Прошло много времени, прежде чем она вернулась в Лос-Анджелес и проехала мимо дома бабушки Китон. Собственно, он мало изменился, но то, что в 1920 году представлялось ее детскому взору элегантным особняком, сейчас выглядело большим нелепым сооружением, покрытым чешуйками серой краски.

По прошествии двадцати пяти лет чувство опасности исчезло, но осталось настойчивое и непонятное ощущение тревоги, как в те времена, когда Джейн Ларкин, девятилетняя худая большеглазая девочка, со столь модной тогда челкой, была прислана в этот дом.

Оглядываясь назад, в те времена, она могла припомнить одновременно и слишком много, и слишком мало. Когда в тот июльский день 1920 года Джейн вошла в гостиную с зеленой стеклянной люстрой, ей пришлось обойти всех членов семьи и поцеловать каждого: бабушку Китон, чопорную тетю Бетти и четырех дядей. Она не колебалась, когда пошла к новому дяде, такому отличному от остальных.

Остальные дети внимательно наблюдали за ней. Они знали; и они поняли, что она тоже знает — но сразу ничего не сказали. Джейн обнаружила, что и она тоже не может упомянуть о неприятности, пока они сами не заведут с ней разговор.

Это было свойственное детям понятие об этике. Но тревога ощущалась во всем доме. Взрослые лишь смутно чувствовали, что что-то не так. Дети, как поняла Джейн, ЗНАЛИ.

Позже они собрались на заднем дворе, под большой финиковой пальмой. Джейн машинально теребила свое ожерелье и ждала.

Она видела, как другие обменивались взглядами, говорившими: «Думаете, она и в самом деле заметила?» Наконец Беатрис, старшая, предложила сыграть в прятки.

— Ты должна ей сказать, Би, — влез тут же маленький Чарльз.

Беатрис пристально посмотрела на Чарльза.

— Сказать ей? О чем? Ты, Чарльз, с ума сошел.

Чарльз настаивал, хотя и не очень уверенно:

— Ты знаешь.

— Держите при себе свои тайны, — сказала Джейн, — но я все равно знаю, в чем дело. Он — не мой дядя.

— Видите?! — вскричала Эмилия. — Она тоже заметила. Я же говорила вам, что она заметила!

— Смешно, — бросила Джейн.

Она прекрасно знала, что тот человек в гостиной не был ее дядей, никогда не был, и что он усиленно притворялся, — достаточно умело для того, чтобы убедить взрослых, — будто он всегда был тем, за кого себя выдавал. Но ясным, лишенным предвзятости глазом не достигшего зрелости существа Джейн могла видеть то, что было недоступно любому взрослому. Он был каким-то… пустым.

— Он приехал недавно, — сообщила Эмилия, — около трех недель назад.

— Трех дней, — поправил ее Чарльз, пытаясь помочь.

Однако, его измерение времени не зависело от календаря. Он измерял время, сообразуясь со значительностью событий, и понятие «день» не служило для него стандартом. Когда он был болен, или когда шел дождь, время для него тянулось медленно, когда же он совершал веселые прогулки в Океанском Парке или играл на заднем дворе, время бежало гораздо быстрее.

— Это было три недели назад, — твердо сказала Беатрис.

— Откуда он приехал? — спросила Джейн.

Снова обмен взглядами.

— Не знаю, — осторожно ответила Беатрис.

— Он пришел из большого дупла, — сказал Чарльз. — Оно такое круглое и сверкает, как рождественская елка.

— Не ври, — одернула его Эмилия. — Разве ты сам это видел, Чарльз?

— Нет. Только что-то подобное.

— И они не заметили?

Джейн имела в виду взрослых.

— Нет, — покачала головой Беатрис.

Все дети посмотрели в сторону дома, думая о непостижимости взрослых.

— Они ведут себя так, будто ОН всегда был здесь. Даже бабушка. Тетя Бетти сказала, что ОН пришел раньше, чем я, только я-то знаю, что это неправда.

— Три недели, — сказал Чарльз, меняя мнение.

— ОН всех их заставил чувствовать себя больными, — заметила Эмилия. — Тетя Бетти все время пьет аспирин.

Джейн размышляла. Подобные факты делали положение тревожным. Дядя трех недель от роду? Возможно, взрослые всего лишь притворялись, как они иногда это делали, руководствуясь своими непонятными взрослыми мотивами. Но почему-то такое предположение не казалось убедительным. Дети никогда не бывают расположены к тому, чтобы подолгу думать над такими вещами.

Теперь Чарльз, когда лед растаял, и Джейн не была уже чужой, пришел в большое волнение.

— Скажи ей, Би! Настоящую тайну, ты же знаешь. Можно мне показать ей Дорогу Из Желтых Камней? Пожалуйста, Би! А?

Снова повисло молчание. Чарльз слишком много выболтал. Джейн, конечно, знала Дорогу Из Желтых Камней, она вела из Страны Оз через Мертвую Пустыню прямо к Изумрудному Городу.

После продолжительного молчания Эмилия кивнула.

— Да, мы должны ей сказать, — подтвердила она. — Только она может напугаться. Там так темно.

— Ты сама испугалась, — подтвердил Бобби. — В первый раз ты заплакала.

— И вовсе нет!.. Все равно, тогда она сможет поверить.

— А я, — сказал Чарльз, — в последний раз протянул руку и коснулся короны.

— Это корона, — согласилась Эмилия. — Это ОН, Руггедо.

Джейн подумала о дяде, который не был настоящим дядей, и вообще был ненастоящим.

— ОН — Руггедо? — спросила она.

Дети поняли.

— О, нет, — сказал Чарльз, — Руггедо живет в погребе. Мы даем ему мясо, красное и мокрое. Оно ему нравится. Он жрет!

Беатрис смотрела на Джейн. Она кивнула в сторону домика, маленькой сторожки с хитроумным замком. Потом она очень уверенно перевела разговор на другую тему. Началась игра в ковбоев и индейцев, и Бобби, ужасно вопя, помчался вокруг дома…

В хижине приятно пахло акацией, запах которой сочился сквозь щели. Беатрис и Джейн, тесно прижавшись друг к другу, слушали затихающие вдали индейские кличи. Беатрис выглядела на удивление взрослой.

— Я рада, что ты приехала, Джейн, — сказала она. — Малыши ничего не понимают, а это просто ужасно!

— Кто ОН?

Беатрис содрогнулась.

— Не знаю. Думаю, ОН живет в погребе.

Она колебалась.

— Но до НЕГО вполне можно добраться и через чердак. Я бы ЕГО просто жутко боялась, если бы малыши не были такими… Они как будто вообще не придают этому значения.

— Но, Би, кто ОН?

Беатрис повернула голову и посмотрела на Джейн. Было ясно, что она не может или не хочет сказать. Был какой-то барьер, но поскольку это было важно, она попыталась. Она назвала Неверного Дядю.

— Я думаю, Руггедо — то же самое, что и ОН. Даже знаю, что это так. Чарльз и Бобби так говорят, а они не ошибаются. Они знают лучше, чем я. Они младше. Трудно объяснить, в общем, это нечто вроде Скудлеров. Помнишь?

Скудлеры. Раса неприятных существ, живущих в пещере, недалеко от страны Оз. Они обладали способностями отделять голову от туловища и кидаться ею в прохожих. Через мгновение подобное сравнение сделалось очевидным.

Скудлеры могли существовать, притом голова их находилась в одном месте, а туловище — в другом. Но обе части принадлежали одному и тому же Скудлеру.

Конечно, дядя-фантом имел и голову, и тело. Но Джейн сумела смутно понять возможность двойственности его натуры — одна из частей уверенно двигалась по дому, являясь источником странной злобы, а другая, безымянная, гнездились в погребе и ждала красного мяса.

— Чарльз знает об этом больше остальных, — сказала Беатрис. — Это он обнаружил, что мы должны кормить Руггедо. Мы пробовали и другую пищу, но оказалось, что необходимо именно сырое мясо. А если мы прекратим его кормить, должно произойти что-то ужасное! Мы, дети, это понимаем.

Замечательно было то, что Джейн не спрашивала, — почему. Дети понимали подобное проявление телепатии, как само собой разумеющееся.

— Они не знают, — сказала Беатрис, — и мы не можем им сказать.

— Не можем, — согласилась Джейн.

Две девочки посмотрели друг на друга, беспомощные перед лицом известной проблемы не достигших зрелости существ — той проблемы, что мир взрослых слишком сложен, чтобы можно было его понять, из-за чего детям приходится быть осторожными.

Взрослые — всегда правы. Они — раса чужих.

К счастью для детей, они оказались перед лицом опасности сплоченной группой.

Случись это с одним ребенком, он мог бы впасть в дикую истерику. Но Чарльзу, которому принадлежала честь открытия, было только шесть лет. Он был еще достаточно мал, так что обычный процесс перехода в психически неустойчивое состояние был для него невозможен.

— И они болеют с тех пор, как ОН появился, — сказала Беатрис.

Джейн это уже заметила. Волк может спрятаться среди стада овец незамеченным, но овцы будут нервничать, сами не понимая, в чем источник этой нервозности.

Дело тут было в настроении. Даже ОН поддался этому настроению, чувству тревоги, ожидания, ощущению того, что что-то не так — хотя и непонятно, что — но для НЕГО это был только камуфляж. Джейн могла бы сказать, что ОН не хотел привлекать внимания отличием от избранного им эталона, заключенного в человекообразную оболочку.

Джейн приняла версию. Дядя был… пустым. Того, кто сидел в погребе, звали Руггедо, и его следовало регулярно кормить сырым мясом, чтобы не случилось Нечто…

Ряженый, взявшийся неизвестно откуда, ОН обладал властью, но у НЕГО были и ограничения. Очевидные доказательства его власти принимались безоговорочно.

Дети — реалисты. Им не казалось невероятным, что среди них появился странный и голодный нечеловек — ведь он был.

ОН пришел откуда-то. Из времени, из пространства или из некоего укрытия. ОН никогда не обладал человеческими чувствами — дети легко понимают подобные вещи. ОН очень умело притворялся, будто ОН — человек, и разум взрослых создал искусственные воспоминания о его прежнем существовании. Взрослые думали, будто помнят его. Взрослые распознают мираж, ребенок — обманывается. Мираж же интеллектуальный обманет взрослого — но не ребенка.

Власть Руггедо не могла распространяться на их умы, ибо, с точки зрения взрослого, они не были ни достаточно зрелыми, ни достаточно нормальными. Беатрис, самая старшая, боялась. У нее начало развиваться воображение.

Маленький Чарли испытывал состояние, близкое к восторгу. Бобби, самый младший, начал уже утомляться.

Возможно, позже Би могла бы отчасти припомнить, как выглядел Руггедо, но остальные не помнили ничего — ибо они шли к нему по очень странной дороге и, возможно, каким-то образом менялись на то время, что были с ним. ОН принимал или отвергал еду, и это было все. Наверху тело Скудлера притворялось человеческим, в то время как голова его лежала в маленьком, ужасном гнезде, сделанном из свернутого пространства, так что ОН был невидим и недостижим для любого, кто не знал, как отыскать Дорогу Из Желтых Камней.

Кем же он был? Не прибегая к стандартным сравнениям — а в этом мире их нет — сущность его определить нельзя. Дети думали о нем, как о Руггедо. Но он не был толстым, полукомичным, вечно странствующим королем Гномов.

Он никогда им не был.

Назовем его демоном.

Как имя-символ, оно включает в себя слишком много и слишком мало. Но оно подойдет.

По своим физическим качествам он был чудовищем, чужим сверхсуществом.

Но, не следуя его поступкам и желаниям — назовем его демоном.

Однажды, несколькими днями позже, Беатрис спросила у Джейн:

— Сколько у тебя с собой денег?

— Четыре доллара тридцать пять центов, — ответила Джейн, исследовав содержимое своего кошелька. — Папа дал мне пять долларов на вокзале. Я купила жареной кукурузы и… ну, еще разное.

— Послушай, до чего же я рада, что ты приехала!

Джейн тяжело вздохнула. Само собой разумелось, что столь свойственные детским группам принципы социализма будут применены и в данной тесной группе. Маленький капитал Джейн был нужен не одному из ее членов — а всем, вместе взятым.

— Нам страшно нужны деньги, — сказала Беатрис. — Бабушка поймала нас, когда мы брали мясо из холодильника, и больше мы этого делать не можем. Но на твои деньги мы можем купить его много.

Ни один из них не подумал о том неизбежном моменте, когда капитал этот должен был истощиться. Четыре доллара тридцать пять центов казались по тем временам крупной суммой. И потом, им не нужно было покупать дорогое мясо — достаточно того, что оно будет сырым и красным.

Все вместе они шли по затененным акациями улицам. Кое-где акации уступали место пальмам и перечным деревьям. Они купили два фунта мяса и еще двадцать центов промотали на содовую.

Когда они вернулись домой, то застали там обычное воскресное сонное царство.

Дяди Симон и Джеймс пошли за сигаретами, дяди Лью и Берт читали газеты, тетя Бетти вязала крючком. Бабушка Китон читала «Журнал для молодежи», исследуя наличие пикантных мест. Девочки остановились за расшитыми портьерами и заглянули в комнату.

— Входите, малышки, — сказал Лью.

У него был глубокий густой голос.

— Картинки видели? Матт и Джефф хороши. И Спарк Плаг…

— Для меня достаточно хорош только мистер Гибсон, — сказала бабушка Китон. — Он настоящий художник. Его люди похожи на людей.

Дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился дядя Джеймс — толстый, улыбающийся, явно довольный жизнью после нескольких кружек пива. За ним, подобно олицетворению честности, вышагивал дядя Симон.

— Во всяком случае, хоть тихо, — сказал он, бросив кислый взгляд в сторону Джейн и Беатрис.

— Иногда дети устраивают такой шум и гам, что я не слышу даже собственных мыслей.

— Бабушка, а где малыши? — спросила Джейн.

— Думаю, на кухне, дорогая. Им для чего-то понадобилась вода.

— Спасибо.

Две девочки пересекли комнату, в которой ощущались первые признаки неосознанного смятения. Овцы чувствовали присутствие волка, но довольствовались ощущением покалывания под шкурами.

Они не знали…

Младшие были в кухне, увлеченно обрабатывая водой и кистями серию космических картинок. Одна газетная страница была покрыта специальным составом, и влага выявляла на свет различные краски, пастельные — но удивительно чистые, подобные тем, что можно найти на японских цветах, растущих в воде, или на китайских бумажных коробочках с крошечными призами внутри.

Беатрис показала им пакет от мясника.

— Два фунта, — сказала она. — У Дженни были деньги, а Мертон сегодня как раз открыт. Вот я и подумала, что нам лучше…

Эмилия с увлечением продолжала свое занятие. Чарльз вскочил.

— Пойдем сейчас, да?

Джейн встревожилась.

— Не знаю, стоит ли мне идти. Я…

— Я тоже не хочу, — сказал Бобби.

Это было уже предательством. Чарльз сказал, что Бобби боится.

— Вовсе нет. Просто мне неинтересно. Я хочу играть во что-нибудь другое.

— Эмилия, — мягко проговорил Беатрис, — на этот раз тебе не придется идти.

— Нет, я пойду.

Эмилия подняла взгляд от рисунков.

— Я не боюсь.

— Я хочу посмотреть на огни, — сказал Чарльз.

Беатрис повернулась к нему.

— Ты говоришь неправду, Чарльз. Никаких огней нет.

— Есть. По крайней мере, иногда.

— Нет.

— Есть. Просто ты глупая и не можешь их увидеть. Пойдем его кормить.

Само собой разумелось, что сейчас командовала Беатрис. Она была старше, и она, как почувствовала Джейн, боялась больше всех, даже больше Эмилии.

Они пошли наверх. Беатрис несла пакет с мясом; она уже разрезала бечевку. Очутившись в верхнем коридоре, они сгрудились у двери.

— Вот он, путь, Джейн, — с оттенком гордости сообщил Чарльз. — Мы должны подняться на чердак. В потолке ванной есть опускающаяся лестница. Нужно взобраться на ванну и дотянуться до нее.

— Но мое платье… — с сомнением в голосе протянула Джейн.

— Ты не испачкаешься. Идем.

Чарльз хотел быть первым, однако он был слишком мал. Беатрис вскарабкалась на край ванны и потянула за кольцо в потолке. Круглая дверь заскрипела, и медленно, с некоей величавостью, сверху спустилась лестница и встала возле ванны. Наверху было темно. Слабый свет едва пробивался сквозь чердачные окна.

— Идем, Джейн, — странно-шелестящим шепотом сказала Беатрис.

И они, как отважные акробаты, принялись карабкаться вверх.

На чердаке было тепло, тихо и пыльно; в лучах света танцевали пылинки.

Беатрис прошла по одной из балок.

Джейн следовала за ней.

Беатрис не оглядывалась и ничего не говорила. Один раз она провела рукой, как будто что-то искала. Чарльз, шедший за ней следом, взял ее за руку. Потом Беатрис достигла планки, положенной через другое стропило. Она прошла по ней дальше, остановилась и вместе с Чарльзом вернулась назад.

— Ты все делала не так, — разочарованно сказал Чарльз. — Ты думала о неверных вещах.

Лицо Беатрис казалось странно белым в слабо-золотистом свете.

Джейн встретилась взглядом с кузиной.

— Би…

— Все правильно, нужно думать о чем-нибудь другом, — быстро проговорила Беатрис. — Идем.

Она пошла по планке; Чарльз шел за ней по пятам. Беатрис бормотала что-то ритмически-механическое, монотонное:

Беатрис исчезла.

Чарльз исчез.

Бобби, всем своим видом выражая неудовольствие, последовал за ними. И он исчез.

Эмилия слабо пискнула.

— О, Эмилия! — выдохнула Джейн.

Ее младшая кузина сказала только:

— Я не хочу туда идти, Джейн.

— Тебе и не нужно.

— Нет, нужно! — вскрикнула Эмилия. — Я не буду бояться, если ты пойдешь следом за мной. Мне всегда кажется, будто кто-то крадется за мной и сейчас схватит. Но, если ты обещаешь идти следом, я не буду бояться.

— Обещаю, — ответила Джейн.

Повеселевшая Эмилия пошла по мостику.

На этот раз Джейн наблюдала особенно внимательно. И все же она не видела, как Эмилия исчезла. Просто она внезапно ушла.

Джейн шагнула вперед, но голос, донесшийся снизу, заставил ее остановиться:

— Джейн!

Голос принадлежал тете Бетти.

— Джейн!

На этот раз окрик был более громким и решительным.

— Джейн, ты где? Иди сюда, ко мне!

Джейн стояла не шевелясь и смотрела на планку-мостик. Он был пуст. Не было и следа Эмилии и других детей.

Чердак внезапно превратился в место, полное странной угрозы. Но все равно нужно было идти, потому что она обещала, если…

— Джейн!

Джейн покорно спустилась и последовала на зов тети Бетти. Женщина с суровым ртом недовольно поджала губы.

— Где, скажи на милость, ты была? Джейн, я ведь зову тебя и зову?!

— Мы играли, — ответила Джейн. — Я тебе нужна, тетя Бетти?

— Я бы не стала утверждать обратного, — сказала тетя Бетти. — Я вяжу воротник — для твоего платья, между прочим. Иди сюда, мне нужно примерить. Как ты выросла, девочка!

После этого началась бесконечная возня с булавками, повороты туда-сюда, а Джейн думала, не переставая, об Эмилии — одной, боящейся чего-то на чердаке.

Джейн начала испытывать ненависть к тете Бетти, но мысль о побеге даже не мелькнула у нее в голове. Взрослые обладают правом абсолютной власти.

С точки зрения поддержания родственных связей, в этот момент не было ничего важнее возни с воротником. По крайней мере, с точки зрения взрослых, правящих этим миром.

А Эмили, одна, испуганная, шла по мостику, который вел куда-то…

Дяди играли в покер. Тетя Гертруда, водевильная актриса, неожиданно приехавшая на несколько дней, болтала с бабушкой Китон и тетей Бетти в гостиной.

Тетя Гертруда была маленькой и хорошенькой, в высшей степени очаровательной. Она была полна нежной хрупкости, а ее вкус к жизни наполнял Джейн восхищением. Но сейчас она казалась подавленной.

— В этом доме у меня все время бегают мурашки по коже, — она сделала вид, будто хочет хлопнуть Джейн по носу сложенным веером.

— Привет, милое личико! Ты почему не с другими детьми?

— О, я устала, — ответила Джейн.

Она не переставала думать об Эмилии. Прошел почти час с тех пор, как…

— Я в таком возрасте никогда не уставала, — сказала тетя Гертруда. — Ну-ка посмотри на меня… Три дня, и еще этот ужасный человек… Мы, я тебе говорила…

Голоса понизились.

Джейн следила за тем, как худые пальцы тети Бетти с неизменной скоростью цепляли крючком шелк.

— Это не дом, а просто морг, — произнесла внезапно тетя Гертруда. — Да что с вами со всеми случилось?! Кто умер?

— Все дело в воздухе, — отозвалась тетя Бетти. — Слишком жарко круглый год.

— Если бы тебе пришлось поиграть зимой в Рочестере, Бетти, моя девочка, ты бы радовалась теплому климату. Но все равно, дело не в этом. Я чувствую себя так, будто стою на сцене после поднятия занавеса.

— Это все твои фантазии, — сказала ей мать.

— Духи, — ответила ей тетя Гертруда.

Она замолчала. Бабушка Китон внимательно посмотрела на Джейн.

— Поди-ка ко мне, малышка, — сказала она.

Мягкие, уютные колени, державшие на себе стольких детей.

Джейн окунулась в это надежное тепло и попыталась забыть обо всем, оставить все заботы бабушке Китон. Но ничего не вышло.

Что-то в доме было не так, и тяжелые волны этого неверного и ненужного исходили от источника тревоги, находившегося совсем рядом.

Неверный дядя. Голод и алчность, требующие пищи. Близость кровавого мяса дразнила его, когда он лежал в укрытии в своем страшном гнезде, где-то там, в другом мире, в том удивительном месте, куда отправились дети.

Он притаился там и жаждал еды, и он был здесь — пустой, алчный, готовый броситься в водоворот голода.

Он был двойственным дядей, замаскированным, но ужасно понятным.

Джейн закрыла глаза и теснее прижалась к плечу бабушки Китон.

Тетя Гертруда болтала странно напряженным голосом, как будто ее смущало присутствие чужого под обычной внешней оболочкой, и это как-то неосознанно пугало ее.

— У меня премьера в Санта-Барбаре, через пару дней… мы… — говорила она, — я… Да что же такое с этим домом, в конце концов?! Я сегодня нервная, как кошка!.. Так я хочу, чтобы вы все приехали на первое представление. Это музыкальная комедия. Меня повысили.

— Я видела «Принца Нильсена» раньше, — сказала бабушка Китон.

— Но не со мной же! Я уже забронировала комнаты в отеле. Ребятишки тоже поедут. Хочешь посмотреть, как играет твоя тетя, Джейн?

Джейн кивнула из-за бабушкиного плеча.

— Тетя, — внезапно спросила Джейн, — ты всех дядей видишь?

— Конечно.

— Всех-всех? Дядю Джеймса, дядю Берта, дядю Симона и дядю Лью?

— Всю компанию. А в чем дело?

— Это я просто так спросила.

Значит, тетя Гертруда тоже не заметила неверного дядю. Она была не слишком хорошим наблюдателем, — подумала Джейн.

— А вот ребятишек я не вижу. Если они не поторопятся, то не получат подарков, которые я им привезла. Ни за что не догадаешься, что у меня для тебя есть, Дженни!

Но даже эти многообещающие слова едва достигли ушей Джейн. Ибо внезапно напряжение в воздухе разрядилось. Неверный дядя, мгновение назад бывший водоворотом голода, стал теперь водоворотом экстаза.

Где-то, каким-то образом, последний Руггедо был накормлен. Где-то, каким-то образом, другая половина двойного дяди пожирала кровавую пищу.

Джейн не была больше на коленях у бабушки Китон. Комната превратилась в кружащуюся темноту с крохотными подмигивающими огоньками — Чарльз называл их огнями рождественской елки — и в центре этого вращения находилось ядро ужаса. Здесь, в этой исчезнувшей комнате, неверный дядя был трубой, ведущей от того невероятного гнезда, где жила другая его половина, и по этой трубе в комнату вливалось полное экстаза чувство его насыщения.

В это мгновение Джейн каким-то образом оказалась очень близко от других детей, стоящих, должно быть, возле вращающегося фокуса тьмы. Она почти ощущала их присутствие, почти касалась их рукой.

Потом темнота содрогнулась, крошечные огоньки соединились в одно свечение, и в сознании ее закружились невозможные воспоминания. Она была совсем рядом с НИМ. А ОН был безопасным, когда ЕГО кормили. ОН не руководил своими мыслями, они лились, бесформенные, как у животного, и наполняли темноту. Мысли о красной еде и других временах и местах, где такую же красную еду протягивали ЕМУ другие руки.

Неслыханно! Воспоминания не касались Земли, они не касались этого времени и пространства. ОН много путешествовал, этот Руггедо, и под многими личинами. ОН вспоминал теперь, в потоке бесформенного расщепления, ОН вспоминал, как разрывал меховые бока, пищавшие под ЕГО пальцами, вспоминал поток горячей красной жидкости, струившейся сквозь эти шкурки.

Ничего подобного Джейн не могла раньше даже вообразить.

ОН вспоминал огромный двор, мощеный чем-то странным, и что-то яркое в цепях, в центре двора, и кольцо наблюдающих глаз, когда ОН вышел и направился к жертве.

Когда ОН вырывал свою долю из гладких боков, цепь клацала в такт ЕГО жевавшему рту.

Джейн попыталась закрыть глаза и не смотреть. Но видела она не глазами. Она испытывала чувство стыда и легкого отвращения, ибо тоже присутствовала на этом пиршестве, вместе с Руггедо, ощущая сладкий вкус красного вещества, и луч экстаза пронзил ее голову так же, как и ЕГО.

— Вот и ребятишки идут, — донесся откуда-то издалека голос тети Гертруды.

Вначале Джейн не поняла смысла ее слов, но потом вдруг она ощутила мягкость колен бабушки Китон и опять очутилась в знакомой обстановке.

— Не стадо ли слонов мчится по лестнице? — говорила тетя Гертруда.

Они бежали. Теперь Джейн слышала их.

Собственно, они создавали гораздо меньше шума, чем обычно. На полпути они замедлили бег, и до слуха Джейн донесся взрыв голосов.

Дети вошли. Беатрис была немного бледной, Эмилия — розовой, с припухшими глазами, Чарльз что-то взволнованно бормотал, но у Бобби, самого младшего, вид был угрюмый и скучный. При виде тети Гертруды их оживление удвоилось, хотя Беатрис обменялась с Джейн быстрым значительным взглядом.

Шум, возгласы, приветствия. Вернулись дяди. Началось обсуждение поездки в Санта-Барбару, но напряженное это веселье каким-то образом разбивалось о тяжелое молчание.

Ни один из взрослых не оглядывался, но всех томило предчувствие чего-то плохого.

Только дети — и даже тетя Гертруда не примыкала к их числу — сознавали полную ПУСТОТУ неверного дяди. Позиция ленивого, вялого, полубессознательного существа. Внешне он имел убедительный человеческий облик, как будто никогда не сосредотачивал свой голод под этой крышей, никогда не позволял своим мыслям крутиться в сознании детей, никогда не вспоминал о красных влажных празднествах, происходивших в другие времена и в других местах.

Теперь он испытывал насыщение. Переваривая, он стал излучать медленные дремотные волны, и все взрослые зевали и удивлялись — почему. Но даже теперь он был пустым, ненастоящим. Чувство, что он здесь никто, не покидало маленькие, острые, во все проникающие сознания, которые видели его таким, какой он есть.

Позже, когда пришла пора ложиться спать, лишь Чарльз хотел говорить о дяде.

У Джейн было такое чувство, будто Беатрис немного выросла с начала дня. Бобби читал «Джунгли» — или притворялся, что читает, с огромным удовольствием рассматривая картинки с изображением тигра Шер Хана. Эмилия отвернулась к стене и делала вид, что спит.

— Меня позвала тетя Бетти, — сказала Джейн.

Она чувствовала молчаливый упрек.

— Я пыталась ускользнуть от нее так быстро, как только могла. Она хотела примерить на мне тот новый воротничок.

— О!

Извинение было принято, но Беатрис по-прежнему отказывалась говорить.

Джейн подошла к кровати Эмилии и обняла малышку.

— Ты сердишься на меня, Эмилия?

— Нет.

— Сердишься, я знаю. Но я ничего не могла сделать, дорогая.

— Все в порядке, — сказала Эмилия. — Неважно.

— Все сверкает и сияет, — сонным голосом произнес Чарльз, — как рождественская елка.

Беатрис круто повернулась к нему.

— Заткнись, Чарльз! — крикнула она.

Тетя Бетти просунула голову в комнату.

— В чем дело, дети? — спросила она.

— Ничего, тетя, — ответила Беатрис. — Просто мы играем.

Сытый, удовлетворенный, лежал ОН в своем гнезде. Дом стал тихим. Обитатели его заснули. Даже неверный дядя спал, ибо Руггедо был хорошим мимом.

Неверный дядя не был фантомом, не был всего лишь проекцией Руггедо. Как амеба тянет к еде псевдоподии, так и Руггедо увеличился и создал неверного дядю. Но на этом параллель кончалась. Ибо неверный дядя не был эластичным расширением, которое можно было бы изъять по желанию.

Скорее ОН — ОНО — было перманентной конечностью, как рука у человека. Мозг с помощью нервной системы посылает сигнал, рука протягивается, пальцы хватают — и вот она, еда. Но расширение Руггедо имело меньше ограничений. Оно не было постоянно связано законами человеческой плоти. Руку можно было отдернуть назад, а неверный дядя выглядел и действовал как человек, лишь глаза выдавали его.

Существуют законы, подчиняться которым должен был даже Руггедо. Естественные законы мира связывают его до известных пределов. Существуют циклы.

Жизнь мотылька-гусеницы подчинена циклам, и прежде чем кокон распадется, и произойдет метаморфоза, гусеница должна есть.

Изменение может произойти не раньше, чем придет время. И Руггедо не мог измениться теперь, раньше, чем закончится цикл.

Потом произойдет другая метаморфоза, как это уже бывало в немыслимой вечности его прошлого — миллионы удивительных мутаций.

Но в настоящее время он был связан законами идущего цикла. Расширение не могло быть изъято. И неверный дядя был его частью, а оно было частью неверного дяди.

Тело Скудлера и голова Скудлера.

По темному дому гуляли все не прекращающиеся, не затихающие волны насыщения, медленно, почти незаметно ускорявшиеся к той нервной пульсации алчности, что всегда следует за процессом пищеварения, завершая его.

Тетя Бетти повернулась на другой бок и начала посапывать. В другой комнате неверный дядя, не просыпаясь, тоже повернулся на спину и тоже засопел.

Искусство мимики было развито очень хорошо…

И снова был день — и пульс дома изменился и по темпу, и по настроению.

— Если мы собираемся в Санта-Барбару, — сказала бабушка Китон, — то сегодня я хочу отвести детей к дантисту. Нужно привести в порядок их зубы, а с доктором Гувером трудно договориться и насчет одного ребенка, не говоря уже о четырех. Джейн, твоя мама писала мне, что ты была у дантиста месяц тому назад, так что тебе идти не нужно.

После этих слов детей обуяла невысказанная тревога. Ни один из них не сказал ничего по этому поводу. Лишь когда бабушка Китон повела детей за ворота, Беатрис немного задержалась. Джейн стояла у дверей, наблюдая. Беатрис, не оглядываясь, протянула руку, схватила руку Джейн и пожала ее. И это было все.

Но ответственность была возложена.

Слова были не нужны. Беатрис дала понять, что теперь заботы передавались Джейн. Ответственность лежала на ней.

Джейн не осмелилась надолго откладывать дело. Слишком хорошо она осознала, каким тонким показателем процесса является все увеличивающаяся депрессия взрослых.

Руггедо снова начинал испытывать голод.

Она наблюдала за своими двоюродными братьями и сестрами, пока они не исчезли за перечными деревьями. Через некоторое время рокот троллейбуса сообщил о том, что надеяться на их возвращение нечего.

Тогда Джейн пошла к мяснику и купила два фунта мяса. Выпив содовой, она вернулась домой.

Здесь она почувствовала, как пульс ее ускорил свой бег.

Взяв на кухне кувшин, Джейн положила в него мясо и проскользнула в ванную. С ее ношей, и без всех других, добраться до чердака было трудно, но она все же добралась. В теплом молчании, царившем под крышей, она остановилась и ждала, почти надеясь на то, что тетя Бетти снова позовет ее. Но ничьих голосов слышно не было.

Простой механизм предстоящих ей действий делал страх не таким острым. Кроме того, ей едва исполнилось девять. Но на чердаке было темно.

Балансируя, Джейн прошла по балке и шла так, пока не достигла планки-мостика.

Ступив на него, она ощутила вибрацию под ногами.

Два раза у нее не получалось, но в третий — удалось. Нужно было освободить мозг от конкретных мыслей. Она пересекла мостик, свернула и…

В этом месте было сумрачно, почти темно… Здесь пахло холодом и сыростью подземелья. Безо всякого удивления она поняла, что находится глубоко внизу, возможно, под домом, а, может быть, и очень далеко от него. Но она принимала такую возможность, как и все остальные чудеса.

Ничто ее не удивляло.

Странно, но она как будто знала путь.

Она шла в крошечное, замкнутое пространство — и в то же самое время блуждала некоторое время по полым, с низкими покрытиями, бесконечным, очень тусклым, пахнувшим холодом и влагой местам. О таких местах даже думать неприятно, не то что блуждать по ним, имея при себе только кувшин с мясом…

ОНО нашло мясо приемлемым.

Позже, пытаясь вспомнить, Джейн не смогла определить, что же это было за ОНО. Она не знала, как предложить еду, но ОНО ее приняло, где-то в этом месте парадоксального пространства и запаха, где оно лежало, грезя о других мирах и запахах.

Она лишь знала, что темнота снова закружилась вокруг нее, подмигивая маленькими огоньками, когда ОНО пожирало еду.

Воспоминания перебегали из его разума в ее разум, как будто оба они были сделаны из единой ткани. На этот раз она видела все яснее. Она видела огромное крылатое существо в блестящей клетке, она прыгнула вместе с Руггедо, ощутила биение крыльев, почувствовала взметнувшуюся в теле волну голода, живо вкусила жар, сладость, солоноватость упруго бившей струи.

Это было смешанное воспоминание. Смешанные в нем другие жертвы бились, схваченные ИМ, роняли перья, извивались.

Когда ОН ел, все его жертвы сливались в воспоминаниях в одну огромную жертву.

Самое сильное воспоминание было и последним. Джейн увидела сад, наполненный цветами, каждый из которых был ее роста. Фигуры, скрытые одеяниями с капюшонами, скрытно двигались среди цветов, а в чашечке гигантского цветка лежала жертва со светлыми волосами, и цепи на ней сверкали. Джейн показалось, будто она сама крадется среди этих молчаливых фигур, и что она — ОНО — Руггедо — в другой личине идет рядом с ней к приносимому в жертву. Это было первое ЕГО воспоминание о человеческой жертве. Джейн хотела бы побольше об этом узнать. Моральные критерии не играли для нее роли. Еда есть еда.

Но это воспоминание перешло в другую картину, и она так и не узнала окончания. Впрочем, оно было и не нужно. У всех подобных воспоминаний был только один конец. Возможно, для нее было удачей то, что Руггедо не остановился надолго именно на этом моменте своих кровавых пиршеств.

Она осторожно балансировала на балке, неся пустой кувшин. На чердаке пахло пылью. Это помогло ей отогнать прочь красные пары, клубившиеся в ее воспоминаниях.

Когда дети вернулись, Беатрис просто спросила:

— Сделала?

Джейн кивнула. Табу по-прежнему было в силе. Вопрос этот обсуждался ими лишь в случае крайней необходимости. А томительный, вялый жар дома, психическая пустота неверного дяди ясно показывали, что опасность снова на время отступила…

— Прочитай мне о Маугли, бабушка, — попросил Бобби.

Бабушка Китон села, надела очки и взяла Киплинга. Остальные дети, довольные, устроились рядом с ней. Бабушка читала о гибели Шер Хана, о том, как животные отправились в глубокое, узкое ущелье ловить тигра, и о сотрясающем землю паническом бегстве, превратившем убийцу в кровавую кашу.

— Ну вот, — сказала бабушка Китон.

Она закрыла книгу.

— Вот вам и конец Шер Хана. Теперь он мертв.

— Нет, — сонным голосом возразил Бобби.

— Конечно же, да — стадо убило его.

— Только в конце, бабушка. Если ты начнешь сначала, Шер Хан снова будет здесь.

Бобби был, конечно, слишком мал для того, чтобы понять, что такое смерть.

Ведь убивают же тебя иногда при игре в ковбоев и индейцев, и в этом нет ничего ни плохого, ни печального. Смерть — просто один из необходимых для выражения своих мыслей терминов.

Дядя Лью курил трубку и, морща коричневую кожу под глазами, смотрел на дядю Берта, который, прикусив губу, долго колебался, прежде чем начать действия. Но дядя Лью все равно выиграл партию в шахматы. Дядя Джеймс подмигнул тете Гертруде и сказал, что ему бы хотелось пройтись, и что не составила бы она ему компанию. Она согласилась.

После их ухода тетя Бетти подняла голову и презрительно фыркнула.

— Когда они вернутся, мы посмотрим, как от них будет пахнуть. И зачем только ты это допускаешь?

Бабушка Китон лишь усмехнулась и потрепала Бобби по волосам. Он уснул у нее на коленях, сжав руки в кулачки. Щеки его зарумянились.

У окна горбилась тощая фигура дяди Симона.

Он смотрел в окно и молчал.

— Если мы едем завтра утром в Санта-Барбару, дети, — сказала тетя Бетти, — нужно сегодня пораньше лечь спать.

Так они и сделали.

К утру у Бобби поднялась температура, и бабушка Китон отказалась рисковать его жизнью ради поездки в Санта-Барбару. Это ввергло Бобби в состояние угрюмости, но послужило решением проблемы, многие часы не дававшей детям покоя. Потом раздался телефонный звонок, и отец Джейн сообщил, что сегодня приедет за ней, и что у нее появился маленький братик. Джейн, не имевшая на этот счет иллюзий, была довольна и надеялась, что теперь ее мама перестанет болеть.

Совещание состоялось перед завтраком в комнате Бобби.

— Ты знаешь, что делать, Бобби? — спросила Беатрис. — Обещаешь, что сделаешь?

— Угу. Обещаю.

— Ты сможешь сделать это сегодня, Дженни, до того, как приедет твой папа? Тебе лучше купить побольше мяса и оставить его Бобби.

— Я не могу купить мясо без денег, — сказал Бобби.

Как-то неохотно Беатрис пересчитала то, что осталось от маленького капитала Джейн, и вручила ему. Бобби спрятал деньги под подушку и поправил красную фланелевую повязку, обматывающую его шею.

— Кусается, — сказал он. — Все равно я не болен.

— Это все от тех зеленых груш, которые ты вчера ел, — язвительно сказала Эмилия. — Думаешь, никто тебя не видел?

Вбежал Чарльз, который был внизу. Он шумно дышал.

— Эй, знаете, что случилось? — проговорил он. — ОН ушиб ногу. Теперь ОН не может ехать в Санта-Барбару. Держу пари, ОН нарочно это сделал.

— Черт возьми! — сказала Джейн. — Как?

— ОН сказал, что подвернул ее на лестнице. Держу пари, что ОН врет. Просто ОН не хочет ехать.

— Может быть, ОН не может, — сказала Беатрис.

Она руководствовалась своей интуицией. Больше они об этом не говорили. Но, в общем-то, Беатрис, Эмилия и Чарльз были довольны, что ОН не поедет с ними в Санта-Барбару.

Чтобы разместить всех и уложить багаж, понадобилось два такси. Бабушка Китон, неверный дядя и Джейн стояли на крыльце и махали отъезжающим. Автомобили исчезли в облаке пыли. Джейн решительно взяла у Бобби часть денег и пошла к мяснику. Вернулась она тяжело нагруженная.

Неверный дядя приковылял, опираясь на палку, на террасу и сел на солнце. Бабушка Китон приготовила для Бобби омерзительное, но полезное питье, а Джейн решила не делать того, что ей предстояло сделать, до дневных часов. Бобби читал «Джунгли», спотыкаясь на трудных словах.

На некоторое время установилось перемирие.

Джейн долго не могла забыть этот день.

Все запахи были особенно отчетливыми: запах пекущегося хлеба с кухни, густой аромат цветов, слегка отдающий пылью густо-коричневый запах, источаемый нагретыми солнцем коврами и мебелью. Бабушка Китон поднялась к себе в спальню намазать питательным кремом руки и лицо. Джейн примостилась у ворот и наблюдала.

Это была уютная комнатка, милая на свой, особый лад. Занавески были так туго накрахмалены, что сверкали какой-то особой белизной, а стол был уставлен всякими завораживающими взор предметами — подушечками для булавок, сделанными в форме куколок, крошечными китайскими красными башмачками, еще более крошечной серой китайской мышкой, брошью-камеей с портретом бабушки в детстве.

Медленно, но настойчиво биение пульса усиливалось и здесь, в этой спальне, где никакое вмешательство было невозможно.

Сразу после ленча зазвонил звонок.

Оказалось, что это отец Джейн, приехавший за ней из Сан-Франциско. Он торопился на поезд, такси ждало у дома, и оставалось лишь время для короткого разговора. Но все же Джейн улучила минутку и побежала наверх попрощаться с Бобби и сказать ему, где спрятано мясо.

— Хорошо, Джейн, — сказал Бобби. — До свидания.

Она знала, что ей не следовало бы оставлять это дело на Бобби. Чувство ответственности мучило ее всю дорогу до станции.

Как сквозь какую-то дымку до нее доносились голоса взрослых, обсуждающих задержку поезда. Говорили, что он будет очень поздно.

Отец сказал, что в город приехал цирк…

Цирк был хорош. Она почти забыла о Бобби и о том, что может произойти, если он не выполнит своего обещания. Голубел ранний вечер, когда они вместе с другими людьми выходили из-под тента. А потом сквозь просветы в толпе Джейн увидела маленькую знакомую фигурку, и внутри у нее все оборвалось. Она знала — мистер Ларкин увидел Бобби почти в то же мгновение. Он громко окликнул его, и через мгновение дети смотрели друг на друга.

Пухлое лицо Бобби было угрюмым.

— Твоя бабушка знает о том, что ты здесь? — спросил мистер Ларкин.

— Думаю, что нет, — ответил Бобби.

— Тебя следовало бы отшлепать, молодой человек. А ну-ка, идемте. Нужно немедленно ей позвонить. Она будет смертельно беспокоиться.

В аптеке, когда он звонил, Джейн смотрела на своего двоюродного брата. Она страдала от гнета первой тяжкой ноши зрелости, сознавая свою ответственность.

— Бобби, — спросила она тихо, — ты сделал?

— Ты оставила меня одного, — мрачно ответил Бобби.

Наступило молчание.

Мистер Ларкин вернулся.

— Никто не отвечает. Я вызвал такси. Мы как раз успеем завезти Бобби домой до отхода поезда.

Почти всю дорогу они молчали. Что бы ни случилось в доме, Джейн не думала об этом — такова была автоматическая защитная реакция мозга. Как бы там ни было, теперь было слишком поздно что-либо предпринимать.

Когда такси подъехало к дому, тот оказался ярко освещенным. На крыльце стояли люди. Свет блистал на значке полицейского офицера.

— Подождите здесь, ребятишки, — сказал мистер Ларкин.

В его голосе звучала тревога.

— Не выходите из машины.

Шофер такси пожал плечами и развернул газету. Мистер Ларкин торопливо направился к крыльцу. Джейн очень тихо сказала Бобби:

— Ты не сделал.

Это даже не было обвинением.

— А мне все равно, — прошептал в ответ Бобби. — Я устал от этой игры. Я хотел играть во что-нибудь другое.

Он хихикнул.

— А вообще, я победил, — объявил он.

— Как? Что случилось?

— Полиция приехала, и я знал, что они приедут. ОН об этом даже не подумал — вот я и победил!

— Но как?

— Ну, это похоже на «Джунгли». Помнишь, как убивают тигра? Привязывают к стволу дерева ребенка, а когда появляется тигр, — бух! Только все дети уехали в Санта-Барбару, и ты тоже уехала. И тогда я заменил их бабушкой. Я думал, что она не стала бы возражать. Она же много с нами играет. И потом, ведь все равно, кроме нее никого не было.

— Но, Бобби, «ребенок» — вовсе не означает такого ребенка, как мы!.. Имеется в виду ребенок козы, и поэтому…

— О! — прошептал Бобби. — Ну да, конечно. Но я думал, что бабушка подойдет. Она слишком толстая, чтобы быстро бегать.

Он мрачно усмехнулся.

— ОН дурак, — сказал он. — ЕМУ бы нужно было знать, что когда для тигра привязывают детеныша, приходит охотник. А ОН ничего не знает. Когда я сказал ЕМУ, что запер бабушку в ее комнате, а больше никого нет, я подумал, что он догадается.

У Бобби был довольный вид.

— Я хитрый. Я ЕМУ через окно сказал. Я думал, что ОН может подумать, будто я и есть детеныш. Но ОН не подумал. ОН сразу быстро пошел наверх. ОН даже забыл, что ЕМУ нужно хромать. Думаю, в это время ОН уже здорово хотел есть.

Бобби посмотрел в сторону крыльца, на котором царило оживление.

— Может быть, полицейские уже схватили ЕГО, — бросил он безразличным тоном. — Это же самое простое. Я победил.

Джейн не могла следовать за его мыслями.

— Она умерла? — очень тихо спросила она.

Бобби посмотрел на нее. Это слово имело для него совсем другой смысл. Оно что-то значило лишь постольку, поскольку подходило для игры. И потом, для него тигр никогда не успевал добраться до детеныша.

Мистер Ларкин возвращался к такси. Он шел очень медленно и ступал не слишком уверенно.

Джейн не могла видеть его лицо…

…Дело, конечно, замяли; дети, знавшие гораздо больше, чем опекавшие их взрослые, с бесполезным упорством отгораживались от подробностей случившегося. С тем же бесполезным упорством, с каким дети пытались раньше защитить взрослых. Но кроме двух старших девочек, остальных это особенно не заботило. Игра была окончена, бабушка уехала в долгое путешествие, из которого ей не суждено было вернуться.

Они достаточно хорошо понимали, что это означает.

С другой стороны, неверному дяде тоже пришлось уехать, как было им сказано, в большую больницу, где о нем станут всю жизнь заботиться.

Это тоже не слишком их озадачило, ибо было вне границ их опыта. Их понимание смерти было очень несовершенным, но все остальное вообще являлось для них полной тайной. Сейчас, когда их интерес угас, они вообще мало вспоминали о прошлом. Лишь Бобби иногда слушал «Джунгли» с необычайным вниманием, ожидая, не уведут ли на этот раз тигра, вместо того, чтобы убить на месте. Конечно, этого ни разу не произошло. Очевидно, в реальной жизни тигры были другими.

Долгое время после этого в кошмарах воображения Джейн устремлялась к таким вещам, которые она не позволяла себе помнить наяву. Она видела бабушкину спальню такой, какой видела ее в тот последний раз, с белыми занавесками, с солнечным светом, красным китайским башмачком и куколкой-булавочницей. Бабушка втирала крем в морщинистые руки и выглядела все более нервной по мере того, как алчные волны голода наполняли дом, исходя от ужасного пустого места где-то внизу.

Должно быть, ОНО было очень голодным.

Неверный дядя притворился, будто у него болит лодыжка; он крутился и ворочался на кушетке, этот полый человек, пустой и глухой ко всему, кроме потребности в веществе, к красной еде, без которой он не мог жить. Хищное существо внизу пульсировало от голода, алкая еды.

Со стороны Бобби было очень мудро говорить через окно, когда он передавал свое сообщение-приманку.

Запертая в комнате наверху бабушка, должно быть, уже обнаружила к этому времени, что не может выйти. Ее толстые, испещренные крапинками пальцы, скользкие от крема, тщетно пытались повернуть ручку.

Джейн много раз слышала во сне звук шагов.

Эти шаги, которых она не слышала никогда, были для нее более громкими и реальными, чем те, которые ей приходилось слышать наяву. Она с уверенностью знала, какими они должны быть: топ-топ, топ-топ, две ступени за шаг, и бабушка прислушивается с тревогой, зная, что дядя с его больной ногой не может так ходить. Тогда-то она и вскочила с бьющимся сердцем, думая о ворах.

Все это длилось недолго: одного лишь биения сердца, должно быть, хватило на то, чтобы шаги протопали через коридор. К тому времени весь дом, наверное, дрожал и пульсировал от триумфального голодного рева. Шаги попадали в ритм этому биению. С ужасающей нацеленностью они звучали в коридоре все ближе. А потом в замке повернулся ключ…

А потом…

А потом Джейн обычно просыпалась…

«Маленькие мальчики не могут нести ответственности», — много раз говорила себе Джейн тогда и позже. После этого она долго не видела Бобби, а когда увидела, он успел обо всем забыть, слишком много было новых впечатлений. Он получил на Рождество игрушки и пошел в школу.

Когда он услышал о том, что неверный дядя умер в психиатрической лечебнице, то с трудом понял, о ком идет речь, ибо для младших детей неверный дядя никогда не был членом семьи, только частью игры, в которую они играли и победили.

Мало-помалу непонятная депрессия, некогда угнетавшая домочадцев, сделалась менее явной и пропала. После смерти бабушки она на какое-то время сделалась более сильной и отчаянной, но все отнесли это обстоятельство за счет шока. Когда она исчезла, это только подтвердило предположение.

Странно, но холодная, ограниченная логика Бобби оказалась верной. Руггедо не играл бы честно, если бы ввел в игру нового неверного дядю, и Бобби верил, что ОН будет соблюдать правила. ОН соблюдал их, ибо они были законом, нарушить который ОН не мог.

Руггедо и неверный дядя были частью единого целого, связанного основным циклом. Связь этих двух частей не могла оборваться, прежде чем закончится цикл.

Так что в конце концов Руггедо остался беспомощным.

В сумасшедшем доме неверный дядя медленно умирал от голода. Он не желал притрагиваться к тому, что ему предлагали. Голова и тело умерли вместе, и дом бабушки Китон снова стал спокойным местом.

Вспоминал ли Бобби когда-нибудь о случившемся, об этом никто не знал. Его действия направлялись превосходной логикой, ограниченной только его опытом: если ты совершил что-либо потенциально плохое, придет полицейский и заберет тебя.

Он устал от игры. Лишь тонкий инстинкт удерживал его от того, чтобы бросить ее и начать играть во что-то другое.

Он хотел победить, и он победил.

Ни один взрослый не сделал бы того, что сделал Бобби, — но ребенок — совсем другое существо. По стандартам взрослых ребенка нельзя назвать здравомыслящим из-за путей, которыми движутся его мысли и из-за того, что он делает и чего хочет.

Назовем его демоном.