехом, от которого по телу пробегали мурашки.

— Я тоже думала об этом, именно женщины — те, кто приносит новую жизнь. Зачем вообще нам нужны мужчины? Некоторые женщины все еще не могут отказаться от мужчин, но чем они хороши? Ради Наслаждения? Только мужчины получают Наслаждение. Здесь нас не волнует, что мы обязаны давать мужчинам Наслаждение. Вместо того чтобы делить кров с мужчиной, я объединила женщин. Они вместе трудятся, помогают друг другу в воспитании детей, понимают друг друга. Когда рядом не будет мужчин, Мать смешает дух женщин и будут рождаться только девочки.

«Да возможно ли это? Ш'Амодан говорил, что за последние несколько лет родилось мало детей». Джондалар вдруг вспомнил Эйлу, которая утверждала, что, разделяя Наслаждение, мужчина и женщина зачинают новую жизнь, которая растет внутри женщины. Аттароа разделила мужчин и женщин. Наверное, поэтому родилось мало детей?

— Сколько родилось детей? — спросил он.

— Не очень много. Несколько. Но там, где несколько, будет много.

— И все девочки?

— Мужчины все еще очень близки. Это мешает Великой Матери. Вскоре все мужчины умрут. Вот тогда мы увидим, сколько будет рождаться мальчиков.

— И родятся ли вообще дети! Великая Земная Мать создала женщин и мужчин, и, подобно Ей, женщины благословлены рождать как женщин, так и мужчин, но только Она решает, какой мужской дух должен быть смешан с женским. Дух мужчины всегда присутствует. Ты в самом деле можешь пойти против того, что она повелела?

— Не говори мне, что сделает Мать! Ты не женщина, — высокомерно сказала она. — Тебе не нравится, когда о вас говорят как о ничтожествах, а может быть, ты не хочешь отказываться от своих Наслаждений. Не так ли?

Внезапно Аттароа сменила тон и почти замурлыкала:

— Тебе хочется Наслаждения, Зеландонии? Если ты не будешь биться со мной, то как ты завоюешь свою свободу? А, я знаю! Наслаждение. Такому сильному, красивому мужчине Аттароа, может быть, готова дать Наслаждение. А ты можешь дать Наслаждение Аттароа?

Он вдруг понял, что завязавшийся разговор о женщинах, и не так о них, как о ней самой, переводился. И она говорила не только как вождь, но и как женщина. Ш'Армуна переводила слова, но не интимную суть высказывания. Теперь он слышал их обеих.

— Такой высокий, такой совершенный, он мог бы быть спутником Самой Великой Матери. Посмотрите, он даже выше Аттароа, а таких мужчин мало. Ты, наверное, многим женщинам дарил Наслаждение? Одна улыбка большого высокого красивого мужчины с синими глазами — и женщины сами лезут в его спальные меха. Ты им всем давал Наслаждение, Зеландонии?

Джондалар не отвечал. Да, когда-то он радовал Наслаждением многих женщин, но сейчас он хотел только Эйлу. Щемящая тоска охватила его. Как он будет жить без нее? И какая теперь разница — жить или умереть?

— Итак, Зеландонии, если ты дашь Наслаждение Аттароа, ты получишь свободу. Аттароа знает, что ты можешь сделать это. — Соблазнительно изгибаясь, красивая женщина шла к нему. — Понимаешь? Аттароа сама отдается тебе. Покажи всем, как сильный мужчина дает женщине Наслаждение. Раздели с ней Дар Муны, Великой Земной Матери, Джондалар из Зеландонии.

Аттароа обняла его и прижалась к нему. Джондалар не двигался. Она попыталась поцеловать его, но он был гораздо выше ее и даже не наклонился. Она не привыкла к мужчинам, которые были выше. Чаще всего ей приходилось наклоняться. Она почувствовала себя глупо, и гнев охватил ее.

— Зеландонии, я готова соединиться с тобой и дать тебе возможность получить свободу.

— Я не собираюсь делиться Материнским Даром Наслаждения в таких условиях.

Его спокойный, уверенный голос не соответствовал его внутреннему состоянию. Как она могла оскорблять Великую Мать таким образом?

— Дар священен и должен разделяться с готовностью и радостью. Соединение вот таким образом — это презрение к Великой Матери. Это оскорбляет Ее Дар и возбуждает в Ней гнев, как если бы насиловали женщину. Я сам выбираю женщину, с которой хочу соединиться, и у меня нет никакого желания делить Ее Дар с тобой, Аттароа.

Джондалар мог бы ответить на приглашение Аттароа, но знал, что это было бы неискренне. Его внешность возбуждала много женщин, и он владел искусством удовлетворять их, но при взаимном влечении. Несмотря на волнующее поведение Аттароа, в ней не было теплоты, и она не вызвала в нем ни капли желания. Он чувствовал, что, даже если бы захотел, он не смог бы удовлетворить ее.

Аттароа выглядела ошеломленной. Большинство мужчин ринулись бы, чтобы разделить Наслаждение с красивой женщиной ради свободы. Путников, которые шли по территории Аттароа и которых брали в плен ее охотницы, ожидало несчастье. Они обычно сразу же хватались за возможность так легко избавиться от Женщин-Волчиц из племени Шармунаи. Хотя некоторые сомневались, мешкали, но никто не отказался от ее предложения. Однако вскоре они начинали понимать, что колебались не зря.

— Ты отказываешься… — недоверчиво прошипела женщина-вождь. Интонация переводчицы была нейтральной, но реакция Аттароа была очевидна. — Ты отказываешь Аттароа. Как ты смеешь отказывать? — выкрикнула она и повернулась к своим Волчицам: — Схватите его и привяжите к столбу.

Это было ее конечной целью, но она не хотела, чтобы это случилось так быстро. Она хотела, чтобы Джондалар услаждал ее долгой тоскливой зимой. Ей нравилось издеваться над мужчинами, обещая им свободу в обмен на Наслаждение. Для нее это была высшая точка издевательства, отсюда она вела мужчин к дальнейшему унижению и деградации, и обычно она проделывала с ними все, что хотела, прежде чем сыграть последний акт драмы. Они даже сами себя связывали, надеясь, что после этого они будут свободными, как она обещала.

Но ни один мужчина не мог дать Аттароа Наслаждение. В детстве с ней плохо обращались, и она мечтала стать подругой могущественного вождя другой общины. Потом она обнаружила, что мужчина, который стал ее спутником, был еще более худшим явлением в ее жизни, чем все то, что она уже пережила. Его Наслаждение всегда сопровождалось избиением и унижением ее, пока она наконец не уготовила ему мучительный конец. Но она слишком хорошо запомнила тот урок. Извращенная жестокостью, она уже не могла испытать Наслаждение без боли. Ее мало волновало Наслаждение с мужчинами или даже с женщинами. Ей доставляло Наслаждение смотреть, как мужчины умирают долгой и мучительной смертью.

Когда между «гостями» случался большой перерыв, Аттароа вела свои игры даже с мужчинами-Шармунаи, но после того, как двое или трое поиграли в ее игры, остальные знали, что им не стоит заниматься этим. Они просто защищали свою жизнь. Обычно она выбирала тех мужчин, у которых были спутницы. Некоторые из женщин не понимали, что именно ради них она унижала и истребляла мужчин, но этими женщинами можно было управлять через мужчин, к которым они были привязаны, и поэтому эти мужчины оставались живыми.

Как правило, путешественники появлялись в теплое время года. Люди редко пускаются в дальний путь зимой, особенно те, кто находится в Путешествии. Несколько путников пришли сюда уже давно, а этим летом так никто и не появился. Немногим удалось спастись благодаря счастливому случаю. Убежали и несколько женщин. Они предупредили других. Большинство людей, слышавших про Аттароа, воспринимали это как пустые слухи или фантастические сказки, но слухи становились более упорными, и тогда люди стали держаться подальше от этих мест.

Аттароа обрадовалась, когда в стойбище доставили Джондалара, но он оказался еще хуже, чем прежние мужчины. Он не стал играть в ее игру, он даже не стал молить ее о чем-то, он не порадовал ее своим унижением. Сделай он это, он мог бы прожить подольше. Какое было бы удовольствие видеть его склоненным к ее ногам!

По ее команде Волчицы бросились на Джондалара. Он яростно сопротивлялся, отбрасывая в сторону копья и нанося тяжелые удары, и почти освободился, но их было так много! Он продолжал бороться и тогда, когда они срезали лямки его туники и штанов и приставили острые ножи к его горлу.

Волчицы разорвали его тунику и обнажили грудь, затем они связали ему руки, оставив свободным довольно длинный кусок веревки, на котором его и подвесили к перекладине на столбе. Он отбивался, когда стаскивали его сапоги и штаны, и нанес несколько сильных ударов, но его сопротивление только воодушевляло женщин.

Когда его, обнаженного, подвесили за руки на перекладине, женщины отошли, довольные собой. Пальцами ног Джондалар касался земли, что придавало ему некое ощущение безопасности, и он, беззвучно шевеля губами, обратился к Великой Земной Матери, чтобы она избавила его от такого неожиданного и опасного затруднительного положения.

Аттароа заинтересовалась огромным шрамом между пахом и бедром. Рана хорошо зарубцевалась. Он и не подал вида, что был так серьезно ранен, никаких просьб, чтобы пощадили эту ногу. Если уж он такой сильный, то протянет дольше остальных. Он все еще должен был доставить ей удовольствие. Она улыбнулась, подумав об этом.

Особый интерес Аттароа заставил его изменить течение мыслей. Он почувствовал, как от холодного ветра покрылся гусиной кожей, и начал дрожать, и не только от холода. Он увидел, как покраснела Аттароа и как участилось ее дыхание. Она выглядела удовлетворенной и странно чувственной. Ее удовольствие возрастало, если человек, от которого она получала Наслаждение, был красивым. Этот мужчина с его неосознанной харизмой привлекал ее, и ей не хотелось, чтобы все кончилось быстро.

Он посмотрел на загон, зная, что мужчины наблюдают за ним сквозь щели. Почему же они не предупредили его? Ясно, что такое здесь происходит не впервые. Но даже если бы они предупредили его, что из этого? Может быть, он был бы сейчас охвачен страхом? Возможно, они считали, что лучше не знать ничего заранее.

По правде говоря, некоторые намекали на это. Те, кому нравился Зеландонии и кто восхищался его мастерством. Получив острые ножи и другие приспособления, каждый надеялся вырваться из загона. Они всегда будут помнить его, но каждый из них знал, что перерыв между «гостями» слишком велик и потому Аттароа могла подвесить на перекладине любого из них. Двое уже были подвешены, и люди знали, что она на этом не остановится, а будет продолжать свою дьявольскую игру. В душе они одобряли его отказ, но боялись, что любой шум привлечет внимание к ним самим. Поэтому они молча смотрели сквозь щели на знакомую картину, в каждом из них уживались страх, сочувствие и слабые угрызения совести.

Не только Волчицы, но и все женщины стойбища должны были видеть наказание мужчины. Многим из них было противно смотреть на это, но они боялись Аттароа, боялись ее охотниц. Если бы они не пришли сюда, то любой мужчина, за которого они заступались когда-то, был бы следующей жертвой. Кое-кто пытался убежать, однако их тут же поймали и вернули. Если бы в загоне оказались их мужчины — друг, брат, сын, — то их ждало бы следующее наказание: им бы пришлось целыми днями наблюдать, как эти мужчины, сидя в клетке, страдают от отсутствия еды и воды. Иногда, правда редко, их самих сажали в эту клетку.

Женщины, у которых были сыновья, особенно боялись, поскольку не знали, что может произойти с ними, тем более после случаев с Одеваном и Ардобаном. Но таких было двое, да еще одна беременная женщина. Аттароа обрадовалась появлению мальчиков, ласково поприветствовала их и спросила о здоровье, но они знали цену этой ласке и боялись, что кончат жизнь на столбе.

Аттароа встала перед своими охотницами и подняла копье. Джондалар заметил, что оно довольно тяжелое и грубое, и, забыв о себе, подумал, что он мог бы сделать копье получше. Но грубо сработанный наконечник тем не менее был острым и эффективным. Он видел, что женщина прицелилась ниже. Она не собиралась убивать, она собиралась изувечить его. Он знал, что она может нанести удар в любое место на обнаженном теле, и сейчас боролся с желанием подтянуть ноги. Но тогда он поддастся ей, выказав свой страх.

Прищурясь, Аттароа смотрела на него, зная, что ему страшно, и радуясь этому. Обычно мужчины просили пощады. Этот, как она поняла, просить пощады не будет, по крайней мере сейчас. Она подняла руку, как если бы приготовилась бросить копье. Он закрыл глаза, думая, что Эйла, жива она или мертва, могла сильно покалечиться, упав со скалы. Острая боль пронзила его при мысли, что ее нет. Жизнь в таком случае не имела для него смысла.

Он услышал, как копье вонзилось в столб выше его головы, а не в пах или в ноги. Внезапно он очутился на земле, так как руки его оказались свободными. Он взглянул на них и увидел обрывок веревки, которой был привязан к перекладине. Но Аттароа все еще держала копье в руке. Значит, то копье, что просвистело мимо, бросила не она. Джондалар взглянул на столб и увидел изящное, чуть укороченное, с кремневым наконечником копье, вонзившееся в столб рядом с перекладиной. Перья на конце его до сих пор еще подрагивали. Тонкий, хорошо сделанный наконечник перерезал веревку. Он узнал это копье!

Он повернулся и посмотрел туда, откуда прилетело копье. Его взор затуманили слезы. Слезы облегчения. Он едва мог поверить этому. Неужели это она? Она жива? Он несколько раз моргнул, чтобы видеть яснее. И увидел темные, почти черные ноги лошади, затем ее рыжеватую спину, на которой сидела женщина.

— Эйла! — закричал он. — Ты жива!

Аттароа озиралась, пытаясь разглядеть, кто бросил копье. С края поля, расположенного за стойбищем, верхом на лошади ехала женщина. Капюшон ее парки был отброшен назад, и ее светлые волосы сливались с окраской золотистой лошади настолько, что все это, казалось, было одной плотью. Не могла ли бросить копье эта женщина-лошадь? Но как оно могло долететь досюда? Затем она увидела, что женщина держит в руке другое копье.

Холодная волна страха объяла Аттароа. Она почувствовала, что у нее даже волосы встали дыбом, но весь этот ужас был ничто по сравнению с таким материальным явлением, как копье. То, что это не женщина, она знала точно. В момент внезапного прояснения она осознала всю жестокость своих ужасных деяний, и еще в этом ей виделось нечто вроде Духа Великой Матери, который явился, чтобы свершилось возмездие. В душе Аттароа была почти рада. Для нее было бы большим облегчением кончить эту кошмарную жизнь.

Она была не единственной, кто перепугался при виде женщины-лошади. Джондалар пытался объяснить людям, но никто не верил. Никто никогда не думал, что человек может оседлать лошадь. В это трудно было поверить, даже увидев воочию. Внезапное появление Эйлы поставило всех в тупик. Для некоторых это было знаком могущества мира духов, некоторые просто испугались при виде женщины на лошади. Многие чувствовали то же, что и Аттароа: они думали о своих грехах. По собственной воле или воле Аттароа они совершали жестокости или разрешали им совершаться, по ночам они стыдились и боялись возмездия.

Даже Джондалар на мгновение усомнился, а не пришла ли Эйла из другого мира, чтобы спасти его жизнь? Он смотрел, впитывая каждую деталь, как она неспешно приближается к ним, полная любви и заботы. Джондалар наконец осознал, что видит то, что не надеялся увидеть никогда: женщину, которую он любил. Ее лицо раскраснелось от холода, и волосы развевались на ветру. Люди вокруг с каждым вздохом испускали клубы пара. Джондалар вдруг сообразил, что стоит голым и что у него зуб на зуб не попадает.

У Эйлы пояс для путешествий налегке охватывал меховую парку, в нем был кинжал из мамонтовой кости, подаренный Талутом. Там же был кремневый нож с костяной ручкой, сделанный Джондаларом, и топорик. Сбоку висела сумка из выдры с целительными травами. Легко и изящно управляя лошадью, Эйла казалась весьма уверенной, даже самоуверенной, но Джондалар видел, что она напряжена. В правой руке у нее была праща; он знал, как быстро она может метать камни. В левой руке, кроме камней, было копье с копьеметалкой. Из плетеной сумки торчали еще несколько копий, более похожих на дротики.

Приближаясь, Эйла наблюдала, как меняется выражение лица высокой женщины. В момент прояснения это был шок, страх и отчаяние, но по мере того, как женщина на лошади приближалась, мрак и тьма овладели разумом повелительницы Волчиц.

Сощурив глаза, чтобы ясно увидеть женщину, Аттароа улыбнулась, и постепенно эта улыбка наполнилась бесконечной злобой.

Эйла никогда не сталкивалась с безумием, но, видя лицо Аттароа и отмечая, как искажается его выражение, она поняла, что женщины, которая угрожала жизни Джондалара, надо опасаться: она — гиена.

Эйла убила много хищников и знала, как непредсказуемы они бывают, но только к гиенам она чувствовала отвращение и презрение. Это была своего рода метафора, обозначавшая самых плохих людей; Аттароа была гиеной, жестоким опасным воплощением зла, и доверять ей было нельзя.

Хотя Эйла в основном сосредоточилась на Аттароа, однако она не упускала из виду, что происходит вокруг, и это было нелишним, потому что, уже подъехав к Аттароа почти вплотную, она заметила в стороне какое-то движение. Молниеносно она вложила камень в пращу, раскрутила ее и послала камень в цель.

Ипадоа пронзительно закричала и, уронив копье на мерзлую землю, схватилась за руку. Эйла, если бы хотела, могла переломать ей кость, но она целилась в предплечье, чтобы поразить мышцы. Но и этого было достаточно, чтобы на некоторое время вывести из строя предводительницу Волчиц.

— Прикажи своим воительницам вести себя спокойно, Аттароа! — сказала Эйла.

Джондалар, уловив смысл сказанного, вдруг понял, что Эйла говорила на языке Шармунаи. Откуда она могла знать его? Ведь она никогда прежде не слышала этого языка.

Аттароа тоже была ошеломлена тем, что чужачка знала ее имя, особенно ее удивил акцент Эйлы, хотя это был не совсем акцент. Этот голос пробудил в Аттароа давно забытые чувства, целый комплекс эмоций, включая страх, что, в свою очередь, вызвало ощущение, что приближающаяся женщина — это просто всадница.

Прошли годы с тех пор, как она испытывала те же ощущения, и это ей совсем не понравилось. Это действовало ей на нервы, будоражило и возбуждало ярость. Она хотела отогнать прочь воспоминания. Необходимо было избавиться от них, превратить в ничто, чтобы они никогда больше не вернулись. Но как это сделать? Взглянув на Эйлу, она сразу же решила, что виновата эта белокурая женщина. Именно она вернула ей воспоминания и былые ощущения. Если уничтожить эту женщину, исчезнут и воспоминания и все опять будет хорошо. Изощренный ум Аттароа начал обдумывать, как избавиться от пришелицы. Лицемерная улыбка расплылась на ее лице.

— Кажется, Зеландонии говорил правду, — сказала она. — Ты явилась вовремя. Мы думали, что он пытался украсть наше мясо, а его нам самим едва хватает. Среди народа Шармунаи кража карается смертью. Он рассказывал нам, что кто-то ездит на лошади, но ты понимаешь, почему мы не поверили…

Аттароа заметила, что перевода не последовало.

— Ш'Армуна! Ты не передаешь мои слова, — резко сказала она.

Ш'Армуна же не отрываясь смотрела на Эйлу. Она вспомнила, что одна из охотниц, вернувшаяся с первой группой, рассказывала о женщине, скакавшей на лошади среди табуна, который они гнали к обрыву, и что женщина сумела остановить лошадь. Затем охотницы из другой группы говорили, что видели женщину на лошади.

Многое волновало Ту, Которая Служила Великой Матери, но когда принесли молодого человека, который, казалось, воскресил ее прошлое и который рассказал о женщине на лошади, у нее возникло предчувствие беды. Это был знак, но она пока не могла понять его смысл. Эта мысль завладела Ш'Армуной. Женщина, которая въехала в стойбище на лошади, была знамением огромной силы. Это было вещественное проявление видения, и Ш'Армуна растерялась. Однако, хотя она была поглощена своими мыслями, она слышала, что сказала Аттароа, и быстро перевела на язык Зеландонии.

— Осуждать охотника на смерть в наказание за охоту есть нарушение воли Великой Матери Всех, — ответила Эйла тоже на языке Зеландонии, хотя прекрасно поняла заявление Аттароа. — Мать обязывает Своих детей делиться пищей и кровом с путниками.

— Вот поэтому у нас и существует такое наказание, — подавив ярость, довольно спокойно сказала Аттароа. — Мы не поощряем воровства, чтобы было достаточно того, чем мы можем поделиться. Было время, когда женщинам запрещалось охотиться, и тогда было мало пищи, и мы страдали.

— Но Великая Земная Мать дает Своим детям не только мясо. И женщины знают: то, что растет, также годится в пищу и это можно собрать.

— Но я запретила это! Если бы я разрешила им тратить время на собирание, то было бы некогда учиться охоте.

— Тогда нищету создали вы сами — ты и те, кто пошел за тобой. Это не причина убивать людей, которые не знают ваших обычаев. Ты взяла на себя обязанности Великой Матери. Она призывает детей к Себе, когда Она готова сделать это. И не тебе присваивать Ее власть.

— У всех людей есть обычаи и традиции, которые важны для них, и если их разрушают, то виновные в этом должны подвергаться смерти.

Эйла знала об этом по собственному жизненному опыту.

— Но откуда у вас такой обычай — казнить за то, что человек хочет есть? Законы Великой Матери выше любых обычаев. Один из них гласит, что нужно делиться пищей и кровом с гостями. Ты грубая и негостеприимная, Аттароа.

Грубая и негостеприимная! Джондалар чуть не расхохотался. Убийца и человеконенавистница! Это вернее. Глядя и слушая, он восхищался поведением Эйлы и ее речью. Он вспомнил, что раньше она даже не понимала шуток, а тем более не могла нанести удар. Аттароа была явно раздражена. Ее сильно укололи «учтивые» слова Эйлы. Ее пожурили, словно ребенка, плохую девочку. Она предпочла бы силу, называемую злом. Сильную жестокую женщину уважают и боятся. Вежливые спокойные слова превратили ее в посмешище. Аттароа заметила улыбку Джондалара и зловеще посмотрела на него, убежденная в том, что и другие были бы не прочь смеяться вместе с ним. Она поклялась себе, что он еще пожалеет об этом, так же как и эта женщина!

Казалось, что Эйла поудобнее устраивается на лошади, но на самом деле она приноравливалась, чтобы легче и быстрее достать копьеметалку.

— Джондалар хочет вернуть свою одежду. — Эйла слегка приподняла копье, показывая при этом, что она не угрожает. — И не забудь отдать ему его парку, которую ты надела. А затем тебе, наверное, следует послать кого-нибудь в твое жилище, чтобы принесли его пояс, нож, инструменты и прочее, что у него было с собой.

Аттароа, стиснув зубы, улыбнулась, хотя это было похоже на гримасу. Она кивнула Ипадоа. Та одной рукой собрала разбросанную одежду и положила перед мужчиной, затем направилась в жилище.

Пока они ждали, Аттароа заговорила вновь, пытаясь придать голосу более дружественную тональность:

— Ты прошла большой путь и, должно быть, устала… Как, ты сказала, тебя зовут? Эйла?

Женщина кивнула. Аттароа мало заботилась о соблюдении формальностей, заметила Эйла.

— Если уж ты придаешь этому такое значение, разреши мне предоставить тебе кров в моем доме. Ты останешься со мной?

Прежде чем Эйла и Джондалар успели ответить, Ш'Армуна произнесла:

— Обычно кров предлагают Те, Которые Служат Матери. Добро пожаловать в мой дом.

Одеваясь и с трудом завязывая ремни онемевшими от холода руками и радуясь, что, несмотря на борьбу, туника осталась целой, он с удивлением услышал предложение Ш'Армуны. Натягивая тунику через голову, он заметил, как Аттароа что-то выговаривает Ш'Армуне. Он сел и быстро стал надевать обувь.

«Она еще услышит обо мне», — подумала Аттароа, но вслух произнесла:

— Тогда, может быть, ты разделишь со мной пищу, Эйла. Мы устроим пир в честь гостей. Мы недавно удачно поохотились, и я не могу позволить, чтобы вы покинули нас с недобрым чувством.

Джондалар видел, что ее улыбка фальшива, и у него не было никакого желания есть их пищу или оставаться здесь дольше. Но прежде чем он что-то произнес, Эйла ответила:

— Мы будем рады воспользоваться вашим гостеприимством. А когда вы собираетесь устроить этот пир? Мне бы хотелось кое-что приготовить, но сейчас уже поздно.

— Да, поздно, — сказала Аттароа. — Мне надо тоже кое-что приготовить. Пир будет завтра, но вечером вы, конечно, разделите с нами нашу скромную пищу?

— Я тоже должна как-то участвовать в приготовлениях к пиру. Мы вернемся завтра. Аттароа, Джондалару нужна его парка. Конечно, он вернет шкуру, которая на нем.

Та сняла парку и отдала мужчине. От парки пахло женщиной, но Джондалар обрадовался ее теплу. Аттароа злобно улыбалась, стоя на холоде в тонком нижнем одеянии.

— А остальные вещи? — напомнила Эйла.

Аттароа взглянула на вход в жилище и подала знак женщине, которая была рядом. Ипадоа быстро принесла вещи Джондалара; она была крайне раздосадована, так как Аттароа обещала кое-что отдать ей. Ей очень хотелось заполучить нож. Она никогда не видела столь искусно сделанного оружия.

Джондалар подпоясался, пристроил инструменты и другие вещи, ему никак не верилось, что все уже позади. Он и не надеялся вновь увидеть их. Затем, к всеобщему удивлению, он легко вспрыгнул на лошадь позади Эйлы. Эйла внимательно осмотрелась, не помешает ли что их отъезду. Затем пустила Уинни в галоп.

— За ними! Вернуть их! Они не должны так легко исчезнуть! — вскричала Аттароа, содрогаясь от холода.

Эйла гнала лошадь, пока они не отъехали на порядочное расстояние. Спустившись вниз по склону, возле реки они въехали в лес и развернулись, направляясь обратно к стоянке Эйлы, которая была рядом со стойбищем. Едва они спешились, Джондалар, ощутив близость Эйлы, почувствовал такую радость, что у него перехватило дыхание. Он обнял ее и прижал к себе, чувствуя прикосновение ее волос на своей щеке, вдыхая ее особенный женский запах.

— Ты здесь, со мной. Трудно в это поверить. Я боялся, что тебя нет больше, что ты ушла в другой мир. Я благодарен, что ты вернулась. Не знаю, как выразить это.

— Я так тебя люблю, Джондалар. — Она прижалась к нему, и ей стало легко от того, что он опять с ней. Любовь к нему переполняла ее. — Я обнаружила пятно крови и все время шла по твоим следам, пытаясь найти тебя. Я не была уверена, жив ты или нет. Когда я поняла, что они несли тебя, я подумала, что ты живой, но серьезно ранен и не можешь идти сам. Я так волновалась, но идти по следу было трудно, и я знала, что отстаю. Охотницы Аттароа могут двигаться очень быстро, и к тому же они знают дорогу.

— Ты появилась вовремя. Еще мгновение — и было бы совсем поздно.

— Я просто не входила туда…

— Не входила? Когда же ты здесь появилась?

— Я приехала сюда после того, как принесли оставшееся мясо. Я опередила их, но первая группа нагнала меня у реки, через которую я переправилась. Мне повезло, что я увидела двух женщин, вышедших встречать охотников. Я спряталась, пережидая, когда они пройдут мимо, но вторая группа оказалась ближе, чем я думала. Они могли видеть меня, по крайней мере на расстоянии. В то время я ехала верхом и быстро спряталась. Затем я вновь вернулась к следу. Я вела себя осторожно, опасаясь, что появятся и другие.

— Это объясняет ту суматоху, о которой говорил Ардеман. Он не знал, в чем причина, но видел — все были взбудоражены и много говорили, когда принесли вторую партию мяса. Но если ты была здесь, то почему ты медлила освободить меня?

— Мне надо было приглядеться и подготовиться, чтобы вытащить тебя из загона… Они называют его Удержателем?

Джондалар согласно хмыкнул.

— Ты не боялась, что тебя увидят?

— Я видела настоящих волков в их логове; по сравнению с ними Волчицы Аттароа шумливы, и их легко избежать. Я была достаточно близко, чтобы слышать их голоса. Позади стойбища находится холм, с вершины которого можно видеть все селение и этот Удержатель. Там есть три большие скалы.

— Я видел их. Жаль, я не знал, что ты там. Мне было бы легче, взгляни я на эти скалы.

— Я слышала, как женщины называли эти скалы Тремя Сестрами.

— Это стойбище Трех Сестер, — сказал Джондалар.

— Я еще не очень хорошо усвоила их язык.

— Ты его знаешь лучше меня. Ты удивила Аттароа, когда заговорила на ее языке.

— Языки у Шармунаи и Мамутои похожи. Легко понять смысл слов.

— Не обратил внимания на то, что белые скалы имеют имя. А ведь они так заметны и являются хорошим ориентиром. У них должно быть свое название.

— Это нагорье само по себе хороший ориентир. Его видно издалека. Оно напоминает спящего на боку зверя. Впереди есть площадка с хорошим обзором. Ты увидишь.

— Уверен, что и сама гора тоже имеет имя, поскольку там подходящее место для охоты, но я мало что видел, поскольку был на похоронах. При мне хоронили дважды. В первый раз троих.

— Я шла за второй процессией. Думала, что смогу вытащить тебя оттуда, но тебя так охраняли… И к тому же ты нашел кремень. Пришлось выжидать, так чтобы застать их врасплох. Прости, что это заняло так много времени.

— Как ты узнала о кремне? Мы думали, что все хранится в тайне.

— Я наблюдала за тобой все время. Эти Волчицы — не очень хорошие охранницы. Кстати, и охотницы скверные.

— Они начинали, совсем ничего не умея. Они даже не знали, как пользоваться копьями, и попросту пытались загонять животных. Сейчас они охотятся не так уж плохо.

— Они тратят время на походы к реке Великой Матери и гонят лошадей к обрыву, вместо того чтобы охотиться прямо здесь. Животные, следующие вдоль реки, должны пройти по узкому коридору между горами и рекой, и их легко увидеть.

— Да, я заметил это, когда был на первых похоронах. Место, где хоронили, является прекрасным наблюдательным пунктом. И раньше кто-то там жег сигнальные костры. Я видел пепел кострищ.

— Вместо того чтобы строить загоны для мужчин, лучше бы они строили их для животных и загоняли тех туда даже без помощи копий. — Эйла остановила Уинни. — Вот она. — Она указала на известняковый массив, очерчивающий горизонт.

— Да, действительно похоже на спящее животное, и даже видны три белых камня, — сказал Джондалар.

— Если так легко выбраться из загона, почему мужчины не делают этого?

— Не думаю, чтобы они пытались. Может быть, поэтому женщины ослабили бдительность. Большинство женщин и даже некоторые охотницы не хотят держать мужчин там, но они боятся Аттароа. А вот и моя стоянка.

Как бы подтверждая это, послышалось приветственное ржание Удальца. Они подошли к укромной лужайке, затененной кустарником. К дереву был привязан Удалец. Каждую ночь Эйла устраивалась на ночлег посреди рощицы, но утром все грузила на лошадь, чтобы в случае надобности немедленно покинуть это место.

— Ты спасла их обоих? Я даже боялся спрашивать об этом. Последнее, что я видел, прежде чем потерял сознание, это тебя верхом на Удальце, и тебе, похоже, приходилось нелегко.

— Я должна была привыкнуть к поводьям. Больше хлопот доставил другой жеребец. Он погиб, и мне жаль его. Уинни прибежала ко мне на свист, как только ее перестали увлекать за собой.

Удалец обрадовался Джондалару. Он склонил голову. Затем у него напряглись хвост и уши, и он заржал при виде хозяина. Затем он обнюхал руку Джондалара. Джондалар стал обнимать его, чесать, похлопывать и разговаривать с ним. Затем он нахмурился и как бы нехотя спросил:

— А что с Волком?

Эйла улыбнулась и издала незнакомый свист. Из кустов выскочил Волк и, обрадовавшись, бросился к Джондалару, так что тот еле устоял на ногах. Он рявкнул, замахал хвостом, подпрыгнул и, положив лапы на плечи мужчины, лизнул его в лицо. Джондалар ухватился за его шерсть, как это делала Эйла, слегка приподнял и прикоснулся лбом ко лбу Волка.

— Раньше он никогда так не встречал меня, — удивился Джондалар.

— Он тосковал без тебя. Я думаю, что он, как и я, хотел отыскать тебя. Без него я ничего не смогла бы найти. Мы были довольно далеко от реки Великой Матери, на пути сюда попадались большие скалистые участки, где не было никаких следов. А вот его нос находил их. — Она тоже обняла Волка.

— Он что, сидел в кустах все это время? И не выходил, пока ты не позвала? Непросто было научить его этому. А зачем ты это сделала?

— Мне нужно было научить его прятаться, ведь неизвестно, кто мог прийти сюда, и я не хочу, чтобы о нем знали. Они едят волчатину.

— Кто ест волчатину?

— Аттароа и ее Волчицы.

— Неужели они настолько голодны?

— Может, и были, но сейчас это у них ритуал, я видела его как-то вечером. Они посвящали в охотницы молодую женщину, принимали ее в Волчью Стаю. Чтобы другие женщины не узнали об этом, они уходят далеко от селения. В специальное место. В клетке они несут живого волка, затем убивают его, снимают шкуру, готовят и едят. Им хочется думать, что они таким образом наследуют силу и ум волка. Было бы лучше, если бы они просто наблюдали за ними. Тогда научились бы многому.

Неудивительно, что Эйла была разочарована в Волчицах и их охотничьем искусстве. К тому же эти ритуалы угрожали ее Волку.

— И ты научила Волка прятаться, пока не позовешь его? Это же другой свист?

— Я научу тебя, но если даже он будет скрываться, как ему велено, все равно будет неспокойно за него, Уинни и Удальца. Люди Аттароа убивают только лошадей и волков. — Она с любовью оглядела своих животных.

— Ты многое знаешь о них.

— Я должна была собрать сведения, чтобы вызволить тебя оттуда. Но кажется, я узнала о них слишком много.

— «Слишком много»? Как ты могла узнать слишком много?

— Когда я обнаружила тебя, я только и думала, как вытащить тебя оттуда и потом убраться как можно быстрее, но уехать сейчас мы не можем.

— Почему не можем? — нахмурился Джондалар.

— Нельзя бросить детей, живущих в таких ужасных условиях, да и мужчин тоже. Мы должны освободить их из этого загона.

Джондалар встревожился. Этот решительный взгляд он видел и прежде.

— Здесь опасно оставаться, и не только для нас. Какая легкая добыча эти лошади! Они не убегают от людей. И ты же не хочешь, чтобы клыки Волка украсили шею Аттароа? Мне тоже хотелось бы помочь тем людям. Я был там и знаю: никто не должен так жить, особенно дети. Но что мы можем сделать? Нас только двое.

Он хотел помочь им, но боялся, что Аттароа может причинить зло Эйле. Он думал, что потерял ее, и сейчас, когда они вновь вместе, он может, если они останутся, потерять Эйлу уже по-настоящему. Он пытался найти серьезные доводы, чтобы убедить ее уехать отсюда.

— Мы ведь не одни. Не только мы двое хотим изменить их жизнь. Мы должны найти способ помочь им. По-моему, Ш'Армуна хочет, чтобы мы вернулись. Вот почему она предложила свое гостеприимство. Мы должны пойти завтра на пир.

— Аттароа и раньше пользовалась ядами. Если мы вернемся к ним, мы, возможно, никогда не покинем этих мест. Она ненавидит тебя, — предостерег Джондалар.

— Я знаю, но мы должны в любом случае вернуться. Ради детей. Мы не будем есть ничего, кроме того, что я принесу, и не будем спускать с нее глаз. Как ты думаешь, нам надо сменить стоянку или можно остаться здесь? Мне нужно многое сделать до завтра.

— Не думаю, что смена стоянки что-то даст. Они выследят нас. Вот почему мы должны уехать сейчас же.

Он взял ее за руки и пристально заглянул в глаза, пытаясь заставить Эйлу передумать, но в конце концов отпустил ее, зная, что она не уедет и ему придется помогать ей. В душе он хотел именно этого, но сначала надо было убедиться, что невозможно заставить ее уехать. Джондалар поклялся себе, что будет оберегать ее.

— Хорошо. Я говорил им, что ты никогда не потерпишь, чтобы так обращались с людьми. Не думаю, чтобы они поверили мне, но нам нужно помочь им. Я удивился, услышав предложение Ш'Армуны. Похоже, она нечасто делает такие предложения. У нее совсем маленький дом, и находится он в стороне. Она не слишком гостеприимна. Почему же она предложила, чтобы мы вернулись?

— Потому что хотела помешать Аттароа. Та не очень обрадовалась этому. Ты доверяешь Ш'Армуне, Джондалар?

— Не знаю. Я доверяю ей больше, чем Аттароа, но догадываюсь, что она о многом умалчивает. А ты знаешь, что Ш'Армуна была знакома с моей матерью? В молодости она жила в Девятой Пещере, и они были друзьями.

— Вот почему она так хорошо говорит на твоем языке… Но если она знала твою мать, то почему не помогла тебе?

— Меня тоже это интересовало. Возможно, не хотела. Наверное, что-то произошло между ней и Мартоной. Не помню, чтобы мать рассказывала о ком-то, кто пришел к нам издалека. Но она вылечила мою рану, и, хотя она мало что делает для других, она хочет сделать больше. Но Аттароа не позволяет ей.

Они разгрузили Удальца, поставили палатку. Джондалар стал разжигать костер, а Эйла принялась готовить ужин; вспомнив, как мало было пищи в загоне, она решила увеличить порции.

Джондалар немного погрелся у костра, наблюдая за любимой женщиной. Затем подошел к ней.

— Прежде чем тебе станет не до меня. — Он обнял ее. — Я поздоровался с лошадьми, с Волком и не поздоровался с самым важным для меня человеком.

Она улыбнулась, и эта улыбка, как прежде, пробудила в нем любовь и нежность.

— Для тебя я всегда свободна.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и вдруг опять на него нахлынул страх при мысли, что он может потерять ее.

— Я так боялся, что не увижу тебя больше. Я думал, что ты умерла. — Он чуть не зарыдал от счастья, что обнимает ее. — Худшее, что могла сделать Аттароа, это отнять тебя у меня.

Он так крепко обнял ее, что она еле дышала, но ей не хотелось освобождаться из его объятий. Он поцеловал ее сначала в губы, затем в шею, гладя знакомое тело руками.

— Джондалар, я убеждена, что Ипадоа гонится за нами… Мужчина отшатнулся.

— Ты права. Совсем не время. Ни к чему, чтобы они застали нас в такой момент. Это лишь… я думал, никогда не увижу тебя. Это — словно Дар Великой Матери, что я вновь рядом с тобой… Ну и захотелось чествовать Ее…

Она прижалась к нему, желая, чтобы он понял, что и она чувствует то же самое. Вдруг ей подумалось, что он никогда прежде не объяснял, почему хотел ее. Ей не нужны были объяснения. Конечно, не стоило забывать об опасности, но, почувствовав прилив желания, она вдруг произнесла:

— Джондалар… Если ты думаешь об этом… Мы настолько опередили Ипадоа, что она не скоро отыщет нас… Да и Волк предупредит…

Джондалар, уразумев, о чем она говорит, улыбнулся, и синие глаза его наполнились любовью и желанием.

— Эйла, моя женщина, моя прекрасная любимая женщина, — сказал он хриплым от желания голосом.

Джондалар давно уже был готов, но все же он медленно поцеловал ее. Ее мягкие и теплые уста напомнили ему другие губы и влажное отверстие. Он почувствовал, как поднимается его плоть. Было трудно удержаться, но необходимо было дать ей Наслаждение.

Эйла, закрыв глаза, ощущала прикосновение его губ, нежного возбуждающего языка. Она почувствовала давление его упругой горячей плоти и немедленно ответила на это: желание было настолько острым, что она не хотела ждать, лишь бы быть ближе к нему, чувствовать его в себе. Не отрывая губ, она развязала пояс, и ее меховая одежда упала на землю, затем она стала развязывать его парку.

Джондалар понял, что ей трудно развязать узлы, которыми он стянул разрезанные ремни. Он выпрямился, улыбнулся, глядя в серо-голубые глаза, вытащил из ножен кинжал и вновь разрезал ремни. Все равно их надо было заменять. Она улыбнулась, затем, поддерживая нижнее платье, сделала несколько шагов к спальным мехам и упала на них. Он последовал за ней. Лежа на боку, они поцеловались. Затем он просунул руку под тунику и дотронулся до ее груди. Он почувствовал ее упругий сосок и, подняв одежду, поцеловал его. Не желая медлить, она легла на спину и потянула его к себе, открывшись навстречу. Встав на колени, он направил свою плоть в ее глубокое лоно. Проникнувшись ощущением ласкающей теплоты, он со стоном вошел в нее.

Она почувствовала его внутри себя и подалась вперед, чтобы он дошел до самой ее сути. Ощущая, как он уходит и входит вновь, она кричала от радости, в то время как волны возбуждения прокатывались по всему ее телу.

Джондалар быстро достиг пика; на мгновение он испугался, что все вот-вот закончится, но уже не мог сдержаться, даже если бы попытался. Он лишь подчинялся велениям тела, чувствуя ускоряющийся ритм ее движений. И вдруг он оказался там, слыша ее «сейчас, о, сейчас!». Ее подбадривание было для него сюрпризом, раньше она так не делала, но это дало немедленный результат. Со следующим движением последовал взрыв облегчения и наслаждения. Запоздав на миг, с возгласом необычайного наслаждения она дошла до своего пика.

Хотя все свершилось очень быстро, но взрыв эмоций был настолько сильным, что потребовалось некоторое время, чтобы женщина пришла в себя. Когда Джондалар повернулся на бок, ее пронзило чувство утраты, ей захотелось, чтобы они подольше не размыкали объятий. Ведь он был ее завершением. Вдруг она осознала, как боялась потерять, как тосковала без него, — это так подействовало на нее, что слезы потекли из ее глаз. Джондалар увидел, как слеза скатилась по ее щеке к уху.

— Что случилось, Эйла? — Он приподнялся и посмотрел на нее.

— Я просто счастлива быть с тобой. — И еще одна слеза сбежала вниз. Джондалар тронул слезу пальцем и поднес соленую каплю ко рту.

— Если ты счастлива, почему плачешь?

Она потрясла головой, не в силах что-либо сказать в этот момент. Он улыбался, зная, что она испытывает такое же чувство облегчения и благодарности судьбе, как и он, потому что они вновь вместе. Он покрыл поцелуями ее глаза, щеки и губы.

— Я люблю тебя, — шепнул он в ее ухо.

Ему уже не терпелось повторить все заново, но Ипадоа, несомненно, шла по их следам, медлить было нельзя.

— Рядом река, — сказала Эйла. — Надо вымыться и наполнить фляги водой.

— Я пойду с тобой, — сказал он, желая быть с ней рядом и защитить. Они подняли одежду, обувь, взяли фляги и пошли к довольно широкой реке, почти полностью покрытой льдом. В середине была небольшая полынья. Вздрагивая от холода, Джондалар мылся лишь потому, что это делала Эйла. Она мылась полностью, несмотря на ледяную воду. Он знал, что к этому ее приучила приемная мать в Клане.

Они наполнили фляги и пошли к стоянке, и тут Эйла вспомнила виденную ею сцену.

— Почему ты не соединился с Аттароа? Ты унизил ее перед ее народом.

— У меня есть своя гордость. Никто насильно не заставит меня делиться Даром Матери. И это все равно не помогло бы: я знал, что она все время мечтает сделать из меня мишень. Но сейчас именно тебе следует опасаться. «Невежливая и негостеприимная». — Он хмыкнул, но затем серьезно добавил: — Она возненавидела тебя. Она убьет нас обоих, если представится возможность.

Прислушиваясь к каждому звуку, они устроились на ночь. Лошади были привязаны рядом, а Волка Эйла держала возле себя, зная, что он предупредит их, если почувствует что-то необычное. Но спали они урывками. И сны были пугающими, хотя аморфными и отрывочными, без всяких знамений или предупреждений, и в них появлялся Волк.

Эйла проснулась с первыми проблесками дневного света, который проглянул на востоке сквозь голые ветви ив и берез у реки. В их закутке все еще было темно, но она различила густую хвою и кучи камней. Ночью выпал сухой снег, запорошивший ели, сосны, кусты и новую поросль, но Эйле было тепло и уютно.

Она почти забыла, как приятно, когда Джондалар спит рядом, и некоторое время понежилась, радуясь его близости. Но ум не дремал. Она волновалась о том, что будет сегодня, обдумывала, что приготовить для пира. Она решила вставать, но, пытаясь выскользнуть из мехов, почувствовала, что он крепко удерживает ее.

— Тебе нужно вставать? Так давно я не был с тобой рядом. Не хочу, чтобы ты уходила. — Джондалар уткнулся носом в ее шею.

— Мне тоже не хочется вставать. Снаружи холодно, с тобой куда лучше, но я должна что-то приготовить для «пира» Аттароа, да и нам поесть не мешает. Ты разве не голоден?

— Не упоминай лучше об этом. По-моему, я готов съесть лошадь!

— Джондалар! — Она была шокирована. Он улыбнулся:

— Не нашу, но в последнее время я ел именно конину… если вообще ел. Если бы не голод, я не ел бы конины, но когда ничего нет, ешь то, что дают. И в этом нет ничего плохого.

— Знаю, но больше ты этого есть не будешь. У нас достаточно другой пищи. Костер погас. Если ты разожжешь новый, я заварю чай. Сегодня потребуется жаркий огонь. Поэтому нужны дрова. Много.

Вчера она приготовила вдоволь супа из сушеного мяса и кореньев, добавив туда кедровые орешки, но Джондалар съел меньше, чем хотел, поэтому остатки ужина они спрятали. На десерт она вынула из корзины яблоки, которые сорвала по дороге. Они слегка подмерзли, но все еще висели на ветках деревьев на южном склоне горы. Она разрезала их, отварила с шиповником и оставила на ночь возле костра. К утру это должно было загустеть.

Эйла добавила воды во вчерашний суп, бросила камни в костер и стала готовить чай. Попробовала загустевшую яблочную смесь. Мороз уменьшил кислоту твердых яблок, а добавка шиповника сделала смесь розоватой и сладкой. Она подала это вместе с супом.

— Это лучшее, что я когда-либо ел, — заявил Джондалар. — Что ты положила туда? Так вкусно!

— Голод! — улыбнулась Эйла. Джондалар кивнул:

— Ты права. И мне очень жаль тех в загоне.

— Никто не должен голодать, когда есть пища, — сердито сказала Эйла. — Другое дело, когда всем голодно.

— Такое бывает в конце зимы. Ты когда-нибудь голодала?

— Мне не хватало некоторых вещей, но когда знаешь, где искать, обычно всегда находится что-нибудь съедобное… если ты можешь отправиться на поиски.

— Я видел людей, которые голодали, потому что кончилась пища и они не знали, где ее найти, но ты всегда что-нибудь да отыщешь. Как получилось, что ты знаешь так много?

— Меня научила Иза. Меня всегда интересовало все то, что растет. Наверное, было время, когда я почти голодала. Перед тем как Иза нашла меня. Я была маленькой и мало что помню об этом. Иза сказала, что никогда не встречала человека, который бы так быстро научился находить пищу, как я. Тем более что у меня не было родовой памяти, которая подсказала бы, где и как искать. Она говорила, что это голод научил меня.

Поев, Джондалар наблюдал, как Эйла, отобрав заботливо сохраненные припасы, начинает готовить блюдо на праздник.

Она не могла решить, какой сосуд взять, чтобы угощения хватило для всего стойбища Шармунаи. Ведь большую часть своего снаряжения они оставили и имели с собой только самое необходимое.

Она оглядела самый большой бурдюк, вылила остатки воды в меньшую посуду. Затем вынула из сшитого из шкур мешка внутреннюю оболочку. Она представляла собой желудок зубра — это не было идеальным сосудом для воды, но жидкость из него сочилась очень медленно. Воду впитывала внешняя оболочка из шкуры шерстью наружу, поэтому сначала бурдюк оставался снаружи сухим. Эйла разрезала верх желудка, привязала края к деревянной раме и налила внутрь воды, затем подождала, пока поверхность не увлажнилась. Костер уже догорал. Лишь временами вспыхивали угли. Она поставила эту своеобразную кастрюлю прямо на угли, перед этим убедившись, что рядом есть запас воды. Ожидая, когда вода закипит, она начала плести плотную корзину из ивовых прутьев и сухой травы.

Когда на поверхности воды появились пузырьки, она бросила туда ленты сушеного мяса и куски специальной дорожной пищи, чтобы получился хороший бульон. Затем добавила смесь различных зерен. Позднее она собиралась опустить туда сушеную дикую морковь и земляные орехи, добавив других овощей, а также смородину и чернику. А приправой послужат мать-и-мачеха, щавель, базилик и таволга. Добавит она и соли, которую сберегла еще с Летнего Схода племени Мамутои. Джондалар даже не подозревал, что она сохранила ее.

Ему не хотелось уходить далеко, поэтому он собирал и подносил дрова, доставлял воду, рвал траву и обрезал ивовые ветки для корзин, которые она плела. Он был рад побыть рядом с ней и ни на миг не хотел терять ее из виду. И она тоже была счастлива, что он опять рядом. Но когда он заметил, что она щедро расходует их запасы пищи, то задумался. Он только что пережил голод и очень беспокоился о еде.

— Эйла, ты положила туда столько продуктов, нужных нам самим. Если ты потратишь слишком много, нам ничего не останется.

— Я хочу, чтобы хватило всем мужчинам и женщинам, чтобы показать им, что они могли бы иметь, если бы работали вместе.

— Может быть, мне взять копье и добыть свежего мяса? — обеспокоено нахмурился он.

Она взглянула на него, удивленная его серьезностью. Они сделали неплохие запасы идя по равнине и предгорьям, и если брали что-то, то никак не из острой необходимости. Кроме того, много запасов они оставили вместе с другими вещами. Она внимательно посмотрела на него. Впервые она увидела, как он похудел, и поняла его необычное поведение.

— Мысль хорошая, — согласилась она. — Может быть, ты возьмешь Волка с собой? Он хороший охотник и спугнет для тебя дичь. К тому же предупредит, если кто-то окажется рядом. Уверена, что Волчицы ищут нас.

— Но если я возьму Волка, кто предупредит тебя?

— Уинни. Она чует, когда чужаки близко. Но мне хотелось бы уйти отсюда сразу же, как только я приготовлю еду, и вернуться в стойбище Шармунаи.

— Тебе еще долго? — Он задумался, ища решение.

— Не слишком, надеюсь, но я не привыкла варить так много, поэтому не знаю.

— Может быть, мне лучше подождать и поохотиться позднее?

— Тебе решать, но если ты останешься, то принеси еще дров.

— Лучше я принесу дрова. И все уложу, чтобы быть готовым к отъезду.

Приготовления заняли больше времени, чем думала Эйла, и в полдень Джондалар, взяв Волка с собой, решил обследовать окрестности и убедиться, что Ипадоа нет рядом. Он удивился, как охотно Волк пошел с ним по приказу Эйлы. Он всегда считал Волка ее собственностью и никогда не брал его с собой. Волк оказался хорошим партнером, но когда он кого-то спугнул в кустах, то Джондалар решил, что пусть Волк сам съест кролика.

По возвращении Эйла дала ему попробовать то, что приготовила для праздника. Хотя они обычно ели дважды в день, но при виде чашки с вкусным варевом он почувствовал голод. Она тоже поела немного и дала Волку.

Дело шло к вечеру, когда приготовления наконец были завершены. Пока варилась пища, Эйла сделала две вместительные чашеобразные корзины. Обе наполнили густым супом. Она даже добавила туда кедровые орехи, зная, что смесь жиров и масла необходима тем, кто привык есть тощее мясо. Эйла понимала, почему они нуждались именно в этом, особенно зимой, — чтобы было тепло и не пропадала активность, а при добавлении зерен и овощей можно было полностью утолить голод. Они закрепили корзины на спине Уинни жгутами из травы и ивовых прутьев. Их потом можно было выбросить, так как это было сплетено на скорую руку.

Они направились к селению Шармунаи другой дорогой, обсуждая по пути, что делать с животными, когда они подъедут к стойбищу.

— Мы можем спрятать лошадей в лесу. Привяжем их к дереву и дальше пойдем пешком, — предложил Джондалар.

— Я не хочу их привязывать. Если охотницы Аттароа найдут их, то легко убьют. А будучи свободными, лошади смогут убежать и прийти на наш зов. Хочу, чтобы они были рядом и я могла их видеть.

— В таком случае поле сухой травы рядом со стойбищем — хорошее место. Обычно они не уходят далеко, если есть где попастись. А на Аттароа и всех Шармунаи могло бы произвести большое впечатление, если бы мы верхом въехали в стойбище. Если они похожи на тех, кого мы встречали, то должны побаиваться людей, которые ездят на лошадях. Они все думают, что в это вмешиваются духи, волшебные силы или что-то другое. И пока они боятся, у нас есть некоторое преимущество, а поскольку нас только двое, то это очень важно.

— Это правда. — Она нахмурилась, тревожась за животных и за них самих; она ненавидела необоснованный страх, но их жизнь была в опасности, как и жизнь мальчиков и мужчин в загоне.

Это был трудный момент для Эйлы. Надо было выбрать из двух зол меньшее, ведь именно она настаивала на возвращении, чтобы помочь людям, даже если их собственная жизнь окажется в опасности. Ей нужно было преодолеть воспитанное в ней стремление к абсолютной правде. Нужно было выбрать возможность спасти мальчиков и мужчин стойбища, спасти и самих себя от безумия Аттароа.

— Эйла! Эйла!

— Да-а… да?

— А как насчет Волка? Ты собираешься взять его в стойбище?

Подумав, она сказала:

— Нет! Они видели лошадей и знают, что мы на них ездим. О Волке им ничего не известно. Зная, что они делают с волками, мне не хочется, чтобы он был так близко. Я прикажу ему сидеть в укрытии.

— Где он спрячется? Кругом открытая местность.

— Он спрячется там, где пряталась я, наблюдая за тобой. Сделаем крюк в сторону горы. Там есть несколько деревьев, кусты и река. Ты можешь подождать меня с лошадьми. Затем мы подъедем к стойбищу с другой стороны.

Никто не заметил, как они выехали из леса в поле, и потому тем, кто первым увидел мужчину и женщину верхом на лошадях, показалось, что они вдруг возникли ниоткуда. К тому времени, когда они доехали до жилища Аттароа, все собрались там, чтобы посмотреть на прибывших. Даже мужчины в загоне сбились в кучу, разглядывая их сквозь щели.

Аттароа, как всегда, стояла широко расставив ноги и упершись руками в бока, готовая командовать. Хотя она и вообразить не могла, что с ней это может случиться, но она была растеряна, шокирована, когда увидела их, к тому же верхом на лошадях. Те немногие, кому удавалось бежать отсюда, стремились уйти из этих мест как можно скорее. Какая же сила стояла за этими двумя, если они вернулись? Подсознательно боясь наказания Великой Матери и Ее мира духов, Аттароа гадала, что же обозначает новое появление здесь этой загадочной женщины и высокого красивого мужчины, но голос ее звучал спокойно:

— Итак, вы решили вернуться. — Она посмотрела на Ш'Армуну.

Джондалар подумал, что шаманша тоже удивилась, но он видел, как она вздохнула с облегчением. Прежде чем переводить, она напрямую обратилась к ним на языке Зеландонии:

— Я посоветовала бы тебе, сын Мартоны, не останавливаться в ее доме. Мое приглашение для вас обоих остается в силе.

Аттароа пристально посмотрела на Ш'Армуну, уверенная, что та сказала больше слов, чем требовалось для перевода. Но без знания языка ничего не докажешь.

— А почему бы нам не вернуться, Аттароа? Разве нас не приглашали на праздник в нашу честь? — сказала Эйла. — Мы привезли нашу долю пищи.

Она спешилась, подняла корзину и поставила на землю, открыв крышку. Вкуснейший аромат привел всех в изумление, у многих просто слюнки потекли. Им редко в последние годы доводилось видеть такое, особенно зимой. Даже Аттароа опешила.

— Кажется, там хватит на всех, — сказала она.

— Это только для женщин и детей. — Эйла сняла другую корзину, поменьше. Подняла крышку и объявила: — Это для мужчин.

За частоколом послышался гул голосов, да и женщины, выйдя из своих жилищ, тоже принялись о чем-то переговариваться. Аттароа была в ярости.

— Что вы имеете в виду, говоря о мужчинах?

— Естественно, когда вождь стойбища объявляет пир в честь гостя, это значит, что пир будет для всех? Я поняла, что ты — вождь стойбища и что от меня ожидают, чтобы я принесла достаточно пищи, чтобы ее хватило на всех. Ты же вождь?

— Конечно, я вождь. — Аттароа не хватало слов.

— Если ты еще не готова, то я хотела бы внести эти посудины внутрь, чтобы содержимое не остыло. — Эйла подняла корзину побольше размером и повернулась к Ш'Армуне. Джондалар поднял другую корзину. Аттароа быстро пришла в себя:

— Я приглашала вас к себе…

— Но я уверена, что ты занята приготовлениями к празднику, и мне не хотелось бы мешать вождю стойбища. Для нас удобнее остановиться у Той, Кто Служит Матери, — сказала Эйла.

— Так всегда делается, — добавила Ш'Армуна к переводу. Эйла повернулась к Джондалару:

— Идем к дому Ш'Армуны.

При взгляде на уходящих вместе с шаманшей злобная улыбка исказила черты Аттароа, превратив красивое лицо в отвратительную карикатуру. Они глупы, что вернулись. Их возвращение дало ей возможность, о которой она мечтала, — возможность уничтожить их. Но надо застигнуть их врасплох. Она была рада, что они ушли с Ш'Армуной. Они не будут стоять на пути. Ей нужно время подумать и обсудить все с Ипадоа, которая еще не вернулась. Но пока нужно вести себя как ни в чем не бывало. Она жестом подозвала женщину с ребенком и велела, чтобы женщины приготовили какую-то еду для чествования.

— Пусть сделают для всех, включая мужчин в загоне. Женщина удивилась, но, согласно кивнув, поспешила прочь.

— Надеюсь, вы не откажетесь от горячего чая, — сказала Ш'Армуна, показав им спальное место; в любое мгновение она ожидала вторжения Аттароа. Но пока пили чай, никто не пришел, и она слегка расслабилась. Чем дольше они сидели, тем больше убеждались, что им будет позволено остаться. Но как только беспокойство по поводу Аттароа стало спадать, все трое ощутили, какая неловкая тишина царит возле очага. Эйла смотрела на Ту, Которая Служила Матери. Лицо женщины было странно уродливым. Левая сторона выступала вперед, и, наверное, Ш'Армуна испытывала боль справа, когда жевала пищу. Женщина никак не пыталась себя приукрасить. Седеющие каштановые волосы были стянуты пучком на макушке. Необъяснимо почему, но Эйлу потянуло к этой пожилой женщине.

Она не могла не заметить некоего замешательства в поведении Ш'Армуны, как если бы над ней тяготел какой-то вопрос. Ш'Армуна посматривала на Джондалара, видно, желая что-то сказать, но ей было как-то трудно начать серьезный разговор. Повинуясь интуиции, Эйла сказала:

— Джондалар рассказывал мне, что ты была знакома с его матерью. Я тогда поинтересовалась, откуда ты так хорошо знаешь его язык.

Женщина удивленно повернулась к Эйле. Его язык? Не ее? Эйла почувствовала, как Ш'Армуна стала внимательнее присматриваться к ней.

— Да, я знала Мартону и ее спутника.

Казалось, женщина собиралась что-то добавить, но она просто замолчала. Джондалару захотелось поговорить о своем доме и родных с той, которая была в его родных местах.

— Джоконан уже был вождем Девятой Пещеры, когда ты жила там?

— Нет. но я не удивляюсь, что он стал им.

— Говорят, Мартона практически исполняла обязанности вождя, как это бывает у племени Мамутои. Вот почему, когда Джоконан умер…

— Джоконан умер? — взволнованно спросила Ш'Армуна. Эйла заметила печальное выражение ее лица. Но женщина собрала свою волю в кулак. — Должно быть, твоей матери было нелегко.

— Наверное, но вряд ли у нее было время думать об этом и печалиться слишком долго. Все хотели, чтобы она стала вождем. Я не знаю, когда она познакомилась с Даланаром, но, когда она стала его спутницей, она уже несколько лет была вождем Девятой Пещеры. Зеландонии говорила мне, что мою мать благословили на рождение меня еще до того, как она стала его спутницей, но они разошлись через два года после моего рождения. Не знаю, что произошло, но печальные истории и песни об их любви все еще можно услышать…

Заинтересованная его рассказом Эйла спросила:

— Но она нашла другого спутника и нарожала детей, не так ли? У тебя был брат…

— Мой брат был рожден в доме Вилломара. Там же родилась моя сестра Фолара. Думаю, что моей матери повезло. Мартона была счастлива с Вилломаром, и он всегда хорошо относился ко мне. Он много путешествовал, исполняя торговые поручения моей матери. Иногда брал меня с собой. И Тонолана, когда тот подрос. Долгое время я считал себя рожденным у очага Вилломара, пока не стал жить с Даланаром и не узнал его лучше. Я все еще близок к Вилломару, хотя Даланар хорошо относился ко мне и я полюбил его. Но Даланара любят все. Он нашел залежи кремня, встретил Джерику и создал свою Пещеру. У них родилась дочь Джоплайя, моя двоюродная сестра.

Эйла вдруг подумала, что если мужчина так же причастен к рождению ребенка, как и женщина, то «двоюродная сестра» в действительности была такой же его сестрой, как и Фолара. Он назвал ее «двоюродной сестрой», потому что это считалось самой близкой родственной связью. Тем временем Джондалар продолжал рассказывать:

— …Затем моя мать передала власть Джохарану, но тот настоял на том, чтобы она оставалась его советницей. А как ты познакомилась с моей матерью?

Ш'Армуна некоторое время растерянно молчала, уставясь в пространство, как бы вызывая прошлое, и наконец начала говорить:

— Я была подростком, когда попала туда. Брат моей матери был здесь вождем, он очень любил меня, единственную девочку в семье. В юности он совершил Путешествие и побывал в знаменитой Зеландонии. Когда у меня открылся дар служения Великой Матери, он решил, что я должна как следует научиться этому. Он привел меня в Девятую Пещеру, потому что ваша Зеландонии была Первой среди Тех, Кто Служит Матери.

— Кажется, это уже становится традицией в Девятой Пещере. Когда я уходил, наша Зеландонии опять была названа Первой, — сказал Джондалар.

— Ты знаешь прежнее имя той, кто сейчас стала Первой? — спросила Ш'Армуна.

— Я знал ее как Золену.

— Золена? Она слишком молода, чтобы быть Первой. Она была прелестной маленькой девочкой, когда я была там.

— Молода, возможно, но она приняла посвящение. Ш'Армуна кивнула и продолжала рассказ:

— Мартона и я были приблизительно одних лет, и дом ее матери имел высокий статус. Мой дядя и твоя бабушка, Джондалар, договорились, что я буду жить у них. Дядя оставался там, пока не убедился, что я прижилась. — Ш'Армуна, прищурясь, поглядела куда-то вдаль и улыбнулась. — Мартона и я были словно сестры. Даже ближе. Словно близняшки. Мы любили одни и те же вещи и делились всем. Она даже решила готовиться, чтобы стать Зеландонии вместе со мной.

— Я не знал об этом, — сказал Джондалар. — Может быть, отсюда у нее дар руководителя.

— Возможно, но никто из нас не думал о власти в то время. Мы были неразлучны и мечтали об одном и том же… Пока не возникла одна проблема. — Ш'Армуна замолчала.

— Проблема? — спросила Эйла. — Разве могут быть какие-либо проблемы между такими близкими подругами? — Она подумала о Диджи и о том, как прекрасно иметь подругу, даже совсем ненадолго. Как ей хотелось иметь подругу в детстве. Уба была вроде сестры, но она принадлежала Клану, и они не все понимали друг в друге, а именно: любопытство Эйлы и врожденную память Убы.

— Да. — Ш'Армуна посмотрела на молодую женщину, еще раз отметив ее странный акцент. — Проблема была в том, что мы влюбились в одного и того же мужчину. Думаю, что Джоконан любил нас обеих. Как-то он заговорил о двух подругах сразу. Кажется, мы обе были готовы пойти на это, но тут умерла старая Зеландонии, и когда Джоконан обратился за советом к новой, та посоветовала выбрать Мартону. Я подумала тогда, что это, наверное, потому, что Мартона была такой красивой и ее лицо не было изуродованным, но сейчас понимаю, что мой дядя сказал им, чтобы я вернулась домой. Я не осталась на День их Соединения. Я была так обижена и разгневана, что стала собираться домой сразу же, как только они сказали мне.

— Ты пришла сюда одна? — спросил Джондалар. — Пересекла сама ледник?

— Да.

— Немногие женщины отваживаются на столь дальние путешествия, особенно в одиночку. Это и опасно, и в то же время смело, — сказал Джондалар.

— Да, опасно. Я чуть не упала в расселину. Но смелости у меня не было. Меня поддерживала злость. Когда я вернулась, то увидела, что тут все изменилось. Я отсутствовала много лет. Мои мать и тетя ушли на север, где живет много людей Шармунаи. С ними ушли мои сестры и братья. Моя мать умерла там. Мой дядя тоже умер, и вождем стал другой человек со странным именем Бругар. Не знаю, откуда он появился. Вначале он показался хорошим человеком, но оказался жестоким и злобным.

— Бругар… Бругар… — Джондалар, закрыв глаза, пытался вспомнить, где он слышал это имя. — Это он был другом Аттароа?

Ш'Армуна внезапно сильно разволновалась.

— Не хотите ли еще чаю?

Эйла и Джондалар согласно кивнули. Она принесла им чай. Прежде чем сесть, она сказала:

— Я никому никогда не рассказывала этого.

— Почему же рассказываешь сейчас? — спросила Эйла.

— Вы потом поймете. — Она повернулась к Джондалару: — Да, Бругар был другом Аттароа. Став вождем, он сразу же стал все менять. Он считал, что мужчины важнее женщин. Женщины должны были сидеть и ждать разрешения, чтобы заговорить. Женщинам запрещалось прикасаться к оружию. Вначале все это не принималось всерьез, а мужчины радовались своей власти. Но когда одну женщину избили до смерти в наказание за то, что она говорила то, что думала, остальные поняли, что дело принимает серьезный оборот. Люди еще не понимали, что произошло и как вернуть все назад. Бругар оказался наихудшим из людей. Он сколотил банду из своих приверженцев.

— Интересно, откуда у него такие идеи? — сказал Джондалар.

— Как выглядел этот Бругар? — повинуясь интуитивной догадке, спросила Эйла.

— У него были грубые, резкие черты лица, но если он хотел, то мог казаться очень привлекательным.

— Здесь живут люди из Клана? Много ли плоскоголовых живет в окрестностях? — спросила Эйла.

— Было много, но сейчас гораздо меньше. Их много к западу отсюда. А почему…

— И как относятся к ним Шармунаи?

— Они не чувствуют к ним отвращения, как Зеландонии. Некоторые мужчины берут в подруги плоскоголовых женщин. К их потомству относятся терпимо, но полностью таких не принимает ни та ни эта сторона.

— А не был ли Бругар смешанной крови?

— Почему ты задаешь все эти вопросы?

— Потому что он, должно быть, жил с плоскоголовыми.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что то, о чем ты рассказываешь, похоже на жизнь в Клане.

— Клане?

— Так называют себя плоскоголовые, — объяснила Эйла и начала думать вслух: — Если он мог так хорошо говорить и быть даже привлекательным, то он, должно быть, не всегда жил с ними. Возможно, он родился не у них, но потом жил в Клане. Его терпели как помесь. Сомневаюсь, чтобы он понимал их образ жизни, и он был для них посторонним. Его жизнь, возможно, была несчастной.

Ш'Армуна удивилась, что Эйла, едва появившись здесь, знает так много.

— Никогда не видев его, ты довольно точно его представляешь.

— Значит, он — помесь? — спросил Джондалар.

— Да. Аттароа рассказывала мне о его прошлом, что знала сама. Его мать тоже была помесью, получеловек, полуплоскоголовая; ее мать была действительно из плоскоголовых. Ее детство было несчастным. Она ушла из своего племени, когда еще не достигла зрелости, ушла с мужчиной из племени, которое живет к западу отсюда.

— Лосадунаи? — спросил Джондалар.

— Да. По-моему, они так себя называют. Однако вскоре она убежала оттуда. С ребенком. Это был Бругар.

— А он никогда не называл себя Бругом? — спросила Эйла.

— Откуда ты знаешь?

— Бруг — это принятое в Клане имя.

— Думаю, что тот человек, с которым убежала его мать, бил ее. Кто знает почему?

— Женщины в Клане воспитываются в этом духе, — сказала Эйла. — Мужчинам не позволяется бить друг друга, но они могут стукнуть женщину, чтобы наказать ее. Мужчинам не положено бить женщин, но некоторые бьют. Ш'Армуна понимающе кивнула:

— Возможно, мать Бругара принимала это как должное, но потом ей стало невтерпеж. Затем он стал наказывать мальчика. Это заставило ее бежать с сыном к своему племени.

— Если ей трудно было в Клане, то еще труднее было ее сыну. В нем еще меньше от плоскоголовых, — сказала Эйла.

— Да, он был на три четверти человеком, на одну — плоскоголовым, — сказала Ш'Армуна.

Эйла вдруг подумала о своем сыне Дарке. Бруд сделает его жизнь трудной. Что, если он станет таким, как Бругар? Но Дарк наполовину принадлежит Клану, к тому же у него есть Уба, которая любит его, и есть Бран, который учит его. Бран принял его в Клан, когда был вождем. Дарк — еще ребенок. Бран научит его понимать образ жизни Клана. Говорить он может научиться, если кто-то поможет ему, у него будет родовая память. Если он захочет, он станет полноправным членом Клана.

У Ш'Армуны вдруг мелькнуло подозрение.

— Откуда тебе столько известно о плоскоголовых, Эйла? Вопрос удивил Эйлу. Она была неосторожной в своих высказываниях и не приготовилась, как уклониться от ответа. Она сказала правду:

— Они вырастили меня. Мое племя погибло при землетрясении, и они взяли меня.

— Твое детство, наверное, было еще более трудным, чем у Бругара.

— Нет. В некотором смысле оно было легче. Я не считалась уродливым ребенком, а была просто другой. Одна из Других — так они называют нас. Они ничего не ждали от меня. Некоторые вещи, которые я делала, были так странны для них, что они не знали, что и подумать. Меня считали очень медлительной. Не говорю, что там было легко. Я должна была научиться их языку, их образу жизни, их традициям. Было тяжело, но мне повезло. Иза и Креб, у которых я жила, любили меня. Без них я просто вообще не выжила бы.

Много вопросов хотелось задать Ш'Армуне, но сейчас было неподходящее время.

— Это хорошо, что в тебе нет примеси, тем более что ты едешь в Зеландонии.

Эйла заметила ее многозначительный взгляд в сторону Джондалара и поняла, что она имела в виду. Она вспомнила первую реакцию Джондалара, когда тот узнал, что она выросла в Клане, и это было даже хуже, чем когда он узнал, что ее сын был помесью.

— Откуда ты знаешь, что она еще не познакомилась с ними? — спросил Джондалар.

Ш'Армуна задумалась. Как она узнала? Улыбнувшись, она ответила:

— Ты сказал, что едешь домой, а она сказала «его язык». Язык! Акцент! Теперь я знаю, где я слышала такой акцент. Не такой, как у тебя, Эйла, но похожий. Так говорил Бругар, хотя он не так хорошо говорил на своем языке, как ты на языке Джондалара. Что-то есть в твоей речи такое, чего я никогда не забуду.

Эйла смутилась. Она так усердно училась правильно говорить, но ей никогда не удавалось в совершенстве произносить некоторые звуки.

Ш'Армуна заметила ее смущение.

— Извини, Эйла. Я не хотела тебя обидеть. Ты действительно хорошо говоришь на языке Зеландонии, возможно, лучше, чем я, поскольку многое я забыла. И это не акцент у тебя, а что-то другое. Уверена, что многие и не заметят это. Просто ты помогла мне глубже понять Бругара и Аттароа.

— Понять Аттароа? — спросил Джондалар. — Хотел бы я понять, как можно быть такой жестокой!

— Она не всегда была такой. Когда я вернулась, я восхищалась ею и очень жалела ее. Но она была подготовлена к встрече с Бругаром, как мало кто другой.

— Подготовлена? Странно. К чему подготовлена?

— Подготовлена к его жестокости. С Аттароа плохо обращались в детстве. Она неохотно говорит об этом, но я знаю, что мать ненавидела ее. Кто-то говорил, что мать бросила ее. Она исчезла, и никто не знает, что с ней было дальше. Аттароа приютил мужчина, чья спутница умерла от родов. Приютил при очень подозрительных обстоятельствах. А подозрительными они были потому, что он бил Аттароа и взял ее еще девочкой, не достигшей зрелости. Аттароа выросла среди жестокости. Тот человек умер, и люди того стойбища решили отдать ее новому вождю.

— Без ее согласия? — спросил Джондалар.

— Они уговорили ее и привели познакомиться с Бругаром. Как я говорила, он мог быть очаровательным. А она была весьма привлекательной.

Джондалар кивнул в знак согласия, потому что подметил то же самое.

— Она захотела стать его спутницей, — продолжала Ш'Армуна. — Она поняла, что это — возможность начать новую жизнь. Потом она узнала, что человек, подругой которого она стала, был еще хуже прежнего. Наслаждения Бругара всегда сопровождались ее избиением и унижением. Хотя по-своему он любил ее. Бругар был сильным… очень сильным мужчиной и любил причинять боль женщинам, да и мужчинам тоже. Ты сказала, что плоскоголовым запрещено драться между собой, хотя они могут ударить женщину. Бругару нравилось неповиновение Аттароа. Намного выше его, она была очень сильной. Ему нравилось преодолевать ее сопротивление, и он радовался, когда она дралась с ним. Это оправдывало его склонность причинять ей боль, а самому гордиться своей силой.

Эйла вздрогнула, вспомнив нечто подобное, и на мгновение почувствовала жалость к Аттароа.

— Он рассказывал об этом другим мужчинам, и они одобряли его, — возобновила рассказ Ш'Армуна. — Чем больше она сопротивлялась, тем хуже он обращался с ней, пока сопротивление не было сломлено. Тогда-то он и хотел ее. Интересно, если бы она вначале не сопротивлялась, то захотел бы он ее или нет?

Эйла вспомнила, что Бруд сразу же успокоился, как только она перестала сопротивляться.

— Но я сомневаюсь, — сказала Ш'Армуна. — Позднее, когда Великая Мать благословила ее и она перестала сопротивляться, он не изменился. Она была его спутницей, и он полагал, что может делать с ней все, что хочет.

Эйла никогда не была подругой Бруда, и Бран не разрешил бы ему бить ее.

— И Бругар продолжал избивать ее беременную? — ошеломленно спросил Джондалар.

— Да. Хотя ему, казалось, было приятно, что у Аттароа будет ребенок. Она приходила ко мне за помощью. Ужасные вещи он вытворял над ней. Я просто не могу об этом говорить. Синяки — это пустяк.

— Почему она терпела это? — спросил Джондалар.

— Ей некуда было идти. У нее не было родственников, не было друзей. Люди ее стойбища дали понять, что не хотят, чтобы она вернулась, к тому же она была слишком горда, чтобы сказать, что ее жизнь с вождем не удалась. Я понимаю ее. Никто не бил меня, но мне некуда было идти, хотя у меня и были родные. Я была Той, Кто Служит Матери, и мне не хотелось, чтобы подумали, что я не справляюсь со своими обязанностями.

Джондалар понимающе кивнул.

— Аттароа ненавидела его и вместе с тем любила. Иногда она специально провоцировала его. Возможно, она получала своего рода Наслаждение благодаря жестокости. Сейчас ей не нужен никто. Она получает Наслаждение, причиняя боль мужчинам. Если вы понаблюдаете за ней, то увидите, как она возбуждается.

— Мне почти жаль ее, — сказал Джондалар.

— Жалей ее, но не доверяй, — сказала шаманша. — Она нездорова. Ею владеет зло. Ты понимаешь? Охватывала ли тебя когда-нибудь такая злоба, что любые доводы были бесполезны?

Джондалар кивнул. Он испытывал это. Как-то избивал человека, пока тот не потерял сознание, а он никак не мог остановиться.

— Аттароа всегда испытывает ярость и злобу. Она великолепно скрывает это, но все ее мысли поглощены злом, и она не способна думать, как обыкновенные люди. Она уже больше не человеческое существо.

— Но у нее же есть человеческие чувства? — сказал Джондалар.

— Помнишь похороны, которые ты видел, когда появился здесь?

— Да, три молодых человека. Двое мужчин и… не знаю кто, так как они были одеты одинаково. Я еще хотел узнать, какова причина их смерти. Они были такими юными.

— Причиной их смерти была Аттароа. А третий… это ее собственный ребенок.

Они услышали какой-то звук и повернулись к выходу.

Там стояла молодая женщина, вид у нее был встревоженный. Джондалар заметил, что она очень молода, чуть ли не девочка. Эйла же увидела, что она беременна.

— В чем дело, Кавоа? — спросила Ш'Армуна.

— Ипадоа и ее охотницы вернулись, и Аттароа кричит на нее.

— Спасибо, что сказала. — Она повернулась к гостям. — Стены этого дома настолько толстые, что трудно что-то услышать. Может быть, выйдем?

Они поспешили наружу, миновав прижавшуюся к стене беременную женщину. Эйла улыбнулась ей.

— Недолго осталось? — спросила она на языке Шармунаи. Кавоа нервно улыбнулась и опустила глаза.

Эйле показалось, что она напугана и несчастна, что было необычным для будущей матери, хотя большинство женщин, ожидающих первого ребенка, немного нервничают. Выйдя, они услышали голос Аттароа.

— …Говоришь, что не нашли, где они останавливались? Ты упустила свой шанс! Ты не Волчица, если не можешь найти след…

Глаза Ипадоа гневно сверкали, губы у нее были плотно сжаты, но она молчала. Вокруг собралась толпа. Ипадоа заметила, что взоры толпы обратились в другую сторону. Она посмотрела туда и растерялась, увидев приближавшуюся к ним белокурую женщину и, что еще более удивительно, высокого мужчину. Она не знала людей, которые решились бы еще раз вернуться сюда.

— Что происходит? — выпалила Ипадоа.

— Я говорила тебе, что ты упустила свой шанс. Они сами вернулись.

— А почему бы нам не вернуться? — сказала Эйла. — Разве нас не пригласили на праздник?

— Мы еще не готовы. Праздник будет вечером, — вежливо отстраняя гостей, сказала Аттароа и повернулась к Волчице: — Войди внутрь, Ипадоа. Я хочу поговорить с тобой. — Повернувшись спиной к толпе, она направилась в жилище. Ипадоа, хмуро посмотрев на Эйлу, последовала за Аттароа.

Эйла взглянула на поле, волнуясь, в порядке ли лошади, ведь Ипадоа и ее Волчицы привыкли охотиться на них. С облегчением она увидела Уинни и Удальца в дальнем конце поля. Повернувшись, она внимательно оглядела лес и кусты, растущие по склону горы за стойбищем. Ей хотелось увидеть Волка, однако она обрадовалась, что не заметила его. Она велела, чтобы он не показывался, но сама встала на открытое место, чтобы Волк увидел ее.

Когда они вернулись в дом Ш'Армуны, Джондалару припомнились слова, которые вызвали его любопытство.

— А как ты умудрялась держаться подальше от Бругара? Ты сказала, что как-то он пытался ударить тебя. Как ты остановила его?

Пожилая женщина тяжело посмотрела на молодого человека, затем на женщину рядом с ним. Эйла почувствовала, что шаманша решает, как много им можно доверить.

— Он терпел меня, потому что я — целительница, и всегда так относился ко мне. Больше всего он боялся умереть, боялся мира духов.

Ее слова заставили Эйлу вступить в разговор:

— Целительницы имеют в Клане уникальный статус. Но они только помогают справиться с недугами. Лишь мог-уры общаются с духами.

— Плоскоголовым, наверное, известно о духах, но Бругар боялся мощи Великой Матери. Видимо, он понимал, что Она знает, какими жестокими делами он занимается, и что зло поработило его дух. Он боялся Ее возмездия. Когда я показала, что могу вызвать Ее силы, он больше не беспокоил меня.

— Ты можешь вызывать Ее силы? — спросил Джондалар.

Ш'Армуна вытащила откуда-то из одежды маленькую статуэтку женщины размером меньше ладони. Эйла и Джондалар видели много похожих фигурок, обычно вырезанных из бивня, кости или дерева. Джондалар встречал даже выточенные из камня. Это были изображения Великой Матери. Исключая Клан, каждый народ от Охотников на Мамонтов на востоке до Зеландонии на западе имел свои традиции изображения Ее.

Некоторые фигурки были сделаны грубо, другие — искусно вырезаны, некоторые были весьма абстрактными, попадались и совершенные изображения полноватой зрелой женщины. У большинства фигурок были большие груди, выпуклый живот и широкие бедра. Обычно руки у изображений были лишь намечены, а соединенные вместе ноги кончались не ступнями, а острием, чтобы фигурки можно было втыкать в землю. Лица у всех были сглаженными. Они не должны были напоминать какую-либо женщину, а облика Великой Земной Матери никто не знал.

Портретным сходством с женщиной обладала лишь фигурка, сделанная Джондаларом для Эйлы в то время, когда они встретились в ее Долине. Однако иногда Джондалар сожалел об этом. Он вовсе не хотел делать фигурку Великой Матери. Он вырезал ее, потому что влюбился в Эйлу и хотел уловить ее дух. Но потом он понял, что статуэтка обладает огромной силой. Он боялся, что она может принести Эйле несчастье, особенно если попадет в руки чужого человека, который захочет взять власть над ней. Но он опасался и уничтожить эту фигурку, боясь, что это повлияет на Эйлу. Он отдал фигурку ей и велел очень бережно хранить ее. Эйле понравилась фигурка женщины с лицом, так напоминающим ее собственное, потому что ее вырезал Джондалар. Она никогда не думала, что эта вещь может обладать какой-то магией, она просто считала ее красивой.

Изображения были символами Женщины, ее способности благодаря своему телу создавать новую жизнь, вырастить ее благодаря щедрой полноте, и сами они были символом Великой Земной Матери, которая создала жизнь, вскормила всех Своих детей Своим изобилием. Фигурки также были вместилищем Духа Великой Земной Матери, духа во множестве его форм.

Но это изображение Матери было уникальным. Ш'Армуна подала фигурку Джондалару. — Скажи, из чего это сделано?

Джондалар, поворачивая статуэтку, внимательно рассмотрел ее. У нее были большие груди, широкие бедра, руки до локтя, лицо было плоским, с чуть намеченными волосами на голове. Она мало чем отличалась от других фигурок, но материал, из которого она была изготовлена, казался необычным. Необыкновенно темного цвета. Джондалар поскреб ногтем, но никаких следов не осталось. Это не были бивень, дерево или рог. Тяжелая, как камень, она была все же не каменной. Джондалар удивленно взглянул на Ш'Армуну.

— Ничего подобного я прежде не видел. — Он подал фигурку Эйле, и она вдруг вздрогнула, как от холода, когда притронулась к ней. Можно было надеть парку, но явно не холод был причиной ее дрожи.

— Эта Мунаи есть пыль земли, — заявила шаманша.

— Пыль? — спросила Эйла. — Но это же камень!

— Да, я превратила ее в камень.

— Превратила в камень? Как ты можешь превращать пыль в камень? — недоверчиво спросил Джондалар.

Женщина улыбнулась:

— Если я расскажу, ты поверишь мне?

— Если ты сможешь убедить меня.

— Я расскажу, но убеждать не буду. Ты должен убедиться сам. Я взяла кусок сухой глины на берегу реки и превратила в пыль. Затем смешала ее с водой. Полученной смеси я придала форму. Огонь и горячий воздух превратили это в камень. — Шаманша наблюдала, как будут реагировать на ее рассказ молодые люди, поверят ей или нет.

Мужчина, закрыв глаза, вспоминал что-то… что слышал от одного человека из племени Лосадунаи.

— Я что-то слышал о том, как делают фигурки Матери из грязи.

Ш'Армуна улыбнулась:

— Да, ты можешь сказать, что мы делаем Мунаи из грязи. И животных лепим, если нужно вызвать их дух. Медведей, львов, мамонтов, лошадей… Все, что пожелаем. Это грязь, пока ей не придали форму. Фигурка, сделанная из пыли земли, смешанной с водой, даже затвердев, может опять превратиться в грязь, если ее облить водой, но когда ее обожгут священным огнем Великой Матери, фигурка уже никогда не превратится в грязь. Она сохранит форму и станет камнем. Живое пламя делает их прочными.

Эйла увидела, как загорелись глаза женщины. Точно так, как это было у Джондалара, когда он изобрел копьеметалку.

— Они более хрупкие, чем кремень. Великая Мать Сама показала, как легко их сломать, но вода не влияет на них. Мунаи, сделанные из грязи и обожженные огнем, могут выдержать дождь и снег, их можно погрузить в воду полностью, и они никогда не растворятся.

— Ты действительно владеешь силами Великой Матери, — сказала Эйла.

Женщина, замешкавшись на мгновение, спросила:

— Хотите увидеть?

— Да, я хотела бы, — сказала Эйла.

— Да, очень интересно, — подтвердил Джондалар.

— Тогда идемте, я покажу вам.

— Мне нужно надеть парку, — сказала Эйла.

— Да, конечно. Мы все должны одеться потеплее, хотя если мы проведем ритуал Огня, то будет очень жарко. Все уже готово. Мы устроим костер и начнем ритуал, но не сегодня вечером: для этого нужно время и совершенная сосредоточенность. Мы сделаем это завтра. Вечером состоится важный для нас обед.

Ш'Армуна закрыла глаза, как будто к чему-то прислушиваясь.

— Да, это очень важный обед. — Она посмотрела прямо на Эйлу. «Знает ли она о той опасности, которая подстерегает ее? Если она — та, о ком я думаю, то должна знать».

Они надели верхнюю одежду. Эйла заметила, что беременной женщины уже не было. Ш'Армуна повела их за свой дом к дальней окраине селения, к группе женщин, окруживших довольно безобидное строение с крутой крышей. Женщины сносили туда хворост, дрова, кости — все необходимое для костра, как поняла Эйла. Там была и беременная юная женщина. Эйла улыбнулась ей. Кавоа смущенно улыбнулась в ответ.

Ш'Армуна вошла в домик и, повернувшись, пригласила гостей, которые топтались у входа, не зная, могут они войти или нет. Внутри горел костер, и в круглом небольшом помещении было тепло. Левую часть занимали дрова и кости. Справа по круглой стене располагались несколько грубых полок из плоских костей мамонта, положенных на камни, на которых стояло множество каких-то маленьких предметов.

Они подошли ближе и с удивлением поняли, что это все фигурки, сделанные из глины и поставленные здесь сушиться. Несколько женских статуэток изображали Великую Мать, другие были еще не завершены, валялись заготовки отдельных частей тела. На полках были и изображения животных, также не вполне законченные. Можно было увидеть львов, медведей, мамонтов с их крутыми спинами и характерной куполообразной головой.

Статуэтки, казалось, лепили разные люди: некоторые были грубыми, другие же отличались искусной лепкой. Хотя Эйла и Джондалар не поняли, почему они так различаются, но почувствовали, что каждое изделие носило нечто личное.

Напротив входа находилось углубление, вырытое в лёссовой почве на склоне горы. Оно напоминало яму для готовки пищи, только вырытую в наклонной плоскости. Это явно было предназначено не для приготовления пищи. Во второй комнате Эйла увидела кострище. По пеплу она поняла, что здесь горели кости. Место походило на ямы для костра у племени Мамутои. Эйла огляделась в поисках входного отверстия для воздуха. Чтобы кость горела, нужен очень жаркий огонь, а для этого необходим приток воздуха. У Мамутои печи-ямы снабжены были траншеями, по которым снаружи подавался воздух и которые были оборудованы заслонками. Джондалар, изучив содержимое второй комнаты, пришел к такому же выводу: судя по цвету и твердости стен, здесь мог долгое время поддерживаться очень жаркий огонь.

Да, никогда прежде он не видел ничего похожего на то, что показала Ш'Армуна. Фигурка была сделана из керамики, обожженной глины, а не из природного сырья, и это был первый материал, созданный руками и умом человека. Камера служила печью не для приготовления пищи, а для обжига и сушки. И первая такая печь была создана вовсе не для изготовления непроницаемой для воды полезной утвари. Задолго до изготовления посуды так обжигались маленькие фигурки из глины, изображавшие животных и людей, — только женщин, но не мужчин, это были не портреты, но символы, метафоры, которые говорили о большем, чем показывали. Это была аналогия, духовное сходство. Это было искусство. Оно появилось раньше создания полезных вещей. Джондалар обратился к Ш'Армуне:

— Здесь горит священный огонь Великой Матери? Женщина кивнула, зная, что он поверил ей. Молодой женщине понадобилось для этого меньше времени.

Эйла обрадовалась, когда они вышли оттуда. Она не знала, была ли причиной жара в помещении, или стоящие там фигурки, или еще что-то, но у нее стало тяжело на сердце. Она вдруг ощутила там опасность.

— Как ты додумалась до этого? — Джондалар подразумевал печь для обжига.

— Великая Мать привела меня к этому.

— Разумеется, но как?

Ш'Армуна улыбнулась его настойчивости:

— Впервые эта мысль пришла, когда мы строили дом. Ты знаешь, как мы строим их?

— Наверное. Ваши дома похожи на жилища Мамутои, и мы помогали Талуту и другим строить дом в Львином стойбище. Они начали с каркаса из костей мамонта, затем положили толстый слой ивовых веток, затем слой травы и тростника. Еще слой дерна, а сверху все это обмазали глиной, которая, высыхая, становится очень прочной.

— Точно так строим и мы. И вот когда мы добавляли глину, Великая Мать открыла мне первую часть тайны. Мы заканчивали работу, но стало уже темно, и мы разожгли большой костер. Глина густела, и какая-то часть ее попала в огонь. Это был жаркий костер, горело много костей, и мы поддерживали огонь всю ночь. Утром Бругар велел мне очистить кострище, и я нашла несколько кусков затвердевшей глины. Помню, что один кусок напоминал очертаниями льва.

— Тотем Эйлы — Лев, — сказал Джондалар. Шаманша взглянула на женщину и продолжила рассказ:

— Когда я обнаружила, что этот лев не размокает в воде, я попыталась сделать еще. Было много попыток, Великая Мать подсказала мне еще кое-что.

— Почему ты выдаешь свои тайны нам? Показываешь нам свою силу? — Вопрос Эйлы был настолько прямым, что застал женщину врасплох, но она тут же улыбнулась:

— Не воображай, что я рассказываю тебе все. Я лишь показываю тебе то, что само по себе ясно. Бругар тоже думал, что узнал все мои секреты, но вскоре понял, как все обстоит на самом деле.

— Бругар знал о твоей работе, — сказала Эйла. — Невозможно развести жаркий огонь без того, чтобы кто-то не знал об этом. Как ты умудрилась скрыть от него секреты?

— Вначале ему было все равно, чем я занимаюсь, пока он не увидел некоторые результаты. Тогда он решил, что может делать фигурки сам, но он не знал всего того, о чем поведала мне Великая Мать. Она с яростью отклонила все его попытки. Фигурки Бругара разрывались с большим шумом. Осколки разносились Ею с такой скоростью, что некоторых ранило. После этого Бругар стал бояться моей силы и больше не пытался властвовать надо мной.

Эйла представила себя в тесном помещении, где в разные стороны разлетаются раскаленные куски глины.

— Но это еще не объясняет, почему ты так много говоришь о своей силе. Возможно, что Великая Мать могла открыть эти секреты и еще кому-то.

Ш'Армуна кивнула. Она ожидала таких вопросов и решила, что полная искренность — лучший способ разговора.

— Конечно, ты права. У меня есть причина. Мне нужна ваша помощь. Великая Мать дала мне большую силу, которая пугает даже Аттароа. Но эта женщина непредсказуема, и когда-нибудь она преодолеет страх. Тогда она убьет меня. — Она взглянула на Джондалара. — Моя смерть, кроме меня, никого в общем-то не тронет. Но я боюсь за других, за людей моего стойбища. Когда ты рассказал, как Мартона передала власть сыну, я поняла, насколько у нас здесь скверная обстановка. Я знаю, что Аттароа никогда не отдаст власть добровольно, и боюсь, что, пока она правит, от стойбища ничего не останется.

— Почему ты так убеждена в этом? Если она так непредсказуема, то вполне может устать от этого, — сказал Джондалар.

— Уверена, потому что она убила того, кому должна была передать власть, — своего ребенка.

— Она убила своего ребенка? Когда ты сказала, что Аттароа была причиной их смерти, я подумал, что это была случайность.

— Это была не случайность. Аттароа отравила их.

— Отравила собственного ребенка! Как кто-то может убить собственного ребенка? За что? — спросил Джондалар.

— За что? За то, что тот хотел помочь спутнику Кавоа, той молодой женщины, которую вы видели. Она влюбилась в мужчину и хотела бежать с ним. Ее брат хотел им помочь. Все четверо были пойманы. Аттароа помиловала только Кавоа, потому что она беременна, но ей грозит опасность: если она родит мальчика, их обоих казнят.

— Ничего удивительного, что она выглядит такой несчастной, — сказала Эйла.

— Я тоже в этом замешана, — побледнев, сказала Ш'Армуна.

— Ты! Что ты сделала против тех молодых людей? — спросил Джондалар.

— Я ничего не имела против них. Дитя Аттароа была моей помощницей, почти моим ребенком. Я несу ответ и за нее, но чувствую себя, как если бы сама отравила их. Я ответственна за эти смерти. Если бы не я, Аттароа никогда не достала бы яд и не знала бы, как им пользоваться.

Они видели, что женщина глубоко переживает случившееся.

— Но убить собственного ребенка! — Эйла потрясла головой, как бы стараясь избавиться от таких мыслей. Она была в ужасе. — Как она могла?

— Не понимаю. Расскажу, что знаю, но это длинная история. Пожалуй, нам надо вернуться в мой дом. — Она не желала говорить об Аттароа в столь людном месте.

Эйла и Джондалар последовали за ней. Раздевшись и усевшись возле очага, они пили согревающий чай. Ш'Армуна молчала, собирая свои мысли.

— Трудно сказать, когда это началось. Возможно, с первыми скандалами между Аттароа и Бругаром. Даже тогда, когда Аттароа уже была на сносях, Бругар продолжал избивать ее. Когда она начала рожать, он не послал за мной. Я узнала об этом, когда она стала кричать от боли. Я пошла к ней, но он запретил мне присутствовать при ее родах. То были нелегкие роды, и он ничем не мог помочь ей. Ему просто хотелось увидеть ее мучения. Ребенок все же родился, хотя и с некоторыми физическими недостатками. Думаю, что причиной этого были постоянные побои. Позже стало видно, что позвоночник у ребенка искривленный и слабый. Мне никогда не разрешали как следует осмотреть ребенка, но думаю, что там были и другие проблемы.

— Это была девочка или мальчик? — спросил Джондалар.

— Не знаю, — объявила Ш'Армуна.

— Не понимаю. Как это ты не знаешь?

— Никто не знал, кроме Аттароа и Бругара, но они хранили это в тайне. Даже в детстве ребенку не позволялось появляться на людях без одежды, и имя ему дали не мужское, не женское — Омел.

— А ребенок сам ничего не говорил? — спросила Эйла.

— Нет. Он тоже хранил это в секрете. Думаю, что Бругар просто убил бы тех, кто узнал бы пол ребенка.

— Но есть определенные вещи, особенно в зрелом возрасте. Тело было телом взрослого человека, — сказал Джондалар.

— Омел не брился, но позже мог бы и бриться, о груди говорить было трудно. Омел носил свободную одежду неопределенной формы. Он был слишком высоким для женщины, несмотря на искривленный позвоночник, и в то же время в нем проявлялись черты, несвойственные мужчинам.

— И ты так и не поняла, кем же является ребенок, пока он рос?

— В душе я всегда считала Омел девочкой, но, наверное, мне этого хотелось. Бругар же хотел, чтобы думали, что это мальчик.

— Возможно, ты права насчет Бругара, — сказала Эйла. — В Клане каждый мужчина хочет, чтобы подруга рожала мальчиков. Он считает себя неполноценным мужчиной, если у него нет мальчиков. Если это была девочка, то Бругар хотел утаить, что его подруга родила девочку… Но новорожденные с уродствами обычно уносятся. Если ребенок, особенно мальчик, родился с недостатками, его невозможно было научить охотиться. Бругар хотел скрыть это.

— Трудно объяснить причины, но Аттароа была с ним заодно.

— Но как умер Омел? И те двое? — спросил Джондалар.

— Это странная и запутанная история. Несмотря на все проблемы и тайны, ребенок стал любимцем Бругара. Омел был единственным человеком, которого Бругар никогда не ударил и даже не пытался. Я была рада, но мне было любопытно — почему?

— Он не понимал, что сам виноват в том, что ребенок родился нездоровым, потому что так сильно избивал Аттароа до родов? — спросил Джондалар.

— Возможно, но Бругар винил во всем Аттароа. Он часто говорил, что она не та женщина, чтобы родить нормального ребенка. После этих слов он гневался и начинал бить ее. Но эти избиения уже не предшествовали Наслаждению с подругой. Он просто унижал Аттароа, а всю свою любовь обратил на ребенка. Омел стал относиться к Аттароа так же, как и Бругар. Женщина чувствовала, что ее все больше отстраняют, и потому начала ревновать к собственному ребенку, ревновать к тому, что Бругар полюбил его, и еще более к тому, что Омел полюбил Бругара.

— Это трудно было перенести, — сказала Эйла.

— Да. Бругар придумал новый способ издеваться над Аттароа, но она была не единственной, кому он причинял страдания. Со временем мужчины во главе с Бругаром стали все хуже и хуже относиться к женщинам. Мужчин, которые были против этого, избили или выгнали из стойбища. В конце концов, после того как он сломал Аттароа руку и несколько ребер, она восстала и поклялась убить его. Она попросила меня дать ей что-нибудь для этого.

— И ты дала? — Джондалар не мог умерить свое любопытство.

— Та, Кто Служит Матери, знает много секретов, иногда очень опасных, особенно если училась в Зеландонии. Но те, которых выбирают Служить Великой Матери, должны дать клятву от имени Священных Пещер и Старых Легенд, что эти секреты не будут использованы неправильно. Та, Кто Служит Матери, отказывается от своего имени и берет имя своего народа, становится посредником между Великой Земной Матерью и Ее детьми, благодаря ей Земные Дети общаются с миром духов. Тем более что Служить Матери — значит служить Ее детям.

— Я понимаю, — сказал Джондалар.

— Но ты можешь не понимать, что люди откладывают особый отпечаток на душе Тех, Кто Служит. Стремление помочь им, служить им становится таким же сильным, как желание Служить Матери, желание руководить ими, не прямо, конечно, а в смысле показа пути. Тот, Кто Служит Матери, становится проводником к пониманию вещей, к поискам смысла в незнаемом. Часть обучения — это толкование знаков, видений и снов, посылаемых Ее детям. Существуют разные методы и способы искать ответы в мире духов, но в конце концов все сводится к собственному суждению. Я хотела служить как можно лучше, но боюсь, что мои суждения были затуманены горем и злостью. Сюда я вернулась, ненавидя мужчин, а увидев Бругара, стала ненавидеть их еще больше.

— Ты сказала, что чувствуешь себя ответственной за смерть трех молодых людей. Ты учила ее, как пользоваться ядами? — спросил Джондалар.

— Я учила Аттароа многим вещам, сын Мартоны, но не учила быть Той, Кто Служит. У нее острый ум, и она схватывает больше, чем следует. Я знала это.

Она замолчала, чтобы не распространяться о своей вине и чтобы они сами сделали выводы. Увидев, что Джондалар задумался, а Эйла кивнула в знак понимания, Ш'Армуна продолжила:

— В любом случае я помогла Аттароа установить власть над мужчинами. Вначале. Возможно, я сама хотела бы властвовать над ними. По правде говоря, я хотела больше. Я все время подстрекала и убеждала ее, что Великая Земная Мать хочет, чтобы женщины руководили всем, и помогла ей убедить в этом других женщин, большинство из них. После того как их унижали Бругар и другие мужчины, это было нетрудно. Я дала ей кое-что, чтобы усыпить мужчин, и сказала, чтобы она положила это в их любимое питье — перебродивший березовый сок.

— Мамутои тоже пьют его, — сказал Джондалар.

— Ночью, когда мужчины спали, женщины связали их. С удовольствием. Но Бругар уже не проснулся. Аттароа пыталась доказать, что он оказался более восприимчивым к сонному питью, но я уверена, что она положила туда еще что-то. Она хотела убить его. И убила. Но как бы там ни было, я была той, кто убедил ее в том, что женщинам стало бы лучше жить, если бы не было мужчин. Я была той, кто убедил ее в том, что, если не будет мужчин, духи женщин могут смешаться с духами других женщин и появится новая жизнь, но будут рождаться только девочки.

— Ты в самом деле веришь в это? — нахмурился Джондалар.

— Я почти убедила себя в этом. Я не говорила об этом вслух — не хотела сердить Великую Мать, — но я заставила ее думать так. Аттароа думает, что беременность нескольких женщин доказывает это.

— Она ошибается, — сказала Эйла.

— Конечно. И мне следовало бы знать. Моя хитрость не ввела в заблуждение Великую Мать. В душе я уверена, что если существуют мужчины, то, значит, так хочет Мать. Если бы Она не хотела, Она бы и не создала их. Их дух необходим. Но если мужчины слабы, то их дух тоже слаб, и Великая Мать не использует его. Вот почему у нас родилось так мало детей. — Она улыбнулась Джондалару. — Ты очень сильный молодой человек. Не сомневаюсь, что твой дух уже пригодился Ей.

— Если освободить мужчин, они станут достаточно сильными, чтобы женщины забеременели… без помощи Джондалара, — сказала Эйла.

Джондалар посмотрел на нее и улыбнулся.

— Но я был бы счастлив помочь.

— Возможно, ты помог бы, — сказала Эйла. — Просто я не считаю, что это необходимо.

Джондалар вдруг нахмурился: не важно, кто прав, но пока у него нет уверенности, что он вообще может принимать участие в зачатии детей.

Ш'Армуна посмотрела на обоих, зная, что они говорят о том, что ей не полагается знать. Тогда она продолжила рассказ:

— Я помогла ей и вдохновила се, но не знала, что Аттароа будет еще более скверным вождем, чем Бругар. В действительности, когда его не стало, женщины по крайней мере вздохнули с облегчением. Но не мужчины и не Омел. Это понимал брат Кавоа: он был близким другом Омел. А это было единственное существо, которое страдало от утраты Бругара.

— Это понятно, тем более при таких обстоятельствах, — сказал Джондалар.

— Аттароа этого не понимала. Омел считал, что Аттароа была причиной смерти Бругара. Она не повиновалась ему, за что ее избивали. Аттароа как-то сказала, что она лишь хотела, чтобы Омел понял, что сделал Бругар с ней и другими женщинами. Хотя она не говорила, но, наверное, все же надеялась, что поскольку Бругара нет, то Омел теперь будет любить ее.

— Побои не заставят полюбить, — сказала Эйла.

— Ты права. Омел никогда не били прежде, и он возненавидел еще сильнее Аттароа. Мать и ребенок терпеть не могли друг друга. Тогда я предложила, чтобы он стал помогать мне. Аттароа, казалось, обрадовалась, что Омел не будет жить в ее доме. Но хотя Омел и ушел, Аттароа становилась все хуже и хуже. Она стала более жестокой, чем Бругар. Мне бы нужно было понять это раньше. Вместо того чтобы держать их подальше друг от друга, я пыталась найти способ помирить их. Что предпримет Аттароа теперь, когда не стало Омел? Которого она убила собственными руками.

Женщина смотрела на пламя костра, словно пытаясь прозреть неведомое.

— О Великая Мать! Я была слепа! Она искалечила Ардобана и заточила его в загоне. И еще другой мальчик.

— Они были покалечены? — спросила Эйла. — Эти дети в загоне? Это было сделано специально?

— Да, чтобы сделать мальчиков слабыми и боязливыми. Аттароа сошла с ума. Я боюсь за всех нас. — Она прижала руки к лицу. — Будет ли конец? Вся эта боль, эти страдания, в которых виновна я, — зарыдала Ш'Армуна.

— Не только ты участвовала в этом, Ш'Армуна, — сказала Эйла. — Ты могла позволить, могла даже одобрить, но не стоит брать вину на себя. Зло — это Аттароа и те, которые так плохо обращались с ней. Жестокость порождает жестокость, боль вскармливает боль, оскорбление и плохое обращение ведут к тому же.

— И как много молодых, которым она причинила страдание, передадут это следующему поколению? — с болью выкрикнула женщина. Затем она начала раскачиваться взад и вперед, страдая от горя. — Кто из этих мальчиков в загоне унаследует ее путь? И кто из девочек захочет быть такой, как она? Глядя на Джондалара, я вспоминаю свое обучение. Меня, единственную из всех, нельзя было допускать учиться. Это создает чувство ответственности. О Великая Мать! Что я натворила?!

— Вопрос не в том, что ты сделала, а в том, что ты можешь сделать сейчас, — сказала Эйла.

— Я должна помочь им. Я должна как-то помочь, но что я могу сделать?

— Слишком поздно, чтобы помочь Аттароа, теперь ее необходимо остановить. А вот детям и мужчинам в загоне мы должны помочь, но вначале их надо освободить. Затем подумаем о помощи.

Ш'Армуна взглянула на молодую женщину, которая сейчас казалась такой могущественной, и задалась вопросом: кто же она в действительности? Та, Кто Служит Матери, поняла, что наделала, и знала, что злоупотребила своей властью. Она боялась за свой собственный дух, так же как и за жизнь стойбища.

Все замолчали. Эйла поднялась и взяла чашку.

— Разреши мне самой приготовить чай на этот раз. У меня с собой хорошая смесь разных трав.

Ш'Армуна молча кивнула, и Эйла достала свою сумку с травами.

— Я подумал о тех двух искалеченных мальчиках в загоне, — сказал Джондалар. — Если даже они не будут ходить как прежде, они могут стать хорошими каменотесами или кем-нибудь еще, если кто-то поможет им. Должен же быть кто-то среди Шармунаи, кто может обучить их. Возможно, ты найдешь кого-нибудь на Летнем Сходе.

— Мы не ходим больше на Летний Сход племени Шармунаи.

— Почему?

— Аттароа не хочет. Люди были не слишком добры к ней. Когда она стала вождем, она не захотела иметь ничего общего с другими. Сразу же после того, как она пришла к власти, несколько стойбищ прислали к нам послов, приглашая присоединиться к ним. Они прослышали, что у нас много одиноких женщин. Аттароа оскорбила их и выгнала, а через несколько лет она перессорилась со всеми. Сейчас никто не приходит, ни родственники, ни друзья. Они избегают нас.

— Привязать к столбу в качестве мишени — это больше чем оскорбление, — сказал Джондалар.

— Я уже говорила, что она становится хуже. Ты не первый. То, что она сделала с тобой, она делала и с другими. Несколько лет назад пришел человек, путник. Увидев столько одиноких женщин, он так поверил в себя, что решил, что его не только примут с удовольствием, но еще он будет пользоваться большим спросом. Аттароа поиграла с ним, как лев с добычей, а затем убила. Ей так понравилась эта игра, что она стала задерживать всех проходящих мимо. Ей нравилось делать их жизнь несчастной, затем обещать им, мучить их, а потом избавляться. Так она хотела поступить и с тобой.

Добавляя успокаивающие травы в чай Ш'Армуны, Эйла вздрогнула, услышав это.

— Ты была права, что в ней не осталось ничего человеческого. Мог-уры иногда говорили о злых духах, но я всегда считала это сказками, которыми пугают детей. Но Аттароа — не сказка. Она — зло.

— А когда не стало гостей, она начала издеваться над мужчинами из загона. — Ш'Армуна не могла остановиться, как бы стремясь выплеснуть все, что накопилось за эти годы. — Вначале брала мужчин посильнее, вожаков или мятежников. Их становилось все меньше и меньше, пока они не исчезли вовсе, а те, которые остались, потеряли желание сопротивляться. Холод или жара, жизнь впроголодь. Она сажает их в клетки и привязывает к столбу. Они даже не могут помыться. Многие умерли из-за плохих условий. А детей родилось слишком мало, чтобы возместить потери. Когда умирают мужчины, умирает стойбище. Мы очень удивились, что Кавоа забеременела.

— Должно быть, она ходила в загон и встречалась с мужчиной, — сказала Эйла. — Возможно, она влюбилась в кого-то. Ты наверняка знаешь в кого.

Ш'Армуна знала, но не понимала, откуда известно об этом Эйле.

— Некоторые женщины проникают в загон, чтобы увидеть мужчин. Иногда приносят им еду. Джондалар, возможно, говорил тебе.

— Нет, не говорил. Но я не понимаю, почему женщины позволяют, чтобы мужчины содержались в загоне.

— Они боятся Аттароа. Некоторые ей охотно подражают, но большинство хотело бы вернуть мужчин. А сейчас она грозится изувечить их сыновей.

— Скажи женщинам, что мужчины должны быть свободными, или здесь никто больше не родится. — Эйла произнесла это таким тоном, что холод пробрал Джондалара и Ш'Армуну. Джондалар знал это выражение лица Эйлы. Какое-то отстраненное. Обычно оно свидетельствовало о том, что она думала о ком-то, кто болен или ранен, хотя он понял, что на этот раз она думает не только о помощи. И никогда прежде он не видел, чтобы она была так холодна и разгневана.

Но пожилая женщина восприняла заявление Эйлы как пророчество.

Они пили чай молча, думая каждый о своем. Внезапно Эйле захотелось на улицу подышать чистым холодным воздухом и заодно проверить лошадей, но, присмотревшись к Ш'Армуне, она решила, что сейчас не лучшее время для этого. Она знала, что пожилая женщина чувствует себя опустошенной и нуждается в поддержке.

Джондалар же думал о мужчинах, которые остались в загоне. Без сомнения, они знали, что он вернулся, но его не засадили опять к ним. Ему хотелось бы поговорить с Ибуланом, Ш'Амаданом и Добаном, но надо самому держать себя в руках. Они находились на враждебной земле, и пока все ограничилось лишь разговорами. То ему хотелось убраться отсюда как можно быстрее, то остаться и помочь. Но если они собираются что-то делать, то надо делать это быстрее. Ему не нравилось сидеть просто так.

От отчаяния он произнес:

— Я хочу что-то сделать для тех в загоне. Чем я могу помочь?

— Ты уже помог. — Ш'Армуна почувствовала необходимость самой составить план действий. — Когда ты отказал ей, это приободрило мужчин. Но этого самого по себе недостаточно. Мужчины и раньше отказывались и сопротивлялись, но впервые мужчина ушел от нее, а потом вернулся, да еще и по собственной воле, что более важно. Авторитет Аттароа пострадал, и это дает другим возможность надеяться.

— Но надежда не вытащит их оттуда.

— Нет. Добровольно Аттароа не выпустит их. Никто из мужчин не покинет это место живым, хоть некоторым это и удалось. Ну а женщины нечасто отправляются в путь. Ты первая, кто пришел сюда, Эйла.

— А может она убить женщину? — спросил Джондалар, невольно придвигаясь к женщине, которую любил.

— Для нее трудно осудить женщину или даже посадить в загон, хотя многие женщины здесь находятся против своей воли, несмотря на то что вокруг нет частокола. Некоторые, движимые чувством любви, остались здесь ради своих мужчин и сыновей. Вот почему твоя жизнь в опасности, Эйла. У тебя нет никаких родственных связей. Она не будет терпеть тебя, и если убьет, то ей легче будет убивать других женщин. Я не только предупреждаю тебя, но говорю об этом потому, что это грозит жизни всего стойбища. Вы еще можете уехать, и, возможно, это именно то, что вы могли бы сделать.

— Нет, я не могу уехать, — сказала Эйла. — Как я могу оставить этих детей? Или мужчин? Женщинам тоже нужна помощь. Бругар называл тебя целительницей, Ш'Армуна. Не знаю, что это значит для тебя, но я являюсь целительницей Клана.

— Ты — целительница? Я должна была бы догадаться. — Ш'Армуна не знала точно, что такое «целительница», но, после того как Бругар назвал ее так, она считала это звание самым высшим.

— Вот почему я не могу уехать. У меня нет выбора. Целительница должна сделать это: вот для чего она предназначена. Кусочек моей души уже принадлежит иному миру. — Эйла дотронулась до амулета на шее. — Его обменяли на обязательство души людей, которые нуждаются в моей помощи. Трудно объяснить, но я не могу позволить Аттароа и дальше издеваться над людьми, а этому стойбищу понадобится помощь, после того как освободят тех, кто в загоне. Я должна оставаться здесь, пока это нужно.

Ш'Армуна понимающе кивнула.

— Мы останемся настолько, насколько сможем. — Джондалар помнил, что этой зимой им еще надо пересечь ледник. — Вопрос в том, как мы заставим Аттароа освободить мужчин?

— Она боится тебя, — сказала шаманша Эйле. — И большинство ее Волчиц тоже. Те, кто не боится, испытывают перед тобой благоговейный трепет. Шармунаи — охотники на лошадей. Мы охотимся и на других животных, включая мамонтов, но мы знаем лошадей. На севере есть скала, куда поколения наших предков гнали лошадей. Не будешь же ты отрицать, что твоя власть над лошадью — могущественная магия. Такая могущественная, что в это, даже видя воочию, трудно поверить.

— Ничего таинственного в этом нет, — хмыкнула Эйла. — Я воспитывала кобылу с тех пор, когда она еще сосала молоко. Тогда я жила одна, и она стала моим другом. Уинни делает то, что я хочу, потому, что сама хочет этого, потому, что мы — друзья.

То, как она произнесла имя лошади, напоминало мягкое ржание. Путешествуя вдвоем с Джондаларом и животными, она опять стала произносить «Уинни», как это делала в самом начале. Ржание в устах женщины ошеломило Ш'Армуну, да и сама мысль, что можно быть другом лошади, была недоступна ее пониманию. И никакого значения не имело, что Эйла отрицала, что это магия. Она лишь убедила Ш'Армуну, что так оно и было.

— Может быть, — сказала женщина, думая, что, каким бы простым ни было объяснение, никто не перестанет интересоваться, кто же эта молодая женщина и почему она пришла сюда. — Люди надеются, что ты пришла помочь им. Они боятся Аттароа, но с твоей и Джондалара помощью они, возможно, встанут против нее и заставят освободить мужчин. Они преодолеют свой страх.

Эйле опять захотелось покинуть помещение, где ей было неуютно.

— Мне нужно кое-куда. Не скажешь ли, Ш'Армуна, куда идти? — Прослушав объяснения, она добавила: — Хорошо бы посмотреть на лошадей, убедиться, что они в порядке. Мы можем пока отставить чашки в сторону?

— Конечно. — Ш'Армуна допила свой чай и посмотрела вслед уходящим.

Возможно, Эйла не являлась воплощением Великой Матери и Джондалар был действительно сыном Мартоны, но мысль о том, что в один прекрасный день Великая Мать может потребовать возмездия, тяжким грузом довлела над Той, Кто Служит Великой Матери. Кроме всего, она была Ш'Армуна. Она обменяла свою неповторимую личность на власть в мире духов, и это стойбище, и все населявшие его люди — мужчины и женщины — были ее владением. Ей на хранение был вверен дух стойбища. Дети Великой Матери зависели от нее. Взглянув на происшедшее с точки зрения чужеземцев — мужчины, который был ниспослан, чтобы напомнить ей о ее долге, и женщины с ее необычной властью, — Ш'Армуна поняла, что она предала свой долг. Ей оставалась лишь надежда искупить, если это еще возможно, свою вину и помочь стойбищу вернуться к нормальной, здоровой жизни.

Выйдя из дома, Ш'Армуна смотрела, как путники покидают пределы стойбища. Аттароа и Ипадоа стояли у жилища вождя, тоже глядя вслед уходящим. Шаманша уже собиралась вернуться в дом, когда заметила, что Эйла, вдруг изменив направление, направилась к загону. Аттароа и предводительница Волчиц также увидели это и едва не бегом попытались перехватить ее. Они почти одновременно подошли к огороженному пространству. Чуть позже подоспела и шаманша.

Сквозь щели забора Эйла видела устремленные на нее глаза молчащих узников. Вблизи они представляли собой жалкое зрелище: грязные, нечесаные, одетые в обрывки шкур. Но самым отвратительным было исходившее из загона зловоние, которое просто парализовало обоняние Эйлы. Нормальный запах здорового тела никак не беспокоил ее, но это был запах болезни. Вонь голода, экскрементов, испражнения больных желудков, отвратительный запах загноившихся ран и гнили гангрены — все это привело ее в бешенство.

Ипадоа встала перед Эйлой, чтобы заслонить ужасную картину, но та уже увидела достаточно. Эйла повернулась и посмотрела на Аттароа.

— Почему эти люди содержатся за частоколом, словно животные?

Из загона послышался вздох удивления, и сразу же наступила тишина: там ждали, как прореагирует на это Аттароа. Прежде ей никто не смел задавать таких вопросов.

Аттароа смотрела на Эйлу, а та мерила ее гневным взглядом. Они были почти одного роста, хотя темноглазая Аттароа была чуть-чуть выше. Обе были физически сильными, но мускулатура Аттароа была результатом наследственности, в то время как округлые и гибкие мышцы Эйлы развились в результате труда.

Действия более старшей и опытной Аттароа невозможно было предсказать. Эйла — как искусный следопыт и охотник — быстро подмечала малейшие детали, делала выводы и мгновенно реагировала на окружающее.

Внезапно Аттароа расхохоталась, и этот жуткий хохот вновь заставил Джондалара вздрогнуть.

— Потому что они заслужили это!

— Никто не заслуживает такого обращения, — ответила Эйла, не ожидая перевода Ш'Армуны.

— Что ты понимаешь в этом? Тебя здесь не было, и ты не знаешь, как они обращались с нами.

— Они выгоняли вас из жилищ, когда было холодно? Они не давали вам пищи и воды? Не давали одежды? И вы, обращаясь с ними хуже, чем они обращались с вами, думаете, что вы лучше их?

Аттароа, не затрудняя себя ответом, лишь улыбалась бесстрастно и жестоко.

Эйла заметила какое-то движение за забором: стоявшие впереди мужчины расступились, и из-под навеса, прихрамывая, вышли два мальчика. Она просто пришла в ярость, увидев двух искалеченных подростков. Но там были и другие дети, голодные и замерзшие. Затем она увидела, что в загоне появились Волчицы, держа копья наготове. Едва владея собой, Эйла прямо обратилась к женщинам, собравшимся вокруг.

— И эти мальчики тоже дурно обращались с вами? Что они сделали вам плохого?

Ш'Армуна тщательно, чтобы поняли все, перевела сказанное.

— Где матери этих детей? — спросила Эйла у Ипадоа.

Ипадоа посмотрела на Аттароа, ожидая указаний, но та лишь жестоко улыбалась, в свою очередь ожидая, что скажет Ипадоа.

— Некоторые умерли, — наконец ответила Ипадоа.

— Их убили, когда они со своими сыновьями пытались бежать! — выкрикнул кто-то из толпы. — Остальные боятся протестовать из страха, что их детям нанесут какое-либо увечье.

Эйла увидела, что кричала пожилая женщина, а Джондалар вспомнил, что именно она рыдала на первых похоронах. Ипадоа угрожающе взглянула на нее.

— А что еще ты мне можешь сделать, Ипадоа? — Женщина смело выступила вперед. — Ты уже убила моего сына, а моей дочери грозит смерть. Я же слишком стара, чтобы бояться смерти.

— Они предали нас, — сказала Ипадоа. — Теперь все знают, что ожидает тех, кто попытается бежать.

Аттароа ни единым знаком не выказала своего отношения к словам Ипадоа. Она просто повернулась спиной к толпе и пошла к своему жилищу, оставив Ипадоа и ее Волчиц охранять Удержатель. Но она немедленно обернулась и остановилась, услышав громкий пронзительный свист. Холодная жестокая улыбка сменилась выражением ужаса при виде лошадей, скачущих навстречу Эйле. Аттароа быстро вошла в дом.

Ошеломленные и удивленные жители селения смотрели, как белокурая женщина и мужчина с еще более светлыми, выгоревшими волосами легко вскочили на лошадей и галопом умчались прочь. Большинству из них хотелось вот так же легко и быстро вырваться отсюда, многие гадали, вернутся ли эти двое в стойбище.

— Мне хочется ехать не останавливаясь. — Джондалар попридержал лошадь, чтобы поравняться с Эйлой.

— Мне тоже хочется, — ответила она. — Просто невыносимо оставаться в этом стойбище. Там все вызывает у меня ярость и печаль. Мне ненавистна даже Ш'Армуна, которая позволила так долго продолжаться всему этому, хотя я жалею ее и понимаю ее раскаяние. Джондалар, как же освободить этих мужчин и детей?

— Мы подумаем об этом вместе с Ш'Армуной. Ясно, что большинство женщин хотят перемен, и, я уверен, многие помогут, если поймут, что им надо делать. Ш'Армуна должна подсказать, кто эти женщины.

Они въехали в редкий лесок и около реки повернули обратно, чтобы кружным путем добраться до места, где прятался Волк.

Он радостно выскочил к ним на тихий свист Эйлы. Волк давно наблюдал за ними с того места, где ему было приказано ждать. Эйла заметила, что Волк охотился и принес добычу, это означало, что он хотя бы на некоторое время отлучался. Это обеспокоило ее, поскольку они были слишком близко от стойбища и его Волчиц, но ей трудно было ругать его. Она твердо решила как можно скорее увести Волка подальше от этих женщин-охотниц, которые ели волчатину.

Они спокойно доехали до реки, до того леса, где был спрятан груз. Эйла достала дорожную лепешку, разломила ее и больший кусок отдала Джондалару. Они сели среди кустарника и стали есть, радуясь, что находятся не в стойбище Шармунаи.

Внезапно Волк глухо зарычал, и Эйла почувствовала, как волосы у нее встают дыбом.

— Кто-то идет, — тревожно шепнул Джондалар. Убежденные в чутье Волка, они внимательно осмотрели окрестности. Заметив, куда направлен нос Волка, Эйла посмотрела сквозь кусты и увидела двух женщин, идущих в их сторону. Одна из них была Ипадоа. Эйла дотронулась до Джондалара и показала на кусты. Он кивнул.

— Жди. Успокой лошадей, — сказала она на языке Клана. — Я заставлю Волка спрятаться. Затем подкрадусь и заставлю их уйти.

— Я пойду с тобой, — жестом ответил Джондалар.

— Женщины скорее послушаются меня. Джондалар неохотно кивнул.

— Возьми копьеметалку, — сказал он на языке жестов. — Я буду наготове.

Эйла согласно кивнула:

— Я захвачу и пращу.

Крадучись Эйла сделала круг и оказалась впереди женщин. Те медленно приближались, и Эйла слышала их разговор.

— Унавоа, я уверена, что вчера они прошли этим путем, — говорила Ипадоа.

— Но сегодня они были у нас в стойбище. Почему мы ищем их здесь?

— Они могут вернуться сюда, а если даже и нет, то мы что-нибудь узнаем о них.

— Говорят, что они просто исчезли, может быть, превратились в птиц или лошадей… — сказала молодая Волчица.

— Не будь глупой. Разве мы не нашли их вчерашнюю стоянку? Зачем им стоянка, если они могут превращаться в животных?

«Она права, — подумала Эйла. — По крайней мере она умеет думать и не такой уж плохой следопыт. Возможно, она и охотник неплохой. Жаль, что она — правая рука Аттароа».

Прячась за кустами и жухлой травой, Эйла смотрела, как они подходят ближе. В тот момент, когда женщины стали вглядываться в землю, она тихо встала, держа копье наготове.

Ипадоа окаменела от удивления, а Унавоа с визгом отпрыгнула назад.

— Вы ищете меня? — сказала Эйла на языке Шармунаи. — Я здесь.

Унавоа готова была убежать, даже Ипадоа казалась испуганной.

— Мы… мы охотились, — сказала Ипадоа.

— Здесь нет лошадей, чтобы гнать их к пропасти.

— Мы охотились не на лошадей.

— Знаю. Вы охотились на Эйлу и Джондалара. Внезапное появление, странный акцент — все создавало впечатление, что Эйла явилась откуда-то издалека, может быть, даже из другого мира. Обе женщины хотели оказаться где-нибудь подальше от этого места, от этой женщины, которая, вероятно, связана с духами.

— Эти женщины должны вернуться в стойбище. Иначе они пропустят большой праздник. — Слова языка Мамутои донеслись из леса: обе женщины поняли, что это был Джондалар. Они оглянулись назад, откуда раздался голос, и увидели высокого мужчину с копьем наготове, опиравшегося на ствол белой березы.

— Да. Ты прав. Мы не хотим пропускать праздник, — сказала Ипадоа, толкнув свою молчаливую подругу. Она, не теряя времени, повернулась и скрылась из виду вместе с ней.

Волчицы удалились, и Джондалар не смог сдержать улыбки.

Короткий зимний день клонился к вечеру, когда Джондалар и Эйла вернулись в стойбище Шармунаи. Они перепрятали Волка поближе к селению, поскольку ночью люди редко отходили далеко от костра, но Эйла все же волновалась, что Волка могут найти…

Когда они спешились на краю поля, Ш'Армуна как раз выходила из дома. Увидев их, шаманша улыбнулась с облегчением. Несмотря на их обещание, она никак не могла поверить, что они вернутся. В конце концов, почему чужеземцам надо подвергать себя опасности, чтобы помочь совершенно незнакомым людям? Даже родичи Шармунаи уже несколько лет не появлялись здесь, чтобы узнать, как идут дела. Это и понятно, ведь родичей и друзей в стойбище Волчиц вовсе не баловали гостеприимством.

Джондалар снял с Удальца всю упряжь, чтобы тот был свободен, затем люди любовно похлопали лошадей по крупу и намекнули тем самым, чтобы те в случае опасности сразу убегали подальше от стойбища. Ш'Армуна подошла встретить их.

— Мы только сейчас заканчиваем приготовления к завтрашнему Огненному Ритуалу. Мы всегда разжигаем огонь заранее ночью. Не хотите зайти туда погреться?

— Да, холодно, — согласился Джондалар, и все вместе они отправились к печи для обжига на другом конце стойбища.

— Я придумала способ подогреть пищу, которую вы принесли. Эйла, ты сказала, что горячей она будет вкуснее. И ты права. Пахнет великолепно, — улыбнулась Ш'Армуна.

— Как ты могла разогреть столь густую похлебку, да еще в корзинах?

— Я покажу вам. — Женщина, пригнувшись, вошла в переднюю комнату.

Эйла и Джондалар последовали за ней. Хотя огонь и не горел, было тепло. Ш'Армуна направилась прямо ко входу во вторую комнату и отодвинула дверь, сделанную из лопатки мамонта. Оттуда потянуло горячим воздухом. Эйла заглянула внутрь. В камере разожгли огонь, но корзины стояли прямо у входа.

— И в самом деле пахнет вкусно! — сказал Джондалар.

— Ты не представляешь, сколько людей уже спрашивали, когда же начнется праздник, — улыбнулась Ш'Армуна. — Запах донесся даже до Удержателя. Ко мне приходил Ардеман и спрашивал, дадут ли пищу и мужчинам. Но удивительно не только это — Аттароа приказала женщинам готовить пищу для праздника, так чтобы се хватило на всех. Не помню, когда у нас в последний раз был праздник… Не было причин для веселья. Интересно, по какому поводу устраивается сегодняшний?

— Гости, — сказала Эйла. — Мы — почетные гости.

— Да, гости. Я должна предупредить вас: не пейте и не ешьте тех блюд, которых не попробовала сама Аттароа. Она знает различные зелья, которые можно подмешать в еду. Если необходимо, ешьте то, что принесли. За этой пищей я внимательно следила.

— Даже здесь?.. — спросил Джондалар.

— Никто не может войти сюда без моего разрешения, но вне этого помещения будьте осторожны. Аттароа и Ипадоа целый день о чем-то совещались. Явно у них что-то на уме.

— И многие им помогут, в том числе Волчицы. А на кого мы можем положиться? — спросил Джондалар.

— Все остальные хотят перемен.

— Но кто конкретно? — спросила Эйла.

— Мы можем рассчитывать на Кавоа, мою помощницу.

— Но она же беременна, — сказал Джондалар.

— В этом-то и дело. Все признаки указывают на то, что у нее родится мальчик. Она будет бороться за жизнь своего ребенка, да и за свою собственную. Если даже у нес родится девочка, Аттароа не позволит ей жить, поскольку ребенка сразу же отнимут от груди.

— А как насчет той женщины, которая выступила сегодня? — спросила Эйла.

— Ее зовут Исадоа. Она мать Кавоа. На нее тоже можно рассчитывать, но она проклинает меня и Аттароа из-за смерти сына.

— Я помню ее с похорон, — сказал Джондалар. — Она что-то бросила в могилу, и это рассердило Аттароа.

— Да, то были различные предметы для жизни в ином мире. Аттароа запретила давать умершему что-либо, что может помочь ему в мире духов.

— Ты заступилась за нее. Ш'Армуна пожала плечами:

— Я сказала, что уж если что-то положено в могилу, то нельзя это взять обратно.

— Думаю, что все мужчины помогут нам, — сказал Джондалар.

— Конечно, но вначале их надо освободить. Охранницы стали особо бдительными. Не уверена, что кому-нибудь удастся выбраться сейчас. Может быть, через несколько дней. А пока можно спокойно переговорить с женщинами. Как только мы узнаем, на кого можем рассчитывать, то выработаем план, как лишить власти Аттароа и Волчиц. Нам нужно сражаться с ними. Только так мы освободим мужчин.

— Ты права, — мрачно произнес Джондалар.

Эйла печально покачала головой. В этом стойбище было уже столько горя, что мысль о войне, которая лишь добавит несчастий, действовала на нее угнетающе. Ей хотелось бы найти другой способ.

— Ты говорила, что дала Аттароа зелье, чтобы усыпить мужчин. А нельзя ли дать это Аттароа и ее Волчицам?

— Аттароа осторожна. Она ничего не ест и не пьет, пока это не попробует кто-то другой. В свое время это делал Добан. Сейчас она, наверное, выбрала еще какого-нибудь ребенка… Почти стемнело. Если вы готовы, то пора начать праздник.

Эйла и Джондалар взяли по корзине. Выйдя наружу, они увидели большой костер, горевший перед жилищем Аттароа.

— Я думала, что она пригласит вас в дом, но, судя по всему, пир состоится снаружи, несмотря на холод, — сказала Ш'Армуна.

Когда они с корзинами в руках приблизились к костру, Аттароа повернулась к ним:

— Поскольку вы хотели, чтобы на празднике были и мужчины, то вполне естественно устроить пир здесь, на улице, чтобы вы могли смотреть на них.

— Но их трудно увидеть в темноте. Вот если бы разжечь костер и у них! — сказала Эйла.

Аттароа, помолчав, расхохоталась, никак не ответив на просьбу. Праздник, казалось, стал выдающимся событием. Подавалось много блюд, но в основном это было тощее мясо, совсем немного овощей, зерна и кореньев, ни сушеных фруктов, никакого намека на сладкое. Принесли немного слегка забродившего березового сока, однако Эйла решила не пить его: она с радостью увидела, что какая-то женщина разливает по чашкам горячий травяной чай. Она помнила, как питье Талута затуманило ей голову, а сегодня ей была необходима ясность в мыслях. В общем-то это был скудный праздник, хотя люди стойбища могли бы с этим и не согласиться. Пища скорее походила на ту, что ели обычно в конце зимы, а не в начале ее.

Вокруг некоего возвышения, предназначенного для Аттароа, расстелили меха для гостей. Остальные принесли собственные меховые шкуры. Ш'Армуна провела Эйлу и Джондалара на место, они подождали, пока Аттароа важно приблизилась к своему месту. На ней была одежда из волчьего меха и ожерелье из клыков, кости и раковин, украшенное кусочками меха и перьями. Наибольший интерес у Эйлы вызвал жезл, сделанный из выпрямленного бивня мамонта.

Аттароа приказала внести пищу, затем, взглянув на Эйлу, велела отнести часть блюд мужчинам в загон, включая и то, что принесли Эйла и Джондалар. Затем она села на свое место. Все это восприняли как сигнал садиться. Эйла заметила, что место, где восседала Аттароа, давало той возможность возвышаться над всеми, и все могли видеть ее даже поверх голов впереди сидящих, а она в свою очередь взирала на каждого сверху вниз. Эйла вспомнила, что были времена, когда люди вставали на бревна или на камни, чтобы высказать что-то и чтобы другие услышали их, но всегда это было лишь на время.

«Аттароа неплохо устроилась», — подумала Эйла, увидев униженные позы и жесты людей. Каждый, казалось, выражал свою зависимость от Аттароа, как делали это женщины Клана, когда сидели перед мужчинами и ждали разрешения высказаться. Но здесь крылось нечто другое, что было трудно определить. В Клане она никогда не ощущала чувства обиды у женщин или отсутствия уважения со стороны мужчин. Просто так была устроена жизнь. Это было наследственное поведение, не внедренное насильно, не принудительное, и такое общение там являлось нормой.

Ожидая, пока ей поднесут еду, Эйла пыталась получше рассмотреть жезл Аттароа. Он походил на жезл Талута из Львиного стойбища, но резьба была необычной, хотя и напоминала что-то знакомое. Эйла вспомнила, что Талут носил жезл на различные церемонии, и особенно на собрания.

Ораторский жезл свидетельствовал, что тот, кто держит его, может говорить и прерывать его нельзя. Желающие выступить просили передать жезл им. В принципе только тот, у кого был в руках жезл, мог говорить, но во время жарких споров это правило соблюдалось не всегда. Однако Талут опять направлял ситуацию в обычное русло, чтобы каждый мог высказаться.

— Это очень необычный Ораторский жезл. На нем прекрасная резьба, — сказала Эйла. — Можно мне посмотреть его?

Услышав перевод Ш'Армуны, Аттароа улыбнулась и приблизила жезл к Эйле, но из рук не выпустила. Эйла поняла, что Аттароа использовала эту вещь для утверждения своей власти. Пока жезл находился в ее руках, каждый, кто хотел говорить или попросить пищи, должен был ждать ее разрешения. Как и возвышение для сидения, это тоже было средством воздействия и подавления других.

Жезл был необычным, и резьба на нем была не новой. Кость приобрела желтоватый оттенок, и место, за которое его обычно держали, стало серым и блестящим. Многие руки оставили здесь грязные и жирные отпечатки. Многие поколения пользовались этим предметом.

Рисунок, вырезанный на бивне, был геометрическим изображением Великой Земной Матери, где концентрические овалы изображали груди, живот и мощные бедра. Круг был знаком этого мира и неведомых миров и символизировал Великую Мать Всех и Вся.

Голова была обозначена перевернутым треугольником. Такой треугольник являлся универсальным символом женщины, ее детородного лона, женственности и Великой Матери. Он был испещрен сдвоенными параллельными линиями, которые пересекали линии, идущие от треугольного подбородка к глазам. Наверху между сдвоенными линиями и дугами, идущими параллельно изогнутой вершине, перпендикулярно были расположены три ряда сдвоенных линий, идущих к месту, где должны были бы быть глаза.

Но геометрический рисунок не изображал лицо. Исключая то, что треугольник был расположен на месте головы, резьба вовсе не намечала линий лица. Внушающего трепет выражения глаз Великой Матери, ее взгляда не мог вынести обыкновенный человек. Абстрактная символика изображения на жезле Аттароа выражала могущество мягко и изящно.

Эйла, вспоминая уроки Мамута, думала о более глубоком значении символов. Три стороны треугольника — Ее начальное число — обозначали три главных сезона года: весну, лето и зиму, хотя можно было распознать и два менее важных периода года — осень и предзимье. Итого пять. Как учили Эйлу, пять было скрытым числом Ее могущества, но перевернутый треугольник был понятен каждому.

Она вспомнила треугольники в изображении женщины-птицы, символизирующие переход Матери в Ее птичье обличье… То, что сделал Ранек… Ранек… Вдруг Эйла поняла, где видела такое же изображение, как на жезле Аттароа. На рубашке Ранека! На прекрасной рубашке светлой мягкой кожи, в которой он был в день ее принятия в Львиное стойбище. Она была просто ошеломительной. Ее покрой — конической формы туника с расширяющимися рукавами — и цвет, так контрастирующий с цветом его кожи, но главное — то, как она была украшена.

В вышивке были использованы светлоокрашенные иглы дикобраза и жилы животных. Абстрактное изображение Великой Матери, возможно, являлось копией резьбы на жезле, который держала Аттароа. Там были такие же концентрические круги, та же самая треугольная голова. Шармунаи, должно быть, дальние родичи племени Мамутои, где была сделана рубашка Ранека. Если бы они пошли северным путем, как советовал Талут, они непременно пришли бы к этому стойбищу.

Когда они уезжали, сын Неззи Дануг сказал ей, что когда-нибудь он совершит Путешествие в Зеландонии, чтобы проведать ее и Джондалара. А что, если Дануг, повзрослев, пойдет этим путем? Что, если он или другой из племени Мамутои будут схвачены Аттароа? Эта мысль укрепила в ней намерение положить конец власти Аттароа.

Аттароа прижала жезл к себе и, протянув Эйле деревянную чашу, сказала:

— Поскольку ты — наша почетная гостья и внесла свою долю в этот праздник, чем вызвала восхищение многих, — тон Аттароа был полон сарказма, — позволь мне предложить тебе попробовать блюдо, приготовленное одной из наших женщин.

Чаша была полна вареных грибов, но что это за грибы, понять было трудно.

Ш'Армуна перевела и добавила предостерегающе:

— Будь осторожна.

Но Эйла не нуждалась ни в переводе, ни в предупреждении.

— Мне сейчас не хочется грибов.

Аттароа расхохоталась, услышав ответ Эйлы, как будто она именно этого и ожидала.

— Плохо. — Она сунула руку в чашу, взяла пригоршню грибов и отправила в рот. Прожевав, сказала: — Они восхитительны! — и отправила в рот еще несколько горстей грибов, затем потянулась к чашке с перебродившим соком.

По ходу пиршества она осушила еще несколько чаш, — вскоре начал сказываться эффект выпитого: она стала громко говорить, перейдя к оскорблениям. Одна из Волчиц, которую сменили на посту возле загона, чтобы она могла принять участие в празднике, сообщила что-то предводительнице, а та затем подошла к Аттароа и что-то ей шепнула.

— Кажется, Ардеман хочет прийти и выразить благодарность от всех мужчин за угощение. — Аттароа расхохоталась. — Уверена, что они хотят благодарить не меня, а наших почетнейших гостей. — Она повернулась к Ипадоа: — Приведи старика.

Вскоре Ардеман, ковыляя, подошел к костру. Джондалар удивился, что тот обрадовался, увидев его. Ему стало любопытно, как живут остальные.

— Итак, мужчины хотят поблагодарить меня за этот праздник? — спросила Аттароа.

— Да, Ш'Аттароа. Они просили прийти и сказать тебе…

— Скажи, старик, почему я должна тебе верить? Ардеман стоял, опустив глаза и всем своим видом показывая, что ему очень хочется исчезнуть.

— Дрянь! Он ни на что не годен! В нем нет духа борьбы. — Аттароа с отвращением сплюнула. — Остальные такие же. Они все — ничтожества. — Она повернулась к Эйле. — Почему ты так привязана к этому мужчине? — Она указала на Джондалара. — У тебя не хватает силы освободиться от него?

Эйла подождала, пока Ш'Армуна переведет, пользуясь моментом, чтобы обдумать ответ.

— Я предпочитаю быть с ним. Я слишком долго жила одна.

— И что ты будешь делать с ним, когда он станет слабым и хилым, как Ардеман? — Аттароа презрительно взглянула на старика. — Когда его инструмент будет не способен дать тебе Наслаждение, он станет таким же ничтожеством, как и все остальные.

Эйла опять дождалась конца перевода, хотя и поняла все.

— Никто не остается молодым вечно. Все зависит от мужчины, а не от его инструмента.

— Но от этого тебе надо избавиться: он долго не протянет. Он лишь с виду сильный. У него не хватило силы взять Аттароа, а возможно, он испугался. — Она расхохоталась и выпила еще чашку, затем повернулась к Джондалару: — Так оно и было! Заметь это! Ты боишься меня. Вот почему ты не мог взять меня.

Джондалар понял ее и пришел в ярость.

— Есть разница между страхом и отсутствием желания, Аттароа. Силой тебе не вызвать желания. Я не стал делить Дар Матери с тобой, потому что не хотел тебя.

Ш'Армуна взглянула на Аттароа и, съежившись от страха, начала переводить, заставляя себя не смягчать выражений.

— Это ложь! — взвизгнула Аттароа от негодования. Она встала и нависла над ним. — Ты боялся меня, Зеландонии! Я видела это. Я дралась с мужчинами, а ты побоялся вступить в поединок со мной.

Джондалар тоже встал, а вместе с ним и Эйла. Несколько Волчиц окружили их.

— Эти люди — наши гости. — Ш'Армуна тоже поднялась на ноги. — Они были приглашены на наш праздник. Разве ты забыла, как надо принимать гостей?

— Да, конечно. Наши гости, — насмешливо сказала Аттароа. — Мы должны быть вежливыми и гостеприимными, иначе женщина подумает о нас плохо. Я покажу вам, как сильно меня тревожит, что она подумает о нас. Вы оба уехали отсюда без моего разрешения. Знаете ли вы, что мы делаем с теми, кто убегает от нас? Мы убиваем их! И я убью вас! — кричала она, угрожая Эйле остро отточенной берцовой костью лошади, что являлось страшным оружием.

Джондалар попытался вмешаться, но Волчицы, окружив его, приставили копья к его груди, животу и спине, давя на тело с такой силой, что потекла кровь. Он и не заметил, как его руки оказались связанными за спиной. Аттароа ударом свалила Эйлу на землю, села на нее и поднесла кинжал к горлу. От ее опьянения не осталось и следа.

Аттароа все продумала заранее, догадался Джондалар. Пока они разговаривали, обдумывая, как лишить Аттароа власти, она решила просто убить их. Неужели он настолько глуп, что не мог догадаться об этом? Он поклялся, что будет охранять Эйлу. Вместо этого он беспомощно смотрел, как его любимая женщина пыталась сбросить с себя Аттароа. Вот почему все боялись ее. Она убивала без долгих раздумий.

Эйла была захвачена врасплох. У нее не было времени вытащить кинжал, пращу или еще что-то, и она никогда не дралась с людьми. Аттароа, прижав Эйлу к земле, собиралась пронзить ее острым кинжалом. Эйла, схватив запястье женщины, пыталась отвести ее руку. Она была сильной, но Аттароа, будучи вдвое сильнее и хитрее, с силой давила вниз, стремясь кинжалом достичь горла Эйлы.

В последний момент Эйле удалось увернуться, и кинжал, взрезав кожу на шее Эйлы, наполовину вошел в почву. Но Эйла все еще была прижата к земле женщиной, чья злость придавала ей сил. Аттароа вырвала кинжал из земли, ударила Эйлу и снова уселась на ней. Отклонившись назад, она уже была готова опустить кинжал.

Джондалар закрыл глаза, боясь увидеть страшный конец Эйлы. Его собственная жизнь ничего не будет значить, если она умрет… Так почему же он стоит и боится копий, если жизнь для него не представляет ценности? Его руки связаны, но ноги свободны. Он может быстро подбежать и скинуть Аттароа.

Послышался какой-то шум возле ворот загона, в то мгновение Джондалар решил, невзирая на копья, попытаться помочь Эйле. Суета возле загона отвлекла его охранниц, и он, неожиданно вырвавшись, побежал к борющимся женщинам.

Внезапно темное пятно пронеслось перед толпой, коснулось его ноги и прыгнуло на Аттароа. Неожиданная атака опрокинула Аттароа навзничь, и острые клыки вонзились в горло женщины. Та, лежа на спине, сопротивлялась. Она умудрилась нанести удар кинжалом в тяжелое тело и тут же выронила его, так как в ответ на этот удар раздался ужасный рык и тиски сжались сильнее, лишив ее воздуха.

Аттароа, почувствовав, что падает во тьму, пыталась закричать, но в этот момент клык достиг артерии, и из глотки женщины вырвался ужасный хриплый клекот. Она ослабела и уже не сопротивлялась. Все еще рыча, Волк тряс тело…

— Волк! — крикнула Эйла, приходя в себя от шока. — Волк!

Волк разжал клыки, и кровь из артерии струей окатила его. Поджав хвост, извиняюще скуля и прося прощения, Волк пополз к ней. Женщина велела ему сидеть в укрытии, а он нарушил ее приказ. Когда он увидел нападение и понял, что Эйла в опасности, он бросился ее спасать, но сейчас сомневался, правильно ли он повел себя. Более всего он не любил, когда его ругала эта женщина.

Эйла развела руки и бросилась к нему. Быстро поняв, что он действовал правильно и что его простили, он радостно поспешил навстречу. Она обняла его, уткнулась в его мех, чтобы скрыть слезы облегчения.

— Волк, ты спас мою жизнь, — рыдала она. Он облизывал ее, пачкая лицо еще теплой кровью Аттароа.

Люди попятились, широко открыв рот от изумления; они смотрели, как белокурая женщина обнимает крупного волка, который только что яростно напал и убил другую женщину. Она называла животное мамутойским словом «волк», что на их родном языке обозначало собственное имя для охотника, который ест мясо, и они видели, что она разговаривает с ним, как если бы он понимал ее. Так же она разговаривала с лошадьми.

Ничего удивительного, что эта чужестранка не боялась Аттароа. Ее волшебная сила была столь могущественной, что она командовала не только лошадьми, но и волками! Мужчина тоже не боялся ничего, так как опустился на колени возле женщины и волка. Он даже не обратил внимания на копья Волчиц, — те отступили назад, с трудом переводя дыхание. Вдруг они увидели позади Джондалара мужчину, у него был нож! Откуда взялся нож?

— Разреши, я разрежу веревки, Джондалар, — сказал Ибулан.

Джондалар, почувствовав, что его руки свободны, оглянулся. Он увидел в толпе мужчин, остальные спешили к костру со стороны загона.

— Кто выпустил вас?

— Ты.

— Но я же был связан.

— Ты дал нам ножи… и смелость. Ардеман прокрался за спину охранницы у ворот и ударил ее своей палкой. Затем мы перерезали петли на воротах. Все смотрели, как они сражались… А затем появился волк. — Голос Ибулана осекся, и он затряс головой, глядя на волка и женщину. Он был слишком ошеломлен, чтобы продолжать говорить.

— Ты в порядке, Эйла? Она поранила тебя? — Джондалар обнял женщину и Волка. Волк лизнул его.

— Небольшая царапина на шее. Пустяки. Волку тоже досталось, но, кажется, рана его не беспокоит.

— Я никогда не разрешил бы тебе вернуться сюда, если бы знал, что она попытается убить тебя, да еще прямо на празднике. Мне следовало предвидеть это. Как глупо, что я не понимал, насколько она была опасна. — Он прижал ее к себе.

— Нет, ты не глуп. Я и сама не подозревала, что она нападет на меня, и не знала, как защищаться. Если бы не Волк…

Они с благодарностью посмотрели на зверя.

— Я должен тебе признаться, что за время пути были моменты, когда я хотел избавиться от Волка. Я думал, что это только лишняя обуза, а дорога и так тяжела. Когда ты ушла искать его после переправы через Сестру, я был просто вне себя от бешенства. Мысль о том, что ты подвергаешься опасности ради животного, приводила меня в неистовство.

Джондалар обхватил голову Волка и посмотрел ему прямо в глаза.

— Волк, обещаю, что никогда не брошу тебя. Я готов отдать жизнь за тебя, удивительный ты, славный зверь!

Волк облизал Джондалару шею и лицо и затем ласково укусил его.

Волк испытывал к Джондалару такие же чувства, как и к Эйле, он удовлетворенно ворчал от внимания и расположения к нему этих двух людей.

Люди со священным трепетом смотрели, как мужчина подставил горло волку. Только что они видели, как этот волк вонзил клыки в горло Аттароа и убил ее. Поступок Джондалара свидетельствовал о его невообразимо огромной власти над духом животного.

Джондалар и Эйла встали. Толпа с трепетом смотрела на них, не зная, что произойдет дальше. Кое-кто поглядывал на Ш'Армуну. Та подошла к гостям:

— Наконец мы свободны.

Эйла улыбнулась, заметив беспокойство женщины по поводу Волка.

— Волк не тронет тебя. Он напал, чтобы защитить меня. Ш'Армуна заметила, что Эйла не переводит слово «волк» на язык Зеландонии, слово использовалось как имя собственное.

— Не случайно, что ее смерть связана с волком. Я знала, что вы явились сюда с особой целью. Мы больше не пленники ее безумия. Но что нам нужно делать? — Вопрос был риторическим, обращенным скорее к себе, чем к окружающим.

Эйла посмотрела вниз на тело женщины, которая всего лишь за несколько мгновений перед этим была полна жестокости и злобы, и вдруг осознала, какой хрупкой является жизнь. Если бы не Волк, она сама бы могла лежать вот так на земле. Ее передернуло от этой мысли.

— Надо отнести эту женщину и приготовить все для похорон, — сказала она на языке Мамутои, так чтобы поняли побольше людей.

— Разве она заслуживает похорон? Почему не бросить ее тело на съедение пожирателям падали? — крикнул какой-то мужчина.

— Кто сказал это? — спросила Эйла.

Не очень решительно человек выступил вперед.

— Меня зовут Оламан. Эйла кивнула:

— У тебя есть право так думать, Оламан, но Аттароа стала такой, потому что так поступали и с ней. Зло в ее душе готово продолжать жить, и ты останешься с ним один на один. Оставь это. Не позволяй своему праведному гневу завести тебя в ловушку, которую устроил ее беспокойный дух. Пора разорвать порочный круг. Аттароа была человеком. Похороните ее доброжелательно и с достоинством, которое она не смогла обрести в жизни, и пусть ее душа отдохнет.

Джондалар подивился ее ответу, похожему на тот, что дал бы умудренный Зеландонии.

Оламан неохотно кивнул в знак согласия:

— Но кто будет хоронить ее? Кто приготовит ее? У нее нет родственников.

— Это долг Той, Кто Служит Матери, — сказала Ш'Армуна.

— Возможно, помогут те, кто шел с ней рядом по жизни. — Эйла видела, что Ш'Армуне не справиться с этим в одиночку.

Все посмотрели на Ипадоа и Волчиц, которые сгрудились вместе, как бы ища поддержки.

— И пусть сопроводят ее и в другой мир, — послышался мужской голос. Раздались крики одобрения. Ипадоа, размахивая копьем, для лучшего упора расставила ноги пошире.

Вдруг одна из Волчиц отошла от группы:

— Я никогда не хотела быть Волчицей. Я просто хотела научиться охотиться, чтобы не умереть с голоду.

Ипадоа посмотрела на нее, но молодая женщина ответила ей решительным взглядом.

— Пусть Ипадоа узнает, что такое голод, — опять прозвучал мужской голос. — Пусть поживет без пищи, пока не достигнет другого мира. И душа ее тоже будет голодной.

Толпа стала надвигаться на охотниц и на стоявшую рядом Эйлу. Волк угрожающе зарычал. Джондалар встал на колени, чтобы успокоить его, и это движение своеобразно подействовало на людей: они попятились, глядя на женщину и зверя с благоговейным трепетом.

Эйла не стала спрашивать, кто высказался последним.

— Дух Аттароа все еще бродит среди нас, призывая к исступлению и мести.

— Но Ипадоа должна поплатиться за зло, которое она принесла людям. — Мать Кавоа вышла вперед. Ее юная беременная дочь стояла чуть позади нее, придавая ей сил.

Джондалар шагнул к Эйле. Он тоже полагал, что у женщины есть право потребовать возмездия за смерть сына. Он посмотрел на Ш'Армуну, которая должна была ответить, но та ждала, что скажет Эйла.

— Женщина, которая убила твоего сына, уже на пути в иной мир, — сказала Эйла. — Но Ипадоа должна заплатить за зло, сотворенное ею.

— Этого недостаточно. Как насчет двух искалеченных мальчиков? — Ибулан отступил в сторону, чтобы Эйла увидела двух подростков, прислонившихся к смертельно бледному старику.

Эйла просто испугалась при виде этого человека: на мгновение ей показалось, что перед ней стоит Креб! Хотя этот был высоким и худым, а Мог-ур Клана — коренастым и крепким, у него было такое же четко вырезанное лицо и такие же глаза, полные сострадания и чувства собственного достоинства, он невольно внушал к себе уважение.

Вначале Эйла хотела, как было принято в Клане, сесть у его ног в знак уважения и ждать, когда он притронется к ее плечу, но ее поняли бы неверно. Она решила совершить необходимый ритуал знакомства.

— Джондалар, я не могу говорить с этим человеком, не будучи представленной.

Он сразу же понял ее состояние, потому что и сам испытывал благоговейный трепет перед этим человеком. Он подвел Эйлу к нему:

— Ш'Амодан, наиболее уважаемый среди людей Шармунаи, я представляю тебе Эйлу из Львиного стойбища племени Мамутои, дочь Дома Мамонта, избранную духом Льва и охраняемую Пещерным Медведем.

Эйла удивилась, что Джондалар добавил последние слова. Никто еще не говорил, что Пещерный Медведь был ее защитником, но, подумав, она решила, что это правда, по крайней мере благодаря Кребу. Пещерный Медведь выбрал его — это был тотем Мог-ура, — и Креб слишком часто присутствовал в ее снах, так что она была уверена, что он вел ее и защищал, возможно, с помощью Великого Пещерного Медведя Клана.

— Ш'Амодан из племени Шармунаи приветствует дочь Дома Мамонта. — Пожилой человек протянул обе руки. Он был не единственным, кто выделил Дом Мамонта как наиболее знаменательное явление в ее жизни. Большинство понимали важное значение Дома Мамонта для народа Мамутои, и это означало, что она равна Ш'Армуне — Той, Кто Служит Матери.

«Конечно, Дом Мамонта! — подумала Ш'Армуна. Это проясняло многие возникшие у нее вопросы. — Но где же ее татуировка? Разве те, кто был принят в Дом Мамонта, не носят ее?»

— Я счастлива видеть тебя, многоуважаемый Ш'Амодан, — произнесла Эйла слова языка Шармунаи.

Он улыбнулся:

— Ты хорошо знаешь наш язык, но сейчас ты повторилась. Меня зовут Амодан. Ш'Амодан и означает «многоуважаемый Амодан». Этот титул дало мне стойбище. Не знаю, заслужил ли я его.

Она знала, что заслужил.

— Благодарю тебя, Ш'Амодан. — Эйла в знак признания склонила голову.

Вблизи он еще больше напоминал Креба: глубокие темные светящиеся глаза, выдающийся вперед нос, тяжелые брови и четкие мощные линии лица. Ей нужно было преодолеть запрет Клана: там женщины не имели права смотреть прямо на мужчин — приличия требовали говорить с ними, опустив глаза.

— Я хотела бы задать тебе вопрос. — На этот раз она говорила на языке Мамутои, поскольку владела им лучше.

— Я отвечу, если смогу.

Она указала на мальчиков, стоящих рядом с ним.

— Люди этого стойбища хотят, чтобы Ипадоа поплатилась за зло, которое причинила. Эти мальчики больше всех пострадали от нее. Завтра я посмотрю, что могу сделать для них, но какое наказание должна понести Ипадоа за то, что исполняла приказы вождя?

Невольно все посмотрели на раскинувшееся тело Аттароа, затем все взглянули на Ипадоа. Женщина стояла прямо, готовая бесстрашно принять наказание. В душе она давно знала, что когда-нибудь ответит за все.

С некоторым трепетом Джондалар посмотрел на Эйлу. Она поступила правильно. Ведь любые слова чужака, даже если он и внушает уважение, никогда не будут восприняты так, как слова Ш'Амодана.

— Ипадоа должна быть наказана за содеянное зло, — заявил Ш'Амодан. Многие согласно закивали головами, особенно Кавоа и ее мать. — Но в этом мире, а не в другом. Ты была права, сказав, что пора разорвать круг. Слишком много было насилия и зла в стойбище. В последние годы страдали мужчины, но перед этим они заставляли страдать женщин. Пора положить этому конец.

— Тогда какое же наказание понесет Ипадоа? — спросила женщина, у которой погиб сын. — Как ее накажут?

— Никакого наказания. Она должна отдать обратно то, что взяла, и даже больше. Ей нужно начать с Добана. Не имеет значения, что может сделать для него дочь Дома Мамонта, но похоже, что Добан никогда не излечится полностью. Он будет до конца жизни страдать от боли. Одеван тоже будет страдать, но у него есть мать и родные. У Добана нет родственников, никто не сможет отвечать за него и заботиться о том, чтобы он чему-нибудь научился. Пусть Ипадоа несет за него ответственность. Возможно, она никогда не полюбит его, и он, возможно, будет ее ненавидеть, но с нее можно будет спросить.

В толпе согласно закивали. Не каждый разделял это мнение, но кто-то должен был заботиться о Добане. Хотя теперь все сочувствовали его страданиям, но его очень не любили, еще с тех пор, когда он жил с Аттароа, и никто не хотел брать его к себе. Многие боялись, что если выскажутся против решения Ш'Амодана, то им придется самим распахнуть двери для Добана.

Эйла улыбнулась. Это было мудрое решение. Поначалу отношения вряд ли сложатся из-за взаимной ненависти. Но может быть, впоследствии появится доверие. Она убедилась, что Ш'Амодан был мудрым. Идея возврата долга гораздо лучше идеи наказания. Но тут в голову ей пришла еще одна мысль.

— У меня есть предложение. Это стойбище не очень хорошо подготовилось к зиме, и весной наступит голод. Мужчины слабы и не охотились уже несколько лет, потеряв всю свою сноровку. Ипадоа и ее женщины — охотницы этого стойбища. Было бы разумно с их стороны продолжать охотиться, но они должны делиться добычей со всеми.

Люди согласно закивали. Всех тревожил грядущий голод.

— Как только мужчины смогут приступить к охоте, Ипадоа будет обязана помочь им. Единственный способ избежать голода — договориться, что мужчины и женщины будут работать вместе. В каждом стойбище необходимо трудиться совместно, чтобы выжить. Остальные женщины и более слабые мужчины должны собирать все съедобное, что найдут.

— Сейчас зима! Нечего собирать, — сказала одна из Волчиц.

— Да, это правда. Зимой трудно отыскать пищу, но все же можно.

— Это правда, — сказал Джондалар. — Я сам ел то, что Эйла собрала зимой. Кое-что вы сегодня пробовали сами. Она нарвала кедровых орехов возле реки.

— И лишайник, который любят северные олени, тоже съедобен, если его приготовить хорошо, — откликнулась пожилая женщина.

— Пшеница, просо и другие злаки все еще не сбросили колосья, — сказала Ипадоа.

— Да, но будьте осторожны с рожью. Она может иногда быть просто ядом. Если у нее плохой вид и запах — значит, она заражена спорыньей. Избегайте брать это, — посоветовала Эйла. — Но некоторые съедобные ягоды и фрукты можно найти и зимой. Я даже нашла яблоню с несколькими яблоками на ветках. Кроме того, внутренняя пленка коры тоже может быть съедобной.

— Нам нужны ножи, чтобы резать, — сказала Ипадоа. — Те, которые есть, плохие.

— Я сделаю для вас несколько штук, — пообещал Джондалар.

— Ты научишь меня делать ножи, Зеландонии? — внезапно спросил Добан.

— Да, я покажу, как делать ножи и другие инструменты.

— Мне тоже хотелось бы об этом узнать побольше, — сказал Ибулан. — Нам нужно оружие для охоты.

— Я покажу всем, кто захочет научиться или по крайней мере начать учиться. Требуются многие годы, чтобы достичь настоящего мастерства. Возможно, в следующем году вы пойдете на Летний Сход племени Шармунаи и там найдете кого-нибудь, кто поможет вам усовершенствовать свое умение.

Подросток помрачнел: он понял, что высокий человек не останется здесь.

— Я помогу вам всем, чем могу, — заявил Джондалар. — Нам приходилось делать немного охотничьего оружия в Путешествии.

— А как насчет этих деревяшек, которые бросают копья… Она использовала похожее, чтобы освободить тебя? — спросила Ипадоа, и все посмотрели на нее. Слова Волчицы напомнили им точный бросок копья, с помощью которого Эйла освободила Джондалара. Это показалось таким чудом, что люди даже не представляли, что этому можно научиться.

— Копьеметалка? Я покажу всем, как этим пользоваться.

— И женщинам? — спросила Ипадоа.

— Женщинам тоже. Когда вы научитесь пользоваться хорошим охотничьим оружием, вам не нужно будет ходить к реке Великой Матери, чтобы загонять лошадей на скалу. У вас можно отлично охотиться прямо здесь, у реки.

— Да, я помню, как охотились на мамонтов, — сказал Ибулан. — Когда я был мальчиком, ставили сторожевой пост и разжигали костры, когда что-то видели.

— Я так и думал, — сказал Джондалар. Эйла улыбалась:

— Похоже, что кольцо рвется. Я не чувствую больше духа Аттароа. Ипадоа, я научилась когда-то охотиться на четвероногих хищников, в том числе и волков. Волчьи шкуры теплые, они хороши для капюшонов. Конечно, волк, который представляет опасность, должен быть уничтожен. Но тебе нужно научиться наблюдать за их поведением. Это лучше, чем ловить их в западню, убивать и съедать.

Волчицы виновато переглянулись. Как она узнала об этом? Среди народа Шармунаи есть волчье мясо было запрещено, и особенно женщинам.

Начальница охотниц изучающе смотрела на Эйлу, гадая, последует ли еще какое-нибудь наказание. Сейчас, когда Аттароа была убита, а ее саму помиловали, Ипадоа почувствовала облегчение. Она была рада, что все кончилось. Под воздействием Аттароа она выполняла многие приказы, чтобы только угодить ей, о чем потом не любила вспоминать. Это было противно ей самой, хотя она боялась признаться в этом. Когда она увидела во время охоты на лошадей высокого мужчину, она решила, что если доставит его Аттароа в качестве игрушки, то и сама может заняться каким-нибудь мужчиной из загона.

Она не хотела калечить Добана, но боялась, что если она не сделает этого, то Аттароа убьет его, как убила собственного ребенка. Почему эта женщина из Дома Мамонта выбрала Ш'Амодана, а не Ипадоа, чтобы вынести ей приговор? Этот выбор спас ей жизнь. Конечно, жить в стойбище будет нелегко. Многие ненавидели ее, но она была благодарна, что есть возможность искупить свои грехи. Она будет заботиться о мальчике, как бы он к ней ни относился. Она так обязана ему.

Но кто эта Эйла? В самом ли деле она явилась в стойбище, чтобы покончить с гнетом Аттароа, как думали многие? И кто этот мужчина? Какой волшебной силой он обладает, что даже копья против него бессильны? И как мужчины в Удержателе раздобыли ножи? Не он ли был причиной этого? Что, если они приехали верхом на лошадях специально, так как знали, что Волчицы охотились именно на них, хотя остальные Шармунаи в основном были Охотниками на Мамонтов, как и Мамутои. А не был ли этот Волк духом волка, который явился, чтобы отомстить им? Одно ей стало ясно: она больше никогда не будет охотиться на волков и перестанет звать себя Волчицей.

Эйла вернулась к телу Аттароа и увидела Ш'Армуну. Та, Кто Служит Матери, видела все, но говорила мало. Эйла помнила, как она мучилась, и доверительно сказала ей:

— Ш'Армуна, даже если дух зла окончательно покинет стойбище, не так легко будет изменить жизнь здесь. Теперь мужчины уже на свободе. Я рада, что они освободились сами и будут вспоминать об этом с гордостью, но пройдет много времени, прежде чем они забудут Аттароа и годы, проведенные в загоне. Только ты можешь помочь им, но это тяжелая задача.

Женщина неохотно кивнула, соглашаясь. Она чувствовала, что у нее появилась возможность исправить злоупотребление властью Великой Матери; она и не надеялась на это. Но прежде всего нужно было похоронить Аттароа. Она повернулась к толпе:

— Еще осталась пища. Давайте закончим праздник вместе. Пора разобрать частокол, разъединивший мужчин и женщин этого стойбища. Будем вместе делить пищу, костер и теплоту общины. Вы — единый народ. У каждого есть умение и способности, и если каждый вложит свою долю в общий труд, это стойбище выживет.

Мужчины и женщины согласно кивнули. Многие уже нашли своих спутников, с которыми так долго были разлучены, и все вместе принялись за еду, греясь у костра.

— Ипадоа! — позвала Ш'Армуна и, когда та подошла, сказала: — Пора отнести тело Аттароа и приготовить к погребению.

— Нам нужно отнести тело в ее дом?

— Нет. Отнесите ее в загон и положите под навесом. Жилище Аттароа сегодня потребуется мужчинам. Многие из них больны и слабы. У тебя есть место, где можно переночевать?

— Да. Когда я имела возможность уйти от Аттароа, я шла к Унавоа.

— Ты сейчас можешь идти туда, если она согласна.

— Думаю, что мы обе согласны.

— Позднее мы подумаем о Добане.

— Да. Подумаем.

Джондалар смотрел, как Эйла, Ипадоа и охотницы уходили, неся тело Аттароа, и гордился и в то же время удивлялся своей спутнице. Каким-то образом Эйла восприняла мудрость и образ мышления самой Зеландонии. Раньше он видел, как она умело управляет ситуацией в случае чьего-либо ранения, заболевания, где требовались ее специальные знания. Подумав, он решил, что эти люди тоже больны и изранены. Возможно, не было ничего странного в том, что Эйла знала, что делать.

Утром Джондалар взял лошадей и привез груз, который они оставили возле реки Великой Матери, когда отправились на поиски Уинни. Казалось, с тех пор прошло так много времени, и вдруг он понял, что их Путешествие сильно затянулось. У них был такой задел времени, что они могли остановиться где-то, но уже наступила зима, а до ледника было все еще далеко.

Это стойбище нуждалось в помощи, и он знал, что Эйла не уедет, пока не сделает все, что считает нужным. Он тоже обещал помочь и радовался, что может обучить Добана и других работе с кремнем, а желающих — обращению с копьеметалкой, но все же внутри зрело беспокойство. Они должны были перебраться через ледник прежде, чем начнется весеннее таяние, и он хотел побыстрее отправиться в дальнейший путь.

Ш'Армуна и Эйла вместе осматривали и лечили мальчиков и мужчин. Но одному из них помощь уже не потребовалась: он умер в первую же ночь после освобождения. Умер от гангрены обеих ног. Многие нуждались в лечении ран и недугов, и всем было необходимо хорошее питание. Заключенные в загоне пропахли насквозь и были невообразимо грязными.

Ш'Армуна решила отложить разжигание ритуального огня. У нее для этого не было времени, хотя это могло стать мощным целительным ритуалом. Вместо этого они использовали внутреннее помещение с костром и котлом для нагрева воды для мытья и лечения ран, хотя всем недоставало в первую очередь пищи и тепла. После того как целительницы установили, какую помощь необходимо оказать, тех, кто не был серьезно болен, отправили к родственникам.

Вспышку гнева у Эйлы вызвал вид замученных подростков. Даже Ш'Армуна содрогнулась от ужаса.

Вечером Эйла и Ш'Армуна вместе с другими обсудили стоящие перед ними проблемы. Разговор можно было бы продолжать бесконечно, но день выдался трудным, и Эйла сказала, что хочет отдохнуть. Как только она встала, чтобы уйти, кто-то задал вопрос об одном из подростков. Другая женщина, обвинив Аттароа во всех грехах, сняла с себя всю ответственность за случившееся. И тут копившаяся весь день ярость Эйлы нашла выход.

— Аттароа была сильной женщиной, — сказала Эйла, — с сильной волей, но, как бы ни сильна была личность, двое или пятеро возьмут над ней верх. Ели бы вы хотели воспротивиться ей, она бы уже давно остановилась. Тем более вы все, мужчины и женщины стойбища, повинны в страданиях детей. И я скажу, что любой из этих подростков и даже мужчин, кто страдал так долго, есть результат… этой мерзости… И все стойбище должно заботиться о них. Вы все виноваты перед ними и будете отвечать за них до конца их жизни. Они страдали и благодаря мучениям стали избранниками Муны. Если кто-либо откажется помочь им, этот человек будет отвечать перед Муной.

Эйла повернулась и вышла. Джондалар последовал за ней. Ее слова оказались более вескими, чем она предполагала. Большинство и так считало ее необыкновенной женщиной, а многие думали, что она — воплощение Великой Матери, живая Мунаи в человеческом облике, которая явилась убрать Аттароа и освободить мужчин. А как еще можно объяснить, что лошади приходили к ней по ее свисту? Или то, что волк, огромный даже для своей породы, следовал за ней повсюду? Не было ли это воплощением Великой Земной Матери, которая дала рождение духам всех животных?

Согласно легендам, Мать создала мужчину и женщину с особой целью и дала им Дар Наслаждения. Чтобы возникла новая жизнь, нужен был и дух женщины, и дух мужчины, и вот явилась Муна, чтобы выяснить, почему кто-то пытается создать Ее детей каким-то другим способом? И это было противно Ей. Разве не привела она с собой Зеландонии, чтобы показать им, как надо жить? Мужчину, который был ее возлюбленным и другом? Более высокого и более красивого, чем другие мужчины, светлого и чистого, как луна?

Джондалар заметил, что в стойбище к нему относятся по-особому, и не очень радовался этому.

В первый день надо было сделать так много, что Эйла отложила лечение искалеченных мальчиков, а Ш'Армуна перенесла похороны Аттароа. Но на следующее утро было выбрано место и выкопана могила. Простой ритуал, совершенный Той, Кто Служит, окончательно вернул умершую в лоно Великой Земной Матери.

Некоторые даже опечалились. Ипадоа, не ожидавшая, что как-то отреагирует на эту смерть, чувствовала некую горечь. Но из-за того, как многие относились к Аттароа, она не могла выразить свою боль. Эйла заметила это по скованности ее тела и рук, по выражению лица. Добан тоже боролся с комплексом своих чувств. Большую часть жизни он считал Аттароа матерью. Он счел себя преданным, когда она выставила его вон, но ее любовь всегда была странной, и он не мог полностью избавиться от сыновних чувств к ней.

Горе и печаль требовали облегчения. Эйла знала это по собственному опыту. Она хотела заняться лечением мальчика сразу же после похорон. Правильно это или нет, но и тянуть нельзя. На обратном пути она подошла к Ипадоа:

— Я хочу вправить ногу Добана, и мне нужна помощь. Ты не поможешь?

— А это не будет больно? — Ипадоа помнила, как он кричал, и к тому же уже начинала чувствовать себя ответственной за него. Он не был ее сыном, забота о нем стала ее обязанностью, и к ней она отнеслась серьезно. От этого зависела ее жизнь.

— Я усыплю его. Он ничего не почувствует, ему будет больно, когда он проснется, но не так сильно. И некоторое время ему надо двигаться очень осторожно, хотя, вероятно, он вообще не сможет ходить.

— Я буду носить его.

Когда они подошли к большому дому, Эйла объяснила мальчику, что хотела бы выпрямить ему ногу. Он отпрянул от нее, когда увидел Ипадоа, входящую в жилище, глаза его наполнились страхом.

— Нет! Она собирается сделать мне больно! — закричал Добан при виде Волчицы. Если бы он мог убежать, то сделал бы это тут же.

Ипадоа выпрямилась и с непреклонным видом подошла к кровати, где он сидел.

— Я не сделаю тебе больно. Обещаю, что никогда больше я не сделаю тебе больно. И никому не разрешу сделать тебе больно. Даже этой женщине.

Он взглянул на нее, желая поверить ее словам.

— Ш'Армуна, пожалуйста, убедись, что он понял то, что я скажу, — попросила Эйла.

Она нагнулась, глядя прямо в его испуганные глаза.

— Добан, я дам тебе кое-что выпить. Это не очень вкусно, но я хочу, чтобы ты выпил все до капли. Немного погодя тебя потянет в сон. Тогда ты можешь лечь. Пока ты будешь спать, я попытаюсь сделать так, чтобы твоей ноге стало получше, то есть я верну кости на место. Ты не почувствуешь ничего, потому что будешь спать. Когда проснешься, будет немного больно. Если будет сильно болеть, то скажи мне, Ш'Армуне или Ипадоа… Кто-нибудь из нас будет с тобой все время. Тебе дадут выпить настой, и тебе станет легче. Ты понимаешь?

— А Зеландонии может навестить меня?

— Да. Я приведу его, если ты хочешь.

— И Ш'Амодана?

— Да, обоих.

Он посмотрел на Ипадоа:

— Ты не разрешишь причинить мне боль?

— Обещаю. Я не позволю делать тебе больно. Ни ей и никому другому.

Он взглянул на Ш'Армуну, затем на Эйлу:

— Дайте мне это питье.

Операция мало чем отличалась от выправления руки Рошарио. Напиток расслабил его мышцы и заставил уснуть. Пришлось применить немалую силу, чтобы вытянуть ногу, но, когда она затем скользнула на место, стало понятно, что все в порядке. Кость сустава была слегка обломана, и нога никогда полностью не станет прежней, но она выпрямилась, и тело теперь выглядело почти как прежде.

Когда родственники забрали мужчин и мальчиков к себе, Ипадоа вернулась в большой дом и почти постоянно находилась возле Добана. Эйла заметила, что между ними появились первые ростки доверия. Ш'Амодан все верно предусмотрел.

То же самое они проделали и с Одеваном, но Эйла боялась, что заживление у него пойдет медленнее и что нога может опять выскочить из сустава.

На Ш'Армуну произвело большое впечатление искусство Эйлы, и она даже ощутила перед ней некий священный трепет. Эйла казалась обычной женщиной: спала, говорила, делила Наслаждение с высоким белокурым мужчиной, — словом, все как у других женщин, но ее знания растений и их лечебных свойств были просто необъятными. Об этом говорили все. Престиж Ш'Армуны, работавшей вместе с ней, поднялся. И хотя пожилая женщина приучилась не бояться Волка, было невероятно странно видеть, как тот крутится вокруг Эйлы. Нельзя было не поверить, что она властвует над его духом. Если он сам не шел за ней, шли его глаза. Так же вел себя мужчина, хотя и не столь открыто.

Пожилая женщина еще не разглядела лошадей, потому что они паслись за селением.

Эйла сказала ей, что рада, что они могут отдохнуть. Но Ш'Армуна видела, как эти двое скакали на них: мужчина на каштановом жеребце, женщина на кобыле, — так, что казалось, они сливаются с лошадью в единое целое.

Ш'Армуна относилась к этому все же скептически. Ее учили в Зеландонии, и она знала сама, что иногда такие вещи внушаются. Она изучила и часто применяла способы отводить внимание в другом направлении, то есть внушала людям веру в то, во что они хотели бы верить. Она не считала это обманом, она просто использовала средства, имеющиеся в ее распоряжении, чтобы сгладить путь и убедить других идти по нему. Эти средства часто помогали людям, особенно тем, у кого проблемы или болезнь не имели видимых причин, кроме заклятия могущественных сил зла.

Хотя Ш'Армуна сама и не верила всем слухам, но и не опровергала их. Люди стойбища считали: что бы ни сказали Эйла и Джондалар, все это есть откровения Великой Матери, и старая женщина использовала их веру, чтобы совершить необходимые перемены. Например, Эйла говорила о Совете Сестер и Совете Братьев у народа Мамутои. Ш'Армуна организовала в стойбище такие же Советы. Когда Джондалар упомянул о том, что надо найти кого-нибудь, кто помог бы продолжить обучение камнерезному делу, которое он начал, она сразу же решила послать людей в другие стойбища племени Шармунаи, чтобы обновить связи с родичами и восстановить дружбу.

Та ночь была холодной и ясной. В небе сверкали звезды. Возле большого дома собрались несколько человек, и рассуждали они о таинственных огнях в небе. Ш'Армуна отвечала на вопросы. Она так много времени проводила в доме, где лечили, где созывали разные собрания — кстати, дом стал центром общественной деятельности, — что понемногу приносила сюда свои вещи, часто оставляя Эйлу и Джондалара одних в маленьком жилище. Жизнь в стойбище стала напоминать жизнь в других стойбищах и пещерах.

После того как гости вместе с Волком покинули любителей звезд, кто-то спросил Ш'Армуну о Волке. Та, Кто Служит Матери, указала на одну из ярких звезд:

— Это Звезда Волка.

Дни летели быстро. Как только больные стали выздоравливать и больше не нуждались в помощи, Эйла отправилась в поле и лес, чтобы показать другим, какие растения и плоды можно собирать сейчас. Джондалар же продолжал учить тому, как изготовить инструменты, а также как делать копьеметалки и охотиться с ними. В стойбище стали накапливаться припасы самой разной пищи, и в частности мясо, которое было легко сохранить, особенно в морозную погоду. Поначалу было трудно привыкать к новому укладу жизни, к тому, что мужчины поселились в домах, которые женщины считали своими, но постепенно все приходило в норму.

Ш'Армуна почувствовала, что наступило время обжечь фигурки, и стала говорить о том, что нужно устроить Огненный Ритуал в присутствии гостей. Они побывали у обжиговой печи, принесли туда топливо, собранное летом и осенью. Ш'Армуна сказала, что придется потрудиться, так как потребуется много топлива.

— Джондалар, ты можешь сделать инструменты, чтобы рубить деревья? — спросила Ш'Армуна.

— Можно сделать несколько топоров, молот, клинья, — в общем, все, что ты хочешь, — но растущие деревья плохо горят.

— Я буду также жечь мамонтовую кость, но для этого надо развести хороший, жаркий костер, и он должен долго гореть. Для Огненного Ритуала требуется огромное количество топлива.

Когда они вышли из маленького строения, Эйла посмотрела на загон. Хотя люди уже использовали планки и щепки, все же он не был разрушен. Эйла как-то сказала, что бревна можно использовать для строительства охотничьего загона, где можно было бы держать животных. Но люди стойбища избегали подходить к частоколу; они настолько привыкли к нему, что перестали замечать.

Эйла вдруг сказала:

— Не нужно рубить деревья. Джондалар поможет наколоть дров вот из этих стволов частокола.

Они посмотрели на него с новой точки зрения, но Ш'Армуна увидела в этом нечто большее. Она представила это как еще один момент ритуала.

— Великолепно. Разрушение места заточения ведет к рождению нового ритуала! Все могут принять в этом участие, и все будут рады, если это продолжится. Это будет означать для нас начало нового, и вы тоже примете в этом участие.

— Я не уверен, — сказал Джондалар. — Сколько времени потребуется для этого?

— Это не тот случай, когда надо торопиться. Это очень важное дело.

— Я согласен. Но нам давно пора в дорогу.

— Но вот-вот наступит самое холодное время зимы.

— И вскоре после этого начнется весеннее таяние. Ты сама переходила ледник, Ш'Армуна. Ты знаешь, что по нему можно пройти только зимой. К тому же я обещал одному человеку посетить пещеру Лосадунаи на обратном пути. Мы остановимся там ненадолго — это хорошее место для краткого отдыха и подготовки к дальнейшему пути.

Ш'Армуна кивнула:

— Тогда я использую ритуал, чтобы облегчить расставание с вами. Многие из нас надеялись, что вы останетесь, и будут остро переживать ваш отъезд.

— Мне интересно было бы посмотреть на Обжиг, — сказала Эйла, — и я хотела увидеть, кто родится у Кавоа, но Джондалар прав. Пора уезжать.

Джондалар немедленно приступил к изготовлению инструментов для Ш'Армуны. Ему удалось обнаружить залежи кремня рядом с селением, и, взяв двоих помощников, он пошел туда, чтобы набрать материал для топоров и других орудий труда. Эйла же пошла в дом, чтобы собрать вещи и посмотреть, чего им еще не хватает. Она разложила все, когда у входа послышался шум. То была Кавоа.

— Я не помешала тебе, Эйла?

— Нет, входи.

Юная женщина села на постель напротив Эйлы.

— Ш'Армуна сказала, что ты уезжаешь.

— Да, через день или два.

— Я думала, что ты останешься на Обжиг.

— Я хотела, но Джондалар очень беспокоится. Он говорит, что нам нужно перейти ледник до весны.

— Я кое-что сделала и хотела подарить тебе после Обжига. — Кавоа вынула из-под рубашки кожаный сверток. — Я все же хочу дать это тебе, но если это намокнет, то разрушится. — Она подала сверток Эйле.

Внутри находилась великолепно вылепленная из глины голова львицы.

— Кавоа! Это прекрасно! Более того, это сама суть пещерной львицы. Не знала, что ты такая искусница.

Молодая женщина улыбнулась:

— Тебе понравилось?

— Я знала одного человека из племени Мамутои, который был резчиком по кости. Замечательный художник. Он показывал мне, как надо воспринимать резьбу и рисунок, и уверена, что он высоко оценил бы это.

— Раньше я вырезала фигурки из дерева, кости, рога. И делала это всю мою жизнь. Вот почему Ш'Армуна взяла меня к себе в обучение. Она так хорошо относится ко мне. Она пыталась помочь нам… И к Омел она хорошо относилась. Она позволила Омел хранить свой секрет и никогда не задавала вопросов. А многие так любопытны. — Кавоа опустила глаза и, казалось, с трудом удерживала слезы.

— Ты скучаешь по друзьям. Тебе не хватает твоих друзей, — мягко сказала Эйла. — Должно быть, Омел было трудно сохранить свой секрет?

— Омел не должна была открывать эту тайну.

— Из-за Бругара? Ш'Армуна говорила, что он грозился сильно наказать ее…

— Нет, не из-за Бругара или Аттароа. Мне не нравился Бругар, я помню, хотя была ребенком, как он ругал Аттароа за Омел, но я думаю, что он боялся Омел больше, чем она его, и Аттароа знала почему.

Эйла поняла, что беспокоило Кавоа.

— И ты знала тоже? Молодая женщина нахмурилась.

— Да, — шепнула она и посмотрела прямо в глаза Эйле. — Я надеялась, что вы будете здесь, когда наступит время. Я хочу, чтобы с моим ребенком было все в порядке, не как…

Не было необходимости продолжать или подробно объяснять. Кавоа боялась, что ее ребенок может родиться с физическими недостатками.

— Я еще не уезжаю, и кто знает? Мне кажется, что роды уже скоро. Возможно, мы еще будем здесь.

— Надеюсь. Вы сделали так много для нас. Жаль, что вы не приехали прежде, чем Омел и другие…

Эйла увидела, как в ее глазах заблестели слезы.

— Тебе не хватает друзей, но вскоре у тебя будет твой собственный ребенок. Это поможет тебе. Ты подумала об имени?

— Сначала я не думала об этом. Не стоило думать об имени мальчика, и я не знала, разрешат ли мне назвать девочку. А сейчас, если будет мальчик, то не знаю, дать ему имя в честь брата или… другого человека, которого я знала. Но если родится девочка, я хочу назвать ее в честь Ш'Армуны. Она помогала мне видеть… его. — Она горестно зарыдала.

Эйла обняла молодую женщину. Пусть горе выплеснется наружу… Кавоа все еще переполнена печалью, и этому чувству надо дать выход. Эйла надеялась, что ритуал, который собиралась провести Ш'Армуна, поможет этому. Справившись с рыданиями, Кавоа вытерла глаза тыльной стороной ладони. Эйла оглянулась в поисках чего-нибудь, чем можно было вытереть мокрое от слез лицо. Она развязала сверток и протянула женщине мягкую кожу. Но когда Кавоа увидела, что находилось в свертке, она широко раскрыла глаза. Это была мунаи — маленькая фигурка женщины, вырезанная из кости, но у этой мунаи было лицо. Лицо Эйлы!

Она отвела взгляд, как если бы увидела нечто недозволенное, вытерла глаза и быстро ушла. Нахмурившись, Эйла опять завернула статуэтку, вырезанную Джондаларом. Она знала, что напутало Кавоа.

Пытаясь выбросить все это из головы, она взяла мешок с огненными камнями и высыпала их, чтобы посмотреть, много ли осталось серовато-желтых камней железистого пирита. Эйла собиралась дать один Ш'Армуне, но не знала, хватит ли на подарки родным Джондалара. Она решила расстаться с одним куском и выбрала довольно большой камень.

Покинув помещение, Эйла заметила Кавоа, выходящую из большого дома. Поймав ее взгляд, Эйла улыбнулась ей. Кавоа тоже улыбнулась, но немного нервно. Эйла вошла, Ш'Армуна встретила ее как-то странно. Оказывается, работа Джондалара вызвала некоторое замешательство. Эйла дождалась, когда они с Ш'Армуной остались одни.

— Я хочу кое-что дать тебе, прежде чем мы уедем. Я обнаружила это, когда жила в Долине. — Она раскрыла ладонь, показывая камень. — Думаю, это пригодится тебе для Огненного Ритуала.

Ш'Армуна вопросительно посмотрела на камень.

— Непохоже вроде бы, но внутри он таит огонь. Хочешь — покажу.

Эйла подошла к кострищу, достала веточки, стружки, обложила крутом тростником, приготовила еще дров и, нагнувшись, ударила пиритом по кремню. Вылетела большая горячая искра и попала на веточку. Эйла стала раздувать дымок, и вдруг чудесным образом появился огонь. Она добавила веточек, чтобы поддержать пламя. Ошеломленная, Ш'Армуна с изумлением глядела на нее.

— Кавоа сказала мне, что видела мунаи с твоим лицом, а сейчас ты сотворила огонь. Кто… кто ты?

Эйла улыбнулась:

— Эту фигурку вырезал Джондалар, потому что любит меня. Он сказал, что хотел уловить мою душу. Затем он подарил ее мне. Это не дони и не мунаи. Это просто выражение его чувств. А насчет огня… Я покажу, как это делается. Это не я творю огонь, а вот этот камень.

— Можно войти? — Женщины обернулись и увидели Кавоа. — Я забыла варежки и вернулась за ними.

Ш'Армуна и Эйла переглянулись.

— А почему нет? — сказала Эйла.

— Кавоа — моя помощница, — заметила Ш'Армуна.

— Тогда я покажу вам обеим, как действует огненный камень.

Когда она вновь высекла огонь и дала им возможность сделать то же самое, у них стало легче на душе, но они не переставали удивляться свойствам странного камня. Кавоа даже осмелела настолько, чтобы спросить Эйлу о мунаи:

— Эту фигурку…

— Джондалар вырезал ее для меня, после того как мы встретились. Этим он хотел показать свое чувство ко мне.

— Ты хочешь сказать, что если бы я захотела показать, как важно то, что я думаю об этом человеке, то могла бы вырезать его лицо?

— А почему бы и нет? Когда ты делаешь мунаи, ты знаешь, почему ты делаешь это. У тебя есть где-то внутри особое ощущение, не так ли?

— Да, и соответственно совершаются определенные ритуалы.

— Именно чувство, вкладываемое в это, определяет разницу.

— Таким образом, я могу вырезать или слепить чье-либо лицо, если чувство, которое я вложу в работу, будет верным.

— Я вообще считаю, что ничего плохого не случится. Ты очень хорошая художница.

— Но, возможно, будет лучше, — предостерегла Ш'Армуна, — если не вырезать фигурку целиком. Вреда не будет, если ты сделаешь только голову.

Кавоа согласно кивнула, и обе посмотрели на Эйлу, как бы ожидая одобрения. Втайне обе женщины все еще задавали себе вопрос: кто же на самом деле была Эйла?

Наутро Джондалар и Эйла точно решили ехать, но снаружи гудела такая пурга, что в нескольких шагах ничего не было видно.

— Не думаю, что нам удастся сегодня уехать, по крайней мере не в такой буран, — сказал Джондалар, отбрасывая саму мысль о задержке. — Надеюсь, что вскоре поутихнет.

Эйла пошла в поле и свистом подозвала лошадей. Она очень обрадовалась, когда из снежной пелены перед ней возникли Уинни и Удалец. Она отвела их поближе к стойбищу, в более защищенное от ветра место. Возвращаясь, она думала об обратном пути к реке Великой Матери, поскольку она одна знала дорогу.

— Эйла!

Она оглянулась и увидела у дальней стены маленького дома Кавоа.

— В чем дело, Кавоа?

— Я хочу показать тебе кое-что. — Она сняла варежку. В ее руке оказался маленький круглый предмет из мамонтовой кости. Она осторожно положила его на ладонь Эйлы. — Я закончила.

Эйла подняла ладонь и удивленно улыбнулась.

— Кавоа! Я знала, что ты способная, но не знала, что настолько. — Она внимательно рассмотрела маленькое изображение Ш'Армуны.

Это была только голова женщины. Никакого намека на тело, но, без сомнения, это была Ш'Армуна. Волосы пучком стянуты на макушке, узкое лицо слегка перекошено: одна сторона больше другой, но красота и достоинство женщины были очевидными. Маленький шедевр просто излучал это.

— Ты считаешь, что это хорошо? Ей понравится? Я хотела сделать для нее что-нибудь особенное.

— Мне бы понравилось. Это ясно выражает твои чувства к ней. У тебя редкий и чудесный Дар, Кавоа, но ты должна им умело пользоваться. В нем кроется огромная сила. Ш'Армуна мудро поступила, взяв тебя в ученицы.

К вечеру буран совсем разбушевался: стало опасно удаляться от жилища даже на несколько шагов. Ш'Армуна достала сушеные травы, чтобы добавить их к напитку, который она варила для Огненного Ритуала. Костер горел ровно. Эйла и Джондалар улеглись спать. Шаманша тоже собиралась вскоре ложиться.

Внезапно в помещение ворвался холодный воздух и облачко снега. Открылась вторая дверь, и появилась расстроенная Исадоа.

— Ш'Армуна! Быстрее! Кавоа! Пришло время. Эйла уже одевалась.

— Она выбрала неплохую ночь для этого. — Ш'Армуна сохраняла самообладание, чтобы как-то успокоить взбудораженную будущую бабушку. — Все будет хорошо, Исадоа. Она не родит, пока мы не придем в твой дом.

— Она не у меня в доме. Она настояла, чтобы перейти в большой дом. Не знаю почему, но она хочет родить там. И еще хочет, чтобы пришла Эйла. Только тогда она уверится, что с ребенком будет все в порядке.

Ш'Армуна в раздумье нахмурилась:

— Там никого нет, и было неумно с ее стороны идти туда в такую погоду.

— Знаю, но я не могла остановить ее. — Исадоа бросилась обратно.

— Подожди, — сказала Ш'Армуна. — Мы должны пойти все вместе. Можно потеряться в такую пургу.

— Волк не даст нам потеряться. — Эйла жестом позвала Волка, который, свернувшись клубком, лежал возле постели.

— Ничего, если и я пойду с вами? — спросил Джондалар. Он не так хотел присутствовать при родах, как волновался за Эйлу: ведь на улице был такой буран! Ш'Армуна посмотрела на Исадоа.

— Я не возражаю. А может мужчина присутствовать при родах? — спросила Исадоа.

— Нигде не сказано, что нельзя, — ответила Ш'Армуна. — Может быть, и хорошо, что рядом будет мужчина, поскольку у нее нет спутника.

Они все вместе смело стали пробиваться сквозь ветер и снег к большому дому. Молодая женщина, скрючившись, лежала возле холодного пустого кострища и мучилась от боли. Глаза Кавоа были полны страха, но сразу же просветлели, когда увидели мать и остальных. В считанные мгновения Эйла развела огонь, чем удивила Исадоа, а Джондалар набрал снега, чтобы натопить воды. Исадоа отыскала спальные принадлежности и сделала постель. Ш'Армуна отобрала нужные травы из заранее принесенного сюда запаса.

Эйла устроила молодую женщину так, чтобы та могла и лежать, и сидеть. Затем они вместе с Ш'Армуной осмотрели роженицу. Успокоив Кавоа и оставив ее с матерью, они прошли к костру и тихо переговорили между собой.

— Ты заметила? — спросила Ш'Армуна.

— Да. Ты знаешь, что это значит?

— Я догадываюсь, но сейчас, думаю, надо ждать, позже увидим.

Джондалар, стараясь не мешать, медленно подошел к костру. Что-то в выражении лиц женщин насторожило и взволновало его. Он сел куда-то и, не сознавая, что делает, стал гладить Волка. Он хотел, чтобы время побежало побыстрее, или чтобы наконец кончился буран, или чтобы ему дали какое-нибудь поручение. Он немного поговорил с молодой женщиной, стараясь приободрить ее, но чувствовал себя абсолютно бесполезным. Наконец он задремал под шум пурги, которая своим жутким воем лишь подчеркивала тишину внутри дома.

Он проснулся от звука возбужденных голосов. Дневной свет уже проглядывал через дымовое отверстие. Он встал, потянулся и протер глаза. Вышел на улицу и обрадовался, что буран прекратился, хотя в воздухе еще кружились снежные вихри.

Перед тем как войти в помещение, он услышал крик новорожденного, не похожий ни на какой другой. Он улыбнулся и остался снаружи, не зная, удобно ли войти в такой момент. Вдруг, к своему изумлению, он услышал другой крик, к которому тут же присоединился первый. Двое! Этого он не мог перенести и должен был пойти.

Эйла, держа спеленутого ребенка, улыбнулась:

— Мальчик, Джондалар! Ш'Армуна подняла второго ребенка:

— Девочка. Двойняшки! Это благое предзнаменование! Так мало детей родилось во время Аттароа, но сейчас все изменится. Таким образом Великая Мать доводит до нас, что стойбище Трех Сестер скоро будет полным жизни.

— Когда ты вернешься? — спросил Добан высокого мужчину. Он уже чувствовал себя лучше, хотя все еще опирался на костыль, который ему сделал Джондалар.

— Не уверен, что вернусь, Добан. Одного длинного Путешествия вполне достаточно. Пора возвращаться к своим, обосновываться, создавать свой очаг.

— Я хотел бы жить поближе к тебе, Зеландон.

— И я тоже. Ты станешь хорошим камнерезом, мастером по изготовлению инструментов из кремня. Я хотел бы и дальше учить тебя. Кстати, почему ты зовешь меня Зеландоном? Ты можешь называть меня просто Джондаларом.

— Нет. Ты Зеландон.

— Ты имеешь в виду — Зеландонии?

— Нет, я говорю — Зеландон. Ш'Амодан улыбнулся:

— Он не имеет в виду имя твоего народа. Он придумал для тебя имя Еландон. А если очень уважительно, то З'Еландон.

Джондалар покраснел от удивления и радости:

— Спасибо, Добан. Может быть, я буду тебя звать Ш'Ардобаном?

— Пока рано. Когда я научусь обращаться с камнем, как ты, тогда только меня могут звать Ш'Ардобаном.

Джондалар тепло обнял его, похлопал по плечам остальных и поговорил с ними. Лошади уже были нагружены и готовы тронуться в путь. Волк, лежа, смотрел на мужчину. Он поднялся, когда увидел, как Эйла и Ш'Армуна выходят из жилища. Джондалар тоже обрадовался им.

— …Это прекрасно, — говорила пожилая женщина. — Я просто ошеломлена тем, что она приложила столько усилий, но… это не опасно?

— Пока ты держишь свое изображение при себе, как может быть это опасным? Это позволит тебе стать ближе к Великой Матери, даст тебе более глубокое понимание, — сказала Эйла.

Они обнялись. Затем Ш'Армуна крепко обняла Джондалара. Она отступила назад, когда они позвали лошадей, но тут же подошла и дотронулась до его руки.

— Джондалар, когда увидишь Мартону, скажи ей, что Ш'Арму… скажи ей, что Бодоа с любовью вспоминает о ней.

— Я скажу. Это обрадует ее, — сказал он, влезая на лошадь.

Обернувшись, они помахали всем, но Джондалар вздохнул с облегчением, когда селение осталось позади. Он никогда не будет вспоминать об этом стойбище без смешанных чувств.

Снова пошел снег. Люди стойбища махали им вслед и желали доброго пути.

— Счастливого пути, З'Еландон! Счастливого пути, Ш'Эйла!

Они исчезли в белых хлопьях, и не было ни одного человека, который бы не верил, что Эйла и Джондалар прибыли сюда избавить их от Аттароа и освободить мужчин. Как только эти двое совсем скрылись из виду, люди подумали, что они опять превратились в Великую Земную Мать и Ее Прекрасного Небесного Друга, и вот уже они скачут в небесах, сопровождаемые верным защитником — Звездой Волка.

Эйла вела их назад к реке Великой Матери по следу, по которому шла в поисках стойбища племени Шармунаи, но когда они добрались до переправы, то решили вначале перейти вброд небольшой приток, а затем основное русло и двигаться на юго-запад.

Преобладал слабый снег, но иногда налетала вьюга. Вместе с сухим снегом ветер приносил скальную пыль. Когда ветер дул особенно сильно, то частицы песка и снега рассекали кожу до крови. Увядшие полегшие травы были достаточно заметны, а поскольку ветер сдувал снег, то лошадям было где пастись.

Для Эйлы путь назад показался короче и быстрее, но Джондалар удивился расстоянию, которое им пришлось преодолеть, прежде чем они достигли реки. До этого он не понимал, как далеко они отклонились на север, а сейчас догадался, что стойбище Шармунаи было совсем рядом с Великим Льдом.

Его догадка была правильной. Если бы они пошли на север, они достигли бы фронтальной стены континентального льда через день или два. В начале весны, прежде чем выйти в путь, они охотились на мамонтов в ледяной пустыне, но только далеко на востоке.

Оставив позади последние отроги гор, они повернули на запад и, выйдя к реке Великой Матери, двинулись на север. Они искали свои собственные следы, чтобы добраться до места, где оставили всю свою поклажу.

— Местность кажется знакомой. Это должно быть где-то здесь, — сказал он.

— Я думаю, ты прав. Я помню этот отвесный берег, но все остальное выглядит по-другому.

Окрестности замело снегом. Берега реки покрылись льдом, везде высились сугробы, и трудно было понять, где кончается берег и начинается река. У некоторых деревьев обледенели ветви, и они повалились. Заметенные снегом заледеневшие кусты напоминали огромные валуны и пригорки.

Мужчина и женщина остановились возле небольшой рощи и внимательно осмотрелись вокруг, чтобы отыскать какие-то приметы того места, где они оставили свой шатер и запасы пищи.

— Мы должны быть где-то близко. Это точно то место, но все выглядит иначе, — сказала Эйла после некоторого раздумья. — Многое является не тем, чем кажется.

Он озадаченно посмотрел на нее:

— Зимой все выглядит иначе, чем летом.

— Я имею в виду не только землю. Трудно объяснить. Помнишь, Ш'Армуна просила передать твоей матери, что она с любовью вспоминает о ней, но она сказала, что это просит передать Бодоа. Этим именем ее называла твоя мать, не так ли?

— Да, именно это она и хотела сказать. Когда она была молодой, она, возможно, звалась Бодоа.

— Но она должна была отказаться от своего имени, когда стала Ш'Армуной. Это похоже на случай с Зеландонии, о которой ты говорил, ты называл ее Золеной.

— Имя меняется добровольно. Это лишь часть ритуала посвящения.

— Я понимаю. То же самое было, когда Креб становился Мог-уром. Ему не нужно было отказываться от своего имени, но когда он проводил ритуалы как Мог-ур, он был другим человеком. Будучи Кребом, он походил на свой тотем Косули, такой же тихий и стыдливый, молчаливый. Он был похож на косулю, только что выскочившую из потайного места. Но в качестве Мог-ура он был властным и сильным, как его тотем Пещерный Медведь. Он был не тем, кем казался.

— Это чем-то напоминает тебя, Эйла. Ты в основном слушаешь, но когда кто-то в беде, ты становишься другим человеком. Ты берешь все в свои руки. Ты велишь людям, что делать, и они выполняют.

Эйла нахмурилась:

— Я никогда не задумывалась над этим. Я просто хочу помочь.

— Я знаю. Но это больше чем желание помочь. Обычно ты знаешь, что делать, и многие признают твое право решать. Вот почему они делают то, что ты говоришь. Ты могла быть Той, Кто Служит Матери.

Эйла еще больше нахмурилась:

— Не думаю, чтобы мне хотелось этого. Не хочу отказываться от своего имени. Это единственное, что осталось от моей матери, от того времени, когда я еще не жила в Клане. — Она вдруг указала на покрытый снегом пригорок необычно правильной формы. — Джондалар! Посмотри!

Он взглянул туда, куда она показывала, и вначале ничего не увидел, но затем его внимание привлек знакомый силуэт.

— Это может быть… — Он тронул Удальца.

Над кустом шиповника возвышалась горка. Они слезли с лошадей. Джондалар нашел крепкую палку и просунул сквозь ветки в середину куста, затем ударил палкой по конусу. Снег осыпался, обнажив перевернутую лодку.

— Вот она! — закричала Эйла.

Они утрамбовывали снег и отламывали длинные, с шипами, ветки, пока не добрались до лодки и аккуратно завернутого груза под ней.

Хранилище оказалось не защищенным от посягательств, и Волк первым почуял это. Он явно был взбудоражен запахом, который все еще витал здесь, а когда они нашли волчий помет, то поняли, что волки здорово похозяйничали в их тайнике. Часть свертков им удалось разорвать. Даже шатер был поврежден, и они удивились, что это лишь разрывы, так как обычно волки не оставляют шкуры в покое, они любят их жевать.

— «Отпугиватель»! Этот запах заставил их держаться подальше, и потому они здесь не успели все разгромить. — Джондалар еще раз порадовался тому, что Эйла придумала эту смесь, которая была предназначена вначале для их зверя, но оказалась эффективной и против других. — А я-то думал, что Волк только осложняет нашу дорогу! Если бы ты не сделала эту смесь, у нас бы не было сейчас шатра. Иди сюда, мой мальчик. — Джондалар, шлепая себя по груди, приглашал Волка положить туда лапы. — Ты опять спас наши жизни! По крайней мере шатер.

Эйла видела, как он запустил пальцы в волчий мех, и улыбнулась. Ей было приятно видеть, как изменилось его отношение к животному. Не то чтобы Джондалар плохо относился к животному, не то чтобы он не любил его, но он никогда не был так открыт для Волка. Волк был явно доволен таким отношением.

Однако урон был нанесен весьма значительный, так как «отпугиватель» не помешал волкам расправиться с их продуктовыми запасами. Исчезла большая часть мяса и дорожных лепешек, были разорваны сумки с сушеными фруктами, растениями и зерном, и многое растащили другие животные, когда волки ушли.

— Может быть, нам следовало взять побольше пищи, которую предлагала Ш'Армуна, — сказала Эйла, — но у них сложно с продуктами. Возможно, нам придется вернуться.

— Мне не хотелось бы возвращаться. Посмотрим, что у нас есть. Охотясь, мы добудем достаточно пищи, чтобы добраться до племени Лосадунаи. Тонолан и я встретились с ними, заночевали там. Они приглашали нас зайти к ним на обратном пути.

— А дадут ли они нам продуктов, чтобы продолжить наше Путешествие?

— Думаю, что да. — Джондалар улыбнулся. — Знаю, что дадут. У меня есть их обязательство на будущее.

— Обязательство на будущее? Они что — твои родичи? Как и Шарамудои?

— Нет, они не родичи, но настроены к нам дружески, и они торгуют с Зеландонии. Некоторые знают мой язык.

— Ты рассказывал об этом, но я не поняла, что такое обязательство на будущее.

— Обязательство на будущее — это обещание дать все, что требуют, но не сейчас, а в будущем. В обмен на данное в прошлом. Обычно проигранное. В основном это используется, когда требуется отдать долг. Например, кто-то проиграл больше, чем у него было, и обещает в будущем отдать долг. Но это употребляется и в других случаях.

— В каких других случаях? — Она чувствовала, что здесь кроется нечто большее, и важно было все понять до конца.

— Ну, иногда чтобы уплатить кому-то за что-то сделанное им, иногда это — нечто особенное, что трудно оценить. Поскольку сравнить в таких случаях невозможно, то это обязательство на будущее накладывает большую ответственность, но большинство не требует ничего неразумного. Часто принятие такого обязательства говорит о доверии и доброй воле. Это один из способов предложить дружбу.

Эйла кивнула.

— Ладуни должен мне обязательство на будущее. Он обязан отдать мне все, что я попрошу, а я могу просить все, что угодно. Думаю, что он обрадуется возможности выполнить обязательство почти даром, ведь небольшой запас еды он и так дал бы нам.

— Далеко до Лосадунаи?

— Довольно далеко. Они живут у западной оконечности гор, а мы находимся на восточной, но путь будет нетрудным, если мы двинемся вдоль реки. Хотя нам придется переправляться через нее. Они живут на другом берегу, но гораздо дальше по течению.

Путники решили устроить стоянку прямо здесь и начали проверять свои пожитки. В основном пропала пища. Когда они сложили вместе все оставшееся, получилась совсем небольшая кучка, но они тут же поняли, что могло быть и хуже. Нужно будет в пути активно охотиться и собирать пищу. В остальном их груз почти не пострадал и вполне мог пригодиться, если кое-что починить. Выбросить пришлось только мешок для мяса, который был изжеван до неузнаваемости. А лодка в общем-то защитила вещи от непогоды, и если бы не волки, все было бы в порядке. Утром им нужно было принять решение, тащить ли дальше лодку.

— Нам придется двигаться по гористой местности, с лодкой будут лишь дополнительные хлопоты, — сказал Джондалар.

Эйла проверила шесты. Один из трех шестов, на которых подвешивалось мясо, был сломан, но для волокуши им нужно было только два.

— Почему бы нам не взять ее, а если возникнут сложности, мы всегда можем ее бросить.

Идя на запад, они вскоре оставили далеко позади продуваемые ветром равнины. Река отклонялась то на запад, то на восток: на ее русло наложила отпечаток великая битва между мощными силами земли. К югу тянулись отроги высоких западных гор, чьих вершин никогда не касалось лето.

Нагорье на севере было остатком древних гор, которые вместе с континентом медленно сдвигались на юг. Но и древний массив затронуло воздействие мощных подземных сил, которые создали новые остроконечные горы. Между сглаженными льдами древним массивом на севере и новыми горами на юге раскинулась покрытая лесом земля, где протекала река Великой Матери!

Следуя по северному берегу реки, Эйла и Джондалар уклонились на запад. Хотя сейчас таких полноводных притоков, как прежде, им не встречалось, река Великой Матери была все еще внушительной. А через несколько дней она вновь показала свой характер, разделившись на несколько рукавов.

Через полдня пути они достигли большого бурного притока, стекавшего с гор, который выглядел весьма устрашающе среди обросших льдом и торосами берегов. Эта река вбирала в себя потоки, струившиеся с незнакомой гряды на западе. Не рискуя переправляться через опасную стремнину и не желая следовать вверх по течению, Джондалар решил вернуться и переправиться через разветвленное основное русло.

И это оказалось верным решением. Хотя некоторые протоки были широкими и с обледеневшими берегами, но в основном вода там еле доставала до брюха лошадей. Труднее всего пришлось при переправе через саму реку Великой Матери. Но и здесь все обошлось почти без происшествий, что ни в какое сравнение не шло с тем, что путникам пришлось испытать раньше.

В разгар холодной зимы даже простая поездка была опасной. Большинство людей отсиживались в теплых жилищах, а в случае, если кто-то долго отсутствовал, то его выходили искать родные и друзья. Эйла и Джондалар могли рассчитывать лишь на самих себя. И, что бы ни случилось, приходилось полагаться только друг на друга и животных.

По мере того как они медленно поднимались вверх, начали проявляться неуловимые изменения в растительном мире. Среди сосен стали попадаться ели и лиственницы. Воздух в пойме реки стал необычно холодным, иногда холоднее, чем в горах. Хотя горы были покрыты снегом, в речной долине снег выпадал редко. Из-за нехватки снега приходилось добывать воду из льда, который вырубали топорами на реке.

Эйла больше узнала о животных, которые населяли речную долину. Здесь встречались и животные, попадавшиеся им в степи, но преобладали холодолюбивые виды. Они могли питаться тем, что добывали на полузамерзшей, но бесснежной земле. Эйлу интересовало, как они добывали воду. Она решила, что волки и другие хищники могли возмещать потерю воды кровью убитой добычи, и поскольку они рыскали на больших территориях, то могли находить сугробы. А вот как насчет лошадей и других травоядных? Как они находили воду в этой замерзшей пустыне? Кое-где было достаточно снега, но были районы, состоявшие из скал и льда. Однако, какими бы скудными ни были эти земли, всегда можно было найти пищу, и животные здесь водились.

Эйла увидела здесь огромное скопление шерстистых носорогов, хотя они и не составляли стада. Путники также часто замечали овцебыков. Оба вида предпочитали открытые, продуваемые ветром пространства, но носороги питались травой и тростником, а овцебыки предпочитали кустарник. Большие северные олени и гигантские олени бок о бок бродили по замерзшей земле. Там же попадались и лошади. Но среди всех них выделялось одно животное — мамонт.

Эйла никогда не уставала наблюдать за этими гигантами. Хотя на них изредка охотились, они были столь бесстрашными, что казались ручными. Нередко они позволяли мужчине и женщине приближаться почти вплотную к ним, поскольку не ощущали опасности. Зато людям было не по себе рядом с ними, хотя шерстистые мамонты были не самыми гигантскими представителями своего вида; их взлохмаченная шерсть, ставшая зимой еще длиннее, и огромные закрученные бивни — все это придавало им внушительный вид. Огромные бивни играли большую роль в общении мамонтов между собой, однако у них было и практическое применение. В частности, бивнями мамонты взламывали лед, и необычайно успешно.

Как-то Эйла наблюдала это. Стадо самок подошло к замерзшей реке. Некоторые из них бивнями, которые были короче и прямее, чем у самцов, стали стесывать лед у берегов.

Эйла вначале недоумевала зачем, пока не увидела, как мамонтенок положил в рот маленький осколок льда.

— Вода! — воскликнула Эйла. — Вот как они добывают воду, Джондалар. А я-то гадала!

— Ты права. Я не думал об этом, но сейчас, услышав тебя, вспомнил Даланара, который говорил что-то про лед. Но ведь о мамонтах ходит много рассказов. Единственное, что я помню: «Будь спокоен и жди, когда мамонт на север идет впереди», хотя то же самое относится и к носорогам.

— Не понимаю…

— Это значит, что скоро будет буран или метель. Похоже, они предчувствуют это. Эти шерстистые животные не любят, когда много снега. Он скрывает от них корм. Мамонты могут использовать бивни и хобот, чтобы отбросить в сторону снег, если его немного, но когда они вязнут в снегу, корм не достать. Особенно плохо, если то тает, то подмораживает. На ночь животные ложатся на подтаявшую на солнце землю, а к утру их шерсть примерзает к почве. Они не могут двигаться. На них легко охотиться, но даже если поблизости нет охотников, а солнце не растапливает лед, они могут умереть от голода. Некоторые, особенно малыши, замерзают до смерти.

— А север тут при чем?

— Чем ближе ко льду, тем меньше снега. Помнишь, как мы охотились на мамонтов с племенем Мамутои? Единственный источник воды стекал с самого ледника. Зимой лед кругом.

— Вот почему здесь мало снега!

— Да, в этих местах всегда холодно и сухо, особенно зимой. Говорят, это потому, что рядом ледник. Он расположен на горах к югу, а Великий Лед — совсем рядом на севере. Большую часть земли между этими ледниками занимают плоскоголовы… в смысле, люди Клана. Их земли начинаются чуть западнее.

Джондалар заметил, как изменилось лицо Эйлы при его обмолвке, и смутился.

— Однако есть и другое изречение о мамонтах и воде, но я не могу точно вспомнить. Что-то вроде этого: «Если не можешь найти воду, поищи мамонта».

— Это я понимаю. — Эйла избегала смотреть на Джондалара.

Мамонты двинулись вверх по течению, где у почти вертикальной стены льда на берегу реки встретили несколько самок. Большие самцы, включая старейшего с седой шерстью, скребли и отламывали огромные куски льда. Затем, высоко подняв их вверх, бросали на землю, чтобы лед раскололся. Все это сопровождалось гудением, ревом, фырканьем, как будто это была не работа, а игра.

Шумным делом добывания и ломки льда занимались все мамонты. Даже двух-трехгодовалые малыши скребли лед своими тонкими маленькими бивнями. Добывание льда было не только трудным, но и опасным: бивни часто ломались. Но место отлома при такой работе вновь полировалось, и бивни заострялись от трения о лед.

Эйла заметила, что вокруг собирались разные животные. Стада шерстистых мамонтов с их мощными бивнями ломали лед в таком количестве, что хватало молодым и старым и еще оставалось для других животных. Многие из них шли вслед за мамонтами во время их передвижения. Мамонты не только оставляли кучи раздробленного льда, летом они иногда использовали свои бивни для рытья ям в высохших руслах рек. Эти ямы со льдом использовались другими животными.

Двигаясь вдоль замерзшей реки, они часто выходили на берег. Из-под скудного снежного покрова виднелись тростник, лишайник и мох. Из земли торчали безлистные прутья, дрожавшие на ветру, и было сложно определить, что это — ива, береза или ольха. Можно было различить лишь ели, сосны да еще лиственницы. Когда во время охоты они поднялись повыше, то увидели карликовую березу и сосну, стелющуюся по камням.

Обычно они довольствовались мелкой добычей, поскольку крупная требовала больше времени, а его и так было мало. Все же им удалось не мешкая убить попавшегося оленя. Мясо замерзало быстро, и даже Волку не нужно было рыскать в поисках еды. Обычной добычей были зайцы, кролики и даже бобры. Однако встречались и обитатели степей, как то: сурки и гигантские хомяки. И путники всегда были рады наткнуться на белую куропатку. Праща сослужила Эйле хорошую службу, потому что дротики надо было беречь. Легче найти камень, чем сделать новое копье. Охота отнимала больше времени, чем хотелось бы, а все, что задерживало их, действовало на нервы Джондалара.

Они часто добавляли в пищу, в основном состоявшую из тощего мяса, внутреннюю пленку коры хвойных деревьев, их очень радовало, когда находились подмерзшие ягоды, все еще висящие на ветках. В основном это был можжевельник. Шиповник и вероника черная встречались реже. В похлебку добавлялись также зерно и семена. Но Эйле не хватало сушеных овощей и фруктов, которые достались волкам, хотя было совсем не жаль припасов, оставленных в стойбище Шармунаи.

Эйла заметила, что травоядные Уинни и Удалец обгрызали кончики веток, щипали лишайник и обгладывали кору деревьев. Эйла собрала различные виды лишайника и отварила его. Вкус был специфический, но терпимый. Она решила попробовать готовить их разными способами.

Другим источником пиши служили мелкие грызуны вроде мышей-полевок и леммингов. Но не сами животные — их отдавали Волку, — а их гнезда. По некоторым признакам путники отыскивали их норы и, прорывшись сквозь мерзлую землю, вытаскивали оттуда семена, орехи и луковицы.

И еще. Эйла очень дорожила своей сумкой с лечебными травами. Когда она вспоминала, какой разбой устроили в их тайнике, ей было страшно представить, что случилось бы, оставь она сумку. Одна мысль о возможной потере вызывала колики в желудке. Сумка эта была просто частью ее, и она чувствовала бы себя потерянной без нее. Более того, собранное в этой сумке ощутимо поддерживало здоровье путников.

Например, Эйла знала, что различные травы, кора и коренья служат для лечения и предупреждения некоторых болезней, хотя она даже не называла это болезнями. Разумеется, Эйла не знала состава витаминов и минералов, входящих в эти травы, не знала, как именно они действуют, но она регулярно делала из них настои, и они пили их.

Эйла также использовала хвою, особенно молодую, отвар которой спасал от цинги. Она регулярно добавляла хвою в чай, в основном потому, что им нравился запах, но она хорошо понимала ее пользу и знала, когда и как это использовать.

Они разработали особый метод питания, чтобы сэкономить время в пути. Хотя случайная еда была скудной, они редко пропускали возможность подкрепиться, но поскольку в пище было мало жиров и к тому же они затрачивали столько усилий, то сильно сбавили в весе. Они редко говорили об этом, но оба уже начали уставать и хотели как можно быстрее добраться до места назначения.

Днем они вообще мало говорили. Верхом или пешком они двигались достаточно близко, чтобы слышать громкий голос, но не так близко, чтобы вести разговор. В результате у них было время предаваться своим мыслям, иногда они обменивались ими за вечерним чаем или лежа в спальных мехах.

Эйла часто думала об их недавнем приключении. Она вспоминала стойбище Трех Сестер, племя Шармунаи и его жестоких вождей, таких, как Бругар и Аттароа, и родственное этому народу племя Мамутои. И ей было любопытно, что собой представляют Зеландонии, народ, к которому принадлежал ее любимый мужчина. У Джондалара было много замечательных качеств, и она чувствовала, что в основе этого хороший народ, но когда Эйла вспоминала об их отношении к Клану, ее начинало волновать, как же они примут ее? Даже Ш'Армуна ясно выразила отвращение к тем, кого называли плоскоголовыми, но она была уверена, что Зеландонии никогда не будут такими жестокими, как Аттароа.

— Не знаю, как Аттароа удавалось делать то, что она делала, — заметила Эйла, когда они кончали ужинать. — Это меня удивляет.

— Что удивляет?

— Люди. Так называемые Другие. Когда я увидела тебя, я была так рада, что встретила кого-то похожего на меня. Мне так легко стало на душе, что я не одна в этом мире. А затем, когда ты оказался таким хорошим, таким заботливым и любящим, я решила, что все люди похожи на тебя, и мне было хорошо.

Она хотела было сказать о том, с каким отвращением он отнесся к рассказу о ее жизни в Клане, но передумала, увидев, что Джондалар улыбается, краснея от удовольствия и растерянности.

Он ощутил теплоту в ее словах и подумал, что Эйла прекрасна.

— Затем, когда мы увидели племя Мамутои, Талута, Львиное стойбище, я решила, что Другие — хорошие люди. Они помогали друг другу, и у каждого был голос в принятии решений. Они были радушны, много смеялись и не отвергали новое лишь потому, что никогда не слышали об этом. Был, конечно, Фребек, но и он оказался не таким уж плохим. Даже на Летнем Сходе те, кто был против меня из-за Клана, действовали из страха, а не из-за злых намерений. Но Аттароа была гиеной.

— Аттароа — это лишь один человек.

— Да, но на скольких людей она оказала воздействие. Ш'Армуна использовала свои обширные знания, чтобы помочь Аттароа убивать и калечить людей, хотя впоследствии и сожалела об этом, а Ипадоа выполняла любые приказы Аттароа.

— У них была причина. С женщинами плохо обращались.

— Я знаю. Ш'Армуна думала, что поступает правильно, Ипадоа любила охотиться и подчинялась Аттароа потому, что та разрешала ей это делать. Я понимаю ее, я тоже люблю охотиться, и я пошла против Клана, нарушив запрет.

— Теперь Ипадоа может охотиться для всего стойбища, и я не думаю, что она такая плохая. Кажется, сейчас она открывает в себе чувство материнской любви. Добан сказал мне, она обещала, что больше никогда не причинит ему боли и никому не позволит это сделать. Ее чувство к нему, возможно, сильнее потому, что именно она изувечила его, и сейчас у нее есть возможность исправить это.

— Ипадоа не хотела калечить этих мальчиков. Она сказала Ш'Армуне, что боялась: если она этого не сделает, то Аттароа убьет их. Таковы были ее причины. Даже у Аттароа было какое-то оправдание. В ее жизни произошло столько плохого, что она сама стала носителем зла. Но она уже утратила человеческий облик, и нет причин, чтобы простить ее. Как она могла поступать так?! Бруд все же не был таким скверным. Он никогда специально не увечил детей. Я привыкла думать, что люди хорошие, но сейчас я так не думаю, — опечалено произнесла она.

— Есть хорошие люди и есть плохие. И у каждого есть хорошее и плохое. — Джондалар наморщил лоб. Он чувствовал, что она хочет как-то согласовать последние впечатления с общей картиной мира. — Но большинство — люди славные и пытаются помочь друг другу. Они понимают, что это необходимо, — в конце концов, не знаешь, когда тебе может понадобиться помощь, — и в основном люди относятся друг к другу по-товарищески.

— Но есть и такие, как Аттароа.

— Это правда, — вынужден был он согласиться. — И есть те, кто пренебрегает выполнением своего долга, но это еще не делает их плохими.

— Но один плохой человек может вызвать к жизни самое плохое и в хороших людях, как это сделала Аттароа с Ш'Армуной и Ипадоа.

— Самое лучшее, что мы можем предпринять, — это попытаться ограничить зло и жестокость, чтобы они не принесли слишком много горя. Наверное, можно считать себя счастливыми от того, что таких, как она, больше не существует. Но, Эйла, не стоит позволять одному скверному человеку портить мнение о людях вообще.

— Пример Аттароа не заставит изменить мнение о людях, которых я знаю, и уверена, что ты прав, думая так о большинстве людей, но она сделала меня более мудрой и осторожной.

— Немного осторожности не повредит, но дай людям возможность показать их хорошие стороны, прежде чем ты решишь, что они плохие.

Их путь на запад пролегал параллельно нагорью на северном берегу. На горизонте выступали рельефные очертания хвойных деревьев, обступивших плато и верхушки округлых холмов. Река вновь разошлась на несколько рукавов, образуя широкую пойму. Скальные породы, лежавшие под плато, треснули, и между рекой и известняковыми отрогами высоких южных гор пролег глубокий обрыв. На западе был тоже крутой обрыв, а дальше река поворачивала на северо-запад.

Восточный край долины обрамляла высокая горная гряда.

На юге местность вначале была ровной, затем поднималась к горам, гранитное плато на севере вплотную подходило к реке, а затем стеной перегораживало ее русло.

Они устроили стоянку в долине. Среди елей, сосен и лиственниц серым цветом коры выделялись буки. Закрытая от ветров местность дала возможность вырасти нескольким широколиственным деревьям. Вокруг деревьев перемещалось небольшое стадо мамонтов. Эйла подошла поближе, чтобы посмотреть, что происходит. Гигантский старый мамонт с огромными бивнями, перекрещенными впереди, лежал на земле. Не та ли это группа, что ломала лед? Разве мог быть еще один такой мамонт на этой территории? Джондалар встал рядом.

— Боюсь, что он умирает. Хотелось бы что-то сделать для него, — сказала Эйла.

— Наверное, выпали зубы. Это бывает. Здесь никто не может помочь. Самое главное они делают. Остаются с ним.

— Может быть, никто из нас не может просить большего.

Несмотря на свои относительно компактные размеры, каждый взрослый мамонт потреблял в день огромное количество пищи, в основном жесткую высокую траву и молодую поросль деревьев. Для такой грубой пищи нужны были зубы, которые, в сущности, обеспечивали питание животного. За свою жизнь мамонт несколько раз менял зубы, и каждый зуб весом около восьми фунтов был приспособлен именно для перемалывания грубой пищи. Мамонты кормились грубой травой, но зимой бывало, что они срывали кору, ели листья и лесную поросль.

Последний раз зубы менялись к пятидесяти годам, и когда они стачивались, старый мамонт уже не мог пережевывать грубую пищу. Оставались мягкие листья и весенняя трава. В отчаянии полуголодный старый мамонт покидал стадо, ища зеленые пастбища, но находил только смерть. Стадо знало о приближении конца и обычно проводило со старым мамонтом его последние дни.

Умирающих мамонтов охраняли так же, как и новорожденных, и собирались вместе, чтобы помочь упавшему подняться. Когда все кончалось, они хоронили умершего предка, образуя небольшой холм из грязи, травы, листьев или снега. Известно, что мамонты хоронили и других животных, и даже человека.

Когда долина с мамонтами осталась далеко позади, путь стал еще более крутым и трудным. Они приближались к ущелью. Древний массив, узким языком уходивший на юг, был расщеплен рекой. Они забирались все выше вдоль реки; в узком ущелье ее течение было таким быстрым, что вода не замерзала, однако с верховьев несло льдины.

Было странно видеть воду, двигавшуюся среди застывшего льда. На горных плато росли густые хвойные леса. Ветки деревьев гнулись под слоем снега, а лиственные деревья и кустарники сверкали каплями обледеневшего дождя, который высветил каждую маленькую веточку. Эйла была очарована этой зимней красотой.

Местность продолжала повышаться. Воздух был холодный, сухой и чистый, и даже когда небо затягивали облака, снег не шел. Единственным источником влаги являлось дыхание людей и животных.

Река становилась все уже, после того как они пересекали очередную долину с притоками. Поднявшись на высшую точку скалистого гребня, они посмотрели вперед и с трепетом остановились. Впереди река опять разветвлялась. Путники не знали, в последний ли раз течение разделяется на рукава. Ущелье впереди круто изгибалось, собирая воедино все притоки и протоки и создав яростный водоворот, который заглатывал льдины и плывущий мусор.

Остановившись на самом высоком месте, они глянули вниз и увидели, как ствол небольшого дерева, захваченный водоворотом, все глубже и глубже уходит в воду.

— Не хотела бы упасть туда. — Эйлу передернуло от этой мысли.

— Я тоже.

Эйла перевела взгляд в другую сторону.

— Откуда эти клубы пара, Джондалар? В такой мороз, когда кругом снег.

— Там источники с горячей водой. Вода подогревается жарким дыханием Самой Дони. Некоторые боятся приближаться к таким местам, но народ, который я хочу посетить, живет возле такого горячего колодца. Источники с горячей водой для них священны, хотя от некоторых исходит плохой запах. Говорят, что они используют эту воду для лечения.

— Как долго еще идти до этих людей? До тех, кто лечит водой болезни? — Все, что касалось лечения, особенно интересовало ее. Кроме того, запасы пищи почти кончились: уже два дня они ложились спать голодными. За последней долиной дорога заметно пошла вверх. С двух сторон возвышались горы. Высота ледяного поля на юге тоже увеличивалась, а дальше на юго-западе возвышались два пика, уходившие высоко в небо, гораздо выше, чем другие горы; они походили на мужчину и женщину, наблюдающих за выводком своих детей.

Там, где нагорье спускалось к реке, Джондалар свернул на юг, уходя от реки к клубам пара, видневшимся вдали. Они взобрались на небольшой горный хребет и посмотрели на покрытое снегом поле и дымящееся озеро возле пещеры.

Несколько человек заметили их приближение и уставились на них, не в силах шевельнуться. Один мужчина, однако, нацелился на них копьем.

— Наверное, надо спешиться и пойти к ним. — Джондалар заметил, что вышли еще несколько человек с копьями. — Мы ведь убедились, что люди со страхом и подозрением смотрят на тех, кто ездит верхом. Пожалуй, нам стоило бы оставить лошадей подальше от этих людей, а затем, объяснив все, вернуться.

Они спешились, и Джондалар вдруг с болью вспомнил своего «маленького брата» Тонолана, который, широко улыбаясь, без боязни подходил к незнакомому стойбищу или пещере. Приняв это за добрый знак, Джондалар, широко улыбаясь, дружески помахал людям и, сняв капюшон, чтобы было видно его лицо, пошел к ним. Затем он вытянул вперед руки, показывая, что идет с открытым сердцем и ничего не прячет.

— Я ищу Ладуни из племени Лосадунаи. Я Джондалар из Зеландонии. Несколько лет назад мы с братом путешествовали к востоку отсюда, и Ладуни пригласил нас посетить его на обратном пути.

— Я Ладуни, — с небольшим акцентом на языке Зеландонии ответил один из мужчин и сделал шаг вперед, держа копье наготове. Он внимательно вгляделся в незнакомца. — Джондалар? Из Зеландонии? Да, ты похож на человека, которого я встречал.

Джондалар уловил осторожность в голосе.

— Да потому, что это именно я! Рад тебя видеть, Ладуни, — с теплотой произнес он. — Я не был уверен, что свернул правильно. Я волновался, что не найду вашу Пещеру, но помог пар из ваших горячих колодцев. Со мной кое-кто, с кем я хотел бы тебя познакомить.

Пожилой человек внимательно рассматривал Джондалара, пытаясь найти хотя бы малейший намек, что он не тот, за кого себя выдает: человек, которого он знал прежде, прибыл странным, необычным способом. Он выглядел старше, что естественно, и даже еще больше стал походить на Даланара. Несколько лет назад старый мастер приходил сюда по торговым делам, но в основном, как подозревал Ладуни, ради того, чтобы узнать, не проходили ли здесь сын его очага и его брат. Ладуни еще ближе подошел к Джондалару, держа копье уже более свободно, но все еще готовый метнуть его в случае необходимости. Он посмотрел на двух необычно послушных лошадей и вдруг заметил женщину, которая стояла недалеко от них.

— Эти лошади не похожи на тех, что водятся здесь. Неужели восточные лошади более покорны? Тогда на них легче охотиться, — сказал Ладуни.

Внезапно человек напрягся и нацелился в Эйлу копьем.

— Не двигайся, Джондалар!

— Ладуни, что ты делаешь?

— Тебя преследует волк. Бесстрашный волк, если появился при свете дня.

— Нет! — закричала Эйла, бросаясь между Волком и мужчиной с копьем.

— Волк путешествует с нами. Не убивай его! — Джондалар поспешил встать между Ладуни и Эйлой.

Она упала на землю и обхватила Волка, крепко прижав к себе, пытаясь отчасти защитить его, отчасти Ладуни. Волк угрожающе зарычал и обнажил клыки.

Ладуни растерялся. Он хотел помочь гостям, а они вели себя так, как будто он хотел их обидеть. Мужчина вопросительно взглянул на Джондалара.

— Опусти свое копье, Ладуни, пожалуйста, — сказал Джондалар. — Волк — наш товарищ, наш спутник, так же как и лошади. Он спас нашу жизнь. Обещаю, что он никому не причинит вреда, пока ему не начнут угрожать. Знаю, что все это кажется странным, но, если ты позволишь, я объясню.

Ладуни медленно опустил копье, с опаской глядя на волка. Как только угроза миновала, Эйла успокоила зверя, затем встала и подошла к Джондалару и Ладуни, подав Волку команду быть рядом.

— Пожалуйста, извини Волка за его рычание, — сказала она. — В действительности он любит людей, но у нас была неприятность в одном стойбище на востоке. Он стал более настороженно относиться к незнакомым.

Ладуни заметил, что она очень хорошо говорит на языке Джондалара, но странный акцент выдает в ней чужеземку. Он также заметил что-то еще… Он не был уверен… В общем, что-то неуловимо странное. Он видел много белокурых голубоглазых женщин, но черты ее лица, абрис щек придавали ей вид чужеземки. Что бы там ни было, это ни в коем случае не влияло на тот факт, что она была необыкновенно привлекательной женщиной.

Он посмотрел на Джондалара и улыбнулся. Вспоминая последнюю встречу, он подумал: неудивительно, что высокий красивый Зеландонии вернулся из долгого Путешествия с красавицей, но кто мог ожидать, что он привезет с собой еще и живые, дышащие сувениры вроде лошадей и волка. Ладуни хотелось как можно скорее услышать историю обо всем этом.

Увидев, как Ладуни удивленно смотрит на Эйлу и улыбается, Джондалар расслабился.

— Вот этого человека я хотел тебе представить. Ладуни, охотник из племени Лосадунаи, это Эйла из Львиного стойбища племени Мамутои, Избранная Пещерным Львом, Охраняемая Пещерным Медведем, дочь Дома Мамонта.

Эйла подняла обе руки ладонями вверх, что свидетельствовало о дружелюбии и открытости.

— Приветствую тебя, Ладуни, Первый Охотник Лосадунаи. Ладуни удивился, что ей известно о том, что он был руководителем охоты в своем племени. Джондалар сейчас не упоминал об этом. Возможно, он рассказывал ей о нем раньше, но она ловко использовала это. Тогда она должна понимать, что с таким количеством титулов он занимает высокое положение среди своего народа. Но об этом можно было и догадаться, поскольку сам Джондалар принадлежал к видному роду. Ладуни взял ее руки:

— Именем Дуны, Великой Земной Матери, добро пожаловать к нам, Эйла из Львиного стойбища племени Мамутои, Избранная Пещерным Львом, Охраняемая Пещерным Медведем, дочь Дома Мамонта.

— Спасибо за радушный прием. Если ты не против, то я могу познакомить тебя с Волком, чтобы он знал, что ты — друг.

Ладуни нахмурился, не уверенный в том, что и в самом деле хотел бы познакомиться с волком, но в данной ситуации выбора не было.

— Волк, это Ладуни из племени Лосадунаи. — Она взяла руку мужчины и поднесла ее к носу Волка. — Он друг. — Обнюхав руку незнакомого человека и уловив запах руки Эйлы, Волк, казалось, понял, что этого человека надо принять в свой мир. — Теперь он понял, что ты — друг. Если хочешь поприветствовать его, то погладь по голове и почеши за ухом.

Хотя все еще было боязно, предложение потрогать живого волка заинтриговало его. Он протянул руку и дотронулся до грубого меха, а потом, видя, что к нему относятся благосклонно, Ладуни похлопал Волка по голове, почесал за ушами и остался очень доволен. Не то чтобы он никогда не прикасался к волчьему меху, но он никогда не трогал живого волка.

— Извините, что угрожал вашему спутнику, — сказал он. — Но я никогда не видел волка, который бы находился рядом с людьми по доброй воле, да и таких лошадей не видел тоже.

— Это понятно, — сказала Эйла. — С конями я познакомлю тебя позже. Они побаиваются чужих, и им требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к новым людям.

— Все лошади с востока так дружелюбны? — Охотник с интересом ждал ответа.

Джондалар улыбнулся:

— Нет. Животные везде одинаковы. Эти такие благодаря Эйле.

Ладуни кивнул, переборов желание расспрашивать дальше, так как знал, что все захотят услышать эту историю.

— Добро пожаловать к нам, чтобы разделить с нами кров и пищу, тепло и постель, но мне лучше пойти туда первому, чтобы все объяснить.

Ладуни вернулся к группе людей, стоявших перед входом в большую пещеру. Он рассказал им, как несколько лет назад он повстречался с Джондаларом, когда тот отправлялся в Путешествие, и пригласил его на обратном пути навестить их. Он упомянул о том, что Джондалар — родственник Даланара, сделав упор на то, что это — обыкновенные люди, а не какие-то страшные духи, и что они сами расскажут о лошадях и о волке.

— У них есть что рассказать нам, — заключил он свое объяснение, зная, как это заинтересует людей, которые с наступлением зимы, в сущности, стали пленниками пещеры и которым все это уже начало надоедать. Язык, на котором он говорил, не был похож на язык народа Зеландонии, но, послушав его некоторое время, Эйла убедилась, что уже слышала нечто подобное. Несмотря на другое произношение и акценты, он был родственным с речью племени Зеландонии, так же как языки племен Шармунаи, Шарамудои и Мамутои были родственными. Этот язык, видимо, был ответвлением, одним из наречий языка Шармунаи. Она поняла несколько слов и догадалась о смысле. Скоро она сможет говорить на этом языке.

Эйла не считала свой дар легко постигать новый язык чем-то необычным. Она не пыталась учить языки специально, но слух, узнавание любого нюанса, любой флексии, способность связывать все в единое целое помогали ей вскоре с легкостью говорить на другом языке. Потеряв связь с собственным языком, будучи ребенком, она вынуждена была учиться различным способам общения, а разговорная речь лишь разбудила в ней природные способности к языкам, к тому же многое зависело от обстоятельств.

— Лосадунаи говорят, что вас от души просят остаться здесь у очага для гостей, — сказал Ладуни.

— Нам нужно снять поклажу с лошадей и как-то устроить их, — сказал Джондалар. — Кажется, на поле возле вашей пещеры еще растет какая-то трава. Никто не будет возражать, если мы оставим лошадей здесь?

— Поле к вашим услугам, — сказал Ладуни. — Думаю, что каждому будет интересно наблюдать за конями с такого близкого расстояния. — Ему было очень любопытно: что же Эйла сделала с этими животными? Было ясно, что ей подвластны могучие силы.

— Я должна попросить еще кое о чем, — сказала Эйла. — Волк привык спать рядом с нами. Он будет чувствовать себя очень плохо, если останется в другом месте. Если нельзя взять Волка в пещеру, мы поставим шатер снаружи и будем спать там.

Ладуни переговорил со своими людьми и затем сообщил гостям:

— Они хотят, чтобы вы спали внутри, но некоторые матери боятся за своих детей.

— Я понимаю их страх. Я могу обещать, что Волк никого не обидит, но если моего обещания мало, мы останемся снаружи пещеры.

Снова Ладуни переговорил со своими.

— Они приглашают вас внутрь, — наконец обратился он к ним.

Эйла и Джондалар пошли разгружать лошадей. С ними пошел и Ладуни. Увидев Уинни и Удальца, он был так же возбужден, как и при знакомстве с Волком. Он охотился на лошадей, но никогда не касался живой лошади, кроме одного случая, когда на охоте случайно задел бегущую лошадь. Эйла поняла его возбуждение и подумала, что надо бы как-нибудь предложить ему проехаться верхом на Уинни.

Когда они шли обратно к пещере и тащили волокушу с лодкой и вещами, Ладуни спросил Джондалара о его брате. Когда он увидел болезненное выражение лица Джондалара, он понял, что случилось несчастье.

— Тонолан мертв. Его убил пещерный лев.

— Сожалею. Мне он нравился.

— Он всем нравился.

— Он так хотел пройти вдоль реки Великой Матери до самого конца. Он дошел?

— Да, он дошел до конца Донау, прежде чем умер. Он полюбил женщину и стал ее другом, но она умерла при родах. Это очень повлияло на него. Он не хотел жить больше.

Ладуни покачал головой:

— Какой стыд! Он был полон жизни. Филония долго думала о нем, когда вы ушли. Она надеялась, что он вернется.

— Как Филония? — Джондалар вспомнил прелестную девушку из дома Ладуни.

Пожилой человек улыбнулся:

— У нее есть друг. И Дуна улыбается ей. У нее двое детей. Сразу же, как вы ушли, Мать благословила ее. Когда прошел слух, что она беременна, каждый Лосадунаи, желающий иметь спутницу, нашел повод побывать в пещере.

— Могу представить! Насколько я помню, она очень красивая девушка. Она совершила Путешествие?

— Да, со своим старшим братом.

— И у нее уже двое детей?

У Ладуни от удовольствия засветились глаза.

— Дочка от первого благословения — Тонолия; Филония была уверена, что это ребенок духа твоего брата, а недавно она родила сына. Она живет в пещере своего спутника. У них там больше места, но это недалеко отсюда, и мы можем часто видеться. — В голосе Ладуни звучали удовлетворение и радость.

— Надеюсь, что Тонолия действительно рождена с помощью духа моего брата. Мне нравится, что в мире есть еще частица его духа, — сказал Джондалар.

«Неужели это могло произойти так быстро? — думал он. — Ведь брат провел с ней всего одну ночь. Неужели его дух такой сильный? Или Эйла права, и Тонолан в ту ночь зачал ребенка благодаря своей мужской сущности?» Он вспомнил о женщине, которая была тогда с ним.

— Как Ланалия?

— Прекрасно. Она ушла к родственникам. Они подыскивают ей спутника. Там один человек потерял подругу, и в его доме осталось трое детей. У Ланалии никогда не было детей, хотя она хотела. Если он подойдет ей, она станет его спутницей и примет его детей как своих. Это будет счастливое сочетание, и она очень волнуется по этому поводу.

— Я рад за нее и желаю ей счастья. — Джондалар пытался скрыть свое разочарование, так как надеялся, что она забеременела после того, как он разделил с ней Наслаждение. Как бы там ни было, Тонолан доказал свою силу, а как же он сам? Сильны ли его сущность или дух?

Войдя в пещеру, Эйла с любопытством огляделась. Она видела много жилищ Других: легкие или переносные укрытия летом и более прочные сооружения для зимы; одни сооружались из костей мамонта и покрывались дерном и глиной, другие были деревянными, третьи возводились на плоту, но она не видела пещеры с тех пор, как ушла из Клана. Большой вход пещеры был направлен на юго-восток, внутри было уютно и просторно. Брану понравилась бы эта пещера.

Как только глаза привыкли к полумраку, Эйла обозрела внутреннее убранство и удивилась. Она ожидала увидеть несколько кострищ в разных местах, определяющих территорию каждого очага. Здесь же каждый очаг был окружен оградой из шкур, укрепленных на шестах. Это не были шатры, поскольку крыши не требовалось. Эти стены охраняли внутреннее пространство от случайных взглядов. Эйла вспомнила, что в Клане было запрещено глазеть на жилую территорию, ограниченную камнями. Это было традицией. Но цель была та же: охрана личной жизни от вмешательства посторонних, даже от чужих взглядов.

Ладуни подвел их к одному из закрытых шкурами помещений.

— Ваше печальное приключение не связано с бандой головорезов?

— Нет. А что, что-нибудь случилось? — спросил Джондалар. — В тот раз ты говорил о каком-то человеке, который собрал своих последователей. Они развлекались… с плоскоголовыми. Они травили мужчин, а затем брали ради Наслаждения их женщин.

Услышав «плоскоголовые», Эйла стала слушать внимательнее, интересуясь про себя, много ли людей из Клана жили неподалеку.

— Да, это Чароли и его банда, — сказал Ладуни. — Вначале они болтали о высшем духе, но сейчас это уже зашло далеко.

— Я думал, что те юноши перестали вести себя так.

— Во всем виноват Чароли. Они неплохие люди, но он распаляет их, настраивает. Лозадуна говорит, что таким образом он хочет показать, какой он смелый, что он — мужчина, потому что он вырос без мужчины в доме.

— Многие женщины воспитали детей в одиночку, и мальчики оказались прекрасными людьми, — сказал Джондалар.

Они так увлеклись разговором, что невольно отошли на середину пещеры. Вокруг стали собираться люди.

— Конечно. Но спутник его матери исчез, когда он был ребенком, и она не взяла другого. Вместо этого она всю свою заботу и ласку обратила на сына. Она баловала его и позволяла ему ничего не делать, в то время как он был должен учиться быть взрослым. Но теперь пора прекратить это.

— А что случилось?

— Девушка из нашей Пещеры ставила возле реки ловушки. Она стала женщиной несколько полнолуний назад и еще не прошла ритуала Первой Радости. Церемония должна была состояться во время следующего Схода. Чароли и его банда увидели ее одну и взяли… все…

— Все? Взяли? Силой? — ошеломленно спросил Джондалар. — Девушку, еще не настоящую женщину? Просто не верится!

— Все, — с холодной яростью подтвердил Ладуни. — И мы так это не оставим! Не знаю, может, им надоели самки плоскоголовых или что-то другое, но это уже слишком. Они причинили ей боль и вызвали кровотечение. Она говорит, что больше никогда не хочет иметь ничего общего с мужчинами. Она отказалась пройти посвящение в женщины.

— Это ужасно, но ее трудно в этом винить. Юная девушка не должна так познать Дар Дони, — сказал Джондалар.

— Ее мать боится: раз она отказалась от чествования Великой Матери, то у нее никогда не будет детей.

— Возможно, она права, но что можно сделать? — спросил Джондалар.

— Ее мать требует смерти Чароли, и она хочет, чтобы мы объявили кровную месть его родичам. Месть — это ее право, но кровная месть коснется каждого. Кроме того, не Пещера Чароли была причиной всей этой заварухи, а его банда, притом некоторые ее члены даже не из Пещеры Чароли. Я послал к Томази, руководителю охотников той Пещеры, человека и передал с ним некоторые мои мысли по этому поводу.

— И какие это мысли?

— Я думаю, что пора всем людям Лосадунаи остановить Чароли и его банду. Надеюсь, что Томази присоединится ко мне и попытается убедить своих отдать тех молодых людей на общий суд всех Пещер. Я даже предложил, чтобы матери Мадении позволили совершить месть. Это лучше, чем если вся его Пещера пострадает от кровной мести. Но Томази — родственник матери Чароли.

— Да, это тяжелое решение. — Джондалар заметил, что Эйла внимательно прислушивается к их разговору. — Кто-нибудь знает, где обитает банда Чароли? Они не могут быть с вашими людьми. Я не верю, что какая-либо Пещера Лосадунаи может дать кров таким негодяям.

— К югу отсюда. В пустынной местности, где много пещер и текут подземные реки. Говорят, что они прячутся на границе этого района.

— Их трудно будет найти, если там много пещер.

— Но они не могут там оставаться все время. Им нужно добывать пищу, а значит, их можно выследить. Для хорошего следопыта найти их будет легче, чем любое животное, но нужно, чтобы все Пещеры участвовали в этом поиске. Тогда это не займет много времени.

— И что вы сделаете с ними, когда найдете? — спросила Эйла.

— Думаю, что, как только этих негодяев разъединят, вскоре порвутся их связи друг с другом. Каждая Пещера может применить свои методы. Сомневаюсь, чтобы большинство из них хотели бы уйти из племени и перестать быть его частью. Когда-нибудь им понадобятся спутницы, и немногие женщины согласятся жить так, как живут они.

— Ты прав.

— Мне очень печально было услышать историю о молодой женщине, — сказала Эйла. — Как ее зовут? Мадения? — Ее лицо выражало глубокую обеспокоенность. — Мне хотелось бы остаться и помочь, но если мы не перейдем вскоре ледник, нам придется задержаться здесь до следующей зимы.

— Может быть, уже слишком поздно для перехода через ледник, — сказал Ладуни.

— Слишком поздно? — спросил Джондалар. — Но ведь холодно. Зима. Все намертво замерзло. Все расселины заполнены снегом.

— Да, сейчас зима. Но зима кончается, и что дальше — неизвестно. Вы, конечно, можете перейти через ледник, но если вдруг раньше времени задует фён — а это возможно, — тогда весь снег быстро растает. Ледник во время первой оттепели весной очень опасен, а в данных обстоятельствах не думаю, что безопаснее идти в обход на север, так как путь лежит через страну плоскоголовых, а они не слишком приветливы. Банда Чароли настроила их против нас. Даже животные защищают своих самок и сражаются за них.

— Они не животные. — Эйла встала на их защиту. — Они люди, только другого типа.

Ладуни промолчал, не желая обидеть гостью. Должно быть, благодаря своей близости к животным она и их считает людьми. Если волк защищает ее, а она обращается с ним как с человеком, то нет ничего удивительного в том, что плоскоголовых она принимает за людей. Да, они могут совершать разумные действия, но они — не люди.

К этому разговору прислушивались несколько человек. Один из них, небольшого роста, худой мужчина средних лет, произнес:

— Может, дать им возможность устроиться, Ладуни?

— Интересно, ты собираешься целый день держать их здесь? — спросила полная женщина с приветливым лицом.

— Прошу прощения, вы правы. Позвольте представить вам… — Ладуни посмотрел вначале на Эйлу, затем на Джондалара: — Лозадуна, Тот, Который Служит Матери В Пещере Горячего Колодца племени Лосадунаи. Это Эйла из Львиного стойбища племени Мамутои, Избранная Пещерным Львом, Охраняемая Пещерным Медведем, дочь Дома Мамонта.

— Дом Мамонта! Значит, ты Та, Кто Служит Матери? — сказал мужчина, удивленно улыбаясь.

— Нет. Я дочь Дома Мамонта. Мамут учил меня, но я не была посвящена, — объяснила Эйла.

— Но была рождена для этого! Ты, должно быть, избрана Великой Матерью. — Мужчине явно было приятно.

— Лозадуна, ты даже не приветствовал ее, — проворчала пухлая женщина.

Человек слегка опешил.

— О да. Наверное, нет. Именем Дуны, Великой Земной Матери, приветствую тебя, Эйла из племени Мамутои, Избранная Львиным стойбищем, дочь Дома Мамонта.

Женщина рядом с ним покачала головой и вздохнула:

— Все перепутал, но если бы это был какой-либо редкий ритуал или легенда о Матери, он бы не забыл ни малейшей детали.

Эйла не могла не улыбнуться. Она никогда не встречала Того, Кто Служит Матери, столь мало соответствующего этой роли, как этот человек. Те, которых она видела, были полны самообладания и выделялись среди других своей властностью! Этот же был рассеянным, робким человеком, не думающим о своем облике, с приятной, скромной манерой поведения. Но женщина, видимо, знала, в чем его сила, да и Ладуни уважительно относился к нему. Лозадуна был явно другим, чем казался на первый взгляд.

— Все в порядке, — сказала Эйла женщине. — В действительности он не ошибся. — В конце концов, она была избрана Львиным стойбищем, а не рождена там. Затем она обратилась к мужчине, который взял ее руки в свои и все еще не отпускал их. — Я приветствую Того, Кто Служит Матери Всех, и благодарю тебя за радушие, Лозадуна.

Он улыбнулся при упоминании еще одного имени Дуны. Ладуни в это время произнес:

— Золандия из Лосадунаи, рожденная в Пещере Речной Горы, спутница Лозадуны, это Эйла из Львиного стойбища племени Мамутои, Избранная Львом, Охраняемая Великим Медведем, дочь Дома Мамонта.

— Приветствую тебя, Эйла из племени Мамутои, и приглашаю тебя в мой дом, — сказала Золандия, не повторяя лишний раз разные титулы.

— Благодарю, Золандия, — сказала Эйла. Ладуни посмотрел на Джондалара:

— Лозадуна, Тот, Кто Служит Матери в Пещере Горячего Источника племени Лосадунаи, это Джондалар, Мастер по обработке камня из Девятой Пещеры Зеландонии, сын Мартоны, бывшего вождя Девятой Пещеры, он рожден в доме Даланара, вождя и основателя Ланзадонии.

Эйла, никогда не слышавшая всех титулов Джондалара, была удивлена. Хотя она и не поняла полностью их значения, но звучало впечатляюще. После того как формальное представление состоялось, их провели в просторное помещение, расположенное рядом с жилищем Лозадуны, где заодно совершались и ритуалы.

Волк, который на протяжении всей церемонии тихо сидел возле Эйлы, слегка тявкнул, когда они подошли ко входу в жилище. Он увидел внутри ребенка, но его реакция напугала Золандию. Она вбежала внутрь и быстро подняла ребенка с пола.

— У меня четверо детей. Не знаю, должен ли Волк находиться здесь. Мичери еще не может ходить. Как можно быть уверенной, что он не набросится на моего маленького мальчика?

— Волк не тронет малыша. Он вырос с детьми и любит их. Он с ними более нежен, чем со взрослыми. Он не хотел наброситься на ребенка, он просто обрадовался, увидев его.

Эйла приказала Волку лежать, но тот не мог скрыть своего удовлетворения при виде детей. Золандия с испугом смотрела на хищника. Она не могла определить, радовался ли он или рычал от голода, но ей тоже было любопытно узнать, кто же такие эти гости. Одним из главнейших преимуществ положения подруги Лозадуны было то, что она первой могла поговорить с не столь частыми гостями, проводить с ними больше времени, потому что они обыкновенно останавливались в доме церемоний.

— Ладно. Пусть остается.

Эйла ввела Волка внутрь, усадила его в дальнем углу и приказала оставаться там; некоторое время она посидела с ним, зная, что ему трудно просто смотреть на детей, но в данном случае это помогло.

Его поведение успокоило Золандию. Подав гостям горячего чаю, она представила им своих детей и вернулась к приготовлению пищи, почти забыв о животном. Но дети были очарованы Волком. Эйла присматривалась к ним, стараясь не быть назойливой. Старшему из детей, Лароджи, было лет десять. Затем шла девочка, Дозалия, лет семи, и еще одна девочка, Неладия. Самый младший еще не ходил, что отнюдь не ограничивало его подвижности. Хотя он еще находился на стадии ползания, но передвигался быстро и целеустремленно. Старшие дети побаивались Волка, и старшая из девочек даже взяла ребенка на руки, но, увидев, что Волк спокойно лежит, посадила ребенка на пол. Пока Джондалар разговаривал с Лозадуной, Эйла начала раскладывать вещи. У хозяев были запасные меха, и она подумала, что надо вычистить их спальные принадлежности, пока они здесь.

Вдруг послышался взрыв детского смеха. Эйла, затаив дыхание, взглянула в угол, где оставила Волка. В помещении наступила абсолютная тишина, и все с удивлением и трепетом уставились в угол, куда приполз ребенок: сидя рядом с Волком, он тянул его за шерсть. Эйла взглянула на Золандию и увидела, как та в ужасе смотрит на свое бесценное дитя, которое толкало, пинало и щипало Волка, а тот лишь вилял хвостом и довольно поглядывал вокруг.

Наконец Эйла подошла, взяла ребенка и отнесла его к матери.

— Ты права, — удивленно сказала Золандия, — этот Волк любит детей! Если бы я сама не видела это, я никогда бы не поверила.

Немного погодя и остальные дети подошли к Волку, которому давно уже хотелось играть с ребятишками. После небольшого инцидента, когда старший мальчик попытался подразнить Волка и тот, захватив его руку зубами, зарычал, Эйла объяснила, что к Волку надо относиться с уважением. Реакция Волка произвела впечатление на старшего мальчика, и тот стал осторожнее. Вскоре все дети общины с удивлением смотрели на четырех отпрысков Золандии, резвившихся с Волком. Детям Золандии сразу же стали завидовать, поскольку те имели возможность жить рядом с Волком.

Прежде чем наступила темнота, Эйла решила проверить лошадей. Выходя из пещеры, Эйла услышала, как призывно заржала Уинни. Эйла почувствовала, что лошадь чем-то взволнована. Она издала ответное ржание, поразившее некоторых и заставившее посмотреть на нее с удивлением. Чуть позже откликнулся Удалец. Преодолев глубокий сугроб возле пещеры, женщина пошла через поле к лошадям, чтобы убедиться, что с ними все в порядке. Уинни, глядя на подходившую Эйлу, подняла хвост, затем описала мордой круг в воздухе. Удалец, также обрадованный ее приходом, сделал скачок и встал на дыбы.

Вновь они были окружены людьми, но знакомая женщина принесла с собой чувство покоя и уверенности. Удалец изогнул шею и навострил уши, а как только у входа в пещеру показался Джондалар, бросился к нему навстречу. Эйла решила, что на следующее утро необходимо расчесать Уинни. Дети с четверкой Золандии во главе двинулись к лошадям.

Удивительные гости позволили им потрогать и поласкать животных, и Эйла разрешила некоторым проехаться на Уинни, что возбудило зависть у взрослых. Эйла думала предложить им то же самое, но потом решила, что еще рановато для этого, к тому же лошади нуждались в отдыхе.

Лопатами, сделанными из оленьих рогов, они с Джондаларом стали расчищать снег на пастбище, чтобы лошадям было легче добраться до корма. Несколько человек принялись помогать им. Уборка снега напомнила Джондалару их главную проблему, а именно: как им обеспечить себя и животных едой и, главное, водой для перехода через ледник?

Позднее все собрались в большом помещении для ритуалов послушать Джондалара и Эйлу. Лосадунаи особенно заинтересовались животными.

Эйла не стала подробно рассказывать о Клане, проклятии. Лосадунаи думали, что Клан — это группа людей, живущих далеко на востоке. Когда же она стала объяснять процесс приручения животных, никто так и не поверил ей. Мысль о том, что можно приручить лошадь или волка, никак не укладывалась в их голове. Многие восприняли ее рассказ о жизни в Долине как еще одно свидетельство того, что она призвана быть Той, Кто Служит, и что жизнь в Долине была временем испытаний и воздержания, через которые прошли многие из Тех, Кто Служит, а то, как она обращалась с животными, тоже говорило о ее Призвании.

Лосадунаи расстроились, услышав историю с Аттароа и стойбищем племени Шармунаи.

— Нет ничего удивительного в том, что у нас стали редкими гости с востока. И вы говорите, что один из них Лосадунаи? — спросил Ладуни.

— Да. Не знаю, как его звали здесь, но там его звали Ардеман, — сказал Джондалар. — Из-за раны он стал хромым. И поскольку плохо передвигался, то не мог убежать. Аттароа разрешила ему свободно ходить по стойбищу. Он — один из тех, кто освободил мужчин.

— Помню одного молодого человека, который отправился в путь, — сказала какая-то пожилая женщина. — Когда-то я знала его имя, но не могу вспомнить… Дайте подумать… Его кличка Ардема… Арди… Марди. Он называл себя Марди!

— Ты имеешь в виду Менарди? — спросил какой-то мужчина. — Я помню его по Летнему Сходу. Он называл себя Марди, и он отправился в Путешествие. Так вот, значит, что с ним случилось. У него есть брат, который обрадуется, узнав, что этот человек жив.

— Хорошо, что мы узнали, что можно снова безопасно путешествовать через те края. Вам тогда повезло, что вы миновали их на пути на восток, — сказал Ладуни.

— Тонолан торопился, чтобы как можно дальше пройти по реке Великой Матери. Он не хотел останавливаться. И мы шли все время по этому берегу реки. Вот почему нам повезло.

Когда вечер закончился, Эйла с радостью легла в постель в сухом безветренном месте и вскоре уснула.

Эйла, улыбаясь, смотрела на Золандию, баюкавшую Мичери возле костра. Она рано проснулась и захотела приготовить чай для себя и Джондалара. Стала искать дрова или хворост, но увидела лишь кучку коричневых камней.

— Я хочу приготовить чай. Что вы кладете в костер? Скажи, где это, и я принесу.

— Да вот, все рядом, — сказала Золандия. Эйла оглянулась и ничего не увидела.

Золандия увидела озадаченное выражение ее лица и улыбнулась. Она подошла и подняла один из коричневых камней.

— Мы пользуемся этим.

Эйла взяла камень и внимательно рассмотрела его. Она явственно различила кусочки дерева, но по внешнему виду это был настоящий камень. Ничего подобного она еще не встречала. Это был лигнит, бурый уголь, промежуточный материал между торфом и черным углем. Подошедший Джондалар тоже рассматривал камень. Эйла улыбнулась и подала ему кусок угля.

— Золандия говорит, что вот это у них используется вместо дров.

Джондалар, в свою очередь, рассмотрел камень и поразился.

— Похоже на дерево, но это камень. Не такой тяжелый, как кремень. Должно быть, легко ломается.

— Да, — сказала Золандия, — горючие камни ломаются легко.

— Где вы его добываете? — спросил Джондалар.

— На юге, ближе к горам. Там его целые залежи. Для разжигания костра мы пользуемся деревом, но этот камень дает больше тепла и горит дольше, чем дерево.

Эйла и Джондалар переглянулись.

— Я возьму один, — сказал Джондалар. Тем временем проснулись Лозадуна и старший мальчик Лароджи. — У вас есть горючие камни, у нас — огненные.

— Их нашла Эйла? — спросил Лозадуна, хотя в его вопросе было больше утверждения.

— Как ты узнал? — спросил Джондалар.

— Наверное, потому, что именно он обнаружил, что эти камни горят, — сказала Золандия.

— Камень очень похож на дерево. Я решил поджечь его. Он загорелся.

Джондалар кивнул:

— Эйла, покажи им. — Он дал ей железистый пирит и кремень.

Эйла установила трут, затем, повертев желтоватый камень в руке, пристроила его поудобнее. Другой рукой взяла кремень. Ее действия были настолько привычными для нее, что хватило одного удара кремня, чтобы высечь искру. Трут загорелся. Эйла подула немного. Появился огонь. Наблюдатели дружно вздохнули.

— Удивительно, — сказал Лозадуна.

— Не более удивительно, чем твои горючие камни. Я дам вам один такой камень. Может быть, его стоит показать во время Ритуала.

— Да! Это было бы самое удобное время. Я рад принять твой дар Пещере, — сказал Лозадуна. — Но мы должны дать вам что-то взамен.

— Ладуни уже обещал дать нам все, что необходимо, чтобы перебраться через ледник. Волки разорили наш тайник и украли продукты, — сообщил Джондалар.

— Вы собираетесь идти по леднику с лошадьми? — спросил Лозадуна.

— Конечно.

— А как вы их обеспечите кормом? К тому же лошади пьют больше, чем люди. Где вы достанете воду среди сплошного льда?

— Я думал об этом, — сказал Джондалар. — Мы могли бы набить нашу лодку сухой травой.

— И добавить туда горючих камней, если вы найдете место, чтобы разжечь костер. Они не отсыреют, да и груза будет меньше, — сказал Лозадуна.

Подумав, Джондалар широко и счастливо улыбнулся:

— Это очень пригодится! Мы можем положить их в лодку, которая с любым грузом будет легко скользить по льду. Надо добавить еще и другие камни, чтобы устроить место для костра. Я так много думал об этом… У меня не хватает слов для благодарности, Лозадуна.

Эйла случайно подслушала, что, по мнению хозяев, ее необычная манера произносить звуки, оказывается, была акцентом женщины из племени Мамутои, а Золандии казалось, что Эйла слегка заикается. Как ни старалась Эйла, она не могла преодолеть некоторые трудности произношения отдельных звуков, но ее радовало, что в общем-то никто всерьез не думал об этом.

Несколько дней Эйла знакомилась с жизнью группы Лосадунаи, которые жили возле горячего источника в общей Пещере. Ей очень нравились ее непосредственные соседи — Золандия, Лозадуна и их дети, она поняла, как соскучилась по людям, ведущим нормальный образ жизни. Женщина вполне сносно говорила на языке Зеландонии, и потому они с Эйлой хорошо понимали друг друга.

Подруга Того, Кто Служит, стала ей еще ближе, когда у них обнаружились общие интересы. Хотя Лозадуне полагалось знать все о травах и растениях, однако большую часть лечебного сырья собирала именно Золандия. Здесь многое напоминало об Изе и Кребе. Золандия лечила недуги, используя различные травы, а уж всякие там заклинания и эманации были уделом ее спутника. Эйлу очень заинтересовало то, что Лозадуна знал много историй, легенд, мифов, — эти интеллектуальные аспекты жизни ей запрещалось изучать в Клане, и она высоко оценила богатство знаний, которыми он обладал.

Как только он понял, что ее интересует Великая Земная Мать и нематериальный мир духов, что она обладает острым умом и удивительной памятью, он готов был поделиться всем, что знал. Еще не понимая до конца, Эйла вскоре читала наизусть легенды и были, усвоила ценные сведения о содержании и порядке различных ритуалов. Он хорошо говорил на языке Зеландонии, но использовал характерные для Лосадунаи выражения, что очень сближало языки по ритму и размеру стихов. Их обоих поражало, как много схожего между строем языка и народной мудростью Мамутои и Зеландонии. Лозадуна хотел узнать различия трактовки и варианты легенд, и Эйла из ученицы превращалась в учительницу, объясняя и рассказывая то, что знала сама.

Джондалару тоже доставляло удовольствие общаться с людьми, обитавшими в Пещере. Он провел много времени с Ладуни и некоторыми охотниками. Золандию удивило, что он живо интересовался ее детьми. Он любил детей, но в данном случае его больше занимали ее отношения с детьми. Особенно когда она нянчила ребенка. Тогда ему очень хотелось, чтобы у Эйлы был ребенок, ребенок его духа или по крайней мере сын или дочь его очага.

Мичери пробуждал у Эйлы сходные чувства, но она продолжала пить свой специальный чай. Рассказы о леднике, который им надо было пересечь, были настолько устрашающими, что она даже и подумать не могла о зачатии ребенка.

Хотя Джондалар был доволен, что Эйла не забеременела во время Путешествия, но все же испытывал противоречивые эмоции. Он уже начал волноваться, что Великая Земная Мать не хочет благословить Эйлу на рождение ребенка, чувствуя при этом и свою вину. Однажды он высказал наболевшее Лозадуне.

— Великая Мать решит, когда придет время, — ответил тот. — Может быть, Она понимает, какой трудный путь вам еще предстоит. Возможно, как раз теперь наступило время устроить церемонию в Ее честь. На ней ты попросишь Ее дать Эйле ребенка.

— Может, ты и прав, — сказал Джондалар. — Кто-то говорил, что я — любимец Матери и что Она никогда ни в чем не откажет мне… Но Тонолан все же умер.

— А ты в самом деле просил Ее, чтобы он не умирал?

— В общем-то нет. Все произошло так быстро. К тому же лев задел и меня.

— Думай иногда об этом. Попытайся вспомнить, просил ли ты прямо Ее о чем-то. Удовлетворила ли она какую-нибудь твою просьбу или отказала? В любом случае я переговорю с Ладуни и посоветуюсь по поводу церемонии в честь Великой Матери. Я хочу как-то помочь Мадении, а Церемония Чествования может оказать свое воздействие. Она не встает с постели. Она даже не пришла послушать ваши рассказы, а ведь Мадения так любила истории о Путешествиях.

— Какое ужасное испытание ей выпало. — Джондалара передернуло.

— Да. Надеюсь, что она оправится от этого. Надеюсь, что поможет очистительный ритуал в горячем источнике. — Он не ждал ответа от Джондалара, думая о будущей церемонии. Внезапно он взглянул на Зеландонии: — Ты знаешь, где Эйла? Я прошу ее присоединиться к нам. Она окажет существенную помощь.

— Лозадуна объяснил мне все, и я очень заинтересована в участии в ритуале. Но я сомневаюсь, необходима ли Церемония Чествования Матери.

— Она очень важна, — нахмурился Джондалар. — Многие ждут ее.

Он подумал, что если она сомневается, то удовлетворит ли Великая Мать его просьбу?..

— Если бы я знала побольше об этом, то, возможно, не колебалась бы. Мне нужно так много постичь, и Лозадуна готов учить меня. Я хотела бы остаться здесь на некоторое время.

— Нам нужно уехать поскорее. Если мы слишком задержимся, наступит весна. После Чествования Великой Матери мы сразу же отправимся в путь.

— Пожалуй, мне хотелось бы остаться здесь до следующей зимы. Я так устала от дороги. — Она не стала говорить, что в глубине души беспокоило ее: эти люди готовы принять ее, а вот примет ли ее народ Джондалара?

— Я тоже устал от Путешествия, но как только мы перейдем ледник, останется идти немного. По пути мы навестим Даланара, чтобы он знал, что я вернулся, а оставшаяся часть Путешествия будет легкой.

Эйла кивнула, но где-то внутри у нее было чувство, что идти им еще долго, а говорить — гораздо легче, чем делать.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила Эйла.

— Еще не знаю, — сказал Лозадуна. — Просто я чувствую, что должна присутствовать женщина. Я — Тот, Кто Служит Матери, но я — мужчина, а сейчас она боится мужчин. Считаю, что очень поможет, если она поговорит об этом; к тому же порой легче говорить с незнакомыми. Люди боятся, что те, кого они знают, всегда будут помнить о тайнах, которые им поведали, и каждый раз, встречаясь с этими людьми, они будут испытывать чувство раскаяния и злости.

— Есть что-то, о чем мне не стоит упоминать?

— У тебя природная восприимчивость, и ты сама поймешь, что нужно делать. У тебя есть редкая природная способность к языкам. Я просто поразился, как быстро ты научилась говорить по-нашему, и заранее благодарен тебе за сочувствие к Мадении.

Эйла была слегка смущена его похвалой.

— Но это так похоже на язык Зеландонии.

Он заметил ее смущение, но никак не отреагировал на это. В это время вошла Золандия.

— Все готово. Я заберу детей и подготовлю место. Эйла, не возражаешь, если я возьму с собой Волка? Ребенок так привязался к нему! К тому же детям будет чем заняться. Кто бы мог подумать, что я когда-либо буду просить, чтобы пришел волк и последил за моими детьми?!

— Было бы лучше, если бы он пошел с вами. Мадения не видела Волка.

— А не пойти ли нам за ней? — предложил Лозадуна. По пути к очагу Мадении и ее матери Эйла заметила, что она выше идущего рядом человека, и вспомнила свое первое впечатление: маленький и стеснительный. Она удивилась, насколько изменилось ее мнение о нем. Небольшой рост и скромная манера держаться перевешивались мощью интеллекта, спокойным достоинством — за всем этим крылись высокочувствительная натура и сильная воля.

Лозадуна поскреб шкуру, натянутую на шесты. Шкуру на входе отодвинули, и перед ними предстала пожилая женщина. Она нахмурилась, увидев Эйлу, и недружелюбно посмотрела на нее, явно расстроенная присутствием чужеземки. Женщина, полная горечи и гнева, сказала:

— Вы не нашли того человека? Того, который убил моих еще не родившихся внуков?

— Если мы обнаружим Чароли — это не вернет твоих внуков, Вердеджия. Меня сейчас волнует не он, а Мадения. Как она? — сказал Лозадуна.

— Она не встает с постели, почти ничего не ест. Она даже не хочет разговаривать со мной. Она была таким прелестным ребенком и становилась красивой женщиной. Ей было бы нетрудно найти спутника, пока Чароли и его банда не погубили ее.

— Почему ты думаешь, что они погубили ее? — спросила Эйла.

Женщина недоуменно посмотрела на нее.

— Эта женщина ничего не знает? — обратилась Вердеджия к Лозадуне. — Мадения даже не была посвящена. А теперь она обесчещена, погублена. Великая Мать никогда не благословит ее.

— Не будь так уверена. Великая Мать вовсе не жестока, — сказал Лозадуна. — Она знает, какими путями идут Ее дети, у Нее есть способы помочь им. Мадения очистится, обновится и сможет пройти ритуал Первой Радости.

— Ничего хорошего не будет. Она вообще отказывается иметь что-либо общее с мужчинами. Мои сыновья ушли жить к своим спутницам. Все говорили, что у нас мало места для новых семей. Мадения — мой последний ребенок, единственная дочка. После смерти моего мужчины я надеялась, что она приведет сюда друга, человека, который помог бы ей воспитать детей, моих внуков. Теперь у меня не будет внуков. И все из-за… из-за того негодяя. И никто ничего не предпринимает по этому поводу.

— Ты знаешь, что Ладуни ждет вестей от Томази.

— Томази! — Она просто выплюнула это имя. — А что в нем хорошего? Ведь в его Пещере появилось это отродье.

— Ты должна дать им возможность подумать. Но мы не можем ждать их ответа, надо помочь Мадении. После того как она очистится и обновится, она может отнестись иначе к ритуалу Первой Радости. По крайней мере нам нужно попытаться.

— Вы можете попытаться, но она не встанет.

— Может быть, мы приободрим ее… Где она?

— Там, за шкурами. — Вердеджия указала на закуток возле каменной стены.

Лозадуна пошел туда и откинул шкуру, пропустив свет в это убежище. Девушка, лежавшая на постели, подняла руку, заслоняясь от света.

— Мадения, вставай. — Голос звучал вежливо, но твердо. Она отвернулась. — Эйла, помоги мне.

Они усадили ее, затем помогли встать на ноги. Мадения не сопротивлялась, но и не помогала им. Они повели ее к выходу, затем вывели из пещеры. Девушка, казалось, не чувствовала, что ступает по замерзшей, покрытой снегом земле, хотя и была босой. Они повели ее к большому шатру, которого Эйла раньше не видела. Он был скрыт за поворотом наружной стены пещеры среди скал и кустов. Из отверстия для дыма шел пар. В воздухе чувствовался сильный запах серы.

После того как они вошли внутрь, Лозадуна закрыл вход. Они находились в тесном помещении, отгороженном с помощью тяжелых мамонтовых шкур. Внутри было тепло. Шатер с двойным куполом был возведен над горячим источником. Несмотря на пар, стены были сухими. Хотя по ним стекали редкие капли, конденсация влаги не происходила внутри двойной оболочки. Под ней благодаря воздушной прослойке между шкурами было сухо.

Лозадуна приказал им раздеться, но Мадения даже не пошевелилась, тогда он попросил Эйлу раздеть девушку. Но та вцепилась в одежду, глядя широко открытыми глазами на Того, Кто Служит Матери.

— Попытайся раздеть ее, но если она тебе не позволит, приведи ее туда прямо в одежде.

Лозадуна, откинув шкуру, прошел внутрь. Эйла умудрилась быстро раздеть девушку, затем сняла одежду сама и повела Мадению в помещение за шкурами. Облака пара размывали внутренние очертания, но Эйла все же увидела обложенный камнями бассейн рядом с самим горячим источником. Между ними была перегородка с отверстием, заткнутым деревянной пробкой. С другой стороны по деревянной трубе подавалась в бассейн холодная вода из ближайшего ручья, но сейчас эта труба была поднята. Когда туман на мгновение разошелся, Эйла увидела на стенах шатра изображения животных и среди них беременных самок. Рядом виднелись разные геометрические фигуры: треугольники, круги, трапеции и другие.

Вокруг источника и бассейна был разостлан войлок из шерсти муфлона, мягкий и теплый. На нем тоже были рисунки и стрелы, указывающие путь к более мелкому месту в бассейне. Под водой виднелись каменные скалы. У дальней стены шатра помещался помост с тремя каменными чашами-светильниками, где в расплавленном жире плавал фитиль, сделанный из какого-то ароматического материала. Чаши окружали небольшую статуэтку дородной женщины. Эйла поняла, что это изображение Великой Земной Матери.

Почти правильный круг из обточенных камней обозначал место разведения огня перед алтарем, сделанным в земле. Из тумана появился Лозадуна. Возле одного из светильников лежала палочка, на одном ее конце был шарик из какого-то черного материала. Лозадуна поднес палочку к огню, и в воздухе запахло смолой. Затем Лозадуна принес небольшую головню, заслоняя огонь рукой, и разжег костер. Сильный, но приятный запах перебил вонь серы.

— Следуйте за мной, — сказал он.

Поставив ногу на один из войлочных матов между двумя параллельными линиями, он пошел вокруг бассейна вдоль аккуратно выложенной тропы. Мадения, пошатываясь, побрела за ним. Эйла двигалась след в след за Лозадуной. Они обошли бассейн. Когда они пошли по второму кругу, Лозадуна начал петь:

— О Дуна, Великая Земная Мать, Великая и Благодетельная Кормилица, Великая Мать Всех, Первая и Единственная Мать, Которая благословляет всех женщин, Самая Сострадательная Мать, услышь нашу мольбу.

Он повторял и повторял это обращение, пока они не обошли источник второй раз. Как только он поставил левую ногу между двумя параллельными линиями и двинулся дальше, он после слов «услышь нашу мольбу», вместо того чтобы повторить все сначала, продолжил:

— О Дуна, Великая Земная Мать, одной из Твоих дочерей причинили боль, одна из Твоих дочерей подверглась насилию. Ей необходимо очиститься и получить Твое благословение. Великая и Благодетельная Кормилица, одно из Твоих чад нуждается в Твоей помощи. Ее нужно вылечить. Ее нужно привести в порядок. Обнови ее, Великая Мать Всех, помоги ей познать радость Твоих Даров. Помоги ей, Единственная, познать Твой ритуал Первой Радости, помоги ей, Первая Мать, получить Твое Благословение. Самая Сострадательная Мать, помоги Мадении, дочери Вердеджии, дитяти Лосадунаи, Земных Детей, живущих возле высоких гор.

Эйла была тронута и очарована словами и самим ритуалом; ей показалось, в глазах Мадении мелькнул признак интереса, это ее обрадовало. После третьего круга Лозадуна, аккуратно ступая и продолжая молить, повел их к земляному алтарю, где в окружении трех светильников стояло изображение Великой Матери, Дунаи. Возле второго светильника лежал вырезанный из кости предмет, похожий на нож. Он был вдвое шире ножа, с двумя лезвиями и слегка закругленным концом. Он взял его и двинулся к костру.

Они уселись рядом у костра и стали смотреть на бассейн. Лозадуна подбросил в огонь еще несколько горючих камней. Затем из углубления на земляном помосте он вынул глубокую каменную чашу с темным дном. Туда он налил воды из сосуда, добавил несколько сухих листьев из маленькой корзины и поставил чашу прямо на раскаленные угли.

Затем на сухой плоской поверхности, окруженной войлочными матами, он кончиком костяного ножа нарисовал какой-то знак. Внезапно Эйла поняла назначение этого инструмента. Мамутои использовали такой же инструмент, чтобы рисовать знаки на земле, ведя счет добыче или намечая план охоты. Так как Лозадуна продолжал ставить знаки, Эйла поняла, что он использует рисованные знаки, чтобы его лучше поняли. Он рассказал обо всем в песне-мольбе и рисовал, чтобы усилить ее значение. Эйла вскоре поняла: история была аллегорическим пересказом нападения на Мадению, для чего в качестве действующих лиц под ножом Лозадуны появились изображения птиц.

Молодая женщина явно начала реагировать на происходящее. Когда, рассказывая о девушке, он изобразил ее птицей с переломанным крылом, она вдруг начала громко рыдать. Тот, Кто Служит Матери, плоской стороной ножа стер нарисованное.

— Этого никогда не случалось! — И вновь изобразил птицу, но уже в полете. — Она опять одно целое, как если бы родилась вновь. С помощью Великой Матери то же самое случится и с тобой. Все исчезнет, как будто ничего не произошло.

Запах мяты стал заполнять шатер. Лозадуна проверил чашу на углях и налил из нее в другую.

— Пей, — сказал он.

Утратив осторожность, а также способность думать и протестовать, Мадения залпом выпила жидкость. Он налил по чашке Эйле и себе. Затем встал и повел их к бассейну.

Не мешкая, Лозадуна медленно вошел в воду, над которой клубился пар. Мадения последовала за ним. Не раздумывая, Эйла тоже ступила было в воду, но когда ее нога коснулась воды, она сразу же отдернула ее. Вода была настолько горячей, что в ней можно было варить. Огромным усилием воли она заставила себя вновь ступить в воду. Некоторое время она стояла, пока решилась сделать первый шаг. Эйла часто купалась и плавала в холодных реках, озерах, даже иногда взламывала тонкий лед, мылась она и водой, подогретой на костре, но никогда не видела такой горячей воды.

Хотя Лозадуна вел их в глубь бассейна медленно, давая им возможность привыкнуть к горячей воде, Эйле понадобилось больше времени, чтобы достичь каменных сидений. Когда она вошла поглубже, то почувствовала, как тепло проникает в нее. Сев на скамью, она погрузилась в воду до подбородка и расслабилась. Не так уж это и плохо, когда привыкнешь.

Как только они освоились в воде, Лозадуна сказал Эйле, чтобы она задержала дыхание и опустила голову в воду. Когда она, улыбаясь, подняла голову, он велел Мадении сделать то же самое. Затем он сам опустил голову в воду, после чего они вышли из бассейна.

Он подошел к выходу и нашел там деревянную чашу с густой желтоватой мазью, напоминающей застывшее мыло. Он опустил чашу на пол, сделанный из тесно пригнанных плоских камней. Затем зачерпнул мазь и стал размазывать по своему телу, сказав Эйле, чтобы она умастила Мадению, а потом саму себя, смазав даже волосы.

Натирая себя мазью, Лозадуна что-то напевал, и Эйла почувствовала, что это не только ритуальное пение, но и просто пение от радости. Голова у нее чуть-чуть закружилась, и Эйла подумала, что это может быть от напитка, который они выпили.

Когда они использовали всю мазь, Лозадуна взял деревянную чашу, пошел к бассейну и зачерпнул воды, затем вернулся на вымощенный камнями пол и ополоснулся. Он ополоснулся еще дважды, затем облил водой Эйлу и Мадению. Грязная вода не попадала обратно в бассейн, а исчезала между камнями. Затем Лозадуна опять повел их к бассейну.

Когда они уселись в горячую воду, Эйла почувствовала себя полностью расслабленной. Горячий бассейн напоминал ей парные бани Мамутои, но был даже лучше. Когда Лозадуна решил, что прошло достаточно времени, он открыл отверстие в бассейне там, где было глубже. Как только вода стала вытекать из бассейна, он начал так кричать, что Эйла на мгновение опешила.

— Уходите, злые духи! Очищающие воды Великой Матери, уносите с собой любое прикосновение Чароли и его банды. Уходи, вся грязь, с этой водой, оставь это место. Когда уйдет эта вода, Мадения очистится. Могущество Великой Матери создало ее вновь!

Они покинули бассейн. Не одеваясь, они вышли на улицу. Они так разгорячились, что холодный ветер и промерзшая земля под босыми ногами действовали освежающе. Люди, проходившие мимо них, делали вид, что не замечают их, или просто отворачивались. С неприятным чувством Эйла вспомнила другое время, когда люди смотрели прямо на нее и не видели. Но здесь было совсем иное, чем там, в Клане. Здесь люди отворачивались из вежливости. Прогулка быстро охладила их тела, и когда они вновь оказались в шатре, то обрадовались возможности завернуться в мягкие сухие меха и выпить мятного чаю.

Эйла посмотрела на свои руки. Кожа на них сморщилась, но они были абсолютно чистыми. Когда она начала расчесываться, то волосы скрипели.

— Что это за мягкое мыло? — спросила она. — Оно отмывает лучше, чем мыльный корень.

— Его делает Золандия. Вроде бы смесь золы и жира, но лучше сама спроси ее об этом.

Эйла принялась расчесывать Мадению.

— Как вы делаете воду такой горячей? Он улыбнулся:

— Это дар Великой Матери племени Лосадунаи. Здесь есть несколько горячих источников. Одними пользуются все, другие являются священными. Это центральный источник — наиболее почитаемый из всех. Поэтому люди особо чтят это место. Вот почему они не хотят покидать пещеру, но сейчас в ней так много людей, что группа молодых решила основать новое жилище. Есть место вниз по течению на том берегу, но это территория плоскоголовых, и потому пока еще вопрос не решен.

Эйла кивнула, чувствуя себя настолько расслабленной и согревшейся, что лень было и пальцем пошевелить. Она заметила, что Мадения испытывает то же самое.

— Какой прекрасный Дар эта горячая вода! — воскликнула Эйла.

— Важно, что мы благодарны Великой Матери за все Ее Дары, и особенно за Дар Наслаждения.

— Ее Дар — ложь! Это не наслаждение, а боль, — вдруг сказала Мадения. — Как ни просила я, ни умоляла, они не остановились! — выкрикнула она. — Ни один мужчина больше не дотронется до меня!

— У тебя есть право гневаться. У тебя есть право рыдать. Это ужасно, что они сделали с тобой. Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала Эйла.

— Откуда ты знаешь, как я себя чувствую? — отпрянула назад молодая женщина.

— Однажды я тоже испытала боль и унижение. Молодая женщина выглядела удивленной, но Лозадуна кивнул, как если бы вдруг понял что-то.

— Мадения, — мягко произнесла Эйла, — когда я была в твоем возрасте, может быть немного младше, почти сразу же после того, как у меня начались месячные, меня изнасиловали. Я не знала, что это означает Наслаждение. Для меня это была только боль.

— Только один мужчина?

— Только один, но потом он домогался меня еще много раз, и я возненавидела это! — Эйла удивилась, что до сих пор от этих воспоминаний в ней поднимается гнев.

— Много раз? Даже после изнасилования? Почему никто не остановил его?

— Они думали, что он имеет на это право. Они думали, что мне не присущи такие чувства, как ярость и ненависть, и они не понимали, почему мне было больно. Я сама начала думать, что со мной что-то не в порядке. Затем я перестала чувствовать боль, но и Наслаждения не испытывала. Это делалось не затем. Это делалось, чтобы унизить меня, и я никогда не переставала ненавидеть это. Но… случилось нечто удивительное, и потом, что бы он ни делал, я думала о другом, о чем-то хорошем, не обращая на него внимания. Поскольку он не вызывал во мне ничего, кроме ярости, он стал чувствовать себя униженным и в конце концов прекратил приставать ко мне. И я не хотела, чтобы когда-либо еще ко мне притронулся мужчина.

— Ни один мужчина больше не коснется меня! — сказала Мадения.

— Не все мужчины похожи на Чароли и его банду. Некоторые такие, как Джондалар. Именно он научил меня радости и Наслаждению Даром Великой Матери, и я говорю тебе, что это прекрасный Дар. Дай себе время и возможность встретить человека, похожего на Джондалара. И ты тоже испытаешь радость.

Мадения затрясла головой:

— Нет! Нет! Это ужасно!

— Я знаю, что это ужасно. Даже самый лучший Дар может быть неправильно использован, и добро можно превратить в зло. Когда-нибудь ты захочешь стать матерью, но ты никогда не станешь ею, если не разделишь Дар Матери с мужчиной.

Мадения горько плакала:

— Не говори этого! Я не хочу слышать об этом!

— Знаю, что не хочешь. Не позволяй Чароли испортить хорошее. Не давай ему возможности лишить тебя материнства. Пройди Первый Ритуал, чтобы понять, что это не так ужасно. Мне удалось это понять, хотя не было никаких ритуалов. Великая Мать нашла способ дать мне эту радость. Она послала мне Джондалара. Дар больше, чем Наслаждение, намного больше, если он разделяется с любовью. Если боль, которую я испытала в первый раз, была платой, я с радостью много раз заплатила бы за ту любовь, которую познала. Ты слишком много страдала, и, возможно, Мать подарит тебе что-нибудь особое, если ты дашь Ей возможность для этого. Подумай об этом, Мадения. Ничего не говори, пока все не обдумаешь.

Эйла проснулась, чувствуя себя как никогда отдохнувшей и посвежевшей. Она лениво улыбнулась и поискала глазами Джондалара, но тот уже встал и ушел. На мгновение она почувствовала разочарование, но затем вспомнила, что он будил ее, чтобы сказать, что уходит на охоту с Ладуни и другими охотниками. И спросил, не хочет ли она присоединиться к ним. Она отказалась, поскольку у нее были свои планы на этот день, и осталась в постели, радуясь редкой прекрасной возможности нырнуть снова в теплый мех.

Но сейчас она решила, что пора встать. Она поднялась, провела руками по волосам, радуясь их шелковистой мягкости. Золандия обещала рассказать, как делается мыльная смесь, благодаря которой ее тело стало таким чистым, а волосы шелковистыми.

На завтрак было все то же, что они ели и в первый день, — суп из сушеной пресноводной рыбы.

Джондалар говорил, что в пещере осталось мало запасов, но они отправились на охоту не только ради мяса или рыбы. Пещера не голодала, и пищи вообще-то было достаточно, но зима подходила к концу, и питание становилось однообразным. Всем надоели сушеные мясо и рыба, и свежие продукты были необходимы. Людям хотелось зелени, овощей, фруктов и вообще первых плодов весны. Эйла обошла окрестности, но Лосадунаи уже все тщательно подчистили. У них было достаточно запасов жира, что помогало избегать белкового голодания.

Общее пиршество было частью ритуала Великой Матери, который должен был состояться на следующий день. Эйла решила внести в него свою долю, в частности, соль, кое-какие травы и коренья для придания пище приятного вкуса. Золандия показала ей небольшой запас пива из березового сока, что должно было сделать вечер повеселее.

Часть жира решено было использовать на приготовление очередной порции мыла. Когда Эйла сказала, что не стоит тратить столь нужные продукты, Золандия ответила, что Лозадуна любит пользоваться этим мылом на ритуалах, к тому же запасы его подходили к концу. Пока Золандия готовилась, Эйла с Волком пошли проведать лошадей и задержались возле них на некоторое время.

Наконец у входа в пещеру появилась Золандия и сообщила, что все готово. Наблюдая, как смеется и играет с животными Эйла, женщина подумала, что, судя по ее поведению, она, наверное, считает их своими детьми.

Молодежь тоже смотрела на Эйлу. Ребятишки пытались подозвать Волка, который все время поглядывал на Эйлу, как бы спрашивая ее разрешения присоединиться к детям. Эйла поспешила к Золандии.

— Я надеюсь, что Волк развлечет малыша, — сказала та. — Вердеджия и Мадения придут помочь нам. Это дело требует сосредоточенности.

— Мама! — сказала старшая, Дозалия. Она была среди тех, кто звал Волка поиграть. — Только братик и возится с Волком.

— Ну, если ты посидишь с ним вместо того… Девочка нахмурилась, но затем улыбнулась:

— А можно, мы возьмем братика на улицу? Ветра нет, а я одену его потеплее.

— Пожалуй, можно.

Эйла посмотрела на Волка, который в свою очередь вопрошающе взглянул на нее.

— Охраняй ребенка, Волк, — сказала она. Он рявкнул в ответ.

— У меня есть хороший мамонтовый жир, оставшийся с осени, — сообщила Золандия, направляясь к своему очагу. — Нам везло в охоте на мамонтов в прошлом году. Вот почему у нас все еще есть много жира. Тяжело было бы прожить зиму без него. Я пока поставила жир растапливаться. Вердеджия и Мадения уже были на месте.

— Я принесла золы, — сказала Вердеджия. Мадения смущенно улыбнулась.

Золандия обрадовалась, что та встала с постели и вышла к людям. Как бы то ни было, но горячий источник, похоже, подействовал.

— Я бросила в костер несколько камней, чтобы приготовить чай. Мадения, ты поможешь мне?

— Куда положить золу? — спросила Вердеджия.

— Смешай с моей. Я уже начала ее выщелачивать.

— Лозадуна сказал, что ты используешь золу и жир, — сказала Эйла.

— И воду.

— Странное сочетание.

— Да уж.

— Почему ты решила смешать эти вещи вместе? С чего началось?

Золандия улыбнулась:

— Получилось случайно. Мы охотились. В глубокой яме горел костер, а над ним жарилось жирное мясо мамонта. И вдруг пошел ливень. Я схватила мясо, вертел и побежала в пещеру, но забыла под дождем хорошую деревянную чашу. На следующий день я увидела ее. Все кострище было залито водой, а на поверхности плавало что-то вроде мыла. Я бы никогда не обратила внимания на это, если бы не уронила в воду черпак. Я выловила его и пошла к ручью помыть. Он был скользкий и гладкий, как будто смазанный мыльным корнем. Когда я отмыла черпак, мои руки стали чистыми. Смылась вся грязь. Я вернулась к костру, подобрала мыло и принесла сюда.

— Его нетрудно сделать?

— Это не так уж и легко. Большой сложности нет, но здесь нужно попрактиковаться. В первый раз мне повезло. Но иногда бывают неудачи.

— Как ты делаешь его?

— Объяснить нетрудно. Я еще раз растапливаю топленое сало. Для этого годен любой жир, но и мыло получается разным. Я считаю лучшим мамонтовый жир. Затем я беру золу, развожу ее в теплой воде и оставляю этот раствор на некоторое время. Затем процеживаю его через сито или корзину с дырками на дне. Такой раствор — очень сильная штука. Он может даже обжечь кожу. Его сразу же надо смывать. В любом случае надо слить этот раствор в растопленный жир. Если повезет, получится мягкое мыло, которым можно отмыть все, даже кожу.

— Но тебе не всегда везет, — сказала Вердеджия.

— Нет. Бывает, что что-то выходит не так. Иногда мешаешь, мешаешь, а смесь не получается. В таком случае можно слегка подогреть. Порой смесь разделяется на два слоя: очень едкий и очень жирный. Иногда образуются комки или получается более густое мыло, но это не так плохо. В любом случае оно со временем густеет.

— Но ведь бывает, что получается как надо? — спросила Эйла.

— Одно я усвоила прочно: жир и раствор золы должны быть такими теплыми, как запястье твоей руки. Когда плеснешь смесь на запястье, то не должно чувствоваться ни холода, ни тепла. О растворе золы трудно сказать точно, поскольку он жжет. Кстати, его нужно сразу же смыть чистой водой. Если жжет слишком сильно, надо добавить воды. Обычно он не очень едкий, но лучше, чтобы это не попало в глаза. Даже испарение при варке может вызвать жжение в глазах.

— И эта штука воняет! — сказала Мадения.

— Это правда. Пахнет плохо. Вот почему я обычно выхожу на середину пещеры, когда делаю смесь.

— Мама! Мама! Быстрее иди сюда! — крикнула Неладия, вторая дочь Золандии, и сразу же убежала.

— Что случилось? Может быть, что-то с маленьким? — Золандия поспешно выбежала наружу. Все остальные бросились за ней к выходу.

— Смотри! — сказала Дозалия. Они выглянули из пещеры. — Малыш пошел!

Стоя рядом с Волком и держась за его шерсть, Мичери удовлетворенно улыбался, делая неуверенные шаги, в то время как Волк осторожно продвигался вперед. Все с облегчением заулыбались и засмеялись.

— А Волк умеет улыбаться? — спросила Золандия. — Похоже, что умеет. Он так доволен собой, что смеется.

— Думаю, что это так и есть, — сказала Эйла. — Я часто думала, что он может улыбаться.

— Это не только для ритуала, — говорил Лозадуна. — Мы часто используем горячую воду, чтобы расслабиться. Можно предложить Джондалару побывать там, мы не возражаем. Священные Воды Великой Матери подобны другим Ее Дарам. Ими надо пользоваться и радоваться. Как этому чаю, который ты приготовила, — добавил он, поднимая чашку.

Почти все живущие в пещере, кроме тех, кто ушел на охоту, собрались вокруг костра. Еде обычно не придавали особого значения. Люди иногда питались отдельно, у своего очага, иногда вместе. На этот раз собрались для совместной трапезы, потому что всех интересовали гости. На обед был суп из тощего мяса с добавкой мамонтового жира, который вполне утолял голод. После этого пили чай, который приготовила Эйла, и все отметили, что он был вкусным.

— Когда охотники вернутся, может быть, мы сходим к источнику. Джондалар обрадуется горячей воде, и мне хочется разделить его радость, — сказала Эйла.

— Тебе лучше предупредить ее, Лозадуна, — сказала одна из женщин. Ее представили как спутницу Ладуни.

— О чем предупредить, Ларония? — спросила Эйла.

— Иногда нужно выбирать между Дарами Матери.

— Что ты имеешь в виду?

— Она говорит, что Священные Воды могут слишком расслабить, — сказала Золандия.

— Я все еще не понимаю, — нахмурилась Эйла.

— Джондалара это может так расслабить, что он перестанет быть мужчиной, — прямо объяснила Вердеджия. — И пройдет не менее двух часов, пока он опять станет им. Поэтому не жди от него многого. Некоторые мужчины из-за этого не моются в Священных Водах Великой Матери. Боятся, что их мужское достоинство исчезнет в Священных Водах и никогда не вернется.

— Такое может быть? — спросила Эйла Лозадуну.

— Никогда не слышал об этом. Если что-то и происходит, то наоборот. Мужчина после такого мытья чувствует себя еще более сильным, потому что расслабился перед этим.

— Я чувствовала себя великолепно после горячей воды и спала очень хорошо, но я думаю, что причина не только в воде. Может быть, чай?

Он улыбнулся:

— Это был важный ритуал.

— Я готова вернуться в Священные Воды, но подожду Джондалара. Как вы думаете, они скоро будут?

— Уверена в этом, — сказала Ларония. — Ладуни знает, что надо кое-что сделать накануне праздника в Честь Великой Матери. Они вообще не ушли бы сегодня на охоту, если бы не хотели посмотреть, как работает приспособление Джондалара. Как оно называется?

— Копьеметалка. Эта штука хорошо действует. Но вначале надо попрактиковаться. В Путешествии у нас было достаточно времени для этого.

— Ты тоже пользуешься копьеметалкой? — спросила Мадения.

— У меня есть собственная. Я всегда любила охотиться.

— Почему же ты не пошла сегодня с охотниками?

— Потому что хотела научиться делать мыло. У меня есть одежда, которую надо вымыть и починить. Да, я хочу кое-что показать вам. Кто-нибудь видел иглу?

Все озадаченно посмотрели на нее и замотали головами.

— Сейчас я принесу.

Эйла достала сумку с принадлежностями для шитья и какую-то одежду, которую надо было починить. Все сгрудились вокруг, чтобы увидеть еще одну удивительную вещь, которую привезли путешественники. Она вынула из костяного футляра, сделанного из берцовой кости птицы, две костяные иглы. Одну она вручила Золандии.

Женщина внимательно рассмотрела хорошо отполированную маленькую вещицу, заостренную с одной стороны и более толстую с другой, с очень маленьким сквозным отверстием. Подумав, она вдруг поняла, что это такое.

— Это и есть ниткотягатель, или игла? — спросила женщина, передавая иглу Ларонии.

— Да. Я покажу, как ею пользоваться. — Отделив тонкую жилу от пучка, Эйла послюнила конец жилки, помяла пальцами и сунула ее в отверстие иглы. Продев жилку, она небольшим острым инструментом проделала дырки по краю материала. Затем Эйла стала показывать, как пользоваться новым приспособлением. Она просунула иглу сквозь отверстие и протянула жилку вслед за иглой.

— О! — Люди подсели ближе, женщины дружно вздохнули. — Посмотрите! Ей не надо просовывать нитку, она просто ее тащит. Можно попробовать?

Эйла передала одежду по кругу, попутно показывая и рассказывая, как этим приспособлением пользоваться, а также поведала, как у нее возникла эта идея и как все в Львином стойбище помогали ей усовершенствовать иглу.

— Хорошее шило, — рассмотрев инструмент, сказала Золандия.

— Его сделал Уимез из Львиного стойбища. Он также придумал, как просверлить дырку в игле.

— Наверное, этот инструмент трудно сделать? — спросил Лозадуна.

— Джондалар говорит, что Уимез ни в чем не уступает Даланару и даже превосходит его.

— Это высшая похвала с его стороны, — сказал Лозадуна. — Все знают, какой мастер Даланар. О его искусстве ходят рассказы даже по эту сторону ледника, в частности среди Лосадунаи.

— Но Уимез тоже известный мастер! Обернувшись, все увидели Джондалара, Ладуни и других охотников, которые входили в пещеру, неся убитого ими каменного козла.

— Вам повезло! — сказала Вердеджия. — Если никто не возражает, я хотела бы взять шкуру, потому что мне нужна козья шерсть для постели Мадении в день ее Воссоединения. — Она торопилась сделать заявку раньше всех.

— Мама! — растерянно произнесла Мадения. — Как ты можешь говорить об этом?

— Мадения должна пройти Первый Ритуал, прежде чем произойдет Воссоединение, — заметил Лозадуна.

— А по-моему, пусть она забирает шкуру, — сказала Ларония, — для чего бы она ни понадобилась. — Она знала, что женщина просила шкуру из жадности. Не часто удавалось добыть козла. Его шерсть была редкостью и высоко ценилась, а в конце зимы она становилась особенно густой и прочной.

— Мне тоже все равно, — сказала Золандия. — Свежая козлятина разнообразит наш стол в день праздника Великой Матери.

Некоторые согласились неохотно, но никто не возражал. Вердеджия улыбалась, пытаясь скрыть удовлетворение. Сделав заявку первой, она, как и надеялась, обеспечила себе ценную шкуру.

— Свежая козлятина хороша с сушеным луком и голубикой.

Все снова оглянулись на вход в пещеру. Эйла увидела молодую женщину с ребенком на руках, другой держался рядом. За ними шел молодой человек.

— Филония! — Ларония и Ладуни ринулись к дочери, а за ними и остальные. Молодая женщина не была здесь чужой. После объятий Ларония взяла грудного ребенка, а Ладуни взял на руки маленькую девочку, а затем посадил ее к себе на плечи. Она смотрела на всех сверху вниз и улыбалась.

Стоя рядом с Эйлой, Джондалар, улыбаясь, смотрел на происходящее.

— Девочка, возможно, моя родственница! — сказал он.

— Филония, посмотри, кто здесь. — Ладуни подвел ее к ним.

— Джондалар? Ты? — Она удивленно посмотрела на него. — Я даже не думала, что ты можешь вернуться. А где Тонолан? Вот кого я хотела бы увидеть!

— Сожалею, но Тонолан живет в другом мире.

— Печально слышать об этом. Я хотела бы показать ему Тонолию. Я уверена, что она — дитя его духа.

— Я тоже уверен. Она похожа на мою сестру, а они оба родились у одного очага. Хотел бы, чтобы моя мать увидела ее. Ей было бы приятно знать, что в мире сохранилось что-то от Тонолана. Дитя его духа.

Молодая женщина заметила Эйлу:

— Ты возвращаешься не один?

— Нет, — откликнулся Ладуни. — А немного погодя ты увидишь других его спутников. Ты своим глазам не поверишь.

— Ты пришла вовремя. Завтра мы устраиваем праздник в честь Великой Матери, — сказала Ларония.

С большим энтузиазмом восприняли в Пещере Священных Горячих Источников идею проведения праздника в честь Великой Матери. В середине зимы, когда монотонность жизни начинала утомлять, приезд гостей был приятным сюрпризом. Эйла и Джондалар изрядно взбудоражили обитателей пещеры. А неизбежные при этом рассказы могли передаваться из уст в уста еще много лет. С самого момента их прибытия верхом на лошадях в сопровождении Волка, Который Любил Детей, все до единого так или иначе интересовались ими. Гости увлекательно рассказывали о своем Путешествии, делились новыми мыслями и привезли удивительные приспособления, такие, как копьеметалка и игла.

А тут еще прошел слух, что женщина во время церемонии покажет нечто чудесное, что-то связанное с добыванием огня. Лозадуна упомянул об этом во время ужина. Гости обещали показать, как действует копьеметалка, на поле рядом с пещерой, чтобы каждый мог увидеть это. Эйла же собиралась продемонстрировать возможности пращи. Но главным, конечно, было открытие тайны добывания огня.

Эйла обнаружила, что постоянно находиться в центре внимания так же утомительно, как и без конца путешествовать. Весь вечер люди задавали ей разные вопросы, спрашивали ее мнение о вещах, которых она не знала. К заходу солнца она так устала, что не могла выдавить ни слова. Как только стемнело, она встала и покинула собравшихся у костра, чтобы пойти спать. Волк пошел с ней, а затем удалился и Джондалар, дав тем самым возможность поговорить и посплетничать о них в их отсутствие.

Приготовившись к следующему дню, они залезли в спальные меха. Джондалар обнял ее и начал ласкать, но она была настолько расстроенной, что он решил оставить ее в покое, да и самому поостеречься: никто не знал, что можно ожидать в праздник Великой Матери. Лозадуна намекнул, что лучше воздержаться и отдать дань Матери после специального ритуала.

Он разговаривал с Тем, Кто Служит Матери, о том, может ли он иметь детей. Сочтет ли Великая Мать, что его дух способен создать новую жизнь? Они решили перед общим праздником устроить специальный ритуал и обратиться за помощью прямо к Великой Матери.

Эйла проснулась: рядом слышалось тяжелое дыхание мужчины. Она пыталась уснуть, но напрасно. Она почти беспрерывно ворочалась, стараясь не потревожить Джондалара. Хотя сон так и не пришел, но похрапывание убаюкивало, и ее мысли пошли по неведомым тропинкам, как если бы она плыла между трезвым воображением и сменяющими друг друга сновидениями.

— Эйла! Эйла, проснись! Опять тебе снится какой-то сон. — Джондалар нежно потряс ее за плечо. Она открыла глаза и почувствовала, что утратила что-то большое, и ощутила странный трепет. Она увидела перегородки из шкур с красноватыми отблесками костра на них и рядом силуэт мужчины. Она прижалась к нему:

— Нам нужно спешить, Джондалар! Мы должны немедленно уехать!

— Мы уедем. Как можно быстрее. Но завтра праздник Великой Матери, и притом нам надо решить, что мы возьмем с собой, чтобы пересечь ледник.

— Лед! Нам нужно будет переправиться через ледяную реку!

— Да, я знаю. — Он обнял ее, пытаясь успокоить. — Но мы должны подумать, как это сделать, имея лошадей и Волка. Нам нужна пища и приспособление, чтобы колоть лед. Там очень прочный лед.

— Креб велел, чтобы мы поторопились! Нам нужно уезжать!

— Мы уедем, как только сможем. Обещаю. — Джондалар почувствовал беспокойство. Им нужно было срочно отправляться в дорогу, чтобы как можно быстрее пересечь ледник, но разве они могли уехать до праздника Великой Матери?

Солнечные лучи, хотя и не согревавшие морозный воздух, лились сквозь ветви деревьев, которые как бы и рвали свет, но не служили ему глухой преградой. На востоке солнце отражалось розовыми блестками на покрытых льдом вершинах. До наступления темноты оставалось немного, но Джондалар и Эйла все еще были в поле.

Эйла сделала глубокий вдох и задержала выдох, чтобы лучше прицелиться. В руке она держала два камня, затем один камень она вложила в пращу, раскрутила ее и метнула, одновременно вкладывая второй камень в освободившуюся пращу. Она могла бросить два камня быстрее, чем это можно было себе представить.

— О! Только посмотрите на это!

Люди, стоявшие у входа в пещеру и наблюдавшие, как применять копьеметалку и пращу, тоже выдохнули воздух, удивленно оценивая увиденное.

— Я думал, что она недурно владеет копьем, но, оказывается, пращой еще лучше.

— Она сказала, что нужно потренироваться, чтобы бросать копье точно, но сколько же надо учиться, чтобы метать камни таким образом? — сказал Лароги. — Гораздо легче научиться пользоваться копьеметалкой.

Показ был закончен. Темнело. Ладуни вышел вперед и объявил, что праздник вот-вот начнется.

— Блюда будут принесены к центральному очагу, но вначале Лозадуна освятит праздник Великой Матери. Сделает он это в Доме Церемоний, а Эйла покажет еще кое-что.

Люди, возбужденно переговариваясь, стали возвращаться в пещеру. Эйла увидела Мадению, которая стояла с подружками, и обрадовалась, что та улыбается. Многие были рады тому, что она опять вернулась к ним, хотя она все еще стеснялась и была немного замкнутой. Эйла не могла не подумать о том, как много значит человеческая забота. В отличие от ее собственного опыта, когда каждый считал, что Бруд имеет право на насилие, а она — слабоумная, потому что сопротивляется и ненавидит его, люди этой пещеры поддержали Мадению. Они встали на ее сторону. Они возненавидели тех, кто насиловал ее, и хотели исправить зло, причиненное ей.

Как только в Доме Церемоний все было готово, Тот, Кто Служит Матери, вышел из тени и встал позади костра, обрамленного почти идеальным кругом из камней. Он взял палочку с шариком на конце и поднес ее к огню. Как только палочка загорелась, он повернулся и отошел к стене пещеры.

Эйла не видела, что он там делал, но, когда на стене возникло сияние, она поняла, что он зажег светильник. Он сделал несколько движений и начал петь уже знакомую литанию, посвященную Великой Матери, которую он пел во время очистительного ритуала Мадении. Он вызывал дух Великой Матери.

Когда он отошел и повернулся к собравшимся, Эйла увидела светильник в нише стены. Свет бросал тень от маленькой фигурки дунаи — искусно вырезанного изображения дородной женщины с большой грудью и круглым животом, хотя еще не беременной.

— Великая Земная Мать, Единственная Прародительница и Создательница Всей Жизни, Твои дети пришли отблагодарить Тебя за Твои Дары, большие и малые, пришли чествовать Тебя. — Лозадуна пропел первые слова, и остальные присоединились к нему. — Во имя скал и камней, этих костей земли, что отдают свой дух, чтобы кормить землю, мы пришли чествовать Тебя. Во имя земли, что отдает свой дух, чтобы росли растения, мы пришли чествовать Тебя. Во имя растений, которые отдают свой дух, чтобы кормились животные, мы пришли чествовать Тебя. Во имя животных, которые отдают свой дух, чтобы выжили хищники, мы пришли чествовать Тебя. И во имя всех, которые отдают свой дух пище, одежде и защите Твоих детей, мы пришли чествовать Тебя.

Все знали слова. Даже Джондалар начал подпевать, хотя и на языке Зеландонии. Эйла повторяла только «чествовать Тебя», и хотя она не знала остального, но чувствовала, что это важно, и, раз услышав, она знала, что не забудет.

— Во имя Твоего лучезарного сына, который освещает день, и Твоего прекрасного спутника, который охраняет ночь, мы пришли чествовать Тебя. Во имя Твоих животворных вод, которые наполняют реки, и моря, и дождевые облака, мы пришли чествовать Тебя. Во имя Твоего Дара Жизни и Твоего благословения женщин на новую жизнь мы пришли чествовать Тебя. Во имя мужчин, которые созданы для того, чтобы помочь женщинам воссоздавать жизнь, и чей дух Ты используешь для этого, мы пришли чествовать Тебя. Во имя Твоего Дара Наслаждения, который получают как женщины, так и мужчины и который говорит женщине, что она может родить, мы пришли чествовать Тебя. Великая Земная Мать, Твои дети собрались вместе этим вечером, чтобы чествовать Тебя.

После этого в пещере установилась глубокая тишина. И вдруг заплакал ребенок, что было хорошим знаком.

Лозадуна отступил назад и, казалось, слился с тенью. Затем встала Золандия, взяла корзину, стоявшую возле Дома Церемоний, и посыпала огонь золой и землей, убив тем самым ритуальное пламя; наступила почти кромешная тьма. Снова раздались охи и ахи. Пламя светильника в нише отбрасывало на стены танцующую тень Великой Матери, и казалось, она увеличивается в размерах, стремясь заполнить собой все внутреннее пространство. Гости и те, кто жил в Доме Церемоний, подготовившись заранее, знали, что делать. Когда все успокоились, Эйла прошла в полумраке к другому кострищу. Было решено показать действие огненного камня именно в этот момент, чтобы произвести наибольший эффект. Как только Эйла разожжет новый костер, ритуальный огонь сразу же погаснет. На второе кострище положили сухой трут, лучину и несколько больших веток. Горючий камень добавляли для поддержания пламени. Когда они пробовали разжигать огонь, то обнаружили, что ветер помогает раздуть искры, особенно сквозняк, возникавший, когда вход в Дом Церемоний был открыт. Эйла встала на колени, держа пирит в одной руке, а кремень в другой, ударила их друг о друга и высекла искру, которая была ясно видна в полумраке. Затем она вновь ударила камень о камень, но искра уже полетела под другим углом и попала на трут.

Тут же Джондалар открыл вход в Дом Церемоний. Пронесся сквозняк, да и Эйла подула на тлеющий трут, обложенный сухим мхом. Внезапно вспыхнуло пламя, что вызвало хор изумленных выкриков. Затем добавили щепок. Огонь отбрасывал красные отблески на лица сидящих.

Все разом заговорили, удивленно обсуждая увиденное, что разрядило напряжение. Костер был разожжен в считанные секунды. Эйла слышала, как рядом говорили:

— Как она сделала это? Разве можно разжечь костер так быстро?

Затем зажгли второй костер, но уже вне Дома Церемоний. Тот, Кто Служит Матери, встал между кострами и произнес:

— Большинство людей, которые не видели этого, не смогут поверить, что камни могут гореть, но горючие камни подарила племени Лосадунаи Великая Земная Мать. Наши гости тоже преподнесли нам подарок — огненный камень, камень, из которого при помощи кремня можно высечь искры. Эйла и Джондалар дают нам такой огненный камень для того, чтобы им не только пользоваться, но и знать, как он выглядит, чтобы найти подобные камни. В ответ на их дар мы должны дать им запасы продуктов, чтобы помочь перейти ледник.

— Я уже обещал это, — сказал Ладуни. — У Джондалара есть мое обязательство на будущее, и то, что он просит, — не слишком много для такого обязательства. В любом случае мы дали бы им пищу и другие припасы.

Собравшиеся согласно загудели.

Джондалар, как и Эйла, знал, что им дадут продукты и что он просто так отдаст огненный камень, но ему не хотелось, чтобы они потом сожалели о своем решении, если весна наступит поздно. Он хотел, чтобы они восприняли это как самую лучшую сделку. Но ему нужно было кое-что еще. Он встал:

— Мы отдали огненный камень, чтобы каждый пользовался им. Но моя просьба касается не только нас двоих. Мы путешествуем не одни. Нашими спутниками являются лошади и Волк, и нам нужно помочь им перейти через ледник. Нам нужна пища для нас и для них, но более всего мы будем нуждаться в воде. Если бы мы были вдвоем, то засунули бы сосуды, наполненные снегом или льдом, под наши туники и добыли бы воду, ее хватило бы даже для Волка, но лошади пьют очень много. По правде говоря, хорошо бы найти способ увезти с собой достаточно воды или натопить ее из льда в большом количестве.

Послышались разные предложения, но Ладуни успокоил людей:

— Давайте подумаем об этом и завтра внесем наши предложения, а сегодня — праздник.

Мадения пришла в Дом Церемоний, чтобы посмотреть огненный камень. Джондалар не мог не заметить, что она очень внимательно его разглядывает. Он несколько раз улыбнулся ей, но в ответ она краснела и отворачивалась. Он подошел к ней, когда они стали покидать Дом Церемоний.

— Привет, Мадения! И что ты думаешь об огненном камне? Его тянуло к ней, как прежде нередко тянуло к молодым застенчивым женщинам перед их ритуалом Первой Радости; они не знали, чего ждать, и были слегка напуганы, особенно те, кого он должен был познакомить с Даром Наслаждения. Он всегда с радостью открывал им Ее Дар во время ритуала, и у него было особое отношение к этому, а потому его нередко призывали с этой целью. Страх Мадении в отличие от неопределенных волнений большинства молодых женщин имел под собой твердое основание, и потому ему еще больше захотелось привести ее к познанию радости.

Джондалар посмотрел на нее своими удивительно синими глазами, ему захотелось остаться здесь подольше, чтобы принять участие в летних ритуалах у Лосадунаи. Он искренне хотел помочь ей преодолеть страх, тем более что она действительно нравилась ему; бессознательно он пустил в ход всю силу своего обаяния, свою мужскую притягательность. Красивый и чувственный мужчина улыбнулся девушке и ушел, оставив ее почти бездыханной.

Мадения никогда прежде не испытывала подобного состояния. Все ее существо просто запылало, и ей безумно захотелось дотронуться до него и чтобы он коснулся ее, но она не представляла, как справиться с этим. Она попыталась улыбнуться, затем, ошеломленная, широко открыла глаза и чуть не задохнулась от собственной смелой мысли. Она повернулась и почти бегом бросилась в свое жилище. Мать последовала за ней. Джондалар заметил реакцию Мадении. Она была обычной для стыдливых молодых женщин, которые отвечали на его призыв таким образом, и это усилило ее привлекательность.

— Что ты сделал с этой бедной девочкой, Джондалар? В общем-то что я спрашиваю! Помню время, когда такой взгляд чуть не сбил меня с ног. Но твоему брату тоже было присуще обаяние.

— И он оставил тебя с благословением Матери, — сказал Джондалар. — Ты хорошо выглядишь, Филония. Счастлива?

— Да. Тонолан оставил мне часть своего духа, и я счастлива. Ты кажешься тоже счастливым. Где ты повстречал эту Эйлу?

— Это долгая история, но она спасла мне жизнь. Спасать Тонолана было уже поздно.

— Я слышала, что на него напал пещерный лев. Джондалар кивнул.

— Мама! — позвала девочка. Это была Тонолия, державшая за руку старшую дочь Золандии. — Могу я посидеть в доме у Залии и поиграть с Волком? Он любит детей.

Филония, нахмурившись, посмотрела на Джондалара.

— Волк не тронет ее. Он любит детей. Спроси Золандию. Она использует его как няньку для своего младшего. Волк рос с детьми, и Эйла учила его. У нее замечательные способности, особенно в отношении животных.

— Ладно, Тонолия. Не думаю, чтобы этот человек позволил бы тебе делать то, что будет плохо для тебя. Он брат того, чьим именем ты названа.

Поднялся какой-то переполох. Они посмотрели в ту сторону.

— Собираетесь ли вы что-либо предпринять по поводу Чароли? Как долго мать должна ждать? — жаловалась Вердеджия Ладуни. — Может быть, нам надо созвать Совет Матерей, если мужчины не могут справиться с этим? Уверена, они поймут чувства матери и быстро вынесут свое суждение.

На помощь Ладуни пришел Лозадуна. Созыв Совета Матерей оставался последним средством. Для этого нужны были серьезные основания, и созывался он лишь тогда, когда не было иного способа найти решение.

— Не будем спешить, Вердеджия. Гонец, посланный к Томази, может вернуться в любой момент. Ты можешь подождать. Да и Мадении намного лучше. Не так ли?

— Не уверена. Она убежала к нашему очагу и не хочет говорить, что случилось. Она говорит, что беспокоиться не стоит, но как я могу не волноваться?

— Я сказала бы ей, что случилось, — шепнула Филония, — но не уверена, что Вердеджия поймет. Однако она права. Что-то надо делать с Чароли. Все пещеры говорят о нем.

— А что можно сделать? — спросила подошедшая Эйла.

— Не знаю, — она улыбнулась Эйле, — но думаю, что Ладуни хорошо придумал. Он считает, что все пещеры должны действовать вместе, чтобы найти и привести этого человека обратно. Ему хочется, чтобы банду разделили и молодежь убрали бы подальше от Чароли.

— Это хорошая мысль, — сказал Джондалар.

— Сложность в том, что решат в Пещере Чароли, поскольку Томази — родственник матери Чароли, а потому возникает вопрос: согласится ли он действовать сообща со всеми? Мы узнаем об этом, когда вернется посланный, но могу понять, что чувствует Вердеджия. Если бы такое случилось с Тонолией… — Она затрясла головой, не в силах продолжать.

— Большинство понимает чувства Мадении и ее матери, — сказал Джондалар. — Один негодяй может принести всем много хлопот.

Эйла вспомнила Аттароа и подумала то же самое.

— Кто-то идет! — В пещеру с криком вбежал Лароги с друзьями, удивив Эйлу: чем они занимались там, на холоде, в такую темь? Сразу же за ними вошел человек средних лет.

— Рендоли! Ты не мог прийти в лучшее время! — с явным облегчением произнес Ладуни. — Дай мне твой груз и выпей чего-нибудь горячего. Ты вернулся в день праздника Великой Матери.

— Это посланец, который ходил к Томази, — сказала Филония.

— Ну и что он решил? — спросила Вердеджия.

— Вердеджия, — упрекнул ее Лозадуна, — дай человеку передохнуть. Он только что вошел.

— Правильно, — сказал Рендоли, сбрасывая с плеч мешок и принимая у Золандии чашку горячего чая. — Банда Чароли напала на пещеру, что рядом с пустошью, где пряталась эта банда. Они украли пищу, оружие и чуть не убили тех, кто пытался остановить их. Одна женщина все еще в тяжелом состоянии и, может, вообще не поправится. Это взбудоражило все пещеры. Рассказ о Мадении был последней каплей. Несмотря на свое родство с матерью Чароли, Томази готов присоединиться к другим, чтобы выловить негодяев. Томази призвал на сбор все окрестные пещеры. Вот почему я долго не возвращался. Я ждал собрания. От близлежащих пещер было послано по нескольку человек. Я решал за всех нас.

— Я рад, что ты был там, — сказал Ладуни. — Что они сказали по поводу моего предложения?

— Они уже выполняют его. Каждая пещера собирается послать разведчиков, чтобы выследить их. Некоторые уже вышли. Как только обнаружится банда Чароли, большинство охотников пойдут за ними и изловят их. Никто не будет терпеть их больше. Томази хочет поймать их до Летнего Схода. — Человек повернулся к Вердеджии: — И они хотели бы, чтобы ты присутствовала там, чтобы сделать свое заявление.

Вердеджия была почти удовлетворена, теперь ее огорчало лишь нежелание Мадении принять участие в ритуале, который официально даст ей статус женщины, которая, если повезет, может рожать детей — ее будущих внуков.

— Я готова выступить с осуждением, и, если Мадения откажется от ритуала, будь уверен, я не забуду об этом.

— Надеюсь, что к следующему лету она передумает. Я вижу улучшение после очистительного ритуала. Она больше общается с людьми. Думаю, что здесь помогла Эйла, — сказал Лозадуна.

Когда Рендоли ушел в свое жилище, Лозадуна, поймав взгляд Джондалара, кивнул ему. Джондалар извинился и прошел вслед за Лозадуной в Дом Церемоний. Эйла хотела было пойти за ними, но, обдумав их поведение, решила, что они хотят остаться одни.

— Интересно, что они собираются делать? — спросила она.

— Думаю, что это что-то вроде специального ритуала, — ответила Филония, чем еще больше заинтриговала Эйлу.

— Принес ли ты что-нибудь, сделанное тобой? — спросил Лозадуна.

— Я сделал лезвие. Не успел приделать ручку, я старался как мог. — Джондалар вытащил из-под туники кожаный сверток. Он раскрыл его и показал небольшой каменный нож с таким острым лезвием, что им можно было бриться. Один конец заострялся, а на другом был стержень для ручки.

Лозадуна внимательно рассмотрел изделие:

— Прекрасная работа. Думаю, что ее примут. Джондалар облегченно вздохнул.

— Теперь что-нибудь, что принадлежит ей. Что она сделала сама.

— Это было труднее добыть. У нас с собой только то, что крайне необходимо, и она знает, что и где лежит. У нее есть несколько вещей, которые упакованы отдельно, чтобы их не видели люди, и я не хотел их трогать. Тогда я вспомнил: ты сказал, что не важно, какой величины эта вещь, лишь бы была только ее. — Джондалар подал маленький сверток. — Она носит амулет, мешочек с предметами, которые были у нее в детстве. Это очень важно для нее, и снимает она это только тогда, когда моется или купается, да и то не всегда. Она оставила его, когда пошла к священному источнику, и я срезал одну из бусинок, что украшают мешочек.

Лозадуна улыбнулся:

— Хорошо! Прекрасно! И ты поступил очень умно. Я видел этот амулет. Это очень личная вещь. Заверни все обратно и дай мне свертки.

Джондалар сделал так, как ему было сказано, но Лозадуна заметил вопрос в его глазах.

— Я не могу тебе сказать, где положу эти вещи, но Она узнает. Сейчас я хочу объяснить кое-что, а также задать тебе вопросы.

— Я попытаюсь ответить.

— Ты хочешь ребенка, рожденного в твоем доме от женщины Эйлы. Это так?

— Да.

— Как ты относишься к этому? Имеет ли для тебя значение, чей это будет дух?

— Я предпочел бы, чтобы это был мой дух, но… мой дух может не подойти. Может быть, он не такой сильный и Мать не может использовать его, а может быть, Она не хочет. Никто не может знать наверное, чей дух был использован, но если ребенок родится от Эйлы и у моего очага, то этого будет достаточно. Думаю, что я буду чувствовать то же самое, что и Эйла.

— Хорошо. Сегодня мы чествуем Великую Мать, поэтому сейчас самое благоприятное время. Ты знаешь, что большинство тех женщин, которые чествуют Мать, — это именно те, которых Мать благословляет чаще всего. Эйла — красивая женщина, и ей нетрудно будет найти мужчину или мужчин, которые разделят с ней Наслаждение.

Когда Тот, Кто Служит Матери, увидел, как нахмурился мужчина, он понял, что Джондалар — один из тех, кому трудно видеть женщину, которую он выбрал, с кем-то другим, даже если это — просто ритуал.

— Ты должен ободрить ее. Это воздаяние почестей Великой Матери, и очень важно, что ты искренне хочешь, чтобы у Эйлы был ребенок, рожденный у твоего очага. Я видел, что многие женщины вскоре оказывались беременными. Возможно, ты понравишься Великой Матери и Она даже использует твой дух, если ты будешь чествовать Ее по-настоящему.

Джондалар закрыл глаза и кивнул, но Лозадуна увидел, как тот сжал зубы. Да, это будет нелегко…

— Она никогда не участвовала в празднике в Честь Великой Матери. Что, если она не захочет никого другого? Разве я должен отказать ей?

— Ты должен подсказать ей, что она может делить Дар с другими, но выбирает, конечно, она. Ты никогда не должен отказывать женщинам, а особенно той, которую ты выбрал в подруги. Я не волновался бы по этому поводу. Большинство женщин не испытывают особых сложностей на празднике Великой Матери. Но странно, что Эйлу воспитали без знания ритуалов Великой Матери. Не знал, что существует такой народ, который не признавал бы Ее.

— Народ, среди которого она выросла… необычен во многих отношениях.

— Уверен, что так. А сейчас идем просить Великую Мать. «Просить Великую Мать. Просить Великую Мать» — эта фраза просто сверлила мозг, когда они шли по Дому Церемоний. Внезапно он опять вспомнил, что кто-то говорил, что он — любимчик Матери и что ни одна женщина не откажет ему, даже сама Дони. Мать так его любит, что он может просить у Нее что угодно. Она исполнит его просьбу. В данный момент он поверил в это.

Они остановились возле ниши, где все еще горел светильник.

— Возьми дунаи и подними ее вверх, — приказал Тот, Кто Служит Матери.

Джондалар сунул руку в нишу и осторожно взял изображение Матери. Это была одна из лучших резных статуэток, которые он только видел. У нее были совершенные формы. Казалось, что мастер вырезал эту статуэтку, глядя на живую женщину, которая была хорошо сложена. В наблюдении обнаженной натуры при тесноте тогдашнего быта не было ничего необычного. Сложенные на груди руки были лишь слегка обозначены, но даже при этом были видны пальцы и браслеты на запястьях. Низ статуэтки был сделан клином, чтобы легче было втыкать фигурку в землю.

Голова же была удивительной. Большинство дони, которых видел Джондалар, имели вместо головы шарообразную выпуклость, на ней иногда обозначались линии прически, но лицо оставалось плоским. На этой же статуэтке были тщательно вырезаны все завитки прически, но особого различия между затылком и контуром лица не было. Когда он пригляделся, то удивился, увидев, что это известняк. Гораздо легче было работать с костью или деревом. Статуэтка была выточена настолько совершенно, что трудно было поверить, что она сделана из камня. Не один кремневый инструмент затупился при этой работе, подумал он.

Тот, Кто Служит Матери, запел. Джондалар настолько увлекся рассматриванием дони, что упустил начало напева, но он уже лучше понимал язык Лосадунаи, чтобы сообразить, что Лозадуна, начавший ритуал, упоминает различные имена Великой Матери. Джондалар надеялся, что его размышления о красоте статуэтки не исказили высшую духовную суть церемонии. Хотя дони была символом Великой Матери и являлась местом отдохновения одного из многих Ее духовных проявлений, он знал, что данное изображение не есть сама Великая Земная Мать.

— А сейчас объясни свою цель четко и своими словами. Словами, идущими от сердца, проси у Матери то, что ты хочешь. Дони в твоих руках поможет тебе собрать воедино все твои мысли и чувства, чтобы выразить их в просьбе. Не стесняйся говорить все, что придет в голову.

Джондалар закрыл глаза, чтобы сосредоточиться.

— О Дони, Великая Земная Мать, — начал он. — Было время в моей жизни, когда я делал то, что, возможно, было неприятно Тебе. Я не хотел огорчить Тебя… Так уж получилось. Было время, когда я думал, что никогда не встречу женщину, которую смогу полюбить по-настоящему, оттого, что, наверное, Ты рассердилась на меня из-за тех вещей.

«Что-то очень плохое было в его жизни. Он — хороший человек и такой искренний. Трудно поверить, что он мог сделать что-то, что до сих пор является причиной его страданий», — подумал Лозадуна.

— После достижения устья Твоей реки и потери моего брата, которого я любил больше, чем кого-либо, Ты даровала мне Эйлу, и тогда я понял, что такое любовь. Я благодарен Эйле. Если бы у меня не было никого — ни семьи, ни друзей, — мне было бы достаточно того, что в моей жизни была Эйла. Если это Тебя не огорчит, Великая Мать, мне хотелось бы… я хотел бы… еще одну вещь. Я хотел бы… иметь ребенка. Ребенка, рожденного Эйлой у моего очага, и, если возможно, рожденного от моего духа или от моей сущности, как думает Эйла. Если это невозможно, если мой дух недостаточно силен, пусть Эйла родит ребенка от другого и пусть родит у моего очага, чтобы я принял его всем своим сердцем.

Джондалар хотел было положить дони обратно, но вдруг вспомнил:

— Еще одна вещь. Если Эйла забеременеет от моего духа, я хотел бы знать, что этот ребенок именно от моего духа.

«Интересная просьба, — подумал Лозадуна. — Большинство мужчин хотели бы знать об этом, но разве это так важно? Интересно, почему это важно для него? И что он имел в виду, говоря: ребенок моей сущности. Надо будет спросить Эйлу, но это личный ритуал. Я не могу ей сказать о том, что он говорил. Может быть, стоит просто порассуждать об этом».

Эйла видела, как двое вышли из Дома Церемоний. Она почувствовала, что они закончили то, что хотели, но в глазах старшего возник какой-то вопрос, а молодой был напряжен и чем-то удручен, но настроен решительно.

Странное поведение мужчин еще больше разожгло ее любопытство.

— Надеюсь, она передумает, — услышала Эйла, когда они подошли поближе. — Думаю, что самый лучший способ преодолеть последствия происшедшего — пройти Первые Ритуалы. Мы должны отнестись к этому очень осторожно. Особенно к выбору мужчины. Я хотел бы, чтобы ты остался, Джондалар. Кажется, ты увлек ее. Я рад, что ее потянуло к мужчинам.

— Я хотел бы помочь, но мы не можем больше оставаться здесь. Нам нужно ехать как можно быстрее. Завтра или послезавтра.

— Ты, конечно, прав. Зима может закончиться в любое время. Обрати внимание, если заметишь, что один из вас становится все более раздражительным.

— Малейз, — сказал Джондалар.

— Что такое «малейз»? Недомогание? — спросила Эйла.

— Да. Оно приходит вместе с фёном, с растопителем снега, весенним ветром, — сказал Лозадуна. — Ветер дует с юго-востока. Он теплый и сухой. И достаточно сильный, чтобы вырвать деревья с корнем. Снег тает так быстро, что огромные сугробы исчезают за день. И если ветер подует, когда вы будете на леднике, то, возможно, вам не удастся перейти через него. Лед будет таять под вашими ногами, и вы можете свалиться в расселину, или перед вами вдруг возникнет река или трещина. Все происходит так быстро, что злые духи, которые любят холод, не успевают спастись. Ветер относит их со своего пути, выметает из потайных мест и гонит перед собой. Вот почему злые духи несутся ветрами впереди фёна и обычно появляются незадолго до его прихода. Они не несут малейз, то есть недомогание. Если знаешь, что тебя ждет, то этим можно управлять. Появление духов — предупреждение, но они настолько неуловимы, что трудно обернуть это для собственной пользы.

— Как узнать, что пришли злые духи? — спросила Эйла.

— Как я уже сказал, обрати внимание, если ты станешь раздражительной. Они могут вызвать у тебя болезнь, а если ты уже больна, то они ухудшат твое состояние, но в основном они хотят, чтобы вы ссорились и дрались. Некоторые люди впадают в бешенство, но все знают, что это вызвано малейз. В конце концов, люди рады фёну, потому что после него все начинает расти, появляется новая жизнь, но никто не хочет испытать малейз.

— Идите и поешьте! — сказала подошедшая Золандия. — Люди уже второй раз подходят к столу. Если вы не поторопитесь, ничего не останется.

Они подошли к главному костру, пламя которого колебалось от сквозняков, проникавших в пещеру через вход. Люди даже накинули на себя теплую одежду, чтобы предохраниться от ветра и холода, проникающих в пещеру. Угощение было на славу: жареная козлятина, мясной суп из сушеного мяса, мамонтового жира, сушеных кореньев и горная черника, — это были едва ли не последние запасы. Все ждали весну с ее свежей зеленью.

Дул холодный ветер, и хотя Джондалар мечтал о весне, но все же предпочитал, чтобы зима продолжалась бы до тех пор, пока они не преодолеют ледник.

После обеда Лозадуна пригласил всех в Дом Церемоний. Эйла и Джондалар не поняли, зачем их собирают, но оказалось — чтобы угостить подогретым напитком. На вкус он был приятен. Эйла подумала, что это напоминает забродивший фруктовый сок с добавлением пахучих трав. Она очень удивилась, когда Золандия сказала, что напиток состоит из березового сока, хотя и с добавлением фруктового.

Но вкус был обманчив. Оказалось, что напиток сильнее, чем предполагала Эйла. Она спросила об этом Золандию, и та объяснила, что крепость напитку придают именно травы. Наконец Эйла догадалась, какой привкус был знакомым. Горькая полынь — очень мощное растение, которое могло бы быть опасным, если взять его слишком много или часто пить полынный отвар. Ее трудно было определить среди приятных на вкус и сильно пахнущих ясменника и других трав. Эйлу заинтересовало, что же еще было в напитке, поэтому она стала более серьезно анализировать его вкус.

Она спросила Золандию о сильном растении, упомянув об опасности его употребления. Женщина объяснила, что растение, называемое абсентом, используется редко и только в этом напитке, который подается лишь на праздниках Великой Матери. Поскольку напиток считался священным, Золандия обычно не рассказывала о его составе, но вопросы Эйлы были настолько точными и продуманными, что она не могла не ответить. Эйла узнала, что напиток состоял из многих компонентов. На первый взгляд простой, приятный на вкус, он был в действительности крепким благодаря специальной сложной смеси трав. Напиток позволял расслабиться, освободиться от запретов и отдаться естественному влечению, что было так желательно в течение праздника чествования Великой Матери.

Глядя на людей, входящих в Дом Церемоний, Эйла почувствовала легкое головокружение, но затем по телу разлились тепло и приятность, так что она забыла о своем интересе к составу напитка. Среди Лосадунаи она увидела Джондалара, беседующего с Маденией. Оставив вдруг Золандию, она направилась к ним. Все мужчины с удовольствием смотрели на нее. Подойдя, она улыбнулась, и Джондалар ощутил мощный прилив любви к ней, как это всегда бывало, когда она вот так улыбалась. Не очень-то было легко следовать указаниям Лозадуны и подтолкнуть ее к тому, чтобы она полностью испытала то, что положено в день праздника Великой Матери. Даже после расслабляющего напитка, которым угостил его Тот, Кто Служит Матери. Он глубоко вздохнул и осушил чашку.

Филония и особенно ее спутник Даральди тепло приветствовали Эйлу.

— Твоя чашка пуста, — сказал он и, зачерпнув напиток, наполнил чашку.

— Можешь и мне налить, — неестественно дружелюбно произнес Джондалар. Лозадуна заметил, что тот пытается быть любезным через силу, однако вряд ли кто обратит на это внимание. Эйла, взглянув на Джондалара, поняла, что что-то беспокоит его. Она также уловила и быстрый взгляд Лозадуны. Что-то происходило между ними, но напиток уже подействовал на нее, и она решила разобраться во всем потом. Внезапно загудели барабаны.

— Начинаются танцы! — сказала Филония. — Идем, Джондалар. Покажи, как ты танцуешь. — Она взяла его за руку и повела на середину площадки.

— Мадения, тебе тоже надо потанцевать, — сказал Лозадуна.

— Да, — подтвердил Джондалар. — Выходи сюда. Ты знаешь танец? — Он улыбнулся ей, и Эйле показалось, что он слишком уж расслабился. Он отдавал почти все свое внимание Мадении, и хотя она смущалась и не знала, что сказать, но остро воспринимала присутствие этого высокого мужчины. Каждый раз, когда он бросал на нее взгляд, у нее начинало чаще биться сердце. Когда же он взял ее за руку и повел танцевать, она почувствовала, как по телу одновременно пробежали волны холода и жара, теперь она не могла уже сопротивляться, даже если бы и попыталась.

Филония на мгновение нахмурилась, но затем улыбнулась девушке:

— Мы обе будем учить его танцевать.

— Могу я показать… — начал было Даральди, обращаясь к Эйле, но в это же время Ладуни произнес:

— Был бы счастлив…

Они улыбнулись друг другу и замолчали, уступая слово кому-то одному. Улыбка Эйлы обезоружила обоих.

— Может быть, вы оба покажете мне, как танцевать? Даральди кивнул головой, а Ладуни радостно улыбнулся, и они вместе пошли к собравшимся на площадке людям. Пока строились в круг, гостям показали простейшие движения, затем все взялись за руки. При звуке флейты Эйла слегка растерялась. Она не слышала флейты с тех пор, как на Летнем Сходе племени Мамутои на ней играл Манен. Неужели нет еще и года, как они уехали оттуда? Казалось, что прошли годы. И она никогда не увидит их вновь.

Она смахнула слезу, но тут начался танец, и стало не до горьких воспоминаний. Вначале было легко следовать ритму, но темп все ускорялся, и ритм становился сложнее. Эйла невольно стала центром притяжения. Все мужчины считали ее неотразимой. Они толпились вокруг нее, стараясь привлечь внимание к себе: намеками или открыто, правда, под видом шутки, делали ей различные предложения. Джондалар слегка флиртовал с Маденией и открыто ухаживал за Филонией, но краем глаза видел каждого, кто крутился вокруг Эйлы.

Танец с запутанными шагами и переменой партнеров становился все сложнее. Эйла танцевала со всеми. Она смеялась шуткам и непристойным замечаниям. Люди отходили, чтобы выпить еще, а парочки уединялись в потайных уголках. Ладуни выпрыгнул в середину круга и станцевал бешеный танец. К нему присоединилась и его спутница.

Эйла почувствовала жажду, несколько человек двинулись следом за ней к общей чаше. Рядом шел Даральди.

— Я тоже хотела бы выпить, — сказала Мадения.

— Извини. — Лозадуна закрыл ладонью ее чашку. — Ты еще не прошла ритуал Первой Радости, дорогая. Тебе лучше пить чай.

Мадения нахмурилась и начала возражать, но все же ей пришлось пить безобидный чай.

Он не собирался предоставлять ей какую-либо привилегию, пока она не стала женщиной и не прошла через ритуал, но делал все, чтобы склонить ее к этому. В то же самое время он всем рассказал, что, несмотря на горький опыт, сейчас она очистилась и стала прежней и к ней надо относиться так же внимательно и заботливо, как и к любой другой девушке на грани взросления. Он чувствовал, что только это полностью вылечит ее от воспоминаний о нападении и изнасиловании.

Эйла и Даральди задержались у чаши с напитком. И поскольку остальные разошлись, они оказались вдвоем. Он повернулся к ней.

— Эйла, ты такая красивая женщина!

Когда она росла, то была уродливой нескладной девчонкой, и сколько ни повторял Джондалар, что она красива, она всегда думала, что он говорит это, потому что любит ее.

— Нет, — рассмеялась она. — Я некрасивая.

Он растерялся, потому что ожидал услышать не это.

— Но ты… ты красивая!

Даральди целый вечер ухаживал за ней, и хотя она к нему относилась по-дружески тепло и радовалась танцам, двигаясь с естественной фацией, что только подбадривало его, все же ему не удалось зажечь тот огонек, который бы потом превратился в пламя. Он был уверен в своей привлекательности, к тому же отмечался праздник Великой Матери, но, кажется, его желания не были поняты. Наконец он решился сказать об этом прямо.

— Эйла… — Он обнял ее за талию, почувствовав, как она на мгновение напряглась, и наклонился к ее уху: — Ты прекрасна!

Она повернулась к нему, но вместо того чтобы с готовностью ответить на его призыв, отшатнулась назад. Он попытался прижать ее к себе. Она положила руки на его плечи и посмотрела ему в глаза.

Эйла не совсем поняла истинное предназначение праздника Великой Матери. Она думала, что это дружеская вечеринка, хотя они и говорили о «чествовании» Матери. Увидев, как пары, а иногда и группы людей уходили в более темные укромные места, она стала кое-что понимать, но окончательно сообразила, в чем дело, когда, взглянув в глаза Даральди, увидела там желание и требовательное ожидание.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Эйла, повинуясь неясному зову, ответила на поцелуй. Его рука нашла ее грудь, а затем попыталась проникнуть под тунику. Он был привлекательным, и ей это было приятно. Она расслабилась и готова была отдаться, но решила немного выждать. Трудно было сопротивляться, в голове все смешалось. Тут она услышала ритмичные звуки.

— Идем танцевать, — сказала она.

— Почему? Там осталось мало людей.

— Я хочу станцевать мамутойский танец.

Он неохотно согласился. Она в общем-то ответила ему, и он мог немного подождать.

Когда они подошли к площадке, Эйла увидела, что Джондалар все еще там. Он танцевал с Маденией, держа се обеими руками и показывая танец, которому научился у племени Шарамудои. Филония, Лозадуна, Золандия и еще несколько человек отбивали ритм ладонями. Им вторили флейтист и барабанщик.

Эйла и Даральди тоже стали хлопать в ладоши. Она поймала взгляд Джондалара и стала хлопать себя по бедрам, как это делали Мамутои. Мадения остановилась, чтобы взглянуть на нее, и тут же отступила назад, когда Джондалар в сложном ритме движения бедер присоединился к Эйле. Вскоре они двигались вместе, то отходя друг от друга, то кружась, и когда оказались лицом к лицу, то взялись за руки. Едва Эйла поймала его взгляд, для нее не осталось никого, кроме Джондалара. Неопределенная теплота и дружелюбие, которые она испытывала к Даральди, сразу же растворились в мощном призыве синих-синих глаз, смотрящих на нее с желанием и любовью.

Глубокая сильная связь между ними была очевидна. Лозадуна внимательно посмотрел на них и незаметно покачал головой. Было ясно, что Великая Мать определила свой выбор. Даральди пожал плечами и улыбнулся Филонии. Мадения широко открыла глаза: она понимала, что видит нечто редкое и прекрасное.

Закончив танец, они обнялись и остались так стоять. Золандия начала хлопать, и остальные вскоре присоединились к ней. Звук аплодисментов наконец достиг их. Они отшатнулись друг от друга, чувствуя себя неловко.

— Вроде бы что-то осталось выпить, — сказала Золандия. — Давайте допьем до конца.

— Хорошая мысль, — сказал Джондалар, обнимая Эйлу. Ему совсем не хотелось отпускать ее сейчас.

Даральди поднял большую чашу, чтобы разлить остатки напитка по чашкам, и посмотрел на Филонию. Ему повезло. Она была красивой женщиной и родила двоих детей у его очага. И вовсе не обязательно, что в праздник Великой Матери надо чествовать Ее с другой женщиной, а не со своей подругой.

Джондалар одним глотком выпил напиток, поставил чашку, затем внезапно поднял Эйлу на руки и понес к их постели. Она чувствовала себя необыкновенно легко, ее переполняла радость, как если бы ей удалось избежать страшной опасности, но ее радость была ничто по сравнению с радостью Джондалара. Он наблюдал за ней весь вечер, видел, как мужчины, каждый по-своему, желали ее, пытался предоставить ей возможность выбора, как и советовал Лозадуна, и был уверен, что она выберет кого-нибудь. Он много раз мог бы уйти сам, но не уходил, ожидая, когда уйдет она. Он оставался с Маденией, зная, что она не подойдет к другому мужчине. Ему нравилось ухаживать за ней, чувствуя, как она слабеет рядом с ним. Джондалар предвидел, какой великолепной женщиной она станет. И хотя он не стал бы сердиться на Филонию, если бы она с кем-то ушла, тем более что у нее было много возможностей, он все же обрадовался тому, что она оставалась рядом. Он просто не представлял, что он будет делать, оставшись один, если Эйла выберет кого-то. Они говорили о многом, о Тонолане и Путешествии с ним, о ее детях, особенно о Тонолии, о Даральди и о том, как она любит его, но Джондалар не мог себя заставить говорить об Эйле.

И когда она подошла к нему, он с трудом в это поверил. Он осторожно положил ее на меха, посмотрел на нее и увидел в ее глазах любовь. У него вдруг защипало в горле, ему захотелось расплакаться. Он сделал все, что сказал Лозадуна, предоставил ей все возможности, даже склонял ее к этому, но она пришла к нему. Не было ли это знаком Матери, который указывал, что если Эйла забеременеет, то ребенок будет от его духа?

Он задернул шкуры, и, когда она приподнялась, чтобы раздеться, он мягко уложил ее обратно.

— Сегодня моя ночь. Я хочу делать все сам.

Она легла на спину и слегка улыбнулась, предчувствуя сладостное ожидание. Он вышел и вернулся с горящей палочкой, затем зажег небольшой светильник и установил его в нише. Свет был неяркий, чтобы только кое-что видеть. Он уже начал снимать с нее одежду, но потом остановился.

— Мы можем найти путь к священному источнику с помощью этого? — Он указал на светильник.

— Говорят, что источник истощает мужчин, лишает их мужской силы.

— Поверь, сегодня такого не случится, — улыбнулся он.

— Тогда все будет прекрасно.

Они надели парки, взяли светильник и тихо вышли наружу. Лозадуна улыбнулся. Горячий источник никогда не действовал на него долго. Просто приходилось себя контролировать. Но не только Лозадуна видел, как они уходили.

Детям никогда не запрещали бывать на празднике Великой Матери. Они учились тому, что должны будут делать, когда станут взрослыми. Когда они играли, то часто изображали старших, и прежде чем они были готовы к половым связям, мальчики совершали определенные движения, подражая отцам, а девочки изображали роды, используя кукол. Как только они становились половозрелыми, они вступали во взрослую жизнь, проходя особые ритуалы, которые не только давали им звание взрослого, но накладывали на них соответствующие обязательства, хотя они могли еще несколько лет не выбирать спутников. Дети рождались в положенное время, когда Великая Мать благословляла женщину, но у очень молодых женщин дети рождались редко. Всех детей встречали радушно и заботились о них.

Мадения бывала на праздниках Великой Матери с тех пор, как помнила себя, но в этот раз все было по-другому. Она видела несколько пар: никто никому не причинял боли даже тогда, когда женщину выбирали сразу несколько мужчин, но особенно ее интересовали Эйла и Джондалар. Как только они вышли из пещеры, она надела парку и пошла за ними.

Найдя путь к шатру с двойными стенами, они прошли во второе помещение. Оглядевшись, они поставили светильник на земляной алтарь. Затем сняли парки и уселись на войлочные маты.

Джондалар начал снимать сапоги Эйлы. Целуя ее жарко и долго, он развязал на ней тунику и то, что было под ней, и снял. Наклонившись, он поцеловал ее. Он снял с нее все остальное, поцеловав ее лобок, покрытый мягкими завитками. Затем, раздевшись, он обнял ее, радуясь, что они прикасаются друг к другу, и тут же захотел ее.

Подойдя к бассейну с горячей водой, они окунулись один раз и пошли к месту для мытья. Джондалар взял горсть мягкого мыла и начал намазывать спину Эйлы, ее округлые груди, все тело, избегая трогать теплые влажные места. Тело стало гладким и скользким, ему нравилось прикасаться к ее коже. Эйла закрыла глаза, ощущая, как его руки ласкают так, как умел только он, и полностью отдалась их власти, чувствуя малейшее прикосновение. Затем он намылил ее ноги, подняв каждую ступню. Целуя ее губы и чувствуя ее язык, чувствуя, что она отвечает, он ощутил, как помимо его воли оживает его мужская плоть, пытаясь достичь ее.

Он начал намыливать ее подмышки, затем полные тугие груди, чувствуя, как твердеют соски под его пальцами. Дрожь, словно молния, пробежала по ее телу, когда он притронулся к соскам, и где-то глубоко внутри возникло желание. Когда он дотронулся до ее живота и бедер, она застонала от нетерпения. Он ласкал ее нижние губы и, найдя ее место Наслаждения, нежно потер его. Затем, подняв большую деревянную чашу, полную воды, он стал лить на нее воду. Ополоснувшись несколько раз, они пошли к бассейну с горячей водой.

Погрузившись в воды источника, мужчина и женщина сидели на каменных скамьях, прижавшись друг к другу. Затем он положил ее на мягкие маты и окинул спокойным взглядом.

К ее удивлению, он, раздвинув ее ноги, коснулся языком нижних губ и внутренних складок. Соли не чувствовалось, исчез даже ее специфический вкус. Это было новое ощущение — пробовать ее на вкус и не узнавать его. Только он начал наслаждаться новизной этого, как она в истоме застонала. Казалось, что это получилось внезапно, но она была готова к этому. Она чувствовала, как в ней нарастает возбуждение, как оно достигает пика, волны наслаждения вновь и вновь омывали ее, и вдруг он почувствовал ее вкус.

Она поднялась и притянула его к себе, вбирая в себя его суть. И подалась к нему, когда он вошел в нее, и они удовлетворенно вздохнули. Как только он отдалился, ей болезненно захотелось, чтобы он вернулся. Ее тепло растекалось по всей длине члена, и он почти достиг взрыва. Когда он опять вытащил член, то понял, что уже готов, и стон вырвался из его губ. Она вжалась в него, и взрыв освободил его суть, и она смешалась с ее теплой влагой, а он закричал от полноты счастья.

Некоторое время он лежал на ней, зная, что она любит ощущать его вес на себе. Скатившись с нее, он увидел ее слабую улыбку и поцеловал ее в губы. Их уста слились, и языки терлись и переплетались так, что она вновь почувствовала возбуждение. Он заметил это. Не спеша он поцеловал ее в губы, затем в глаза, уши и нежные, боящиеся щекотки места на шее. Он подвинулся ниже и нашел соски. Он пососал их, поласкал пальцами и спустился вниз по ее телу, которое жаждало новых острых ощущений.

Его тело тоже требовало этого. Его мужская плоть вновь наливалась силой. Почувствовав это, она вдруг села и наклонилась, чтобы взять в рот его плоть. Он лег на спину, чтобы полнее уловить все ощущения, которые она возбуждала в нем. Она то брала его плоть глубоко в рот, то отпускала. Кончиком языка она быстро потерла твердый рубец. Затем, оттянув крайнюю плоть, она все быстрее стала облизывать головку. Он стонал от волн наслаждения, затем, притянув ее к себе, достиг языком лепестков ее цветка. Возбуждение нарастало, и, попробовав ее еще раз, он повернул ее так, что она оказалась на коленях, и проник в глубь ее колодца. Она двигалась ему навстречу с каждым его толчком. И снова это пришло. Вначале она, а затем он почувствовали дивную волну великого Дара Наслаждения.

Приятно уставшие и истомленные, они лежали рядом, когда почувствовали дуновение ветра, но они не двинулись с места и даже задремали. Когда они проснулись, то вновь вымылись и посидели в горячей воде. Выходя из бассейна, они увидели у входа сухие чистые бархатисто-мягкие кожи для вытирания.

Мадения шла обратно к пещере, испытывая неведомые до того чувства. Она была тронута нежностью и страстью Джондалара и готовностью Эйлы полностью ввериться ему. Их действия были совсем не похожи на те, которые она видела. Их Наслаждение — горячее, физическое Наслаждение, но не грубое. Тут не брали что-то у другого, а делились, чтобы сделать друг другу приятное. Эйла сказала ей правду: Наслаждение Великой Матери может быть радостным, светлым, острым — это праздник любви.

Хотя она не знала, что делать, но стала как-то увереннее чувствовать себя физически и эмоционально. На глаза навернулись слезы. В этот момент ей страстно захотелось Джондалара. Если бы он был тем, с кем ей суждено провести ритуал Первой Радости! Хотя она знала, что это невозможно, но в тот момент она решила, что, если встретит человека, похожего на него, она согласится пройти ритуал на следующем Летнем Сходе.

На следующее утро все поднялись, чувствуя себя не в своей тарелке. Эйла приготовила напиток под названием «на следующее утро после», который она придумала для того, чтобы облегчить последствия различных празднований в Львином стойбище, хотя у нее хватило запасов лишь на обитателей Дома Церемоний. Она тщательно проверила запас трав против беременности и решила, что их хватит до следующего сбора. К счастью, их требовалось употреблять не так много.

В полдень к ним зашла Мадения. Смущенно улыбаясь, она сообщила, что решила участвовать в ритуале.

— Это прекрасно, Мадения. Ты не пожалеешь, — сказал ей красивый и вежливый мужчина.

Она посмотрела на него такими обожающими глазами, что он наклонился, поцеловал ее в щеку, а потом улыбнулся. И она утонула в его изумительных синих глазах. Ее сердце билось так часто, что она едва дышала. В это мгновение Мадении вновь захотелось, чтобы именно Джондалар принимал участие в ее ритуале Первой Радости. И она вдруг испугалась, что он понял, о чем она подумала. Внезапно она выбежала из жилища.

— Жаль, что мы не живем поближе к Пещере Лосадунаи. — Он смотрел вслед Мадении. — Мне хотелось бы помочь этой молодой женщине, но я уверен, что они найдут кого-нибудь.

— Конечно, найдут. Надеюсь, что у нее не будут слишком высокие запросы. Я сказала ей, что она, может быть, встретит такого, как ты, Джондалар… Но таких, как ты, не так много, — сказала Эйла.

— У всех молодых женщин большие запросы, но все эти фантазии лишь до первого раза.

— Но у нее есть основания для таких фантазий.

— Все они более или менее знают, что их ждет. Они ведь все время рядом с мужчинами и женщинами.

— Тут другое, Джондалар. Как ты думаешь, кто оставил ту кожу для обтирания?

— Я думаю, что это Лозадуна или Золандия.

— Они были уже в постели, когда мы ушли. Они сами чествовали Великую Мать. Я спрашивала их. Они даже не знали, что мы ушли к священному источнику, хотя Лозадуна, кажется, был доволен.

— Если не они, то кто?.. Мадения?

— Почти уверена. Джондалар нахмурился:

— Мы так долго путешествовали вдвоем, что… Я никогда не говорил об этом… Я чувствую немного… В общем, я делаю это неохотно, когда кругом люди. Если бы я знал, что она там, я не был бы таким необузданным. Я думал, что мы одни.

Эйла улыбнулась:

— Я знаю. — Она все больше и больше убеждалась в том, что он не любит показывать то, что он чувствует в глубине души, и ей было приятно, что он так открыт перед ней и в словах, и в действиях. — Я рада, что ты не знал, что она была там. Рада и за себя, и за нее.

— Почему за нее?

— Думаю, что это убедило ее пойти на церемонию. Она часто наблюдала Наслаждение со стороны и потому не думала об этом, пока ее не изнасиловали. После чего она могла думать только о боли, о том, что ее использовали, словно вещь, с ней не обращались как с женщиной. Трудно объяснить… Ты чувствуешь себя после этого… ужасно.

— Да, конечно, но думаю, что тут есть еще кое-что. После первых месячных и до ритуала Первой Радости девушка очень уязвима и наиболее желанна. Каждый мужчина тянется к ней, возможно, потому, что ее нельзя трогать. В любое другое время женщина свободна в выборе мужчины, но это время — самое опасное для нее.

— Как Лейти, которой было запрещено смотреть даже на братьев. Мамут объяснял мне это.

— Возможно, но дело не только в этом. Надо обучить девочку-женщину самообладанию, сдержанности, а это не всегда легко. Она в центре внимания. Каждый желает ее, особенно юноши, и ей трудно устоять. Они преследуют ее и применяют самые разные способы, чтобы заполучить ее. Некоторые девушки соглашаются, особенно те, которым долго ждать Летнего Схода. Но если она позволяет себе отдаваться без соответствующих ритуалов, она… Если обнаруживается, что Мать благословила ее прежде, то люди могут быть жестокими. Они проклинают ее и издеваются над ней.

— Но почему они проклинают ее? Они должны проклинать мужчин, которые не оставляли ее в покое. — Эйлу задела такая несправедливость.

— Люди говорят, что если она не может быть сдержанной — значит, она не может быть хорошей матерью и руководителем. Ее никогда не выберут в Совет Матерей, или Сестер, или во что-то в этом роде, мужчины не захотят взять ее в подруги. Она не только теряет статус своей матери или своего очага, но ее никогда не выберет мужчина высокого статуса или даже тот, кто претендует на таковой. Думаю, что именно этого боялась Мадения.

— Неудивительно, что Вердеджия кричала, что ее погубили. Джондалар, а согласятся ли люди с очистительным ритуалом Лозадуны? Раз уж се взяли, она никогда не станет такой, как была.

— Думаю, люди поймут. Это же не то, что она была несдержанной. Ее изнасиловали, и люди готовы применить насилие против самого Чароли. Может быть, некоторые и уклонятся, но у нее будет много защитников.

Эйла помолчала, а затем произнесла:

— Люди — сложные создания, не так ли? Иногда я думаю, существует ли реально то, что кажется?

— По-моему, это то, что нужно! — воскликнул Джондалар. — То, что нужно! Ладуни! Давай проверим еще раз. В лодку мы положим сено и горючие камни, чтобы растопить лед, камни для приготовления пищи и тяжелую мамонтовую шкуру, чтобы эти камни не утонули в растаявшем льду. Положим туда съестные припасы, наш груз и, возможно, посадим Волка.

— Это будет тяжелый груз, — сказал Ладуни. — Но тебе не надо кипятить воду. Достаточно, чтобы лед растаял, и лошади смогут попить. Потребуется меньше горючих камней. Кстати, сами пейте столько, сколько хотите. Не экономьте. Если вы будете тепло одеты, будете как следует отдыхать и пить воду, когда потребуется, вы выстоите против холода.

— Надо сделать пробную загрузку, чтобы убедиться, — сказала Ларония.

— Хорошее предложение, — поддержала Эйла.

— Но Ладуни прав — груз будет слишком тяжелым, — добавила Ларония.

— Надо проверить все вещи и выбросить лишнее, — сказал Джондалар. — Нам не нужно брать с собой много. Как только мы перейдем через ледник, то до Пещеры Даланара будет уже недалеко.

У них и так остались только самые необходимые вещи. Что же еще надо выложить? Эйла как раз думала об этом, когда вдруг рядом оказалась Мадения. Она не только воспылала любовью к Джондалару, но и была полна обожания к Эйле, отчего та чувствовала себя как-то неловко. Но ей нравилась Мадения, и она попросила ее посидеть рядом, пока будет раскладывать вещи.

Развертывая и раскладывая пожитки, Эйла вспоминала, сколько же раз ей приходилось делать это в течение Путешествия. Трудно было отказаться от чего-либо. Каждая вещь была дорога ей, но уж если им придется пойти по этому ужасному леднику, о чем с самого начала волновался Джондалар, да еще с Уинни, Удальцом и Волком, то придется избавиться от многого.

В первом свертке была великолепная одежда из замши, которую подарила ей Рошарио. Она взяла ее и развернула.

— О! Какое великолепное платье! Такого покроя и такой вышивки я никогда не видела. — Мадения невольно потянулась, чтобы потрогать. — Какая мягкая! Никогда не прикасалась к такой мягкой коже.

— Это подарила мне женщина из племени Шарамудои, которое живет далеко отсюда, возле устья реки Великой Матери, там она и в самом деле великая. Ты даже не можешь вообразить себе, какой большой становится эта река. Шарамудои объединяют два народа. Шамудои живут на земле и охотятся на серн. Ты видела такое животное? Мадения отрицательно покачала головой.

— Это горное животное, что-то вроде каменного козла, но поменьше.

— Да, я знаю такое животное, но мы его называем по-другому.

— А Рамудои — Речной народ. Они ловят огромных осетров. Они вместе придумали особый способ выделки замши, чтобы она была мягкой и бархатистой, как вот эта.

Эйла подняла вышитую тунику и вспомнила народ Шарамудои, с которым повстречалась, казалось, уже так давно. Она могла бы остаться у них, а теперь она никогда уже не увидит их. Ей стало неприятно от одной только мысли, что нужно избавиться от подарка Рошарио. Но, взглянув в восхищенные глаза Мадении, Эйла решилась:

— Тебе хотелось бы иметь это?

Мадения отдернула руки, как будто прикоснулась к чему-то горячему.

— Я не могу взять это! Это подарено тебе.

— Нам нужно облегчить груз. Думаю, что Рошарио было бы приятно, если бы ты взяла это. Тем более что тебе это так нравится. Это костюм для Дня Воссоединения, но у меня уже есть один.

— Ты уверена, что не раскаешься?

Эйла увидела, как заблестели ее глаза от предвкушения, что у нее будет такой экзотический наряд.

— Да. Ты можешь сохранить это до твоего Дня Воссоединения. Считай, что это мой подарок на память обо мне.

— Мне не нужен подарок, чтобы помнить тебя. — Глаза Мадении наполнились слезами. — Я никогда не забуду тебя. Благодаря тебе, возможно, у меня когда-нибудь будет День Воссоединения. Тогда я надену это. — Она не могла утерпеть, чтобы не показать матери и всем подругам и друзьям такой наряд.

Эйла была рада, что решила отдать тунику Мадении.

— Хочешь посмотреть мой другой наряд для Дня Воссоединения?

— Конечно!

Эйла развернула тунику, которую для нее сделала Неззи, когда она хотела стать спутницей Ранека. Туника была красновато-желтого цвета, в тон к ее волосам. Внутри находились фигурка лошади и два красивой формы куска медового янтаря. Мадении не верилось, что у Эйлы два таких хотя и разных, но прекрасных наряда; она боялась заговорить об этом, потому что Эйла могла подумать, что и этот наряд она хотела бы заполучить.

Эйла внимательно рассматривала тунику, решая, что с ней делать. Затем она покачала головой. Нет, с этим она не расстанется, это — наряд для ее Дня Воссоединения. Она наденет его во время ритуала, когда ее объявят спутницей Джондалара. В любом случае здесь была и частица Ранека. Она взяла маленькую костяную лошадку и, не думая, ласково погладила ее. Это тоже надо сохранить. Она подумала о Ранеке. Как он там? Никто не любил ее сильнее, и она никогда не забудет его. Она могла бы стать его подругой и была бы счастлива, если бы так сильно не любила Джондалара.

Мадения хотела удержаться от любопытства, но все же спросила:

— Что это за лошадь? Эйла улыбнулась:

— Это Уинни. Ее вырезал человек со смеющимися глазами и с темно-коричневой кожей. Джондалар сказал как-то, что никогда не встречал более искусного резчика.

— Человек с коричневой кожей? — недоверчиво спросила Мадения.

— Да. Он из племени Мамутои, его звали Ранек. Когда я увидела его впервые, я не могла отвести глаз, что было весьма невежливо. Мне говорили, что его мать имела такую же темную кожу, как вот этот камень. Она жила далеко на юге, за морем. Мамутои по имени Уимез путешествовал в тех краях. Он взял ее в подруги, и ее сын родился у его очага. Она умерла на обратном пути, поэтому он вернулся только с мальчиком. Его сестра воспитала Ранека.

Мадения слегка вздрогнула от возбуждения. Она думала, что на юге сплошные горы и что они бесконечны. Эйла так далеко путешествовала и так много знала! Может быть, когда-нибудь и она совершит Путешествие, как Эйла, и встретит коричневого человека, который вырежет для нее красивую лошадку, и познакомится с людьми, которые будут дарить ей прекрасные наряды, а также у нее будут лошади, на которых она будет ездить, и волк, который любит детей, и мужчина, похожий на Джондалара, который будет путешествовать вместе с ней. Мадения погрузилась в мечты.

Она никогда не встречала таких людей, как Эйла. Она стала боготворить эту женщину, которая вела такую насыщенную жизнь, и ей хотелось стать похожей на нее. Эйла говорила со странным акцентом, что лишь добавляло таинственности, и она тоже перенесла ужас насилия, когда была девушкой. Да, с Эйлой случилось такое, и она понимала, что чувствуют другие после этого. Благодаря теплу, любви и пониманию со стороны окружающих Мадения начала поправляться. Она уже представила себе, что она, взрослая и мудрая, беседует с молодой девушкой, которая перенесла насилие и которой надо помочь прийти в себя.

Мечтая, Мадения увидела, как Эйла взяла аккуратно перевязанный сверток, но не развязывала его, точно зная, что находится внутри и не собираясь выбрасывать его.

— А это что? — спросила девушка, когда Эйла отложила сверток в сторону.

Эйла снова взяла сверток и, оглянувшись вокруг, чтобы убедиться, что Джондалара нет поблизости, развязала его. Внутри была белоснежная туника, украшенная хвостами горностая. Глаза Мадении стали большими и круглыми.

— Белая как снег! Я никогда не видела кожу такого белого цвета!

— Это секрет Журавлиного Дома. Я научилась выделывать такую кожу у одной старухи, которая научилась этому у своей матери. Ей некому было передать свое умение, поэтому она согласилась обучить меня.

— Ты сама сделала это?

— Да. Для Джондалара, но он об этом не знает. Я отдам ему это, когда мы приедем домой, чтобы он надел в День Воссоединения.

Развернув тунику, Мадения увидела, что, кроме горностаевых хвостов, на ней не было никаких украшений, ни вышивки, ни рисунков, ни раковин, ни бусин. Их и не надо было. Они испортили бы простоту, снежную белизну кожи.

Эйла развернула пакет поменьше. Внутри было странное изображение женщины с четко обозначенными чертами лица. Если бы Мадения не видела так много чудес за столь короткое время, она бы испугалась: дунаи никогда не имели лица. Но видимо, Эйле нужно было такое изображение.

— Это вырезал для меня Джондалар. Он сказал, что сделал это, чтобы поймать мою душу и отметить мое вступление в статус женщины. Это было тогда, когда он впервые научил меня Наслаждению. Там никого больше не было, чтобы разделить с нами ритуал, но нам никто и не был нужен. Джондалар сам совершил ритуал. Позднее он подарил это мне, сказав, что в статуэтке таится большая сила.

— Я верю в это. — Мадения не сомневалась, что Эйла обладала могуществом и властью.

Эйла, увидев смущение Мадении, вновь завернула статуэтку и вложила сверток в тунику, затем уложила все в кроличьи шкурки и перевязала.

Еще в одном свертке были подарки, которые Мамутои дали ей на церемонии удочерения. Их нужно было сохранить. Конечно, ее сумка со снадобьями всегда должна быть рядом. Огненные камни, швейные принадлежности, смена нижнего белья, сапоги, спальные меха и оружие — все это надо было взять с собой. Она просмотрела чашки, кухонные принадлежности и выкинула все лишнее. Надо было дождаться Джондалара, чтобы решить вопрос с шатром, веревками и прочим грузом.

Они уже собирались выйти, как появился Джондалар. Он только что принес горючие камни, а сейчас хотел проверить свои вещи. Вместе с ним вошли еще несколько человек, включая Золандию и ее детей с неразлучным Волком.

— Я уже привязалась к этому животному и, наверное, буду скучать по нему. Ты ведь не оставишь его?

— Конечно, нет.

— Я знала, но думала все же… Тебя мне тоже будет не хватать.

— И мне тебя. На нашем пути мы приобрели столько друзей, и самое тяжелое потом — покидать их, зная, что увидеться уже не суждено.

— Ладуни, — Джондалар держал в руках мамонтовую кость со странными знаками, — Талут, вождь Львиного стойбища, сделал карту местности, которая находится далеко на юге. Тут отмечена первая часть нашего пути. Я хотел сохранить это в память о нем, а сейчас мне не хочется выбрасывать эту карту. Сохрани ее для меня. Кто знает, может быть, когда-нибудь я вернусь за ней.

— Я сохраню. — Ладуни взял кость и внимательно посмотрел на нее. — Очень интересно. Объясни, что здесь вырезано, пока не уехал. Надеюсь, что ты вернешься, а если нет, то вдруг кто-то пойдет в вашу сторону и у него будет место, я передам эту карту с ним.

— Также я оставляю некоторые инструменты. Можешь взять себе или выбросить. Жаль лишиться молотка, к которому я так привык, но я сделаю другой, как только мы дойдем до Ланзадонии. У Даланара всегда есть хорошие заготовки. Костяные молотки и ножи оставлю. Оставлю себе тесло и топор, чтобы колоть лед.

Когда они подошли к постели, Джондалар спросил:

— А что ты берешь, Эйла?

— Все здесь, на постели.

Джондалар увидел таинственный сверток.

— Что в нем такого ценного?

— Я возьму это с собой.

Мадения лукаво улыбнулась, довольная тем, что ей известна тайна.

— А это что? — Он указал на другой сверток.

— Это подарки Львиного стойбища. — Она развернула пакет. Он увидел великолепный наконечник для копья, сделанный Уимезом, и, взяв его, подал наконечник Ладуни.

— Посмотри на это.

Это было большое, величиной с ладонь, лезвие и такое же широкое, но тоньше мизинца, с хорошо отточенным острием.

— Отменная работа, — сказал Ладуни, рассматривая изделие. — Но как он сделал такое тонкое? Это настоящее произведение искусства.

— Я тебе говорил, что Уимез — хороший мастер. Он нагревает камень, прежде чем начать его обрабатывать. Это меняет свойства камня. Легче становится отбивать тонкие слои. Так он добивается такой толщины. Мне не терпится показать это Даланару.

— Уверен, что он высоко оценит эту работу. Джондалар вернул наконечник Эйле и заметил:

— Считаю, что надо взять только шатер, чтобы защититься от ветра.

— А подстилку? — спросила Эйла.

— У нас много камней. Мы возьмем только самое необходимое.

— Лед есть лед. Подстилка будет очень нужна.

— Возможно, ты права.

— А как насчет веревок?

— Ты думаешь, что они понадобятся?

— Считаю, что их нужно взять, — сказал Ладуни. — Веревки очень пригодятся на леднике.

Они упаковали все, что могли, и весь вечер прощались с людьми, которые оказали им столь радушный прием. Вердеджия подошла к Эйле:

— Я хочу поблагодарить тебя, Эйла.

— Меня не надо благодарить. Надо благодарить всех здесь.

— Я имею в виду то, что ты сделала для Мадении. Честно говоря, я не знаю, что ты сделала или сказала, но она стала другой. Перед твоим приездом она пряталась в темном углу, желая только умереть. Она не разговаривала даже со мной, и ей было противно думать о будущем. Я думала, что все потеряно. Сейчас она почти такая, какой была раньше, и готовится к Первым Ритуалам. Я лишь надеюсь, что она не передумает еще раз.

— С ней будет все в порядке, пока все будут ее поддерживать. Это самая большая помощь.

— Я все еще хочу, чтобы Чароли наказали.

— Все хотят. Сейчас, когда решили поймать его, ему не избежать наказания. Мадения придет в норму, и у нее все будет хорошо, а у тебя будут внуки, Вердеджия.

Утром они поднялись рано, упаковали оставшиеся вещи и вернулись в пещеру, чтобы позавтракать с хозяевами. Все собрались, чтобы попрощаться с ними. Лозадуна напомнил Эйле несколько стихов из учения Великой Матери и очень разволновался, когда она обняла его на прощание; он тут же отошел к Джондалару. Золандия не распространялась о своих чувствах, а просто сказала, что ей жаль, что они уходят. Даже Волк, казалось, чувствовал, что он больше не увидит детей, как и они его. Он лизнул малыша в лицо, и Мичери впервые заплакал.

Когда они вышли из пещеры, Мадения удивила их. Она нарядилась в великолепный наряд, подаренный ей Эйлой. Обняв Эйлу, она с трудом сдерживала слезы. Джондалар сказал ей, что она очень хороша. Одежда придала ее красоте необычный оттенок взрослости, как-то сразу проявилось, какой женщиной станет Мадения в будущем.

Оседлав лошадей, они оглянулись назад и увидели людей, стоящих у входа в пещеру, и Мадению, которая, стоя чуть в стороне, плакала, как маленькая девочка.

— Я никогда не забуду вас! — крикнула она и убежала в пещеру.

Возвращаясь к реке Великой Матери, Эйла подумала, что никогда не забудет Мадению и ее народ. Джондалару тоже было грустно, но он уже прикидывал, что ждет их впереди. Он знал, что самый тяжелый участок пути им еще предстоит.

Джондалар и Эйла двигались на север, обратно к Донау, реке Великой Матери, которая была их спутником большую часть пути. Достигнув реки, они вновь повернули на запад и пошли вдоль реки вверх по течению. Это был уже не огромный полноводный поток, извивающийся по равнине, где к нему присоединялись бесчисленные реки и речушки.

Ближе к истокам река была прямее, мельче и уже. Бурля и прорываясь сквозь камни, она круто устремлялась вниз. Дорога на запад вдоль бурной быстрой реки обернулась для путников сплошным подъемом, который все более приближал их к неминуемой встрече с ледником, толстым слоем покрывшим высокогорье. На горных вершинах высились огромные рваные шапки льда, в долинах он лежал, словно толстый блин, везде одинаковый по толщине. На дальних границах южный выступ континентального льда, высотой с окружающие горы, сталкивался с языками северных глетчеров. Местность между ними была самой холодной на земле.

В отличие от горных ледников замерзшие реки медленно сползали по склонам гор на покрытое льдом почти плоское плато. Этот ледник был уменьшенной копией мощного ледника на севере, который покрыл плотным слоем равнины континента, но тот ледник, к которому шел Джондалар, лежал дальше к западу. Двигаясь вдоль реки, они с каждым шагом забирались все выше; им приходилось беречь тяжело нагруженных лошадей, поэтому они чаще шли пешком, чем ехали. Эйла особенно волновалась за Уинни, которая тащила большую часть горючих камней; путники надеялись, что эти камни помогут выжить животным, когда они пойдут по льду, там, где лошади по своей воле ни за что бы не оказались.

Вдобавок к волокуше обе лошади тащили тяжелые тюки, хотя благодаря волокуше поклажи на Уинни было поменьше. Женщина и мужчина несли заплечные корзины. Только Волк не нес ничего, и Эйла с завистью поглядывала на его раскованные движения.

Как-то утром, закрывая свою корзину, Эйла пожала плечами:

— Пожалуй, мы довольно-таки странные люди — тащим в гору камни. Но позже будет чему радоваться.

— Чему?

— Как нам станет легко, когда переберемся на ту сторону. В верховьях река пересекала отроги горной цепи на юге, где вершины были невероятно высоки. Лосадунаи жили к югу от реки среди более округлых массивных известняковых гор с довольно ровными плато. Хотя ветер и вода за миллионы лет поработали на славу, все сверкающие снежные короны не исчезали с вершин гор круглый год.

Далее к югу, сверкая на солнце, словно куски разбитого алебастра, возвышалась огромная масса земли. По мере того как путники взбирались выше, перед ними в молчании разворачивалась горная панорама с двумя вздымающимися пиками.

На севере, на той стороне реки, поднимался круто вверх древний кристаллический массив. Впереди, на западе, округлые горы, с вершинами, покрытыми снегом, не представляли никакой защиты от мороза: пересекая замерзшую реку, они несли свои ледники к ледникам более молодых горных хребтов южной цепи.

Сухой, похожий на пудру снег выпадал все реже по мере приближения путешественников к холоднейшей части континента. Даже ветреные лёссовые степи на востоке не могли сравниться по суровости с этим краем. Местность была спасена от ледового нашествия только благодаря влиянию западного океана. Тот высокогорный ледник, который они хотели пересечь, без теплого ветра с океана стал бы настолько бесконечным, что уже никто не смог бы перейти его. Океан влиял и на существование западных степей и тундры, и удерживал ледники от наступления на Зеландонии, хотя на той же географической широте чуть дальше лежал огромный слой льда.

Джондалар и Эйла легко вошли в дорожный ритм, и Эйле даже стало казаться, что они путешествуют всю жизнь. Она мечтала добраться наконец до места. Ей все чаще вспоминалась спокойная зима в Львином стойбище. Это помогало отвлечься от однообразия пути по заснеженной местности. Она с удовольствием перебирала в памяти мельчайшие случаи, забыв о страданиях, которые испытывала, решив, что Джондалар больше не любит ее.

Хотя воду приходилось вытапливать из речного льда, так как на открытых ветру пространствах снег выдувался, Эйла решила, что в морозе есть свои преимущества. Притоки реки Великой Матери покрылись толстым льдом, что облегчало переправу. Правда, там им приходилось передвигаться почти бегом, так как яростные ветры, прорываясь вдоль замерзших рек с их высокими берегами, еще больше вымораживали воздух.

Эйла с облегчением вздохнула, когда они переправились через широкую долину на защищенный от ветра берег.

— Я так замерзла! — сказала она, стуча зубами. — Если бы было хоть чуть-чуть теплее!

— Не надо, — встревоженно произнес Джондалар.

— Почему «не надо»?

— Нам нужно пересечь ледник, пока не поменялась погода. Теплый ветер — это фён, а фён — это таяние льда и снега. Тогда нам придется идти кругом, через земли Клана. Это займет больше времени, к тому же не думаю, что они встретят нас радушно после набегов банды Чароли.

Она понимающе кивнула, глядя на северный берег реки. Затем сказала:

— У них берег лучше.

— Почему?

— Даже отсюда видны долины с травой, и там можно охотиться. На этой стороне растут в основном сосны — значит, почва песчаная и травы мало. Эта сторона ближе к леднику — значит, здесь холоднее и земля бедная.

— Ты, наверное, права, — согласился Джондалар, удивляясь ее проницательности. — Не знаю, как тут летом, я ведь был зимой.

Эйла рассуждала правильно. Почвы на северном берегу реки были довольно лёссовыми на известняковой платформе, поэтому более плодородными, чем на южном. К тому же горные южные ледники делали зиму здесь более суровой, а лето холоднее, и тепла едва хватало, чтобы снег отступил к границам прошлого лета.

Не попробовав на вкус кончик ветки, или почки, или даже внутренний слой коры, Эйла порой не могла определить, какое это дерево, поскольку все они находились в зимней спячке. Там, где преобладала ольха, летом были болотные кустарники. Там же, где росла ива, было самое влажное место. Если же встречались ясень, вяз или граб, то земля была посуше. Редкие карликовые дубы, прячущиеся в укрытиях, говорили о том, что со временем здесь вырастут дубовые рощи.

Даже в суровом климате выживали некоторые птицы и животные, например, привыкшие к холоду степей и гор, и потому охота была нетрудной. Лишь изредка они прибегали к запасам, которые дали им Лосадунаи: они хотели приберечь их для перехода через ледник.

Эйла заметила неподалеку карликовую белую сову и указала на нее Джондалару. Он уже освоил охоту на тетеревов, они по вкусу напоминали белых куропаток, которых Эйла отлично готовила. Тетерева с их пестрой окраской легко маскировались на местности, не полностью покрытой снегом. Джондалару казалось, что в прошлый раз здесь было больше снега.

Поскольку на этот район влиял и климат континентального востока, и атмосфера морского запада, его отличала причудливая смесь растений и животных, которые обычно редко соседствовали друг с другом. Эйла заметила маленьких пушистых зверьков, хотя зимой мелкие животные обычно не появлялись на поверхности. Мыши-полевки, суслики и хомяки раньше встречались только тогда, когда Эйла разрывала их норы, чтобы забрать запасы. Иногда она убивала этих животных, чтобы накормить Волка, а если попадались гигантские хомяки — то и самих себя. На горных плато и в речных долинах они часто видели шерстистых мамонтов, обычно стада самок, иногда со случайно примкнувшим самцом, хотя зимой самцы тоже сбивались в группы. Носороги были одиночками, за исключением самок, которых сопровождали один или два детеныша. Встречались северные олени. Муфлонов, серн и каменных козлов, которые спустились ниже, избегая зимних холодов, тоже было много, но больше всего встречалось овцебыков.

Казалось, в этот год овцебыки размножались особенно бурно. И Эйла с Джондаларом еще раз убедились, что копьеметалка — стоящая вещь. Обычно при виде опасности быки образовывали круг, встав рогами наружу, чтобы защитить самок и телят. Это помогало отстоять стадо от многих хищников, но не от копья и копьеметалки. Стоя на безопасном расстоянии, они бросали копье в намеченную цель. Важно было бросить так, чтобы сразу пробить толстую шкуру животного.

При обилии разнообразных животных они не испытывали недостатка в пище, излишки нередко доставались хищникам. Поскольку само мясо было постным, они выбирали куски пожирнее, вырезали внутренности, остальное же отдавали Волку или выбрасывали. Постная пища не насыщала их полностью.

Чай из коры, хвои и кончиков веток давал временное облегчение.

Всеядные люди могли выжить благодаря разнообразию пищи, но нехватка какого-то витамина или жира могла привести к смерти. В конце зимы растительной пищи было мало, поэтому надо было есть больше жира.

Ни Эйла, ни Джондалар не могли охотиться на лошадей. Их лошади, кстати, кормились сухой травой, мхами и лишайниками, а иногда даже грызли кору деревьев.

Эйла и Джондалар продолжали следовать вдоль реки на запад, но когда река слегка отклонилась на юг, Джондалар понял, что они уже близко от ледника. Столкновение древнего горного массива на севере с южными горами выражалось в диком нагромождении рваных утесов. Они миновали место, где три реки, соединяясь, давали начало реке Великой Матери. Перейдя одну из рек, они пошли по левому берегу среднего русла.

То, что они подошли к истокам великой реки, не произвело сильного впечатления на Эйлу. У реки Великой Матери не было истока в виде родника в каком-то определенном месте — в отличие от устья, которым являлось огромное внутреннее море, где она кончалась. Даже граница северной территории, которая считалась страной плоскоголовых, не была четкой, но Джондалар чувствовал что-то знакомое в этой местности. Он считал, что они уже подошли близко к краю истинного ледника, хотя некоторое время они шли по снегу и было трудно определить, что там под ним.

Хотя было еще рано, путники решили устроить стоянку, для чего перешли на правый берег левого притока и остановились в долине.

Увидев на берегу гальку, Эйла подобрала несколько гладких круглых камешков, которые великолепно подходили для пращи. Она подумала, что надо бы поохотиться на зайцев или куропаток.

Воспоминания о кратком пребывании в гостях у Лосадунаи уже стали блекнуть и сменились мыслями о леднике впереди. Особенно это касалось Джондалара: тяжело нагруженные, пешком они продвигались гораздо медленнее, чем он предполагал, и он боялся, что зиме скоро придет конец. Наступление весны всегда было непредсказуемым, но в этом году, надеялся он, она запоздает.

Они сняли с лошадей груз и разбили стоянку. Поскольку было еще светло, они решили добыть свежего мяса. Войдя в редкий лесок, они увидели следы оленей. Джондалар разволновался, надеясь, что возвращение оленей не является признаком наступающей весны. Эйла позвала Волка, и они продолжили путь по лесу. Эйла шла за Джондаларом, а Волк за ней. Она не хотела, чтобы, отбежав в сторону, он спугнул бы их добычу. Впереди высилась скала. Эйла заметила, как опустились плечи Джондалара, а сам он как-то расслабился, и поняла, что, судя по следам, олени свернули в сторону. Видимо, их кто-то напугал.

Они оба замерли, услышав, как зарычал Волк. Он что-то почуял, а они с уважением относились к его предупреждениям. Эйла была уверена, что с той стороны скалы, которая преградила им путь, донеслись какие-то глухие звуки. Джондалар тоже слышал их. Они переглянулись и медленно, крадучись, двинулись вокруг скалы. Вдруг послышались крики, что-то тяжелое упало на землю, и тут же раздался предсмертный вопль, от которого по спине Эйлы побежали мурашки.

— Джондалар! Кто-то в беде! — Она поспешила вперед.

— Подожди, Эйла! Там может быть опасно! — крикнул он, но было уже поздно. Крепко сжимая копье, он поспешил вслед за ней.

За скалой несколько молодых людей боролись с кем-то, кто яростно, хотя и безуспешно пытался защищаться. Рядом находились еще люди, перед ними на коленях стоял мужчина, а еще двое удерживали человека, распростертого на камне.

— Быстрее, Данази! Тебе помочь?

— Может быть, ему надо помочь найти это!

— Он не знает, что с этим делать.

— Тогда уступи дорогу другому.

Эйла, чувствуя отвращение, увидела, что они держат женщину, и поняла, что они пытались сделать с ней. Подбегая к ним, она вдруг по неясной примете поняла, что это — женщина Клана, белокурая женщина Клана!

На мгновение она растерялась.

Волк рычал, но ждал приказа Эйлы.

— Это, должно быть, банда Чароли, — подходя, сказал Джондалар.

Сбросив с плеч охотничью сумку вместе с колчаном для копий, он в несколько шагов достиг трех мужчин, державших женщину. Одного из них он схватил за воротник парки и отбросил в сторону. Затем, подняв его, нанес мощный удар кулаком по лицу. Мужчина свалился на землю почти бездыханный. Двое других вначале растерялись, но тут же, бросив женщину, перешли в наступление на незнакомца. Один прыгнул ему на спину, а другой стал наносить удары в лицо и грудь. Джондалар сбросил прыгнувшего на спину и нанес удар в живот нападавшему спереди.

Женщина перевернулась на живот и, увидев, что мужчины бросились на Джондалара, побежала к другой группе дерущихся. Пока один из противников корчился от боли, Джондалар повернулся ко второму. Тут Эйла заметила, что первый из троих пытается встать.

— Волк! На помощь Джондалару! Возьми их! — приказала Эйла.

Волк понесся вперед, а она, сбросив сумку, отвязала пращу и достала камни. Один из противников был вновь на земле, а другой в ужасе отмахивался от набегавшего на него огромного зверя. Волк, прыгнув, вонзил клыки в рукав парки и в мгновение оторвал его. В это время Джондалар нанес мощный удар в челюсть третьего.

Вложив камень в пращу, Эйла повернулась к другой группе. Один из дерущихся занес тяжелую костяную дубинку и уже готовился опустить ее, как Эйла метнула камень, и человек с дубинкой свалился на землю. Тот, кто угрожал копьем лежащему на земле, с удивлением посмотрел на упавшего, но в тот же момент второй камень попал в цель, и человек, отбросив копье, схватился за руку и завопил от боли.

Шестеро боролись с мужчиной, который лежал на земле. Эйла свалила из пращи двоих, а подбежавшая женщина кулаком уложила третьего. Эйла приготовила еще два камня. Ее бросок свалил еще одного, давая возможность лежащему на земле — а это был человек Клана — почувствовать себя свободнее. Не вставая, он схватил ближайшего к нему мужчину, поднял и бросил на другого.

Женщина возобновила атаку и погнала своего врага. Женщины Клана не уступили бы по силе мужчине сходных кондиций, но, разумеется, драться не умели. Хотя женщина предпочла бы молча стерпеть насилие, чем отбиваться от мужчины, которому требовалось утолить свою надобность, она все же бросилась на защиту своего раненого друга.

Но молодые люди уже не могли сражаться. Один без сознания лежал возле ног человека из Клана. Кровь из раны на голове стекала на его грязные русые волосы. Другой, потирая руку, сердито смотрел на женщину с пращой. Двое других были покрыты кровоподтеками. У одного так распух глаз, что он уже ничего не видел. Трое, которые напали на женщину, жались друг к другу на земле, со страхом глядя на Волка, который стоял над ними, обнажив клыки и издавая устрашающее рычание.

Джондалар тоже пострадал, но, не обращая внимания на это, подошел к Эйле, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, затем посмотрел на человека на земле и был потрясен, поняв, что это человек Клана. Он подозревал это, когда ввязался в драку, но сейчас только до него по-настоящему дошло. Почему же он сидит? Джондалар оттащил в сторону потерявшего сознание, перевернул его и убедился, что тот дышит. И уж затем увидел, почему человек Клана не встает: нога повыше колена изгибалась под неестественным углом. Джондалар с уважением посмотрел на мужчину. Со сломанной ногой он отбивался от шестерых нападавших! Он слышал, что плоскоголовые обладают большой физической силой, но не представлял, насколько они сильны. Человек на земле, видимо, страдал от ужасной боли, но никак не показывал этого.

Вдруг появился еще один мужчина, который не участвовал в драке. Посмотрев на избитую банду, он наморщил лоб. Все молодые люди начали буквально извиваться под его презрительным взглядом. Они не понимали, что произошло. Только они принялись забавляться с двумя плоскоголовыми, которые попались на пути, как вдруг, откуда ни возьмись, явились женщина с пращой, мужчина с каменными кулаками и огромнейший волк.

— Что случилось? — спросил пришедший.

— Твою банду слегка образумили, — сказала Эйла. — Теперь настала твоя очередь.

Он никогда не видел эту женщину. Откуда она узнала, что это его парни, да и вообще, откуда она знала о них? Она говорила на их языке, но со странным акцентом. Кто же она? Женщина из Клана повернула голову, услышав голос Эйлы, и внимательно посмотрела на нее. Человек с пробитой головой начал приходить в себя, и Эйла подошла посмотреть, насколько серьезно он ранен.

— Убирайся прочь от него! — произнес пришедший, но Эйла заметила, что бравада в его голосе перемешивалась со страхом.

Эйла оценивающе посмотрела на него, понимая, что его беспокоит не раненый, а честь банды. Осмотрев того, Эйла сказала:

— У него несколько дней поболит голова, а так все будет в порядке. Если бы я хотела, он бы просто умер, Чароли.

— Откуда тебе известно мое имя? — выпалил он, изрядно испугавшись, но стараясь не показывать этого.

Эйла пожала плечами:

— Мы знаем не только твое имя.

Взглянув на мужчину и женщину из Клана, которые со стороны казались спокойными, она по еле уловимым движениям поняла, как они потрясены. Они испуганно смотрели на Других, пытаясь понять смысл странного поворота событий. Мужчина решил, что нападения на них больше не будет, но этот большой человек… почему он помогал им? Или делал вид, что помогал? И что это за женщина? Если это женщина. Она владеет оружием лучше, чем многие мужчины, которых он знал. Что это за женщина, которая умеет владеть оружием, да еще и применяет его против мужчин своего рода? Но еще больше его беспокоил Волк, угрожающе рычавший на тех троих, которые напали на его спутницу… Возможно, у высокого мужчины был тотем Волка, но тотемы — духи, а перед ним был настоящий волк. Единственное, что можно было сделать, так это ждать. Удерживать боль внутри и ждать.

Заметив его мимолетный взгляд на Волка и угадав его страх, Эйла решила прояснить все сразу. Она издала четкий призывный свист, напоминающий птичий, но ни одна птица так не свистела. Все в страхе уставились на нее, но когда ничего не произошло, успокоились. Слишком быстро успокоились. Не прошло и нескольких секунд, как послышался топот лошадиных копыт и показались две лошади — кобыла и каштановый жеребец, которые направились прямо к Эйле.

«Кто эта чужестранка? Может быть, я умер и нахожусь в мире духов?» — так подумал человек из Клана.

Молодых людей лошади напугали еще больше. Хотя, подзадоривая друг друга и хвастаясь, они совершали все больше неблаговидных дел, внутри они чувствовали себя виноватыми и сильно напуганными: каждый был уверен, что наступит день, когда им придется расплатиться за содеянное. Некоторые желали, чтобы этот день наступил прежде, чем совсем не останется выхода.

Данази, над которым насмехались за то, что он не мог справиться с женщиной, уже говорил на эту тему с двумя или тремя приятелями, которым мог доверять. Одно дело — плоскоголовые женщины, а другое — девушка, даже еще не женщина, которая кричала и защищалась. Это так возбуждало! Но затем он почувствовал стыд и страх перед возмездием Дуны.

И вот вдруг появилась чужеземка в сопровождении рослого светловолосого мужчины — ведь Ее возлюбленный должен быть больше и красивее, чем другие мужчины. Появились волк и лошади, прибежавшие по ее зову. Никто не видел ее прежде, но она знала, кто они такие. У нее странный выговор, должно быть, она пришла издалека, но она знала их язык. Может быть, это была Дунаи? Дух Матери в человеческом облике? Данази затрясло.

— Чего вы хотите от нас? — сказал Чароли. — Мы вас не трогали. Мы только забавлялись с плоскоголовыми. Что плохого в забаве с животными?

Джондалар увидел, что Эйла пытается сдержать себя.

— А Мадения? Она тоже животное? — спросил он.

Они знали! Молодые люди переглянулись и посмотрели на Чароли, ища у него поддержки. Акцент у мужчины был другим. Он был Зеландонии. Но если об этом знали в Зеландонии, им невозможно будет укрыться там под видом путешественников, как они собирались. Кто еще знал об этом? Было ли место, где они могли спрятаться?

— Это не животные. — Холодная ярость кипела в Эйле. Джондалар никогда не видел ее такой, но она все же сдерживалась. — Если бы они были животными, то разве вы насиловали бы их женщин? Вы насилуете волчиц, лошадей? Нет, вы ищете женщину, а ни одна женщина вас не хочет. Только вот этих женщин вы и можете найти. Но эти люди — не животные! Животные — вы! Вы гиены, шныряющие вокруг отбросов и пахнущие падалью и злом. Увеча людей, насилуя женщин, воруя… Если вы не вернетесь в свои дома сейчас, вы потеряете все. У вас не будет ни семьи, ни народа, и у вашего очага никогда не будет женщины. Вы проведете жизнь, как гиены, всегда отбирая чужое и воруя у своих.

— Они и об этом знают! — воскликнул один из банды.

— Молчи! — сказал Чароли. — Они не знают, они только пытаются угадать!

— Мы знаем, — сказал Джондалар. — И все знают…

— Это говорите вы, но мы никогда не видели вас, — сказал Чароли. — Вы чужеземцы. Даже не Лосадунаи. Мы не вернемся. Нам никто не нужен. У нас есть собственная пещера.

— И поэтому вам нужно воровать и насиловать женщин? — сказала Эйла. — Пещера без женщин у очага — это совсем не то.

— Нам не стоит вас слушать. — Чароли попытался говорить небрежным тоном. — Мы возьмем все, что нам нужно. Пищу, женщин. Никто не остановил нас раньше и никто не остановит сейчас. Идем отсюда, ребята! — Он повернулся, чтобы уйти.

— Чароли! — позвал Джондалар и в несколько шагов оказался рядом с ним.

— Что ты хочешь?

— Я хочу подарить тебе кое-что. — Джондалар сжал кулак и нанес ему мощный удар в челюсть. Голова Чароли дернулась, и он полетел на землю. — Это тебе за Мадению. — Джондалар посмотрел на растянувшегося на земле человека, повернулся и пошел прочь.

Эйла взглянула на Чароли, увидела, как кровь струйкой стекает из уголка его рта, но не сделала ни шагу, чтобы помочь. Ему помогли подняться двое друзей.

Эйла смотрела на банду и видела, какой виноватый взгляд у этих людей, какие они грязные, оборванные и голодные.

Ничего удивительного не было в том, что они крали пищу. Им нужна была помощь и поддержка семьи и друзей. Возможно, разнузданная жизнь в банде Чароли уже потеряла для них привлекательность и они готовы были вернуться домой.

— Вас ищут, — сказала Эйла. — Все пришли к выводу, что вы слишком далеко зашли. Даже Томази, родственник Чароли. Если вы вернетесь в пещеры, то у вас будет возможность вновь соединиться со своими семьями. Если будете ждать, когда они вас поймают, то вам будет хуже.

Может быть, поэтому она появилась здесь? Если они вернутся прежде, чем их схватят, и попытаются попросить прощения, примут ли их обратно?

После того как побитая банда Чароли уползла, Эйла подошла к людям из Клана. Они с удивлением смотрели на то, как говорила Эйла, потом на то, как Джондалар ударом кулака сбил человека с ног. Мужчины Клана никогда не били друг друга, но все мужчины Других были странными. Они походили на мужчин, но вели себя иначе, особенно тот, кого ударили. Все кланы знали о нем, и человек, сидящий на земле, почувствовал некоторое удовлетворение, увидев, как тот свалился, не в силах ответить на удар. Но еще более он был удовлетворен тем, что банда ушла.

А сейчас он хотел, чтобы ушли и эти двое. Их действия были столь неожиданными, что он чувствовал себя не в своей тарелке. Он лишь хотел вернуться в Клан, хотя не знал, сумеет ли сделать это со сломанной ногой. Но случилось то, что донельзя удивило мужчину и женщину. Даже Джондалар увидел, что те были потрясены. Эйла изящно села перед мужчиной, скрестив ноги и опустив глаза.

Джондалар тоже изумился. Иногда она вот так садилась перед ним, обычно тогда, когда хотела сообщить что-то важное, но не могла найти слов, чтобы выразить это, но он впервые видел ее сидящей так, повинуясь закону Клана. Это была дань уважения. Она просила разрешения говорить, что удивило Джондалара, потому что она была весьма независимой, но к человеку из Клана она отнеслась по-другому. Она объясняла Джондалару, что это — жест вежливости, дань традиции, способ разговора, но он не знал ни одной женщины в Зеландонии, вообще никого, кто так вел бы себя.

Ожидая, когда мужчина коснется ее плеча, она даже не была уверена, что язык жестов этого клана был похож на язык Клана, где она выросла. Между ними лежали громадные пространства, и внешне эти люди выглядели по-другому. Но она заметила некоторое сходство между самыми разными разговорными языками. Ей приходилось только надеяться, что и между языками жестов тоже было общее.

Она считала, что язык жестов Клана, познания и образ жизни принадлежали родовой памяти, язык был сродни врожденному инстинкту. Если эти люди были связаны с общим источником, как и те, которых она знала, то язык их должен быть по крайней мере похожим.

Нервничая, она начала думать, а понимает ли вообще этот человек, что она пытается показать. И тут она почувствовала прикосновение к плечу и глубоко вздохнула. Прошло много времени с тех пор, как она разговаривала с людьми из Клана. Она взглянула на мужчину, и они некоторое время изучали друг друга.

Он не видел ни малейшего намека на то, что она происходит из Клана. Это была женщина Других. Не походила она и на помесь. Но где же она научилась правильно обращаться к мужчине?

Эйла много лет не видела людей Клана. Мужчина явно принадлежал к Клану, но его лицо не походило на лица тех, кого она знала. Волосы и борода были светлее и мягче. Глаза были светло-карие, а не темные и блестящие, как у людей из ее Клана. Черты лица — более определенные, надбровные дуги — тяжелее, нос более заострен, лоб круто уходил назад, и голова была вытянутой формы. Он более походил на человека Клана, чем те, кого она знала с детства.

Эйла начала говорить на языке жестов, используя слова ежедневного языка Клана Брана. Но сразу же стало ясно, что он не понимает ее. Затем мужчина издал несколько звуков. Они походили на те, которые использовались в Клане, но были более гортанными, почти проглатывались, и она пыталась понять, что он сказал.

Человек сломал ногу, и она хотела помочь ему, но также хотела знать побольше об этих людях. Некоторым образом ей с ними было легче, чем с Другими. Но чтобы помочь ему, ей надо было общаться с ним, чтобы он понимал, что нужно делать. Он снова заговорил и сделал какие-то жесты, которые показались знакомыми, но она не могла понять их смысл. А слова были совсем другими. Неужели язык ее Клана так отличался от этого, что она не сможет общаться с Кланами в этих местах?

Эйла думала, как сделать, чтобы ее поняли, — она посмотрела на молодую женщину, сидевшую рядом с мужчиной, та выглядела растерянной. Затем, вспомнив Сходбище Клана, она попробовала объясняться на древнем, традиционном языке жестов, на котором обращались к миру духов, а также при общении с другими кланами, имевшими иной язык.

Мужчина кивнул и сделал жест. Эйла почувствовала огромное облегчение, когда поняла его. Эти люди имели то же начало, что и люди ее Клана. Когда-то у них были общие предки, у этого мужчины и у Креба с Изой. Вдруг где-то в глубинах сознания мелькнуло, что и у нее были общие с ними корни, но ее ветвь развивалась иначе.

Джондалар с удивлением наблюдал, как они объясняются жестами. Трудно было проследить за быстрыми движениями, но он осознал, как сложен и тонок был этот язык. Когда Эйла обучала народ Львиного стойбища некоторым жестам языка Клана, чтобы можно было общаться с Ридагом, она учила самым простым, основным жестам. Мальчик более охотно общался с Эйлой, чем с другими. Джондалар догадался, что он мог говорить с ней более полно. Только теперь он начал понимать, насколько глубок и богат этот язык.

Эйла удивилась, когда человек вдруг перескочил на формулу представления. Не называя имен, родства и мест, он произнес:

— Женщина Других, мужчина хочет знать, где ты научилась говорить.

— Когда женщина была ребенком, она потеряла семью и дом во время землетрясения. Эту женщину воспитал Клан.

— Мужчина не знает такого Клана, который взял бы ребенка Других.

— Клан этой женщины живет далеко отсюда. Знает ли мужчина о реке, называемой Другими рекой Великой Матери?

— Это граница.

— Река течет на большое расстояние и впадает в огромное море на востоке. Клан женщины живет в устье этой реки.

Он недоверчиво посмотрел на нее, но тут же стал внимательно изучать ее. Язык Клана включал в себя неосознанные движения тела и жесты, что делало невозможным говорить одно, а думать иное, как порой это делали Другие. Он не был уверен в ней, хотя не видел никаких свидетельств обмана, но ее рассказ казался очень неправдоподобным.

— Эта женщина путешествовала с начала последнего теплого сезона, — добавила она.

Он стал дергаться, и Эйла поняла, что он страдает от боли.

— Что нужно этой женщине? Другие ушли. Почему женщина не уходит? — Он знал, что женщина, возможно, спасла его жизнь и помогла его подруге, и потому он был у нее в долгу.

— Женщина — целительница. Женщина может осмотреть ногу мужчины.

Он хмыкнул:

— Женщина не может быть целительницей. Женщина не принадлежит Клану.

Эйла не стала спорить. Подумав, она сказала:

— Эта женщина хочет поговорить с мужчиной из Других. Он согласно кивнул. Она встала, попятилась, а затем повернулась и подошла к Джондалару.

— Неужели ты умеешь так хорошо с ними говорить? — спросил он. — Ведь Клан, где ты жила, далеко отсюда. Не могу не восхищаться твоими успехами.

— Сначала я говорила с ним на языке моего Клана, и мы не могли понять друг друга. Тогда я стала говорить на древнем, ритуальном языке жестов, и мы смогли объясниться.

— Я правильно тебя понял? Кланы могут общаться между собой на понятном всем языке? Не важно, где они живут? Трудно в это поверить.

— Это заложено в родовой памяти.

— Ты хочешь сказать, что дети уже при рождении могут говорить на этом языке?

— Нет, не так. Они рождаются с памятью, но их надо учить, как пользоваться ею. Обычно достаточно им только напомнить об этом. Вот почему некоторые думали, что я глупая. Я слишком медленно обучалась, пока не научилась запоминать быстро. У Ридага была родовая память, но не было того, кто бы «напомнил». Вот почему он не знал языка жестов, пока не пришла я.

— Ты медленно обучаешься?! Не видел никого, кто так быстро выучивал бы другой язык!

Она пропустила его слова мимо ушей.

— Здесь все иначе. Другие обладают памятью для словесного языка, но мы учимся произносить слова от тех, кто рядом. Узнать другой — это просто запомнить порядок звуков, а иногда способ их соединения. Не полностью, но понять друг друга можно. Его язык более трудный… Но проблема в обязательстве. В долге.

— Обязательство? Не понимаю.

— Ему страшно больно, хотя он никогда не скажет об этом. Я хочу помочь ему, хочу заняться его ногой. Не знаю, как они намерены добираться до Клана, но об этом поговорим позже. Мне нужно вправить и зафиксировать его ногу. Он — наш должник, и он знает об этом, насколько я поняла. Если он думает, что мы спасли его жизнь, то это обязательство обозначает родство.

— Что это такое?

— Такое бывает между охотниками Клана. Если один человек спасает жизнь другого, то получает от него кусочек души. Человек, который должен был бы умереть, отказывается от частицы души, чтобы поправиться. Поскольку человек не хочет, чтобы какая-то частица его души умерла, то он беспокоится о том человеке, которому принадлежит эта частица, охраняет его и сделает для спасения его жизни все. Это делает их родственниками. Такое родство ближе, чем братство.

— Да, в этом есть смысл.

— Во время охоты они должны помогать друг другу, нередко спасая друг другу жизнь, обмениваясь частицами души. Такое родство крепче семейного. Нет ничего сильнее такой связи между охотниками. Они все зависят друг от друга.

— В этом есть разумное начало, — задумчиво сказал Джондалар.

— Это называется «долг родства». Этот человек не знает обычаев Других, а если и знает, то вряд ли задумывается об этом.

— И это после Чароли и его банды?

— Сейчас его заботит совсем не это. Он чувствует себя несчастным из-за того, что должен нам.

— Он говорил об этом?

— Нет, конечно. Но язык Клана — это не только руки. Это и то, как человек стоит или сидит, выражение его лица, любые мелочи. Все имеет значение. Я выросла в Клане. Это — часть его, как и часть меня. Я знаю, что его беспокоит. Если бы он мог поверить, что я — целительница Клана и умею лечить, это помогло бы ему и мне.

— Но в чем разница между их целительницей и тобой?

— Это означает, что я владею частицей его души.

— Но ты даже не знаешь его! Как ты можешь владеть частицей его души?

— Целительница спасает жизни. Становясь целительницей, ты отдаешь частицу своей души Клану и получаешь взамен частицу души каждого из соплеменников. Таким образом, не важно, кого ты спасаешь, долг уже оплачен. Когда меня объявили мертвой, я долго об этом думала. После смерти Изы Креб удержал частицы ее души, чтобы они не ушли в другой мир. Но когда Бруд приговорил меня, никто не взял мою душу, хотя для них я умерла.

— А если бы они знали это?

— Меня для них не существовало. Они не разрешали себе видеть меня. Я могла стоять прямо перед ними и кричать, но они не слышали меня. Они думали, что я — злой дух, пытающийся увести их в другой мир. — Эйла задрожала от нахлынувших воспоминаний.

— Но почему ты говоришь, что рада, что сохранила частицы души?

— Потому что я не могу говорить одно, а думать другое. Я не могу лгать ему. Он должен знать это. Нельзя рассказать ему о проклятии, даже если он догадывается об этом. Но я могу сказать ему, что я — целительница Клана, потому что это правда. У меня до сих пор частицы душ. Но когда-нибудь я действительно умру. Что будет, если я уйду в тот мир с частицами их душ?

— Не знаю, Эйла.

Она вздрогнула, гоня мысли прочь.

— Но пока мы живем в этом мире. Если он воспримет меня как целительницу Клана, тогда он перестанет думать, что должен мне. Для него неприемлем «долг родства» по отношению к Другим, особенно к женщине, владеющей оружием.

— Но ты же охотилась, когда жила в Клане.

— Это было исключение. Бран разрешил мне, потому что моим тотемом был Пещерный Лев. Вначале он решил проверить меня, а потом решил, что может допустить к охоте женщину с таким сильным тотемом. Именно он дал мне охотничий талисман и назвал меня Женщина, Которая Охотится.

Эйла притронулась к кожаному мешочку, который всегда носила на шее, и подумала о первом талисмане — кусочке охры, который дала ей Иза, когда Эйлу приняли в Клан. Тот амулет не шел ни в какое сравнение с великолепно украшенным амулетом, подаренным ей на церемонии ее удочерения племенем Мамутои, она до сих пор хранила его вместе с кусочком красной охры. Там же находились овальная пластинка из бивня мамонта — охотничий талисман — и черный камень, вмещавший частички душ людей Клана, который ей вручили, когда она стала целительницей.

— Джондалар, ты помог бы, если бы поговорил с ним. Он не уверен в себе. Он жил согласно обычаям, а тут сразу столько событий. Если бы он смог поговорить с мужчиной, даже из Других, это помогло бы ему лучше понять происходящее. Ты помнишь знак приветствия для мужчин?

Джондалар показал, и Эйла одобрительно кивнула.

— Не пытайся приветствовать женщину. Это будет для него оскорблением. Не принято заговаривать с женщинами без основательной причины для этого. К тому же он должен еще разрешить тебе. Между родственниками меньше формальностей, а близкий друг может даже разделить Наслаждение с его спутницей, но — только с его разрешения.

— Разрешает он? Не женщина? Почему же женщины позволяют обращаться с собой так, как будто они хуже мужчин?

— Они так не думают. Они знают, что женщина и мужчина равно важны, но в Клане мужчины и женщины очень отличаются друг от друга.

— Конечно, отличаются. Везде мужчины и женщины отличаются.

— Это не то, что ты имеешь в виду. Ты можешь делать все, что делает женщина, кроме рождения ребенка, и хотя ты сильнее, я могу делать все то, что можешь ты. Но мужчины Клана не могут делать многих вещей, доступных женщинам, и наоборот. У них для этого нет родовой памяти. Когда я училась охоте, многие удивлялись тому, что у меня есть способности к обучению и даже желание учиться, что шло вразрез с традициями Клана. Особенно это удивляло женщин. Такое никогда бы не пришло в голову женщине Клана.

— Ты говорила, что люди Клана и Другие очень похожи.

— Да. Но кое в чем есть существенные различия. Ты готов поговорить с ним?

— Да.

Высокий белокурый мужчина подошел к сидевшему на земле мощному коренастому человеку. Опустившись перед ним, Джондалар взглянул на Эйлу, та одобрительно кивнула.

Джондалар никогда еще не видел плоскоголовых так близко, и он сразу вспомнил Ридага. При взгляде на этого мужчину стало ясно, что тот мальчик — странный болезненный ребенок — не был настоящим плоскоголовым. Он вдруг понял, что черты лица у Ридага были очень смягчены. Лицо же этого человека было массивным, тяжеловатым, с мощными челюстями и довольно большим острым носом. Шелковистая, недавно подстриженная борода не могла замаскировать отсутствия подбородка. При виде густой каштановой массы чуть курчавых волос на огромной, удлиненной формы голове, круто скошенного лба с тяжелыми надбровными дугами Джондалару невольно захотелось для сравнения ощупать свои лоб и голову. Теперь он понимал, почему их называют плоскоголовыми. Это выглядело так, как будто кто-то слепил из глины обыкновенную голову, а затем сплюснул ее, убрав излишки глины назад.

Под кустистыми бровями поблескивали желтоватые, почти как у газели, глаза, полные любопытства, ума и скрытой боли. Джондалар понял, почему Эйла решила помочь этому человеку.

Приветствуя его жестом, Джондалар почувствовал некоторую неловкость, но на сердце полегчало, когда он увидел изумление человека из Клана и его ответный жест. Джондалар не знал, что делать дальше. Решив вести себя так, как если бы он встретил человека из другой пещеры или из другого стойбища, он стал вспоминать жесты, которыми объяснялся с Ридагом.

Он показал жестами:

— Этого мужчину зовут… — А затем четко произнес свое имя: — Джондалар из Зеландонии.

Это вышло слишком распевно, чтобы человек из Клана мог что-то разобрать! Он затряс головой, как бы стараясь прочистить ухо, чтобы яснее слышать, затем постучал по груди Джондалара.

Тот понял и снова жестами показал:

— Этого мужчину зовут… — И медленно произнес: — Джондалар.

Человек закрыл глаза, сосредоточился, затем, открыв их, громко сказал:

— Диондар.

Джондалар улыбнулся и кивнул. Не очень ясное, с проглоченными звуками произношение было знакомым. Эйла! Она произносила слова чуть-чуть похоже. Вот откуда ее необыкновенный акцент. Неудивительно, что никто не мог определить его. У нее был акцент Клана, но никто не знал, что они умеют говорить!

Эйла удивилась, как почти четко человек выговорил имя Джондалара. Она даже засомневалась, что ей самой удалось бы выговорить так же хорошо впервые. Наверное, этот человек общался с Другими и прежде. Если его уполномочивали общаться с Другими — это указывало на его высокое положение. И она поняла причину, почему он опасался «родства» с ними. Потому что они были не только Другие, но Другие с неизвестным статусом. Ему не хотелось понижать свой статус, но обязательство есть обязательство, к тому же он и женщина нуждались в помощи. Ей надо было каким-то образом убедить его, что они были теми Другими, которые понимали значение сотрудничества и были достойны этого.

Человек, не глядя на Джондалара, стукнул себя по груди и, подавшись вперед, произнес:

— Джубан.

Эйла почувствовала облегчение. Обмен именами сам по себе значил немного, но все же это было начало. Она взглянула на женщину, волосы которой были светлее, чем у нее самой. Кудрявые и светлые, они казались почти седыми. Джубан находился в расцвете лет, а незнакомка, молодая и очень привлекательная, возможно, была его второй женщиной, скорее всего она принадлежала другому Клану и представляла ценный трофей.

Женщина взглянула на Эйлу и сразу же отвернулась. Эйла заметила в ее глазах страх и волнение, тогда она повнимательнее рассмотрела ее. Ее талия была довольно полной. Она беременна? Неудивительно, что она так волновалась. Человек, сломавший ногу, уже не обретет прежней силы. Как бы там ни было, Эйла должна убедить Джубана, чтобы он разрешил ей помочь ему.

Оба мужчины, сидя, продолжали изучать друг друга. Джондалар не знал, что делать дальше, а Джубан ждал, что предпримет незнакомец. В отчаянии Джондалар повернулся к Эйле.

— Эта женщина — Эйла, — сказал он жестами и словами. Вначале Эйла подумала, что он совершил грубую ошибку, но, увидев реакцию Джубана, решила, что все хорошо. Сразу же представив ее, он невольно подчеркнул ее высокое положение. Джондалар продолжал говорить, как будто ему передались ее мысли.

— Она — целительница. Очень хорошая. Хочет помочь тебе, Джубан.

Для человека Клана жесты Джондалара казались детским лепетом. Они не могли передать оттенков высказывания, но его искренность была очевидна. Да и вообще удивительно, что Другой мог говорить на настоящем языке. Большинство Других трещали, мычали и рычали, словно животные. Они, как дети, играли звуками, и потому их считали глупыми.

Женщина же проявляла удивительное понимание всех нюансов языка и несомненные способности к общению. С неосознанной тонкостью она переводила некоторые едва уловимые жесты Диондара, тем самым облегчая их разговор. Как ни трудно было поверить в то, что она выросла в Клане и прошла такое большое расстояние, она говорила настолько хорошо, что почти верилось, что она принадлежала Клану.

Джубан никогда не слышал о Клане, с которым была связана эта женщина, а он знал многие Кланы, но вначале она заговорила на обычном языке, совершенно незнакомом Джубану. Даже речь его светловолосой женщины отличалась не так сильно. К тому же эта женщина из Других знала древние священные знаки и очень умело и тонко пользовалась ими, что было редкостью среди женщин. Она хотела что-то ему предложить, но он не мог ее расспрашивать. Женщины, особенно целительницы, любили держать кое-что в тайне.

Боль в сломанной ноге отдавалась по всему телу, и, боясь потерять самообладание, он некоторое время пытался справиться с болью.

Но как она могла быть целительницей? Она же не принадлежала к Клану. У нее не было родовой памяти. Диондар сказал, что она — целительница, и с большой убежденностью уточнил, что она — искусная целительница… И нога сломана, — он вздрогнул от боли и заскрипел зубами. Возможно, она и была целительницей. Другие должны были иметь их, но она не была целительницей Клана. А его долг и так уже был велик. Родство с этим мужчиной было плохим делом, но родство с женщиной, да еще владеющей оружием?!

Однако что они, он и женщина, смогут сделать без их помощи? Его светловолосая спутница ждет ребенка. Мысль об этом облегчила его страдания. Он страшно разъярился, когда те мужчины напали на него и пытались взять ее. Вот почему он спрыгнул со скалы. Спускаться было слишком долго.

Увидев следы оленей, он решил осмотреть местность со скалы, чтобы отыскать стадо, она же надрезала кору, чтобы потом собрать сок. Она сказала, что скоро потеплеет, но ей не поверили. Она все еще была чужой для Клана. Она продолжала настаивать, что будет тепло. Он хотел, чтобы она доказала это соплеменникам, поэтому согласился взять ее с собой, хотя и знал о тех… Других.

Было холодно, и он надеялся, что, держась вблизи ледника, они избегнут неприятной встречи. А вершина скалы казалась самым удобным местом для осмотра местности.

Страшная боль, пронзившая ногу, когда он неудачно приземлился, едва не лишила его сознания, но на него навалились шестеро, и он должен был сражаться, несмотря на боль. Он с теплотой вспомнил, как она бежала к нему, и удивился, что она стала драться с теми мужчинами. Он никогда не видел дерущихся женщин, и никто ему не рассказывал об этом, но ему было приятно, что она пришла на помощь.

Он изменил положение тела, но не только из-за боли — он давно научился терпеть ее, — его тревожило, что будет, если он не сможет больше ходить. Сломанная рука или нога срастаются долго. А если кости плохо совместятся, или раздроблены, или слишком коротки… Что будет, если он не сможет охотиться?

Если он не сможет охотиться, он утратит свое положение. Он больше не будет вождем. Он обещал вождю ее Клана заботиться о ней. Там она была всеобщей любимицей, но его статус был высоким, и она захотела уйти с ним. Она даже сказала ему, когда они лежали на мехах, что она хотела его.

Его первая женщина вовсе не обрадовалась, когда он привел молодую и красивую спутницу, но она была истинной женщиной Клана. Она заботилась о его очаге и по-прежнему оставалась первой женщиной. Он обещал заботиться о ней и ее двух дочерях, Джубан всегда хотел, чтобы у нее родился сын, но и иметь дочерей было приятно, хотя они скоро вырастут и уйдут.

Но если он не сможет охотиться, он не сумеет никого обеспечить. Вместо этого Клан будет заботиться о нем самом, как о старике. А как же светловолосая, которая, может быть, родит сына? Ей-то несложно будет найти мужчину, но тогда он потеряет ее.

Он даже сейчас не может дойти до своих. Она должна помочь ему, и за ним придут. Но раз он не может сам добраться до Клана, это как-то повлияет на его репутацию, однако куда хуже, если из-за сломанной ноги он потеряет свое охотничье искусство.

Может быть, стоит поговорить с этой целительницей Других, хотя она и пользуется оружием. Ее статус должен быть высоким, так как Диондар относится к ней с большим уважением, да и у самого Диондара высокое положение, иначе он не смог бы взять в подруги целительницу. Она обратила тех людей в бегство. Она и волк. Почему волк помогает им? Он видел, как она разговаривала с ним. Жест был простым: она сказала, чтобы он сидел и ждал возле дерева, и тот послушался. Он все еще находился там.

Джубан посмотрел туда. Нельзя было даже просто подумать об этих животных, не испытывая глубокого страха перед духами. Что еще делают для них волк и лошади? Что заставляет этих животных вести себя не как животные?

Он видел, что его светловолосая волнуется, но как он мог винить ее за это? Поскольку Диондар познакомил его со своей женщиной, он мог бы сказать и о своей спутнице. Джубан сделал неуловимое движение к женщине, которая смотрела на него и видела все, но, как истинная женщина Клана, не показывала этого.

— Эта женщина… — Он дотронулся до ее плеча и произнес: — Йорга.

У Джондалара сложилось впечатление, что он проглотил два «р». Этот звук было невозможно воспроизвести. Эйла заметила его попытки и решила взять все в свои руки. Она повторила имя и обратилась к женщине:

— Йорга, — она перешла на жесты, — эта женщина приветствует тебя. Эту женщину зовут Эйла. — Она медленно и четко произнесла свое имя. Затем жестами и словами, чтобы понял Джондалар, добавила: — Мужчину зовут Диондар. Он тоже приветствует женщину Джубана.

В Клане так не было принято, но эти люди были Другими, и это не оскорбляло. Джубану было интересно, что будет делать Йорга.

Она стрельнула взглядом в сторону Джондалара и затем вновь уставилась в землю. Джубан изменил позу, чтобы показать, что доволен ею. Она лишь знала о существовании Диондара, но не больше.

Джондалар был менее деликатен. Он никогда не сталкивался так близко с людьми Клана и был заинтригован. Он смотрел на нее гораздо дольше. Черты ее лица напоминали черты Джубана, но были более мягкими. Коренастая, плотная, она была ростом с обыкновенную девушку. Далеко не красавица, по крайней мере с его точки зрения, но он мог понять чувства мужчины. Внезапно он заметил, как тот смотрит на него, и тут же отвел взгляд от женщины, поскольку Джубану не понравилось внимание Джондалара к ней. Мужчине становилось все труднее сдерживать боль, и ему не терпелось побольше узнать об этой целительнице.

— Я хочу поговорить с твоей… целительницей, Диондар, — показал он жестами.

Джондалар уловил смысл и согласно кивнул. Эйла быстро подошла и села перед Джубаном.

— Диондар сказал, что женщина — целительница. Джубан хочет знать, как Другая может быть целительницей Клана?

— Женщина, которая приняла меня и воспитала, была целительницей самого высокого ранга. Род Изы был древнейшим родом целительниц. Иза стала матерью для этой женщины и учила ее вместе со своей дочерью. — Она видела, что он не верит, но заинтересован. — Иза знала, что эта женщина не обладает родовой памятью, присущей ее родной дочери.

Джубан кивнул.

— Иза заставила эту женщину запоминать: она рассказывала и спрашивала снова и снова, показывала и требовала повторить снова и снова, пока не убедилась, что эта женщина не забудет усвоенное. Эта женщина часто повторяла выученное, чтобы стать целительницей. Иза говорила, что в роду женщины, наверное, было много целительниц, целительниц Других. Иза говорила, что я думаю как целительница, но она учила меня думать так, как думали о болезнях женщины Клана. Эта женщина не родилась с родовой памятью целительницы, но память Изы стала теперь моей. Иза заболела, и я начала ее лечить. Даже вождь остался мной доволен. Когда Изе стало так плохо, что она не смогла пойти на Сходбище Клана, то, поскольку ее дочка была еще совсем юной, вождь и Мог-ур решили сделать целительницей меня. Они сказали, что я обладаю ее памятью и я являюсь целительницей по ее линии. Другим вождям и мог-урам сначала это не понравилось, но в конце концов и они приняли меня.

Эйла видела, что Джубана заинтересовал ее рассказ, она чувствовала, что он хотел бы поверить ей, но все еще сомневается. Она сняла с шеи расшитый мешочек, развязала и, высыпав содержимое на ладонь, взяла черный камень и протянула ему.

Джубан понял, что это было: черный камень — даже самый маленький осколочек мог вместить частицы душ всех людей Клана — вручали целительнице, когда она отдавала Клану часть своей души. Амулет, который она носила, был странным, сделанным наподобие вещей Других, но он не знал, что они вообще носили амулеты. Возможно, Другие не все были невежественными и грубыми.

Джубан заметил другой предмет и указал на него:

— Что это?

— Это мой охотничий талисман. Это не могло быть правдой.

— Женщины Клана не охотятся.

— Знаю, но я родилась не в Клане. Меня выбрал тотем Клана, который защищал меня и привел в Клан, который стал моим; потом мой тотем захотел, чтобы я охотилась. Наш Мог-ур говорил с духами. Провели особый ритуал и меня назвали Женщиной, Которая Охотится.

— Какой же это тотем выбрал тебя?

К удивлению Джубана, Эйла подняла тунику, завернула голенище сапога и показала левое бедро. Были ясно видны четыре параллельных шрама, оставленных когтями.

— Мой тотем — Пещерный Лев.

Женщина Клана затаила дыхание. Тотем был слишком сильным для женщины. Ей будет трудно иметь детей.

Джубан что-то невнятно пробормотал. Пещерный Лев был мощнейшим охотничьим тотемом, это был мужской тотем.

— Никогда не видел женщины с таким тотемом. Он на левой ноге. У мужчин он на правой.

— Я женщина, а не мужчина.

— Это нанес твой Мог-ур?

— Сам Пещерный Лев отметил меня, когда я была девочкой, как раз перед тем как меня нашел Клан.

— Это объясняет, почему ты пользуешься оружием, — вздохнул Джубан. — А как насчет детей? Этот мужчина с волосами, как у Йорги, его тотем достаточно сильный, чтобы одолеть твой тотем?

Джондалар почувствовал себя неуютно. Его это тоже тревожило.

— Пещерный Лев тоже выбрал его и оставил свою отметину. Я знаю об этом, потому что Мог-ур сказал мне, что Пещерный Лев выбрал меня и сделал метку, чтобы все знали, так же как Пещерный Медведь выбрал его самого и взял у него глаз.

Потрясенный Джубан сел и перешел с формального на свой язык, но Эйла поняла его.

— Могор Одноглазый! Ты знаешь Могора Одноглазого?

— Я жила в его доме. Он воспитал меня. Он и Иза были двойняшками, и, когда умер ее спутник, он взял Изу в свой дом. На Сходбище Клана его нарекли Мог-уром, но те, кто жил у его очага, звали его Креб.

— Даже на Сходбище нашего Клана говорили о Могоре Одноглазом, о его могуществе… — Он хотел что-то добавить, но мужчинам не полагалось обсуждать особые, понятные лишь посвященным мужские ритуалы, когда рядом были женщины. Понятно, почему она так искусно владеет древним языком. Ведь ее учил Могор Одноглазый. И Джубан тут же вспомнил, что великий Могор Одноглазый имел сестру, которая была целительницей по родовой линии.

Джубан расслабился и позволил себе поморщиться от боли. Он глубоко вздохнул и взглянул на Эйлу, которая сидела, скрестив ноги, и смотрела вниз как истинная женщина Клана. Он тронул ее за плечо:

— Уважаемая целительница, этот мужчина… У него небольшая проблема. Он просит целительницу осмотреть его ногу. Она, может быть, сломана.

Эйла закрыла глаза и вздохнула с облегчением. Ей удалось убедить его. Он позволил ей лечить его ногу. Она сказала Йорге, чтобы та приготовила лежанку. Перелом был закрытым, и она подумала, что, может быть, ей удастся справиться с переломом и вернуть Джубану прежнюю подвижность. Нужно было выпрямить ногу, поставить на место кости, а затем наложить шину из березовой коры, чтобы держать ее в покое.

— Когда я буду выпрямлять ногу, будет больно, но у меня есть кое-что, что расслабит мышцы и усыпит его самого. — Она повернулась к Джондалару: — Ты не сходишь на стоянку? Я хочу установить для него палатку. Им нужно провести здесь ночь, и он должен лежать в тепле, тем более после снотворного. Нам нужны дрова. Я не хочу тратить горючие камни, к тому же надо вырезать несколько палок. Я надеру бересты, когда он уснет, и, может быть, сделаю костыли. Ему захочется двигаться.

Увидев, как она распоряжается, Джондалар улыбнулся про себя. Он опасался задержки в дороге даже на один день, но ему тоже хотелось помочь. Кроме того, Эйла ни за что не ушла бы отсюда сейчас. Он лишь надеялся, что это задержит их ненадолго.

Джондалар привел лошадей к стоянке, навьючил их и отвел обратно, чтобы разгрузить здесь. Затем нашел поляну с сухой травой и пустил лошадей туда пастись. Поляна находилась недалеко от новой стоянки, но лошадей не было видно, чтобы люди Клана меньше волновались. Они, кажется, считали, что приручение лошадей — еще одно проявление странного поведения Других, но Эйла заметила, что Джубан и Йорга облегченно вздохнули, когда животные скрылись из виду.

Как только Джондалар вернулся, она достала свою сумку целительницы. Хотя Джубан и решился принять ее помощь, он тем не менее очень обрадовался, увидев сумку из меха выдры, отвечающую традициям Клана. Эйла приказала Волку держаться подальше, и, как ни странно, зверь, обычно с любопытством относившийся к новым друзьям Эйлы, на этот раз не имел никакого желания подружиться с людьми из Клана. Казалось, Волку хотелось остаться в укрытии, чтобы в случае чего прийти на помощь. Эйла подумала, не почувствовал ли он, что люди Клана плохо переносят его соседство.

Джондалар помог Йорге и Эйле уложить Джубана в шатер. Он удивился, каким тяжелым был этот человек. Видимо, большую часть его веса составляли мышцы, ведь недаром шестеро мужчин едва удерживали его на земле. Когда они его переносили, Джондалар понял, что Джубану очень больно, но тот даже не подал виду. Джондалар даже подумал, что, может быть, он чувствует себя не так плохо, но Эйла объяснила, что отношение к боли закладывалось у мужчин Клана еще в детстве. Джондалар невольно проникся уважением к человеку из Клана. Это не была раса слабых.

Женщина тоже обладала необычайной силой. Она могла поднять столько же, сколько и Джондалар, но руки ее работали тонко и точно. Джондалара заинтересовало сходство людей Клана и его собственного народа. В какой-то момент он уже перестал задавать себе вопрос: а люди ли это? Несмотря на различия, они точно были людьми, а не животными.

В конце концов Эйле пришлось использовать горючие камни, чтобы развести огонь пожарче и быстрее приготовить снадобье. Пришлось опускать прямо в воду нагретые камушки, чтобы она вскипела быстрее. Но Джубан отказался пить то, что было ему предложено, говоря, что он может потерпеть. Эйла решила, что он просто сомневается, правильно ли она приготовила питье. С помощью Йорги и Джондалара Эйла вправила кости на место и наложила прочную шину. Когда все кончилось, Джубан наконец уснул.

Йорга настояла на том, что сама приготовит еду, хотя интерес Джондалара к тому, как она готовит и какой вкус у пищи, привел ее в замешательство. Вечером, сидя у костра, он начал мастерить костыли для Джубана, а Эйла объясняла Йорге, как готовить снадобье против боли. Она также рассказала, как пользоваться костылями. Йорга удивлялась, как хорошо Эйла знает обычаи и образ жизни Клана. Попутно она рассказала о себе.

Йорга хотела сделать надрезы на коре березы. Джубан пошел с ней, чтобы ее охранять, так как многие женщины уже пострадали от банды Чароли и теперь им было запрещено выходить одним, что осложнило жизнь в Клане. У мужчин оставалось меньше времени для охоты, поскольку они сопровождали женщин. Вот почему Джубан залез на скалу, чтобы выследить оленей, пока она занималась своим делом. Люди Чароли, наверное, думали, что она одна; при Джубане они, возможно, не посмели бы. Когда он увидел, что они напали на нее, то спрыгнул со скалы, чтобы защитить ее.

— Удивительно, что он всего лишь сломал ногу. — Джондалар прикинул высоту скалы.

— Кости у людей Клана очень тяжелые и прочные. Их нелегко сломать, — сказала Эйла.

— Этим мужчинам не нужно было так грубо со мной обращаться, — показала жестами Йорга. — Я бы согласилась, если бы они дали мне знать о своих намерениях. Но когда я услышала его крик, то поняла, что случилось что-то плохое.

Несколько мужчин напали на Джубана, пока трое пытались изнасиловать Йоргу. Решив, что с Джубаном что-то стряслось, она попыталась убежать от мужчин. Вдруг появился Джондалар и кулаками разогнал Других, да еще волк прыгнул на них и начал кусать.

Она смущенно посмотрела на Эйлу:

— Твой мужчина очень высокий, а нос у него маленький, и когда я увидела, как он дерется с теми людьми, я подумала, что это ребенок.

Эйла озадаченно посмотрела на нее, затем улыбнулась.

— Я не понял, что она сказала, — произнес Джондалар.

— Она пошутила.

— Пошутила? — Он не думал, что они способны шутить.

— Она сказала, что, несмотря на то что ты — урод, она поцеловала бы тебя за то, что ты спас ее, — сказала Эйла и перевела это Йорге.

Та растерянно посмотрела на Джондалара, затем на Эйлу.

— Я благодарна твоему мужчине. Если у меня родится сын и если Джубан мне позволит, то я назову его Диондаром. Это не такое уж плохое имя.

— Это не шутка, Эйла? — Джондалар почувствовал, как стало тепло на сердце.

— Нет, это не шутка, но она может лишь просить разрешения, к тому же это будет трудное имя для мальчика, который будет расти в Клане, потому что оно необычное. Хотя Джубан может согласиться. Кажется, он воспринимает новые идеи, в Клане это такая же редкость, как и любовь. Йорга рассказала, как они соединились.

— Почему ты думаешь, что они влюблены друг в друга? — Ему было интересно услышать эту историю.

— Йорга — вторая женщина Джубана. Ее Клан далеко отсюда, и он отправился туда сообщить о большом Сходбище Клана и о том, что там будет обсуждаться, в частности, это касается нас, Других. Чароли преследует их женщин — кстати, я рассказала ей о намерении Лосадунаи остановить их, — но дело в другом. Как я поняла, несколько Других побывали в двух Кланах и предложили вести торговлю.

— Вот это да!

— Самая большая проблема — язык, к тому же мужчины Клана, в том числе и Джубан, не доверяют Другим. Когда Джубан дошел до дальнего Клана, он увидел там Йоргу, она тоже обратила на него внимание. Джубан захотел ее, но обосновал это укреплением связей с отдаленными Кланами, чтобы делиться новостями и новыми идеями. Он привел ее к себе! Мужчины Клана так не поступают. Большинство из них сообщают о своих намерениях вождю, обсуждают это со своим Кланом и дают своей спутнице возможность привыкнуть к мысли, что в доме появится еще одна женщина.

— Первая женщина не знала об этом? Смелый человек!

— У его первой женщины две дочери, ему нужна женщина, которая родит сына. Мужчины Клана очень ценят сыновей, и, конечно, Йорга надеется, что у нее будет сын. Ей трудно было привыкнуть к новому Клану — они медлили с ее принятием, а если нога Джубана не срастется нормально и он потеряет статус, она боится, что они проклянут ее.

— Неудивительно, что она выглядит такой потерянной. Эйла удержалась от упоминания о том, что она рассказала Йорге, что сама едет в дом мужчины, народ которого живет тоже далеко от ее дома. И что ее все еще тревожило, как его народ примет ее.

Эйла и Йорга хотели бы побывать друг у друга и поделиться опытом. Они почувствовали внутреннюю связь, а поскольку между Джубаном и Джондаларом был долг родства, то и женщины стали ближе. Но Клан и Другие воздерживались от контактов.

Джубан проснулся ночью, но его сознание все еще было затуманено. К утру он окончательно пришел в себя, однако после вчерашнего чувствовал себя изможденным. Когда днем Джондалар просунул голову в шатер, Джубан удивился своей радости при виде высокого мужчины, но он недоумевал, что делать с костылями, которые тот держал в руках.

— Я пользовался такими же, когда на меня напал лев, — сказал Джондалар. — Они помогают ходить.

Джубан заинтересовался, он хотел тут же опробовать костыли, но Эйла не разрешила, так как нужно было выждать время. Джубан неохотно согласился, но только после того, как ему сказали, что костылями можно будет воспользоваться на следующий день. Вечером Йорга дала знать Эйле, что Джубан собирается поговорить с Джондаларом о чем-то важном и хочет, чтобы Эйла переводила. Она знала, что предстоит серьезный разговор, и даже догадывалась о чем, и потому предупредила Джондалара заранее, чтобы он понял, какие могут возникнуть трудности.

Джубан все еще думал о своем долге Эйле, спасшей ему жизнь.

— Нам нужно убедить его, что он должен тебе. Если ты скажешь, что ты — мой друг и несешь за меня ответственность, то любой долг мне, естественно, переходит к тебе.

Джондалар согласился.

— Эйла — моя спутница. Она принадлежит мне, — начал говорить Джондалар. — Я отвечаю за нее, и тот, кто чем-либо обязан ей, — должен мне… У меня тоже есть долг, который висит надо мной. Это долг родства Клану, — добавил он, к удивлению Эйлы.

Джубан выразил любопытство.

— Этот долг висел на мне тяжким бременем, потому что я не знал, как его отдать.

— Расскажи мне о нем, — сказал Джубан. — Возможно, я помогу.

— Как уже упоминала Эйла, на нас с братом напал лев, на мне осталась его отметина, и теперь мой тотем — Пещерный Лев. Именно Эйла нашла меня. Я был при смерти, а мой брат ушел в мир духов.

— Сожалею об этом. Тяжело терять брата.

— Если бы Эйла не нашла меня, я бы тоже умер. В детстве Эйла едва не погибла, но Клан ее подобрал и воспитал. Если бы Клан не взял Эйлу, она бы не выжила. Если бы Эйла не выжила и не научилась лечить, я тоже умер бы. Вот почему я должен Клану за спасение моей жизни, но я не знаю, как отдать этот долг и кому.

Джубан сочувственно кивнул. Это была серьезная проблема и огромный долг.

— Я хочу попросить Джубана об одной вещи, — продолжил Джондалар. — Поскольку Джубан должен мне долг родства, то я хочу предложить мой долг родства Клану в обмен на твой долг, Джубан.

Джубан серьезно задумался над этой просьбой. Обменяться долгами было куда предпочтительнее, чем просто отдавать в счет долга свою жизнь Другому. Наконец он кивнул.

— Джубан принимает такой обмен, — с облегчением сказал он и, сняв с шеи амулет, высыпал его содержимое на ладонь. Покопавшись, он вытащил зуб, его собственный коренной зуб, стертый, но выглядевший лучше зубов во рту, поскольку теми он часто пользовался как инструментом. — Возьми это как знак родства, — сказал Джубан.

Джондалар растерялся, так как он не ожидал, что для обмена долгами придется меняться личными вещами, и не знал, что равноценное можно дать человеку Клана, ведь они путешествовали налегке. Вдруг он вспомнил. Взяв мешочек, привязанный к ремню, он высыпал его содержимое. Джубан удивился, увидев несколько когтей и два клыка пещерного медведя. Один из клыков Джондалар подал Джубану.

— Прими это как знак родства.

Джубан пересилил свое желание схватить клык, так как клык пещерного медведя был символом большого уважения и придавал владельцу высокий статус. Дарить его — значило оказывать большую честь. Ему было приятно, что Другой знал о его положении. Это произведет впечатление, когда он будет рассказывать об обмене. Он взял знак родства и зажал в кулаке.

— Добро! — сказал Джубан, как если бы завершил торговую сделку. И попросил: — Поскольку теперь ты мой родственник, нам следовало бы узнать, где находятся наши Кланы и их территории.

Джондалар описал, где находится его родина. Земли, лежащие за ледником, принадлежали в основном Зеландонии, и поэтому он подробно рассказал лишь о Девятой Пещере. Эйла поняла, что они живут не так далеко друг от друга, как ей казалось.

В конце разговора всплыло имя Чароли. Джондалар рассказал об отношении племени к Чароли и о том, что решено прекратить его разбойную жизнь. Джубан понял, что это очень важная новость для всех Кланов. Ему вообще есть что поведать Клану. Не только о том, что у Других тоже есть проблемы с бандитом и что они решили рассчитаться с ним, но и о том, что они готовы биться со своими, чтобы помочь людям Клана. И что среди Других есть люди, которые умеют говорить! Женщина, которая очень хорошо говорит на древнем языке, и мужчина, который может объясняться, к тому же он теперь стал его родственником. Такой контакт с Другими, сведения об их жизни и о них самих могут даже повысить его общественное положение, особенно если заживет нога.

Вечером Эйла заготовила кору, а Джубан, которому было гораздо лучше, пошел спать; утром он уже почти не ощущал боли в ноге.

На следующий день Эйла проснулась с тяжелым чувством. Она снова видела странный, похожий на реальность сон с пещерами и Кребом. Она рассказала о нем Джондалару. Затем они обсудили, как доставить Джубана домой. Джондалар упомянул о лошадях, но Эйла знала, что Джубан никогда не согласится на это, поскольку лошади, покорные человеку, приводили его в замешательство.

Чуть позже они помогли Джубану выбраться из шатра, и, пока Йорга и Эйла готовили завтрак, Джондалар показал ему, как пользоваться костылями. Джубан захотел попробовать сам, несмотря на возражения Эйлы, и очень удивился тому, насколько они эффективны. С их помощью он мог ходить, опираясь на одну ногу.

— Йорга, — позвал он, положив костыли на землю, — готовься в путь. После завтрака мы сразу же уходим. Пора возвращаться.

— Это слишком быстро, — жестами показала Эйла. — Тебе нужно дать покой ноге, иначе она срастется неправильно.

— Моя нога будет отдыхать, когда я пойду с этими… — Он указал на костыли.

— Если тебе нужно срочно возвращаться, ты можешь поехать верхом.

Джубан выглядел ошеломленным.

— Нет! Джубан пойдет на своих ногах. С помощью этих палок. Мы разделим пищу с новым родственником и пойдем.

Поев, обе пары собрались в путь. Джубан и Йорга просто на мгновение охватили взглядом Джондалара и Эйлу, однако на животных смотреть не стали. Джубан, опираясь на костыли, заковылял своим путем. Йорга последовала за ним.

Ни прощания, ни взаимных благодарностей: такие вещи были незнакомы людям Клана. Не было принято рассуждать о расставании, все и так было ясно, а помощь и доброе отношение со стороны родственника воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Понятные обязательства не требовали благодарности. Эйла понимала, как трудно было Джубану смириться с тем, что он кому-то обязан. По его мнению, он должен был им больше, чем мог отдать. Ему спасли не только жизнь, но дали возможность укрепить свое положение, свой статус, что значило больше, чем просто сохранить жизнь, тем более если он останется хромым.

— Надеюсь, им недалеко идти. Ходьба на этих костылях — дело трудное. Верю, что он справится, — сказал Джондалар.

— Он справится. Не важно, далеко ли им идти. Он и без костылей добрался бы обратно, даже если бы пришлось ползти целый день. Не волнуйся, Джондалар. Джубан — человек Клана. Он справится… или умрет, пытаясь добраться.

Джондалар нахмурился и задумался. Увидев, что Эйла взяла повод Уинни, он покачал головой и схватился за повод Удальца. Несмотря на то что Джубану приходилось трудно, Джондалар был все же рад, что тот отказался от лошади. Они и так уже сильно задерживались.

Верхом они преодолели редкий лес и, добравшись до высшей точки подъема, остановились и огляделись вокруг. Позади по берегам реки Великой Матери, словно часовые, выстроились высокие сосны, колонна деревьев упиралась в горы, что сгрудились на юге.

Впереди местность постепенно выравнивалась, и лес, начинавшийся от берега реки, пересекал небольшую долину. Они спешились и повели лошадей в густой сосновый бор, где царил полумрак жутковатой тишины. Сверху с прямых темных стволов свисала густая хвоя, сквозь которую с трудом пробивался свет. Столетний слой бурых иголок заглушал шаги.

Эйла заметила грибы, приютившиеся у подножия сосны, и присела, чтобы рассмотреть их. Еще осенью их внезапно прихватило морозом, и они так и остались стоять. И вообще, поскольку снег сюда не мог проникнуть, создавалось такое впечатление, что осенью все вдруг заснуло в этом безмолвном лесу. Сзади появился Волк и ткнулся носом в се голую руку. Она погладила его, заметив, как струится пар от его дыхания, и внезапно у нее появилось ощущение, что они — единственные живые существа в мире.

В дальнем конце долина круто поднималась вверх, местность покрылась сверкающим инеем. Сосны стали попадаться реже и наконец исчезли, остались лишь ели.

Сидя на лошади, Джондалар все время мыслями возвращался к людям из Клана, повстречавшимся на пути; он решил убедить брата, если он все еще вождь, завязать отношения с Кланом. Когда они остановились, чтобы попить горячего чаю, он высказал эту мысль вслух.

— Когда мы придем домой, я поговорю с Джохарраном о Клане. Если другие люди могут торговать с ними, мы тоже сможем, и он должен знать, что они начали встречаться с отдаленными Кланами, чтобы обсудить проблемы, возникающие из-за соседства с людьми. Это может привести к плохим последствиям, а мне не хотелось бы сражаться с такими, как Джубан.

— Я думаю, что время еще есть, пока они придут к какому-то решению. Перемены они переносят с трудом.

— А как насчет торговли? Они будут торговать с нами?

— Джубан настроен лучше, чем многие другие. Ему интересно узнать о нас побольше, и он даже был готов попытаться идти на костылях. Приведя домой такую необычную женщину, он уже показал, что он не такой, как все. Он рисковал, несмотря на то что она красивая.

— А она красивая?

— А ты разве не видел?

— Я понимаю, почему Джубан так считает.

— Полагаю, что каждый человек по-своему решает, кого считать красивым, это зависит от того, кто он сам.

— Да, я считаю тебя красивой.

Эйла улыбнулась, что лишний раз подтвердило его уверенность в своей правоте.

— Рада, что ты так думаешь.

— Это правда. Помнишь, как все обращали на тебя внимание во время праздника Великой Матери? Как я обрадовался, что ты выбрала меня! — Он улыбнулся при этом воспоминании.

Она же вспомнила, что он сказал Джубану.

— Значит, я принадлежу тебе? Хорошо, что ты не владеешь как следует языком Клана, иначе Джубан заметил бы, что ты лжешь, когда ты сказал, что я — твоя подруга.

— Нет, он не мог. У нас еще не было Дня Воссоединения, но в глубине души я считаю, что мы уже его прошли. Это была не ложь.

Эйла была тронута.

— Я тоже чувствую, что это так. Я это чувствовала и в Долине, — сказала она мягко, глядя вниз.

Джондалар ощутил яростный прилив любви к ней, такой, что казалось, он разорвет его. Он подошел к ней и обнял, понимая, что несколькими словами они утвердили свой союз. Не важно, что будет день, когда это официально признает его народ. Чтобы сделать Эйле приятное, он пройдет через это, но сам он уже не нуждался в этом.

Внезапный порыв ветра охладил порыв Джондалара, унося прочь вспышку тепла и оставив его в странном состоянии. Он встал и, отойдя от костра, сделал глубокий вдох, почувствовав, как морозный сухой воздух обжигает его легкие. Он поглубже натянул капюшон, закрыв лицо, чтобы нагреть воздух, которым дышал. Хотя меньше всего ему хотелось, чтобы подул теплый ветер, он отдавал себе отчет, чем опасен такой жуткий холод.

Огромный континентальный ледник наступал с севера на юг, как бы стараясь заключить в свои губительные объятия прекрасные ледяные вершины. Люди находились в самом холодном месте земли — между сверкающими горными льдами и мощным северным ледником. Зима свирепствовала. Льды отбирали у ветра мельчайшие частицы воды, стремясь увеличить свою массу в преддверии летней жары. Казалось, что гигантская битва за власть над Землей Великой Матери между льдом и теплом на некоторое время затихла, но на самом деле побеждал лед; позже он достигнет крайнего юга, прежде чем вновь отступить в полярные районы. Но даже и там лед лишь затаится, готовясь к очередному нападению.

На высокогорье они с каждым мгновением ощущали, что становится холоднее, и этот подъем неминуемо приближал их ко льду. Становилось все труднее обеспечивать лошадей кормом. Жухлая трава вмерзла в землю.

Они ехали молча, но вечером на стоянке, прижавшись друг к другу в шатре, разговорились.

— Прекрасные волосы у Йорги, — сказала Эйла.

— Да, — искренне подтвердил Джондалар.

— Если бы Иза или кто-то еще из Клана Брана увидели их… Они всегда считали мои волосы необычными, хотя Иза говорила, что это лучшее, что у меня есть. Они были светлее, чем у Йорги. Это сейчас они потемнели.

— Мне нравится и цвет твоих волос, Эйла, и как они волнами падают на твои плечи, когда ты их распускаешь.

— Не знала, что люди Клана могут жить так далеко от Полуострова.

Джондалар знал, что ее волнуют не волосы, а люди Клана.

— Джубан, однако, выглядит по-другому. Кажется, он… это трудно объяснить. Его брови тяжелее, нос больше, лицо массивнее. Все в нем кажется… более резким, так по-настоящему должны выглядеть люди Клана. Думаю, что он гораздо сильнее Брана. И на холод он почти не обращал внимания. Хотя он лежал на земле, его кожа была теплой. И сердце билось быстрее.

— Может быть, они привыкли к холоду. Ладуни говорил, что много людей Клана живут на севере, а тут вряд ли бывает тепло даже летом.

— Возможно, ты прав. Но думают они точно так же. Что заставило тебя сказать, что ты возвращаешь долг родства Клану? Это был самый лучший аргумент, который ты мог придумать.

— Не уверен. Хотя это правда. Я обязан жизнью тебе, то есть Клану. Если бы не Клан, тебя бы не было, а следовательно, затем и меня.

— И ты преподнес ему самый лучший подарок, отдав клык пещерного медведя. Ты быстро понял их мышление.

— Оно не так сильно отличается от нашего. Зеландонии тоже волнуются по поводу долгов. Любой неоплаченный долг, когда ты уходишь в другой мир, может дать тому, кому ты должен, право власти над твоим духом. Я слышал, что некоторые из Тех, Кто Служит Матери, пытаются делать так, чтобы люди были должны им, и потому они могут властвовать над их душами, но, возможно, это просто слухи. То, что говорится, не всегда правда.

— Джубан верит, что его дух и твой сейчас объединились и пребывают вместе здесь и будут жить вместе в другом мире. Частица твоего духа всегда будет с ним, так же как и частица его духа всегда будет с тобой. Вот почему он был таким задумчивым. Он потерял частицу духа, когда ты спас его жизнь, но ты вернул ее обратно, так что пустоты нет.

— Но ведь не я один спас его жизнь. Ты на равных участвовала в этом.

— Но я — женщина, а женщина в Клане — не то, что мужчина. Это не было бы обменом, потому что мы разные: один не может делать то, что может другой. Разная родовая память.

— Но ты вправила ему ногу и сделала так, что он смог вернуться.

— Он все равно добрался бы обратно. Я не беспокоилась об этом. Я боялась, что нога срастется неправильно. Тогда он не смог бы охотиться.

— Это так плохо? Не охотиться? Разве он не мог бы заняться чем-то другим? Как те мальчики Шармунаи?

— Положение мужчины в Клане зависит от его умения охотиться, и это для него дороже жизни. У Джубана есть свои обязанности. У его очага две женщины. У первой женщины две дочери, а Йорга беременна. Он обещал заботиться обо всех.

— А если он не сможет? Что случится с ними?

— Они не умрут с голоду. Клан позаботится о них, но их положение — как они живут, что едят, как одеваются, какое им выказывают уважение — зависит от его положения. И он может потерять Йоргу. Она молодая и красивая. Другой мужчина с удовольствием возьмет ее, но если у нее родится сын — а Джубан всегда мечтал о нем, — она возьмет его с собой.

— А что случится, когда он будет слишком стар, чтобы охотиться?

— Старый человек охотиться прекращает постепенно. Незаметно. Он будет жить с сыновьями своей подруги или дочерьми, если те останутся в Клане, и он не будет бременем для Клана. Зуг замечательно метал камни из пращи, так что вносил свою долю добычи, и даже советы Дорва очень все еще ценились, хотя он почти уже не видел. Но Джубан — вождь. Сразу потерять все — для него подобно смерти.

Джондалар кивнул:

— Я понимаю. Но охота не так волнует меня. Для меня было бы трагедией, если бы я не смог больше работать с камнем… Ты немало сделала для него, Эйла. И даже если женщины Клана другие, то в данном случае надо было посчитаться с тобой. Разве он не понял этого?

— Джубан поблагодарил меня, Джондалар. Но сделал это почти незаметно, как и положено.

— Я не заметил, — удивленно произнес Джондалар.

— Он общался прямо со мной, а не через тебя, и очень прислушивался к моему мнению. Он разрешил своей женщине говорить с тобой, что уравняло меня с ней, ведь у него, а следовательно, и у нее очень высокий статус. Он проникся к тебе уважением. Даже сказал тебе комплимент.

— Да?

— Он сказал, что твои инструменты хорошо сделаны, и восхищался твоим мастерством. Если бы не это, он отказался бы от костылей и от твоего подарка.

— А что бы он сделал? Я взял его зуб, хотя счел это странным подарком, но потом понял его значение. И вообще не важно, какой подарок, я должен был принять его.

— Если бы он посчитал подарок не ценным, он отказался бы от него. Он принял на себя серьезные обязательства. Если бы он не уважал тебя, он не взял бы частицу твоей души в обмен на его. Он оценивает свой дух очень высоко. Он предпочел бы пустоту, дыру частице недостойного духа.

— Ты права. Сколько всяких тонкостей и оттенков в обычаях людей Клана. Не знаю, смогу ли когда-либо разобраться во всем этом.

— Ты думаешь, что Другие проще? Я до сих пор пытаюсь понять все полутона, но твой народ более терпим. Ваши люди больше путешествуют, больше общаются, чем люди Клана, они легче свыкаются с незнакомыми. Уверена, что я совершала ошибки, но на них не обращали внимания, потому что я была гостьей, и они понимали, что у моего народа могут быть другие обычаи.

— Эйла, мой народ — он ведь и твой тоже.

Она недоуменно посмотрела на него. Затем сказала:

— Надеюсь, Джондалар. Надеюсь.

По мере подъема ели стали встречаться все реже. Путники шли вдоль реки, прижимаясь к скалистым стенам, мешавшим разглядеть горные вершины вокруг.

В излучину среднего притока впадала река, текущая с гор. Пронизывающий холод остановил движение воды в самый момент падения, а сухие ветры выточили во льду причудливые фигуры.

Мужчина и женщина осторожно вели лошадей по торосистому льду к замерзшему водопаду, вдруг они остановились, очарованные видом сверкающего ледяного плато. Они и раньше смотрели в ту сторону, но сейчас, казалось, можно было дотронуться рукой до ледника, хотя на самом деле он был гораздо дальше.

Они разглядывали замерзший водопад, который, извиваясь, исчезал из виду и вновь появлялся далеко вверху рядом с несколькими другими, ниспадавшими с ледника подобно снопам серебряных нитей. Далекие горы и ближние хребты очерчивали плато рваными острыми замерзшими вершинами, в их голубизне будто отражалась ясная глубокая синева неба.

Две огромные горы на юге, некоторое время сопровождавшие путешественников, исчезли из виду. Другая огромная гора простиралась с запада на восток, а вершины южного хребта, тени которых ложились на след путников, все еще сверкали своими снежными шапками.

На севере пролегал двойной хребет более древнего происхождения. Этот массив, образовавший северный берег реки, остался уже позади, там, где река, достигнув самой северной точки, поворачивала обратно к известняковому высокогорью, которое теперь стало северной границей русла.

Появились серебристые ели, а впереди замаячило пятно горной тайги с карликовыми хвойными деревьями, покрытыми спрессованным снегом и льдом, который сковывал ветви в течение почти всего года.

По проторенным под низкими кронами тропам бегали мелкие животные. Когда путники достигли верхней границы распространения леса, они увидели местность, абсолютно лишенную растительности. Но жизнь — явление цепкое. Под снегом продолжали расти и развиваться низкорослые кустарники и различные растения.

Такой тип местности попадался и на равнинах северных континентов. Реликтовые широколиственные леса на защищенных от холода пространствах ближе к северу сменялись хвойными. Потом их сменяли карликовые деревья, а дальше, в тундре, выживали лишь растения, которые могли завершить жизненный цикл в короткое время.

За границей лесов можно было увидеть только растения, приспособившиеся к суровым условиям. Эйла с интересом отмечала изменения в растительном мире, и ей хотелось задержаться хоть ненадолго, чтобы внимательнее все рассмотреть. Горы, где она выросла, были расположены далеко на юге, и потому растительность сурового холодного края очень интересовала ее.

Ивы, которые повсеместно росли у воды, здесь походили на низкие кусты, а березы и сосны стлались по земле. Голубика и черника напоминали плотные толстые ковры толщиной в ладонь. Эйле стало любопытно: неужели здесь созревают обычные сладкие ягоды? Хотя обнаженные ветви деревьев и стебли говорили о разнообразии здешней растительности, было неясно, растет ли в этих местах что-то знакомое, и Эйле очень хотелось взглянуть на высокогорные луга летом.

Путешествуя в разгар зимы, Эйла и Джондалар не видели истинных красот высокогорья, каким оно бывает летом и весной. Не было ни диких роз, ни рододендронов, ни крокусов, ни анемонов, ни желтых нарциссов, ни голубых горечавок, ни первоцветов, ни фиалок, ни многих других цветов и трав, что украшали альпийские луга. Но зато перед их взором предстала страшноватая в своем ослепляющем блеске огромная ледяная крепость, преградившая им путь. Она сверкала на солнце, как прекрасный бриллиант, переливаясь бело-голубым светом.

Они дошли до ледника.

Достигнув покрытого льдом гребня горы, они не могли с уверенностью сказать, что узкий ручей рядом являлся истоком той реки, вдоль которой они шли так долго.

Огромный поток воды, называвшийся рекой Великой Матери, который, начиная с широкой дельты, служил им проводником, исчез в ледяной глыбе, и даже намек на исток реки скоро останется позади. Больше не будет надежного проводника. Им придется продолжать свой путь, руководствуясь только солнцем, звездами и кое-какими приметами, которые помнил Джондалар.

Здесь росли лишь мхи и лишайники, поэтому Эйла начала кормить лошадей травой из запасов. Без густой шерсти и подшерстка, дарованных природой, ни лошади, ни Волк не могли бы выжить в этих условиях. Люди приспособились к холоду, используя мех животных. Ни один человек не двинулся бы на север, не имея меховой одежды и огня.

Альпийские луга служили пристанищем для каменных козлов, серн и муфлонов, но лошади здесь не водились, даже несмотря на наличие пологих склонов, однако Уинни и Удалец шли уверенно.

Лошади, наклонив головы, пробирались вверх по льду, таща припасы и горючие камни, что было залогом их выживания. Люди, которые вели лошадей, высматривали ровную площадку для стоянки.

Все устали от пронизывающего холода и резкого ветра, от крутого подъема. Это была изнуряющая дорога. Даже Волк старался держаться рядом.

— Я так устала, — сказала Эйла, когда они, борясь с ветром, пытались обустроить стоянку. — Устала от ветра и от холода. Мне уже кажется, что тепло никогда не наступит. Не знала, что будет так холодно.

Джондалар кивнул, но он понимал, что дальше им придется куда труднее. Он заметил, как она, взглянув на огромную массу льда, сразу же отвела глаза, как бы не желая видеть этого, и подумал, что ее беспокоит не только холод.

— Ты и в самом деле хочешь преодолеть весь этот лед? — спросила она, ощущая, как внутри нарастает страх. — Это возможно? Я не представляю, как мы дойдем до вершины.

— Это нелегко, но возможно. Нам с Тоноланом это удалось. Пока светло, я хочу разведать путь для лошадей.

— Кажется, что мы путешествуем вечность. Долго нам еще идти?

— До Девятой Пещеры все еще далеко, но не слишком, а сразу за ледником находится Пещера Даланара. Там мы остановимся на некоторое время. Ты познакомишься с ним и с Джерикой. Я жду не дождусь, чтобы показать Даланару и Джоплайе кое-какие секреты Уимеза. Но в любом случае мы должны дойти домой до лета.

Эйла расстроилась. До лета! Но сейчас зима. Если бы она действительно могла представить, каким долгим будет путь, захотелось бы ей пойти с Джондаларом к нему домой? Она, возможно, сделала бы все, чтобы убедить Джондалара остаться у гостеприимного племени Мамутои.

— Пойдем посмотрим на этот ледник поближе, — предложил Джондалар, — и продумаем, откуда лучше подняться на него. Затем нужно убедиться еще раз, что все готово к переходу.

— Придется израсходовать несколько горючих камней, — сказала Эйла. — Кругом нет ничего, что может гореть, а нам нужно растопить снег, чтобы была вода.

Снега вокруг практически не было нигде, кроме нескольких ям, и вообще его было мало на подходах к леднику. Джондалар бывал здесь только однажды, но сейчас осадков было гораздо меньше, чем тогда. Он был прав. В то время они были здесь позже, уже на исходе зимы, тогда как раз начинался снегопад. Они с Тоноланом попали в снежную бурю, когда спускались вниз.

Зимой более теплый влажный воздух, приносимый ветром с западного океана, поднимаясь, достигал огромных ледяных пространств, которые подобно гигантской губке, охлаждая, всасывали в себя влагу и утоляли голод ледника.

Лед, покрывавший вершину древнего массива, на поверхности был почти ровным, за исключением краев.

Обходя пешком подножие ледника в поисках пути наверх, Эйла и Джондалар заметили места, где земля и камни, похоже, совсем недавно вмерзли в стену льда: ледник, видимо, двигался вперед.

Прямо на западе плато прорезала река, текущая между высокими стенами треснувшего горного массива. Джондалар наметил направление на юго-восток, и поскольку ледник с той стороны круто обрывался, он решил пересечь его по диагонали, чтобы выйти к более пологому спуску. Для этого им нужно было перейти реку у самого истока.

— Откуда это? — Эйла держала два скрепленных овальных деревянных диска, вставленных в рамку. По краям были привязаны кожаные ремешки. В дисках почти во всю длину были прорезаны узкие щели.

— Я сделал их перед отъездом. Для нас с тобой. Это для глаз. Иногда лед так сверкает, что ничего невозможно разглядеть. Перед глазами одна белизна. Это называется снежной слепотой. Слепота обычно проходит со временем, но глаза могут воспалиться. А это защитит их. Давай надень. Я покажу, как это делается.

Он надел очки и завязал ремешки на затылке.

— Разве можно в них видеть? — Глаза Джондалара были почти неразличимы сквозь горизонтальные щели, но она все же надела очки. — О, да видно почти все! Надо лишь поворачивать голову, — удивилась она и улыбнулась. — Ты так смешно выглядишь… словно странный дух… или жук. Дух жука!

— Ты тоже выглядишь забавно. Но эта штука спасет тебе жизнь. Ты должна видеть, куда ты идешь по льду.

— Чулки из муфлоновой пряжи, которые дала мать Мадении, просто замечательные, — надев их, сказала Эйла. — Даже если сапоги промокнут, они удержат тепло.

— Хорошо бы иметь еще пару.

— В Клане мы клали в сапоги сухой тростник.

— Правда?

— Да. Он сохраняет тепло и впитывает влагу.

— Полезно узнать об этом. — Он взял сапог. — Надень сапоги с подошвой из мамонтовой кожи. Они почти не пропускают воду. И толстые. Лед иногда бывает острым. К тому же они грубые, так что ты не поскользнешься, особенно на подъеме. Нам нужно тесло, чтобы рубить лед. — Он положил инструмент на кучу отобранных вещей. — Еще веревка и хороший крепкий канат. Нужен шатер, спальные меха и, конечно, пища. Можем оставить что-то из кухонных предметов? На льду мы обойдемся малым, а в Ланзадонии что-нибудь добудем.

— Нам будет достаточно походной пищи. Я не буду готовить. Я решила прямо на огонь ставить большой кожаный мешок для таяния льда. Это быстрее, тем более что мы не будем кипятить воду.

— Обязательно возьми копье.

— Зачем? На льду нет животных.

— Нет. Но ты можешь использовать его, чтобы ощупать лед впереди себя. Прочный ли он? Как насчет мамонтовой шкуры? Она была с нами с самого начала, но она тяжелая.

— Это хорошая шкура, и ею можно прикрыть лодку. Ты же говорил, что там бывает снег. — Ей очень не хотелось выбрасывать шкуру.

— Мы можем использовать для этого шатер.

— Это так… но… — Эйла поджала губы, но, заметив что-то, спросила: — Где ты взял эти факелы?

— Ладуни дал. Мы отправимся до восхода солнца. Я хочу добраться до вершины плато, пока солнце еще невысоко в небе, пока лед твердый. Даже когда холодно, солнце может растопить лед, и тогда будет трудно достичь вершины.

Они рано легли спать, но Эйла не могла уснуть от возбуждения. Перед ней был ледник, о котором Джондалар ей так много рассказывал.

— Что… что случилось? — Эйла широко раскрыла глаза.

— Ничего плохого не случилось. Пора вставать. — Джондалар держал в руке факел. Затем воткнул его в гравий и подал ей чашку. — Я разжег костер. Вот чай.

Она улыбнулась, и ему стало приятно. Она всю дорогу готовила чай для него, и теперь он был рад, что встал сегодня первым и приготовил чай для нее. На самом деле он вообще не спал, потому что был сильно возбужден и взволнован.

Волк, глядя на людей, почувствовал что-то необычное и стал бегать взад и вперед. Лошади тоже нервничали. Они фыркали, ржали, выпуская огромные клубы пара. Пользуясь горючими камнями, Эйла натопила им воды и накормила их зерном. Волку дала дорожную лепешку и выделила по лепешке себе и Джондалару. При свете факела они упаковали вещи, выкинув лишнее, как то: пустую сумку для зерна, несколько каменных инструментов, — но мамонтовую шкуру Эйла в последний момент набросила на лодку.

Джондалар поднял факел и, взяв повод Удальца, пошел вперед. Света от факела хватало лишь на то, чтобы видеть на несколько шагов и не дальше, даже когда он высоко поднимал его. Луна была почти полной, и ему показалось, что можно идти и без факела. Он в конце концов бросил его и пошел вперед в полумрак. Эйла последовала за ним. Через некоторое время глаза их привыкли, а сзади на гравии догорал факел.

При свете луны громада льда переливалась жутким неясным светом. Черное небо было усыпано звездами, а воздух потрескивал от холода.

Мороз пронизывал до костей, по мере того как они приближались к огромной ледяной стене, но Эйла дрожала не так от холода, как от трепета и ожидания. Джондалар увидел ее блестящие глаза, полуоткрытый рот, услышал ее частое дыхание и почувствовал знакомое шевеление в паху. Он потряс головой. Сейчас было не время. Их ждал ледник.

Он вытащил длинную веревку:

— Мы должны связаться друг с другом.

— И с животными?

— Нет. Друг друга мы сможем удержать, но если заскользят лошади, то утащат и нас. — Как ни неприятна была мысль о потере Уинни и Удальца, но больше всего его волновала Эйла.

Эйла нахмурилась, но согласно кивнула.

Они переговаривались шепотом, чтобы не разрушить это великолепное безмолвие и не предупредить об их вторжении в царство льда.

Джондалар закрепил один конец веревки у себя на поясе, другим обвязал Эйлу и, свернув, забросил веревку на плечо. Каждый из них ухватился за повод своей лошади. Волк должен был идти самостоятельно.

На мгновение Джондалар почувствовал приступ страха. О чем он думал? С чего он решил, что сможет переправить Эйлу и лошадей через ледник? Они могли бы обойти его кругом. Это было бы дольше, но зато безопаснее. По крайней мере они проделали бы путь.

И он ступил на лед.

У подножия ледника нередко образовывались своеобразные ледяные пещеры или ледовые щиты, нависавшие над гравием. В месте, выбранном Джондаларом, рухнул огромный выступ, что обеспечивало плавный подъем. Лед к тому же был перемешан с гравием, и можно было более уверенно двигаться вперед. Поначалу идти было нетрудно, как будто кто-то уже проложил путь, но дальше подъем стал слишком крутым. Добраться до вершины обрыва оказалось куда сложнее.

Джондалар, шедший впереди, уже ступил на опасный участок. Удалец на мгновение задержался. Хотя они и убавили груз, тяжесть все еще была велика, и переход от пологого подъема к крутому привел его в замешательство. Копыта заскользили было, но, нащупав точку опоры и чуть помешкав, он пошел дальше. Затем наступила очередь Эйлы и Уинни с ее волокушей. Но кобыла тащила ее так долго и по такой местности, что привыкла к этому, к тому же в отличие от груза, навьюченного на Удальца, волокуша помогала лошади удержать равновесие. Следом брел Волк. Ему было легче, потому что он был ближе к земле, его когти позволяли удержаться и не скользить. Чувствуя, что его спутникам грозит опасность, он шел сзади, как бы охраняя их.

В мерцающем лунном свете разрывы между ледяными пиками гор походили на глубокие черные озера. Нетрудно было разглядеть уходящую вниз морену, похожую на реку из камней и песка, но лунные блики искажали размеры предметов, скрывали мелкие детали.

Осторожно ступая, Джондалар обводил Удальца вокруг препятствий. Эйла тоже выбирала, где лучше провести Уинни. Лошади, почти теряя равновесие из-за большого груза, боролись за каждый шаг. Поскользнувшись, Удалец заржал и было попятился.

— Вперед, Удалец. — Джондалар туго натянул повод, как будто пытаясь вытащить жеребца, используя лишь грубую силу. — Мы почти добрались, ты должен подняться.

Жеребец сделал попытку, копыта заскользили по льду, и Джондалар почувствовал, как его потащило вниз. Он бросил повод в надежде, что Удалец каким-то чудом сам найдет выход. Джондалару не хотелось терять ни лошадь, ни навьюченные на нее вещи, но он боялся, что жеребец не справится. Но тот, когда его копыта достигли гравия, перестал съезжать вниз; он поднял голову, ринулся вперед и внезапно оказался на краю обрыва. Ловко переступив щель в конце расселины, он вышел на ровное место. Джондалар заметил, что небо из черного стало темно-синим, на востоке заалел горизонт. Он похлопал ласково жеребца и поблагодарил его.

Затем он почувствовал, как дернулась веревка на плече. Должно быть, Эйла попятилась вниз, когда дошла до крутого подъема. Вдруг веревка заскользила в его руке, и он почувствовал сильный рывок на поясе. Должно быть, она держала повод Уинни.

Он двумя руками ухватился за веревку и закричал:

— Отпусти лошадь, Эйла! Она утащит тебя с собой!

Но Эйла не слышала, а если и слышала, то не поняла. Уинни начала было преодолевать подъем, но копыта утратили опору, и лошадь заскользила вниз. Эйла, крепко державшая повод, заскользила вместе с ней. Джондалар, оказавшись на краю обрыва, ухватился за повод. Жеребец заржал.

Уинни, которой грозило неминуемое падение, остановилась из-за того, что один из шестов попал в трещину, — это удержало лошадь, дав ей возможность восстановить равновесие. Из сугроба она ступила на гравий. Как только Джондалар почувствовал, что веревка ослабла, он отбросил повод Удальца. Упершись в край расселины, он потянул за веревку.

— Ослабь немного! — крикнула Эйла, держа повод Уинни, которая карабкалась вверх.

Внезапно на краю показалась Эйла, и Джондалар потянул веревку на себя. Появилась Уинни. Прыжком она преодолела трещину и очутилась на ровной площадке, вытянув и волокушу с лодкой.

Небо окрасилось в розоватый цвет.

Наконец на ледник вскарабкался Волк и потрусил к Эйле. Подбежав, он стал прыгать вокруг нее, но она, чувствуя слабость в ногах, приказала ему сесть. Тот отскочил и посмотрел на Джондалара и лошадей, затем, подняв морду и слегка рявкнув, громко запел свою волчью песню.

Хотя они преодолели крутой подъем и оказались на ровной поверхности, но все же это была еще не крыша ледника. Возле края виднелись трещины и громоздились куски льда. Перейдя через снежный холм, Джондалар оказался на самом плато. Выбивая льдинки, Удалец пошел за ним. Эйла, связанная со спутником, двинулась следом. Волк бежал впереди Уинни.

Из-за горизонта сверкнули лучи солнца и разлились в утренней голубизне неба. Эйла оглянулась на крутой подъем и удивилась, как им удалось его превозмочь. Отсюда он казался непреодолимым. Она отвернулась и пошла вперед.

Появившись из-за восточного края земли, солнце заявило о себе буквально взрывом света. На западе перед ними раскинулась плоская сверкающая белая равнина. Небо налилось никогда еще не виданной Эйлой синевой. Но к синему примешивался алый цвет зари и сине-зеленые блики от льда. И все же оно было таким синим и сверкающим, что, казалось, само испускало свет. Вдали на юго-западе оно приобрело туманный синевато-черный оттенок. Ничто не портило неземного величия огромной ледяной пустыни: ни дерево, ни скала, ни единое движение.

Эйла шумно выдохнула воздух. Она не заметила, что задержала дыхание.

— Джондалар, как великолепно! Почему ты мне не рассказывал об этом? Я преодолела бы вдвое большее расстояние, чтобы только увидеть это, — с благоговейным трепетом сказала она.

— Да, впечатляюще. — Он улыбнулся ее реакции. — Но я и не мог ничего сказать, потому что сам вижу такое впервые. Здесь не всегда бывает так тихо. Снежные бури — тоже внушительное явление. Давай пойдем дальше, пока можем видеть дорогу. Лед не столь гладкий и прочный, как кажется. При таком чистом небе и солнце могут обнажиться расселины и провалы.

Отбрасывая длинные тени, они пустились в путь по ледяной равнине. Солнце еще не достигло зенита, когда они почувствовали, что вспотели в своих тяжелых одеждах. Эйла начала развязывать меховую парку с капюшоном.

— Снимай, если хочешь, — сказал Джондалар, — но прикройся чем-нибудь, а то получишь ожог. И не только сверху, но и снизу, так как лед почти полностью отражает солнечные лучи.

Небольшие кучевые облака начали появляться на небе уже с утра. К полудню они образовали большую тучу. Чуть позже задул ветер. Когда они остановились, чтобы натопить воды из льда, Эйла воспользовалась этим, чтобы поскорее снова надеть парку. Солнце спряталось за тучами, и посыпался сухой мелкий снег.

Ледяное плато, которое они пересекали, простиралось далеко на юг. Влажный воздух, поднимаясь вверх, преобразовывался в капли воды, и от температуры там зависело, выпадет дождь или снег. Ледники разрастались не из-за постоянных холодов, а от того, что снег, накапливаясь год за годом, превращался в лед, который в итоге захватывал континенты. Несмотря на несколько жарких дней в году, долгие холодные зимы в соединении с дождливым летом, в течение которого не успевал растаивать зимний снег, были причиной наступления ледникового периода. Небольшие впадины между взметнувшимися в небо высокими вершинами южных гор служили местом зарождения ледников. Там скапливались сугробы, огромные количества воды, замерзая, разрывали горные трещины. В конце концов массы замерзшей воды в соединении со снегом образовывали ледяные шарики, или фирн.

Фирн образовывался не в наружных слоях, а формировался внутри заснеженной впадины, и когда вновь выпадал снег, выдавливались на поверхность более тяжелые слои и выходили из границ впадины. Чем больше становилось фирна, тем теснее прижимались друг к другу шарики льда, из-за огромного давления сверху на какое-то мгновение создавался эффект тепла. Шарики, подтаяв в месте соприкосновения, тут же замерзали вновь, сплавляясь при этом. По мере нарастания слоя льда огромное давление преобразовывало структуру молекул в прочный кристаллический лед, который мог течь.

Ледниковый лед, образованный под громадным давлением, был более плотным, но внизу огромные массы льда могли течь так же, как любая жидкость. Обходя препятствия, например острые вершины гор, и вновь соединяясь, ледник в основном следовал контурам земли, кое-где сглаживая и изменяя их.

Реки прочного льда имели свои течения и водовороты, стоячие пруды и водопады, и эта невообразимая масса медленно двигалась вперед. Целые годы уходили, чтобы продвинуться на несколько дюймов. Время не имело значения. В распоряжении ледника было все время мира. И пока температура оставалась ниже критической отметки, ледник рос и расширялся.

Горные впадины были не единственным местом, где зарождался ледник. Они возникали и на ровной земле: покрыв достаточную площадь, ледник образовывал воронку антициклона, которая извергала холод вплоть до самых его дальних границ, что позволяло поддерживать толщину льда.

Ледники никогда не были полностью обезвоженными. Вода, возникшая от таяния льда при большом давлении, заполняла малейшие трещины; замерзая вновь, она расширялась во всех направлениях, и потому ледник тоже расширялся во всех направлениях, и скорость движения его зависела от крутизны наклона поверхности самого ледника, а не наклона земли под ним. Если поверхность была большой и наклон был пологим, то вода внутри ледника текла быстрее и увеличивала ледник, когда замерзала вновь. Они росли быстрее возле океанов и морей или среди гор, где высокие вершины обеспечивали обильные снегопады. Расширившись, они замедляли движение, поскольку обширная поверхность отражала солнечные лучи, воздух в центре становился холоднее и суше, и снега выпадало меньше.

Ледники в горах на юге, спустившись вниз, заполнили долины до высоты горных перевалов и перебрались через них. Вначале эти ледники заполнили глубокий проем между горным выступом и древним массивом. Накрыв высокогорье, они подступили к старым полуразрушенным горам на севере. В период временного потепления ледник отступал, таяние в долине образовало большую реку и длинное море новое озеро, но это не затронуло плато на высокогорье.

Разжечь костер прямо на льду не удалось, и они решили набросать в лодку речной гальки, чтобы потом на этой основе развести огонь. Но сначала им пришлось выгрузить все горючие камни. Подняв тяжелую мамонтовую шкуру, Эйла сообразила, что ее можно употребить вместо лодки. Не страшно, если она и покоробится немного. Она порадовалась, что взяла шкуру. Вскоре все, включая и лошадей, были обеспечены водой и пищей.

Пока они отдыхали, солнце скрылось за мощными тучами; перед тем как путники двинулись дальше, пошел густой снег. Над ледяными просторами завыл северный ветер: здесь, на плато, для него не было препятствий. Начинался буран.

Снегопад становился все гуще, усилился северный ветер. Его порывы просто сбивали с ног.

— Думаю, что лучше нам переждать! — прокричал Джондалар, пытаясь перекрыть вой бурана.

Борясь с ветром, они пытались поставить шатер, но он сразу же обледенел. Ледовые заряды вырывали из льда шесты, так что шатер перекосился, а шкуры захлопали на ветру, который с неистовой силой вырывал их из рук двух слабых живых существ, рискнувших перейти ледник и создавших препятствие разбушевавшейся на его глади снежной буре.

— Как нам удержать шатер? Тут, наверху, всегда так? — спросила Эйла.

— Не помню, чтобы задувало так сильно, но я не удивлен. Лошади, прижавшись друг к другу и опустив морды, стоически переносили буран, Волк жался к ним, роя для себя нору.

— Может быть, поставить одну лошадь на край шкуры? Пусть ее прижимает, пока мы установим шесты.

Испробовав и то и это, они наконец пришли к следующему решению: набросили шкуру на лошадей, затем Эйла уговорила Уинни встать на один край, надеясь, что кобыла будет стоять спокойно и шкура не вырвется из-под копыт. Сидя почти под брюхом лошадей, Эйла и Джондалар прижались друг к другу, прижимая своими телами другой конец шкуры. Волк лежал у них в ногах.

Было уже темно, когда шквалистый ветер поутих. Им пришлось устроить стоянку на этом же месте, нормально укрепив шатер. Утром Эйла недоумевала, обнаружив на шкуре для шатра темные пятна именно на том месте, где вчера стояла Уинни. Пока они укладывались, она все время думала, откуда взялись пятна.

Несмотря на обход нескольких расселин, тянувшихся в направлении глыбы спрессованного льда, они довольно далеко продвинулись вперед на второй день пути. После полудня вновь начался буран, но ветер был не таким сильным, что позволило им продолжать движение.

Вечером Эйла заметила, что Уинни начала хромать. Когда она увидела кровавые следы, то почувствовала, как учащенно забилось сердце и прокатилась волна страха. Эйла подняла ногу Уинни и обследовала копыто. Оно было разрезано и кровоточило.

— Джондалар, посмотри. У нее повреждены копыта. Почему? — спросила Эйла.

Он осмотрел Уинни и начал проверять копыта Удальца; найдя те же порезы, нахмурился.

— Должно быть, это лед, — сказал он. — Проверь и Волка. Подушечки на лапах Волка тоже пострадали, хотя и не так, как копыта лошадей.

— Что нам делать? Они искалечены или будут искалечены вскоре.

— Мне никогда не приходило в голову, что лед может быть таким острым, что порежет копыта лошадей, — растерянно проговорил Джондалар. — Я пытался все предусмотреть, а вот об этом не подумал. — Он ощутил угрызения совести.

— Копыта твердые, но они не каменные. Они более похожи на ногти. Если поранить, то лошади обезножат в один прекрасный день и не смогут идти вообще, — сказала Эйла. — Нам нужно как-то помочь им.

— А что мы можем сделать?

— Я попытаюсь подлечить их раны…

— Но мы же не можем оставаться здесь, пока они не поправятся. И даже если они выздоровеют, все равно поранятся вновь. — Мужчина закрыл глаза. Ему не хотелось думать и тем более говорить об этом, но он видел только одно решение. — Эйла, нам придется их оставить, — как можно спокойнее и мягче произнес он.

— Оставить их? Что ты имеешь в виду, когда говоришь «оставить их»? Мы не можем оставить Уинни или Удальца. Где они найдут воду? Или корм? На льду ничего не растет. Они умрут от голода или замерзнут. Нет, мы не можем так поступить. — Она очень расстроилась. — Мы не можем оставить их здесь! Не можем!

— Ты права, мы не можем оставить их здесь в таком положении. Это было бы немилосердно. Они будут слишком долго страдать… но у нас есть копья…

— Нет! Нет! — закричала Эйла. — Я не позволю тебе!

— Но это лучше, чем обречь их на страдания и медленную смерть. Лошадей и раньше… на них охотились. И продолжают охотиться.

— Но это не обыкновенные лошади. Уинни и Удалец — наши друзья. Мы так много перенесли вместе. Они помогали нам. Уинни спасла мне жизнь. Я не могу оставить ее.

— Я тоже не хочу оставлять их, но что мы можем поделать? — Мысль о том, что придется убить Удальца, после того как столько пройдено вместе, была невыносимой для Джондалара, и он знал, что то же самое чувствует Эйла по отношению к Уинни.

— Давай вернемся. Мы должны вернуться обратно. Ты говорил, что есть путь вокруг!

— Мы уже два дня идем по этому льду, и лошади сильно покалечены. Мы можем вернуться назад, Эйла, но они не выдержат обратного пути. — Джондалар сомневался, будет ли это по силам Волку. Чувство вины и угрызения совести терзали Джондалара. — Прости, Эйла. Это моя вина. Было глупо думать, что мы можем перейти ледник с лошадьми. Нужно было идти в обход, но сейчас уже слишком поздно.

Эйла заметила, что у него выступили слезы на глазах. Не часто она видела, чтобы он плакал, хотя для Других в этом не было бы ничего необычного, но он всегда старался не показывать своих чувств. Она знала, как сильно он ее любит, что он полностью предан ей, и она любила его, но она не могла бросить Уинни. Когда она жила в Долине, лошадь была ее другом, единственным другом, пока не появился Джондалар.

— Нам надо что-то делать, Джондалар! — зарыдала она.

— Но что? — Он никогда не чувствовал себя таким опустошенным, таким расстроенным оттого, что не мог отыскать выход.

— Ладно. — Эйла вытерла глаза. — Я собираюсь подлечить их раны. В любом случае это-то я могу сделать. — Она достала свою сумку целительницы. — Нам нужно развести хороший костер, чтобы вскипятить воду, а не просто растопить снег.

Она взяла мамонтовую шкуру и расстелила ее на льду. На ней было несколько подпалин, но это не повредило старую грубую кожу. Она положила камни посередине, чтобы создать место для костра. По крайней мере им не надо было больше волноваться о запасе горючих камней. Теперь большую часть можно было оставить.

Она молчала, потому что не могла говорить. Молчал и Джондалар. Случилось невозможное. Все, о чем они думали, к чему готовились, что вложили в этот переход через ледник, вдруг рухнуло из-за того, о чем они даже и не помышляли.

Эйла смотрела на небольшой костер, и Волк подполз к ней и взвизгнул, но не от боли, а потому, что чуял, что происходит что-то недоброе. Эйла вновь проверила его лапы. Выглядели они не так плохо. Он более аккуратно ставил их на лед и тщательно вылизывал подушечки на остановках. Ей не хотелось допускать мысли, что она может потерять и его.

Она вдруг подумала о Дарке, хотя он всегда был в ее памяти как боль, о которой невозможно забыть. Начал ли он уже охотиться вместе с Кланом? Научился ли владеть пращой? Уба, наверное, стала для него хорошей матерью, она наверняка заботилась о нем, готовила для него и шила теплую одежду.

Эйла вздрогнула, подумав о холоде, и вспомнила первую зимнюю одежду, которую сшила для нее Иза. Ей понравилась кроличья шапка с мехом внутри. Зимнюю обувь тоже делали мехом внутрь. Кусок шкуры с присобранными краями завязывался на щиколотке. Такая обувь вскоре принимала форму ноги, но вначале казалась неуклюжей, что вызывало смех у новичков.

Эйла продолжала смотреть на огонь, наблюдая, как закипает вода. Что-то тревожило ее. Что-то важное, она была уверена. Что-то…

Внезапно она затаила дыхание.

— Джондалар! Джондалар! — возбужденно закричала она.

— Что случилось, Эйла?

— Ничего плохого, наоборот, хорошее. Я кое-что вспомнила!

Он подумал, что она ведет себя как-то странно.

— Ничего не понимаю. — Неужели мысль о потере животных так подействовала на нее?

Она подтащила кусок мамонтовой шкуры к костру и бросила горячий камень прямо на кожу.

— Дай мне нож, Джондалар. Самый острый твой нож.

— Нож?

— Да, твой нож. Я собираюсь вырезать обувь для лошадей!

— Что ты собираешься делать?

— Собираюсь сделать обувь для лошадей и Волка. Из мамонтовой шкуры!

— Как ты сделаешь обувь для лошадей?

— Я вырежу круги, затем проколю отверстия по краям, пропущу сквозь них веревку и затяну ее вокруг лодыжек. Если мамонтовая шкура предохраняет наши ноги, то она предохранит и их.

Джондалар, подумав и представив эту обувь, улыбнулся:

— Эйла, похоже, это великолепный выход. Клянусь Великой Матерью! Какая прекрасная мысль! Что навело тебя на эту мысль?

— Я вспомнила, какую обувь соорудила для меня Иза. Так в Клане делали обувь. И варежки. Сейчас пытаюсь вспомнить, что носили Джубан и Йорга. Эта обувь через некоторое время приобретает форму ноги.

— Хватит ли кожи?

— Должно хватить. Нужно, чтобы горел костер, так как я собираюсь приготовить мазь для порезов и чай для нас. Мы не пили его в последние два дня, возможно, не будем пить, пока не сойдем с этого ледника. Нам нужно беречь топливо, но сейчас не помешает чашка горячего чая.

— Ты права! — улыбаясь, согласился Джондалар.

Эйла очень внимательно осмотрела копыта лошадей, обрезала грубые наросты, смазала и затянула вокруг копыт куски кожи. Лошади попытались было сбросить странные и незнакомые предметы, но те были привязаны крепко, и они быстро привыкли к ним. Затем Эйла закрепила такие же куски кожи на лапах Волка, который стал грызть их, пытаясь стащить непонятную обузу, но вскоре бросил это занятие.

На следующее утро оказалось, что их груз полегчал: они сожгли несколько горючих камней и изрезали шкуру мамонта на обувку для животных. Во время остановки Эйла сняла с лошадей часть поклажи. Но ей было не под силу то, что могли тащить сильные лошади. Несмотря на дорогу, их копыта стали выглядеть лучше, а у Волка лапы вообще почти зажили, что сняло тяжесть с души Эйлы и Джондалара. Обувь для животных оказалась полезной и в другом отношении: на глубоком снегу она служила чем-то вроде снегоступов, и большие тяжелые животные не утопали в сугробах.

Дальнейший путь напоминал первый день их пути по леднику с небольшими изменениями. Больше всего они проходили утром, затем, после полудня, начинал идти снег и дул ветер. Иногда после бурана им удавалось пройти немного дальше, а иногда, разбив стоянку днем, они так и оставались на ней до следующего утра. Как-то им пришлось задержаться на одном месте два дня, но такой неистовой снежной бури, какая была в первый день, больше не повторялось.

Поверхность ледника была не такой гладкой и плоской, как показалось при первом взгляде на сверкающий под солнцем лед. Они с трудом пробирались через огромные сугробы мягкого, похожего на пудру снега, наметенного буранами. А там, где ветры смели снег, они, с хрустом ломая ледяные наросты, соскальзывали порой в мелкие ямы и выбоины, и их ноги застревали в них, а сами они с трудом удерживали равновесие. А то вдруг налетал шквалистый ветер, кстати, сильный ветер почти не стихал, и к тому же они постоянно волновались по поводу невидимых расселин, прикрытых сверху тонким снежным настом или ледяными карнизами.

Им попадались открытые расселины, потому что в центре ледника, где воздух был сухим, не хватало снега, чтобы замести их. Пронизывающий до костей холод не становился слабее. От дыхания образовывалась изморозь на меховых капюшонах. Капли пролитой из чашки воды замерзали на лету. Кожа на лицах от резкого ветра и яркого солнца зашелушилась и стала почти темной. Им постоянно угрожало обморожение.

Начало сказываться переутомление. Реакция ухудшилась, притупились восприятие и оценка окружающего мира.

В тот день полуденная метель не утихала до ночи. Утром Джондалар забеспокоился, что они теряют время. При жутком холоде приходилось дольше греть воду, и их запас горючих камней таял прямо на глазах.

Эйла проверила заплечную сумку, затем стала рыться в спальных мехах. Она не могла вспомнить, сколько дней они находятся на леднике, но, вдумавшись, решила, что слишком много.

— Быстрее, Эйла! Что ты там возишься? — взорвался Джондалар.

— Я не могу найти мои очки.

— Я же говорил тебе, чтобы ты берегла их. Хочешь ослепнуть? — вновь рявкнул он.

— Нет, я не хочу ослепнуть. Почему ты думаешь, что я стремлюсь к этому?

Джондалар схватил ее спальный мех и яростно потряс его. Деревянные защитные очки упали на землю.

— В следующий раз смотри, куда кладешь их, — сказал он. — А теперь вперед.

Они быстро упаковали вещи, хотя Эйла дулась на Джондалара и не хотела с ним разговаривать. Он подошел и дважды проверил, как она завязала веревки. Эйла, схватив повод Уинни, повела лошадь в сторону, прежде чем он успел проверить груз.

— Уж не думаешь ли, что я сама не справлюсь с лошадью и грузом? Ты же сказал «вперед». Тогда почему теряешь время? — бросила она через плечо.

Он хотел лишь проявить заботу. Она даже не знает дорогу. «Пусть побродит кругами, пока не придет и не спросит меня, куда идти», — подумал он, последовав за ней.

Эйле было холодно, и она устала от изнурительной дороги. Она двинулась вперед, нисколько не заботясь о том, что ее окружает. Если он так спешит, то они поторопятся. Если они когда-либо дойдут до конца ледника, то больше, как она надеялась, она никогда не увидит его.

Волк возбужденно бежал за Эйлой. Ему не нравилась такая внезапная перестановка. Высокий человек всегда шел первым.

Волк обогнал женщину, которая устало и слепо брела вдаль, равнодушная ко всему, кроме холода и своей обиды. Внезапно Волк остановился и преградил ей путь.

Эйла вместе с лошадью обошла его. Тогда он опять забежал вперед и опять преградил ей путь. Она не обратила на него внимания. Тогда он лег у ее ног, но она оттолкнула его в сторону. Волк бросился ей под ноги и, сев, взвизгнул, стараясь привлечь к себе ее внимание. Она пробрела мимо него. Тогда Волк побежал к Джондалару, прыгнув на него, рявкнул, затем понесся к Эйле и снова к Джондалару.

— Что-то случилось? — наконец заметив Волка, сказал Джондалар.

Вдруг он услышал страшный звук и глухой гул. Воздух заполнили фонтаны легкого снега.

— О! Нет! Нет! — бросившись вперед, закричал с болью в душе Джондалар. Когда снег успокоился, стало видно Волка, стоявшего на краю разверстой пропасти. Он задрал морду и издал долгий неутешный вопль.

Джондалар, распластавшись на краю расселины, взглянул вниз.

— Эйла! — отчаянно закричал он. — Эйла! — Он почувствовал, как свело желудок. Все бесполезно. Она никогда уж больше не услышит его. Она погибла на дне этой глубокой расселины.

— Джондалар! — донесся издалека слабый испуганный голос.

— Эйла! — С надеждой он посмотрел туда.

Далеко внизу на ледяном выступе в стене глубокого ущелья стояла до смерти перепуганная женщина.

— Эйла, не двигайся! Стой абсолютно спокойно! Этот выступ может обломиться.

Она жива! Трудно в это поверить! Это просто чудо! Но как ее достать оттуда?

Окаменев от страха, отчаянно вжимаясь в стену ущелья, Эйла из последних сил цеплялась за ледяной выступ. Ведь за мгновение перед этим, думая о своем, она брела по колени в снегу, чувствуя страшную усталость. Холод, глубокий снег, путь по льду лишили ее энергии, истощили все ее силы. Хотя она и пыталась бороться, но единственной ее мыслью было добраться до края огромного ледника.

И вдруг раздался громкий треск. С тошнотворным ужасом она внезапно ощутила, как прочный лед уходит из-под ног, и ей неожиданно вспомнилось землетрясение, которое случилось много лет назад. Инстинктивно она пыталась ухватиться за что-то, но, кроме снега и льда, ничего не было. Она почувствовала, как падает вместе со снежным настом, который разрушился под ее ногами. Непонятно, как она оказалась на этом выступе.

Эйла посмотрела вверх, боясь, что даже движение головы может поколебать эту непрочную опору под ногами. Небо вверху выглядело почти черным, и ей даже показалось, что она видит слабо мерцающие звезды. С края расселины свалился осколок льда или снежный ком, осыпав ее снежинками.

Выступ, на котором она стояла, был наростом прошлогоднего льда, еще не скрывшегося под новым снегом. Выступ опирался на большой булыжник, который был вырван из скалы, когда лед, заполнив долину, стал переполнять ее края. Ледяная река вобрала в себя огромное количество земли, песка, гравия и больших камней, оторванных от скал, — все это она несла в более быстрый поток в центре. Эти морены образовывали на поверхности длинные полосы из гравия, валунов и прочего. Впоследствии, когда температура достаточно повысилась, растопив огромные ледники, остались следы их прохождения в виде каменных гряд и холмов.

Боясь пошевелиться в ожидании помощи, Эйла расслышала в глубокой ледяной каверне неясное бормотание и грохот. Вначале она подумала, что это ей показалось. Но здесь, внизу, масса льда не была такой плотной, как на поверхности. Внутри всегда все перемещалось, двигалось, расширялось, скользило. Гул от появления новой расселины или закрытия какой-то другой посылал волны вибрации через странный тягучий и в то же время твердый лед. Огромная гора льда была испещрена катакомбами: ходы, тупики, длинные галереи, которые поворачивали и исчезали или выходили наверх. Во льду вдруг появлялись пустоты и пещеры, которые также неожиданно исчезали.

Эйла начала осматриваться вокруг себя. Отвесные ледяные стены мерцали и переливались невероятно синим светом, а где-то в глубине проглядывал зеленый оттенок. Потрясенная, она осознала, что видела такой свет раньше: глаза Джондалара были такого же ошеломляющего синего цвета! Огромные кристаллы льда создавали иллюзию таинственного бесшумного движения где-то за границами ее периферийного зрения. Ей казалось, что если быстро повернуть голову, то можно увидеть эфемерные тени, исчезающие в зеркальных плоскостях. Но это был обман, волшебная иллюзия, создаваемая игрой света. Кристаллический лед не пропускал красного цвета, оставляя лишь сине-зеленый, а края и плоскости зеркальных поверхностей многократно его отражали.

Сверху посыпался снег, и Эйла взглянула туда. Над краем расселины она увидела голову Джондалара, а затем ее коснулся конец веревки.

— Обвяжи веревку вокруг себя! — крикнул Джондалар. — Убедись, что крепко завязала узлы. Дай знать, когда будешь готова.

Опять он сказал это! Почему он всегда ее перепроверяет, ведь отлично знает, что она справится и сама! Почему он велит ей делать что-то, когда и так ясно, что надо делать? Она же знает, что веревку надо завязать как следует. Вот почему она рассердилась и, ринувшись вперед, попала в страшную беду…

— Я готова, Джондалар! — крикнула она, обвязав веревку вокруг себя несколько раз и крепко затянув узлы. — Эти узлы не развяжутся.

Эйла почувствовала, как натянулась веревка, и затем она повисла над выступом. Ее ноги болтались в воздухе, и она чувствовала, как медленно поднимается вверх, к краю расселины. Увидев лицо Джондалара и его прекрасные взволнованные синие глаза, она уцепилась за его протянутую руку и оказалась на поверхности. Джондалар чуть не раздавил ее в объятиях. Она же лишь тесно прижалась к нему.

— Я уж думал, что ты исчезла навсегда, — сказал он, целуя ее. — Извини, что накричал на тебя. Я знаю, что ты сама хорошо упаковываешь свои веши. Я слишком был обеспокоен.

— Нет, это моя вина. Мне не следовало так вырываться вперед. Я все еще не привыкла ко льду.

— Но я отпустил тебя, а мне следовало бы знать…

— Мне следовало бы знать… — почти одновременно произнесла Эйла, и они оба улыбнулись нечаянному совпадению.

Эйла ощутила толчок и увидела, что другой конец веревки привязан к Удальцу. Оказывается, это он вытащил ее из расселины. Пока она возилась с узлами, Джондалар держал лошадь. Кончилось тем, что она ножом перерезала веревку, так как развязать многочисленные намертво затянутые узлы было невозможно.

Обогнув расселину, они продолжили путь на юго-запад. Их серьезно беспокоило то, что истощались запасы горючих камней.

— Сколько еще осталось идти до другого края ледника? — как-то утром спросила Эйла, натопив воды. — У нас почти не осталось горючих камней.

— Знаю. Я надеялся, что мы уже близко. Снежные бури задержали нас дольше, чем я думал. И меня волнует, что переменится погода, пока мы на льду. Это может случиться неожиданно. — Джондалар оглядел небо. — Боюсь, что вот-вот грядут перемены.

— Почему?

— Я подумал о той глупой ссоре, перед тем как ты упала в расселину. Вспомни, как все предупреждали нас о злых духах, которые появляются накануне таяния снега?

— Да! Золандия и Вердеджия говорили о духах, которые заставляют раздражаться. Я и в самом деле была раздражена. И до сих пор раздражена. Я устала, и меня тошнит от этого льда. Я просто заставляю идти себя. Может быть, это и есть злые духи?

— Вот это-то меня и беспокоит, и, если это так, нам нужно торопиться. Если фён задует, пока мы на леднике, мы все можем свалиться в расселину.

Они пытались тратить горючие камни более экономно, употребляя едва подтаявший снег. Эйла и Джондалар начали носить под парками наполненные снегом фляги, чтобы добыть воды для себя и Волка. Но тепла их тела было недостаточно, чтобы напоить лошадей, и когда сгорел последний горючий камень — не стало воды для животных. Корм для них тоже кончился, но вода была важнее. Эйла заметила, что лошади хватают зубами лед, и это обеспокоило ее. Обезвоживание и охлаждение могли привести к тому, что внутренние силы организма будут не в состоянии противостоять морозу.

Когда они поставили шатер, лошади в поисках воды подошли к Эйле, но единственное, что могла она предложить им, это несколько глотков из своей чашки, да еще наколола льда. В тот день бурана не было, и они шли, пока окончательно не стемнело, проделав довольно большой путь, что порадовало их, но все же Эйла чувствовала себя не в своей тарелке. Ей было трудно уснуть. Она попыталась стряхнуть все заботы, убеждая себя, что ее беспокоят только лошади.

Джондалар тоже долго не мог заснуть. Ему казалось, что горизонт стал ближе к ним, но он боялся поверить в это. Заснув, он вдруг проснулся среди ночи и обнаружил, что Эйла не спит. Они встали, когда в ночной тьме начала проступать синева, и отправились в путь, когда звезды еще ярко сияли в небе.

К полудню ветер переменился, и Джондалар убедился, что его страхи начинают оправдываться. Ветер не стал теплее или холоднее. Он просто дул с юга.

— Давай поспешим, Эйла! Нам нужно торопиться. — Он едва не побежал. Она кивнула и поспешила за ним.

К полудню небо очистилось: свежий бриз, дувший им в лицо, был таким теплым, что было почти приятно. Ветер затем усилился, так что они стали двигаться медленнее. Тепло ветра стало гибельной лаской для холодной поверхности льда: сугробы сухого снега размокли, съежились, а затем превратились в слякоть. В ямах образовались лужи. Увеличиваясь, они сверкали синевой среди льда, но путники не имели ни времени, ни желания восхищаться этой красотой. Лошадям сейчас было нетрудно утолить жажду, но это уже не радовало.

Цепляясь за лед, мягко стелился туман, но сильный теплый южный ветер сносил его, не давая подняться ввысь. Джондалар, проверяя копьем путь, почти бегом продвигался вперед, и Эйле трудно было поспевать за ним. Ей хотелось вспрыгнуть на спину Уинни, чтобы она унесла ее прочь, но расселины стали попадаться все чаще. Джондалар был почти уверен, что горизонт уже близко, хотя низкий туман скрадывал расстояние.

На поверхности льда потекли ручьи, соединявшиеся в лужи, дорога становилась опасной. Разбрызгивая воду, они упорно двигались вперед, чувствуя, как обжигает холодом проникшая в сапоги вода. Внезапно в нескольких метрах впереди отвалилась большая глыба льда, который казался таким прочным, и перед ними раскрылась бездна. Волк рявкнул, а лошади, тонко заржав, попятились. Джондалар пошел вдоль края расселины в поисках обходного пути.

— Джондалар, я не могу больше идти. Я выдохлась. Мне нужно отдохнуть, — с рыданиями в голосе сказала Эйла и в самом деле заплакала. — Мы никогда не дойдем до конца.

Он остановился и, подойдя к ней, попытался успокоить.

— Мы почти у цели. Взгляни, край совсем рядом.

— Но мы чуть не свалились в расселину, а эти лужи превратились в глубокие синие дыры, куда водопадом льется вода.

— Ты хочешь остановиться здесь? Эйла глубоко вздохнула:

— Нет. Конечно, нет. Не знаю, почему я плачу. Если мы останемся здесь, мы погибнем.

Джондалар нашел путь вокруг большой расселины, и они повернули на юг. Ветер не уступал по силе северному, они чувствовали, как резко повышается температура воздуха. Ручьи превратились в потоки, а те — в реки. Путники обошли еще две большие расселины и, бегом преодолев последние метры льда, взглянули вниз с обрыва.

Они дошли до противоположного края ледника. Внизу, как раз под ними, из ледовой громады вытекал поток воды и падал вниз в сопровождении молочно-белых облаков брызг. Далее, за линией снега, виднелась яркая зелень.

— Не хочешь немного отдохнуть здесь? — обеспокоено спросил Джондалар.

— Единственное, чего я хочу, — избавиться от этого льда. Мы отдохнем вон на том лугу.

— Это дальше, чем кажется. А здесь не то место, где надо спешить, забыв об осторожности. Мы снова свяжемся веревкой, и теперь ты пойдешь первой. Если поскользнешься, я смогу удержать тебя. Осторожно выбирай дорогу, ведь мы поведем лошадей.

— Нет, их не надо вести. Мы снимем с них упряжь, груз и волокушу. Пусть они сами ищут путь вниз.

— Может быть, ты и права, но это значит, что придется оставить груз здесь… если не…

Эйла увидела, куда он смотрит.

— Давай сложим все в лодку, и пусть она скользит вниз.

— Кроме самого необходимого, что придется взять с собой, — улыбнулся он.

— Если мы привяжем все как следует и проследим, куда это спустится, то сможем потом найти лодку.

— А если она разлетится на куски?

— А что там может сломаться?

— Каркас может треснуть… Но даже если и сломается, завернутый в шкуру груз может уцелеть.

— Все, что внутри? Все будет в порядке?

— Должно быть, да, — улыбнулся Джондалар. — Хорошая мысль.

Разгрузив лодку, Джондалар взял сверток с самым необходимым. Эйла же повела Уинни. Опасаясь поскользнуться, они медленно шли вдоль обрыва, ища путь вниз. Казалось, сама судьба пришла им на помощь, чтобы сгладить задержки и опасности, которые им пришлось перенести во время перехода: вскоре они нашли пологий склон морены, но туда можно было попасть, спустившись с крутой горы гладкого льда.

Вместе с Уинни они подтащили волокушу к ледяному склону. Затем Эйла отвязала ее. Эйла и Джондалар сняли уздечки, поводья и все веревки, но обувку оставили. Эйла еще раз проверила, как держатся куски мамонтовой кожи. Они уже приобрели форму лошадиных копыт и удобно облегали их. Затем они повели лошадей к началу морены.

Уинни заржала, и Эйла стала успокаивать ее, называя ласкательными именами и разговаривая на их языке жестов, звуков и придуманных слов.

— Уинни, ты должна спуститься вниз сама. Никто лучше тебя не найдет, куда ступить.

Джондалар успокаивал молодого жеребца. Спуск мог быть опасным, и все могло случиться, но по крайней мере они перевели лошадей через ледник, а теперь пусть они сами найдут дорогу. Волк бегал туда и сюда по краю ледового обрыва, как если бы хотел броситься вниз, словно в реку.

Благодаря понуканиям Эйлы Уинни, осторожно ступая, двинулась первой. Удалец шел за ней след в след, но вскоре обогнал ее. Они подошли к гладкому склону и заскользили вниз все быстрее и быстрее. Удалось ли им спуститься благополучно или нет, об этом Эйла и Джондалар смогут узнать, лишь когда спустятся сами.

Волк завывал наверху, он поджал хвост, не стыдясь своего страха, когда увидел, как лошади скрылись за краем ледника.

— Давай столкнем лодку вниз и отправимся сами. Спуск предстоит трудный, — сказал Джондалар.

Когда они подвинули лодку поближе к краю, Волк вдруг запрыгнул в нее.

Они переглянулись и улыбнулись.

— И что ты думаешь? — спросил Джондалар.

— А почему нет? Ты говорил, что она выдержит.

— А мы?

— Давай выясним!

Они подвинули кое-какие вещи и залезли в лодку к Волку. Джондалар, мысленно воззвав к Великой Матери, оттолкнулся шестом, и они заскользили вниз.

— Держись! — крикнул Джондалар, когда они перевалили через край.

Они быстро наращивали скорость, но вначале ехали прямо вперед. Затем их что-то ударило, и лодка, подпрыгнув, закрутилась и, свернув в сторону, въехала на бугор. Все вместе с лодкой оказались в воздухе. Эйла и Джондалар в испуге закричали, но тут же лодка ударилась о лед, и их вместе с Волком подкинуло вверх, а лодка вновь закрутилась. Волк пытался вжаться в борт, но все же высовывал нос.

Эйла и Джондалар пытались ухватиться за что попало, и это все, что они могли сделать, потому что неуправляемая лодка неслась вниз по ледяному склону. Она шныряла из стороны в сторону, прыгала и крутилась, как бы сходя с ума от радости, но поскольку она была тяжело нагружена, то была достаточно устойчивой и не переворачивалась. Хотя мужчина и женщина и вскрикивали от страха, но не могли сдержать улыбки. Это было самое быстрое и самое волнующее путешествие из всех, что им довелось пережить, хотя оно еще не кончилось.

Они не успели подумать об этом, как оказались внизу. Джондалар вспомнил, что обычно лед и землю разделяет глубокая горизонтальная расселина. Тяжелый удар о гравий грозил выбросить их из лодки, они могли бы пораниться или того хуже, но все получилось иначе: с глухим ударом и мощным всплеском они оказались в середине ревущего водопада, и тут Джондалар понял, что, спускаясь по льду, они свернули в сторону реки, которая брала начало у подножия ледника.

Вместе с падающей талой водой их выплеснуло на середину небольшого спокойного озера с зеленоватой водой. Волк был настолько счастлив, что бросился к ним и стал облизывать их лица. Наконец он сел и, подняв морду, приветственно завыл.

Джондалар посмотрел на Эйлу:

— Эйла, мы сделали это! Мы перешли ледник!

— Мы сделали это! — широко улыбнулась она.

— Хотя это было очень опасно, особенно под конец. Нас могло покалечить или даже убить.

— Может быть, это и было опасно, но зато доставило столько удовольствия! — Ее глаза все еще сверкали от возбуждения.

Ее энтузиазм был настолько заразительным, что он, несмотря на то что волновался по поводу дальнейшего пути домой, невольно улыбнулся.

— Ты права! Это было забавно! И смешно! Умопомрачительно! Не думаю, что я когда-либо еще попытаюсь перейти через ледник. Двух раз хватит на всю жизнь. Но я рад, что мне это удалось, и я никогда не забуду этот спуск.

— Главное, что сейчас нужно, так это добраться до земли, — она указала на берег озера, — и найти Уинни и Удальца.

Солнце садилось, и было трудно что-либо разглядеть между слепящим глаза горизонтом и обманчивым полумраком тени. Стало холоднее, даже приморозило. Они видели на берегу пятна открытой черной земли и снега, но не знали, как туда добраться. Весел у них не было, а шест они оставили на леднике.

Но хотя озеро казалось спокойным, быстрый поток талой воды создавал своего рода подводное течение, которое медленно несло их к берегу. Когда они оказались близко от него, то выпрыгнули из лодки и втащили ее на сушу. Волк начал встряхиваться, разбрызгивая воду, но Эйла и Джондалар не заметили этого, так как слились в объятиях, выражая тем самым их взаимную любовь и радость от того, что они добрались до настоящей земли.

— Мы совершили это. Мы почти дома, Эйла, — сказал Джондалар, благодарный за то, что она здесь и что он может обнять ее.

Снег вокруг озера снова стал подмерзать, образуя крепкий наст. Они пошли по гравию, пока не добрались до поля. Дров для костра не было, но это их не волновало. Они поели всухомятку и попили воды из фляг. Поставив шатер, они достали спальные меха, но, прежде чем улечься спать, Эйла оглядела окрестность в надежде увидеть лошадей.

Она свистом позвала Уинни, ожидая услышать топот копыт, но лошади не появились. Она посмотрела на кучевые облака в небе, размышляя, где могут быть лошади, затем свистнула вновь. Было слишком темно, чтобы искать их, надо было дождаться утра. Эйла заползла в спальные меха. Снаружи к ней прижался свернувшийся калачиком Волк. Думая о лошадях, она впала в болезненный сон.

Мужчина посмотрел на взъерошенные светлые волосы женщины, приютившейся у его плеча, и передумал вставать.

Больше не было необходимости постоянно спешить. И это отсутствие причин для беспокойства привело его в состояние некоторой расслабленности, и в то же время он по инерции внутренне куда-то спешил. Приходилось то и дело напоминать себе, что они уже преодолели ледник, что больше торопиться некуда. Они могли лежать в своей постели хоть целый день, если бы им так захотелось.

Ледник остался позади, и с Эйлой ничего не случилось. Он крепко обнял ее. Эйла, приподнявшись на локте, посмотрела на него. Ей нравилось смотреть на него. Полумрак в палатке смягчал пронзительный взгляд его синих глаз, и лоб его сейчас разгладился от морщин, которые так часто набегали на него при размышлении о предстоящем пути. Она пробежала пальцем по его лицу.

— Ты знаешь, прежде, чем я увидела тебя, я пыталась представить, как же может выглядеть мужчина. Не мужчина Клана, а мужчина Других. И никогда не могла. Ты прекрасен, Джондалар.

Джондалар расхохотался:

— Эйла, прекрасными бывают женщины, а не мужчины.

— А как говорят о мужчинах?

— Можно сказать «сильный» или «смелый».

— Ты смелый и сильный, но это не то же самое, что «прекрасный». Чем можно заменить это слово применительно к мужчинам?

— Надо полагать, словом «красивый». — Он слегка смутился, так как его часто называли красивым.

— Красивый. Красивый, — повторила она про себя. — Мне больше нравится «прекрасный». Это слово я понимаю.

Джондалар снова удивительно жизнерадостно рассмеялся. Теплота, сквозившая в этом смехе, была столь неожиданной, что Эйла уставилась на него: он был таким серьезным во время Путешествия, иногда он улыбался, но редко хохотал так громко.

— Если ты хочешь назвать меня прекрасным, давай называй. — Он прижал ее к себе. — Как я могу возражать против того, чтобы прекрасная женщина называла меня прекрасным?

Он снова захохотал, и Эйла невольно начала хихикать.

— Мне нравится, когда ты смеешься, Джондалар.

— И ты мне нравишься, смешная женщина. — Он крепче обнял ее. Чувствуя ее теплые мягкие груди, он дотронулся до одной и поцеловал ее. Она скользнула языком в его рот и почувствовала, как сильное желание овладевает ею. Прошло так много времени с последнего раза. Пока они были на леднике, они так беспокоились о дороге и настолько уставали, что у них не было ни настроения, ни сил, чтобы по-настоящему расслабиться.

Он почувствовал ее желание и сам ощутил острую потребность в этом. И, опустившись к ней и скинув мех, он поцеловал ее в шею, в грудь и стал сосать ее отвердевший сосок.

Она застонала от резко прокатившейся по телу волны невероятного наслаждения, которая была настолько сильной, что она чуть не задохнулась. Она была ошеломлена своей реакцией. Ведь он едва дотронулся до нее, а она уже была готова, и даже больше. Прошли какие-то мгновения! Она потянула его к себе.

Джондалар дотронулся до ее места Наслаждения и слегка потер его. Несколько раз вскрикнув, она почувствовала, что ее состояние достигло пика, она была окончательно готова и хотела его.

Почувствовав, как стало влажно и тепло между ее бедер, он понял, что момент уже настал. Отбросив мех в сторону, она вся открылась ему. Он же достиг ее глубокого колодца и вошел в нее. Она сильнее прижалась к нему, и он ощутил, как она всем своим телом обхватила его, и услышал ее радостный крик. Их неистовое желание было взаимным и не исчерпывалось лишь жаждой Наслаждения. Он уже не мог сдерживаться. Откинувшись назад, он вновь полностью вошел в нее и внезапно почувствовал, как сквозь него идет мощная волна, которая уже охватила все его тело. Через мгновение он достиг блаженной невесомости.

Закрыв глаза, она спокойно лежала, ощущая его вес, и чувствовала себя на седьмом небе. Ей не хотелось двигаться. Когда он привстал и, посмотрев на нее сверху, поцеловал ее, она открыла глаза и взглянула на него.

— Это было прекрасно, Джондалар.

— Все свершилось быстро. Мы были оба готовы и оба желали. И у тебя на лице блуждает самая странная улыбка…

— Это потому, что я счастлива.

— Я тоже. — Он поцеловал ее.

Лежа рядом, они вновь уснули. Джондалар проснулся раньше Эйлы и посмотрел на спящую. Снова на ее лице появилась странная улыбка, и ему стало интересно, что же она видела во сне? Он не мог устоять, и, целуя ее нежно, он поласкал ее грудь. Она широко открыла глаза, темные и влажные и полные каких-то глубоких тайн.

Он поцеловал каждое веко, мочки ушей и затем соски. Она улыбнулась ему, когда он дотронулся до ее лобка с мягкими волосами. Почувствовав, что она отвечает ему, если уже не готова, он пожелал про себя, чтобы это было только началом, как будто ничего и не было перед этим. Внезапно он крепко обнял ее и неистово стал целовать, лаская тело, грудь, бедра. Он не мог разнять рук, как будто он чуть-чуть было не потерял ее, и эта мысль превратилась в такое же бесконечное желание, какой была та расселина, которая едва не поглотила ее. Ему хотелось прикасаться к ней, трогать ее, обнимать ее, любить ее.

— Я никогда не думал, что влюблюсь в кого-то, — расслабляясь, сказал он, продолжая ласкать ее гладкие ягодицы. — Почему мне пришлось дойти до конца реки Великой Матери, чтобы найти женщину, которую я полюблю?

Он думал об этом с тех пор, как проснулся и понял, что они почти дома. Было хорошо, что они уже по эту сторону ледника, но ему так хотелось увидеть всех.

— Потому что мой тотем предназначил тебя для меня. Тобой руководил Пещерный Лев.

— Тогда почему Великая Мать сделала так, что мы родились столь далеко друг от друга?

Эйла подняла голову и посмотрела на него.

— Я училась этому, но мне все еще мало известно, чем руководствуется Великая Земная Мать, и ненамного больше о духах — хранителях тотемов Клана, но твердо знаю одно: ты нашел меня.

— И я чуть было не потерял тебя. — Его зазнобило от внезапного прилива страха. — Эйла, что бы я делал, потеряв тебя? — хрипло произнес он с таким чувством, какое редко выказывал. Он тесно прижался к ней, положив голову на ее плечо. — Что бы я делал?

Она, в свою очередь, прижалась к нему, желая слиться с ним, и потому с благодарностью открыла ему свое тело, когда почувствовала, что он захотел ее вновь. И он взял ее.

Все кончилось быстрее, чем в прошлый раз, и мощная волна эмоционального напряжения сменилась теплым приятным чувством. Она обняла его, желая удержать напряжение момента.

— Я не хотела бы жить без тебя, Джондалар, — продолжила Эйла разговор. — Частица меня ушла бы с тобой в мир духов. Я никогда не была бы опять единым целым. Но нам повезло. Подумай только, сколько людей не знают, что такое любовь, и сколько таких, которые любят безответно.

— Как Ранек?

— Да, как Ранек. Мне до сих пор больно, когда я вспоминаю его.

Джондалар сел.

— Мне очень жаль его. Мне он нравился. — Ему вдруг захотелось поскорее отправиться в дорогу. — Так мы никогда не доберемся до Даланара. Мне не терпится увидеть его вновь.

— Но вначале нам нужно найти лошадей, — сказала Эйла.

Эйла встала и вышла наружу. Туман стлался по земле, и влажный воздух холодил обнаженное тело. Она слышала отдаленный рев водопада, там, вдалеке, стоял густой туман в оконечности озера — этом длинном узком вместилище зеленоватой воды, которая так клубилась, что казалась почти непрозрачной.

В таком месте не водилась рыба, здесь не было никакой растительности. Эти места были еще совсем не подготовлены к жизни. Здесь были только вода, камень и время, оставшееся до зарождения жизни. Эйла вздрогнула, ощутив на мгновение, какое ужасное одиночество царило, прежде чем Великая Мать Земля породила все живое.

Она быстро прошла по острому гравию к берегу и, ступив в воду, окунулась. Вода была ледяной и полной песчаной взвеси. Эйле хотелось искупаться — такой возможности не было, пока они пересекали ледник, — но не здесь. Она была не против холодной воды, но предпочла бы, чтобы та была чистой и свежей.

Возвращаясь к палатке, чтобы одеться и помочь Джондалару собирать вещи, она разглядела в тумане некий намек на деревья. Вдруг она улыбнулась.

— Вот вы где! — Эйла громко свистнула.

Джондалар вышел из палатки и так же, как она, широко улыбнулся, увидев двух лошадей, скакавших галопом к ним. За ними бежал Волк, и Эйла подумала, что он выглядит очень довольным собой. Его все утро не было рядом, и ей стало интересно, а не он ли сыграл главную роль в возвращении лошадей? Она потрясла головой, поняв, что никогда не узнает об этом.

Они ласково обняли кобылу и жеребца, почесали их и высказали все ласковые слова. Эйла заодно осмотрела их, чтобы убедиться, что они никак не пострадали. Уинни потеряла мамонтовую обувку с правой задней ноги, и когда Эйла прикоснулась к ноге, кобыла вздрогнула. Не сломала ли лошадь ногу, спускаясь с ледника? А может быть, ушибла ее?

Эйла отвязала остальные куски кожи, Джондалар в это время удерживал лошадь. Удалец все еще стоял в этом подобии обуви, но Джондалар заметил, что даже мамонтовая шкура изрядно истерлась.

Когда они собрали все свои вещи и решили подтащить лодку поближе, они заметили, что днище ее дало течь.

— Не хотел бы переправляться в ней через какую-нибудь реку, — сказал Джондалар. — Тебе не кажется, что нужно оставить ее здесь?

— Придется, если только не потащим ее сами. У нас нет шестов для волокуши. Мы оставили их наверху, прежде чем полетели вниз по ледяному склону, а здесь поблизости нет деревьев, чтобы заменить их.

— Тогда договорились! Хорошо, что нам не нужно больше тащить камни, а груз так уменьшился, что мы можем унести все сами, даже без помощи лошадей.

— Так бы и пришлось, не вернись они обратно. Я безумно рада, что они нашли нас.

— Я тоже беспокоился о них.

Спускаясь по крутому юго-западному склону древнего массива, вершины которого сгладились под натиском громадных ледяных полей, они попали под легкий дождь — это таял снег, оставшийся в хвое деревьев. Водяной душ окрасил зеленью коричневую луговую землю на склоне и промыл ветки ближайших кустов. Внизу, сквозь деревья в легкой дымке, они увидели реку, петлявшую с запада на север, — она пробила в горах глубокое ущелье. За рекой, на юге, тонуло в пурпурном мареве изрезанное альпийское высокогорье. Из марева, словно дух после смерти, к небу тянулся высокий горный хребет, покрытый до половины льдом.

— Тебе понравится Даланар, — сказал Джондалар, когда их лошади поравнялись. — Тебе понравятся все Ланзадонии. Большинство из них происходят из народа Зеландонии, как и я.

— Что его подвигло на создание новой пещеры?

— Точно не знаю. Я был таким маленьким, когда он и моя мать расстались. Я не был знаком с ним, пока не поселился там; он учил меня и Джоплайю работе с камнем. Не думаю, что он решил бы основать новую пещеру, если бы не встретил Джерику, но он выбрал это место только потому, что нашел там залежи кремня. Люди, рассказывали о ланзадонийском камне, когда я был еще мальчишкой.

— Джерика — его подруга, а Джоплайя… твоя сестра, правильно?

— Да. Она дочь Джерики, рожденная у очага Даланара. Она — резчик по камню. Только не говори ей, что я это сказал. Она большая шутница и всегда шутит. Интересно, нашла ли она друга? Великая Мать! Это было так давно. Они очень удивятся, увидев нас!

— Джондалар! — жарко прошептала Эйла, и он на всякий случай натянул поводья лошади. — Посмотри вон туда… возле деревьев… Это же олень!

Он улыбнулся:

— Давай добудем его! — Он стал доставать копье и, сжав колени, приказал Удальцу быстрее двигаться вперед. Хотя его способ управления лошадью отличался от способа Эйлы, но почти за год Путешествия он стал таким же хорошим наездником, как и она.

Эйла почти одновременно развернула Уинни, радуясь тому, что волокуша не сковывает движений, вставила дротик в копьеметалку. Испуганный олень длинными прыжками стал уходить прочь, но они продолжали скакать за ним, обходя его с двух сторон, и с помощью копьеметалок добыли молодое неопытное животное. Вырезав лучшие части и отобрав мясо для подарка людям Даланара, остальное они отдали Волку.

Под вечер они подъехали к быстрой, бурливой реке и двинулись вдоль нее, пока не достигли открытого пространства с несколькими деревьями и кустами на речном берегу. Они решили пораньше устроить стоянку и приготовить оленину. Дождь прекратился, торопиться было некуда.

На следующее утро, выйдя наружу, изумленная Эйла замерла на месте, ошеломленная открывшейся картиной. Окружающее казалось нереальным, как оживший сон. После самого сурового и холодного периода необычайной зимы было трудно поверить, что с тех пор прошло всего несколько дней. Внезапно наступила весна!

— Джондалар! Иди посмотри!

Он высунул голову из шатра, и она увидела, как он расплывается в улыбке.

Они находились почти у подножия гор, вчерашний небольшой дождь и туман исчезли, уступив место для ярких солнечных лучей. На синем небе виднелись белые облака. На деревьях и кустах проклюнулась яркая зелень новой листвы, а трава на лугу уже годилась на корм, буйно цвели нарциссы, лилии, ирисы и другие цветы. В воздухе, чирикая и напевая, носились птицы всех видов и расцветок. Эйла узнала многих из них. То были соловьи, черноголовые дятлы, ореховки, дрозды и речные певчие птицы. Эйла свистом откликнулась на их песни. Встав и выйдя наружу, Джондалар с восхищением смотрел, как она терпеливо в чем-то убеждала серого сорокопута, сидевшего на ее руке.

— Не знаю, как ты это делаешь, — сказал он, когда птица улетела.

Эйла улыбнулась:

— Пойду поищу чего-нибудь свежего и вкусного нам на завтрак.

Волк опять куда-то исчез, и Эйла была уверена, что он обследует местность или охотится, так как весна пробудила в нем жажду приключений. Она направилась к лошадям, которые паслись на лугу с короткой тонкой сладкой весенней травой. Это было щедрое время, время роста всего живого на земле.

В течение почти всего года широкие равнины возле ледников высотой в несколько миль и высокогорные луга находились под воздействием засухи и холода. Выпадал лишь скудный дождь или снег. Ледники обычно притягивали большую часть влаги. Хотя вечная мерзлота была распространена повсюду в древних степях, так же как позже в более влажной северной тундре, ветры с ледников высушивали летом землю, уплотняли ее повсюду, кроме нескольких болот. Зимой те же ветры надували сугробы из легкого снега и оставляли непокрытыми большие участки земли, там торчала лишь жухлая трава, которая служила кормом для бесчисленного количества огромных травоядных. Но не все земли, покрытые травой, похожи друг на друга. Изобилие на равнинах ледникового периода зависело как от количества осадков, так и от времени, когда они выпадали, и причиной различий было сочетание сухих ветров и влаги в течение определенного времени.

В зависимости от угла падения лучей весеннее солнце начинает нагревать землю на низких участках почвы сразу же после зимнего солнцестояния. Там, где накопилось много снега или льда, большая часть солнечного тепла, отражаясь, уходит в пространство, а то тепло, что воспринимается, расходуется на таяние снега, перед тем как появится растительность.

Но на древних равнинах, поросших травой, где ветры сдували снег, оставляя землю голой, солнце вливало всю энергию в темную почву, которая с благодарностью принимала этот дар. Сухие промерзшие верхние слои вечной мерзлоты начинали нагреваться и оттаивать, и хотя было еще холодно, изобилие солнечной энергии побуждало семена и корни приготовиться к росту. Но для цветения нужна была вода.

Сверкающий лед противостоял теплу весны, отражая солнечный свет. Но поскольку в ледниках высотой с горы накопилось так много влаги, ледник понемногу начинал уступать солнечным лучам или теплым ветрам. Вершины ледников подтаивали, и вода проникала вниз по трещинам, медленно образуя потоки и реки, которые несли ценную влагу к опаленной летом земле. Но еще большее значение имели туманы, которые вытягивали влагу из льда, тем самым наполняя небо облаками.

Весной теплые солнечные лучи заставляли огромную массу ледника отдавать больше влаги, чем поглощать. И именно в этот период года дождь шел не только на леднике, но и на жаждущей воды окружающей его плодородной земле. Лето в ледниковый период могло быть жарким, но оно было коротким, а рост растений после долгой и влажной первобытной весны был взрывоподобным и изобильным.

Животные ледникового периода тучнели и росли также весной, когда свежая зелень изобиловала богатыми и питательными веществами, в которых они как раз нуждались в это время. Так заложено природой, что весной, будь она влажной или засушливой, у животных начинают расти кости, бивни и рога, происходит линька. Поскольку весна начиналась рано и длилась долго, то и у животных долгий период роста приводил к увеличению их размеров.

В течение длинной весны все животные пользовались растительным зеленым изобилием на равных правах, но с окончанием сезона, в условиях жесткой конкуренции, борьбы за выживание им приходилось яростно сражаться уже за менее питательные и менее усвояемые травы и растения. Эта конкуренция выражалась не в мелких стычках из-за того, кто будет есть первым или есть больше, или в охране территорий. Стадные животные равнин не ограничивались одной территорией. Мигрируя на большие расстояния, они были высокосоциальными, ища компанию себе подобных и деля пастбища с другими животными, привыкшими к открытым степным просторам.

Но когда случалось, что несколько видов животных поедали один и тот же корм и имели схожие привычки, то преимущество получал непременно только один вид. Другие находили себе новую нишу, использовали другую пишу, мигрировали на новые территории или же вымирали. Различные виды травоядных не конкурировали между собой в добывании одной и той же пищи.

Сражения всегда происходили между самцами одного и того же вида, как правило, во время течки у самок, когда часто демонстрации особенно больших рогов или бивней было достаточно, чтобы установить главенство и право на размножение (таковы были генетические причины великолепных украшений, рост которым дала весна).

Но как только кончалось весеннее пресыщение, жизнь часто меняющих места обитателей степей входила в установленное русло, и начиналось совсем не легкое существование. Летом им нужно было сохранить то, что они получили весной, и пополнить запасы жира, чтобы встретить более жестокое время года. Осенью у некоторых животных начиналась течка, а некоторые начинали наращивать шерсть или принимали другие защитные меры. Но самым тяжелым сезоном года была зима. Зимой им нужно было просто выжить.

Зима определяла возможности земли и решала, кому выжить, а кому умереть. Зимой было тяжело самцам с большими и тяжелыми украшениями, которые надо было сохранить или вырастить заново. Зимой тяжело приходилось и самкам, которые были меньше по размеру, потому что им надо было кормить не только самих себя, но и отпрысков, которые развивались внутри их или бегали рядом. Но особенно тяжело зима доставалась молодняку, у которого не было запасов, как у взрослых, и которые уже потратили на рост то, что им дала весна. Если им удавалось уцелеть в первый год, то возможность выжить становилась более вероятной.

На сухих холодных травяных равнинах возле ледников кормилось и сохранялось большое количество разнообразных животных, потому что вид кормов одних животных и привычные места обитания плавно входили в промежутки среды обитания других. Даже у хищников была излюбленная добыча. Но изобретательные и созидательные новые виды, те, которые не могли полностью воспринять окружающее, изменяли это окружающее на пользу себе.

Эйла была странно спокойной, когда они остановились на отдых возле очередного бурлящего горного потока, чтобы доесть оленину и свежую зелень из утренних запасов.

— Уже не очень далеко. Тонолан и я останавливались здесь поблизости, когда отправлялись в путь.

— Дух захватывает! — сказала она, но лишь частица ее изумлялась захватывающему дух виду.

— Почему ты такая молчаливая, Эйла?

— Я думала о твоих родственниках и начала как-то по-настоящему понимать, что у меня нет родных.

— Они у тебя есть! А как же Мамутои? Разве Эйла не из племени Мамутои?

— Это не то же самое. Мне не хватает их, и я всегда буду их любить, но было не так уж трудно покинуть их. Гораздо труднее далось расставание с Дарком. — В ее глазах появилась боль.

— Эйла, знаю, что это, должно быть, больно — расстаться с сыном. — Он обнял ее. — Его уже не вернешь, но Великая Мать, возможно, позволит тебе иметь еще детей… когда-нибудь… Может быть, детей моего духа. Казалось, она не слышит его.

— Они говорили, что Дарк — урод, но это было не так. Он был человек Клана и в то же время мой. Он был частью того и другого. Они ведь не считали, что я — уродина. Просто безобразная… я была выше любого мужчины в Клане… большая и безобразная.

— Эйла, ты не большая и не безобразная. Ты прекрасна, и помни: мои родные — твои родные.

Она посмотрела на него:

— Пока не появился ты, у меня никого не было. А сейчас есть ты, которого я люблю, и, возможно, когда-нибудь родится ребенок от тебя. И я буду счастлива тогда. — Она улыбнулась.

Ее улыбка слегка успокоила его, и тем более стало легче на душе, когда она упомянула о ребенке. Он посмотрел на солнце.

— Мы не успеем добраться сегодня до Пещеры Даланара, если не поторопимся. Идем, Эйла. Лошадям нужна хорошая встряска. Мы поскачем прямо через поле, потому что я не выдержу еще ночь в шатре, когда мы так близко.

Из леса выскочил Волк, полный игривости и энергии. Он прыгнул и, положив лапы на ее плечи, лизнул в лицо. Она обняла его и подумала, что это ее семья: великолепный волк, верная и терпеливая кобыла, резвый жеребец и прекрасный заботливый мужчина, с родными которого она вскоре познакомится.

Она молчала, пока они собирались, а затем вдруг стала вынимать вещи из разных свертков.

— Джондалар, я собираюсь искупаться и надеть чистую тунику и штаны. — Она сняла кожаную тунику, которая была на ней.

— Почему бы тебе не подождать, пока мы доберемся? Ты замерзнешь, Эйла. Эта река, по-моему, вытекает прямо из ледника.

— Мне все равно. Я не хочу, чтобы твои родные увидели меня грязной и измотанной после Путешествия.

Они подъехали к реке с зеленоватой от льдинок водой, русло было достаточно полноводным, хотя паводок позднее мог достичь более высокого уровня. Свернув на восток, они ехали вверх по течению реки до тех пор, пока не нашли, где перейти вброд. Затем путники стали подниматься на юго-восток. Уже под вечер они добрались до пологого склона, кончающегося возле скальной стены, в которой под выступом виднелся вход в пещеру.

Спиной к ним среди обломков и целых кусков кремня на земле сидела молодая женщина. Она держала пробойник — деревянную заостренную палочку, поставив ее на плиту из серого камня, и готовилась ударить по ней тяжелым костяным молотком. Она так увлеклась своей работой, что не заметила, как Джондалар тихо подобрался к ней.

— Учись, учись постоянно, Джоплайя. Когда-нибудь станешь таким же хорошим мастером, как и я, — улыбаясь, сказал он.

Удар молотка пришелся мимо и раздробил будущее острие. Она крутнулась волчком, не сходя с места, и лицо ее выразило глубочайшее неверие в то, что видели ее глаза.

— Джондалар! О Джондалар! Неужели это ты? — закричала она, бросаясь в его объятия. Обняв, он поднял ее и стал кружиться. Она прижалась к нему, боясь, чтобы он тут же не исчез. — Мама! Даланар! Джондалар вернулся! Джондалар здесь!

Из пещеры выбежали люди, и высокий, похожий на Джондалара пожилой человек поспешил к ним. Он и Джондалар крепко обнялись, затем, отступив на шаг, посмотрели друг на друга и снова обнялись.

Эйла, держа поводья и дав команду Волку, чтобы тот держался рядом, наблюдала за этой сценой.

— Итак, ты вернулся! Тебя так долго не было! Я уж и не верил, что ты вернешься! — воскликнул мужчина.

Затем через плечо Джондалара он увидел невероятную картину. Там стояли две лошади с привязанными к ним корзинами и тюками и кусками шкур на спинах, крупный волк жался к ногам высокой женщины, одетой в меховую парку и штаны необычного покроя с незнакомым рисунком. Ее капюшон был отброшен назад, и ее золотистые волосы волнами падали на плечи. Явно было что-то иноземное в чертах ее лица и в стиле одежды, но это лишь подчеркивало ее необычную красоту.

— Я не вижу твоего брата, но ты вернулся не один.

— Тонолан погиб, — Джондалар невольно закрыл глаза, — и я тоже умер бы, если бы не Эйла.

— Мне жаль. Мальчик нравился мне. Вилломар и твоя мать очень тяжело воспримут эту потерю. Но, как вижу, твой вкус в отношении женщин не изменился. Тебе всегда нравилась прекрасная Зеландонии.

Джондалар удивился, что об Эйле подумали как о Той, Которая Служит Матери. Внезапно он увидел ее, окруженную животными, глазами пожилого человека и улыбнулся. Быстро добежав до них, он взял повод Удальца и пошел обратно, а за ним следовали Эйла, Уинни и Волк.

— Даланар из Ланзадонии, пожалуйста, окажи радушный прием Эйле из племени Мамутои, — произнес Джондалар.

Даланар вытянул руки ладонями вверх, выказывая тем самым открытость и дружелюбие. Эйла взяла его руки в свои.

— Именем Дони, Великой Земной Матери, добро пожаловать, Эйла из племени Мамутои.

— Я приветствую тебя, Даланар из Ланзадонии.

— Ты говоришь на нашем языке слишком хорошо для человека из дальних краев. Мне доставляет удовольствие познакомиться с тобой. — Он смягчил официальность улыбкой, однако заметил ее необычную манеру разговора.

— Меня научил говорить Джондалар. — Она была не в силах оторвать взгляда от лица мужчины. Затем взглянула на Джондалара и снова на Даланара, пораженная их сходством.

Длинные светлые волосы Даланара были более редкими, и в талии он был полнее, но у него были такие же насыщенные необыкновенной синевой глаза, правда, с морщинками в уголках, и такой же высокий лоб, но морщины на нем были глубже. Голос его обладал тем же тембром и той же высотой тона. Он даже слово «удовольствие» произнес как Джондалар, придав слову некую двусмысленность. Это было просто невероятно. Тепло его рук вдруг вызвало в ней ответное желание: его сходство с сыном на мгновение смутило даже ее тело.

Даланар почувствовал это и улыбнулся точно как Джондалар. Он подумал, что, судя по акценту, она пришла издалека. Когда он отпустил ее руки, к нему безбоязненно подошел Волк, хотя вряд ли Даланар чувствовал себя так же. Волк сунул свою голову под руку Даланара, прося обратить на себя внимание, как будто он уже давно знал этого человека. К собственному удивлению, Даланар похлопал по голове красивого зверя, как будто всю жизнь ласкал большого живого волка. Джондалар улыбался:

— Волк думает, что ты — это я. Всегда говорили, что мы похожи. А теперь можешь сесть на Удальца. — Он протянул повод Даланару.

— Ты говоришь «сесть на Удальца»?

— Да. Большую часть пути мы проехали верхом. Удалец — это имя жеребца. Лошадь Эйлы зовется Уинни. А этого большого зверя, который так дружелюбно отнесся к тебе, зовут Волк. Это мамутойское обозначение волка.

— Как вам удалось…

— Даланар, где твои манеры? Разве ты считаешь, что другим будет неинтересно познакомиться с ней и услышать ее рассказ?

Эйла, все еще не пришедшая в себя от удивительного сходства Даланара и Джондалара, повернулась к той, что произнесла эту фразу, и вновь не могла отвести взгляда. Женщина не походила ни на одну из тех, кого когда-либо встречала Эйла. Ее волосы, стянутые на затылке, отливали черным, и лишь на висках виднелась седина. Но ее лицо привлекло внимание Эйлы. Оно было округлым и плоским, с высокими скулами, небольшим носом и темными с косыми разрезами глазами. Улыбка женщины противоречила ее твердому тону. Даланар засветился, когда увидел ее.

— Джерика! — радостно улыбаясь, воскликнул Джондалар.

— Джондалар! Как хорошо, что ты вернулся! Они обнялись с явной приязнью друг к другу.

— Поскольку этот большой медведь, мой мужчина, не умеет вести себя, почему бы тебе не познакомить меня с твоей спутницей? А затем ты объяснишь мне, почему эти животные стоят здесь и не убегают.

Она встала между мужчинами и как-то потерялась: ростом они были вровень, и голова ее едва достигала их груди. Походка у нее была быстрой и энергичной, и вообще она напоминала какую-то птицу. Это впечатление усиливалось ее миниатюрностью.

— Джерика из Ланзадонии, пожалуйста, радушно прими Эйлу из племени Мамутои. Именно она отвечает за поведение животных. — Так же, как и у Даланара, лицо Джондалара светилось, когда он смотрел на маленькую женщину. — Она лучше меня расскажет, почему они не убегают.

— Добро пожаловать, Эйла из племени Мамутои. — Джерика протянула руки. — Рада и животным, если ты обещаешь, что они будут вести себя так же необычно. — Она посмотрела на Волка.

— Приветствую тебя, Джерика из Ланзадонии. — Эйла улыбнулась. Рукопожатие маленькой женщины было удивительно сильным и, как поняла Эйла, соответствовало характеру. — Волк не тронет никого, если не будет угрозы кому-нибудь из нас. Он дружелюбно относится ко всем, но тщательно охраняет нас. Лошади нервничают, когда их окружают люди, и могут встать на дыбы, что может быть опасным. Лучше было бы, если бы люди вначале держались в стороне от них, пока лошади не привыкнут и не узнают каждого получше.

— Это разумно, и я рада, что ты предупредила нас. — Она взглянула на Эйлу с обезоруживающей прямотой. — Ты прошла долгий путь. Мамутои живут в устье Донау.

— Ты знаешь, где находится страна Охотников на Мамонтов? — удивилась Эйла.

— Да, и даже то, что находится далее на восток, хотя и мало помню об этом. Хочаман с радостью расскажет тебе об этом. Нет ничего для него приятнее, чем замучить нового слушателя. Моя мать и он пришли из страны, которая находится возле Бескрайнего моря, на дальнем востоке земли. Я родилась в пути и жила среди многих племен, иногда по нескольку лет. Я помню племя Мамутои. Они хорошие люди. Прекрасные охотники. Они хотели, чтобы мы остались у них.

— И почему вы не остались?

— Хочаман еще не был готов обосноваться где-то. Он мечтал дойти до конца мира, увидеть, насколько велика земля. Мы встретили Даланара почти сразу же после того, как умерла моя мать, и решили остаться здесь и помочь ему начать разрабатывать залежи кремня. Но Хочаман жил только для того, чтобы претворить в жизнь свою мечту. Он прошел весь путь от Бескрайнего моря на востоке до Большой Воды на западе. Даланар помог ему закончить Путешествие. То было несколько лет назад. Ему пришлось почти всю дорогу тащить его на себе. Хочаман облился слезами, когда увидел великое западное море, и смыл слезы соленой водой. Он не может много ходить сейчас, но никто не совершал столь долгого пути, как Хочаман.

— И как ты, Джерика, — гордо добавил Даланар. — Ты прошла почти столько же.

— Хм. — Она пожала плечами. — Но это было не по моей воле. Однако я слишком разговорилась.

Джондалар обнимал за талию женщину, которую они встретили первой.

— Мне хотелось бы познакомиться с твоей спутницей, — сказала она.

— Прости. Эйла из Мамутои, это моя сестра Джоплайя из Ланзадонии.

— Добро пожаловать, Эйла из Мамутои. — Женщина протянула руки.

— Приветствую тебя, Джоплайя из Ланзадонии. — Эйла вдруг ощутила свой акцент и обрадовалась, что у нее чистая туника под паркой.

Джоплайя была такого же роста, как и она, возможно, чуть выше. У нее были материнские скулы, но лицом она походила на Джондалара, только нос был более тонко очерчен. Гладкие темные брови соответствовали длинным черным волосам, и густые черные ресницы обрамляли чуть раскосые, но поразительно зеленые глаза.

— Я рада познакомиться с тобой, — сказала Эйла. — Джондалар часто вспоминал тебя.

— Рада, что он не забыл меня. — Джоплайя отступила назад, и Джондалар вновь обнял ее за талию.

Вокруг столпились люди, и Эйле пришлось перезнакомиться с каждым. Всем было любопытно узнать о женщине, которую привел Джондалар, но их испытующие взгляды и вопросы заставили ее чувствовать себя не в своей тарелке, и потому она обрадовалась, когда в разговор вмешалась Джерика:

— Мы можем задать вопросы и позже. Уверена, что им есть что рассказать, но они, должно быть, устали. Идем, Эйла. Я покажу тебе, где вы остановитесь. Животным нужно что-нибудь особое?

— Мне лишь нужно снять с них груз и найти им пастбище. Волк останется с нами, если ты не возражаешь.

Она увидела, что Джондалар увлекся разговором с Джоплайей, и сама сняла вьюки с лошадей, но он тут же поспешил к ней и помог внести вещи в пещеру.

— Кажется, я нашел место для лошадей. Я отведу их туда. Ты оставишь повод на Уинни? Я привяжу Удальца на длинную веревку.

— Нет. Она будет рядом с Удальцом. — Эйла заметила, что ему так хорошо, что он даже не считал нужным о чем-либо спрашивать. А почему бы и нет? Эти люди — его родня. — Я пойду с тобой и сама найду место для Уинни.

Они пошли к небольшой зеленой долине с ручьем, пересекающим ее. Волк отправился с ними. Привязав надежно Удальца, Джондалар решил возвращаться.

— Ты идешь? — спросил он.

— Я останусь здесь еще на некоторое время.

— Тогда я внесу вещи.

— Да, сделай это.

Казалось, ему не терпелось вернуться, и это было оправданно. Она приказала Волку оставаться рядом с ней. Для него тоже все было внове. Им всем требовалось время, чтобы привыкнуть к этому. Только не Джондалару. Вернувшись, она, поискав, нашла его опять увлеченного разговором с Джоплайей. Она не решилась вмешиваться в их беседу.

— Эйла, — позвал он, заметив ее, — я рассказывал Джоплайе об Уимезе. Покажешь ей позже наконечник, который он тебе подарил?

Она кивнула. Джондалар опять повернулся к Джоплайе:

— Подожди, пока не увидишь это. Мамутои — прекрасные охотники на мамонтов. Они насаживают на копья кремневые наконечники, а не костяные. Эти пробивают самую толстую кожу, особенно если лезвия тонкие. Уимез придумал новый способ их изготовления. Наконечник обтесывается с двух сторон, но не так, как грубое топорище. Тонкими слоями. Он может сделать наконечник длиннее моей ладони, но очень тонкий и с невероятно острыми краями.

Когда Джондалар объяснял новый способ изготовления наконечников, они с Джоплайей стояли так близко, что тела их соприкасались, и от этой случайной их близости у Эйлы стало вдруг тяжело на душе. Они жили рядом, когда росли. Какие тайны доверял он ей? Какие радости и горе они пережили вместе? Какие разочарования и победы они делили, когда обучались трудному искусству работы с кремнем? Насколько лучше, чем она, Джоплайя знала его?

Раньше они оба были чужими для тех, с кем встречались. А сейчас чужой была только она. Он опять повернулся к Эйле.

— Что, если я пойду и принесу этот наконечник? В какой сумке он лежит? — спросил он, уже поворачиваясь к пещере.

Она объяснила ему и нервно улыбнулась темноволосой женщине, когда он ушел. Обе молчали, пока вскоре не вернулся Джондалар.

— Джоплайя, я позвал и Даланара. Мне так хочется показать ему этот наконечник.

Как только к ним присоединился Даланар, Джондалар осторожно развернул сверток и показал прекрасно сделанный кремневый наконечник для копья. Увидев его, Даланар взял в руки изящный предмет и внимательно рассмотрел его.

— Это работа мастера! Я никогда не видел такого мастерства! — воскликнул Даланар. — Взгляни на это, Джоплайя. Обработано с двух сторон, но снимались очень тонкие пластинки. Тут нужна предельная концентрация, нужно хорошо владеть собой. Но на ощупь этот кремень другой, да и блестит, как будто смазан жиром. Где они добывают такой камень? У них на востоке другой кремень?

— Нет. Это новый способ, изобретенный мастером по имени Уимез. Это единственный мастер из встреченных мной, которого можно сравнить с тобой. Он нагревает камень. Вот что придает ему блеск и шелковистость, но к тому же после нагрева можно стесывать очень тонкие пластинки, — оживленно объяснял Джондалар.

Эйла вдруг обнаружила, что не сводит с него глаз.

— Они отслаиваются почти сами. Вот что дает тебе возможность контроля. Я покажу тебе, как это делается. Конечно, я не такой мастер, как он, — мне еще нужно поучиться, чтобы усовершенствовать мою технику, — но ты поймешь, что я имею в виду. Мне нужно раздобыть много хороших кремней, пока я здесь. На лошадях мы можем увезти больше, и мне хотелось бы доставить домой камни из Ланзадонии.

— Это и твой дом, Джондалар, — спокойно сказал Даланар. — Но завтра мы можем пойти на разработки и накопать камней в залежах. Мне хотелось бы увидеть, как они обрабатываются. Это и в самом деле наконечник для копья? Он такой тонкий, такой изящный, вроде бы слишком хрупкий, чтобы с ним охотиться.

— Они используют их при охоте на мамонтов. Они легко ломаются, но острый кремневый наконечник пробивает шкуру и проникает между ребрами лучше, чем костяной. Я могу еще кое-что показать тебе. Я придумал это, когда поправлялся после нападения льва. В Долине, где жила Эйла. Это копьеметалка. Благодаря ей копье или дротик может пролететь вдвое дальше, чем обычно. Подожди, ты увидишь, как это работает!

— Кажется, нас приглашают поесть, — сказал Даланар, заметив, как люди у пещеры призывно машут руками. — Всем интересно послушать ваши рассказы. В пещере вам будет удобно, и все вас услышат. Нас заинтриговали эти животные, которые выполняют ваши желания, и твое упоминание о нападении пещерного льва, и твоя копьеметалка, и новый способ обработки кремня. О каких еще приключениях и чудесах ты хочешь поведать нам?

— Мы еще даже не начали, — рассмеялся Джондалар. — Поверишь ли, что мы видели камни, которые горят? Или дома из мамонтовых костей, или наконечники, которые протаскивают жилку, или огромные суда для охоты на такую огромную рыбу, что она равна по длине пятерым мужчинам твоего роста, если поставить их друг на друга.

Эйла никогда не видела Джондалара таким счастливым и раскрепощенным, таким расслабленным и поняла, что он по-настоящему рад возвращению к своим соплеменникам.

Идя к пещере, он обнял Эйлу и Джоплайю.

— Ты еще не нашла друга, Джоплайя? — спросил Джондалар. — Я вроде не заметил, чтобы кто-то предъявлял бы права на тебя.

Джоплайя рассмеялась:

— Нет, я ждала тебя, Джондалар.

— Вот-вот, опять шутишь, — ухмыльнулся Джондалар. Повернувшись к Эйле, он объяснил: — Брат и сестра не могут соединиться.

— Я все продумала, — сказала Джоплайя. — Мы могли бы убежать и основать нашу собственную пещеру, как Даланар. Конечно, мы разрешили бы жить там только каменотесам.

Ее смех показался искусственным, но она смотрела только на Джондалара.

— Понимаешь теперь, о чем я говорил, Эйла? — Он повернулся к Эйле, но обнял покрепче Джоплайю. — Она всегда шутит.

Эйла не восприняла это как шутку.

— А если серьезно, Джоплайя? Кто-то обещал тебе?

— Ичозар просил, но я еще не решила.

— Ичозар? Не знаю его. Он из Зеландонии?

— Он из Ланзадонии. Он присоединился к нам несколько лет назад. Даланар спас ему жизнь, он тогда чуть не утонул. Кажется, он все еще в пещере. Он очень стеснительный. Ты поймешь почему, когда увидишь. Он выглядит… ну, по-другому. Он не любит знакомиться с чужеземцами. Он не хочет идти с нами в Зеландонии на Летний Сход. Но он очень милый, если узнать его получше.

— Ты собираешься на Летний Сход в этом году? Надеюсь, что ты будешь там в День Воссоединения. Эйла и я собираемся объединить наши жизни. — На этот раз он сильнее обнял Эйлу.

— Не знаю. — Джоплайя опустила глаза, затем посмотрела на него: — Я всегда чувствовала, что ты не станешь другом этой женщины, Мароны, которая ждала тебя, когда ты ушел, но я никак не думала, что ты вернешься домой с женщиной.

Джондалар покраснел при упоминании женщины, которую обещал взять в подруги и потом оставил, и не заметил, как напряглась Эйла, увидев, что Джоплайя поспешила к человеку, вышедшему из пещеры.

— Джондалар! Этот человек!

Он услышал в ее голосе страх и, повернувшись, взглянул на нее. Лицо ее было пепельного цвета.

— Что случилось, Эйла?

— Он выглядит как Дарк! Возможно, так будет выглядеть мой сын, когда вырастет. Джондалар, этот человек связан с Кланом!

Джондалар присмотрелся. Да, действительно. Человек, к которому спешила Джоплайя, внешне был похож на человека из Клана. Но, подойдя ближе, Эйла заметила поразительную разницу между ним и людьми Клана, которых знала. Он был почти таким же высоким, как она.

Когда он приблизился, она сделала движение рукой. Оно было неуловимым, едва ли замеченным другими, но большие карие глаза человека широко открылись от удивления.

— Где ты научилась этому? — спросил он, повторяя ее жест. Его голос был глубоким, но слова звучали отчетливо и ясно.

— Меня воспитал Клан. Они нашли меня, когда я была ребенком. Я не помню другой семьи.

— Клан воспитал тебя? Они прокляли мою мать, потому что она родила меня. — Горечь звучала в его голосе. — Какой Клан мог воспитать тебя?

— Я так и думала, что у нее не мамутойский акцент, — вмешалась Джерика. Несколько человек окружили их.

Джондалар глубоко вздохнул и расправил плечи. Он знал с самого начала, что раньше или позже станет известно о прошлом Эйлы.

— Джерика, когда я встретил ее, она не могла даже говорить, по крайней мере словами. Но она спасла мне жизнь, после того как на меня напал пещерный лев. Мамутои приняли ее в Дом Мамонта, потому что она — искусная целительница.

— Она Мамут? Та, Кто служит Матери? Где же ее знак? Я не вижу татуировки на ее щеке.

— Эйла научилась лечить у женщины, которая воспитала ее, у женщины, которая была целительницей у тех, кого она называет Кланом, — у плоскоголовых, — но она не хуже любого Зеландонии. Мамут лишь начал учить ее Служению Матери, когда мы уехали. Ее никогда не посвящали. Вот почему у нее нет и татуировки.

— Я так и знала, что она Зеландонии. Она должна властвовать над животными, она это и делает, но как она могла научиться целительству у плоскоголовой женщины? — воскликнул Даланар. — До того как я встретил Ичозара, я считал их чуть умнее животных. Как я понял из его рассказа, они умеют говорить по-особому, а сейчас ты сказала, что у них есть целители. Ты должен был рассказать мне об этом, Ичозар.

— Откуда я знал? Я — не плоскоголовый! — Ичозар словно выплюнул это слово. — Я знал только мою мать и Андована.

Эйла удивилась злобе в его голосе.

— Ты сказал, что твою мать прокляли? И однако, она выжила, чтобы воспитать тебя? Она, должно быть, замечательная женщина.

Ичозар прямо посмотрел в серо-голубые глаза высокой белокурой женщины. Не замешкавшись, она ответила ему таким же прямым взглядом. Он почувствовал, как его потянуло к этой женщине, которую никогда прежде не видел, как стало спокойно на душе оттого, что она рядом.

— Она мало говорила об этом, — ответил он. — На нее напали несколько мужчин, убив спутника, который защищал ее. Он был братом вождя ее Клана, и ее обвинили в его смерти. Вождь сказал, что она приносит несчастье. Позднее, когда она узнала, что ждет ребенка, он взял ее в качестве второй женщины. Когда я родился, он заявил, что это доказывает, что она — женщина, приносящая несчастье. Она не только убила своего друга, но и родила урода. И он приговорил ее к смерти.

Ичозар говорил с чужеземкой более откровенно, чем обычно, и сам удивился этому.

— Я точно не знаю, что означает смертный приговор, — продолжал Ичозар. — Она только раз говорила со мной и не могла закончить свой рассказ. Она сказала, что все отворачивались от нее или делали вид, что не замечают ее. Они заявили, что она умерла, и хотя она пыталась заставить их обратить на нее внимание, они делали вид, что ее нет. Это, должно быть, было ужасно.

— Да, — мягко сказала Эйла. — Тяжело продолжать жить, если ты не существуешь для тех, кого любишь. — Ее глаза затуманились от воспоминаний.

— Моя мать забрала меня и ушла, чтобы умереть, как ей было положено, но Андован нашел ее. Он был уже тогда старым и жил один. Он никогда не рассказывал, почему он ушел от своих сородичей… Жестокий вождь или что-то еще…

— Андован… — прервала его Эйла. — Он принадлежал к племени Шармунаи?

— Да, наверное. Он почти не рассказывал о своем народе.

— Мы знаем их жестокого вождя, — угрюмо произнес Джондалар.

— Андован стал заботиться о нас. Он научил меня охотиться. Научился сам говорить на языке жестов от моей матери, но сама она могла вслух сказать лишь несколько слов. Я выучил оба языка, хотя ее удивило, что я смог осилить язык звуков. Андован умер несколько лет назад. А с ним умерло и желание моей матери жить. Проклятие наконец сбылось.

— И что ты делал потом? — спросил Джондалар.

— Жил один.

— Это нелегко, — сказала Эйла.

— Нелегко. Я пытался найти кого-нибудь, чтобы жить вместе. Ни один клан не подпускал меня близко. Они забрасывали меня камнями, говорили, что я — урод и приношу несчастья. Ни одна пещера не хотела иметь со мной ничего общего. Они говорили, что я — отвратительная смесь духов, получеловек, полуживотное. Через некоторое время я устал от своих попыток. И не хотел больше жить один. Однажды я прыгнул со скалы в реку. Меня спас Даланар. Он взял меня к себе. И сейчас я — Ичозар из Ланзадонии, — гордо закончил он, взглянув на высокого мужчину, которого обожествлял.

Эйла подумала о своем сыне и прониклась благодарностью к Клану за то, что его приняли еще ребенком, за то, что были люди, которые любили его и заботились о нем, когда ей пришлось уйти и оставить его.

— Ичозар, перестань ненавидеть народ твоей матери. Они не такие плохие, это очень древняя по происхождению раса, и им трудно измениться. Их традиции уходят в далекое прошлое, и они не понимают нового мышления, — сказала Эйла.

— И они — люди. — Джондалар повернулся к Даланару. — Это я усвоил во время Путешествия. Мы встретили мужчину и женщину как раз перед переходом через ледник — это другая история, — и оказалось, что люди Клана собираются на Сход, чтобы обсудить проблемы, которые у них возникли с несколькими молодыми людьми из племени Лосадунаи. Кто-то даже бывал у них по торговым делам.

— Плоскоголовые устраивают Сходы? Торгуют? Этот мир меняется быстрее, чем я могу понять, — сказал Даланар. — Если бы я не встретил Ичозара, я не поверил бы в это.

— Их могут называть плоскоголовыми и животными, но ты знаешь, что твоя мать была смелой женщиной, Ичозар, — сказала Эйла и вытянула руки в его сторону. — Я знаю, каково тебе, когда никого нет рядом. Я — Эйла из Мамутои. Приветствуешь ли ты меня, Ичозар из Ланзадонии?

Он взял ее руки:

— Добро пожаловать к нам, Эйла из племени Мамутои. Джондалар, вытянув руки, сделал шаг вперед:

— Я приветствую тебя, Ичозар из Ланзадонии.

— Добро пожаловать, Джондалар из Зеландонии, — произнес Ичозар. — Хотя нет необходимости знакомиться с тобой. Я слышал о сыне очага Даланара. Нет сомнения, что ты родился от его духа. Ты очень похож на него.

Джондалар улыбнулся:

— Все говорят это, но не считаешь ли ты, что его нос больше моего?

— Нет. Твой больше, — рассмеялся Даланар, хлопая молодого человека по плечу. — Идем внутрь. Еда остывает.

Эйла улучила момент, чтобы поговорить с Ичозаром, а затем направилась в пещеру, но Джоплайя задержала ее.

— Я хочу поговорить с Эйлой, Ичозар, но ты подожди. Я хочу и с тобой поговорить.

Он быстро отошел в сторону, оставив женщин одних, но Эйла заметила, с каким обожанием он посмотрел на Джоплайю.

— Эйла, я… — начала она. — Мне кажется… я знаю, почему Джондалар любит тебя. Я хочу сказать… Я хочу пожелать вам счастья.

Эйла внимательно посмотрела на темноволосую женщину. Она почувствовала, как та изменилась, как гложет ее ощущение печальной утраты. Внезапно Эйла поняла, почему ей было так нелегко находиться рядом с этой женщиной.

— Спасибо, Джоплайя. Я люблю его очень сильно, и мне было бы тяжело жить без него. У меня бы образовалась огромная пустота внутри, это невозможно перенести.

— Да, это очень тяжело. — Джоплайя на мгновение закрыла глаза.

— Ты идешь наконец? — выглянув из пещеры, спросил Джондалар.

— Иди, иди, Эйла. А мне нужно еще кое-что сделать.

Ичозар взглянул на себя в большой кусок обсидиана и отвернулся. Некоторая рябь в блестящем черном зеркале искривляла его отображение, но от этого ничего не менялось, и он не хотел сегодня видеть себя. На нем была туника из оленьей кожи, отороченная мехом и украшенная бусинами из птичьих костей, иглами дикобраза и клыками животных. У него никогда не было такого красивого наряда. Джоплайя сшила этот специально для церемонии, когда его официально приняли в Первую Пещеру Ланзадонии.

Идя на главную площадку, он ощущал мягкость кожи и благоговейно разглаживал ее, зная, что ее руки сшили эту тунику. Мысль о Джоплайе почти всегда причиняла боль. Он влюбился в нее с первого взгляда. Именно она разговаривала с ним, слушала его, пыталась вытащить его на люди. Он ни за что не появился бы на Летнем Сходе перед всеми Зеландонии, если бы не она, а когда он увидел, как мужчины увиваются вокруг нее, ему захотелось умереть. Разве можно было с такой внешностью, как у него, мечтать о такой женщине, как она? Она не отказала ему наотрез, и он стал жить надеждой. Но она так долго не давала ответа, что он был уверен, что это обозначало «нет».

В тот день, когда появились Эйла и Джондалар, она спросила его, не раздумал ли он быть ее спутником. Он просто не мог поверить, что она спросила его об этом. Раздумал? Да он никогда в жизни не хотел ничего так сильно. Он выжидал случая поговорить с Даланаром наедине, но гости были всегда рядом с ним. Ему не хотелось вмешивать их. И к тому же он боялся говорить об этом. Лишь мысль о том, что он может потерять возможность обрести счастье, о котором столько мечтал, заставила его отважиться на разговор.

Даланар сказал, что она дочь Джерики и что он переговорит с ней по этому поводу, и спросил, согласна ли Джоплайя и любит ли он ее. О Великая Мать, любил ли он ее!

Ичозар занял свое место среди ожидающих; сердце у него забилось сильнее, когда Даланар встал и вышел на середину пещеры.

Перед кострищем была воткнута в землю маленькая деревянная скульптура, изображающая дородную женщину. Полные груди, круглый живот и широкие ягодицы Дони точно передавали реальность, но голова походила на гладкий шар, а руки и ноги были лишь намечены. Стоя возле очага, Даланар смотрел на собравшихся.

— Во-первых, я хочу объявить, что в этом году мы вновь пойдем в Зеландонии на Летний Сход, и мы приглашаем любого, кто хочет, присоединиться к нам. Это долгий путь, но я надеюсь уговорить одного из Зеландонии вернуться и жить с нами. У нас нет Ланзадони, и нам нужна Та, Которая Служит Матери. Мы разрастаемся, и вскоре появится Вторая Пещера, и когда-нибудь у нас будет свой Летний Сход. Есть и другая причина, чтобы пойти. Не только потому, что состоится День Воссоединения для Эйлы и Джондалара, есть и еще кое-что, что стоит отпраздновать.

Даланар поднял изображение Великой Земной Матери и кивнул. Ичозар очень нервничал, хотя знал, что это была самая обычная церемония объявления, а не тщательно разработанный День Воссоединения с его очищающими ритуалами и табу. Когда девушка и юноша предстали перед ним, Даланар сказал:

— Ичозар, сын Женщины, которую благословила Дони, из Первой Пещеры Ланзадонии, ты просил отдать тебе Джоплайю, дочь Джерики, подруги Даланара. Это правда?

— Это правда. — Голос Ичозара звучал так тихо, что его едва было слышно.

— Джоплайя, дочь Джерики, подруги Даланара…

Слова звучали иначе, но означали то же самое. Эйлу сотрясали рыдания, — она вспомнила о подобной церемонии, где она стояла рядом со смуглым человеком, который смотрел на нее так же, как Ичозар на Джоплайю.

— Эйла, не плачь! Это же праздничная церемония. — Джондалар нежно обнял ее.

Она не могла выговорить ни слова, она знала, как чувствует себя женщина, стоящая рядом не с тем мужчиной. Но у Джоплайи не было даже тени надежды, что когда-нибудь человек, которого она любила, станет ее мужчиной. Он даже не знал, что она любила его, а она не могла сказать ему об этом, потому что была его сестрой, родной сестрой, и к тому же он любил другую. Эйла воспринимала боль Джоплайи как свою собственную и потому рыдала, стоя рядом с мужчиной, которого они обе любили.

— Я вспомнила, как я точно так же стояла рядом с Ранеком, — наконец произнесла она.

Джондалар помнил очень хорошо тот момент и почувствовал, как у него сжимается что-то в груди и пощипывает в горле. Он горячо обнял ее:

— Эй, женщина, ты хочешь, чтобы и я разрыдался! Увидев, как по лицу Джерики катятся слезы, хотя та и пытается держаться с достоинством, он воскликнул:

— Почему женщины всегда плачут на таких ритуалах?!

Джерика посмотрела на Джондалара с непонятным выражением на лице, затем перевела взгляд на Эйлу, рыдающую в его объятиях.

— Пора выбирать друга, пора отбросить в сторону несбыточные мечты. Не можем же мы все обладать совершенным мужчиной, — прошептала она тихо.

— …Принимает ли Первая Пещера Ланзадонии эту пару? — бросив взгляд на собравшихся, спросил Даланар.

— Принимаем, — ответили все хором.

— Ичозар, Джоплайя, вы даете обещание соединиться. Пусть Дони, Великая Земная Мать, благословит вас, — сказал вождь в заключение, прикоснувшись деревянным изображением к голове Ичозара и животу Джоплайи. Затем опять воткнул Дони в землю перед очагом.

Пара повернулась лицом к собравшимся, а затем медленно пошла вокруг очага. В торжественной тишине дух невыразимой словами меланхолии делал женщину неотразимо прекрасной.

Мужчина рядом с ней был ниже ростом. Его большой крючковатый нос нависал над выступающими вперед челюстями, а сходившиеся в центре тяжелые надбровные дуги с густыми буйными бровями пересекали его лоб одной линией. У него были чрезвычайно мускулистые руки, огромная бочкообразная грудь, длинное тело и короткие кривые волосатые ноги, что говорило о его связи с Кланом. Но его нельзя было назвать плоскоголовым, так как у него не было маленького скошенного лба, переходящего в длинную большую сплющенную сверху голову, что и дало имя членам Клана. У Ичозара был такой же прямой и высокий лоб, как у любого из здешних жителей.

И все же Ичозар был невероятно уродлив и являл собой абсолютную противоположность женщине, стоявшей рядом с ним. Лишь его глаза сглаживали контраст между ними. Большие, блестящие, карие, они ошеломляли всех выражением обожания и любви к этой женщине. Это несколько нейтрализовало невыразимую печаль, что пропитала атмосферу вокруг Джоплайи.

Но даже такое очевидное доказательство любви Ичозара не могло облегчить боль, которую Эйла ощущала, глядя на Джоплайю. И она спрятала голову на груди Джондалара, чтобы не видеть этого и чтобы преодолеть горестные чувства.

Когда двое закончили третий круг, тишина взорвалась хором добрых пожеланий. Эйла держалась позади, пытаясь овладеть собой. В конце концов, подталкиваемая Джондаларом, она подошла к паре, чтобы пожелать счастья.

— Джоплайя, я рад, так рад, что мы вместе будем праздновать День Воссоединения, — сказал Джондалар и обнял ее.

Она прижалась к нему, и он удивился, как крепко она обняла его, как будто прощалась с ним навсегда.

— Мне не нужно желать тебе счастья, Ичозар, — сказала Эйла. — Я лишь пожелаю, чтобы ты был всегда так счастлив, как сейчас.

— А как может быть по-другому с Джоплайей?

Неожиданно она обняла его. Для нее он не был уродливым, у него был приемлемый, знакомый вид. Такие красивые женщины не часто обнимали Ичозара, и он почувствовал теплую приязнь к этой золотоволосой чужеземке.

Затем она повернулась к Джоплайе. Вглядываясь в пронзительные зеленые глаза, она почувствовала, как слова, которые она хотела произнести, застряли в горле. С болезненным криком она бросилась к Джоплайе, и та обняла ее и стала гладить по спине, как будто не она, а Эйла нуждалась в утешении.

— Все в порядке, Эйла. — Голос Джоплайи звучал отстраненно и пусто. Глаза были сухие. — Что я еще могла сделать? Я никогда не встречу человека, который полюбил бы меня так, как любит Ичозар. Я уже давно знала, что я буду его подругой. И больше нет причин ждать.

Эйла отступила назад, стараясь сдержать слезы, и увидела, что Ичозар подвинулся поближе. Он робко обнял Джоплайю за талию, еще не веря своему счастью. Он боялся, что вдруг проснется и все окажется сном. Он не знал, что ему досталась лишь оболочка женщины, которую любил. Но ему было все равно. Достаточно было и оболочки.

— Ну нет. Я не видел это собственными глазами, — сказал Хочаман, — и не могу утверждать, что поверил в это. Но если вы можете ездить на лошадях, а волк крутится вокруг вас, то почему бы кому-нибудь не проехаться верхом на мамонте?

— Где, ты сказал, это произошло? — спросил Даланар.

— Это случилось сразу же, как мы вышли в путь. Там, далеко на востоке. Должно быть, то был четырехпальцевый мамонт.

— Четырехпальцевый мамонт? Никогда не слышал о таком, — сказал Даланар. — Даже от Мамутои.

— Они не единственные, кто охотится на мамонтов, и они не живут далеко на востоке. Поверь мне, они — сравнительно близкие наши соседи. Когда ты действительно достигнешь востока и доберешься до Бескрайнего моря, то увидишь мамонтов с четырьмя пальцами на задних ногах. Они темнее по окраске. А большинство из них почти черные.

— Ладно. Если Эйла может кататься на спине пещерного льва, то я не сомневаюсь, что кто-то может ездить на мамонтах. А как ты думаешь? — Джондалар посмотрел на Эйлу.

— Если взять его молодым, — ответила Эйла. — Я считаю, что если воспитать любое животное с самого младенчества, его можно чему-то научить. По крайней мере они не будут бояться людей. Мамонты умные. Их можно многому научить. Мы видели, как они ломают лед для питья. Многие другие животные пользуются этим.

— Они могут учуять запах на большом расстоянии, — произнес Хочаман. — На востоке намного суше, и люди говорят: «Если ищешь воду, ищи мамонта». Они могут обходиться долгое время без нее, если необходимо, но в конце концов они приведут вас к воде.

— Полезно знать такое, — сказал Ичозар.

— Да. Особенно если ты много путешествуешь, — добавила Джоплайя.

— Я не собираюсь много путешествовать.

— Но ты же пойдешь на Летний Сход Зеландонии, — сказал Джондалар.

— На наш День Воссоединения, конечно, пойду. К тому же мне хочется вновь вас увидеть. — Ичозар смущенно улыбнулся. — Было бы прекрасно, если бы ты и Эйла жили здесь.

— Да, я надеюсь, что вы подумаете о нашем предложении, — произнес Даланар. — Ты знаешь, Джондалар, что это и твой дом. Кроме Джерики, у нас нет целительницы, да у Джерики недостаточно опыта. Нам нужна Ланзадонии, и мы считаем, что Эйла очень подошла бы нам. Ты можешь навестить свою мать, а после Летнего Схода мы вместе вернемся сюда.

— Мы очень ценим ваше предложение, Даланар, и мы подумаем.

Эйла взглянула на Джоплайю. Та ушла в себя. Эйле нравилась эта женщина, но говорили они в основном о пустяках, Эйла все еще болезненно сопереживала, видя плачевное состояние Джоплайи, — в свое время она слишком близко подошла к этому, — и ее собственное счастье постоянно напоминало о боли Джоплайи. Несмотря на то что ей здесь все и всё нравилось, она была рада, что они уезжают завтра утром.

Ей особенно будет не хватать Джерики и Даланара, их бурных «споров». Женщина была маленькой и могла свободно пройти под его вытянутой рукой, но она обладала неукротимой волей. Она в такой же степени руководила жизнью племени, как и он, и шумно начинала спорить, когда их мнения расходились. Даланар слушал ее серьезно, но это не означало, что он всегда с ней соглашался. Благосостояние его племени было главной его заботой, и он часто выносил на общее обсуждение тот или иной вопрос, но в основном принимал решения сам, как любой прирожденный руководитель. Он никогда не отдавал приказов, все делалось из уважения к нему.

После нескольких словесных стычек, когда она еще не вполне их понимала, Эйла полюбила слушать, как они спорят, и почти открыто улыбалась при виде того, как женщина ростом с ребенка жарко спорит с огромным мужчиной. Что больше всего забавляло ее, так это то, что они вдруг могли прервать спор, сказав нежное слово друг другу или начав говорить совсем о другом, как будто только что не хотели вцепиться друг другу в горло, а затем вновь продолжали словесный бой, как два смертельных врага. Однако, когда решение было принято, все сразу забывалось. Но они, кажется, наслаждались устными поединками и, несмотря на разницу в росте, сражались на равных. Они не только любили друг друга, но питали взаимное уважение.

Становилось теплее, весна уже вступила в полную силу, когда Эйла и Джондалар снова тронулись в путь. Даланар просил передать привет и добрые пожелания Девятой Пещере Зеландонии и напомнил им о своем предложении. Они оба чувствовали, как радушно к ним относятся, но болезненное сочувствие Эйлы Джоплайе служило препятствием для того, чтобы жить среди Ланзадонии. Это было бы слишком трудным для них обеих, но именно об этом она и не хотела говорить с Джондаларом.

Он уловил некое напряжение в отношениях между двумя женщинами, хотя, казалось, они нравились друг другу. Джоплайя и с ним стала вести себя по-другому. Она как-то отдалилась, перестала шутить и подтрунивать, как раньше. И он с удивлением вспоминал ее последнее страстное объятие.

Вот и сейчас слезы наполнили ее глаза. Он напомнил ей, что не уходит в дальнее Путешествие, а возвращается домой, и что они вскоре увидятся на Летнем Сходе.

Ему было легко и приятно, что их так тепло приняли, и он решил как следует обдумать предложение Даланара, особенно если Зеландонии не примут Эйлу. Хорошо, что для них всегда найдется место, но в душе он сознавал, что, несмотря на всю любовь к Даланару и Ланзадонии, его народ — это Зеландонии. И если это окажется возможным, то он вместе с Эйлой хотел бы жить там.

Когда они наконец выехали, Эйла почувствовала себя легко, как если бы с нее спало тяжкое бремя. Несмотря на дождь, ей было радостно оттого, что становится теплее, а в солнечные дни было бы слишком расточительно долго печалиться. Она была просто влюбленной женщиной, которая путешествует со своим мужчиной и собирается познакомиться с его народом, с его домом, который станет и ее домом. Она думала об этом не без чувства удовлетворения, хотя к надежде примешивалось еще и волнение.

Эти края Джондалар хорошо знал и потому возбужденно приветствовал каждую дорожную примету, часто рассказывая целые истории о них. Они ехали верхом по ущелью между двумя горными хребтами, оно привело их к реке, которая, петляя, все же текла в нужном направлении. Затем, добравшись до ее истоков, путники повернули, переправились через несколько больших рек, текущих с севера на юг и пересекающих долину, после чего поднялись на перевал большого массива, который увенчивали вулканы, один из них все еще дымился. Пересекая плато возле истока какой-то реки, они миновали несколько горячих источников.

— Уверен, что это начало той реки, которая протекает прямо перед Девятой Пещерой, — с энтузиазмом произнес Джондалар. — Мы почти дома. Мы можем попасть туда еще до ночи.

— А это те горячие лечебные воды, о которых ты говорил?

— Да. Мы называем их Целительными Водами Дони.

— Давай останемся здесь сегодня.

— Но мы почти дома, почти у цели нашего Путешествия, и я так долго отсутствовал.

— Вот почему я хочу провести ночь здесь. Это конец нашего Путешествия, и я хочу искупаться в горячей воде, провести последнюю ночь наедине с тобой, прежде чем мы увидим всех твоих родных.

Джондалар посмотрел на нее и улыбнулся.

— Ты права. Что такое еще одна ночь после столь долгого пути! И это последний раз, когда мы будем одни. Кроме того, мне нравится быть с тобой возле горячих источников.

Они поставили шатер на ровной площадке, на которой явно кто-то уже останавливался. Лошади были возбуждены, когда их пустили пастись на свежую траву на плато. Эйла же обнаружила тут цветки мать-и-мачехи и щавель. Когда она стала собирать их, то заметила несколько весенних грибов, увидела цветы дикой яблони и побеги бузины. Она вернулась на стоянку с полным подолом свежей зелени.

— Никак ты собираешься устроить пир, — сказал Джондалар.

— Неплохая мысль. Я видела гнездо и хочу вернуться туда и проверить, есть ли там яйца.

— А что ты думаешь об этом? — Он поднял форель. Эйла радостно улыбнулась. — Я заметил ее в реке. Тогда я заострил зеленую ветку, изогнул ее крючком, выкопал червя и намотал его на это. Рыба так быстро схватила, как будто поджидала меня.

— Точно состоится пир!

— Но он может подождать, не так ли? — сказал Джондалар. — Я бы предпочел горячий источник, и прямо сейчас. — В его синих глазах засветилась любовь, и она почувствовала желание.

— Прекрасная мысль. — Она вытряхнула все из подола туники возле кострища и кинулась ему в объятия.

Они сидели бок о бок у костра и, чувствуя себя полностью расслабленными, удовлетворенными и даже пресыщенными, смотрели на танцующие искры, улетающие в ночь. Неподалеку спал Волк. Вдруг он поднял голову и навострил уши в направлении темного плато. И сразу же послышалось громкое ржание, но звук было незнакомым. Затем взвизгнула кобыла и заржал Удалец.

— На поле чужая лошадь, — вспрыгивая на ноги, сказала Эйла. В безлунную ночь трудно было что-то разглядеть.

— В такую ночь трудно будет отыскать дорогу. Надо найти что-нибудь годное для факела.

Уинни вновь пронзительно завизжала, чужая лошадь заржала, и послышался удаляющийся в ночь топот копыт.

— Все, — сказал Джондалар. — Сейчас слишком поздно. Думаю, что она исчезла. Лошадь опять увела ее.

— На этот раз, я думаю, она ускакала, потому что сама этого хотела. То-то она нервничала. Мне надо было бы повнимательнее отнестись к этому. Это ее время, Джондалар. Уверена, что это был жеребец, и думаю, что Удалец умчался с ними. Он еще слишком молод, но у других кобыл тоже наступила течка, и его потянуло к ним.

— Слишком темно, чтобы искать их сейчас, но я знаю эти места. Мы найдем их завтра утром.

— В прошлый раз я сама вывела ее, и к ней прискакал каштановый жеребец. Она вернулась ко мне, а позднее родился Удалец. Наверное, она собирается заиметь еще одного жеребенка. — Эйла присела у костра и, посмотрев на Джондалара, улыбнулась. — И будет очень хорошо, если мы обе забеременеем в одно и то же время.

Потребовалось некоторое время, чтобы осознать ее слова.

— Обе вы… беременные… одновременно? Эйла! Ты говоришь, что ты забеременела? Ты собираешься родить ребенка?

— Да, — кивнула она. — Я собираюсь родить твоего ребенка, Джондалар.

— Моего ребенка? Ты собираешься родить ребенка от меня? Эйла! Эйла! — Он подхватил ее на руки и начал кружиться, а потом поцеловал ее. — Ты уверена? В смысле, ты уверена, что беременна? Дух мог прийти к тебе от одного из мужчин в Пещере Даланара или даже от Лосадунаи… Это хорошо, если этого хочет Великая Мать.

— У меня не было месячных в положенное время, и я сама чувствую, что беременна. Меня даже слегка тошнило утром. Несильно. Кажется, мы его зачали, когда спустились с ледника. Это твой ребенок, Джондалар. Я уверена в этом. Никого другого не могло быть. Ребенок, зачатый твоей сущностью. Сущностью и плотью.

— Мой ребенок? — Глаза его выразили легкое удивление. Он положил руку на ее живот. — Мой ребенок вот здесь, внутри? Я так этого хотел. — Он невольно заморгал и отвернулся. — Ты знаешь, что я просил об этом Великую Мать.

— Только не говори мне, что Мать всегда дает тебе то, о чем ты просишь, Джондалар. — Она улыбнулась, видя счастливое выражение его лица. Да она и сама была счастлива. — Скажи, ты просил мальчика или девочку?

— Просто ребенка. Не имеет значения, кто родится.

— Тогда ты не возражаешь, если я в этот раз рожу девочку?

— Просто ребенка. Твоего ребенка и, может быть, моего.

— Трудность в выслеживании лошадей пешком в том, что они передвигаются гораздо быстрее нас, — сказала Эйла.

— Кажется, я знаю, куда они могли уйти, и знаю более короткий путь туда через этот горный хребет.

— А что, если они не там?

— Тогда мы вернемся обратно и продолжим поиски, но следы ведут в том направлении. Не волнуйся, Эйла. Мы найдем их.

— Должны найти, Джондалар. Мы провели вместе слишком много времени. Я не могу позволить ей вернуться в табун.

Джондалар вел ее к укромному лугу, где прежде часто видел лошадей. Они и сейчас были там. Эйле не понадобилось много времени, чтобы узнать Уинни. Они спустились на край покрытой травой долины, и во время спуска Джондалар внимательно следил за тем, чтобы она не перетрудилась. Эйла издала знакомый призывный свист.

Уинни подняла голову и галопом понеслась к женщине, а за ней следом скакали большой серый жеребец и еще один, каштановый. Серый было развернулся, вызывая молодого на бой, но тот отпрянул назад. Хотя Удалец был возбужден от присутствия кобылиц в течке, он был еще не способен сражаться с опытным жеребцом из табуна за собственную мать. Джондалар с копьем в руке подбежал к Удальцу, чтобы защитить его. Серый опять развернулся и понесся к кобыле.

Эйла как раз обнимала Уинни за шею, когда появился жеребец и встал на дыбы. Уинни отпрянула от женщины и призывно заржала. Подошел Джондалар, ведя на поводу Удальца. Мужчина выглядел очень обеспокоенным.

— Надень на нее уздечку, — сказал он.

— Нет. Нам придется провести еще одну ночь здесь. Она пока не готова вернуться. Они зачинают жеребенка, и Уинни этого хочет. Я хочу отпустить ее.

Джондалар неохотно пожал плечами в знак согласия.

— Почему нет? Нам некуда спешить. Мы можем остаться здесь на некоторое время.

Он посмотрел на Удальца, которого так и тянуло к табуну.

— Ему тоже хочется присоединиться к ним. Как ты думаешь, не повредит ли ему, если я его отпущу?

— Не думаю, чтобы они сменили место. Это большая долина, и если они уйдут, то мы можем залезть на гору и посмотреть, куда они направляются. Для Удальца будет неплохо, если он проведет некоторое время в табуне. Чему-нибудь научится…

— Наверное, ты права. — Он снял уздечку и посмотрел, как Удалец галопом поскакал к табуну. — Интересно, а станет ли он когда-нибудь вожаком табуна? И будет делить Наслаждение со всеми кобылами, — сказал он, подумав: «И может быть, зачнет жеребят».

— Нам нужно найти место для стоянки и удобно устроиться, — сказала Эйла. — Хорошо бы что-то добыть на обед. Возможно, вон в том лесу водятся куропатки.

— Плохо, что здесь нет горячих источников. Удивительно расслабляет купание в горячей воде.

— Эйла! Эйла! — Джондалар тряс ее за плечо. — Тебе приснился плохой сон?

— Странный, но не плохой, — ответила она, просыпаясь и чувствуя приступ тошноты. Она полежала спокойно, надеясь, что это пройдет.

Джондалар, отпугивая серого жеребца, хлопал перед ним кожаной подстилкой, а Волк рявкал и набрасывался на него, пока Эйла надевала на Уинни уздечку. Теперь на кобыле был только небольшой вьюк. Зато Удалец, привязанный накрепко к дереву, должен был везти весь остальной груз.

Вскочив на лошадь, Эйла сразу же послала ее в галоп, направляя по кромке поля. Жеребец поскакал за ними, но по мере удаления от остальных кобыл он замедлил ход и, окончательно остановившись, встал на дыбы и заржал, зовя Уинни. Затем еще раз встал на дыбы и помчался к табуну, так как несколько жеребцов пытались воспользоваться его отсутствием. Подскакав к табуну, серый встал на дыбы и визгливо заржал, вызывая на бой других самцов.

Эйла продолжала двигаться вперед, но перевела Уинни с галопа на рысь. Услышав топот копыт сзади, она остановилась и подождала Джондалара, Удальца и Волка.

— Если мы поспешим, то доберемся туда до темноты, — сказал Джондалар.

У Эйлы было такое чувство, что она уже слышала это. Рысью они продолжили путь.

— Кажется, мы обе скоро будем рожать, — сообщила Эйла. — По второму разу. И мы обе уже родили по сыну. Это хорошо, что у нас одновременно будут дети.

— Многие женщины родят с тобой одновременно.

— Ты прав, но приятно рожать вместе с Уинни. Ведь мы обе забеременели в дороге. Она намного моложе меня. Я стара, чтобы рожать.

— Ты не старая, Эйла. Это я старый.

— Мне уже исполнилось девятнадцать лет этой весной. Слишком поздно, чтобы иметь детей.

— Я намного старше. Мне уже двадцать и три года. Слишком поздно для человека в таком возрасте устраивать свой дом в первый раз. Понимаешь ли ты, что я отсутствовал пять лет? Интересно, помнит ли меня кто-нибудь? Узнают ли меня?

— Конечно, узнают. Даланар же сразу узнал, да и Джоплайя тоже.

«Все вспомнят и узнают его, но никто не вспомнит и не узнает меня», — подумала она.

— Посмотри! Видишь ту скалу? Сразу за излучиной реки? Там я впервые стал охотником! — Джондалар пришпорил лошадь. — Я добыл большого оленя. Не знаю, чего я больше боялся: его рогов или того, что приду домой с пустыми руками.

Эйле было приятно слышать его воспоминания, и она улыбнулась. Но самой ей нечего было вспоминать в этих местах. Она вновь будет чужой, и все будут смотреть на нее и спрашивать ее о странном акценте и о том, откуда она.

— Как-то здесь у нас был Летний Сход. Собирались представители всех очагов. Тогда я впервые стал мужчиной. О, как я пыжился, чтобы казаться взрослым, но и боялся, что ни одна молодая женщина не выберет меня для ее Первых Ритуалов. Оказалось, мне не стоило волноваться. Меня выбрали сразу три, что даже напугало меня!

— Какие-то люди вон там смотрят на нас, Джондалар.

— Это Четырнадцатая Пещера! — Он помахал рукой. Но никто не помахал в ответ. Вместо этого люди мгновенно исчезли под скальным выступом.

Он нахмурился и потряс головой.

— Они привыкнут к животным.

«Надеюсь, и ко мне тоже», — подумала Эйла. Единственное, что было знакомо ей здесь, так это Джондалар.

— Эйла! Вот она! — закричал Джондалар. — Девятая Пещера Зеландонии.

Она посмотрела туда, куда он показывал, и почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек.

— Ее легко узнать из-за вот этой скалы на вершине горы. Видишь? Она похожа на камень, готовый свалиться вниз. Но он не свалится, если только сама гора не разрушится. — Джондалар повернулся к ней: — Эйла, ты заболела? Ты такая бледная!

Она остановилась.

— Я видела это место раньше, Джондалар.

— Как ты могла его видеть? Ты же никогда прежде не бывала здесь!

И вдруг все встало на место. Да, это была пещера се снов. Та, которую хранила родовая память Креба. Теперь она знала, что он хотел сказать в ее снах.

— Я говорила тебе, что мой тотем обозначает, что ты предназначен мне, и тотем направил тебя ко мне. Он хотел, чтобы ты привел меня в твой дом, туда, где мой Дух Пещерного Льва будет счастлив. И вот это место. Я тоже пришла домой, Джондалар. Твой дом — это и мой дом.

Он улыбнулся, но прежде чем он успел что-то сказать, послышался голос, выкрикивающий его имя:

— Джондалар! Джондалар!

Они взглянули вверх на выступающую скалу и увидели на тропе молодую женщину.

— Мама! Быстрее иди сюда! — кричала она. — Джондалар вернулся! Джондалар дома!

«И я тоже», — подумала Эйла.