В недалёком прошлом жил государь. Он именовался Пребывающим в созерцании монашествующим экс-императором Тоба и являлся потомком в 46-м колене Великой богини Аматэрасу[9], Освещающей Небо, 74-м императором со времён царствования Дзимму-тэнно[10]. Был этот государь старшим сыном императора Хорикава[11], августейшая его матушка — вдовствующая императрица Дзоко, дочь вельможного Санэсуэ, известного под прозванием Старший советник Канъин.

Государь этот родился в шестнадцатый день 1-й луны 5-го года правления под девизом Кова[12], а в семнадцатый день 8-й луны того же года сподобился провозглашения наследником престола.

В девятый день 7-й луны 2-го года правления под девизом Касё[13] император Хорикава изволил удалиться на покой, в девятнадцатый же день наследник престола[14] в пятилетнем возрасте занял положение августейшего.

Взойдя на Престол счастья, он занимал его 16 лет, и все эти года моря были спокойными, а Поднебесная умиротворённой. Ветры и дожди следовали своей чередой, стужа и жара соблюдали свои сезоны.

А в двадцать восьмой день 1 — й луны 4-го года правления под девизом Хоан[15] в возрасте 21 года государь изволил передать власть старшему сыну, названному императором Сутоку[16], который после своего отречения стал именоваться экс-императором из Сануки[17].

После того как в седьмой день 7-й луны 4-го года правления под девизом Тэйдзи[18] этот мир оставил отец Хорикава, экс-император Сиракава[19] — экс-император Тоба сам соблаговолил управлять делами в Поднебесной. Людей верных он вознаграждал и тем не отступал от прежних образцов правления мудрецов, людей виновных он утихомиривал, в милосердии своём поступая в согласии с основным обетом бодхисаттвы[20]. Страна при этом богатела, и народ был спокойным. Значит, тепло испускал свет милости, изобильной была вся страна. Добродетельные процветали повсеместно, весь народ был спокоен.

Но вот в восемнадцатый день 5-й луны 5-го года правления под девизом Хоэн[21] из августейшего чрева Бифукумон-ин[22] появился принц Коноэ, которого в семнадцатый день 8-й луны того же года изволили провозгласить наследником престола. В седьмой день 12-й луны 1-го года правления под девизом Эйдзи[23] в трёхлетнем возрасте ему угодно было занять государев престол. После этого прежний император стал именоваться Новым экс-императором, а экс-император Тоба — Первым экс-императором.

Из-за всего этого отец и сын — Первый экс-император и Новый — изволили испытывать один к другому взаимное отчуждение. И хотя царствующий государь особых порицаний не вызывал, августейший престол он должен был оставить. Заменил его другой сын Первого экс-императора от любимой принцессы. В десятый день 7-й луны того же года его величество экс-император Тоба, сбрив себе августейшие волосы, принял монашество. От роду ему было 39 лет. Годы его отнюдь не были преклонными, а яшмовая плоть изнурённой, однако государева судьба, движимая благими побуждениями прошлых жизней, обнаружила себя в благих же проявлениях, и он изволил вступить на Путь истинно благой кармы.

Так проходили годы и месяцы, но с весны 2-го года правления под девизом Кюдзю[24] государево самочувствие стало ухудшаться. И хотя в этой связи провозглашались самые разные внутренние и внешние молитвословия[25], признаков улучшения государева здоровья замечено не было. Минула весна, в разгаре было лето, постепенно приближалась поздняя осень, мало-помалу теснее становилось в том месте, где находился государь, но ни в императорских покоях, ни во дворце до высочайшего волеизъявления не доходило. Так наступил пятнадцатый день 8-й луны — день государева смотрения скакунов.

С мыслью о том, что сегодня выводка скакунов, служители из Левых дворцовых конюшен представляют коней из разных провинций. Посыльные чиновники выехали на заставу Афусака, Склон встреч, для того чтобы встретить и принять их. Но несмотря на то, что эта церемония не менялась из года в год, в нынешнем году её отменили из-за недомогания государя. Что касается собрания в святилище Отокояма под названием Выпускание на волю живых существ[26], то оно представляет собой твёрдо установленный ритуал, а поэтому было проведено как полагается.

В южном павильоне императорского дворца не поднимали зелёные шторы, не приходили туда прославленные сочинители китайских стихов[27] и японских песен, и всё представлялось таким ужасным. Нынешней же ночью страдания государя сделались чуть слабее, поэтому, когда наступила глубокая ночь, немного, всего на расстоянии в два-три кэна[28], приподняли шторы, и государю благоугодно было взглянуть на луну в небе. А поскольку луна в эту ночь славится своей красотой[29], то, как говорится, «лунных лучей золотая волна как раз тогда стала особенно ясной на волнах синего неба в трижды пятую ночь»[30], и когда государь вознамерился полюбоваться «той тысячью с лишним ри[31], что обнесена оградой циньской столицы, тридцатью шестью ханьскими дворцами[32], от стужи казавшимися посыпанными пудрой»[33], около него собрались очарованные зрелищем люди из числа прислуживавших его величеству высших сановников и облачных кавалеров.

Они преподнесли августейшему китайскую прозу и стихи, декламировали прекрасные японские песни. Среди тех стихотворений, что читали государю, не было таких, которыми не поздравляли бы его. Но одно из стихотворений было сложено самим августейшим: о нём и теперь ещё вспоминают с очарованием и признательностью:

Почтительно внимая этим стихам, вельможи прониклись и чувствами, и мыслью, что это — дурное предзнаменование. Наутро, в шестнадцатый день, государь выглядел расстроенным; потом вдруг разнеслась весть, что он оставил августейший престол и вскоре ночью, в час Свиньи[34], изволил окончательно покинуть этот мир.

Хоть и не зачах прекрасный персиковый лик государя от вешних туманов, всё же поражена была чудесная его сущность осенними туманами — и растаяла она вместе с утренней росой. Августейший возраст его составлял 17 лет — в эту пору о кончине и думать не думают. Хотя и говорится, что заранее не определено, надлежит ли человеку умереть старым или молодым, только теперь все были погружены в глубокое уныние. Вся Поднебесная пребывала в растерянности.

Опросите Центральную Индию, Японию и Китай, и вам трудно будет перечислить, больше ли детей переживает своих родителей, или же родителей остаётся без своих детей. Но до такой скорби по августейшему не доходило ни в древние времена, ни в теперешние.

Начнём с того, что в течение девятнадцати лет управления Поднебесной Новым экс-императором над головами подданных в небе не собиралось ни единого облачка, дождями орошало землю голубое небо, спокойными были волны в четырёх морях и отчётливым был голос феникса[35]. А если это так, — который же из принцев должен был занять августейший престол? Экс-император Коноэ был только восьмым по старшинству братом среди родившихся из одного и того же благословенного чрева; а поскольку угодно было избрать ему стезю чадолюбия, занимать этот пост было ему совсем не обязательно. Жаль, что не обеспечил он себе и двадцати драгоценных лет августейшей жизни, но проводив всего только семнадцать вёсен и осеней, так вот и благоволил расстаться с жизнью.

Император Дзимму управлял Поднебесной 76 лет, а священный его возраст составлял 127 лет. Государи после него достигали один 114-летнего, другой — более чем 120-летнего возраста. В древние времена жизнь государей была продолжительной, и только в последующие века думы о ней стали волновать сердца. Ведь и у будд, и у людей жизнь не бывает равной продолжительности. Намного ранее, чем будда Шакьямуни[36], жил на свете будда Сияющего-Солнечного-Света — жизнь его продолжалась 10 лет, а у будды Живущего-Неживущего — всего лишь один день и одну ночь. Будда Луна-на-Западе жил только один день: утром он появился, вечером же вошёл в нирвану. Когда Круг Солнца, называемый Кругом вороны и сороки[37], быстро скрывается, тогда бывают действительно глубокие ночи в круговороте жизней и смертей. Воистину, даже будды вечности с их изначально чистыми помыслами, не говоря уже о существах, подверженных превратностям рождений, не могут полагаться на свои устремления.

Тем более, что принц и экс-император Коноэ, который являлся государем, чьё правление было 76-м среди императоров-людей, дожил до нашего века упадка[38]; если его величество, чей престол находится под покровительством будд, кто обладает августейшей плотью, подверженной действию закона непостоянства, задумается, как ему избежать бури, именуемой непостоянством, — он не станет обольщаться, но глубоко осознает свою греховность.

Что касается августейшего престола, дело здесь обстояло так: поскольку на его счет не последовало волеизъявления Нового экс-императора, то, хотя теперь на него не возвратилась августейшая его особа, — все сошлись на мысли о том, что старший сын государя, принц Сигэхито, по всей вероятности, сам уклонился от занятия престола. Нынешний государь-инок Госиракава[39], — тогда он именовался Четвёртым принцем, — был рожден покойной ныне Тайкэммон-ин, а значит, приходится Новому экс-императору единоутробным братом.

Дело в том, что монашествующей императрице-вдове нашёптывали, что экс-император Коноэ благоволил сокрыться от нашего мира из-за того, что Новым экс-императором и принцем Сигэхито станет совершаться церемония проклятия, который бы из её пасынков ни занял престол. Поэтому-то Бифукумон-ин, погрузившись в скорбь, изволила говорить государю-иноку разное, в том числе то, что лежало у неё на душе по поводу возможного восшествия на августейший престол Четвёртого принца.

Зимою того же года состоялось августейшее паломничество монаха- экс-императора Тоба в святилища Кумано[40]. Сопровождавшие его священную особу в путешествии лунные вельможи и гости с облаков следовали за государем до самой каменной ограды святилища, а уже в главном его павильоне перед особой монашествующего экс-императора состоялось всенощное бдение. Сам же прежний государь принял обеты двух миров, нынешнего и грядущего. В его высочайшем присутствии буря вздымала на реке волны, горы источали звук.

Когда с наступлением поздней ночи всё затихло, наступила и душевная ясность у самого экс-императора. Пока он так и этак раздумывал о будущем и настоящем, спустилась глубокая ночь, а после того как люди угомонились, из-под нижней бамбуковой шторы в павильоне Сёдзёдэн выглянуло нечто похожее на изящную левую руку и несколько раз постучало в такт мыслям государя. Монашествующий экс-император взирал на неё и не знал, что думать: вроде бы это не сон, однако же и не явь. Никому ничего не говоря, он повелел призвать к себе жрицу по имени Корэока-но Ита, равной которой в горах не было, и молвил:

— Произошло нечто странное. Сотвори-ка гадание!

С самого утра жрица стала обращаться с призывом к будде, явленному в образе синтоистского божества[41], не оставляя его в покое, и так до той поры, пока не перевалило за полдень. Потом люди успокоились, все, вплоть до тех, кто паломничества в храмы совершает постоянно, и сосредоточились на своих делах. Прошло ещё немного времени и, считая, что будда, явленный как божество, уже находится рядом, жрица, почтительно обратясь к монашествующему экс-императору, приподняла свою левую руку и два или три раза постучала.

— Так ли это было? — спросила она.

Тут государю представилось, что это — воистину явление божества, потому что он изволил лицезреть точь-в-точь то, что представлялось ему сновидением. Поспешно собрал он в пучёк полоски гохэй[42] и, молитвенно сложив августейшие ладони, промолвил:

— Я горд благими последствиями десяти видов добрых деяний, совершённых мною в прежних жизнях. Но, несмотря на то, что достиг я высокого ранга императора, этот ранг не лишён связи с заблуждениями, которые присущи смертным в трёх мирах — мире желаний, мире форм и мире без форм[43]. Как могу я управлять в них свойствами добрыми и дурными? Научи же меня вершить дела добрые!

На это жрица возвестила заунывным голосом:

Произнеся это вещее стихотворение два или три раза, она залилась слезами и продолжила вложенную в её уста речь божества:

— Знать надлежит вот что. Кончина государя должна воспоследовать осенью следующего года. После этого положение в мире решительно переменится.

Высокопоставленные вельможи и высокомудрые служители — все зашумели и потеряли цвет лица. Послышались голоса:

— Какими средствами можно отодвинуть пределы государевой жизни?!

Услышав их, монашествующий экс-император благоволил глубоко

задуматься, а потом вымолвил, громко плача:

— Это удел бодхисаттвы — обитать в той же мирской пыли, что и миряне, с целью освободить их от страданий и дать им блаженство, а потому сочувствие им заключается, видимо, в помыслах богов о большой любви и большой скорби. Помочь освободиться от земных несчастий и трудностей — это самое основное в предостережении будды, явленного в образе божества. Укажи же мне, о божество, средство, желаемое для тебя!

В ответ жрица, обливаясь потоками слёз, изрекла по воле этого будды:

— Государь был владыкой нашей державы, пока сменяли друг друга вёсны и осени на протяжении вот уже сорока с лишним раз. Я же являюсь охранителем спокойствия страны, когда сменяют друг друга звёзды и иней на протяжении уже более тысячи лет. Поэтому, хотя и говорится, что любовь и скорбь как средство оказания помощи в делах живущим не являются результатом сострадания им, на самом деле только действие кармы предустановлено и не зависит от усилий богов. Вообще же следует проникнуться стремлением к земле Крайней радости, Чистой земле, Земле, откуда не отступают назад, — к нирване. Сердцу августейшего не нужно задерживаться на этом зыбком мире Пяти замутнённостей[45], мире, переполненном смутами. Следует теперь же оборвать помыслы о нынешней жизни и считать своим долгом достижение просветления в следующем рождении.

Несмотря на то, что боги указали на осень следующего года, государь сразу же начал думать о предстоящей своей кончине, а его подданные вскоре обо всём проведали и были охвачены печалью. Приветственные танцы, что исполнялись в Принцевых молельнях[46], отличались от обычных; когда государь облачался в дорожные одеяния, люди немного приободрялись, когда же он возвращался к себе во дворец после того как паломничество заканчивалось, все проливали слёзы и отжимали от своих слёз рукава. Точь-в-точь, как во время похоронного обряда, когда провожают умершего. На обратном пути после паломничества в Кумано все, и высокородные, и низкорожденные, выстроились вдоль дороги, которую даже жрица посчитала безрадостной, хотя она и называется Дорогой радости, и нарекла Дорогой стенаний.

Так завершился этот год. В наступившем затем 2-м году правления под девизом Кюдзю поменяли девиз правления и нарекли год 1-м годом правления под девизом Хогэн[47]. С лета этого года самочувствие монашествующего экс-императора против обыкновенного ухудшилось, и яшмовый лик его выражал недомогание. Говорили, что дурное самочувствие усугубила скорбь его по экс-императору Коноэ, сокрывшемуся в прошлом году. Хотя слова будды, явленного в образе божества, и были произнесены весной прошлого года, монашествующий экс-император помнил их так, словно слышал только что, и вспоминал то с чувством благодарности, то с тягостным чувством.

По мере того как проходили месяцы и дни, государь мало-помалу присматривал для себя подходящее место и в двенадцатый день 6-й луны того же года изволил принять постриг в павильоне Амитабха в Тоба, связанном с именем Бифукумон-ин. Ходили слухи, что закононаставником, принимавшим у него исповедь, был высокомудрый Канку-сёнин из Митаки.

Несмотря на то, что обряд исповедания всегда проводят с ясным сердцем, именно сейчас все — и придворные дамы, и слуги, и чиновники, и родовитые вельможи, и высшие сановники — проливали слёзы и от своих слёз отжимали рукава.

После этого монашествующий экс-император, следуя примеру солнца, стал клониться к закату и, оттого, что сокрылась чудодейственная милость Закона Будды и утратили силу искусство врачевания и благотворные лекарства, августейший изволил заключить, что сроки сего недомогания определены в его предыдущих рождениях, и лишь стенал и проливал напрасные слёзы. И вот, во второй день 7-й луны того же года инок-экс-император изволил сокрыться совсем. После этого он стал прозываться Тоба-но-ин, экс-император Тоба.

Возраст его равнялся 54-м годам; даже ещё не исполнилось его величеству полных 60 лет[48]. Тогда-то люди впервые поняли: вот оно, непостоянство жизни и смерти — граница между ними уязвима, как листья бананового дерева, как пузырьки на воде. Небо заволокло тучами, луна и солнце потеряли своё сияние, люди погрузились в горе, словно это отцы и дети облачились в траур.

Когда будда Шакьямуни, пребывая под сенью двух деревьев сяра[49] возвестил о наступающей своей кончине, сказав: «Всякий живущий непременно погибнет», — это ввергло в печаль большие скопления существ, начиная от людей и небожителей и кончая пятьюдесятью видами живого, вплоть до лишённых чувств трав и деревьев, до обитающих в горах и на равнинах зверей и до рыб из больших и малых рек. Ветер в лесу из деревьев сяра затих, внезапно сделался удивительным цвет их[50], в реке Бацудай замутились водяные струи, а десятки тысяч деревьев и тысячи трав — все обнаружили следы горестных слёз.

При вхождении Будды в нирвану в пятнадцатый день 2-й луны пятьдесят два вида живого показали знаки горести; а при кончине государя во второй день теперешней 7-й луны, «месяца Наук»[51] все во дворце девятивратном[52] — высшие и низшие, вплоть до существ, лишенных сердец, тоже окрасились в цвет горести. И уж тем более люд и, которые были удостоены чести близко служить государю, которые напрямую заботились о нём, — как же они-то себя чувствовали?!

Ни знатнейшие, именуемые «лунными вельможами и гостями с облаков», которым было дозволено приближаться к мощениям из драгоценных камней, уже никогда не могли услышать голос августейшего, ни отделённая от других людей парчёвым балдахином монашествующая государыня-матушка и придворные дамы — не могли более лицезреть облик августейшего. Но и среди них на редкость глубока была скорбь монашествующей государыни-вдовы.

На спальном ложе, яшмами украшенном, втуне оставлено старинное одеяло августейшего, под подушкой с коралловыми украшениями понапрасну скопились государевы слёзы, пролитые из-за его тоски по минувшему, а у основания светильника постоянно лежит тень. Поэтому сюда невольно доносится унылое стрекотание кузнечиков под стеной; хотя в южном дворике и можно видеть цветы, в них уже нет того аромата, что бывает в соединённых между собою рукавах; хоть и можно слышать звон насекомых в северном дворике[53], — его не сравнить со звуками голосов, что бывают слышны от подушек, положенных вплотную одна к другой. Теперь ночь тянется долго, и день тоже долго длится.

Несмотря на то, что все молили, чтобы оба экс-императора[54] жили тысячи осеней, десятки тысяч лет, для рождённых в Джамбудвипе[55], независимо от того, благородные они или подлые, высокие или низкие, — нет различий в пределах быстротечности бытия, будь они хоть кшатрии, хоть шудры[56].

Ведь и великой мудростью наделённые Гласу внимавшие[57] только лишь проявили результаты деяний, совершённых ими в прежних рождениях, поэтому, как ни удивительны деяния простого смертного, стыдно, что за прошлогодними слезами августейшего в нынешнем году неотступно следует роса на рукавах[58]. Это словно повернуть руку ладонью вниз. Как говорила в своём гадании жрица, какой она будет, грядущая жизнь? По его стенаниям трудно узнать, что лежит на сердце у Нового экс-императора. Поистине, словно стоишь на тонком льду, обратясь к самому краю бездны. Конечно, по большей части двор громко шумел, а в кельях отшельников тихо шептались.

Говорили, что в особняке на востоке улицы Сандзё собирается множество воинов-стражников государя; по ночам они готовят мятеж, днём поднимаются в горы, поросшие лесом, и наблюдают за императорским дворцом Такамацу[59]. А между тем, на рассвете третьего числа по распоряжению Ёситомо, владетеля провинции Симоцукэ[60], схватили трёх человек, отсутствовавших во дворце на востоке улицы Сандзё, — Мицукадзу из Ведомства по учёту доходов и расходов с его подчинёнными. Все были поражены: только вчера произошла кончина монашествующего государя, а уже сегодня могло случиться такое!

По всей столице разносились слухи о мятеже. С востока и запада, с юга и севера собирались воины; боевые доспехи везли на конях, доставляли на повозках. Люди скапливались, скрывая свою осмотрительность, — и кроме всего этого много было удивительного.

Помимо этого, Новый экс-император по секрету изволил молвить:

— Прежде всего, хотя и говорят, что следующим получает титул императора не обязательно старший сын прежнего государя или его сын от наложницы, наследник престола провозглашается либо в соответствии с его талантами и силой, либо в зависимости от благородного или скромного происхождения его предков по материнской линии. Тем не менее, государь потерял лицо перед людьми из-за того, что ему угодно было передать престол отдалённому из его младших братьев, из-за того, что его отец благоволил своему сыну от тогдашней супруги. Для него это было тогда унизительно.

— Всё это так. Но прежний император, Коноэ[61], умер в молодые годы из-за того, что не было у него достаточно оснований для занятия престола. Впрочем, уже тогда стало ясно, что небо его не признаёт. Из за этого тогда же мало-помалу стало определяться прямое наследование принца Сигэхито. Правда, кроме претендентов на престол ещё четыре принца питали неприязнь к его характеру и не могли её подавить в себе. Какая жалость!

Так обстояло дело в отношениях между господами. Но были также неприятные стороны и в отношениях между разными подданными. По той же причине тогдашний канцлер, который именовался его высочеством Тадамити, стал прозываться Министром из храма Хоссёдзи[62]. Он был старшим сыном пребывающего в созерцании его высочества Фукэ[63]. Есть также вельможа, которого называют Левым министром Ёринага из Удзи[64], — это второй сын его высочества Пребывающего в созерцании и младший брат господина канцлера.

Тем не менее братья, между которыми существовало твёрдое соглашение, особенно щепетильно соблюдали правила обхождения, как вдруг это их взаимное соглашение было нарушено. Господин Левый министр был особенно любим его светлостью из числа его сыновей. В двадцать шестой день 9-й луны 6-го года правления под девизом Кюан[65], не посчитавшись с мнением господина канцлера, он сделался обладателем символов власти главы клана[66], а в десятый день 1-й луны следующего, 1-го года правления под девизом Нимпэй[67], согласно императорскому рескрипту о важнейших делах Высшего государственного управления, стал вершить большими и малыми делами в Поднебесной.

Вообще говоря, все были согласны в том, что это пример редкостный, когда верноподданный сосредоточивает у себя обязанности регента, канцлера и иных власть предержащих. Между тем, когда господин канцлер ещё именовался просто регентом, ему угодно было за ходом дел в Поднебесной наблюдать со стороны. Но тому, чем вельможный канцлер изволил высказывать недовольство, были и древние примеры, которые берут начало от его предка, преданного и милосердного князя[68], когда регент возложил на себя ещё и предварительный просмотр бумаг Высшего государственного совета, и дела главы клана. Однако в те времена, когда Тадамити был регентом, от обеих обязанностей его отстранил Левый министр. Он не только не уронил их достоинство в своё время, но и грядущим поколениям не оставил достойного сожаления повода для хулы.

Но хотя мы и говорим так, но оттого, что в делах управления государством Левый министр должен был обратиться к смирению, канцлер Тадамити изволил подать прошение об отставке — и не потому ли дела канцлера были переданы в ведение Левого министра или, наоборот, Тадамити следовало поручить обязанности по предварительному просмотру бумаг Высшего государственного совета, поступающих на высочайшее волеизъявление, и обязанности главы рода Фудзивара. Обе эти возможности вызывали пересуды. Поэтому царствующий император и соблаговолил выразить самое неблагоприятное суждение относительно передачи этих обязанностей. Но, поскольку Пребывающий в созерцании уже высочайше распорядился о её утверждении, неблагоприятное это суждение действия не возымело.

Кроме того, когда этот Левый министр управлял делами в Поднебесной, недовольных подданных не было. Исследовав японские и китайские правила поведения, он не оставил для себя неясных мест ни в каких записях. Он исследовал глубины всевозможных учений, во всех делах соизмерял их подъём и упадок, надзирая за делами государственного управления, не делая различия между людьми ближними и дальними. Как государев подданный, ведающий записями, он не стыдился отмечать в них ни прошлое, ни настоящее.

И между тем, господин канцлер находил отдохновение в прекрасной каллиграфии, и, размышляя о том, как люди с завистью говорят, что он совершенствуется в искусстве японского и китайского письма, говаривал, бывало:

— Сочинение китайских стихов и японских песен[69] — это развлечение в часы досуга. Оно не принадлежит к числу важных придворных церемоний. Но искусство письма доставляет первейшее наслаждение. Мудрый подданный непременно помещает его впереди всех прочих занятий.

Сам он штудировал в первую очередь Пятикнижие[70], исправляя упущения в вопросах человеколюбия, справедливости, ритуала, мудрости и искренности, и когда случайно допускались ошибки в проведении сезонных собраний[71], в церемониях с участием придворных чиновников или в официальных обращениях к государю, он сейчас же в письменной форме указывал на эти упущения чиновникам двора и Государственного совета. У его светлости не в правилах было стращать чиновников, поэтому он говорил им так:

— Когда Первая особа[72] станет передавать низшим чиновникам перечни их упущений, это, ведь, не послужит их чести! Учтите это. Об этом следует особенно печься, — и те смиренно повиновались.

Кроме того, когда нарекания вышестоящих вызывала даже младшая прислуга, или, к примеру, бычники, и ему правдиво докладывали об истинной причине этих нареканий, министр выслушивал всё до мелочей и, если люди не были виноваты, высказывал сожаление по поводу случившегося, выносил поистине безошибочное суждение о том, кто прав и кто неправ, и не оставлял места для двух мнений о добре и зле. Как говорится, он был словно шило, всё пронзающее насквозь, из-за чего и назывался въедливым Левым министром.

Так представляли две противоположности между собой старший и младший братья, и один из них служил при ушедшем от дел государе, а другой — при царствующем императоре. Канцлер, исполняя обязанности, возложенные на него изначально, исполнял свою службу при дворе императора, Левый же министр, наоборот, служил при «хижине отшельника», у покоев экс-императора.

Левый министр полагал: «Когда поразмыслишь о нынешнем мире, становится понятным, что, покуда длится правление государя, обязанностями регента пренебрегают, и нет нужды в записях, которые делает канцлер. Когда же управление государством закономерно переходит к экс-императору, канцлеру поклоняются. Я сам стану поклоняться ему», — и от этих его размышлений становилось горько.

Новый экс-император, по секрету извещённый о них, изволил весьма порадоваться и однажды соблаговолил приветливо побеседовать с ним.

— Император Тэнти[73], — молвил его величество, — был сыном императора Дзёмэй и очень много принцев, сыновей императора Котоку, было его подданными. Ниммё[74] был сыном императора Сага. Отстранив детей Дзюнна, он наследовал Драгоценное счастье — престол государей. Хоть и говорится, что у самого меня добродетелей недостаёт, но, будучи рождён сыном прежнего императора, я стал государем, которого почитали на Четырёх морях[75]; хоть и перестало до меня доноситься всеблагое августейшее благоухание, но ведь наделён же я достойным поклонения рангом государева сына!

— Однако из-за благосклонности, имевшей место во времена былые[76], стали одно правление за другим пренебрегать правильной линией наследования, вредить ей неожиданными изъянами, доставлять людям горечь тем, что ухудшалась связь между отцом и сыном.

— Хотя и говорят, что в дни прежнего экс-императора были глубокими горести, а вознести молитвы было негде, и два года он впустую проводил вёсны и осени, — ныне уже нельзя стало скрывать им свои намерения. Быть может, следуя примеру двух государынь, Саймэй[77] и Сётоку[78] вторично принять ранг государя, а может быть, не делать так, но ещё раз выразить пожелание, чтобы ранг этот принял принц Сигэхито: «Вручаю тебе заботы по управлению государством»?

— Как в нынешние времена, когда идёт борьба за власть, поступить так, чтобы и волю богов не нарушить, и надеждам людей не противоречить? Как это сделать?

Когда Новый экс-император вымолвил это, Левый министр произнёс то, что изначально отвечало подлинной воле государя:

— Говорится ведь: «Ежели дары Неба не примете, вас за это можно осудить. Коли не сделать то, для чего наступило время, можно тем самым навлечь бедствия». А время наступило тогда, когда скончался экс-император[79]. — И какого ещё подходящего времени нужно будет ожидать, если теперь не позаботиться о том, как поступить?

Кроме того, что государь изволил выразить понимание, сказав: «Воистину, так оно и есть», — подробностей не последовало. Но дело с августейшим заговором было этим определено.

Потом все стали действовать вразброд — воины обоих домов Минамото и Тайра[80], прислуживавшие у императорского дворца и у покоев экс-императоров — одни нарушали наказы отцов, другие позабыли о почитании старшего брата младшим, каждый стал действовать как ему вздумается, вплоть до отца с сыном, дяди с племянником, всех родственников, господина и подданного. Вся Япония разделилась надвое.

В столице благородные и подлые, высшие и низшие, соглашаясь между собой, говоря:

— Теперь на этом заканчивается свет. Всё теперь погибнет. Тот, кого именуют Новым экс-императором, — старший брат, а Царствующая особа — его младший брат. Тот, кто именуется канцлером, — старший брат, а господин Левый министр — его младший брат. Великие полководцы Царствующего государя — Ёситомо, владетель провинции Симоцукэ[81] и Киёмори, владетель провинции Аки[82]. Великие полководцы экс- императора — это отец Ёситомо, Рокудзё-хоган Тамэёси, и дядя Киёмори, Тайра-но Тадамаса, помощник главного конюшего Правой стороны[83]. Не задумывались они о том, кто из них будет наверху, кто внизу, кто победит, а кто проиграет.

Однако, «согласно учениям», во время сражения один непременно выигрывает, а другой проигрывает, и заранее трудно бывает узнать результат. Он соответствует лишь наполненности судьбы и зависит только от глубины кармы[84].

Так говорили люди между собой.

Тогдашним местопребыванием Нового экс-императора был дворец Танака в Тоба[85]. Он изволил находиться в этом дворце, пока длилось время Промежуточной Тьмы[86] со времени кончины Старого императора, а после того как был определён план августейшего заговора, его величество намеревался отбыть в столицу, едва для того представится подходящий случай. И хотя не говорили, что произойдёт, когда, наконец, его величество прибудет сюда, — неспокойны были дороги и заставы В столичных Домах заперли ворота и двери, жители увезли и попрятали в разных местах — на востоке и на западе, на юге и на севере — ценности и всякую утварь. Шумели и суетились все без различия, высшие и низшие.

— Обычные люди не должны судить о проницательных и мудрых государевых планах, когда после кончины прежнего экс-императора минуло только семь дней. Каковы же они, эти планы, — об этом воистину уверенно судить нельзя. Было царствование, когда фиолетовой ночью наверху спокойно сияли звёзды, в синем море мягким был шум волн, и вдруг всё так печально переменилось.

Так с сожалением рассуждали между собою люди.

Едва донёсся слух о том, что на дорогах невозможно укрыться от бесчинства воинов, которые начали туда собираться, начиная с прошедшего второго дня, в пятый день той же луны Вступивший на Путь младший советник Синсэй[87] получил государево повеление и, чтобы сначала унять беспорядки в столице, известив об этом Полицейское ведомство, распорядился укрепить заставы. Следуя государеву повелению, каждый направился к своей заставе[88]: к дороге на Удзи — судья Мотомори из Аки, к дороге на Ёдо — судья Суэдзанэ из Сухо, к Ямадзаки — судья Корэсигэ из Оки, к горе Оэ — судья Синхэй Сукэцунэ, к проходу Аватагуги — судья Со Сукэюки, к дороге Кукумэ — судья Хэй Санэтоси.

Переговорив с Синсэем, его величество благоволил повелеть чиновникам Полицейского ведомства:

— Надлежит наведаться в хижину отшельника[89] и просить экс-императора безотлагательно пожаловать сюда. Если он не ответит на приглашение, нужно сразу же наказать его.

Повиновавшись, чиновники удалились. В этот вечер господин канцлер, а также старший советник, вельможный Омия Корэмити[90], прибыли во дворец и, посовещавшись, вынесли решение.

Вельможный Иэёси[91], таю из Весеннего дворца, прибыл во дворец Тоба, почтительно пригласил экс-императора, но тот ко двору не пожаловал. В шестой день[92] государь обратился ко всем и каждому из сопровождавших его расторопных чиновников с повелениями. Среди них судье Мотомори из Аки, располагавшему более чем тремястами всадниками, было велено двинуться на юг, к дороге на Ямато, для охраны моста Удзи. Сюда, в окрестности моста у храма Хоссёдзи, видимо, из провинции Ямато, прискакали около тридцати вооружённых всадников в доспехах. Мотомори, выстроив в рад своих 300 с лишним всадников, чуть выдвинулся вперёд и держался в самом центре. Он сидел на вороном коне под чёрным седлом, был одет в светло-голубое охотничье платье и в воинские доспехи со шнурами из чёрных нитей.

Держа лук наготове, он подпустил их ближе и произнёс:

— Что вы за люди, откуда и куда следуете? Недавно распространились слухи о мятеже. В столицу вошло неизвестное число воинов. Из-за того, что в столице невиданные беспорядки, мы, согласно приказанию, выдвинулись для охраны моста Удзи. Пусть каждый решит, за какой дом он стоит. Я судья Мотомори из Аки, потомок императора Камму[93] в двенадцатом колене, отпрыск полководца Хэй Масакадо[94] в восьмом колене, внук главы Полицейского ведомства Тадамори[95], второй сын владетеля провинции Аки Киёмори[96]. Я обязан узнать о вас все подробности.

Когда он сказал так, великан, бывший среди воинов, направлявшихся в столицу, главным, вперил в него свой взор. Это был богатырского сложения человек с суровым выражением лица, и, должно быть, с крутым нравом. Он был одет в тёмно-синюю куртку хитатарэ[97] и доспехи, расшитые мелкими цветами сакуры по жёлтому полю. У него были стрелы с чёрным опереньем и большой лук из бамбука, обмотанного индийским тростником. Всадник восседал на могучем пегом коне в седле с серебряной окантовкой. Он переложил лук в другую руку, встал на стременах и громким голосом возгласил своё имя:

— Я слышал уважаемое прозвание посланца, получившего высочайшее повеление, и родословную его высокочтимых предков. Слышал я также о том, как он осмотривает людей, прибывающих в столицу! Я потомок императора Сэйва[98] в десятом колене, отпрыск Шестого принца, потомок в десятом колене Ёритика, владетеля Ямато, младшего брата Райко[99], владетеля Сэтцу, внук Ёрихиро, помощника главы Ведомства центральных дел[100], старший сын Тикахиро, владетеля Симоцукэ, житель провинции Ямато, человек, которого называют Уно-но Ситиро Тикахиро.

Тогда Мотомори произнёс:

— Я слышал именование Вашего дома. В конечном счёте, мне хотелось бы знать, следуете ли Вы в столицу по повелению государя или изволили прибыть в неё согласно повелению экс-императоров?

Когда он сказал это, Токитика, что-то, видимо, замыслив, аккуратно приготовил свои стрелы и под тянул шнуры на доспехах. Немного встревожившись, он подумал с беспокойством: «Если ответить, что мы приехали в столицу для того, чтобы попасть в императорский дворец, заставу мы минуем благополучно. А если сказать правду, что прибыли мы на выручку к экс-императорам, мы тут же погибнем в бою. Как же ему ответить?!»

«Прежде всего, — подумал в свою очередь Мотомори, — у них есть луки и стрелы. Стоит чуть-чуть заупрямиться, для будущего мы обеспечим себе раны отважных воинов. В прошлом, когда господин Левый министр претворял высочайшую волю, он говорил, что получил власть и шёл к экс-императору».

На слух определив, что перед ним находятся враги, он скомандовал:

— К оружию!

Подтянув шнуры, воины перестроили ряды своих коней, а Мотомори заявил:

— О причинах не рассуждать! Быстро возвращаться назад! Дело ваше совершенно бессмысленно. Все как есть следуйте повелениям государя Поднебесья и не поступайте по указанию экс-императоров, сошедших с императорского престола. Как можно стать врагом престола, живя на государевой земле? Немедленно возвращайтесь во дворец, как будто не происходит ничего. А если нет, так вы, может быть, поможете Мотомори охранять мост Удзи?!

— Не думаю, что это, — насмешливо отвечал ему Тикахиро, — слова судьи из Аки. Вряд ли человек, вооружённый луком и стрелами, изменит слову, единожды им произнесённому. Разве может Тикахиро, прибывший по велению экс-императора, тот же час переменить свои убеждения, едва только выйдет повеление правящего императора? У того, кто родился в доме Гэндзи[101], двух господ не бывает. Так что я никак не могу последовать Вашему досточтимому совету. Мои дальние предки, начиная с владетеля Ямато[102], проживали во внутреннем уезде[103] и ни разу не запятнали своего имени участием в военных заговорах[104]. Поспешите, молодые люди! Живите праведной жизнью, дорожите своим именем. Расступитесь, дайте дорогу! — и тридцать с лишним всадников, выстроив в ряд своих коней, пустили их вскачь.

Тогда Мотомори выехал вперёд со словами:

— Раз дело такое, никого не упускать и не оставлять в живых. Всех перебить и убрать!

Тикахиро, видя такую решительность, вознамерился одним махом прорвать окружение. В одно мгновение решил он биться, нанести упреждающий удар по скоплению главных сил противника, а ввязавшись в схватку, пробиваться всё дальше и дальше. Более десяти вассалов Тикахиро рванулись вперёд. Восемь вассалов Мотомори сейчас же выехали им навстречу. Было несчётное число раненых. Сам Мотомори, едва успев избежать опасности, очутился в безвыходном положении.

Тем временем, прослышав, что возле Первого моста есть сторонники другого императора, ратники, собиравшиеся в императорском дворце, не мешкая, двинулись из него в конном строю, с нестройными криками. Было их более тысячи всадников.

Поднявшись на возвышение, Мотомори скомандовал своим: — Противник малочислен. Наших сторонников — огромная сила. Сносить противникам головы жаль. Лучше всего взять их живыми. Встать в порядки, построиться всем! Стройся, стройся!!!

И тогда на место схватки ворвались все, начиная с Ито и Сайто из Ига и Исэ[105], с криками: «А мы тоже не хуже!» Против одного всадника собиралось десять, и тогда он не мог выхватить меч, не в силах был даже покончить с собой[106]. Несмотря на то, что сердца их ожесточились, Тикахиро и все его вассалы решили, что дела у государя неважные, и позорно было бы двенадцати воинам оказаться захваченными в плен.

Мотомори же напал на неприятеля с тыла и энергично командовал своим отрядом до самого наступления сумерек. Намерения его казались действительно серьёзными.

Тех двенадцать человек передали дворцовым службам Левой и Правой стороны и представили для личного осмотра государя. После того как у них выяснили подробности, все они были подвергнуты заточению. Государь изволил быть особенно удовлетворённым, а когда наступила ночь, ему угодно было повелеть главе ближней охраны Кинтика провести внеочередную церемонию присвоения чинов. Мотомори был удостоен низшей ступени 5-го ранга. В «Книге обоснований» было записано: «награда за преследование и наказание врагов престола во главе с Тикахиро». Это выглядело в высшей степени почётно.

Новому экс-императору, когда он услышал об этом, было очень нелегко.

В восьмой день[107] состоялось совещание придворной знати, а следом, в 11-й день, было решено, что Левый министр должен быть отправлен в ссылку. Потому что заговор был уже раскрыт. Кроме того, ходили слухи, будто в восточной части улицы Сандзё творятся тайные дела, и есть люди, которые проклинают государя, поэтому было отдано высочайшее повеление послать туда Ёситомо, владетеля провинции Симоцукэ. Когда он прибыл на место, то ворота со всех четырёх сторон оказались закрытыми, и около них не было ни одного человека. И всё-таки, когда он принялся искать и миновал святилища Цунофури и Хаябуса[108], то увидел буддийского священнослужителя, который устанавливал алтарь у края источника перед зданием. Это был монах из храма Миидэра[109] по имени Сагами-но-адзяри[110] Сёсон.

— Тебя зовут из дворца. Быстро иди сюда! — окликнули его, но монах не издал ни звука. Тогда двое вассалов Ёситомо решили притащить его за руки; но монах согнул руки в локтях и ничего не говорил[111]. Словно могучий Дэв. «Раз дело такое, — решили воины, — поступим так». Пятеро или шестеро из них повалили монаха и связали его поясом от кимоно. Оказалось, что вместе с грамотой от главного божества святилища при нём было письмо Левого министра.

Позвали куродо[112] Масаёри, помощника главы Ведомства гражданской администрации, и судью Первого разряда Тосинари, а они только и сказали, что существует такой обет, что между господином канцлером и господином Левым министром должен царить мир, как между старшим и младшим братьями.

Помимо этого они не говорили ничего определённого, но Сесон, когда ему предъявили письмо Левого министра, ничего о нём не сказал. А из него определённо становилось известно, что Новый экс-император и господин Левый министр состояли в заговоре. Кроме того, ходили слухи, что заговору сочувствовали помощник главы Правой дворцовой конюшни Тайрано Тадамаса и санъи[113] Ёриканэ, поэтому, хотя и пригласили Масаёри, своей позиции он не высказал. Сесон же был арестован.

Во дворце Танака проводилась буддийская церемония, поскольку в этот день заканчивалась начальная седьмица после успокоения экс-императора. Новый экс-император иногда изволил посещать этот дворец, так что когда на этот раз он не прибыл, люди в конце концов очень удивились. Видимо, такова скорбь и печаль, посетившие его августейшее сердце.

К тому же заговорили, что экс-император выехал в столицу, поэтому сам сверх меры изумлённый старший чиновник управы Левой половины столицы[114] Норинага увещевал других:

— Теперь самая середина Промежуточной тьмы. Если бы августейший по этому случаю отправился в столицу, люди могли бы выразить недоумение. Видимо, что-то произошло. Должно быть, государь весьма озабочен.

Вместе с тем, настроение его не соответствовало этим словам, а потому Норинага спешно выехал к родственнику государя по материнской линии, Внутреннему министру, вельможному Санэёси[115]. Всем своим видом показывая, что втайне он испытывает чувство скорби, сановник громко заговорил:

— Какой это постыдный замысел, этот план! Сейчас не время для государевых важных дел. Как тут не быть раскаяньям у государя?! Нынешний император — его младший брат, — так что вы думаете о существовании такого замысла? Наследовать престол и управлять державой можно только по усмотрению Великой богини Аматэрасу и бога Хатимана[116]. Как бы там ни было, обычному человеку это не может прийти на ум. Лишить младшего брата престола, передать власть над миром племяннику — такого примера не было ни разу от древности до наших дней.

Если поинтересоваться далёкой стариной, то в начале августейших правлений нынешней сотни государей[117] император Дзимму-тэнно был четвёртым сыном Хиконагисатакэ[118] и, минуя всех своих старших братьев, наследовал Драгоценное счастье императорских принцев[119]. Судзюн, двенадцатый сын императора Киммэй, взошёл на престол, обойдя многих своих старших братьев[120].

В недавнее время сын Неба Хэйдзэй[121] изволил передать императору Сага[122] престол, но затем, преисполненный обидой, организовал заговор, однако же схватку за престол проиграл и в результате принял монашеский постриг и изволил долгое время проживать в местности Окурасу в окрестностях горы Дайго[123].

Принц Корэтака[124] проиграл сражение за престол императору Сэйва[125], а после того как принял постриг, затворился в местности Оно у подножья горы Хиэйдзан[126]. Видя, что передняя телега опрокинулась, задняя извлечёт урок[127]. Разве можно затевать заговор? О назначении Первого принца возносят молитвы буддам и богам; для него бывают особые основания. Если бы на этот раз высокочтимый сам[128] принял постриг и благоволил поселиться в тиши отшельнической обители, это был бы самый замечательный его поступок. А в его теперешнем замысле никакого смысла нет. Нужно бы узнать настроение экс-императора и доложить государю.

Так молвил министр, и Норинага, поспешно возвратясь во дворец, доложил государю об этих его словах. Сам же Новый экс-император не сообщал ничего, а правящий государь изволил промолвить:

— В этом несомненно есть резон. Мне докладывала об этом помощница начальника Дворцовой охраны. Подобных неприятностей нужно избежать. А сверх того нет никаких деталей.

И после того, что он вымолвил это, Норинага во второй раз говорить не решился, но плача и плача, удалился прочь.

Вечером того же дня Новый экс-император переехал из дворца Танака во дворец сайин[129] в районе Сиракава. Никто об этом не знал. Было лишь объявлено о посещении сайин августейшим. Дали знать, что вместе с ним будут глава Управления Левой половиной столицы Норинага, глава Правой дворцовой конюшни Санэкиё, прежний владетель провинции Ямасиро Ёрисукэ, помощник командира Левой гвардии охраны дворцовых ворот Иэхиро и другие.

В тот же вечер к Новому экс-императору был вызван судья Рокудзё Тамэёси. Хотя вызов ему последовал также и от государева двора, он пока не отправился никуда, а закрылся у себя, стараясь выяснить настроения людей.

Обычно на приглашение прибыть в хижину отшельника отвечали согласием, но как поступить на этот раз? Когда он сообщил в ответ на приглашение, что не может прибыть из-за плохого самочувствия, домой к нему с поручением передать приглашение прислали Норинага, и судья вышел к нему приветствовать его:

— Допустим, Тамэёси, — начал он, — родился в доме с луками и стрелами. Мои предки по отцовской линии поколение за поколением наследовали эту традицию, и приглашались служить в охране императорского дворца, но на самом деле мне ни разу не удалось приложить руки к участию в сражении. В прежние годы наш дядюшка Ёсицуна, владетель провинции Мино, примкнул к врагам династии, но он безвыходно сидел у себя в горах Кокаяма в провинции Оми, а когда получил от государя изъявление высочайшей воли, его сын и все сторонники совершили самоубийство. Когда же, помимо того, самого Ёсицуна взяли в плен и увезли, монахи из Нара[131] решили напасть на Горные ворота[132] и огромной силой в десять тысяч человек двинулись на столицу. Тогда они тоже были настигнуты указом государя и от горы Курикояма повернули назад. Такие, вот, были два случая. При возникновении других беспорядков в разных провинциях в них отряжают отроков[133], и те усмиряют мятежников. Но о них не стоит и говорить, сколько бы их ни было. Ёситомо, что служит прямому наследнику, воспитывался в Восточных провинциях и выделяется своей отвагой. Он пошёл служить во дворец, полагая, что это завещано ему покойным экс-императором. Несмотря на то, что кроме него было много и других детей, — таких, которых можно было бы назвать полководцами, не было. Самый младший, судья Тамэтомо[134], воспитывался на острове Тиндзэй[135], но в умении пользоваться луком и стрелами пошёл, по-видимому, в своих предков и весьма искусен во владении мечём. Он проявляет также высокое умение в ведении битвы. Вот бы заставить его прибыть сюда… — говорил он нехотя.

— Больше никаких отговорок не надо. Однако же этот юноша Ёситомо не должен попасть во дворец. У вас самого непременно будут определённые трудности с тем, чтобы не являться к экс-императору. Это тот случай, когда родитель — это родитель, а ребёнок — это ребёнок. Пусть даже будут настаивать, чтобы парень приехал, не нужно сопровождать его и приезжать с ним самому, лучше с кем-нибудь поменяться местами и от себя сообщить ответ, что прибудет только он. А там как-нибудь обойдётся, — произнёс Норинага, и судья сказал в ответ:

— В общем, как бы там ни было, уже давно изъявлялось намерение огласить императорский рескрипт о возведении Тамэёси в полководцы, и тем не менее, такого решения не последовало. Предок мой, Ёриёси[136], обычно выигрывал сражения, а когда захотел, получил во владение провинцию Иё, то обыкновенным Ведомством дознаний ему не дано было дозволения почтительно принять эту провинцию[137]. Он был отцом Ёсииэ[138] и когда управлял провинцией, тот желал называться владетелем провинции Муцу. Будучи владетелем провинции, он говаривал: «Ты — несчастье в доме!» — и всё никак не получал монаршего соизволения. Скоро он сверх меры поседел. Даже тогда, когда Ёриёси готовился отправиться в последний путь, он должен был при любых обстоятельствах исправлять службу. Лишь недавно мечта его исполнилась наяву. Он встревожился и не знал, в какую сторону податься, после того, как увидел, как доспехи словно ветром разнесло на все четыре стороны — те доспехи, которые передают по наследству от поколения к поколению и которые известны под названиями «Тонкий металл», «Круглые колени», «Число лун», «Число дней», «Замена щита», «Шнуры», панцири «Семь драконов» и «Восемь драконов»[139].

Тогда Норинага стал и так, и этак наставлять его:

— Это недоступно моему разумению. Он питал такую надежду, а теперь ещё и преданностью государю отличился! Ведь это они, предки уважаемого господина, ударив по дикарям из восточных провинций[140] Садато[141] и Мунэто[142], наказав Такэхира[143], получили позволение посещать дворец государя и высочайшее повеление о назначении полководцами их обоих, отца и сына. Что ни говори, а в стране, охваченной сражениями между правящим государем и экс-императором, Вам, своей лишь преданностью, трудно подняться до положения такого верноподданного, которые управляют страной. Слов нет, осуществлять свои желания сейчас куда как нелегко, не правда ли? Как человек, усмиряющий мятежи на земле, что под Центром Неба, Вы не можете смотреть со стороны на такое великое дело. В первую очередь, остерегайтесь мечты, которая недостижима для такого великого полководца, как Вы. Существует боязнь объявить об этом. Но говорят, что на приглашение экс-императора обязан прибывать всякий, кем бы он ни был.

Пока он произносил эти наставления, во дворец явились дети семи лишившихся силы обладателей власти, которые считали, что бежать им больше некуда: 3-го — Ёсинори, командира отряда меченосцев из охраны принца, далее — Саэмон-но дзё Ёриката, Ёринака, помощника начальника управления чиновниками из Ведомства двора, 6-го — Тамэиэ, 7-го — Тамэнари, 8-го — Тамэтомо и 9-го — Тамэнага. Во дворце стоял гам: «А-а-а!»; казалось, будто все, от мала до велика, меряются силой. В избытке чувств экс-император отдавал повеления владетелю провинции Оми Иба-но-сё и Аояги-но-сё из Мино. Кроме того, он благоволил повелеть владетелю провинции Ното Иэнага, чтобы Тамэёси стал верхним стражем Северной стены[144].

Стало известно, что господин Левый министр пребывает в Удзи[145], а Новый экс-император уже изволил пожаловать во дворец Сиракава[146] и благоволил спешно направить посланцем к нему сикибу-но таю Моринори[147], повелев сказать тому, чтобы он действительно поспешил.

Когда Моринори спешно возвратился и почтительно передал эти слова Левому министру, тот, как ему и было велено, немедленно пожаловал в столицу. В глубокой тайне поехал он по дороге через Дайго[148], сопровождаемый грубыми носилками харигоси[149]. В его экипаже находились двое: Кан-кюрю Норинобу[150] и прежний губернатор провинции Ямасиро Сигэцуна; Левый министр распорядился, чтобы экипаж следовал во дворец, и доставил седоков к Рокухара[151]. Увидев это, воины охраны сообщили во дворец о прибытии Левого министра и придержали его экипаж.

Всё поняв, Синсай пропустил экипаж со словами:

— Когда изволит ехать Левый министр, бывает неважно, какое у него дело. Следовать ему надлежит беспрепятственно.

В старину, когда ханьский Гаоцзу сражался с Сяньюем, увидев, что войско Гаоцзу разбито, воин по имени Цзисинь сел в экипаж и проехал перед лагерем Сяньюя. В это время Гаоцзу смог тайком бежать. А воины Сяньюя задержали экипаж, считая, что в нём едет Гаоцзу. Однако же ехал в нём один Цзисинь.

А поскольку этот Цзисинь был выдающимся воином Поднебесной[152], Сяньюй пощадил его за нанесённый им ущерб и сказал:

— Следуй за мною. Ты должен помочь мне!

Цзисинь насмешливо отвечал ему:

— Вассал не служит двум повелителям. С какой это стати я сделаюсь рабом Сяньюя!

Разгневавшись, Сяньюй приказал убить Цзисиня. Каждый из них выражался решительно[153].

Однако ни Норинобу, ни Сигэцуна в душе не были похожи на Цзисиня. Прибыв во дворец Сиракава, они, дрожа, вышли из экипажа и промолвили:

— Экий страх! Будто побывали в наживках у чёрта.

Новый экс-император послал с Тикахиса из Воинского приказа грамоту во дворец. Оттуда последовал ответ. И вновь во дворец была отправлена грамота от экс-императора. На этот раз ответа не было. В чём там заключалось дело, — подробно не знает никто.

Кроме того, посланниками императора к Бифукумон-ин были направлены двое — вельможный удайсё Киннори[154] и вельможный дзайсё То Мицуёри[155], и те сообщили предсмертную волю покойного экс-императора. Когда оба они открыли и прочли записи, то обнаружили, что покойный экс-император давно сознавал, что отношения между государями и экс- императорами неминуемо будут плохими, а также увидели собственноручно написанный государем список воинов, коим надлежало прибыть к нему. Список начинался со следующих пяти имён: Ёсимото, Ёсиясу, Ёримаса, Нобуканэ и Санэтоси[156].

Ёситомо и Ёсиясу, каждый в отдельности, удостоились наставлений покойного экс-императора и, начиная с прошедшей 6-й луны, помимо того, что они несли охрану императорского дворца, в последние дай особо укрепляли ворота дворца. Киёмори, правитель провинции Аки, с самого начала владел большими силами. Наиболее выдающимся в них считали его отца, главу Ведомства правосудия Тадамори[157]. Он охранял особу старшего сына Нового экс-императора принца Сигэхито, поэтому, как свидетельствует его молочный брат, в дневник Тадамори попало, что от Бифукумон-ин были направлены посыльные, которым было велено:

— Это — последние слова покойного экс-императора. Их надлежит доставить в императорский дворец.

Поэтому Киёмори должен был попасть во дворец любыми путями. Другие его сподвижники проникли туда вслед за толпой придворных чиновников. Управляющие из провинций[158] предводительствовали воинам, чиновники дворцовой охраны были снабжены оружием, чиновники дознания четырёх из шести ведомств защищены доспехами. Имея при себе луки и колчаны, все они находились в голове стана.

В десятый день той же луны Новый экс-император въехал во дворец, расположенный к северу от покоев Соблюдающей чистоту[159]. Следовать Новый экс-император изволил в экипаже Левого министра.

Вскоре оборону этих покоев, находящихся за пределами городской стены, укрепили, вызвав к ним воинов и поделив между ними разные ворота. Есть там двое ворот, обращённых на тракт Ои[160]. Что касается ворот, обращённых на восток, то их укрепили помощник конюшего Правой стороны Тайра-но Тадамаса и Тада-но курандо Ёриканэ. Ворота на запад получил под свою защиту один Яцуро Тамэтоси. Западную стену, обращённую к речной долине, сообща укрепили сыновья Тамэёси. Конец Касуга по Северной стене получил Иэхиро. Каждый воин один следом за другим начинал служить на своём посту и на свой лад укреплял его.

Хотя в целом силы экс-императора и составляли более тысячи всадников, но дворец его был просторным, и когда люди распространились по нему, их нигде не стало видно. Новый экс-император потребовал себе длинное одеяние Левого министра.

Норинага предстал перед его взором и принялся уговаривать экс- императора, говоря:

— Такого примера, чтобы государь, оставивший престол, внезапно облачился в воинские доспехи, не существует. Кроме того, в эту пору слишком жарко. Не извольте поступать так, как этого ожидают.

Действительно, как он и замыслил с самого начала, и экс-император, и Левый министр сняли своё платье. Вельможный Норинага, Норимаса-асон и более мелкие чиновники-стражи Северной стены надели поверх шаровар хакама широкие кушаки. Низшие ратники отряда экс-императора облачились в доспехи, взяли луки и опоясались колчанами.

После этого, вызвав к себе судью, экс-император спросил его о порядке ведения битвы. На белом коне с чалой гривой мимо проехал Тамэёси в мощных доспехах, скреплённых чёрной нитью, которые были надеты на шёлковое церемониальное платье хитатарэ. Осанка его и поведение были спокойными, и он выглядел как великий полководец.

— Как я уже докладывал ранее, — почтительно молвил судья, — Тамэёси ещё не имел случая проявить мастерство в сражении. Августейшему нужно распорядиться призвать к себе судью Тамэтомо.

Экс-императоры и прежде могли слышать, что этот Тамэтомо был тем человеком, который был нужен. Помимо этого, во время беседы августейшего с его отцом тот представил его в таком же духе: он-де человек поистине внушительный — своей наружностью, поведением, выражением лица.

Он был человеком больше семи сяку[161] ростом, и над обычными людьми возвышался на два-три сяку. Тамэтомо был лучником по рождению, и его левая рука, сжимавшая лук, была на 4 сун[162] длиннее правой руки, державшей поводок уздечки. А потому и в горсть он мог взять сразу 15 стрел. Лук его был размером в 8 сяку 5 сун, а древку его лука не было равных по длине. Его золотистого цвета стрелы были изготовлены из трёхлетнего бамбука[163].

Полагая, что стрелы будут терять свои свойства, если их вымыть, он лишь удалял с бамбука узлы и полировал их хвощём. А ещё он считал, что если будет делать стрелы лёгкими, они станут хуже, и втыкал железные пластинки в их стебли до самых бамбуковых перемычек внутри стебля.

Для оперенья стрел Тамэтомо не пренебрегал перьями ни коршуна, ни совы, ни ворона, ни курицы, а концы стрел обматывал побегами глицинии. Не забывал они о выемке для стрелы: чтобы лук не сломался, закреплял его роговой пластиной и покрывал киноварью.

Наконечники у его стрел были типа «лучина» и «птичий язык»[164]. Спереди они сужались наподобие долота и насаживались на стрелу толщиной в 5 бун[165] шириной в один сун и длиной в 8 сун. Стебли у стрел были срезаны возле самых наконечников. После того как, отшлифовав, словно льдинку, наконечник стрелы, он смазывал жиром его жало и делал это так, что стрела пронзала цель, куда бы она ни попадала. Казалось, выдержать её не могла ни скала, сколь велика эта скала ни была бы, ни глинобитная стена, окованная железом. Что касается звучащих наконечников боевых стрел[166], для них Тамэтомо отбирал молодые побеги магнолии или падуб, зачищал на побегах участки на 8 глазков и метил на них по 9 глазков.

В них он вставлял «гусиные окорока»[167] — «алебардный зуб» в один сун и «руки» в шесть сун. Вперёд выдавалось три пика, на каждом пике затачивалось лезвие, из-за чего стрела становилась подобной малой алебарде с двумя торчащими вперёд «бутылочками». На лопаточке стебля стрелы из чистого бамбука были закреплены перья медно-красного фазана вперемешку с белыми как иней перьями аиста, и те покрывали её со всех четырёх сторон.

В колчан на 24 стрелы добавлялось 4 таких звучащих стрелы, и это было подобно тому, как среди рощи поднимается высокая купа деревьев.

Воин был одет в доспехи, которые окаймляло золотое шитьё со львами в кругах, которые являлись пугающими крупными амулетами; на груботканное хитатарэ китайским узором[168] по чёрному полю вышито несколько кругов со львами.

Меч его с клееной гардой[169], покрытой чёрным лаком, достигал трёх сяку и пяти сун и был вставлен в ножны, завёрнутые в медвежью кожу[170]. Страшен был вид Тамэтомо, облачённого в лёгкие доспехи, со скромными оплечьями и наколенниками, с прижатым к боку луком, горделиво выступающего вперёд, покачивая шапочкой эбоси[171]. Так проявлялся гнев его, ибо напоминал здесь Тамэтомо злого демона Тохати Бисямона[172]. Казалось, нет таких демонов зла и духов болезней, которые посмели бы встретиться с ним лицом к лицу.

Но не только этим внушительным было зрелище. Для конных и пеших здесь не было ни таких пернатых, летающих по небу, ни таких зверей, бегающих по земле, которых не остановили бы они, стреляя из луков. Они были совершеннее Масакадо и Сумитомо[173], превосходили Садато с Мунэто. Это был герой, не имевший равного в древнюю эпоху, такой, который вряд ли встретится во веки веков. Хотя в старину знаменитые Тамура и Тосихито[174] нападали на злых духов, а Райко и Хосё разбивали войска злых демонов, он, получив повеление государя или поставив на первое место божественные силы, составил славу о своей собственной воинской силе.

Теперешний Тамэтомо — человек могучий и не уступает сильному чусцу, который вытаскивает горы[175]. Его рука, держащая лук, невелика, но в «искусстве ста шагов» он равен Чжао Ю[176]. Чжао Лян планы свои развивал в ставке[177], Цзисинь воспрял духом в экипаже[178], этот же в себе одном соединяет множество талантов, а посему в одиночестве шествует между древностью и современностью по воинскому пути умаления зла. Люди в изумлении раскрывали глаза, не было никого, кто бы, как говорится, от удивления и страха не тряс бы языком. Он ступал по следам ног своего отца Тамэёси и повиновался ему во всём. Кажется, один вид его поистине сметает прочь всё вокруг.

Новый экс-император раздвинул шторы в спальном павильоне и осмотрел его. Лик дракона[179] сейчас же изволил покрыться ямочками. Господин Левый министр пребывал в покоях, но государь проследовал своим взором вдаль и улыбнулся:

— Тамэтомо уже прибыл. Это действительно, действительно серьёзно! Говорят, он один равен тысяче.

Сказав это, государь изволил тем самым одобрить и всё остальное.

— Тамэтомо, доложи порядок будущего сражения! — молвил он.

Тот повиновался и доложил:

— Я, Тамэтомо, с раннего детства жил на острове Тиндзэй и в схватки вступал уже раз двадцать-тридцать. Иногда повергал противника, иногда терпел поражение. Но всякий раз, когда я задумывался о том, что в прошлый раз привело меня к победе, то видел: ничто не сравнится с ночной атакой. Перед тем как начнёт светать, мы подступим к павильону Такамацу в императорском дворце, с трёх сторон подожжём его, а ещё с одной стороны атакуем. Тот, кто избежит огня, не сможет избежать стрел. Надо только защитить моего старшего брата Ёситомо, чтобы ему не причинили боль. А что до остальной толпы, так я выхвачу меч и врежусь в самую её середину и к тем, кто станет загораживать вход, продвинусь и перебью их собственной рукой. Скошу, как траву. Смету прочь. Когда я отвлеку на себя тех, кто поближе, порублю, обращу в бегство, раскидаю в стороны или же откручу им головы, вырву руки до плеча и потом обойду на скаку, — их будет столько, что неведомо и богам моровых болезней! Больше того, и у Киём ори с его отрядом ни одна стремительная стрела не пролетит мимо цели. В это время Вам, Ваше величество, непременно нужно пребывать в другом месте. В государев паланкин стрелы не должны попадать. Это не те стрелы, которыми обменивается с противником Тамэтомо. Это те стрелы, которые угодно метать Великой богине, освещающей Небо[180], и святилищу Сёхатимангу[181]. Напуганные ими носильщики бросят государев паланкин и разбегутся. Тогда его величество не в состоянии будет помышлять о том, чтобы совершить поездку во дворец.

После того как он произнёс эти свои главные слова, Левый министр вымолвил:

— Это приём грубый. Нет сомнений. Исполняется с молодым задором, не правда ли? То, что всё свершится, как ты говоришь, среди ночи, означает, что дело сведётся к частной схватке между десятью-двадцатью всадниками. Что ни говори, а среди ночи не понять, как вести себя в сражении за страну между царствующим государем и экс-императором. Особенно в нынешней битве, где воины, стоящие за оба дома, Гэн и Хэй[182], собрались во множестве и поделились на два лагеря. Как это было принято в старину, нужно между собой всё обдумать. Без подготовки этого никак не осуществить. Вообще говоря, главное в сражении это план, а вперёд выводит сила. С другой стороны, сколько их всего, воинов, призванных сейчас к себе экс-императором? Не думаю, что они смогут выступить неожиданно, как должно быть. Кроме них, отряды монахов- воинов из Южной столицы[183], которыми командуют Синдзицу и Гэндзицу[184], те, которые стоят в 3-м районе Сасия на реке Тоцугава в провинции Ёсино, те, что из 8-го квартала Тооя, — это уже больше тысячи всадников. Нынешним вечером они поступают в распоряжение господина Фукэ[185]. Завтра в часы Зайца и Дракона[186] они должны прибыть в этот дворец. Если это произойдёт, нужно всех этих людей снарядить и направить сражаться. Но их галдёж обязательно доставит нам раскаяние. Кроме того, завтра же чиновники из дворца экс-императора, придворная знать и сановники, допущенные ко двору, непременно займутся делами управления. Если кто не придёт, того нужно казнить немедленно. Может быть, двоим-троим отрубить головы? Тогда остальные не явятся. В течение ночи дворец надо хорошенько охранять и действовать согласованно с отрядами монахов-воинов из Южной столицы.

Тамэтомо вышел, едва дослушав.

— Может быть, Вы изволите посмотреть, как мы приведём в готовность наши силы, не дожидаясь Синдзицу и Гэндзицу? Чтобы определить победу или поражение, нужно назначить точное время. Ёситомо[187] — это человек, который действительно разбирается в сражениях. Думаю, что это тоже даёт преимущество. Распорядимся всё сделать в течение ночи. Важно, чтобы до завтра в столицу вошли и отряды из 3-го квартала Сасия. Нельзя приносить клятву победителю после того, как битва закончится. О, действовать нужно чётко, как распорядитель в официальных делах — на придворном празднестве, при составлении обращения Высшего государственного совета к государю или при заполнении списка продвижения по службе. Что же касается составления плана сражения, здесь, как изволите видеть, всех сильнее Тамэтомо. Не жалко ли? Но если противник нас атакует сейчас же, наши воины растеряются! — разразился он громкой руганью и вышел вон.

Как только Тамэтомо, оставив в стороне множество своих старших братьев, изложил свой план действий отцу, он привлёк к себе особенно много разговоров, оттого что его отвага была действительно из ряда вон выходящей. Вообще, этот Тамэтомо с самого детства был выдающимся головорезом, и в то время, когда он порвал со своими старшими братьями и считал, что на всю жизнь останется в од иночестве, — назначенный в столице на должность судьи он совершил ошибочный поступок и уехал на Тиндзэй.

С 13 лет он жил в провинции Бунго, потом стал зятем Хэй Сиро Тадакагэ из Асо, а когда решил подчинить себе Девять провинций[188], в общем, кто-то должен был за ним следовать. Начиная с Кикути и Харада, все построили себе замки в разных местах и засели каждый в своей провинции. Тамэтомо, как будто, здесь и родился: захватывал замки, преследовал неприятеля, и во всём свете не было ему равных, когда он догонял противника и атаковал его.

В течение трёх лет Тамэтомо наносил удары по всем местностям без исключения, отчего и был прозван гонителем неприятеля в Девяти провинциях, не подчинявшихся власти сверху, и хозяйничал на Тиндзэй. После того как беспорядки миновали, люди, подавая жалобу в Девять провинций, либо обращались к Тамэтомо, либо называли судью. Тогда он приезжал и, в зависимости от того, какова была вина, принимал на себя обязанности судьи, становился, как прежде, полицейским чиновником. Выслушав сообщения, Тамэтомо говорил:

— Как это? Это же возмутительно! По суждению Тамэтомо, достойно смертной казни или ссылки. Жалок тот судья, который возлагает вину на невиновного. Нужно прибыть, но суждения своего не выносить.

Так он говорил, и вдруг уехал в столицу, а на слова о том, что почти все! его приятели из Девяти провинций хотят отправиться вместе с ним, заявил:

— Еду так, чтобы не навлекать на себя обвинения. Отправься Тамэтомо в сопровождении многих людей, этих людей он возьмёт из Девяти провинций. Для заговора это не годится. По дороге в столицу нас станут преследовать люди, у которых такого намерения нет, — и поехал один.

Тем не менее, среди воинов, которые словно тени следовали за Тамэтомо, был, сын его кормилицы, копьеносец Судо Куро, следящий за упущениями Акусити Бэтто, который когда-то был монахом на горе[189], стрелок Дзёхати, борцы Ёдзи, Ёдзи Сабуро, Такама-но Сабуро, Сиро из того же дома, Томэя-но Гэнта и Сатюдзи, метатель из пращи Кихэй Дзитаю из 3-го квартала, лучник Синдзабуро и кулачный боец Яхэйдзи — всего 17 воинов, каждый из которых равнялся тысяче, а в общей сложности с ним поехало больше 50 всадников.

Во дворце Тоба все бывшие подданные ныне покойного экс-императора — Правый министр Киннори[190], советник То Мицуёри[191], Правый старший управляющий Акитоки[192] и их подчинённые стенали:

— С утренней зари прошедшего пятого числа в восточной стороне появилась и до сих пор не скрылась комета. Могила полководца беспрерывно грохочет[193]. В небе перемены, — на земле гибель. Гадание возвестило: нужно быть осторожным. Все думают, каким-то должен стать мир? Отовсюду слышится, что особенно в такие места, как дворец императора и пещера отшельника, нужно созывать войска и устроить сражение. Что из этого выйдет? Воистину и воистину — что страшно, то и должно быть страшно.

— Во дворце экс-императора делами вершит Левый министр. Благоволив созвать высших придворных, он известил их, что всякий, кто не явится, будет подвергнут смертной казни, поэтому не думаем, что нам удастся от этого уклониться. Когда Тамэтомо, подступив ко дворцу Такамацу, станет угрожать ему огнём, заговорят о том, что если император отъедет в другое место, в августейший паланкин может угодить стрела, — тогда встанет вопрос, будет ли государь в полной безопасности.

«После похорон покойного экс-императора прошло всего только десять дней. Соединив вместе свои августейшие устремления, государь, занимающий престол, и государь, оставивший престол, достигнут высшего просветления в будущем, да ещё и добьются успеха в прочих делах. Если же до этого не дойдёт, может внезапно произойти нечто достойное сожаления.

О, сколь глубоки клятвы Великой богини, освещающей Небо, по защите государства на протяжении царствования ста государей! Однако же, хоть теперь до ста и остаётся ещё 26 царствований государей[194], жаль, что в нынешнее августейшее правление сила монаршего закона истощается.

Но когда как следует обдумаешь существо дела, наша страна — это страна богов. Кроме того, что хотя и милостиво струятся потоки реки Мимосусо[195], но 74-е царствование[196] не идёт вслед за Солнцем в небе. В древности, во времена императора Судзин[197], с тех пор, как были основаны святилища, посвящённые небесным богам, и святилища, посвящённые земным богам, поклонение богам процветает, и в стране существует только это занятие.

Если подумать, станет ясно, почему нужно равно проверять ночную и дневную стражу. И не только это. С тех пор, как принц[198], выйдя из крова императрицы Суйко[199], усмирил Мория с его неверными взглядами[200], построил храм Ситэннодзи[201] и читал лекции по двум сутрам — о Шримале и о Цветке Закона[202], он учредил 49 храмов и распределил по провинциям шестидесяти шести главных монастырей[203].

После этого Дэнгё-дайси[204] открыл Северный пик в провинции Госю[205], добродетельными ветрами школы всеобщей гармонии[206] овеяло всё, что есть под небом[207], величавым блеском засверкали манифестации будд в семи святилищах[208]. Кобо-основатель[209] занял гору на юге провинции Ки[210], вода Закона трёх таинств йоги впадает в Четыре моря[211], открылись временные створки дверей у пресветлых богов с Четырёх мест[212].

С той поры непрерывно, от древности и доныне, преуспевает Закон Будды и процветает Путь богов — от семи больших храмов Южной столицы[213] до шести храмов победы Учения Северной столицы[214], от Кинай[215] вблизи и до Семи дорог[216] поодаль.

И уж тем более — во времена двух экс-императоров, Сиракава и Тоба. У людей было исключительно глубоким почитание небесных и земных богов, они были возвращены к Будде, поэтому из уездов шестидесяти с лишним провинций Японии половина была во власти богов, а многие поместья придвинулись к дому Будды.

Поэтому, словно под сенью деревьев, повсюду были обители, где в разных проявлениях пребывали умеряющие своё сияние[217]. Разве на востоке и на западе, на юге и на севере в любой и каждой стране нет земли, где люди с усердием следуют по пути Будды?! Он всё превзошёл в шестнадцати великих странах и всё превысил в 500 средних странах. Нашу же страну охраняют небесные и земные боги; им, должно быть, угодно как-то забросить три сокровища[218]. Это земля, где вместе собрались все четыре божества: слева Зелёный Дракон, справа Белый Тигр, спереди Красная Птица и сзади Чёрный Воитель[219], потому, после того, как в 13-м году эры Тэнряку [793 г.] правления императора Камму столицу перенесли из Нагаока[220] сюда, в крепость Мира и Спокойствия, Хэйандзе, а в царствование императора Сага[221] в 10-й день 9-й луны 1-го года эры Конин [11 октября 810 г.] было нарушено царствование прежнего императора, Хэйдзэй[222], однако столица разрушена не была.

После этого за время правления 25 монархов звёзды и иней сменяли друг друга больше 300 раз[223]. На востоке и на западе они изобиловали мятежами — эра Дзехэй мятежом Масакадо, эра Тэнке — мятежом Сумитомо[224].

В годы Тэнки [1053–1058] мятеж замыслили Садато и Мунэто[225]; одни захватили восемь провинций[226] и вели сражения восемь лет[227], другие забрали себе 54 уезда и владели ими двенадцать лет[228], но все эти беспорядки случались в глуши, в провинциях иных, в самой же столице было спокойно, никакая шайка нашей династии не изменяла. С юга великий бодхисаттва Хатиман[229] оставил свои следы на горе Отокояма, с севера оберегают замок феникса великие пресветлые боги Камо[230], на северо- востоке добавляется к ним 21 святилище Горного короля[231]. Поблизости от горы Оутияма явлен небесный бог Тэмман[232]. Кроме того, вдали и вблизи сплошными рядами выстроились святилища Мацуноо, Хирано, Инари, Гион, Сумиёси, Касуга, Хирота и Хиросэ[233]. Они днём и ночью располагаются по порядку и охраняют императорский дворец; не прозябают в них церемонии поклонения богам, и более всего светлеют вязы[234]. Хотя и говорят, что непокорный вассал замышляет дурное, но разве не помогут нам чудотворные боги?!»

Так с надеждой думал каждый.

Государь появился в Южном павильоне императорского дворца Такамацу, и повсюду заговорили между собой придворные сановники. Последнее место занимал ставший на Путь Младший советник Синсэй[235]. Передвигались люди в белых одеяниях дзёэ[236] с короткими рукавами, опоясанные мечами в нелакированных деревянных ножнах, называемых «лисята».

Так вот, примеры того, что человек, ушедший от мира, бывает вхож в императорский дворец, очень редки испокон веков. То, что в древности, в августейшие времена императрицы Сётоку[237] священнослужитель по имени Югэ-но Докё[238], проводя моления перед милосердной Каннон, снискал благоволение государыни, отчего был пожалован в Первые министры и допущен служить при дворе, — дело особое. Современные ему церемонии поистине редкостны. Однако этот монах превзошёл разные учения и совмещал многие таланты. Ему была ведома старая истина о двойном государственном управлении, ведущем к раздорам, поэтому, когда этого человека не стало, управлять сделалось трудно.

Ёситомо в красной парчёвой куртке хитатарэ[239], с одним медным щитом и в малых наколенниках, был вооружён мечём. Подняв вверх эбоси[240], он преклонил колени в саду и почтительно внимал. Синсэй говорил ему:

— Ты оставил отца и братьев, прибыл к правительственным войскам. Это весьма и весьма достойно похвалы. Поэтому на этот раз ты станешь полководцем. Из-за того, что ты выражаешь верноподданничество и сыновний долг, тебе сейчас же должно будет разрешено право повседневного присутствия в помещениях императорского дворца. Об этом и извещаю тебя.

Ёситомо почтительно молвил:

— Передам это своей семье. Когда выходишь на поле битвы, нужно предполагать для себя смерть и не задумываться о жизни. Однако же смысл завещания покойного экс-императора и государева повеления в том и состоит, чтобы не щадить жизни. Я теперь же готов к тому, чтобы мои кости белели на поле битвы. Пожив единожды, в этот мир непременно вернёшься снова, и тогда снова стремись к славе; наступит жизнь, в которой будет мало на что положиться, кроме как на волю Неба. Думаю, что в будущем должно быть решение императора, а теперь государю следует отдать своё повеление. Тогда давнишнее моё желание будет выполнено, и можно будет немного воспрянуть духом. Отдать свою единственную жизнь, не выполнив своего желания, есть заблуждение, оно достойно сожаления, — так он сказал и сошел вниз.

Синдзэй доложил государю:

— Дело это трудное. Правда, говорят, что предки Ёситомо, Ёриёси и Ёсииэ, усмиряли врагов династии и получили позволение входить во дворец, но отец его Тамэёси пока ещё является всего лишь низшим чиновником[241] Полицейского ведомства. Может ли он, как сын Тамэёси, вдруг получить позволение входить в императорский дворец?

— В старинных книгах сказано, что в эпоху мятежей усмирение осуществляют оружием. Мир уже пребывает в беспорядке. Ёситомо нельзя оставить без награды, — заметил ему августейший и больше не входил ни в какие подробности.

После этого, не меняя своего облика, Синдзэй опоясался оружием и поднялся примерно до середины лестницы и оттуда стал наблюдать за редкостной церемонией первого вхождения во дворец.

Имеется описание внешнего вида входящего во дворец. Простолюдин не должен попирать ногами облако с горы Хорай[242]. Чиновник Высшего государственного совета — надежда Поднебесной. Говорят, что человеку с обыкновенными способностями с высокого здания луну не бывает виднее, но то, что сейчас он впервые оставляет своё имя на скрижалях дворца, представляется честью для носящего лук и стрелы[243], переданной ему от Шестого принца[244].

После этого он доложил планируемый им порядок сражения. Ёсимото говорил:

— Несмотря на то, что говорится, будто военные планы существуют разные, для победы над противником нет ничего легче, чем подступить перед самым рассветом к командиру лагеря и ударить, лишив противника преимущества, — вот план воинской доблести. В особенности важно, что по приказу Левого министра вызваны отряды монахов из Южной столицы — а их силы, как говорят, уже достигают тысячи с лишним всадников и завтра прибудут. Кроме того, мой младший брат Тамэтомо-кандзя[245], положившись на отца, Тамэёси, прислуживает в хижине отшельника. Этот парень во время сражения проворен сверх меры. После того, как его друзей снабдят всем, и они явятся сюда, защищаться будет не просто, выстави хоть миллион вооружённых всадников. Пусть у них будут только железные щиты, стрелы они не должны будут пропускать. И ещё: если, пока все вместе будут ждать неприятеля в засаде, поднимется солнце, — люди и кони устанут, и сражение может ослабеть. Поэтому оборонять дворец августейшего назначьте Киёмори. Ёситомо, не теряя времени, двинется ко дворцу экс-императора и решит исход сражения[246], — так он сказал, и Синсэй произнес в ответ ему:

— Поэзия и музыка — вот искусства, к которым имеет склонность вассал. Только им надо посвящать свою жизнь. Это не говоря уже о пути воина. Что касается плана сражения, то тебе велели сообщить все свои пожелания. Есть книга[247], в которой говорится, что сначала бывает время, когда ты подчиняешь людей, потом бывает время, когда ты подчиняешься людям. Главное — лишить противника превосходства. Срочно иди ему навстречу! До государя дошли слухи о том, что доблестные воины из Восточных провинций издавна следуют за тобой, и многие приходят к его особе. Это тоже не может не заслужить одобрения августейшего. Разве не увеличится от этого изобильное счастье Ёситомо?! Когда намереваешься умножить влияние своего государя, намерение своё непременно сообщишь военачальнику. Когда добиваешься победы, свою любовь обратишь на воинов. Военачальник — это тот, на кого полагается государь; воин — это тот, на кого полагается военачальник. Это подобно тому как, если тело управляет локтями, то локти управляют пальцами.

Разве тебе неизвестно, что человек, ставший врагом династии, берёт на себя ответственность перед Небом? Это потому, что он пренебрёг могуществом династии. Если мы успокоим сердце государя, немедленно усмирив этих приятелей, мы, кроме всего, проявим выдающуюся преданность и сможем гордиться огромными воинскими заслугами. — Так он промолвил.

Ёситомо смиренно выслушал его и вышел. Синсэй высказался, Ёситомо ответил — и ничто не достигло посторонних ушей. Всё звучало серьёзно.

Возвратившись в свою ставку, владетель провинции Симоцукэ укрепил оружие и доспехи. Надел доспехи, передаваемые в его доме по наследству, под названием «Восемь драконов»[248]. Изначально эти доспехи назвал «Восьмью драконами» его предок Хатиман Таро Ёсииэ[249], через три года, во время сражения, бог-посланец Великого бодхисаттвы Хатимана[250] для охраны восьми видов полевой ставки[251], он выбил в золоте Восемь великих королей-драконов[252], закрепил навершие шлема и нагрудную пластину панциря и дал им имя «Восемь драконов».

Среди восьмислойных доспехов имеется и любимое сокровище. По этой причине его неукоснительно передают от поколения к поколению. На могучего вороного коня Ёситомо возложил покрытое многослойным лаком, присыпанным золотой пудрой, седло с золотой каймой. Он уже вцепился в седло, готовый ехать, как вдруг, подумав о чём-то, оставил бывшую у него в руке плётку и взял вместо неё плеть на рукоятке, бывшую в повозке, что стояла в каретном сарае.

Воины смотрели на него не понимая: «А это что за плеть?!» Когда же Ёситомо сказал им:

— Это память о покойном отце. Пусть ему будет приятно, что мне так рано дозволено входить во дворец императора, — все воины оросили слезами рукава своих доспехов.

После этого Ёситомо завязал у панциря шнуры и уже совсем готов был к сражению, однако, удержав своего коня, он раскрыл алый веер и вымолвил:

— Ёситомо человек простой, но он родился в доме, где приняты воинские приготовления, и этим счастлив. Обычно, когда я ввязываюсь в сражение, я не допускаю и мысли о том, чтобы бояться врагов династии. На этот раз, после того как я удостоился государева повеления, я тем более не испытываю страха. Проявив воинское искусство в настоящее время, я смогу донести до грядущих поколений своё имя.

Так он сказал и колыхнул стягом из белого бычьего хвоста[253], сверкнул отделанной золотом алебардой и двинулся наружу из лагеря, застывшего в порядке «рыбья чешуя» и «крыло журавля», взбодрённый его звездообразными стягами с белыми бычьими хвостами и с молниями сверкающего оружия. Видно стало, что он — карающая сила, блестящий великий полководец.

Кто да кто они — те люди, которые сопровождают его? Камада-но Дзиро Масакиёи Кавати-но Гэнда Томокиё; в провинции Оми — Сасаки-но Гэндзо и Ядзима-но кандзя; в провинции Мино — Ёсино-но Таро и Хирано-но Хэйда; в провинции Овари — Ацута-но дайгудзи[254]. Его отчим сам в столицу не поехал, а отрядил туда сыновей. В провинции Микава воин Ситара Хёдо; в провинции Тотоми — Ёкодзи, Кацута и Ино Хатиро; в провинции Суруга — Ирииэ-но Уманодзе, Варасина Дзюро, Окицу-но Сиро и Камбара Горо; в провинции Идзу — То Сиро и То Горо; в провинции Сагами — Оба-но Хэйда, Оба-но Сабуро, Яманоути Гёбунодзё, Сисоку Такигути и Эсукэ Хатиро; в провинции Симофуса — Тибаяносукэ Цунэтанэ; в провинции Мусаси — Тосима-но Сиро, генералы Синго и Синроку, Нарида-но Таро, Хадзута-но Дзиро, Кавати-но Таро, Бэппу-но Дзиро, Нара-но Сабуро, Таманои-но Сиро, Нагаи-но Сайто Бэтто, Нагаи-но Сабуро, Тандзи Нарикиё и Хангиха-но Танроку; в Кодама — Сё Таро, Сё Сабуро, воин Титибу и Аибара Таро; в Иномата — Окабэ-но Рокуяна, Комбэйроку, Каку-но Сабуро и Тэбака Ситиро; на западе — Хэцуги Акудзи и Хираяма; в Кокэ — Кавагоэ и Мороока; в провинции Коцукэ — Сэдзимо-но Сиро, Монои-но Горо, Окамото-но Сукэ и Наха-но Таро; в провинции Симоцукэ — Хацута-но Сиро; в провинции Хитати — Тюгун Сабуро и Сэки Дзиро; в провинции Каи — Сихоми-но Горо и Сихоми-но Рокуро; в провинции Синано — Маита, воин Кон до, Кувабара, Андо Дзи, Андо Дзо, Кисо-но Тюта, Я Тюта, Нэнъи-но Дайята, Нэцу-но Симпэй, Кумасака-но Сиро и Сидзума-но Кодзиро.

Начиная с этих воинов, 400 с лишним главных всадников, а всего более 1000 всадников неслись навстречу противнику.

Воины, сопровождавшие владетеля провинции Аки Киёмори: старший его сын Сигэмори, младший помощник в Ведомстве центральных дел; второй сын Мотомори, судья из провинции Аки; младший брат Ёримори, владетель провинции Хитати; Норимори, владетель провинции Кавати; таю[255] Цунэмори. В числе слуг — начиная с Суэсада, Садаёси, Морикуни, Моритоси, Дзиро из Намба, Таро из Сэноо, воин Ито из Фуруити, его сыновья Ито 5-й и Ито 6-й, Ямада-но Кисабуро Корэюки и других, его встретили всадники силами в 1600 с лишним воинов. Кроме того, наперебой выкрикивая с подъёмом: «И я, и я!» — толпами валили сто с лишним всадников главы Хёго Ёримаса, сто с лишним всадников нового судьи из Муцу Ёсиясу, сто с лишним всадников судьи из Суо Суэсанэ, семьдесят всадников советника с Садо, помощника начальника ведомства Сигэнори, семьдесят всадников судьи Хэй Санэтоси, а всего — больше 4500 всадников. Глава Хёго, Ёримаса, продвинулся до самого лагеря.

Это было в 10-й день 7-й луны, поэтому луна зашла во второй половине ночи. Чуть стало светать, на прибрежную долину реки Камо опустился туман. И хотя в столице не было видно даже реки Сиракава и нелегко было отличить восток от запада, все скакали, как им вздумается, ориентируясь только по вражеским кострам, и выехали к прибрежной долине к западу от тракта Оиномикадо.

Его величество в час Зайца[256] благоволил выехать из дворца Такамацу в восточный Сандзе; государь сделал это из предосторожности, подумав, что дворец этот занимает тесное пространство, и положение наверняка ухудшится. Одетый в хикинаоси[257], Его величество вызвал низкий паланкин[258]. Господин канцлер изволил взять божественный драгоценный меч[259] и вошёл в паланкин августейшего.

Среди сопровождавших государя были господин канцлер, Внутренний министр князь Санэюки, глава Левой гвардии Мотодзанэ, глава Правой гвардии Кинъёси, помощник начальника охраны курандо[260] Тадатика-сёсё, Левый старший управляющий делами курандо Сукэнага, Левый помощник в Ведомстве правосудия Саданори, глава охотонэри[261] Иэюки, младший помощник из Ближней службы императора Суэиэ, помощник владетеля Кадзуса Сигэиэ, действительный владетель Этпо Нобутоси, действительный старший советник управления курандо Масаёри и другие.

Господина Левого министра и Тамэёси вызвали в пещеру отшельника, и там состоялась непринуждённая беседа о делах в мире. Судья произнёс:

— Тамэёси, тряся старыми костями, уже прибывает. Ему не следует ни слова говорить о наших намерениях. Если об этом позаботиться, тогда даже слов о числе воинов, собравшихся в императорском дворце, достаточно для размышлений. Отчего же Тамэёси тогда с его силами не сможет оборониться? Если организовать оборону будет трудно и придётся дворец оставить, тогда государь предпримет поездку в Южную столицу и, пересекая мост через Удзи, он, может быть, изволит посмотреть на окружающий мир? Но если этого не делать, государю надо будет предпринять поездку в Восточные провинции, перекрыть Асигара и Хаконэ[262], созвать наследственных вассалов из Восьми провинций Востока и возвратиться в столицу. Как это и предполагалось.

Так он сказал, и господин Левый министр изволил вымолвить:

— Тамэёси может действовать по любому из названных планов, и для этого появится соответствующая причина. Однако мой господин, обеспечив будущее потомков Неба, испытывает признательность струям реки Мимосусо[263], и пусть даже ему угодно будет оставить свой августейший престол, покуда старший сын монашествующего императора занимает престол, десять тысяч стран пребывают в спокойствии.

— Однако то, что он занял положение Четвёртого принца, который даже не считается претендентом на престол, — это ошибка богов, она противоречит чаяниям людей, вот и всё. Какого дня в таких случаях следует ожидать, если августейшего плана нет? Тут никак нельзя не покинуть этот дворец и не выехать в другое место. Необходимо воодушевить себя стремлением сделать это непременно, проникнуться гордостью за милости, оказанные тебе государем, и со всею преданностью августейшему совершить воинский подвиг, — так он вымолвил и встал со следующими словами:

— Итак, будь что будет. Похоже, что Тамэёси должен ставить на карту свою жизнь!

Прозвучало это поистине многообещающе.

Между тем, из дворца сразу же выступили воины, и господин Левый министр не смог ничего предпринять из задуманного им, а вызвал Тикахиса из Воинского ведомства[264] и сказал:

— Из дворца, похоже, направляются воины. Можно ли ожидать воинов сюда? Срочно ступай и проверь! — и велел дать ему коня из своей конюшни.

Тикахиса не стал даже осёдлывать его, — выехал, вскочив прямо на конский круп. Однако не прошло и мгновения, как он прискакал назад и соскочил на землю:

— Их тьма! Казённые войска надвигаются на нас словно тучи и мгла!

Не переводя дыхания и не переставая говорить, он трижды на время

замолкал и подходил к западному берегу реки. Воины во дворце галдели так, что всё переворачивалось вверх тормашками. Сказанное Тамэтомо разносилось между десятью тысячами человек. Даже Хатиро призывал:

— На превосходящего противника нападать надо здесь! — но безрезультатно. А когда господин Левый министр изволил обмолвиться, что Тамэтомо должен стать куродо, тот повернул к дороге на Оиномикадо, насмешливо проговорив:

— Ах, какая шумная карьера!

Дети судьи стали наперебой галдеть, споря, кто из них будет впереди, но они тотчас отступили, когда со стороны Тамэтомо послышалось:

— О чём спор?! Это зависит только от способностей человека. Кому быть впереди, определится при встрече, а если даже её и не устраивать, а придёт известие, что старший брат — это не старший брат, а плохой человек, — то и спорить тоже будет бесполезно. Но как ни силён будет противник, вы увидите, как он проиграет Тамэтомо сколько угодно раз!

Тут к западным воротам тракта Оиномикадо подступил владетель провинции Аки и громко назвал себя:

— Кто обороняет эти ворота, род Гэн или дом Хэй? Получив государево повеление, обращаюсь к вам я, Тайра-но Киёмори, владетель провинции Аки!

Ответ последовал тотчас же:

— Их обороняет Хатиро Тамэтомо с острова Тиндзэй.

Голос Киёмори стал тихим:

Значит, я приблизился к воротам, которые обороняет страшный человек.

Поникнув сверх всякой меры, он перестал продвигаться вперёд. Увидев это, воин Ито Кагэцуна с тридцатью всадниками приблизился к воротам и возвестил громким голосом:

— Мы жители провинции Исэ — воин Ито Кагэцуна из Фуруити с сьновьями Ито 5-м и Ито б-м. В сегодняшней битве мы передовые!

Тамэтомо, достав одну за другой стрелы с острыми наконечниками, произнёс:

— Это вассалы рода Хэй. Ничего серьёзного собой не представляют. На них жаль тратить и одну стрелу.

Тогда Судо Курд заметил:

— Здесь главный из вассалов Киёмори. Может быть, развлечёмся? — и добавил:

— Ну, если так, принесём жертву богу войны! — с этими словами он не спеша натянул тетиву, прицелился в Ито 6-го, который находился напротив него, и выстрелил. Как тут было ему не попасть?! Стрела угодила в щель между грудной и боковой пластинами в доспехах соперника. У Ито 5-го, который был рядом с ним, стрела вошла в подкладку рукава доспехов и вышла наружу. Не прошло и мгновения, как Ито б-й упал. Когда он рухнул с коня, его голову Ито 5-й взял, чтобы она не попала в чужие руки.

Видя такое, Кагэцуна спешно повернул назад и, прискакав к владетелю провинции Аки, проговорил:

— Какие страшные лучники у господина Хатиро с острова Тиндзэй! Ито б-й сражён мгновенно. А на этом парне были куда как добрые доспехи из плотных кожаных пластин. Что удивительно, — стрела пробила даже двойной их слой и застряла в подкладке рукава Ито 5-го. Таким способом, как мы начали, сквозь эти ворота не пробиться, в какие доспехи ни облачайся. Какой ужас! Я думаю, что на нём многое было надето и кроме многослойных доспехов. Пока он был живым, он был твёрдо намерен сражаться. Ах, какой стыд! — сказал Кагэцуна.

Воины услышали эти слова и, не произнося ни слова, без памяти затряслись от страха[265]. Тогда владетель провинции Аки сказал:

— Что это такое?! Стреляйте как можно проворнее, выпускайте стрелы подряд, одну за другой!

— Однако предком этого человека был Хатиман Таро Ёсииэ, а во времена усмирения Садато[266] выдвинулся военачальник Сабуро Такэнори[267]. Он пробивал деревянной стрелою тройной слой из кожи и железа. А Хатиро, ведь, прямой его потомок. Говоря о силе его выстрела из лука, непременно надо принимать во внимание минувшее. Но ведь не обязательно испрашивать повеление государя нападать именно на эти ворота. Нужно двинуться на восточные ворота! — и после этих слов люди, только что испытавшие унижение, не издали ни звука. Обычные же люди передавали из уст в уста:

— Думаю, что оно и правда. Но, ведь, восточные ворота находятся поблизости от этих, значит, их обороняют те же самые люди. Может быть, нам двинуться на северные ворота?

Когда после этих слов все решили было возвращаться, законный наследник престола, младший помощник главы Ведомства центральных дел, Сигэмори отправился вперёд со словами:

— Ваши речи достойны сожаления! Выйдя на поле брани, мы обнаружим, что враг жесток, и только тогда определится победа или поражение войска, не правда ли? Хатиро мечтал, бывало, хоть раз угодить кончиком стрелы в Сигэмори. Здесь нужно выставить его труп!

Он сидел в седле с золотой каймой, присыпанном золотой пудрой и покрытом многослойным лаком, одетый в куртку хитатарэ[268] из красной парчи, в доспехах с узорчатыми шнурами типа «стрелолист»[269], на рукавах — круги с изображениями бабочек, металлические пластинки с орнаментом, в шлеме с серебряными звёздами типа «Белый узорчатый кант», со свободно развевающейся алой накидкой хоро[270], на вороном с белым подшёрстком коне.

Громко прозвучало Называние имени:

— Я отпрыск в 12-м колене императора Камму[271], последний потомок полководца Тайра-но Садамори[272], внук старшего чиновника Юридического ведомства Тадамори[273], законный наследник Киёмори, владетеля провинции Аки, младший помощник главы Ведомства центральных дел Сигэмори[274]. Возраст мой — 19 лет. В сражении сейчас участвую впервые. Нашумевший Хатиро с острова Тиндзэй, выходи, покажись мне на глаза! — так возгласил он своё имя, и владетель провинции[275] Аки сильно встревожился:

— Это же так опасно! Оказаться в том месте, куда достигают стрелы Хатиро, — ужасно. Думаю, что молодому нельзя действовать без опаски. Нельзя ни в коем случае допускать оплошность, когда прыгаешь перед конём, прикрываясь им. Слышите?! — с этими словами он стал одного за другим посылать вперёд своих вассалов, крепко хватая их коней то за левое, то за правое крепление поводка, то за мартингалы, то за подхвостники, а когда велел со всех сторон окружать противника, то сказал, чтобы делали то-то и то-то — и всё-таки насильно отозвал своих воинов назад.

Был здесь один грубиян по имени Ямада Косабуро Корэюки, житель провинции Ига. Двинувшись вперёд, он говорил:

— Пусть даже сам господин владетель провинции отступит, Корэюки придёт сюда и останется здесь. А люди будут в своих поступках принимать это во внимание. В самом деле, я могу как-нибудь прострелить насквозь хотя бы двух воинов, облачённых в доспехи. И что бы ни случилось, видимо, поражены будут отнюдь не доспехи Корэюки. То, что передаётся предками по наследству, передавалось до Корэюки уже на протяжении трёх поколений. Хотя и говорят, что Корэюки предпринимает до трёх попыток, сам он не подтвердил этого ни разу. И ещё: умереть по собственной оплошности — это результат, которого добиваешься сам, собственными деяниями. Что бы ни говорили о том, сколь внушительна мощь у лука этого господина, но, после того как, опередив соперника и натянув тетиву до отказа, Корэюки пустит свою малую стрелу и пробьёт ему шлем насквозь, вряд ли придётся решать, на чьей стороне удача. И металл на доспехах испытает, и будет рассказывать об этом в будущем. Самураи станут свидетелями и всё увидят.

Такими словами поносил Корэюки их хозяина, и кто-то из противников должен был услышать эти слова собственными ушами. Отступать они бросились наперегонки. Перед Корэюки уныло виднелся только один всадник — не ровня ему по силе. У него не было ни личного имущества, ни даже быстрого скорохода, не говоря уже о норигаэ[276] и вассалах. Был только один личный слуга, державший под уздцы его коня. По характеру нетерпеливый, он необдуманно бросал вокруг себя поспешные слова; его не сопровождал ни один человек, поэтсму никто не мог повернуть его назад.

Когда назавтра, разбирая, что произошло на самом деле и обсуждая сильные и слабые стороны схватки, люди высказывали мнение о том, что, может быть, только из-за того, что выдержали его доспехи, Ямада был только ранен стрелой господина Хатиро, — и смогли ответить, что же это было. Так вот, собираясь выступить против соперника, он приблизился к своему слуге и сказал:

— Слушай! Было бы жаль закончить всё, даже не вспомнив, что ты служишь мне с давних пор. Однако, согласно обещанию, данному в прежней жизни, мы стали господином и слугой и будем следовать этому обещанию до самого конца. Ты, конечно, слышал слова, которые сейчас произнёс Корэюки. Теперь вряд ли получится повернуть назад, даже если я и захотел бы этого. Настигнутый стрелой господина Хатиро, я неизбежно погибну. Однако встретиться так с человеком, у которого есть лук и стрелы, — это верх моих желаний. Жить ли, или умереть — вот что определяет сражение. Во время него тебя здесь ни в коем случае не должно быть. А раз это так, то если я умру, — спрячь свой стыд. Остаться живым — у меня один шанс из десяти миллионов. Если я буду жив, то проникнусь мыслью о том, что ты — верный слуга своего господина! Если станешь свидетелем схватки, и это будет схватка господина Ямада, повествуй о ней этими самыми словами.

Так он сказал, и слуга, решив, что господин его выжил из ума, отвечал:

— Вероятно, давно известно, что с чем-то подобным обязательно должен встретиться тот, кто говорит, будто его заставил это исполнить человек, вооружённый луком и стрелами. Как буду я дальше жить, если моего господина поразят стрелой?! В конце концов господин умрёт только после моей смерти. И ещё: чтобы подданным господина быть свидетелями, им нужно будет стоять на дороге? А совершить воинский подвиг важнее, чем оставаться в живых. Это же такое развлечение!

Потом он взял поудобнее свой длинный меч и выехал вперёд.

Корэюки было 28 лет, и выглядел он цветущим. Это был крупный и крепкий мужчина. С луком, рассчитанным на троих[277], стрелами длиною в 13 ладоней[278], он был готов поразить стрелой иглу, подвешенную на нитке.

Он ехал в седле на гнедом коне, облачённый в великолепные доспехи, грубо переплетённые чёрным кожаным шнуром, держа стрелы с чёрным опереньем и лук из двух половинок, стянутых побегом глицинии. Приблизившись к воротам, воин громко выкрикнул:

— Здесь потомок Юкихидэ, управляющего поместьем Ямада, того самого, который схватил разбойника Татээбоси с горы Судзука[279] и представил его пред очи государя, житель провинции Ига, законный наследник Ямада Котаро Корэсигэ по имени Косабуро Корэюки. Пусть из-за какой-то мелочи изволит отступить даже господин владетель провинции Аки, Корэюки один, если он хоть мельком увидит фигуру Ондзоси[280] из почитаемой семьи с острова Цукуси, заставившего столько говорить о себе, — он уже не отступит. Ходит слух, что Вы стойки плотью, тверды душой и часто берёте в руки лук и стрелы, значит, Вы тоже превосходны. Какие у Вас могут возникнуть трудности? Если я погибну от Вашей стрелы, что в колчане[281], у меня будут воспоминания в моей грядущей жизни, а останусь жить, — это будет для меня честью в жизни нынешней.

На это Тамэтомо отвечал:

— Как это! Я считаю, что для меня мало будет и такого соперника, как твой хозяин Киёмори. А потому — посторонись! Это предупреждение. Хоть и говорят, что род Хэй[282] происходит от императора Камму, этот император далеко отстоит от своих потомков. Члены рода Гэн[283] — потомки императора Сэйва, и напрямую от него до Тамэтомо насчитывается 9 поколений. Никто не может быть соперником для меня. Скорее посторонись!

Корэюки только продвинулся ближе:

— Запомним, что таково решение Ондзоси. Исстари оба дома, Гэн и Хэй, суть левое и правое крыла, и вместе они представляют собой защиту царствующего дома. В течение всего этого времени, если род Гэн поднимает в державе смуту, род Хэй успокаивает его; если же династии изменяет род Хэй, усмиряет его род Гэн. Когда подданные рода Хэй стреляют в членов рода Гэн, а подданные рода Гэн стреляют в членов дома Хэй, происходит сражение. А теперь извольте посмотреть, поражают или нет те стрелы, что выпускают подданные рода Хэй, членов рода Гэн!

Тогда Тамэтомо, заметив:

— Это слова неотёсанного мужлана! Раз такое дело, я прикончу его одной стрелой, — решил достать пару обычных стрел с тонкими наконечниками, а так как парень перед ним был не суетливый, он не спеша приготовил к стрельбе лук и прицелился на голос, во внутреннюю часть шлема. Обе стрелы у соперников были выпущены разом, и одна расщепила другую. Раздались восхищённые возгласы. Собиравшийся было выпустить только одну стрелу Тамэтомо слегка поколебался и стрелял, целясь прямо вовнутрь шлема, а получилось всё так, как задумывал Корэюки.

Теперь, поскольку он не поразил соперника, Тамэтомо целился ему куда-то в шейный позвонок. Только бы не столкнулись стрелы в полёте! И тут Тамэтомо заявил:

— Для человека, владеющего луком и стрелами, это действительно превосходно. А теперь подданным рода Хэй придётся испытать горестные чувства. Тамэтомо пустил стрелу, но ты вёл себя мужественно, и она не попала в цель. Когда в жизни ничего нет, о ней и вспомнить будет нечего. Так возьми же в грядущую жизнь мой гостинец!

С этими словами он чуть опустил лук и выстрелил в голову коня. Мыслимо ли здесь было промахнуться? Стрела неожиданно угодила в переднюю луку седла, насквозь пронзила лежавшие горкой складки подола кольчуги, а наконечник стрелы далеко вышел из задней луки седла.

Тогда Корэюки выпустил две стрелы, и какое разочарование! Внезапно он потерял мужество и самообладание и тотчас же лишился разума, истратил почти все стрелы и уже готов был упасть вверх тормашками с коня, но, удержанный стрелами, какое-то время не падал. Ошарашенный конь стал метаться то туда, то сюда, и всадник упал, будто его уронили. Такама-но Сабуро слетел с коня и взял голову Корэюки. Слуги тоже поскакали было в гущу врагов, размахивая длинными мечами, но несмотря на то, что рубились они жестоко, поделать не могли ничего. Окружённые со всех сторон, они были разбиты. После этого не стало никого, кто бы направился к этим воротам.

Туда, где у речной долины в окрестностях Нидзе ожидал владетель провинции Симоцукэ, в лагерь прискакал и стал кружить по нему конь Корэюки. Кама да-но Дзиро перехватил его и привёл к Ёситомо, доложив испуганно:

— Извольте взглянуть. Вот следы страшной силы лучной стрельбы Хатиро Ондзоси! Осмелюсь полагать, что это — конь кого-то из слуг рода Хэй. С такой лёгкостью пронзить цель может не иначе, как долото бродячего мастерового. Какой потрясающий удар!

Владетель Симоцукэ, сказав:

— Как может такое быть?! Хатиро думает запугать Ёситомо, только я сделаю по-своему. Думаю, что тому парню в этом году исполнилось лет семнадцать-восемнадцать, и он уже смог достичь такого мастерства! Те, кто воспитывался на острове Тиндзэй, хороши в пешем бою. А в конном строю их должны превосходить молодые люди из провинций Мусаси и Сагами. Одолеть, одолеть их! Ёситомо должен проучить Хатиро, — и собрался отправиться из лагеря.

Увидев это, Камада-но Дзиро стал его отговаривать:

— Вы изволили замыслить невыполнимое. Если великий военачальник поскачет, он лишится силы, когда тысяча всадников превратится в сто, а сто всадников — в десять и в пять.

И всё-таки владетель Симоцукэ намерен был начать выполнение своего замысла. Человек сорок-пятьдесят пехотинцев спереди и сзади, слева и справа были окружены лошадиными мордами.

— Масакиё, сначала уступим, и тогда сможем увидеть необычную фигуру, — говорили между собой человек тридцать всадников, которые совсем уже приблизились к воротам. Один из них прокричал:

— Кому велено оборонять эти ворота? Говорит сын кормилицы нынешнего главного военачальника, законный наследник чиновника из поместья Камада по имени Масамунэ, Камада-но Дзиро; чтобы лицезреть Вашу личность, я добился повеления господина владетеля провинции выступить впереди и победить!

Тамэтомо сказал ему в ответ:

— Слова типа с немощными руками. Ступай-ка ты вассалом в мой дом! Ворота защищаю я, Тамэтомо. Хоть мы и стали врагами когда-то, придётся тебе в схватке с твоим наследственным хозяином пустить в него стрелу. Когда тебя позовут пред лицо господина владетеля провинции Симоцукэ, ты должен будешь передать ему этот ответ. Тамэтомо тебе не противник. А теперь ступай назад.

Камада отвечал насмешливо:

— Действительно, тот, кто был наследственным хозяином, и теперь не стал виновен в восьми преступлениях[284]. Монарший рескрипт не замедлит воспоследовать. Эту стрелу пускает не Масакиё, это стрела, которую благоугодно выпустить великому бодхисаттве Хатиману! — и вместе с этими словами выстрелил.

Тамэтомо, не глядя на Комати, выстрелил в обращёное к нему левой стороной лицо соперника и без промаха попал ему в шейную пластину, прикрепленную к шлему. Сверх меры раздражённый, Тамэтомо не произвёл ответного выстрела, а вырвал и отбросил стрелу, прижал к своему боку лук и произнёс:

— Эй ты, Камада! Тебе не убежать от меня. Смотри, не перестарайся! Замков со стрелками восемь. Пошёл, пошёл! — он поднял правую руку, подзывая сподвижников, и погнал его прочь.

Потом воскликнул, обернувшись к Камада, когда тот побежал, пустив в ход и хлыст, и стремена:

— Куда ты побежал?! Не перестарайся, и ничего не забудь. Поймаю, откручу голову, разрублю на восемь частей и выброшу!

Хотя силы Камада и превосходили силы противника, он переоценил угрозу, решив про себя, что настал его последний час, а потому налёг на переднюю луку седла и, насколько хватило дыхания у коня, помчался на юг, к восточному берегу реки[285], нахлёстывая коня плёткой. Двадцать восемь всадников Тамэтомо и тридцать всадников Камада — беглецы и их погоня, — нахлёстывая коней, скакали так, словно ломали ноги у коней и рушили восемь больших гор[286]. Могучий голос Тамэтомо опять загремел подобно грому.

Он преследовал беглеца на протяжении трёх кварталов[287], но это расстояние только увеличивалось, поэтому Тамэтомо повернул назад со словами:

— Закалены-то мы закалены, это так. Только вряд ли этим всё ограничится. Господин судья[288] стар и о сражениях помышлять не изволит. Его вельможный старший брат, хоть и много о нём говорят, не настолько быстр. Долго преследуя соперников, мы удалимся от господина судьи, и это плохо — такое у меня есть сомнение.

Камада должен был вдоль речной долины бежать на запад, однако, считая, что нельзя господина Хатиро приводить вслед за собой в пределы лагеря господина Симоцукэ, он побежал в другую сторону. И противники его, и сторонники одинаково сочли его человеком сообразительным.

Камада убегал, спасая свою полную превратностей жизнь. Он пересёк Кёгоку[289] с юга на север, потом свернул, и прискакав к особняку Симоцукэ, вымолвил, тяжело дыша:

— Масакиё часто принимал участие в тяжёлых сражениях, но глазам его не доводилось встречаться со сражением, настолько заполненным топотом конских ног. Взять хотя бы этого коня: он издавна превосходит всех других, так что возникает одно только желание — скакать на нём. Масакиё выпустил стрелу в Хатиро Ондзоси, от избытка гордыни тот не соблаговолил послать ответную стрелу, а прокричав, что схватит меня голыми руками, разрубит и выбросит, что открутит и выкинет мою голову, он велел догонять нас. У меня было такое чувство, будто мне на шлем упали сверху громы небесные, — и в глазах потемнело, и душа напрочь исчезла, и сам я готов был упасть с коня, однако же судьба моя крепка и она помогла мне. Сил у меня ещё так много! — выпалил он и отдышался.

Владетель провинции Симоцукэ процедил сквозь зубы, за поводок придерживая коня:

— Полагаю, что Масакиё при мысли о Хатиро перетрусил. Что же касается Хатиро, то он нанесёт удар по Ёситомо. Насколько у него получится этот удар?! — и добавил: Начнём с того, что сегодня одиннадцатое число; теперь — час Тигра[290]. Значит, восток — направление неблагоприятное. Кроме того, стрелять из лука, обратясь в сторону солнца, неудобно. Направление удара нужно несколько изменить! — потом, проехав на юг по улице Кёгоку, достиг Сандзё, пересёк долину реки и сначала стал обозревать северный лагерь государя с севера, а потом, поднявшись на восточную плотину, повернулся к северу лицом.

Спустя совсем немного времени, он спросил:

— Кто тот человек, которому приказано оборонять эти ворота? Говорят, что это Минамото-но Ёситомо, владетель провинции Симоцукэ. Разве можно противиться, получив повеление государя?!

Хатиро:

— Получив повеление монаха-экс-императора, ворота обороняет представитель того же рода Хатиро Тамэтомо с острова Тиндзэй.

— Как же это? Коли ты сказал, что противостоишь мне, согласно государеву повелению, так срочно отступи! Почему это, ссылаясь на повеление императора, ты направляешь лук против собственного старшего брата? Как же удостоишься ты милости богов и будд?!

На эти слова Хатиро насмешливо отвечал:

— Если Тамэтомо удостоится милости богов, направляя свой лук на старшего брата, то как же господин изволит направлять лук на своего отца? Господину угодно считать, что он направляет лук, повинуясь государеву повелению. Но Тамэтомо действует, получив повеление монаха-экс-императора. В чём же различие между повелением монаха- экс-императора и повелением государя?

После этого он посмотрел вокруг: на расстоянии, как ему показалось, всего в пять тан[291] сидел на коне всадник, который заметно выделялся из толпы и выглядел как выдающийся военачальник. Словесная перепалка между ними продолжалась; по мере того как светало, внутренняя поверхность сдвинутого назад шлема становилась видна всё яснее.

— Как удачно вы избежали стрелы! Я сподобился небесной награды, и потому могу поразить цель всего одной стрелой.

Сказав это, он вложил в тетиву обычную стрелу с древком, сужающимся спереди, и поднял лук, чтобы выстрелить.

— Подожди чуточку. Покуда войско не удалилось, поразить полководца всего одной стрелой было бы бесчувственно. В первую очередь, государь и монах-экс-император — августейшие братья; господин канцлер и господин Левый министр тоже братья; господин судья и господин владетель провинции Симоцукэ тайно договорились между собою: «Ты приезжай во дворец. Я к монаху-экс-императору не поеду. Если победит войско экс-императора, ты пригласи меня и приезжай сам. Не знаю, насколько это обещание крепко. Кроме того, и враг от своего врага зависит. Сам я принадлежу к числу самых младших братьев. Если меня убьют, будет ли кому жалеть?»

Он снял с лука стрелу, потом снова заменил стрелу со звучащим наконечником и произнёс:

— Судо Куро, посмотри сюда! Иэсуэ[292], я готов теми стрелами, что в колчане, сбить наземь господина из Симоцукэ, — и, высоко подняв зажатые в кулаке лук и стрелы, до самой верхушки наконечника вдруг задрал стрелу вверх и выстрелил.

По дворцу и по экипажам разнёсся звук. Стрела сбила семь или восемь звёзд на шлеме[293] Ёситомо. Далеко позади него стояли ворота павильона Хосемон со створками толщиной в 5–6 сун[294] окованными железом. Стрела вонзилась в них больше чем до середины и осталась торчать. Наконечник стрелы раскололся и с треском упал. Воины враз изумлённо ахнули.

У владетеля провинции Симоцукэ потемнело в глазах и душа пришла в смятение; он уже готов был упасть с коня, крепко ухватился за переднюю луку седла, оперся на лук, надавил ногами на стремена и осмотрел внутреннюю сторону шлема. Кровь не текла, не было и раны. Немного успокоившись, он непринуждённо улыбнулся:

— Против того, что я слышал, рука у Хатиро огрубела. В самом деле, кто стрелял в такого соперника, как Ёситомо? На сей раз попытка пробить «Восемь драконов»[295] оказалась напрасной.

На это Тамэтомо заметил:

— Да, это так. Что касается одной стрелы, этому, кстати говоря, объяснение имеется. Вам — моё особое приветствие. Я вижу «Восемь драконов» в Ваших доспехах. Тем не менее, я был бы благодарен за возможность пустить две стрелы. Тогда бы я услышал, что удачно поразил стрелой цель. Я пущу стрелы в левую половину шлема[296], в набрюшники, в наплечные пластины и в щиты, отхлестав их кончиком своей плётки, уберу отсюда челядинцев Вашего превосходительства! — и с этими словами взял в руки оружие, выхватил лук и направил его на Ёситомо.

Как это ни удивительно, владетель провинции Симоцукэ под порывом жестокого ветра, поднятого стрелами, ни одной раны не получил. Считая, что на этот раз обойдётся без посторонней помощи, он беззвучно обогнул стороной павильон Хосёгон-ин и приказал:

— Молодёжь из провинций Мусаси и Сагами, выступайте вперёд — и в бой!

Тогда Оба-но Хэйда и Оба-но Сабуро выступили вперёд и сдержанно назвали свои имена:

— Когда во времена трёхлетних сражений Вашего предка, господина Хатимана[297], пал замок Ториноуми, одному человеку было 16 лет. Поражённый стрелой, он потерял правый глаз. Не вынимая эту стрелу из глаза, он ответно выстрелил в противника и тем самым оставил своё имя грядущим поколениям. Это был Гонгоро Кагэмаса из Камакура, которому сейчас молятся как божеству. Мы его отдалённые потомки, сыновья Кагэфуса, управляющего поместьем Оба, жители провинции Сагами, Хэйда Кагэёси из Оба и Сабуро Кагэтика оттуда же — вот кто мы такие! Считаем, что нам действительно нужно присоединиться к тем самураям, которых призвали из Девяти провинций[298], где живёт Ондзоси, и стали ждать.

Военачальник вызвал Тамэтомо Судо Куро, и тот сказал:

— Действительно, до меня доходили слухи о том, что они равны жителям Восточных провинций[299]. Какие у них стрелы? Тамэтомо нередко пользуется стрелами сакибосо, «узкий мыс», стебель которых сужается спереди. Начнём с того, что они сейчас же покажут нам силу своих луков. Посмотрим, как они смогут своими стрелами нанести противнику серьёзные раны или убить его.

— Верно, так тому и быть! — едва только прозвучали эти слова, они выбрали обычные большие колчаны.

— Тамэтомо живёт на острове Тиндзэй. До сих пор по собственному недосмотру каждого в лицо он не знает. Это стрелы, которые Тамэтомо изготовил лично сам. Поглядите же, каково наше умение! — сказал Кагэёси, выступив впереди всех, и уже приготовился что было сил пустить стрелу, чуть опустил лук, потом приподнял его для выстрела, и тут — как это случилось? — конь его ступил назад и шагнул в сторону.

Тогда он, пытаясь выпрямиться, всем телом изогнулся, получил удар прямо в шлем и не смог, как было задумано, выстрелить в ответ: конь его вырвался и был уже далеко. Деваться некуда, пришлось стрелять в коня. Кагэёси выстрелил, пробил ему коленную чашечку на правой ноге и сыромятный ремень у стремени, раздробил на пять или шесть частей бедренную кость.

Стрела прошла насквозь и вонзилась в землю на противоположной стороне. Наконечник стрелы отломился и упал по эту сторону. Конь, не в силах сдвинуться с места, тут же рухнул наземь. Кагэёси хотел было сойти вниз, но поражённый в коленную чашечку, упал ничком. Внезапно к нему подскочил Кагэтика, ухватил его за плечо и умчался прочь.

В суматохе Хатиро не узнал о неудачных попытках поставить коня на ноги, но понял, что его соперник сбежал, не настигнутый стрелой, и проворчал:

— Странное дело! Эта стрела пролетела мимо! Когда в Японии разыскивают воина милостью Неба, — никому не сравниться с Оба-но Хэйда. Насколько Тамэтомо помнил, не было ни одного случая, когда он промахнулся бы, стреляя в того, кто попадался ему на глаза, — будь это не только человек или конь, но даже птица или зверь. А посмотрю по сторонам вокруг этого коня, — видимо, и хозяин его тоже не умер Но в таком случае мне и самому есть чего стыдиться. Стыдно даже людям сказать. Какая жалость!

Рассчитывая уложить там Кагэёси, Кагэтика постучал в ближайший домик, но ему не открыли. Внутри — ни звука. Обессилев, он хотел уже бросить раненого и повторял только:

— На помощь! Помогите же! — и с тем вышел к речной долине, втащил раненого в какую-то хижину, а сам вышел, собираясь снова ввязаться в битву.

Кагэёси же проговорил, когда Кагэтика сказал ему, что лишился рукава доспехов:

— Ого! Господин! Здесь — поле боя, поэтому сейчас сюда прискачут воины. Эти люди появятся и вытащат меня наружу, а я без ноги не смогу сопротивляться им; обидно, что парни без доспехов схватят и обезглавят меня. И семейного имени лишился, и ранами покрыт. Вы, вероятно, не считаете, что мы трусливо скрылись, из-за того, что господин Симоцукэ изволил увидеть это собственными глазами. Так помогите же, помогите мне!

Между братьями в последнее время случались недомолвки, и Кагэтика, подумав, что теперь настало время им помириться, сказал:

— Господин не предъявляет Кагэтика несправедливых обвинений и обычно не доверяет людям странным, но когда у Кагэтика складывается действительно критические обстоятельства, ему непременно приходит на помощь кто-то из посторонних. Однако как это от рассвета до сумерек его ставят перед трудностями? Не горько ли это?!

Кагэёси совсем перестал смущаться.

— Ну ладно. Господин в последнее время бывал и таким, и этаким. Сам я впредь буду человеком, который состоял на службе у господина. Что бы там ни случилось, буду следовать тому, что он изволит сказать, — извинился он.

Потом подумал: «Значит, так», — ещё раз выказал приверженность своему господину и вышел. Несмотря на это, было решено оставить его в столице, однако из опасения, что его могут посчитать беглецом, хотели оставить в Сиракава, но побоялись, что его могут убить воры, которые позарятся на панцирь и шлем воина. Но доспехи старшего брата передаются из поколения в поколение, и доспехи, которые были надеты на него самого, тоже перешли к нему от его предков. Менять их при его жизни было бы жаль. Да и старшему брату не скажешь: «Сними!»; и старший брат, и младший, каждый в своих доспехах, направились от Оиномикадо до Ямасина[300] и только в двух местах на горе Кохатаяма отдохнули.

Ехали без приключений. Схоронились в доме одного человека, сразу же бросились в обратный путь, той же ночью встретились со своим войском и стали людьми, которых восхваляют.

После них на сивом коне, с алым колчаном поверх грозных доспехов из чёрной кожи приехал Канэко-но Дзюро Иэтада, житель провинции Мусаси.

— Мне 19 лет. С этого я начинаю своё участие в битвах! — с такими словами он повесил себе на плечо лук, обнажил меч и приложил его ко лбу.

С воплем ворвался он в лагерь Тамэтомо и стал неистово носиться по нему. Увидев это, Хатиро промолвил:

— Что за отважный парень! Сбить бы его здесь стрелой и захватить, вместо того, чтобы окружать большими силами и убивать. Пусть кто-нибудь поскачет ему наперерез и на глазах у противника схватит его в охапку!

Услышав это, Такама-но Сиро, подскакав к вражескому стану всего на один тан, поравнял коней между собою, обхватил руками соперника и упал вместе с ним. Такама, крупный мужчина тридцати с лишним лет, был человеком умелым. Канэко же был молодым ещё юношей девятнадцати лет. На некоторое время они сплелись между собой, — но что же дальше? Такама с позором проиграл, а Канэко одержал верх. Изо всех сил сжимая обе руки противника, он не давал противнику шевельнуться, а когда уже готов был лишить его головы, с коня на него слетел и, не давая ударить младшего брата, с силой навалился сзади старший брат соперника, Такама-но Сабуро. Канэко запустил руку в щиток, прикрывающий дыхательное отверстие в шлеме соперника, желая повернуть его лицом кверху. Он держал в руке обнажённый меч, так что лежавший внизу Сиро не мог помешать ему нанести завершающий удар. Но Сабуро решительно ухватил врага левой рукой за набрюшник, потянул вверх и, стиснув в кулаке рукоять его меча, с силой оттолкнул.

Ни один из них не мог шевельнуться. Такама-но Сабуро, который слыл человеком крепким, тоже опрокинулся навзничь, потому что получил тяжёлую рану. Канэко внезапно встал. Лежащих было не поднять, и он забрал их головы.

Вначале он спокойно взял голову Сиро, который не двигался с того времени, как Канэко нанёс ему смертельный удар. Теперь Канэко, спокойно держа в руках обе головы, подтянул к себе коня и поехал, покачиваясь на ходу. Уже на обратном пути он возгласил громким голосом:

— Я, Канэко-но Дзюро Иэтада, житель провинции Мусаси, своею рукой зарубил у тебя на глазах двух твоих главных вассалов, о, Ондзоси с острова Цукуси, про которого расходятся по свету такие слухи, — и покидаю место битвы. Смотрите же, и противники, и свои! Это редкий случай и для былых времён, и для наших дней. Я, Иэтада, повернув вспять очевидный ход битвы, славу о себе передам грядущим поколениям. Но ты считаешь себя очень знаменитым и потому, вероятно, не поспешишь выехать ко мне? Не вызовется ли тогда хотя бы кто-нибудь из самураев отряда Ондзоси выехать, чтобы сразиться с Иэтада?! — заявив так, он развернул коня и стал ждать.

Вперёд выступил Судо Куро, сказав:

— Дело нелёгкое. Снизойду-ка я до этого простолюдина сам.

Но Тамэтомо остановил его:

— Подождите немного, Иэсуэ! Если Вы собираетесь в одиночку напасть на этого человека, Вы вряд ли решите исход схватки. У нас даже нет ни одной стрелы «узкий мыс». Конечно, стало бы легче, если бы его застрелить, но было бы бессердечно потерять такого решительного человека. Кроме того, когда Тамэтомо победит в этой схватке, и это станет известно в Восьми Восточных провинциях, он вызовет на себя наказание с их стороны. Жаль воина. Увы, но стрелять нельзя.

Канэко, благодаря своему твёрдому характеру и необычному поведению избежав пасти тигра[301], проник в лагерь государя. Отважный воин удостоился славы при этой жизни, верность его не прервётся в веках; имя этого воина осталось потомкам и достигнет потомков. Говорят, что если бы он сробел, ему не только отказали бы от пайка[302]. Не только. Он испытал бы позор при жизни, на его долю остались бы поношения после его смерти. Таков путь воина, о котором нужно хорошенько поразмыслить.

Потом выехали, поравняв удила коней, житель провинции Хитати Сэки-но Дзиро и жители провинции Каи Сибоми-но Горо и Сибоми-но Рокуро. Тамэтомо вложил в тетиву обычную стрелу «узкий мыс», прицелился и выпустил её в Сибоми-но Горо, который ехал впереди, желая перебить ему шейную кость. Сибоми быстро глянул и дёрнул головой, уклоняясь от стрелы, — чего же здесь стыдиться?!

Хотя стрела и прошла чуть выше, она слева направо пронзила пластины, свисавшие от шлема вниз. Горо враз полетел вверх тормашками, ибо он встретился с опытнейшим бойцом. Ему снесли голову, не вытаскивая стрелу, так что голова на плечах и шлем дальше могли удержаться только за счёт стрелы.

Хатиро посмотрел снова: ему понравилась мощь собственной стрелы. Увидев это, Сэки-но Дзиро, как подстреленный воробей, весь дрожа, спрыгнул с коня, толчком повалил его и, рассчитывая, что стрела угодит в живот коню, опрометью бросился бежать. После этого Нэнои-но Дайята, житель провинции Синано, выдвинулся вперёд со словами:

— Что касается воинского лагеря, то разрушил его человек со звезды Разрушения Войска[303]. Снесите же, сломайте эти ворота, ратники!

Судо Куро натянул тетиву лука до отказа и выстрелил в них, но сам получил стрелу в нагрудную пластину и упал. Вперёд выехал Фуридзу- но Симпэй. С намерением сразиться с ним туда, где он находился, приблизился, принял вызов и пустил стрелу Кихэй Дзидаю из Сандзе Цубутэ. Стрела глубоко вошла с правой стороны, в то место, где основной корпус доспехов соединяется с их боковиной, и противник упал. Сменяя друг друга, жестоко бились Кисо-но Тюда, Я Тюда, Тоя Кэнда, Оя-но Синдзабуро. Каждый из них отступал, получив рану. Кувабара и Андодзи вышли из боя. Акусити-бэтто пал, поражённый стрелой. Начиная с них, воины, примкнувшие к Ёситомо, с возгласами: «А вот и я, а вот и я!» — сменяя один другого, бились, покуда у них хватало сил. Внезапно прибыло 53 человека, а раны получили, как говорят, больше двухсот человек. Среди сторонников Тамэтомо никто не получил даже лёгкой раны, если не считать того, что Кихэй Дзидаю из Сандзё Цубутэ и Оя Синдзабуро были тяжело ранены.

Укреплявшие оборону берега реки старец Сиродзаэмон Ёриката и Камон-но-сукэ Ёринака в сопровождении примерно тридцати всадников отходили через западные ворота Оиномикадо, где находился в ожесточённой перестрелке и отчаянно рубился Тамэтомо; они врезались в самую середину. Ёситомо проник в гущу толпы; нападавшие скакали и внутрь, и наружу, сражались самозабвенно и яростно, описывая мечами и узоры паутины, и кресты.

Ёситомо обеспокоенно произнёс:

— Ёриката и Ёринака не были бы лишними, да их не пропустят, ударят же!

Их уже собирались окружить со всех сторон, не в силах одолеть, метались туда-сюда, многие противники нападали, а сторонники Его величества, получив раны, прорвались и возвратились в свой главный лагерь. Увидев это, Хатиро разгневанно воскликнул:

— Нелегко же подвигнуть моего досточтимого старшего брата, который не изволит думать ни о чём, укрепить свои передние линии! — затем извлёк из ножен меч и, запрокинувшись навзничь, поскакал куда- то без разбору. Решив, что это нехорошо, Ёситомо свернул от него в сторону и стал кружить по берегу реки то туда, то сюда.

Всё больше приходя в негодование, Тамэтомо вовлекался в сражение — рубя и бросая, отрубая и отбрасывая, разражаясь кличами, он кружил верхом на коне, покуда по обе стороны от 2-го и 3-го квартала не осталось ни одного противника. Правда, победив в схватке, Тамэтомо сдержал себя: поблизости никого не было, да и конь его притомился. Поэтому он неспешно повернул обратно и, остановившись перед главными воротами, быстрым движением вложил стрелу в тетиву и выстрелил. Одной стрелой он убил двоих и ни одного человека в живых не оставил. Все стрелы в колчане были израсходованы. Весь колчан он расстрелял, не пустив ни одной стрелы мимо цели. Казалось, это Фань Цзэн въехал в ворота Хунмэнь[304], а Цзи Синь разрушил Цзилинь[305].

Лицом к восточным воротам Оиномикадо обратился глава Войскового арсенала[306]. Пока Тадамаса и Ёриканэ[307] вели оборонительные бои, прорвать оборону было невозможно. Западную стену[308] обороняли, не жалея собственных жизней, судья с его сыном, и хотя сражающиеся воины постоянно сменяли друг друга, они отступили все до единого. Западную от Касуга[309] стену обороняли до боли в руках подчинённые Иэхиро и Мицухиро[310], — и нападавшие постепенно отступили.

Так вот, среди множества ворот, бывших под надзором владетеля провинции Симоцукэ господина Ёситомо, одни защищал его отец Тамэёси. Об этом прослышал Тамэтомо, и он двинулся на те ворота. Тем, кто узнал об этом, незначительным показался тот из Пяти тяжких грехов[311], который ставили в вину известному принцу Арджаташатру[312] за его отца, короля Бимбасара. Словом, далёкие голоса противников за воротами и выкрики лучников раздавались без перерыва. Топот проносившихся коней был подобен землетрясению.

Были такие, кто называл своё имя, и кто терял его, такие, кто сцепился в схватке, и кто проигрывал. Сражение началось в час Тигра[313], а когда уже начало понемногу светать, нападавшие стали уступать, Тамэёси же с Тамэтомо — склоняться к победе. Ёситомо и Киёмори потеряли цвет лица и отошли, но в некоторых местах ещё держались на прежних рубежах. Какие ворота ни возьми, так было всюду. Владетель провинции Симоцукэ отправил во дворец посланника, велев ему сказать так:

«Верные двору войска, повинуясь государеву повелению, сражаются, не щадя своих жизней, и одержали несколько побед, но бунтовщики действительно сильны, поэтому неисчислимое количество людей лишились жизней или страдают от жестоких ран. По этой причине ломается "рыбья чешуя"[314], и доносится топот копыт поражения. Но, хотя Ёситомо ободряет ратников непрестанно, те не надвигаются на лагерь, и на приступ идти им будет трудно до тех пор, пока на помощь не подойдут отряды поддержки. Если не считать того, что во дворец в конце концов попадёт огонь, можно говорить и о шансах на победу. Однако же всё это происходит в окрестностях храма Хоседзи[315]. Наверняка избежать пламени невозможно. Требуется ещё раз получить императорское решение».

Выслушав его, Синсэй молвил:

— Ёситомо глуп. Когда государю благоугодно станет сподобиться достоинства действующего императора, он повелит такой храм, как Хосёдзи, возвести в один день. И разве не будет он на диво прочным?! Нужно немедля предать храм огню и тем исполнить свой долг.

После этого к западу от дворца государя-инока предали огню имение среднего советника, вельможного Фудзивара Иэнари[316]. Как раз в это время подул сильный западный ветер, и чёрным дымом заволокло императорский дворец. Воины, стерегущие ворота дворца, задыхались от дыма и пришли в смятение. Ещё не завершилось сражение ашур[317], как наступили пытки адским огнём Великой Крепости Бесконечности[318]. Не говоря уже о том, что носились и шумели люди и кони, о растерянных и нерешительных голосах воинов, казалось, будто небо покрылось мглой, а земля пришла в движение.

Правительственные войска воспряли духом и подняли вверх острия пик, воины императора-инока побросали свои мечи и бежали. Начиная с судей Рокудзё, отца и сына, и с Тамэтомо, многие кружили на своих конях, отбиваясь от противников со всех четырёх сторон, но ворота рухнули, и все разбежались кто куда.

Иэхиро и Мицухиро прибыли к экс-императору и остановили своих коней в саду.

— Дворец охвачен огнём, — сказали они друг другу, — сражение уже прекратилось. Во всяком случае, государь должен быть здесь.

В то время, когда они так рассуждали, Новый экс-император изволил «потерять восток и запад»[319], а Левый министр потерпел полное поражение.

— Как нам теперь лучше поступить? Иэхиро, извольте только помочь спасти нашу теперешнюю жизнь! — распорядился экс-император, и это было достойно сожаления.

Подозвав младшего советника 4-го ранга Наридзуми[320], экс-император взял у него меч, после чего прикрепил его к своему поясу и сразу же сел на коня. Курандо Нобудзанэ, сидя на крупе государева коня, обхватил августейшего руками. На крупе коня Левого министра сидел Наридзуми-асон.

— Теперь, — молвили они, — нужно куда-то ехать!

Когда государь решил, что направиться следует в сторону храма Трёх колодцев, Миидэра, он распорядился выезжать через восточные ворота и направиться на север. Сопровождал его, в основном, отряд под началом судьи[321].

Подозвав своих сыновей, Тамэёси распорядился:

— Воспользуйтесь оборонительными стрелами[322], предоставьте государю возможность отойти!

У братьев оставалось только пятьдесят всадников, а когда оставшиеся подумали, что теперь августейший уже отъехал далеко, им было приказано отправиться следом за государем, и они стали спасаться бегством. Правительственные войска нанесли по ним множество ударов, но и эти пятьдесят всадников являли собой силу немалую.

Из них позади всех оставался только один всадник, Хатиро Тамэтомо. Если кто-то приближался к нему, он, то и дело оборачиваясь назад, убивал его выстрелом из лука. И хотя в то же время он продолжал спасаться бегством, охотников гнаться за ним не оставалось. Ускакав уже далеко, Хатиро снова повернул и, прискакав назад, единственную оставшуюся у него стрелу со звучащим наконечником выпустил из лука, вонзив в опорный столб ворот Хосёгон-ин, Величественного Павильона Драгоценной Усадьбы, чтобы её могли видеть люди грядущих поколений.

Итак, Хатиро Тамэтомо расстрелял в этом сражении два колчана по 24 стрелы каждый, три колчана по 18 стрел и один колчан на 9 стрел; выстрелом из лука сбил звезду со шлема Ёситомо; не потребовалось ему и двух стрел, чтобы пробить коленную чашечку у Оба-но Хэйда. Ни одной стрелы он не выпустил напрасно. Кроме этого, не перечтёшь тех, кто лишился от его руки жизни. Значит, соперникам своим Тамэтомо не проигрывал, и всё-таки, жаль, что он спасался бегством, влекомый судьбою государя!

Благодаря ему, Новому экс-императору удалось отъехать далеко. Когда Левому министру случилось немного отстать от него, кто-то в него пустил стрелу, и стрела с белым опереньем вонзилась Левому министру в шейную кость. Наридзуми стрелу выдернул. Струя крови бежала словно вода из бамбуковой трубки. Светло-голубое охотничье платье каригину Левого министра окрасилось тёмно-красным. Сердце и душа его были в замешательстве; он бросил узду, не мог держать ноги в стременах и навалился на переднюю луку седла. Несмотря на то, что Наридзуми некоторое время удерживал его на руках, да конь был норовист, хозяин ослабел и повалился наземь. Наридзуми, державший его на руках, тоже рухнул вниз.

Сикибу-но тайфу[323] Наринори соскочил с коня, боясь задеть коленями шею сановника, закрыл ему лицо рукавом и расплакался. Хотя министр ещё мог заставить свои глаза двигаться, произнести он не мог ничего, и его такая внушительная до тех пор внешность теперь выглядела так, словно не заслуживала внимания. Это не говоря уже о том, что был он слаб.

Ехавший впереди всех Иэхиро увидел это, а господина Хэй Маносукэ, который также находился в первых рядах, отозвали назад, в сторону Мацугасаки[324]. Когда об этом сообщили, Тадамаса заметил:

— Какая неприятность! Теперь дела наши плохи.

Он уже собирался садиться на коня, чтобы теперь же повернуть назад, но уже перестал видеть, как можно до конца проделать весь путь, поэтому, войдя в ближайшую хижину, попытался прижечь рану моксой. Стрела торчала от основания левого уха к горлу. «Видно, стрела послана богами», — с изумлением подумал он.

В правительственных войсках из императорского дворца ничего этого не знали и войска направлялись к храму Энгакудзи в районе Кита-сиракава; курандо-дайфу Цунэнори послал за экипажем и поехал в сторону Сага[325]. Отец Цунэнори, Акинори, искал настоятеля буддийского храма из горного поместья, но того не было, и он укрылся в маленькой хижине поблизости и оставался в ней до тех пор, пока не наступила ночь.

И ещё: когда Новый экс-император изволил прибыть на гору Исполнения Желаний, Нёисан[326], туда прискакали воины и сообщили, что господин Левый министр уже соблаговолил нанести удар.

— Ну, что это за жизнь! — воскликнул государь в крайнем недоумении, и тогда сопровождавшие его воины, которые услышали эти слова, почувствовали слабость.

Ехали осторожно, считая, что так и будет до самого храма Миидэра[327], а когда горы стали круче, воинам было велено сойти с коней и дальше подниматься пешим ходом. Когда воины смогли привыкнуть, они стали подавать государю руки, поддерживать его за поясницу и всячески помогать ему. В горах государь лишился чувств. Пока воины, потеряв представление о том, где восток, а где запад, мучились и страдали, прошло какое-то время, и государь пришёл в себя.

— Люди есть? — спросил он, и кое-кто, каждый по отдельности, назвали себя. Многие выстроились в ряд. Посмотрев на них, государь молвил:

— Да, людей нет.

— «Действительно, видимо, потемнело в государевых очах!» — так подумал каждый и отжал рукава от слёз.

— Вода есть? Не пить! — последовало высочайшее повеление, и никто из спасавшихся бегством ни на одно мгновение не задержался, но со стороны храма Миидэра, полного священнослужителей, прибыли люди с кувшинами для воды. Когда они прибыли, цвет лица у августейшего немного исправился. После этого Иэхиро вымолвил[328]:

— Противник наверняка не догонит нас. Теперь можно немного расслабиться.

— Отныне, — заметил государь, — терпеть страдания никому не нужно. Куда спрятаться? Кто сможет нам помочь? В самом деле, исполняя государственную службу, всё делаешь безо всякой пользы для самого себя, только испытываешь неудобства.

В этих его словах почувствовалась слабость. Она вызвала у Его величества слёзы. Каждый держал в глубине души желание взглянуть, как выглядит государь, — и был преисполнен печали. Удерживая слёзы, люди на разные голоса говорили:

— Почему нельзя возвратиться во второй раз в ту жизнь, которую один раз уже пришлось посетить?! Так или иначе, в грядущей жизни вряд ли снова родится государем тот, кто сподобился быть им в настоящем. Не станет он также пылью и пеплом. Куда он сможет уйти, когда уйдёт от нас?

— Устремления ваши действительно верны, но почему же только я должен оказывать вам помощь, когда сами вы сдаётесь на милость напавшего на вас противника, сложив перед собою руки ладонями вместе? Те, кто сопровождает меня, будут сражаться. Думаю, что дела наши очень плохи! — говорил государь, плача и плача. При этом все воины также захлёбывались от слёз.

Они настойчиво заявляли о том, что должны прислуживать государю, сопровождая его, однако его величество снова и снова говорил, чтобы они не спорили, и спасался бегством, весь в изнуряющих его слезах. Государь, который передвигался, доверяясь луне и солнцу, не обращал внимания на неведомые горные дороги. А о Левом министре, который доверялся морям и горам, и говорить нечего. Он сделался подобен обезьяне, разлучённой с деревьями, неотличим от рыбы, поднявшейся на сушу. Он горько плакал, со слезами оглядываясь назад, озабоченный своим будущим и опечаленный тем, как будет отныне именоваться государь; бежал, куда несли его ноги, охвачен был унынием того грешника, который блуждает в промежуточном бытии[329].

В этом положении Новый экс-император, хоть воины у него и были, изволил считать, что никакого прока от них и быть не может. Но, как и следовало ожидать, после того как они разбрелись по сторонам, Его величество изволил остаться один-одинёшенек, и он почувствовал себя унылым и не связанным ни с кем. Теперь с ним были Иэхиро и Мицухиро, отец и сын. Взяв августейшего за руку, они сошли вниз, в долину, и там спрятали государя под хворостом. Отец с сыном оба укрылись в тени густых зарослей деревьев, росших неподалёку, о чём только не думая в глубине души!

Воины Ёситомо и Киёмори взяли приступом, запалили и сожгли дотла императорский дворец[330]. Им сказали, что Новый экс-император проследовал в Восточные горы[331], и они кинулись по его следам; прошёл слух, будто бы многие противники затворились в храме Хосёдзи[332], — и его окружили и обыскали. Но храм этот просторен, и обследовать его нелегко, поэтому во дворец отправили посыльного и сообщили, что в него нужно запустить огонь. Тогда Синсэй[333] заявил, что какой бы отряд ни затворился в нём, разрушить огромный храм[334] трудно. Так он сказал, и это было выше его сил.

Тамэёси по пути в храм Энгакудзи сжёг дотла дворец Нового экс-императора на углу Сандзё и Карасумару[335], а также покои Левого министра; на востоке Сандзё мятежники рассеялись на все четыре стороны. Прошёл слух, что Новый экс-император соблаговолил уединиться на горе Исполнения Желаний. Когда же наступил час Лошади[336], государю угодно было возвратиться во дворец Такамацу. Ёситомо и Киёмори подтянули шнуры на шлемах и поскакали.

В саду оба они опустились на колени и приняли почтительную позу. Августейший сказал Синсэю:

— На днях в столице соберётся много бунтовщиков. Они намерены охаивать страну и поднимать в мире смуту. Но не успеют мятежники оглянуться, как Вы принудите их к сдаче, избавите страну от позора и возвысите своё семейное имя. Успехи в этом деле уже серьёзны. Награды за эти успехи должны дойти до Ваших потомков! — так государь изволил выразиться.

Каждый внимал ему, приникнув головой к земле, и уходил. Лица у всех казались серьёзными. Набравшись смелости, воины сопровождения громко закричали, — и это было необычно. После того как наступила ночь, были произведены награждения за воинские подвиги. Ёситомо был назначен на должность действительного начальника Правого управления императорских конюшен, Ёсиясу, судье из провинции Муцу, было выдано позволение посещать дворец, а Киёмори стал владетелем провинции Харима.

И тогда Ёситомо промолвил:

— Эту почётную должность первым занимал мой предок Мандзю[337], Хоть и говорят, что благоуханны её следы, но ведь до этого он был действительным помощником главы Правого управления императорских конюшен. А теперь я тоже переведён на должность действительного главы того же ведомства? Я считаю, что это не такая уж большая награда за выдающиеся заслуги. Подобающая честь не оказана. Ёситомо прибыл к Вашему величеству, бросив своего отца и братьев, против собственного отца обнажив лук! Здесь разошлись между собою верноподданство и сыновний долг. А коли это так, кто сможет меня осудить, если даже будут говорить, что я поднимаюсь до положения наследственного придворного? Я слышал, что вообще заслуги перед миром того, кто уничтожает врагов, отнюдь не ограничиваются тем, что он принимает на себя заботу о половине страны. При всём этом, с какою же отвагой отныне и впредь следует нападать на врагов династии?!

Понимая, что у Ёситомо имеются основания для того, чтобы говорить это, государь переместил главу Левого управления императорских конюшен Такасуэ-асона на должность главы Левой половины столицы, а Ёситомо повысил до должности главы Левого управления императорских конюшен[338].

В общем, во время нынешнего сражения те, кто прославил своё имя, не говоря уже о воинах из домов Минамото и Тайра, проявили свою власть, выстроили свои боевые порядки. Как и положено, ночи громоздились одна на другую, дни следовали за днями. Люди считали, что нужного им исхода сражения они добиваются с трудом, говорили, что связь с государевым делом не бывает слабой, и все сошлись на том, чтобы довериться усмотрению пресветлых богов и трём драгоценностям[339].

Быть может, особенно подействовало то, что существовал государев обет Горному королю Хиёси[340]. На рассвете того дня государю угодно было передать в покои настоятеля[341] прошение о том, чтобы затвориться в священных палатах[342].

Государь изволил изо всех сил[343] возглашать моления. После этого мятежники, которые были под началом Тамэёси, когда они сражались в обороне, защиты богов не лишались. Среди мятежников действовал Тамэтомо[344]. Не ожидалось, что ему придётся лицом к лицу встретиться с противником заурядным. Он подчинялся только своим сердечным порывам. Когда правительственные войска были направлены в семь святилищ Горного короля, они в мгновение ока были разбиты. Такова чудодейственная сила богов!

В старину, в годы правления под девизом Сёхэй[345], Масакадо захватил Восемь восточных провинций. Говорили, что он должен призвать к ответу столицу, и тогда государь, совершая поклонения в храмах, молился о помощи в победе над супостатом. Однако признаков победы всё не было, поэтому августейший Лик дракона[346] потерял свой цвет, а сердца подданных пришли в смятение. В это время глава секты Тэндай бонза Хоссё сподобился августейшего повеления о возведении его в сан содзё[347]. Когда он изволил в Большом павильоне для проповедей осуществлять обряды пресветлого короля Фудо[348], над пламенем светильника появился Масакадо, вооружённый луком и стрелами.

Говорят, что сразу после этого мятеж был подавлен. И в древности, и в наше время управление государством отличается от Законов Горных ворот[349]. Поэтому-то храму Содзи-ин и присвоено звание Места, где определялся Путь Усмирённого и Защищённого Государства.

Новый экс-император сражение проиграл. Прошёл слух, что он изволил выехать из столицы, не ведая сам, куда, и в сопровождении вельможных Пребывающего в созерцании Его высочества Фукэ[350] и Левого министра направился в сторону Южной столицы. Симбан, содзу из Павильона Созерцания[351], Сэнкаку, рисси из Северо-Восточного павильона[352], Синдзицу, настоятель монастыря Кофукудзи, его помощник Гэндзицу, младший брат Кага-но кандзя Ёринори и те, кто ниже их, собрали дурных служителей монастыря. Созвав вместе мятежников из Столичных провинций[353], они объявили собравшимся, что выступают против императорского дома.

В те времена управителем монастыря Кофукудзи был Эсин-хосси, сын господина канцлера и внук Вступившего на Путь Его высочества. Он тоже опасался Вступившего на Путь и спешно бежал в столицу. Это противоречило замыслам государя. Тогда столичные злословы стали рассуждать между собою:

— Его высочество Вступивший на путь — наследственный опекун августейшего, и старцы в наше время считают, что и государь и этот подданный общаются между собою без обиняков; родившись законным наследником в доме господина канцлера, он стал управлять сначала своим домом, а потом миром, сделавшись опекуном государя; главу рода[354], обладавшего правом предварительного просмотра государственных бумаг следующим после самого канцлера, назначил Левым министром. Эти распоряжения противоречат и прежним правилам, и людским упованиям, поэтому, хотя он и говорит, что уделяет равное внимание всем людям, тем не менее, когда на пути у него оказывается любимое дитя, он проявляет к нему снисходительность и не применяет силу. В самом деле, нелегко укорять человека за его добродетели, ставшие результатом десяти видов благих деяний, которые были совершены в прежних жизнях. Но у избежавшего трудностей в нынешней плоти Его высочества Пребывающего в созерцании представляются заслуживающими всяческого осуждения новые его злоумышления против государя. Это ничем не отличается от «танца двоих»[355], — так они говорили.

Иные же рассуждали так:

— Когда господин Левый министр прислуживает особе экс-императора, ни для кого не является секретом то, что он добивается взаимопонимания с Его высочеством Пребывающим в созерцании. Светлейший держит в пределах своего внимания даже посылку гонцов. А уж неповиновение- то его двору не противоречит государевым замыслам.

После того как заговорили, что за пределами Южной столицы происходят беспорядки, помощнику управителя монастыря Кофукудзи по имени Каккэй велено было передать прежнему управителю его служебные обязанности и сказано, что тот станет управлять, как и раньше. Кроме того, начиная с хоина[356] Симбан, помощников рисси Сэнкаку, Синдзицу, Гэндзицу и других, несколько дурных монахов-единомышленников Левого министра были лишены их должностей. В мире, рано или поздно возвратившемся в лоно истины, люди, имеющие чувство, были преисполнены печали.

Новый экс-император принуждён был переезжать в горы. Когда солнце, наконец, закатилось, он под прикрытием ночи спешно выехал в горы, тронув за плечо одного за другим отца и сына Иэхиро и Мицухиро. В окрестностях храма Хосёдзи государь вызвал для себя паланкин и поехал в нём, заметив:

— Нужно, чтобы меня куда-нибудь везли.

— К усадьбе свитской дамы Ава-но-цубонэ! — последовало распоряжение. После этого, добравшись до большого дворца на улице Нидзе, беглецы принялись стучать в ворота, но в ответ — ни звука…

— Ну, тогда — к главе Левой половины столицы! — последовало распоряжение. Отправились туда, но и там ворота не открыли, заявив: «Не знаем, где могут обрести приют люди с места сегодняшнего сражения».

— Тогда, — молвил августейший, — в усадьбу госпожи Сё-но-найси!

Но и там никого не оказалось.

В старину спокойствие и опасности для Четырёх морей были ясно видны на ладони, законопослушание и смуты в десяти тысячах провинций были предоставлены заботам государей, ныне же пять столичных провинций и семь дорог[357] отсекают друг от друга восток, запад, юг и север. Если только лишь внутри девятистенного[358] в столице[359], и то лишь на время, можно обрести пристанище для августейшего, — появляется чувство грусти при мысли о том, о чём прежде думал с любовью.

Иэхиро и его сын тоже не привыкли к этому. Они сами несли государев паланкин. Пока они метались то туда, то сюда, их силы истощились, и сами они уже не думали, что смогут трудиться и дальше. Они устали, сражаясь в этой битве, при всём своём снаряжении потерпели поражение и не помнили сами себя. Им часто хотелось покончить с собой. Пошатываясь от усталости, воины думали, что сейчас вряд ли кто-нибудь может наблюдать за особой экс-императора.

Сам экс-император, увлечённый сражением, не принимал пищи: ему хотелось, чтобы и вчера не стемнело, и сегодня не рассвело. Этого никогда не должно случаться, поэтому в окрестностях храма Тисокуин[360] государь изволил явиться в то место, где пребывают священнослужители, и вскоре неожиданно успокоился. Укрывшись вместе с Иэхиро, августейший велел принести ему рисовый отвар и немного отведал его. После этого он втайне вызвал к себе одного из монахов — и упали вниз волосы государя[361]. Вскоре и Мицухиро срезал себе причёску мотодори[362], Иэхиро тоже хотел принять постриг, однако госудать сказал ему:

— Думаю, что постриг был бы для тебя слишком большим наказанием, — и тот ещё некоторое время не срезал свой мотодори.

На вопрос:

— Как бы там ни было, ехать нужно к Пятому принцу, в монастырь Ниннадзи[[363]. Но я не могу говорить о своём сопровождении: мне никак нельзя прибыть туда в паланкине! — вымолвив это, августейший вдруг проследовал внутрь монастыря. Иэхиро бежал в Северные горы.

Когда Нового экс-императора переправили в павильон Тоба, Пятый принц срочно возвестил о том, что делает это в знак сыновней почтительности к покойному экс-императору, и тем сильно взбудоражил монахов.

— То, что ему благоугодно будет прибыть в мои покои, случится вряд ли. После того как государь изволит отправиться к монаху-законоблюстителю Камбэну[364], он сможет обратиться и ко двору.

Когда вскоре августейший обратился ко двору, он вызвал к себе Садо-сикибу-но-тайфу Сигэнари[365], и тот охранял его.

В двенадцатый день той же луны господин Левый министр, едва только смог владеть своими глазами, он, собираясь ещё раз показаться на глаза Его высочеству Пребывающему в созерцании, как и вчера, сел в свой экипаж и тайком отправился в Сага[366]. Перед воротами павильона Шакьямуни его окружили человек 20–30 священнослужителей и остановили, заявляя, что это — экипаж Левого министра. Люди, сопровождавшие министра, успокаивали монахов и так, и этак, однако те экипаж не выпускали.

Сикибу-но-тайфу Наринори весьма сведущ в книгах внутренних и внешних[367]. Он стал жаловаться, говоря:

— То, что называют главным Буддой данного храма[368], в былые времена считалось буддой Шакья из государства Гасси в Западной Индии[369], толкующего своей матери Майя «Сутру о воздаянии за милости»[370]. На протяжении девяти декад одного лета[371] на небе Траястримша[372] была установлена защита в храме Джетаванавихара великого короля Удаяны[373] и почтительно возглашена любовь к Будде, по заказу, сделанному на небе Вишвакармана[374], искусно вырезана зарубка на красной чандане[375]. Это высокочтимые формы двоих, рождённых во плоти[376]. Однако, когда Татхагата[377] закончил проповедь и спустился с небес, бодхисаттва Держащий Землю[378] изволил перебросить из Центральной Индии к небу Торитэн три моста: золотой, серебряной и водной энергии.

Тогда он вышел к опорам моста из дерева чанданы, поэтому Татхагата молвил ему с широкой улыбкой на устах:

— После того как мне определено было просвещать живых существ, совсем близким стало моё вхождение в нирвану. Новый будда из дерева чанданы, живя в грядущем дурном мире, превзойдёт меня в даровании живым существам милости избавления их от заблуждений, которые изменениям поддаются с трудом.

Так он сказал и изволил встать перед бодхисаттвой.

Однако после смерти Татхагаты дурной король по имени Пушьямитра[379] стал разрушать господствующий повсюду Закон Будды, а человек по имени Кумараджива[380] взял с собой своего Будду и бежал[381]; днём он выполнял свой долг перед Буддой, а по ночам Будда покровительствовал ему. Он уехал в страну Гуйцзи[382] возле Восточной Индии.

После этого он пересёк страну Чжэньдань[383] и принёс пользу многим массам людей. В годы правления под девизом Тэнгэн[384] императора нашей страны Энъю[385], когда для совершенствования в Пути Будды высокомудрый Кюнэн из храма Тодайдзи в поисках дхармы[386] поехал в страну Тан[387], а когда он готов был осуществить полученную возможность, этот Будда неожиданно показался ему во сне и возвестил:

— Я глубоко озабочен тем, чтобы наставлять живых существ в Восточной земле[388], тебе же надлежит не мешкая сопровождать меня.

Тогда Кюнэном овладели необыкновенные мысли. У него заструились слёзы радости и тогда, взяв этого Будду, он в конце концов наполнил ветром паруса, преодолел волны на десяти тысячах ри, насколько эти волны можно было увидеть, и в правление императора Итидзё[389], в годы правления под девизом Эйэн[390], возвратился в нашу страну. В великолепной этой земле он учредил храм Будды, в замутнённом нашем мире указал Путь множеству живых существ.

«Это и есть Татхагата Шакьямуни из Сага. С тех пор все, от одного человека наверху до десятков тысяч людей внизу, священнослужители и миряне, благородные и низкие склонили головы и пошли один за другим, след в след — и это продолжается доныне. Это и есть всеобщее равенство — единственное желание настоящего будды».

— А когда монах-настоятель монастыря забывает о своих клятвах, что тогда? Толпы монахов из Южной столицы и Северного пика[391] вновь склонятся к непослушанию, а тяга к воинственности — это дело особое. Должны ли монахи того храма прежде всего спасать живых существ, наставляя их, и давать им благо? По Закону Будды получение прощения равно состраданию. Применительно к мирским обычаям это означает жалость. Кроме того, как бы ограниченны ни были его деяния, получить какую-то награду ему следовало.

— Но если говорить о награде, это, может быть, в корне противоречит Закону священнослужителей? — так и этак рассуждали между собою люди. Храмовые монахи при этом покачивали головами; навострив уши, они проливали потоки слёз и делали вид, что заболели. Все радовались и успокаивались. Оттуда до Умэдзу[392] было велено плыть на лодках, на которые сверху нагрузить хворост и соорудить некое подобие лодок для перевозки топлива. Немного спустившись вниз по течению, путники в тот же день, едва начало темнеть, остановились в Кидзу[393], а на следующее утро, в тринадцатый день, от опушки дубовой рощи, при помощи младшего хранителя библиотеки Тосинари изволили связаться с господином Фукэ[394].

И тогда Пребывающий в созерцании утвердительно наклонил голову вниз. Хоть и прибыл он сюда, сбежав из столицы, он выразил желание снова пожаловать в неё, однако из стеснения перед людьми со слезами вымолвил:

— Исстари человек, который был главой клана, непременно имел дело с луком и стрелами. Вряд ли он мог быть таким злосчастным типом, как я. Я спасаюсь бегством в такое место, которого ни глазом не видно, ни ухом не слышно, — так он промолвил, захлёбываясь слезами.

Когда Тосинари вернулся и произнёс свою речь, господин Левый министр даже не услышал его, и он до крови прикусил себе кончик языка. Было трудно понять, что у вельможи лежит на сердце. Когда в Южной столице вызвали Гэнкаку, наставника в монашеской дисциплине, а Гэнкэн[395] сообщил об этом в Специальном курсе[396], Левый министр изволил спешно сесть в паланкин и въехать в Южную столицу.

«Келья моя находится в монастыре, поэтому надо опасаться людских глаз» — подумал он и вошёл в маленькую хижину поблизости, где о нём, наконец, позаботились.

Здесь вельможе несколько раз преподносили рисовый отвар, но он даже не попробовал его, а только всё больше и больше слабел, поэтому Гэнкэн склонился над его подушкой и произнёс:

— Я Гэнкэн. Прибыл сюда на Специальный курс. Извольте посмотреть, господин! — добившись лишь того, что вельможа чуть заметно кивнул головой, однако не ответил ни слова и опять забылся.

Говорят, что согрешившему Левому министру было 37 лет, и в час Лошади в четырнадцатый день 7-й луны эры правления под девизом Хогэн[397] он лишился бренного своего существования. Когда пришла ночь, его отвезли в Госаммай на равнине Праджни[398], и все разъехались кто куда.

Курандо-но-тайфу Цунэнори, бывший самым последним из придворных[399], говорил очень много. Срезав себе причёску мотодори и поселившись в Павильоне созерцания[400], он пошёл к господину Фукэ и подробно рассказал ему об особе Левого министра.

— Сам я такой-то и такой-то. Я не припоминаю ничего определённого о своём детстве. Сейчас от меня нет толку, но, когда по примеру регента и канцлера я собираюсь видеть и слышать то, что делается под небом, то, проведя долгую жизнь в жалкой старости, тем более печалюсь о том, что впереди. Я не мог смотреть спокойно, когда размышлял о том, что жизнь такой только и бывает, но скорбел лишь о Левом министре. Если считаешь, что так и должно быть, тогда с пренебрежением относишься и к тому, чтобы за жизнь опасаться, и к тому, чтобы стесняться людей. Жаль, что в конце своей жизни я не увижу его ещё раз. В самом деле, в теперешнем сражении не было слышно ни об одном человеке из рода Минамото или Тайра[401], который получил бы ранение. Если бы и вправду была выпущенная кем-то стрела, не было бы смысла говорить, что она настигла Левого министра. Несмотря на то, что ханьский Гао-цзу[402] правил Поднебесной с мечём в три сяку[403] в руке, он сам лишился жизни, поражённый случайной стрелой, когда погубил хуайнаньского Цин-бу[404]. Вот пример того, что сила ничего не решает. По зрелом размышлении над историческими сочинениями ясно, что казни министра не ограничиваются только Индией и Китаем. В нашей стране Японии, начиная от министра Маро[405], и до министра Эми[406], таких насчитывается восемь человек[407]. Хотя мы и не думаем, что Левый министр был один такой, мы поймём, что если даже человек совершил преступление, за которое обычно отправляют в дальнюю ссылку без возвращения[408] назад, смертной казни он не подлежит. Даже укрытые за облаками и дымами Кикай[409] и Корё[410] на западе, когда они не слышат, что жив Левый министр, налегают в своих лодках на шесты. На востоке же Акору и сангарские эдзо[411], хотя они и населяют тысячу островов, тотчас же нахлёстывают коней плётками, если только им не дадут знать, что Левый министр жив. Ведь горечь доставляет даже само правило, согласно которому всё сущее разделяется на тот и этот мир.

Так он сказал и захлебнулся слезами.

— Су У[412] удерживали в стране варваров, но в конце концов он получил возможность поклониться драконовому лику китайского императора. Лю Юань[413] поселился в жилище бессмертных, а потом встретился со своими потомками в седьмом колене. Говорят, что дом этих людей находился в ином мире, но не все из них, кому для этого хватило жизни, смогли после долгой разлуки встретиться вновь. Как это печально — жить, будучи не в состоянии встретиться ещё раз! И как это горько — разлучившись, после этого смотреть на всё свысока! Мучить так своё сердце, — значит причинять себе страдания пуще всяких других.

Так говорил Первый министр, не в силах удерживать слёзы. Когда вельможа выражал свои сожаления, рукава одежды даже у простолюдинов не могли оставаться сухими.

— Итак, родившись в доме Левых министров и наследственных регентов и канцлеров, министр получал от императора повеления о предварительном просмотре государственных дел. Он был одарённее всех, в мире прославлен своими талантами и мастерством. И всё-таки, после того как он стал главой клана, он, должно быть, плохо осуществлял управление, если пресветлому богу святилища Касуга[414] благоугодно было покинуть его, — злорадно говорили все.

В пятнадцатый день той же луны на улице Сандзё выдвинули обвинение дайбу из Левой половины столицы господину Норинага, младшему советнику 4-го ранга Наридзуми, владетелю провинции Ното господину Иэнака, сикибу-но-таю Моринори, куранто-но-таю Цунэнори и ещё пяти вельможам. Среди них Моринори и Цунэнори были родственниками Левого министра с материнской стороны, поэтому считалось, что они знали о целях всего этого дела, проклинали монашествующего экс- императора Коноэ и монашествующую императрицу Бифукумон-ин, а потом сожгли храм Токудайдзи. Со Сукэясу из дворца Такигути получил указание, чтобы в Управлении охраны дворцовых ворот к ним применили пытки, и чиновники Сыскного ведомства вывели их перед своим ведомством, сорвали с них одежды и надели на их шеи верёвки. Люди эти сложили молитвенно руки ладонями вместе с мыслью: «Что же с нами будет?» — жалко было смотреть, как они томились.

Однако, поскольку дело касалось уголовного законодательства, им учинили допрос с семьюдесятью пятью ударами палкой. Сначала они кричали в голос, а потом даже голоса не подавали. Не в силах вынести смертельных мук, они повалились на землю. Прежде редко случалось, чтобы люди, имеющие ранги выше 5-го, несли наказание ударами палкой. В старину, во времена императора Мидзуноо[415], в десятый день 3-й луны 8-го года правления под девизом Дзёган[416] горели дворцовые ворота Отэммон. По подозрению в преступлении тогда был бит старший советник Томо-но Ёсио[417]. И на этот раз рассказывали о том же.

Тогда же всё время разыскивали принца Сигэхито, однако никто не знал, где он находится. Тем временем принц проезжал перед воротами Сюдзякумон[419] в экипаже для придворных дам. Здесь судья Хэй Санэтоси заметил его и сообщил во дворец. Оттуда прибыл посыльный, который спросил:

— Куда изволите следовать?

Принц ответил ему, что направляется в храм Ниннадзи для того, чтобы постричься в монахи.

— Вам нужно без промедления осуществить это Ваше заветное желание! — заметил Санэтоси и препроводил принца к Канкё, содзё из павильона Гэдзоин, Хранилища Цветка Лотоса, где вскоре сообщил, что принца следует постричь.

Содзё заставил повторить эти слова не раз и не два, поскольку императорское повеление весомо[420]; и, будучи не в силах противиться, он сбрил принцу волосы.

Пока все об одном только и думали, что о ранге этого господина, этим всё и кончилось. Хоть и было всем стыдно, но получилось глупо. Что же касается самого принца, то, поскольку он был воспитанником покойного ныне вельможного дознавателя Тадамори[421], он отрёкся от Киёмори[422], а тот огорчился, когда узнал, что принц подчинился обычаям мира. Поэтому после получения подобного известия он втайне ото всех проливал слёзы.

Новый экс-император был переправлен к монаху-законоблюстителю Камбэну[423] и находился у него. Но людей, которым следовало прислуживать ему, там не было, сам же он был в слезах, и сердце государево не очистилось. В сильной скорби он продолжал размышлять так:

Ходили слухи, что Тамэёси, судья с улицы Рокудзё, находится в Восточном Сакамото[425], поэтому Киёмори, владетель провинции Аки, сообщил, что должен сделать запрос. Тем временем, собралось более 500 всадников, которые переправились через бухты Сига и Карасаки[426] и направились в Восточный Сакамото.

Пока они то тут, то там в разных местах вели поиски, в Трёх пагодах[427] собралось множество монахов.

— Хоть и говорят, что здесь заперся враг династии, но без спроса вторгаться в храмы никак нельзя. Следует просить монахов, чтобы они Вас проводили, — негодовала братия.

Киёмори отвечал, что это не его личное дело, ссылаясь на спущенный ему приказ императора.

— Даже речи нет о таком прецеденте, когда бы люди шли против государева повеления, — заявил он и арестовал двоих вассалов.

Киёмори не стал сражаться с монахами, но, потеряв достоинство, повернул назад и дотла сжёг жилища у западной бухты возле Оцу[428]. Это потому что он слышал, будто тамошние жители посадили вчера на корабль судью и переправили его в бухту Мино. Однако этот его поступок был несправедливым.

Тамэёси не находился там, где ожидали. Он укрылся у Микавасири Горо тайфу Кагэёси, и в шестнадцатый день той же луны 50 всадников, миновав храм Миидэра, направились в Восточные провинции, однако они подверглись чему-то вроде наказания Неба и в бухте Мино, поражённые тяжёлыми болезнями, решили, что всё, по-видимому, кончено.

Пока то да сё, они стали помогать друг другу и в конце концов пустились в бегство. Тогда до них дошёл слух, будто на подходе находятся большие силы правительственных войск. Те немногие вассалы, что следовали за Тамэёси, отстали от него, а с ним остались шестеро его детей и несколько всадников.

Сильно обеспокоенный, он думал перебраться в восточную часть провинции Оми, однако стало слышно, что застава Фува[429] закрыта, и тогда Тамэёси решил, что дети его должны поступать кто как захочет, а сам он вернётся назад и побудет пока у Горо-даю в Восточном Сакамото.

Несколько дней спустя по совету придворной челяди он поднялся на гору Хиэйдзан, явился к монаху из Южной долины, что возле Восточной пагоды, и, вступив на Путь Оставившего свой дом[430], облачился в одеяния с чёрными рукавами.

Прежде желал он стать владетелем провинций Иё, Харима и Муцу, теперь же, напротив, уединившись плотью, подобной росе, наголо обрив голову, подобную снегу, взял себе буддийское имя, о коем и не помышлял, и стал прозываться Гихобо.

Этого Тамэёси, когда ему было 14 лет, в награду за то, что он взял в плен своего дядю Ёсицуна, сделавшегося врагом династии, назначили младшим офицером Левой гвардии охраны дворцовых ворот. В 18 лет за заслуги в препровождении нарских монахов[431] из Куринояма восвояси он был назначен в Сыскное ведомство, а в ответ на слова о том, что должен служить в какой-либо провинции, сказал, что это должна быть одна из тех провинций, в которых служили его предки. Ему ответили тогда, что, может быть, он надеется получить место в провинции Муцу[432], но ведь в те времена, когда его предок Ёриёси[433] стал в этой провинции занимать должность, в ней двенадцать лет шла война. Когда же в этой провинции исполнял служебные обязанности его отец Ёсииэ, война продолжалась ещё три года, а потому считается, что его дом стал навлекать на неё несчастья. Что высочайшее соизволение еще не последовало, но судья сказал, чтобы для него выбрали какую-нибудь другую провинцию, не Митиноку.

Однако и ни в какую другую провинцию его не назначили, и до 60 с лишним лет он состоял низшим чиновником в Сыскном ведомстве. В довершение всего Тамэтомо после беспорядков в земле Тиндзэй был назначен туда государственным чиновником, а потом снова служил в том же Сыскном ведомстве. В душе он испытывал грустное чувство из-за того, что не достиг той цели, о которой мечтал, что напрасно мечтал он о будущем процветании.

В монастырском помещении для желающих принять постриг Тамэтомо увидел тетрадь для регистрации умерших монахов[434] и вписал в неё собственноручно своё буддийское имя, после чего начертал стихотворение:

Между тем, тут и там у него имелось шестеро детей. Поднявшись в горы, чтобы узнать, что за блага ожидают их отца в будущем, и увидев, как изменился цвет его рукавов[436], все они отжали от слёз концы своих рукавов. Хатиро Тамэтомо, который был одним из них, проговорил:

— Хоть и случилось так, но мы не должны относить это на счёт сердечной слабости нашего отца. Мирские обычаи не бывают непременно одинаковыми повсюду. Бывает время, когда мы поднимаемся вверх, и бывает время, когда мы спускаемся вниз. Это не обязательно означает, что мы сами расположены к этому. Господину Вступившему на Путь свойственно спокойствие во всём; ведёт он себя со смирением, до сих пор у него не было никаких воспоминаний, он не изволил принимать даже самого малого подношения. Все мы, пятеро или шестеро молодых людей, обладающих талантами, о которых должен был слышать кто-то из полководцев, не дошли до того, чтобы опозориться тем, что попали в плен, и не могли также отречься от мира и стать шраманами[437], которые выпрашивают себе пропитание. И даже в таких условиях всему этому не видно конца. Как бы там ни было, следуйте разъяснениям Тамэтомо. Поспешив отсюда в сторону Восточных провинций, вам нужно созвать тех, кто не прибыл оттуда для участия в нынешнем сражении: Миураноскэ Ёсиакира, Хатакэяма-но сёдзи Сигэёси, Оямада-но бэтто Арисигэ[438] и других, устроить в пределах восточных окраин цитадель, перекрыть Асигара и Хаконэ[439]; господину Сиро Саэмону нужно отправиться в провинцию Осю, Мотохира должен получить приказ укрепить заставу Нэндзю[440], господина Камон-но-сукэ направить для укрепления Приморского тракта, господину Рокуро велеть присоединиться к людям из провинции Каи и перекрыть Горный тракт, господину Ситиро и Куро присоединиться к людям из провинции Синано и повернуть в сторону Северного тракта Хокурикудо[441], господину Вступившему на Путь совершить поклонение вместе с монашествующим принцем, в Камакура построить столицу, созвать жителей Восьми восточных провинций и сделать выдающихся подданных Первым министром, Левым министром и Великим советником, молодых людей сделать высшими придворными — министрами, чиновниками 3-го, 4-го и 5-го рангов; наших сторонников сделать старшими чиновниками в провинциях и чиновниками Сыскного ведомства.

Тамэтомо уклонился от опеки Камакура. В старину, в годы правления под девизом Дзёхэй[442], Масакадо[443] построил столицу в уезде Сома провинции Симоса и сам себя назвал Хэйсинно, королём-родителем из рода Тайра; произвёл назначения самых разных чиновников. А чем хуже теперешнее время? Не сомневайтесь ни минуты!

Так он промолвил. А господин Вступивший на Путь изволил сказать так:

— Когда я был молод и в расцвете сил, я не стал даже владетелем провинций Иё и Муцу, сделаться которым было очень легко. Теперь же, когда я дряхлым стариком удалился от мира и вступил на Путь, не думаю, что могу быть настолько удачливым. Я хотел вас, мои дорогие, привести к процветанию, поэтому и доверился столь узкой стезе. Вы люди молодые и поступаете как знаете — хоть так, хоть этак. Вступивший на Путь намерен испросить разрешения Ёситомо и уехать. Говорят, что благодаря нынешнему сражению Киёмори станет владетелем провинции Харима, а его дядя, помощник конюшего Хэй Тадамаса, и его дети впятером будут его помощниками: Ёситомо сделается главой Левого управления монарших конюшен, — и тогда каких только ему не выкажут восхищений его вотскими подвигами! Почему же в вашей жизни только ваш отец не может помочь вам? Даже если я могу вам помочь, мои дорогие, то для этого отыщется один способ: я просто уеду отсюда. Ну как? — так он сказал.

Хатиро, слушая его, терял цвет лица и не произнёс ни звука. Остальные сыновья сказали:

— Чтобы сопровождать нашего батюшку, мы отложим свои дела в сторону. Возьмём же на себя только преодоление его трудностей! Что бы ни случилось, будем изо всех сил помогать ему. Выполним всё, что он пожелает.

Так они говорили, и когда Вступивший на Путь услышал это, он отправил посыльных в платьях разного цвета[444], и, не сообщая Ёситомо ничего, сказал им так:

— Я тяжело заболел и ухожу в монастырь. Срочно несите мой паланкин в обратную сторону. Направляйтесь вон туда!

Думая, что Вступивший на Путь отправляется в Западный Сакамото[445], его сыновья поехали сопровождать отца, а под сенью вершины Отакэ[446], в том месте, где есть питьевая вода, заговорили:

— Сейчас сюда приблизятся встречающие. Отсюда все мы должны будем разъехаться в разные стороны. Хотя и неизвестно, что ожидает каждого из нас, постараемся же выполнить наше дело!

Потом, скорбя по-настоящему ввиду предстоящей разлуки, они залились нескончаемыми слезами. Сыновья снова окружили отца со всех сторон, взялись за руки, сомкнули рукава и ничего иного делать не могли, только плакали. Вступивший на Путь, плача и плача, прощался с ними.

— Хоть и был я главным военачальником в теперешнем сражении, я стар, и жизнь моя приближается к концу, процветание, которого я мог бы ожидать, как ни думай, касается только будущего моих детей. К вам, мои дорогие. А потому я дам знать, на дне какой долины, под сенью какой скалы и какого дерева укрою я свою плоть. Только не бегите все вместе. По всякому поводу собирайтесь по одному, по двое, и тогда отчего бы не выполнить задуманное ими всем остальным? Среди вас есть Куро, которому, как мне кажется, исполнится всего 15 или 16 лет, и он ещё не знает, где у стрелы начало и где конец. Больше того, я потерпел неудачу в стратегии, а Хатиро имеет к ней отношение, поэтому я и делаю ему свой прощальный подарок, да и об остальных детях тоже нужно подумать. Так поезжайте же скорее! — произнёс он на прощание, и было видно, что Вступивший на Путь должен был уезжать, снова захлёбываясь слезами.

Что касается тех уз, что связывают между собою отцов и детей, то считается, что они ограничиваются клятвами, принесёнными в одной только теперешней жизни, ограничиваются настоящим. Это значит, что дети возвратятся и позовут к себе отцов, как и отцы позовут к себе своих детей, если дети решительно уйдут от них. Каковы же думы отца о разлуке не с одним и не с двумя, а с шестью сыновьями?! И непременно пребудет в печали серже любого и каждого сына, который уехал, оставив в полном одиночестве престарелого родителя.

Дети отправлялись в далёкий путь, через неведомо какие крутые горы, дальние дали. Колыхались и опускались вниз синие дымы, нужно было разобраться, куда двигаться в белом, как тополиный пух, тумане. Они не были птицами, тем не менее, печалились из-за расставания четырёх птиц[447], они не были рыбами, однако же тонули в переживаниях больших рыбин[448].

Тем временем, когда, поехав к главе Левого конюшенного ведомства Кагэн, они заговорили решительными голосами, Ёситомо весьма обрадовался, отправил в качестве посыльного Камада-но Дзиро Масакиё, велел рикися[449] взяться за носилки и спешно послал их навстречу отцу. Вступившего на Путь встретили уже возле сосен на нижних склонах горы. Глава Левого конюшенного ведомства вышел навстречу к нему лично, пролил потоки слёз радости, и они последовали в заранее приготовленное место. К прибывшему приставили двух или трёх дам, все проявляли о нём заботу. Что будет потом — неизвестно, но Вступивший на Путь испытывал чувство радости.

А ещё передавали, что помощник конюшего Хэй Тадамаса уехал в провинцию Исэ и тем самым избежал смертной казни. Он тоже пошёл в монахи и спрятался под защиту владетеля провинции Аки. В общем, люди из нынешнего отряда либо укрылись глубоко в горах, либо направились в дальние провинции, а поскольку никто и знать не знал, куда они поехали, то по замыслу младшего советника Синсэя всем смягчили смертный приговор и должны были заменить его ссылкой. Им предъявили обвинение и объявили: этого человека сослать в такую-то провинцию, того человека сослать в такую-то провинцию. Они успокоились, когда узнали, что из людей с узким путём[450] они превратились в людей, которых отправляют к местам ссылки, и отовсюду выползши, все до единого стали горько раскаиваться.

Потом, когда государь изволил вызвать к себе господина Вступившего на Путь, Правого министра Наканоин, он спросил его:

— Так вот, мы слышали, что судья Рокудзё Тамэёси ушёл в монахи и пришёл жить к Ёситомо. Каким же должно быть ему наказание?

Тот почтительно отвечал:

— Этот человек, именуемый Тамэёси, как прямой потомок воинов, был командующим в нынешнем сражении, поэтому наказания ему действительно не миновать. Но ему больше шестидесяти лет, сам он тяжело болен и если пойдёт в монахи, и, вступив на Путь, молитвенно сложит вместе обе ладони, это обязательно должно помочь ему. Так, в частности, было во времена августейшего правления императора Сага[451], когда глава Правого отряда дворцовой охраны Наканари[452] дня того чтобы вернуть на престол прежнего императора Хэйдзэй[453], организовал заговор. Он был приговорён к смертной казни. Но тот, кто умер, назад не возвращается. Считается, что дальняя ссылка без права вернуться в столицу — это то же самое, что смертная казнь. Человек этот, вместо того, чтобы быть сосланным в дальние провинции, был осуждён на смертную казнь в своих родных местах. С тех пор минуло много лет. Был такой случай: в годы правления под девизом Тётоку[454] экс-император-инок Кадзан[455] повелел расстелить и залатать хакама[456] послал за асида[457] на высоких подставках и, устраиваясь прямо на заборе, изволил развлекаться там каждую ночь. Однажды ему должен был делать доклад Внутренний министр князь Исю[458]. Спустилась глубокая ночь. Увидев хакама и асида, он заподозрил, что там оборотень, и выстрелил. Законники объявили, что за такое деяние полагается смертная казнь, однако, принимая во внимание прецедент из годов правления под девизом Дайдо[459], приговор о смертнойказни уменьшили на одну ступень и заменили дальней ссылкой. И этим, похоже, значительно воспрепятствовали доброму управлению. Кроме этого, тогда соблюдали обряды Промежуточной Тьмы[460] по особе покойного экс- императора. И ещё: покровительство Сына Неба простирается на все восемь сторон. А что особенного произошло на этот раз? — так в конце концов стал он успокаивать людей.

После этого вельможи в один голос согласились: «Действительно, так оно и есть!»

Синсэй, состоявший при государе опекуном, говорил так:

— Не думаю, чтобы это соответствовало моим обязанностям. Решения по черезвычайным происшествиям содержатся в тексте, который называется «Обеспечение защиты государя». Нынешний мятеж — событие на редкость из ряда вон выходящее. Если военачальников не успокоить, их можно будет использовать даже в странах злоумышленников. Значит, когда-то это может сделаться большой проблемой для Поднебесной. Не нужно начинать с раскаяния.

После этого вызвали всех: одних взяли под стражу, других подвергли заточению. Ночью семнадцатого числа той же луны все до одного человека были казнены.

Помощника начальника Левой гвардии дворцовой охраны Иэхиро, его сыновей — Морихиро[461], младшего офицера Правой гвардии дворцовой охраны, и Мицухиро, младшего офицера Правой гвардии дворцовой охраны, а также учёного-стилиста Ясухиро, всех четверых получил в своё распоряжение новый судья курандо Ёсиясу и зарубил на горе Оэяма. Помощника главы Ведомства продовольствия Ясухиро зарубил в прибрежной долине возле улицы Рокудзё младший офицер Левой гвардии дворцовой охраны Нобуканэ из провинции Идзу. Нагахиро, главу отряда, охранявшего дворец государыни, судья Хэй Санэтоки зарубил на горе Фунаока. Токихиро, младшего офицера Правой гвардии дворцовой охраны, получил Суэдзанэ, судья из провинции Суо, и сразу же зарубил его. Помощника Правого конюшего, Вступившего на Путь Тайра-но Тадамаса и его сыновей, младших придворных в ранге курандо из свиты законного наследника Нового экс-императора, Нагамори, Тадацуна и Масацуна, а также Хэй Куро Митимаса, всех пятерых взял Киёмори, владетель провинции Харима, и зарубил их в прибрежной долине возле улицы Рокудзё. Этот Тадамаса был дядей Киёмори, а потому тот позаботился о нём, сказав: «Моего дядю не убивайте!» Подумав, что Ёситомо[462] вряд ли убил своего отца, он тайком встретился с Синсэем, и тот распустил слух, что отец Ёситомо захватил и зарубил Киёмори.

Таким образом, после того как людям пришлось зарубить своих близких, Киёмори обратился к главе Левых монарших конюшен с такими словами:

— Слышал я, что у Тамэёси, его отца, кто-то есть. Ступай, отруби ему голову! — так он промолвил и повторил свои слова трижды.

Государь непрестанно говорил, что нужно выразить друг другу сожаления по поводу подвигов, что были совершены в нынешнем сражении. Поскольку слова государя нужно было передать всем, Ёситомо подозвал Камада Дзиро и произнёс:

— Так-то и так. Вот грозные речи государя. Отрубив голову отцу, тем самым мы совершим один из пяти грехов[463]. Ежели пренебречь повелением государя, из опасения совершить грех непочтения к родителям, мы сделаемся нарушителями воли августейшего. Так или иначе, трудно решить, как поступить.

Масааки, как человек мудрый, рассудил так:

— Существует старинное изречение: «Государь повелел отрубить голову отцу»[464]. Если такое случалось в старину, — оно и буддами разъяснялось. Когда же мы посмотрим на разъяснение в сутре «Кангё»[465], мы увидим, что в ней цитируется «Конда ронгё»[466]. От начала нашего мира можно насчитать 18 тысяч дурных королей, которые нанесли вред своим отцам для того, чтобы добиться владения страной. Так много было королей, убивших собственных отцов, из желания обладать рангом Получившего страну в свои руки.

Слов нет, мне очень и очень стыдно, что жизнь Вашего батюшки, которому выпало стать врагом династии и не удалось спастись бегством, зависит от посторонних людей. Кроме того, из-за одного этого дела впустую пропадут Ваши старания соблюдать и долг верноподданного, и сыновний долг. Но если Вас лишат отца без вашего ведома, это даст Вам возможность как следует выполнить Ваш сыновний долг в будущих рождениях, — такое постыдное предложение сделал он.

Ничего на это не отвечал глава Левых монарших конюшен, только слёзы у него полились потоками.

— Тогда пусть кто-нибудь распорядится, как тому следует быть, — сказал он.

— В таком случае, — сказал Масакиё, — позвольте успокоить Вас по поводу Вашего доброго имени, — и насухо вытер бегущие по его лицу слёзы. Приняв невозмутимый ввд, он пошёл к особе Вступившего на Путь.

— В нынешнем сражении господин Ёситомо проявил верноподданничество как полководец; он собственной рукой застрелил и ранил множество воинов. Тем не менее, за свои воинские подвиги он не получил никакой награды. В то же время он получает повеление: «Приди, обезглавь такого-то!» Наградой за его верноподданничество может стать только дарование ему возможности сохранить жизнь собственному отцу. В то же время Киёмори, хотя он и не выказывал явного верноподданничества, много сделал для величия державы, и вся его семья гордится милостью государя. Не думаю, что Ёситомо должен будет подставить свою голову. Если люди станут говорить дурное, какую они смогут выдвинуть клевету? Он устроит монашескую келью где-нибудь в Восточных горах[467]. Если она окажется в почитаемом месте, к ней станут приходить люди и возглашать там нэмбуцу[468].

Так он сказал, и Вступивший на Путь, пролив прежде слёзы, сложил молитвенно ладони и радостно произнёс:

— Воистину, нет у людей драгоценности большей, чем их дети. Кто бездетному человеку поможет, когда изменится его положение? Забывать об этом нельзя ни в одном из рождений.

Ёситомо в глубине своей души подумал: «О, это было бы жестоко, но могут, ведь, сказать, что-де неизвестно, может быть, сейчас его зарубят!» — и с таким видом, будто и не бежали по его щекам слёзы, проговорил:

— Тогда дайте Масакиё сесть в его экипаж!

— Пожалуйста, — ответили ему и выкатили экипаж из некрашенного дерева.

Внезапно к Масакиё пришло сожаление от предстоящей разлуки, так что он был даже не в силах выехать. Потом он против собственной воли двинулся в путь, приговаривая: «Скорее, скорее!»

Когда наступила середина ночи, — хоть и не знали, где и что, — в восточном направлении не поехали, а от западной части Ситидзё[469] поехали по дороге Красная Птица[470]. Силач Хадано Дзиро нёс паланкин.

На дороге Красная Птица, где Масакиё собрался пересесть в паланкин из экипажа, его обстрелял Камада, который после этого взял меч и стал ждать. Хада-но Дзиро, ничего как следует не поняв, удержал Камада за рукав и сказал:

— Э, господин! Что Вы задумали? Я как-то не понимаю этого. Неужели мы потеряем его? Это правда, господин Вступивший на Путь не в силах стать врагом династии. Но от кого государю довелось узнать о нынешнем главном военачальнике? Это произошло под влиянием Вступившего на Путь. Говорят, будто много участников прибыло из Восточных провинций. Так это тоже благодаря господину Вступившему на Путь. Конечно, всё делалось из последних сил, по государеву повелению, но как же можно в самом деле позволить отрубить голову собственному отцу?! Ещё и ещё раз — как жаль его! Завтра в Поднебесной состоится состязание по стихотворным экспромтам. Люди укажут имена победителя и тех, кто проиграет состязание.

Так вот, в давние времена, когда господин из провинции Иё[471] был владетелем провинции Сагами, его перевели в Камакура. Самураи из Восьми восточных провинций попросили, чтобы господин Хатиман[472] был их главой. Поскольку Вступивший на Путь является его сыном, он — наш глава, а его сын — начальник ведомства — тоже наш глава. Среди прочих и наш господин тоже находится под опекой господина Вступившего на Путь: он воспитан им и очень к нему близок. Отчего же Вы с такой лёгкостью приготовились всё исполнить? Даже если дело не доводить до прямой помощи ему, нужно, по крайней мере, дать его светлости возможность произнести последнее нэмбуцу.

Камэда не признал такие доводы достаточными.

— Тогда так и скажите, господин мой.

Ёсимити, ухватившись за оглоблю экипажа и горько плача, вымолвил:

— Разве ему ещё не сказали об этом? Ведь Масакиё должен будет взять меч и зарубить господина в промежутке между экипажем и паланкином тотчас же, как только получит повеление об этом! — говоря это, он захлёбывался от слёз и рукавом вытирал лицо.

Вступивший на Путь был весьма поражён и отвечал:

— Это достойно сожаления. Пусть Ёситомо действует потихоньку. Увы, но Хатиро сказал правду. Если пятеро-шестеро сыновей, зная, чем это может закончиться, встанут впереди и позади отца, израсходуют все стрелы в своих колчанах и сами погибнут от стрел, они тем самым только оставят свои имена грядущим поколениям. Но эта их смерть будет напрасной[473]. Помочь Ёситомо даже ценой своей жизни невозможно никак, какими бы своими военными заслугами его защитники ни отговаривались, поскольку в теперешнем сражении их отец выступал на стороне экс-императора. Увы, но дети так не пекутся о своих родителях, как родители пекутся о своих детях. Будды заботятся о живых существах, однако живые существа не заботятся о буддах; отцы и матери обычно думают о детях, но дети не думают об отцах и матерях, — так считал Будда[474], и разве в какой-то малости с тех пор что-то изменилось?! Но хоть оно и так, дитя у меня плохое. Я хочу, чтобы все, вплоть до Брахмы и Индры[475] наверху и богов, управляющих земной твердью, внизу, помогали Ёситомо в совершении им греха! — так говорил он, непрестанно захлёбываясь от слёз.

Потом, подложив под себя половинку меховой подстилки, опустился на неё и снова залился слезами:

— Кто бы только мог подумать?! Он привык заботиться о детях и особой небрежности в этом не допускал. Теперь же некому будет особенно заботиться о его четверых несмышлёнышах из особняка на перекрёстке Рокудзе-Хорикава[476]. Потихоньку скажите об этом Ёситомо. Лучше всего — пусть он позаботится о детях, в худшем — пусть их зарубит. Нет более близких людей, чем те, кто вооружён луками и стрелами. Если вырастишь четверых таких, они могут превратиться в сотню добрых людей. Нужно хорошенько объяснить это Ёситомо.

Все, вплоть до зверей в горах и на равнинах и рыб в реках, дорожат своими жизнями. Больше того, — что есть у людей дороже жизни?

Об одиноком человеке, который обвиняется в нарушении закона, некому даже и пожалеть. Хотя вид его с вывернутыми ногами и руками был страшен, он просил своих врагов дать ему ещё хотя бы один день жизни.

О своей жизни закононаставник Тамэёси не жалел совсем. Если бы у него было много любимых женщин, много было бы и детей от них. О чём Тамэёси издавна мечтал, так это о том, чтобы у него было шестьдесят шесть сыновей, так, чтобы в каждой из шестидесяти шести провинций жило бы по одному сыну. Но по его желанию не вышло: сыновей было всего сорок шесть.

Что касается Ёситомо, его законного наследника, то он стал зятем главного жреца святилища Ацута[477]. В зятья же себе он взял настоятеля святилища Кумано[478] и жреца из Сумиёси[479]. Каждого из прочих детей он не особенно лелеял, но хотел, чтобы они добились в жизни успеха.

Вельможный потомок императора Сэйва[480], самый отдалённый отпрыск Шести принцев[481], внук командующего военным станом Ёриёси[482], сын Ёсииэ[483], полководца-покорителя Востока. Вчера он — предводитель мятежников во дворце, сегодня — буддийский монах. Хотя он и думает, что не обнаруживает перед людьми свою слабость, только по его лицу текли слёзы, просачиваясь сквозь прижатый к лицу рукав.

— О, с какими желаниями приходится встречаться на исходе старости! Думаю, что мои дети покроют грязью свои физиономии[484], будучи перетянутыми на их сторону вассалами рода Тайра из Исэ[485]. Когда же меня заберут собственные дети, будет удивительно, если меня не упустят из своих рук наследственные вассалы! Сын, зарубивший отца, отец, зарубивший сына, — и зарубить самому, и быть зарубленным — это результат дурной кармы, дело позорное и позорное, возмутительное и возмутительное. А потому вершите его побыстрее. Если вы собираетесь зарубить Тамэёси на рассвете, тогда соберутся здесь и высшие и низшие. Когда же не удастся вам ваша попытка, жалко будет получить приказ взять его голову и взять его ноги. Если вы мои потомственные вассалы, вы за это, может быть, и не получите дурную репутацию. Но почему же вы теперь должны стать дурными?! — так он сказал и, повернувшись лицом на запад, громким голосом несколько десятков раз возгласил нэмбуцу и сложил руки ладонями вместе.

Масакиё подумал, как это страшно — в самом деле ударить мечём по шее своего наследственного хозяина, и сказал Ёсимити: «Ты руби!» А после того как Ёсимити снова отодвинулся и сказал: «Я не слышу Вас!», — Масакиё внезапно обнажил меч и выдвинулся вперёд. В глазах его потемнело. Он слегка опустил остриё меча и рубанул им мятежника по шейному позвонку. Вступивший на Путь обернулся и произнёс:

— Почему это сделал Масакиё?

Потом, всё громче возглашая нэмбуцу, сбил Тамэёси с ног следующим ударом меча. Суэдзанэ, судья из провинции Суд, удостоверившись в этом, вернул Ёситомо голову и вместе с телом казнённого поместил её в паланкин. Тамэёси стал дымом[486] в храме Энгакудзи в горном поместье Китасиракава. Брало за душу то, как сын оплакивал его; он выполнил свой сыновний долг[487] по отношению к тому, кто совершил самый тяжкий из пяти грехов, — но, может быть, это и не достигло души Тамэёси?

После этого глава Левых конюшен послал во все стороны карательные экспедиции, вызвал младших братьев, а также единомышленников. Хатиро Тамэтомо находился в недрах Охара[488]. Размахивая мечём, он летал, словно птица, — и пропал. Остальные пятеро залегли в разных местах — в Курама, в Кибунэ, в селенье Сэриу[489], но их настигли и повязали. Решили порубить их на горе Фунаока[490]. Все спешились и выстроились в ряд. Среди других находился глава Каммонрё[491] Ёринака.

Взяв влажную бумагу для туалетных надобностей[492], он вытер ею губы, провёл вокруг рта и со смешком сказал:

— О, Ёситомо, это же неблагородно — стремиться к тому, чтобы в мире остаться только самому, одному-одинёшеньку. Чего доброго, когда-нибудь Вы пожалеете об этом! И в течение этой жизни ненадёжно всё. Для процветания потомков не понадобится. Однако сейчас и говорить об этом бесполезно. Похоже на то, будто жалеешь о жизни. Так вот, Ёринака ссылается на послание государя, говорит о жизни отца, о том, что повеления свыше исполняли многие, о смертной казни, о ссылке, о том, что если смотреть на вышестоящих, то и не узнаешь, как себя вести.

Потом повернулся лицом на запад, десять раз возгласил нэмбуцу и подставил шею под удар. Поистине, смотреть на это было невозможно! Четверо остальных поступили так же. Хорош был каждый.

Осуществлял операцию таю из Левого отряда охраны дворцовых ворот Нобутада. Докладывая об этом деле государю, он сказал:

— Всё это было во время семидневного траура по покойному экс-императору. Сажать людей в тюрьму было нельзя, — и выбросил тела убитых в густую траву к югу от зерновых амбаров[493].

Вассал Киёмори, офицер дворцовой охраны Хэй Иэсада был на Тиндзэй, но, услышав об этом сражении, он спешно вскочил на коня и пристыдил владетеля провинции Харима:

— Те, кто считаются обладателями луков и стрел, наделены особенно глубокими чувствами. Они помогают тем, кому нужно помочь, если же человека следует наказать, — прощают его. Есть тексты, в которых сказано, что у лука и стрел тоже есть провидение, что и семья тоже привыкает к процветанию, а дядя с тётей бывают как родители. Дядя — это всё равно, что отец. И нечего бояться всевидящего ока богов и будд. Однако же отнюдь не следует думать, что господина Симоцукэ и господина судью зарубили по чьей-то вине. Не потому ли это произошло, что зарубили господина помощника конюшего Хэй? Действуя таким способом, укрепляют царствующий дом, встают на защиту августейшей особы государя! — так твердил он, заливаясь слезами.

Киёмори изволил подумать, что в этом резон есть, закрыл рот и удалился. Люди, которые это слышали, передавали другим: «Чувствовать сострадание — это совсем не обязательно не быть грубым. Иэнага-то вон как умело пристыдил!»

Кроме того, главе Левых монарших конюшен было сказано:

— Дети у Тамэёси в столице малы, но, говорят, что много среди них особ и мужского, и женского пола. Когда же кроме дочерей там окажутся и сыновья, он должен будет потерять их всех.

Так было сказано, а потому, пригласив Ёситомо Хадано Дзиро Ёсимити, его известили:

— У иных есть матери, других воспитывают кормилицы, и нет у них сил уйти в горы и леса. Всех младенцев, которые живут в столице, должны отыскать, и он их потеряет. Среди них есть четверо малышей в особняке на углу Рокудзё и Хорикава. По пути ты не доводи их до слёз, но всех вместе собери на горе Фунаока, отсеки им головы и представь сюда!

Тогда Ёсимити, хотя он и испытывал большую жалость, но делать нечего — раз повеление господина было получено, приготовил паланкин, взял с собой пятьдесят с лишним всадников и поехал к углу Рокудзё и Хорикава. Говорили, что мать с утра отправилась в Явата[494]. Малыши ещё спали. Когда Ёсимити объявил:

— Прибыл посыльный от господина Вступившего на Путь, — они выскочили наружу с восклицаниями: «Я тоже, я тоже хочу к нему!»

А после того, как Ёсимити сказал:

— Господин Вступивший на Путь изволил затвориться на горе Фу на ока и сообщил, что он должен опять участвовать в сражении в столице, и, несмотря на то, что он обязательно хотел бы посмотреть, какие обычаи приняты на войне, всего, что там случится, он не увидит, поэтому велел, чтобы княжичи прибыли ему навстречу. Вот я и приехал за вами, — одиннадцатилетний Камэвака, девятилетний Цурувака и семилетний Тэнъо втроём, ни о чём не спрашивая, с радостью уселись в паланкин. А тринадцатилетний Отовака явно засомневался и сказал:

— Его светлость наш батюшка изволил поехать к господину Симоцукэ. Почему это он должен затворяться на горе Фунаока?

Когда же Хадано произнёс:

— Как же он мог говорить вам о таком захолустье?! Скорее заходи! — он отвечал:

— Да и матушка наша ещё не пожаловала из храма Явата. Велите подождать её.

Тогда уже трое младших братьев стали его убеждать:

— Господин наш, старший брат, быстрее пожалуй к нам! Тогда мы тотчас же поспешим к нашему батюшке!

И господин Отовака против своей воли сел и поехал. Было трогательно слышать, когда мальчики по пути торопили носильщиков паланкина: «Медленно! Быстрее!».

Печально, что по шагам баранов к месту их заклания не опознать его. Уже достигнув горы Фунаока, в селении Комацу носильщики паланкина остановились. Трое младших братьев быстро вышли из паланкина наружу и стали озираться по сторонам:

— Где же наш батюшка?!

По густым зарослям, сквозь которые пролегала дорога, господин Отовака всё поняли, выглядывая из паланкина, лишь тайно проливал слёзы.

Хадано-но Дзиро посадил мальчиков на колени, погладил их по головам и, произнёс, плача и плача:

— Действительно, как можно знать всё? Когда господин судья сделался врагом государя, об этом узнал глава ведомства. По его приказанию Масакиё взял меч и вчера на рассвете зарубил его на углу Ситидзё и Сюсяка[495]. Его старшие и младшие братья все, кроме Хатиро Ондзоси, бежали, а пятеро, начиная с Сиро из Левой дворцовой гвардии, были зарублены вчера в местности, густо заросшей высокой травой. Над их мёртвыми телами хлопают крыльями коршуны и вороны. О судьбе вельмож услышал и Ёсимити, который только что лишился их.

Когда он сказал это, мальчики заплакали, завопив в голос:

— Что это, сон или явь?! — и ухватились руками за Ёсимити.

Среди них Отоваси, который был несколько старше остальных, впился пальцами в окошко на боковой стенке паланкина и только тайком проливал слёзы, не подавая голоса.

Господин Цурувака сказал, глядя на Хадано:

— Увы! Похоже, что Ёсимити ослышался. Правильнее было бы сказать, что людей проводили к господину Симоцукэ. Наших досточтимых старших братьев, которые участвовали в сражении, государь вряд ли мог повелеть зарубить. По какой же причине могут распорядиться убрать нас, малолетних?

Господин Камэвака, вцепившись в Хадано, проговорил:

— Увы! Как ни плох господин Симоцукэ, всё-таки так печально, что он отдал подобное распоряжение! Между людьми принято говорить обо всех старших и младших братьях одной семьи. Если Вы окажете помощь нам, трём-четырём, мы будем хорошими людьми. Но как Вы можете заставить нас служить двум-трем сотням дурных вассалов? Те, что теперь не раскаются, хорошо работать не будут.

Господин Отовака вышел из паланкина наружу и, отстранив младших братьев, которые вцепились в Хадано, сказал так:

— Стыдно! Послушайте людей. Успокойтесь и послушайте, что я вам скажу. Господин Симоцукэ — наш старший брат, значит, это человек, на которого можно положиться. Отец, Вступивший на Путь, в шестьдесят с лишним лет погрузился в болезнь. Нам сказали, что он хотел не сегодня- завтра принять монашество и помочь нам. Нас вызвали и даже зарубят как нарушителей закона. Как он может беспокоиться о нашем будущем и помочь нам? Пусть даже к нам придут с помощью, — разве нам от этого может стать легче? Не плачьте, дети! А если и будете плакать, кто нам поможет? Если нужно обязательно учиться умирать, думаю, что это надо делать именно сейчас. Если умирать, когда станешь взрослым, тебе будет жаль лишиться жизни, когда узнаешь, что тебя вот-вот зарубят, — и это бывает со всеми. А какой прок от того, что сейчас мы останемся в живых? Наш батюшка, который должен был жить в этом мире, поражён стрелой. Наши старшие братья, на которых следует полагаться, зарублены все. Господин Симоцукэ, который может нам помочь, — враг. У нас нет никакой собственности. Выклянчивая подаяния, что станем делать, когда люди будут указывать на нас пальцем со словами: «Вот они, дети Тамэёси»? Лучше обратим нашу любовь к батюшке, не издадим больше ни звука и перестанем плакать; повернувшись лицом к западу[496], молитвенно сложим ладони, — батюшка наш, господин, Вступивший на Путь, обернётся к нам четверым! Если мы возгласим: «Наму Амида буцу»[497], то сразу же явимся туда, где пребывает наш батюшка.

Когда он сказал это, трое его младших братьев, как и учил их старший, перестали плакать в голос, но, обратясь лицом к западу и сложив ладони вместе, пали ниц, а более пятидесяти воинов все пролили слёзы. Среди них был Хадано-но Дзиро. Он омыл потоками слёз рукава «устрашающих» доспехов из красной кожи, и сделалась эта кожа словно намокшая.

Господин Отовака же сказал:

— У тех мальчиков волосы свешиваются на лица. Жарко! Может быть, завязать их кверху?

Тогда к каждому из детей прикрепили по одному взрослому: к Отовака — Гэмпати, к Камэвака — Готодзи, к Цурувака — Ёсида-но Сиро, к Тэнъо — найки[498] Хэйда. Каждого мальчика посадили на колени, перевязали ему волосы, вытерли с лица пот, из пелёнок соорудили перевязи, чтобы катать мальчиков за спиной, нянчили их у себя на коленях, утром и вечером гладили их по чёрным волосам, — причём думали, что всё это в последний раз. И в глазах у них темнело, и в ушах шумело, однако у мальчиков всё это лишь вызывало слёзы, они же и без этого редко переставали плакать. Из-под рукавов, которыми они прикрывались, слёзы текли потоком.

Потом господин Отовака сказал так:

— Вы, наверное, думаете, что раз я старший брат, то сначала необходимо разобраться и решить со мной, а после — с мальчиками. Это сомнительно. Кроме того, увидев, как меня зарубили, малыши обязательно перепугаются, поэтому я думаю, что первыми должны умереть они.

А Хадано, заметив:

— Да, это будет лучше всего, — извлёк из ножен меч, развернулся и, когда стал приближаться к мальчикам, они испугались тени от меча и вскрикнули:

— Правда, нас не убьют?! Помогите!!!

Охранники сомкнули ряды, крепко схватили их, и мальчики издали скорбный вопль. Охранникам было неуместно возглашать свои имена[499], но, подняв руки, они прикрыли мальчиков рукавами и все вместе издали вопль горести и печали.

Хадано-но Дзиро вложил меч в ножны, вытер лицо рукавом и сквозь слёзы, бегущие потоком, размышлял: «У них же нет хозяина. Когда я смотрю, как они выглядят, я думаю не о том, как могут они держаться, я думаю, в какую сторону побегут малыши, о том, что стану для них мудрым законоучителем, буду содействовать достижению абсолютной мудрости господином Вступившим на Путь, о том, что я тоже обрежу себе волосы, удалюсь в горный храм, что я тоже буду мечтать о грядущей жизни!» — так думал он тысячи раз.

— Япония — уже недруг нам. Куда бы ни направляться, лишь бы убежать. И ещё: какое же преступление совершил глава ведомства? — так он раздумывал и ничего другого делать не мог, только горько плакал.

Господин Отовака оттаскивал мальчиков, которые без конца плакали, цепляясь руками за кормилиц:

— Ну зачем вы так, мальчики! Без толку так убиваться. Когда говорят о роде Гэн, имеют в виду, что каждый человек, родившийся в этом доме, вплоть до самого последнего, сердцем твёрд. Мы, ведь, действительно происходим от императора Сэйва, мы настоящие потомки господина Хатимана. Птица, называемая калавинка[500], ещё в зародыше поёт таким голосом, который превосходит голоса птичьей стаи; от двух листиков сандалового дерева исходит благоухание. Дети тоже таковы.

Расстелили шкуру, на неё положили в ряд троих детей. Хадано обогнул её сзади, господин Отовака сел впереди. Не показывая свой меч, он повёл глазами по сторонам.

— Было сказано, что пора отправляться в то место, в которое изволил переправиться наш батюшка. Батюшка же пребывает среди вон тех западных гор. Мы собираемся отправиться туда, поэтому, как и прежде, закроем глаза, сложим руки ладонями вместе и возгласим нэмбуцу.

Так он учил их, и трое мальчиков снова закрыли глаза, обратились лицами к западу и сложили руки ладонями вместе.

— Куда Вы переправились, наш батюшка? Сейчас мы прибудем к Вам. Подождите нас, пожалуйста!

С этими словами мальчики громкими голосами возгласили нэмбуцу.

В это время Хадано обнажил меч, отвёл глаза в сторону и зашёл сзади. Головы Камэвака, Цурувака и Тэнъо упали вперёд.

Отовака напряжённо смотрел на них. Он ничуть не заробел и цвет лица не потерял.

— О, как они прекрасны! Так же поступите и со мной.

Так он сказал, сложил вместе все три головы, рукавом вытер кровь с их волос и лиц, дождём роняя слёзы.

— Несчастные! Я, их старший брат, стою перед ними и думаю о них с глубоким состраданием. Их маленькие сердца так беспомощны! Скоро мальчики прибудут в иной мир, с лёгкостью преодолеют горы Сидэ-но яма и реку Тройной переправы[501].

Хотя Отовака и принуждал себя держаться храбро, жаль было смотреть, как у него непрерывно текли слёзы жалости. Находившийся несколько поодаль Хадано произнёс:

— Подойди посмотри, как мы вытираем кровь с шеи и приводим в порядок лица, делаем нормальные причёски мотодори. Для них это будет наша последняя служба, — и с тем положил все три головы в приготовленный заранее горшок на высоких подставках, а когда освободил у того горшка угол, господин Отовака посмотрел туда с горечью в сердце и подумал: «Это — место для моей головы». А ешё Отовака сказал господину Хадано:

— Вы говорили, что потом зарубят и меня, значит, пройдёт некоторое время, и мне останется лишь жалеть о своей жизни. Ни в коем случае не торжествуйте по этому поводу. В последнее время наша сановная матушка желала посетить храм Явата и постилась. Она всячески успокаивала нас, говоря, что и мы отправимся туда, отправятся и другие люди. Сегодня утром, когда мы спали, матушка изволила выехать в храм, и теперь мы уже никогда не увидимся с нею. Если бы мы знали, что такое может случиться, у нас было бы что сказать ей на прощанье. Матушка радовалась, услышав, что батюшка изволит нас звать, и хотела только побыстрее выехать. Как она будет горевать, после того как услышит, что с нами такое случилось! Отовака сказал вам, что и как. Камэвака же ничего не сказал — он только думал о чём-то. Поэтому ты должен некоторое время спустя отправиться на угол Рокудзё и Хорикава и рассказать о наших самых последних мгновениях всё, что здесь было. И ещё: это передай от нас на память, — с этими словами он срезал со лба своих младших братьев по пряди волос, четвёртой присоединил к ним свою собственную, прокусил себе кончик пальца, а выступившей кровью написал имена всех четверых и передал это Хатано-но Дзиро.

— Теперь, Ёсимити, можешь сказать господину Симоцукэ, что всё это из-за неправедных деяний, сотворённых из-за клеветы со стороны Киёмори. Нашему батюшке, такому честному, каких не бывало ни в древности, ни в наше время, отрубили голову, убили моих братьев, сам я сейчас нахожусь во власти рода Хэй, и в конце концов меня тоже убьют и, как это ни жалко, род Гэн на этом угаснет. Вы согласитесь между собою, что, хоть и мал был в то время Отовака, но говорил он правильно. Думаю, что вы скажете это самое большее через семь лет, а самое малое через три года. Сейчас я говорю вам на прощанье то, что думаю. Я имею в виду, что говорю это, прощаясь с жизнью, но то же ожидает нашу сановную матушку в будущем. Так уже было принято прежде, но, будучи детьми держателя лука и стрел, мы, всё-таки, силы не набрались. Поэтому действуй быстро, так медлят только маленькие!

Говоря это, Отовака с нежностью раздвинул обезглавленные тела, лежавшие ничком, лёг между ними, обратился лицом к западу и несколько десятков раз громким голосом возгласив нэмбуцу, вытянул шею, чтобы по ней ударили мечём. Это смотрелось поистине хорошо.

Обезглавленные тела четверых братьев уложили, и некому было по ним вопить и кричать, вопрошать о них и навестить их. Отвечал только горный дух. Что же до горы Фунаока, то осенний ветер в соснах на её вершине присоединил свой скорбный голос, а вечерняя роса на равнине возле её подножия — была всё равно, что слёзами разлуки.

Бывшая там кормилица господина Тэнъо, найки Хэйда, развязала у себя тесёмки, сунула руку воспитанника себе за пазуху и приложила её к своей коже. Плача и плача, кормилица уговаривала его:

— До нынешнего года мы семь лет не разлучались с тобой ни на миг. Кто теперь будет сидеть у меня на коленях, чью голову обниму я? Мне следует забыть о том времени, когда мне хотелось передать тебе свои владения. Кто проведёт тебя по дороге через Сидэнояма, горы мёртвых, и как перейдёшь ты через них?! Подожди немного. Я к тебе опаздываю!

Она сейчас же рассекла себе живот и рухнула на детей сверху. Увидев это, оставшиеся трое воспитанников той же кормилицы заявили: «А мы чем хуже?!» — и тоже один за другим совершили харакири. Покончил с собой и самый низкопоставленный из слуг господина Тэнъо. Совершил харакири также самый низкопоставленный слуга господина Отовака. И так на горе Фунаока приняли смерть 18 человек господ и их слуг.

Хатано-но Дзиро забрал их головы и отправился назад во дворец, где доложил обо всём императору. Ему повелели вернуться, сказав, что он не выполнил всё до конца. Решив, что мальчики очень любили своего отца, их тела отправили в храм Энгакудзи и похоронили вместе с ним.

Ёсимити сделал доклад во дворце на Хорикава и возвратился к себе. Ему сообщили, что из Явата люди ещё не прибыли. Вскоре он выехал в Явата и по пути встретился с ними на прибрежной равнине Акай. Мать погибших, завидев силуэт приближающегося Ёсимити, захотела узнать у него, что там случилось. В груди у неё застучало, она высоко подняла шторы в паланкине и спросила: «Что там, что?»

Ёсимити спрыгнул с коня, слёзы у него текли потоком.

— Таково было повеление государя. Обессиленный господин Вступивший на Путь зарублен. Погибли все молодые господа. Вот их прощальный подарок.

Он достал четыре бумажных свёртка.

Матушка упала из паланкина на землю. Она прижала к груди пряди волос из прощального подарка и вскричала с выражением муки и страдания в голосе:

— Ох, Ёсимити! Прошу тебя! Меня должны были погубить вместе с ними. Хочу идти с ними по одной дороге! — и тогда все, вплоть до простых тонэри[503] и носителей паланкинов отжимали рукава от слёз.

Кормилицы, плача и плача, говорили:

— На обочины дороги страшно бросить даже один взгляд. Быстрее возвращайтесь домой! — и уговаривали её сесть в паланкин.

Матушка промолвила:

— Прежде всего, скажите мне, где люди погибли?

— На горе Фунаока.

— Тогда отправимся туда. Хоть это и бесполезно, я взгляну ещё раз на их безжизненные тела.

С этими словами она села в паланкин на берегу реки Кацурагава, а занятая приготовлением к переправе через реку, выбралась из паланкина и, так, чтобы никто не увидел, подняла с земли и сунула себе за пазуху камень. Стремясь как-то утешить себя, она всё говорила, плача и плача:

— Если бы все мои мальчики сопровождали меня сегодня утром, когда я отправлялась в Явата, не случилось бы ничего! Но как бы ни было мне горько, я не стану упрекать никого из посторонних, ни одного, ни двоих. Если бы я знала, что может случиться такое, мы отправились бы все вместе. Был бы со мной хотя бы один из детей, пусть бы мы даже и не убежали, мы во всяком случае взялись бы друг с другом за руки. Ещё сегодня утром я не понимала, как справедлива пословица, которая гласит, что по изнурённому лицу ребёнка можно понять всё. Если бы действительно храм великого бодхисаттвы Хатимана[504] дал рождение дому Гэндзи, бодхисаттва поклялся бы, что до самого конца будет защищать этот дом. Почему это я отправилась к Хатиману?! В эту пору, едва успев очиститься, творили молитвы и судья, и дети[505]. Если бы я сама не отправилась нынешним утром в Явата, я не скорбела бы сейчас о последних минутах своих детей. Какое печальное паломничество! — эти слова давались ей мучительно.

Плача и плача, она говорила:

— Я думала, как бы мне поехать на гору Фунаока и взглянуть на их безжизненные тела, но теперь их наверняка растащили собаки и вороны. Думаю, что скорее всего, востребовав и получив дорогие для меня их мёртвые тела, мне придётся гадать: вот рука Отовака, а вот нога Тэнъо. И равнина Магуй[506], и гора Торибэяма[507], и вечерний дым в окрестностях Дундай[508], а также новая и старая утренняя роса на северной Бо[509] всё это горечью звучавшие символы непостоянства, это то же самое, что гора Фунаока. Я хочу отправиться в Сага и Удзумаса[510], чтобы изменить свой облик[511], но на душе у меня было бы горько, когда бы монахи сообщили Тамэёси, стала ли внешность его жены хуже или лучше.

Попросив у носильщика паланкина клинок, она сама отрезала свои волосы, разделила их на много частей, вознесла моления буддам, богам и Трём сокровищам[512], и, завернув в отрезанные пряди волос камень, бросила его в реку. Потом пожаловалась:

— Будда проповедовал, что человеку в голову за один день и одну ночь приходит 800 миллионов 4 тысячи дум. Вычислять такое их количество было бы глупо. Сама я, считая, о чём я тоскую, бросила бы всё это вместе с прибрежным камнем, однако сколько тоски на душе нагромоздится ещё?! Я тоскую о господине судье, когда вижу человека в возрасте от 63-х до 78-ми лет. Больше того, мне кажется, что будущее моих детей продлится ещё долго. Если в этом бренном мире вести себя беззаботно, — сколько же мне лет в этом году, если вычесть детские годы? Глядя на людей ребячливых, я испытываю к ним любовь. Нет такого часа, когда бы я не продолжала испытывать чувство скорби о зарубленных, не думать о той боли, которую испытывали мои зарубленные дети! Если ввериться мирским учениям и, хотя бы один-единственный день прожить жизнью бессердечной, возникает опасность того, что грехи станут накапливаться. Поэтому я всё думаю, как бы погрузить мои страдания на дно реки. Я не сожалею о жизни собственной, но могу только желать вступить на Путь, выше которого нет[513], пусть Будда наставляет меня.

Плача и плача, она внезапно отказалась ехать в паланкине.

Все, начиная с кормилиц, из уст в уста передавали:

— Думается, что такова её неподдельная скорбь, однако от старых времён до нынешних существует множество обрядов расставания с супругом и разлуки с детьми, и, всё-таки, чтобы отказаться от жизни — это вообще случай беспримерный! В древности печалились и тосковали по отражению в зеркале 10000 ли облачной дороги до Хусэ[514], ночами, полными инея и лунного света, сердце болело в башне Яньцзы[515]. Закон причинной связи среди людей, страдания, вызванные разлукой с любимыми, принцип, по которому сначала умирают те, кто должен был бы умереть позднее, и позднее умирают те, кто должен был бы умереть раньше, не ограничивается людьми, которые дороги мне. И во время нынешней битвы супруга Вступившего на Путь помощника Правого конюшего Хэй[516] изволила проводить пятерых отца и детей; главная супруга господина таю из Левой дворцовой гвардии[517] разлучилась с четверыми — родителем и детьми.

Однако оплакивать человека — это не то же самое, что отрекаться от бренного мира. Все поменяли свой облик[518] и переоделись в монашеские облачения. Кроме того, те люди, которые вознамерились попасть в царство тьмы, желая пойти по той же стезе, что и близкие им люди, второй раз с ними не встретятся. Живые существа различаются между собою по Шести путям[519] и по Четырём способам рождения[520] —на котором из путей они повстречаются? Желание броситься в воду не только сильно помешает тому, чтобы самим стать буддами: кто же сможет тогда способствовать просветлению[521] господина Вступившего на Путь и наших мальчиков.

С такими всевозможными стенаниями она останавливалась у каждого речного обрыва и не отводила от него глаз. Дамы согласились с нею, и матушка казнённых детей продолжала:

— Я отреклась от бренного мира, но не лишу ли я себя тем самым возможности встретиться с ними в грядущем мире? Поэтому теперь мы и возвращаемся в столицу.

Сказав это, госпожа собралась сесть в паланкин, успокоила себя и, занявшись переправой через реку, отделилась от остальных и прыгнула с берега в реку. Кормилицы, ойкнув, тоже погрузились в реку. Было это после двадцатого дня 7-й луны, поэтому ветер с горы Арасияма опустил на реку туман, зачастили короткие дожди, уровень воды в реке поднялся, пучины и стремнины перестали быть различимы, с шумом пошли гулять по реке белые гребни волн, и под ними уже не распознать стало глубокие места, а на воде скоро никто не мог удержаться. В рукава одежд набрались камни, и, — о горе! — никто не успел и глазом моргнуть, как люди погрузились в воду.

Все, кто там был, бросились в реку, стали искать, и, долгое время спустя, из далёкого низовья реки подняли наверх уже бездыханные тела. Прекратилось даже едва заметное дыхание, поэтому и здесь всё стало дымом погребального костра, и останки эти отправили в храм Энкакудзи и положили вместе с Тамэёси и мальчиками.

В одной книге сказано, что мудрый вассал двум господам не служит, у верной жены двух мужей не бывает. Когда ведут себя мягко, то людям от одного человека наверху до десятков тысяч внизу — не приходится отжимать свои рукава от слёз.

В двадцать второй день той же луны из императорского дворца посланцем в храм Ниннадзи отправили курандо, Правого младшего управляющего делами Государственного совета, Сукэнага-асона. Говорили, что на следующий день он должен прибыть в провинцию Сануки

Новый экс-император давно уже стал размышлять, какой образ жизни ему вести, но полагал, что, если он примет постриг, вина его будет не столь велика. Он решил затвориться в горном селении поблизости от столицы; морские пути уходят влаль, разделяясь на восемь частей[522]; свои рукава Его величество изволил пропитать водами бурунов отхода судна, бегущего вдаль на десятки тысяч ри к облакам на юге; унылые мысли возникли в душе государя.

На следующий день, 23-го, поздней ночью благоволил он оставить монастырь Ниннадзи. Он сел в экипаж, принадлежащий Ясунари, прежнему губернатору провинции Мино. До места назначения экипаж сопровождал Садо-но-сикибу-даю Сигэмори. Вместе с Новым экс-императором прибыли три дамы из его свиты. После того как для него был вызван экипаж, они разом заголосили. Кто видел это, отжимали рукава от слёз. Государь, видя, как убиваются дамы, всё больше и больше падал духом.

— Господин наш, — плача, причитали они, — во время Вашей поездки Вы будете видеть из экипажа под тентом и с полушторами[523], как будут тянуться вдоль Вашего пути луна и гряды облаков, а перед экипажем следовать верховые телохранители, нести нелёгкую службу, при помощи голоса расчищая путь; воины, которые сегодня своё дело ведут неумело, как во сне увидят приближение государева экипажа. Так люди говорили сквозь слёзы.

Это действительно представлялось серьёзным основанием. Уже совсем рассвело. То тут, то там стали слышаться голоса птиц и звон храмовых колоколов. Эти звуки проникли в сердце августейшего. В отсветах луны на рассветном небе гора Арасияма, вершина Огура и небо над столицей заволокло тучами, и на нижнюю часть рукавов августейших одеяний дождик моросил, не переставая. И даже тот путь, который предстояло преодолеть вот-вот, представлялся непривычно грустным путешествием, не говоря уже о предстоящей с минуты на минуту разлуке августейшего; сжавшееся в ожидании будущего сердце государя понимало, что поделать нельзя ничего.

О прошлом и будущем государь изволил пролить потоки слёз. Всё чаще и чаще он днём и ночью размышлял: что же такое произошло? А когда государю сказали, что во дворце Тоба[524] уже миновали северные ворота с вышкой, он подозвал Сигэнари к себе ближе и сказал ему:

— Поедем к могиле покойного экс-императора[525]. Думаю, что моё последнее с ним расставание — вот оно. Да так оно и есть.

Хотя Сигэнари растрогался и испытал к Новому экс-императору чувство благодарности за внимание к себе, он не согласился с ним и разрешения на задержку не дал:

— По государеву повелению час прибытия переменять нельзя. Опоздание карается тяжко.

— Тогда сделай невозможное!

Экипаж Нового экс-императора был направлен в сторону павильона Анракудзю[526], к могиле экс-императора Тоба; августейший, ничего не говоря, захлёбывался от слёз, но за пределами экипажа не было слышно ни звука.

Ближайшие к экипажу воины видели облик августейшего. Все они увлажнили слезами рукава своих доспехов. Сигэнари тоже удостоился лицезреть его облик и решил сопровождать августейшего до провинции Сануки, однако, пока велись переговоры о том, о сём, — обменялись мнениями с Ёсимунэ, помощником командира конвоя, и Сигэнари возвратился в столицу.

Новый экс-император несколько раз подзывал Сигэнари и говорил ему:

— В каком бы мире я ни оказался, я всегда буду помнить и не забуду никогда, как в эти дни ты проникся чувствами и заботился обо мне. Когда я услышал, что ты будешь моим спутником до самой провинции Сануки, я успокоился; мне было бы грустно, если бы ты остался здесь. Передай закононаставнику Коко[527], чтобы он пришёл скорее.

Государя тронуло переданное ему известие о том, что человек по имени закононаставник Коко не принадлежит к числу тех, кого было велено зарубить в 17-й день прошедшей луны.

Говорили, что сопровождали Нового экс-императора более 300 воинов; губернатор Хидэюки растерялся и принимал их с отрядом в десять с лишним воинов.

Новому экс-императору вызвали корабль; прислали его от императорского двора. Было велено затворить августейшего в крытой каюте[528], закрыть её с 4-х сторон, а снаружи навесить цепи.

Придворные дамы, в это же утро выехавшие из храма Ниннадзи, плакали в голос. По пути можно было утешаться, наблюдая за бухтами и островами, а если не открывать двери в каюте, можно было отгородиться от света луны и солнца. Кроме того, снаружи ушей достигали только шум волн и звуки ветра.

Вот и застава Сума[529]. Сюда когда-то был сослан средний советник Юкихира[530]. Думается, что он добывал здесь соль из водорослей в наказание за какие-то грехи[531]. Прозвище его было Остров Авадзи[532]. Сюда был сослан император Ои-но Хайтэй[533]. Он правил этими местами, откуда нет хода, где ему пришлось уйти от мира.

Грустные чувства испытывает теперь августейший оттого, что сравнивает себя с ними. Дни громоздятся друг на друга, всё дальше и дальше столица, шаг за шагом приближается место ссылки[534]. Смотря по обстоятельствам, в зависимости от тех мест, которые он миновал, у августейшего только щемило сердце. Тем более, что будущее Первого принца Сигэхито неопределённо, а дамам, которые выбрались из дымов на поле битвы, случившейся когда-то возле дворца Сиракава, вспоминаются такие места, как Ямагоэ в провинции Сига и храм Миидэра, но вестей оттуда никаких нет.

Если считать, что в этом мире нынешнее рождение — второе, то сопоставить оба рождения друг с другом можно, только рассмотрев их по отдельности. По этому поводу в голове до сих пор теснятся разные мысли. Когда пена на воде исчезает, кажется: может быть, она становится мусором на морском дне?

Раньше, катаясь по реке Оигава[535], они плавали на ложах с головами драконов и шеями цапель, отдавали парчёвые швартовы, сообща окружив трёх высших сановников[536], исполняли китайские стихи и японские песни, духовую и струнную музыку, подносили цветы, срывали багряные листья клёна и бывали озабочены наступающими сумерками; теперь же, напротив, сев в ложи с куцыми кормами и носами, они погребли себя в их крытых каютах. Жалка же их карма, из-за которой они совершают плавания и остановки в отдалённых южных морях!

Как раз в то время, когда Новый экс-император выехал из столицы, в ней произошли удивительные события. Глава Левых императорских конюшен Ёситомо из рода Гэн и владетель провинции Харима Киёмори объявили, что они должны между собою сразиться. Воины в столице с белыми и красными знаками в руках поскакали кто на восток, кто на запад, поднимая пыль и пепел на городских улочках, с шумом волоча разное имущество и заявляя друг другу:

— Теперь-то мы заставим вас расстаться с жизнью!

Сановники и вельможи, верхом въезжая на территорию императорского дворца, без меры суетились[537]. После этого Синсэй[538], получив на это императорское соизволение, посадил подчинённых ему мелких чиновников[539] на коней из Конюшенного ведомства и заявил тем и другим:

— Если бы каждому из вас были известны подробности происходящего, он должен был бы доложить обо всём государю и к мнению августейшего отнестись с почтением. Спорить же приготовьтесь со мною. Меня изумляет, что государю известно множество мест, где имеются воины, что сведения о них достигли слуха государя. Таких мест ни в коем случае не должно быть. Мятеж нужно искоренить немедленно!

Когда он произнёс это, те и другие всадники в один голос молвили, что оснований для подобных слухов нет.

— Это проделки какого-то злого духа, который разрушает у людей печень[540]! — так они заявили.

Когда же снова наступил вечер, казначейский чиновник Томокадзу получил приказание и проверил пожарище на месте дворца Нового экс- императора на улице Карасумару и нашёл там тележку для перевозки книг по дворцу. Когда он открыл её и посмотрел внутрь, там была шкатулка экс-императора. Решив, что это — его тайник, чиновник опечатал шкатулку и привёз её в императорский дворец.

Его величество, просматривая шкатулку, изволил ознакомиться с записями собственных сновидений, которые день за днём видел Новый экс-император. Среди записей сновидений были сведения о вторичном занятии им престола. А через эти сведения о вторичном занятии престола Новый экс-император давал знать о самых разных своих желаниях.

Говоря о вторичном занятии престола, обычно имеют в виду два примера — императриц Саймэй[541] и Сётоку, однако был ещё император Сюсяку[542], который по совету своей матушки-монахини передал титул императору Тэнряку[543], однако, раскаявшись впоследствии, отправился государевым посланником в Исэ[544] и в конце концов своё желание не выполнил.

Экс-император Сиракава[545] благоволил передать престол императору Хорикава[546], но, по-видимому, лелея в сердце стремление возвратиться на престол, даже и после принятия пострига не принял монашеское имя. Одаако это желание осуществить ему не удалось. Император Тэмму[547] наследовал принцу Отомо[548]; он уклонился от принятия ранга и, приняв постриг, сначала удалился в горы Ёсино, но потом возвратился и занял престол, взяв управление миром в свои руки[549]. Эти примеры приходили на память много раз. Тем не менее, о записях сновидений пришли к общему мнению: «Не слишком ли это заботило Нового экс-императора ночью и даём?».

В двадцать пятый день той же луны для того чтобы установить истину, — жив ли мятежный Левый министр, — отрядили одного правительственного чиновника и двух человек из дворца Такигути.

Правительственный чиновник — это Накахара-но Корэнори из Левой части Государственного совета, а люди из дворца Такигути — это Моромицу, Сукэюки и Ёсимори. Место, куда они отправились, — это одно из пяти мест кремации[550], Долина Абсолютной Истины[551] в селении Каваками уезда Соноками провинции Ямато.

В одном с лишним тё[552] на восток вдоль большой дороги есть могила Гэнъэн-рисси, а ещё дальше на восток под искривлённой сосной находится новый могильный памятник из пяти кругов[553].

Когда его выкопали и посмотрели, оказалось, что у мёртвого тела лишь на спине осталось немного мяса, так что никто по-прежнему не мог понять, чьи это останки в действительности. Даже не закопав их, посыльные всё бросили и вернулись в Такигути.

Этот Левый министр был славен красивой внешностью, о которой ходили слухи во всей Поднебесной. Нынешние же останки имели жалкий вид. Говорили, что даже длина того, что от него осталось, наводит на сомнения. Кроме того, покойный родился в семье министра[554], ходил также слух о том, что, внезапно вскрыв могилу помощника Первого министра[555], заключили: непохоже, что он умер от болезни. Говорили, что у него не та карма, которая получена в прежних рождениях, что здесь — следствие теперешних поступков, что жизнь его — стыд, смерть — срам, и то, и другое ещё и ещё раз достойны сожаления.

В двадцать шестой день той же луны трое аристократов из окружения Левого министра — девятнадцатилетний Канэнага, старший командир из Правой дворцовой охраны, его ровесник средний советник, тюдзё Моронага и шестнадцатилетний Таканага тюдзё из Левой дворцовой охраны, движимые одним стремлением, отправились к своему деду Фукэ[556] и сказали ему:

— Мы слышали, что вчера прибыли посланники государя, вскрыли могилу министра и, осмотрев его останки, возвратились. Мы — сыновья покойного. Даже если Левому министру простят его достойное смертной казни преступление, как можно дважды показывать людям лик покойного?! Распрощавшись с плотью, совершив монашеский постриг и бежав от мира, отождествив себя с жизнью, подобной росе, прежний вельможа обретёт абсолютное просветление бодай! — так сказали они, плача и плача.

Тогда князь, Вступивший на Путь, проливая слёзы, отвечал им:

— После того как умер Левый министр, я усиленно приглашал к себе всякого. И действительно, знаки благодарности надлежит оказывать именно так. В этом мире министр — это человек, к которому часто питают глубокую неприязнь, и об этом приходится думать до тех пор, пока он оказывается подо мхом[557]. Каждый человек доводит себя до совершенства, если в существующем мире он служит двору, и, выполняя обязанности регента и канцлера, не думает, ведь, что унаследовал их от своих предков. И в странах иных, и в нашем отечестве среди людей, которые глубоко погрязли в прегрешениях и сосланы в дальние провинции, много таких, которые при жизни достигли больших высот.

— Непочтительный к родителям император Поздней Хань[558] был посажен в темницу, но после того как из темницы вышел, он снова занял престол. В нашей стране человек по имени Левый министр Тоёнари[559] переместился на должность заместителя главного наместника области Сайкайдо[560], но после того как он был прощён и возвратился в столицу, он повторно возвысился до поста помощника Первого министра. Разве нет и таких примеров?! Если же это так, не выполните ли вы своё сокровенное желание, если не откажетесь от поклонения Великому пресветлому богу Касуга[561]! — молвил он, заливаясь слезами.

«В таком случае, — подумали они, — главная вина отца не в том ли состоит, что он отказался от этой своей цели» — и тогда же приняли монашество.

В двадцать восьмой день той же луны эти вельможи выехали, наконец, в Южную столицу, в павильон Дзэндзёин[562], откуда перебрались в местность Инаядзума в провинции Ямасиро, а через два дня направились к месту изгнания. Конвоировали их чиновники Масасигэ и Сукэёси из Сыскного ведомства. Нужно было послать за лошадьми для них, лошадей решили заказать в управлении ведомства, когда же заказали, послали за сёдлами, стременами и прочей сбруей, после чего разноцветные фигуры отъезжающих направились на восток, на запад, на юг и на север, так что глаза разбегались.

Было определено, что старший командир Правого отряда таю Канэнага направится в провинцию Дэва, за ним по порядку — средний советник, Моронага — в провинцию Тоса, тюдзё Левого отряда Таканага — в провинцию Идзу, а законоучитель в созерцании Хантё — в провинцию Аки.

Стало известно, что один из них, господин Моронага, которого посылали в провинцию Тоса, когда ему предоставили отдых, оказал знаки почтения его светлости Пребывающему в созерцании[563]. В его письме для принца говорилось:

— «Вчера были прощальные слёзы; нас захватили. После того как мы Вас оставили, приходит всё больше и больше сомнений. Хоть и стреляли, но чересчур много. Поистине, мы как будто надели на головы горшки и повернулись лицом к стене. Вы, принц, достигли преклонного восьмидесятилетнего возраста, но ещё побываете в девятивратной цветочной столице. Моронага держит в руках бива[564] и собирается пуститься с ним в заоблачный путь за десять тысяч ри. Сколько дней лица у наших близких будут суровы? Не знаю, когда увижу Вас где-нибудь кроме, как во сне. Как поразмыслю об этом хорошенько, — слёзы бегут в тысячу потоков.

Хоть и говорят, что листы камелии и повторно отбрасывают тень, этим любящему сердцу утешиться трудно. Душевные сомнения до дрожи в руках не говорят об одних только о чувствах. Моронага со времён далёкого детства обладал талантами в области музыки, стихосложения, сочинительства и каллиграфии и проявлял преданность монаршему пути. Однако, встретившись сегодня с этими бедствиями, я думаю, что ещё долго буду переносить их. Пусть я знаю веление судьбы, служа монаршему пути, но горькие слёзы, которые меня душат, трудно представить. Ах, как грустно, как грустно! На бумаге не выразить никак. Вам нужно выразить Ваши высокие соображения. Я докладываю Вам с просьбой распорядиться, чтобы мы не беспокоились о том, что случится после того как мы уедем в отдалённые земли. Письмо — это нарушение порядка. Оно не должно достигнуть взора Вашей светлости. Я, после того как взгляну на письмо ко мне, сразу же порву его. Никто из посторонних не сможет увидеть его ни в коем случае.

Последний день 7-й луны. Моронага, отшельник из горного храма.

С почтением господину курандо-но таю».

Его светлость Пребывающий в созерцании оставил без последствий просьбу детей Левого министра. Он посмотрел на своих внуков, будто на прощальный подарок, и все они разъехались в разные стороны. Они были удручены и уныло думали, что, сколь долго ни проживут они в этом горестном мире, не изменится ничего. Наблюдая это, его светлость ещё больше обливался слезами. Плача и плача, выражал он свою жалость:

— Этим благородным людям исполнилось нынче по 18 или 19 лет. Незаметно совершенствовались они в стихосложении и музыке, не слабы в талантах и мастерстве, свободно чувствуют себя в каллиграфии, нормально проявляют себя в японской поэзии. Печальна сама мысль о том, что они были бы добрыми вассалами, если бы верно служили императорскому дому. Всякого человека должна радовать его долгая жизнь. Один только я печалюсь. Теперь прошу Великого пресветлого бога святилища Касуга забрать мою старческую жизнь, — так горевал он, вознося молитву.

Средний советник и тюдзё в тот же день прибыл на берег бухты Даймоцу в провинции Сэтцу. Здесь был человек, который учился игре на бива, по имени Минамото-но сикибу-но тюдзё Корэкуни. Без конца сокрушался он о том, что сей благородный человек был отправлен в ссылку; перед бухтой Даймоцу к нему подступила тоска, после чего, подозвав тюдзе поближе, он сказал:

— Благодаря этой дороге, я вижу сердца многих людей, но человек, который горячо предан Моронага, — это не только ты. Поэтому, пока мы размышляем в глубокой тайне, нам бывает некому рассказать о своих мыслях. Тем не менее, здесь — место, которое ты намеревался посетить ещё раньше. Потому-то тебе нужно подарить мелодию для посвящённых под названием «Синее море».

Подобрав про себя мелодию, он продекламировал:

Сидя в почтительной позе, Корэкуни заливался слезами.

— Что касается мыслей о моей горячей преданности, то даже ценой отречения от собственной жизни я хотел бы проводить его до места ссылки. Но из-за того, что на это не последовало разрешение свыше, сделать этого я не могу. Теперь мне остаётся до тех пор, пока это возможно, молиться о его возвращении в столицу, — сказав это, он, плача и плача, возвратился в столицу.

Кроме того, ходили слухи о том, что Вступивший на Путь таю из Левой половины столицы Норинага сослан в провинцию Хитати, Оми- тюдзё Наримаса — в провинцию Этиго, младший советник 4-го ранга, Вступивший на Путь Наридзуми — в провинцию Ава, сикибу-но таю, Вступивший на Путь Моринори — в провинцию Садо, курандо-но таю, Вступивший на Путь Цунэнори — в провинцию Оки. В нарушение всякого этикета, следуя неизвестно каким обычаям, сына разлучали с отцом, младшего брата со старшим. Слуга не сопровождал своего господина, близкие были разлучены между собой и пребывали в печали, оставшиеся скорбели, каждый на своём месте не мог ничего поделать.

Из дворца отправили посыльного — младшего советника, Вступившего на Путь Синсэя — и повелели ему передать господину канцлеру, что его светлость Пребывающего в созерцании тоже нужно отправить в ссылку. Канцлер с горечью изволил вымолвить:

— Почтительнейше повинуюсь. Однако же, отправив отца в ссылку, сын не может выполнять при дворе обязанности канцлера. А посему не должен ли я, Тадамити, подать с должности канцлера в отставку?

Ни государь, ни подданные возразить не могли ничего.

Его светлости Пребывающему в созерцании угодно было заметить, что он должен снова возвратиться к своим занятиям Фукэ, но прощения у двора он просить не стал.

— Вообще говоря, в Южной столице будет ещё хуже, поэтому нужно проехать через храм Тисокуин[565], — подумал господин Фусэ, но, согласно государеву повелению, навстречу ему канцлер выслал человека, и тот, заявив: «Здесь случай особый!» — через территорию храма не поехал. Вельможа написал ко двору письмо о своей невиновности.

В этом письме, по-видимому, содержались клятвенные слова. «Если бы я осмелился питать против двора государя коварные замыслы, я должен в этом мире навлечь на себя кару небесных богов и духов земли, а в будущем меня должно миновать благоволение будд трёх миров[566]». Это письмо позабавило двор. Но, так или иначе, в конце концов через храм Тисокуин он проехал.

Так вот, особе Нового экс-императора значительное содействие оказывал господин Левый министр. Он ругал Тамэёси, Тадамаса и других, говоря, что они должны пожертвовать своими жизнями. Обликом подобный злому демону, злому божеству, Тамэтомо не оставил и следа от многих людей. Повсюду говорили, что он должен был всего себя посвятить служению государеву дому, и вскоре его победили. Государь и подданные всегда занимаются одним и тем же делом. В конце концов, в Левого министра угодила случайная стрела, Новый экс-император был отправлен в ссылку, все бунтовщики либо поражены стрелами, либо сосланы в разные провинции.

Поистине, решения пресветлых Богов и Трёх драгоценностей[567] —дело нешуточное! Говорят, что защита Сына Неба находится за морями — это правда. Теперешнее сражение двор проводил согласно планам Синсэя. В то время, когда сам Синсэй следовал планам Ёситомо, верхи бывали совмещены с низами, и в конце концов всё выравнивалось. Ходили разговоры, что экс-император изволил следовать планам Левого министра. Но, поскольку сам Левый министр следовал планам Тамэтомо, сердца тех, кто наверху, не были совмещены с сердцами тех, кто внизу, и в конце концов он пришёл к гибели. Отсюда видно, что Поднебесной следует управлять, совместив верхи и низы. Десятки тысяч человек болтали между собой о том, что бы получилось, если бы господин Левый министр сообразовался с военными планами Тамэтомо.

Хатиро Тамэтомо жил в провинции Оми. Днём он прятался в горах, ночью выходил в селения. У него остался единственный вассал. Господин посылал его нападать на людей, забираться в дома, а от рассвета до темноты он только и делал, что тоскливо валялся в долинах и горах Зайдя однажды в некий горный храм, вассал сделался монахом. Время от времени Тамэтомо заставлял его выступать в качестве нищенствующего монаха и так провожать солнце. Глубоко задумавшись, Тамэтомо сказал:

— Да, дело нелёгкое. Жаль, что я стал помехой для потерпевшего поражение господина Левого министра, проиграл в нынешнем сражении, потерял отца, старших и младших братьев и не извлёк никакой пользы для себя. В том числе досада берёт оттого, что помог Ёситомо, которого должен был поразить всего одной стрелой, а сейчас он стал врагом моего отца. В конце концов, Тамэмото поедет на Тиндзэй, соберёт людей из Девяти провинций, потом двинется на столицу, нападёт на императорский дворец и тогда уж наверняка защитит Ёситомо. Пусть там окажется хоть миллион всадников, он разобьёт их; Ёситомо их захватит и, свернув им шеи, на прощание передаст их на воспитание Вступившему на Путь и установит правление Нового экс-императора. Так какие же могут быть помехи для того, чтобы Тамэтомо сделался изгнанником на Тиндзэй?! — сказал он с безмерной горячностью.

Тогда же он намеревался срочно направиться в провинцию, но как раз в это время вассал владетеля провинции Аки, младший командир из отряда дворцовой охраны Иэсада прибыл с острова Тиндзэй в столицу с большим отрядом, а в устье реки Ёдогава[568] вассалы находились в изобилии. Это значит, что время было неподходящее, и он решил немного потерпеть, пока время это пройдёт. Но судьба, предопределённая в прежних рождениях, уже истощилась. Он тяжело заболел, получив один шанс жить на десять тысяч шансов умереть.

Слов нет, помощь он оказал, но только теперь и место, и время были неподходящими, поэтому в одном месте он пошёл в баню и там стал лечиться, а встретившиеся ему люди разного возраста и состояния, при виде его, говорили со страхом и удивлением:

— Страх какой! И на человека-то не похож. Словно тэнгу[569] с гор Атаго и Такао[570], он собирается дурачить людей!

А местные жители, увидев его, сообщили владельцу поместья, командиру из отрада охраны дворца, Садо-но Сигэсада, и тот, подумав: «Ого! Да это же Хатиро с острова Тиндзэй!» — послал за бывшими там знакомыми ему чиновниками[571] и показал им на баню со словами:

— Нет сомнения, что здесь находится господин Хатиро.

Сигэсада вызвал к себе больше трёхсот человек, начиная с собственных детей и вассалов и кончая местными жителями. Они окружили баню в 4 или 5 рядов, отобрали из своего числа человек 14–15 похитрее, и те умышленно не взяли с собой ни длинных, ни коротких мечей, но беспорядочно вошли в баню и намеревались схватить его, не дав рта раскрыть.

Тикатомо не производил никакого шума. Он стоял в стороне, а когда к нему начали приближаться сразу трое, сгрёб всех троих вместе, крепко, до смерти, сдавил их и отбросил. Потом, решив, что так не пойдёт, он привлёк к себе двоих из тех, кто сразу же двинулся на него спереди, сзади, слева и справа, стукнул их головами друг о друга, прикончил и отбросил прочь. Одного ударил о край бассейна, свернул ему шею и отшвырнул от себя. Иные падали и умирали от его ударов в грудь; были и такие, кто опрометью убегал с переломанной ударом ноги поясницей. После этого войти к нему уже никто не пытался.

В бане поднялась суматоха. Мужчины и женщины в замешательстве разбежались. Тогда баню пригрозили поджечь, а Хатиро сжечь заживо. Он выскочил из бани, выдернул руками столб, бросился вперёд и побежал. Множество людей увязалось за ним. Он повернулся назад и кого убил, кого избил до смерти.

Вёл он себя жестоко, однако много дней до этого он провёл в тяжёлом состоянии, ещё долгое время у него не слушались руки и ноги, сам ослабел, падал на бегу, а погоня всё приближалась и приближалась, его стали со всех сторон хватать, навалились сверху и схватили. Некоторое время Хатиро ещё отбивался кулаками, но в конце концов силы его оставили, и, хотя сердцем он был отважен, случилось трагическое: его без особого труда взяли живым.

Пленника снова препроводили в столицу и доставили во дворец. Там его распросили об обстоятельствах мятежа, но он ничего не сказал, заявив: «А о чём я могу рассказать?». Те, кто расспрашивал пленника, решили представить его пред личные очи императора. Суэдзанэ, судья из провинции Суд, взял его и передал в Северный лагерь[572]:

— Передаю взятого живым Хатиро с острова Тиндзэй! Смотрите внимательно! — и не смог уклониться от экипажа из Девятивратной Ракуё[573].

Толпой собрались и высокие, и низкие. Зеваки были подобны тучам и мгле. Тамэтомо был одет в красный катабира[574] и белый суйкан[575]. Ростом он был больше семи, почти восемь сяку[576]. Худой, чёрный, с длинными сухожилиями и костями, с большими глазами и широким ртом. Его внешний вид никак не выглядел обыкновенным. Он проезжал через толпу, нимало не робея и бросая косые взгляды во все четыре стороны.

В него стрелял Масакиё и чуть поранил ему левую щеку. Рана ещё болела. Увидев это, зеваки, вся толпа, загалдели, закричали:

— Какое ужасное зрелище! Такие дела! Он под корень уничтожил множество людей! Он же вроде злого духа, вроде оборотня!

Сигэсада в награду за свои особые заслуги был назначен младшим командиром Правого отряда охраны дворца.

После этого придворные вельможи собрались на общий совет и стали решать, как быть — следует ли этому Тамэтомо отрубить голову или же нужно отправить его в заточение. Господин канцлер изволил произнести:

— То, что в нынешнем сражении многие наши воины лишились жизней и страдали от полученных ран, — дело рук одного только этого Тамэтомо. Называя его одним из членов злодейской банды, виновной в восьми грехах, нам, в частности, трудно уклониться от оценки его грехов. Хоть мы и говорим, что он способен совершить самый тяжкий грех, в данном случае дело в другом — сверх того, что случилось до сего времени, нужно сказать и о его редкостной судьбе. Заслуживает ли он и теперь смертной казни? Особенно ловко владеет этот Тамэтомо луком и стрелами. Равных ему ни в глубокой древности не было, ни в эпоху конца Закона быть не может. Однако то, что он вдруг впал в грех, непременно вызовет много хулы в будущем. Если он покончит со старыми грехами, если станет твёрдо придерживаться своих честолюбивых мечтаний, он может стать драгоценным камнем императорского дома.

Когда он вымолвил это, вельможи заявили в один голос:

— О, как великолепно сказано! Отправим его в дальнюю ссылку.

И с тем решили сослать пленника на остров Осима в архипелаге Идзу. После этого Синсэй проговорил:

— Слышно было, что этот Тамэтомо поджёг павильон Такамацу в императорском дворце, пустил стрелу в паланкин августейшего. Разве тем самым он уже не стрелял в государя? Значит, он и впредь может вздумать так использовать свой лук.

С этими словами он повернулся к Ёситомо, ударом долота рассёк узы на его левом и правом предплечьях и освободил их. Когда путы с плеч были сняты, до того, чтобы снимать их с рук дело не дошло, поэтому узника как в клетку посадили в паланкин, закрытый с четырёх сторон, продели в паланкин оглобли, за которые взялись больше двадцати носильщиков, и в сопровождении 50 с лишним воинов отправили от одной почтовой станции к другой.

По дороге ссыльный не сердился на носильщиков паланкина, не выражал недовольства ими. Допускал только разного рода грубости. Однажды он сказал:

— Эй, вы, слушать всем! Когда человека отправляют в ссылку, каждый убивается, только Тамэтомо радуется. А то, что при обращении с монархом, который обладает десятью добродетелями, увеличивают число воинов, несущих паланкин, а к месту его ссылки присылают разные кухонные изделия из тех заведений, где он делал остановку на ночь, никак нельзя считать проявлением почтения к нему. Бывает роскошь и лучше этой.

Иногда он и по-другому доставлял себе развлечение и шутил. Однажды Тамэтомо высказался так:

— О, как ужасно быть врагом династии! Такой человек, как Тамэтомо, взят живым, как обычный, заурядный человек! Что теперь делать? Думаю, может лучше стать калекой? Тогда сможешь воспользоваться таким паланкином, даже если выполняешь одну работу.

Паланкин-клетка, в которую так крепко заточили Тамэтомо, за то время, пока она понемногу продвигалась вперёд, поскрипывала-потрескивала и уже готова была поломаться. Носильщики под час боялись, что узник убежит. Однажды был такой случай, что они толкали паланкин с возгласами: «Эй-я!» — и не могли продвинуть его ни на шаг. Иногда с возгласом «Эй-я!» на паланкин разом налегали больше двадцати носильщиков.

И ещё узник говорил:

— Если вам велят опустить руки, вряд ли Тамэтомо сколько-нибудь пострадает. Пусть у него станет чуть слабее лук, зато, если сделать длиннее стрелы, он станет ещё сильнее.

Так запугивал он конвой, сильно всё преувеличивая.

После того как паланкин прибыл в Идзу, из одной вещи уже невозможно было сделать много вещей, из одного человека — много людей. Как и было запланировано с самого начала, узника передали в руки Кано Кудо Сигэмицу, губернатора провинции Идзу. Приняв его, губернатор стал думать, как быть дальше.

Итак, как это ни было печально, Новый экс-император направился в провинцию Сануки. На его корабле царило чувство досады. Не было ни одного из лунных вельмож и гостей облаков[577], на корабль прибыли только неотёсанные воины.

Если обратиться к далёким чуждым пределам, то Сяо У[578] было позволено вернуться на родину из Чанъи[579], император Сюань-цзун переехал в Шу[580]. А если поискать поближе, в нашем государстве, то увидим, что император Анко[581] был убит его пасынком[582]; император Судзюн[583] был погублен мятежным вассалом[584]. Государь, обладавший десятью добродетелями, хозяин престола, не мог избежать действия кармы, идущей из прошлых существований.

В десятый день 8-й луны Новый экс-император уже изволил прибыть в Сануки. Но, поскольку дворец для него ещё не был приготовлен, в столицу выслали донесение, что Новый экс-император въехал в павильон Мацуяма, бывший в ведении второго губернатора[585] Такато.

После этого, по предписанию губернатора Хидэюки, покои для Нового экс-императора оборудовали на острове Наосима[586] в уезде Сидо той же провинции. Переправа до этого острова от материковой земли занимает всего два часа[587]. Там нет ни полей, ни людского жилища. Место особенно безлюдное. Участок намного теснее, одна четвертая часть обычного[588]. Его обнесли оградой, покрытой черепицей, внутри ограды возвели здание, поставили ворота.

— Снаружи навесить запоры; никто сюда не должен ни входить, ни выходить отсюда, кроме тех, кто доставляет для августейшего провизию. Если понадобится что-то сообщить наружу, письмо должен принимать воин охраны и извещать губернского чиновника, — такое поступило распоряжение.

Покои были расположены рядом с морем, поэтому можно было с тоской любоваться видом морских волн, подёрнутых дымкой. Заточённый таким образом государь, как только он просыпался, бесцельно внимал шуму ветра в соснах, плеску волн в бухте, голосам чаек. Лишь обратясь лицом к чистому небу, мог он проводить рассветы и сумерки, луне выражая свою скорбь, ветру слагая стихи и песни.

После этого страж Северной стены во дворце экс-императора Тоба, именуемый владетелем провинции Кии, Норимити, сердцем предался Пути, ушёл от мира и стал отшельником, приняв имя Рэнъе. Он сделался мудрецом, обозревающим провинции[589], а когда ещё жил в миру, был музыкантом и приходил лишь в павильон Найсидокоро на представления кагура[590]. По этой или другой причине, но только ему не приходилось попадаться на глаза августейшему. И всё-таки, наслышавшись о делах Нового экс-императора, он проникся состраданием, пустился в далёкий, многотрудный путь по морю и прибыл в Сануки.

Когда отшельник увидел дворец со стороны, — вид его был невообразимо жалким. Ворота стерегли неотёсанные варвары[591], дорогу заслоняли кусты роз. То было место для цветов, птиц, ветра и луны, поэтому сердце человека должно было чем-то утешаться. Не переставая думать о том, кто же приходит сюда, очарованный снежным утром и дождливой ночью, стоял путник, и поникли рукава его груботканных одежд.

Путник раздумывал, как бы ему проникнуть внутрь дворца, но воины, охранявшие ворота, были неприступны, так что он с завистью слушал шум волн, без пользы накатывавших на берег возле дворца, шум ветра, дующего в сосны, и призывные крики чаек со стороны открытого моря.

Стемнело, спустилась ночь, на сердце у путника становилось всё чище. Он стал утешать себя, играя на флейте и вслух читая стихи, плача и плача. Безграничны спокойные думы, па перекрёстках нет никого, сердце объято печалью, но от желаний ему не отречься[592]. Взошла луна, зашумели морские волны, послышалась песня лодочника, идущего с шестом неведомо куда Ветер в заливе дул ровно, печали путника не было границ.

Всё глубже становилась ночь, месяц склонялся вниз, становился прохладнее ветер. Когда путник остановился и стал отжимать рукав, из дворца вышел человек, одетый в потемневший суйкан[593]. Луна, что ли, его позвала?

Рэнъё обрадовался, потому что в сердце его всё ещё была скорбь. Незнакомец проникся к нему состраданием и, пригласив его с собой, вошёл внутрь. А так как Рэнъё не должен был входить во дворец, он написал на доске одно стихотворение и попросил: «Пожалуйста, доведите это до слуха государя!»

Незнакомцу, по-видимому, было свойственно сострадание. Он доложил о том, что произошло, августейшему. Новый экс-император прочитал стихотворение, в котором было написано:

Экс-император был охвачен печалью, а потому захотел узнать о делах в столице и расспросить о милой старине. Но, как и следовало ожидать, он написал только такой ответ:

Рэнъё, приняв это стихотворение, убрал его на дно заплечной корзины и направился в столицу, плача и плача.

После этого случая жизнь Нового экс-императора в ссылке на острове стала слишком горестной, поэтому губернатор, во исполнение своих официальных обязанностей, велел оборудовать ему дворец в местности Цудзуминоока в окрестностях буддийского храма в Сидо[594] и перевёл его туда. Там от рассвета до темноты, хотя и благоволил государь в тоске выходить из своего дворца наружу, к нему не осмеливался приближаться никто, вплоть до бедных простолюдинов и простолюдинок.

При таких обстоятельствах, по крайней мере, своей компанией августейший считал ближних слуг, людей, пребывавших в полном согласии с ним во время его прогулок, которые экс-император совершал иногда, в то время, когда он развлекался поездками в разные места, любовался цветами по утрам, луной по ночам, китайскими стихами и японскими песнями, духовой и струнной музыкой, находил удовольствие в «танцах пяти» и в «свете изобилия»[595].

Хотя изгнанник и питал интерес к таким делам, он задумывался о своём теперешнем положении, и у него то по одному, то по другому поводу непрерывно бежали его августейшие слёзы. Ему ещё нужно было заботиться о своём непривычном жилище в провинции. Постепенно наступала осень, всё вокруг становилось печальнее и печальнее. Звон насекомых, которые вились над бамбуковой изгородью, становился слабее день ото дня. Наступило время, когда ветер шумел в соснах и по ночам пронизывал тело, отчего те немногие дамы, что состояли при августейшей особе, ничего другого не делали, а только подавленно лежали ничком и плакали. В некоторых случаях, поддавшись настроению, они с удовольствием вспоминали богатую развлечениями столицу. При этом всё вокруг темнело от дождя слёз, такого, что должны были намокнуть даже макушки деревьев.

Хорошенько надо всем подумав, Новый экс-император решил: «Я был возведён в достоинство Сына Неба как потомок внуков Неба. Удостоенный высокочтимым тронным именем[596], долго держал в своих руках обитель монарха. Несмотря на то, что говорят, будто я не занимался государственными делами, покуда престолом владел покойный экс-император, мне даже и о том времени есть что вспомнить. Это, главным образом, весною — весенние развлечения, осенью — осенние удовольствия.

Я провёл 38 вёсен и осеней, либо гуляя с цветами в Золотой долине[597], или любуясь луной у Южной башни. Минувшее представляется мне не более, как вчерашним сном. В такие размышления погружаюсь я, сосланный в воздаяние за какие-то грехи на дальний остров.

У меня не было причины прикреплять письма к крыльям диких гусей[598] и излагать в этих письмах свои думы, потому что нет здесь границы между севером и югом, я не делаю различия между тёмным и светлым началами, поэтому-то и трудно себе представить, что наступило время, когда единственным выходом становится ожидание, пока у вороны побелеет голова, а у лошади вырастут рога[599]. Я не перестаю думать о родимой земле и готов стать демоном тоски по родине.

В эпоху правления императора Сага[600] разрушили порядки, существовавшие в предыдущее правление императора Хэйдзэй[601] Когда же император Сага принял постриг, до дальней ссылки[602] дело не дошло. В самом деле, когда я сам восходил на престол после тогдашнего государя, я очень жалел об этом. Забыв о том, кто меня вскормил, о былых его благодеяниях, совершать тяжкие прегрешения очень горько!» — так думал августейший.

В нынешней жизни он совершил ошибку. Потом, считая, что это нужно для абсолютного просветления в жизни грядущей, он пустил кровь из кончика своего пальца и в течение трёх лет собственной кистью переписывал важнейшие пять сутр Трипитаки[603]. Когда на этом дальнем острове ему становилось особенно горько, августейший думал, что его должны будут поместить в окрестности храма Хатимана к экс-императору Тоба, и сообщил об этом в Омуро[604]. В его письме говорилось:

«Меня отлучили от моего старого дворца, теперь я предаюсь размышлениям, находясь на дорогах иной провинции. Раньше, благодаря обладателям ворот из софоры и гробниц предков[605], яшмовое тело[606] стремилось к пиршествам и отдыху, ныне же я уехал из своего дворца туда, где о любимую землю разбиваются волны, в места к югу от реки[607] Здесь буря срывает макушки с сосен, черепичные кровли смотрят на предрассветный месяц, дождик капает на листья павлонии, а бывший император пребывает в печали под вечерней росой. Редко-редко в провинции странствий[608] сопутствует ему солнце и утихает невыплаканная скорбь.

Чтобы вернуться в старую столицу, белояшмовый мудрец[609] должен ещё раз устраивать заговор. Вспоминается, как в столице слагали стихи о ночных тенях над облаками. Солнце восходит в "драконовом углу"[610], гости облаков быстро забывают о наслаждениях, дымные народные жилища, крытые чернобыльником, погружены в печаль, и переживают упадок. Здесь быстро постигаешь истину.

Когда монашествующий принц из Омуро изволил просмотреть это письмо, у него заструились слёзы. Господин канцлер по-разному высказывался через посредников, однако, когда младший советник, Вступивший на Путь Синсэй произнёс:

— Государь изволит пребывать в ссылке. Хотя в столицу возвратились только следы его руки, мне это кажется недобрым знаком. Меня беспокоит, какие желания кроме этих у него есть, — правящий император действительно задумался о том, что, пока не будет его позволения, сил вернуться у изгнанника недостанет. Услышав об этом, Новый экс- император молвил так:

— Сожаления достойно. Это относится не только к нашей стране, Японии. В разных странах, вплоть до Индии, Китая, Чёртовых морей[611], Корё[612], государства киданей[613], люди воевали за посты, соперничали за власть в государстве. Старшие братья сражались с младшими, много раз поднимали друг против друга войска дяди и племянники. Здесь есть чему поучиться и в древности и теперь, но времена сменялись и уходили, покаявшиеся в грехах получали прощение, а милость монархов безгранична. Как бы там ни было, в самом деле, вступив на Путь и став монахом, во имя просветления читать сутры позволено всем; не надо скупиться даже на переписывание всей Трипитаки, где содержатся записи во благо будущей жизни. Не бывает таких врагов, которые оставались бы и в будущей жизни. В противном случае жизнь наша бесполезна.

После этих слов Синсэй не стал сбривать волосы на голове августейшего и обрезать ему ногти, стыдясь того, что при жизни августейший обликом своим подобен тэнгу.

Когда об этом услышали в столице, правящий император благоволил послать к нему судью из Левой дворцовой охраны Хэй Ясуёри, велев ему поехать и посмотреть на облик Нового экс-императора.

Ясуёри переправился на остров и, когда сообщил, что прибыл туда как посланец императора, ему было сказано:

— Подойди сюда поближе!

Ясуёри отодвинул лёгкую ширму и увидел, что волосы и ногти у Нового экс-императора были длинными, что тот был в рясе цвета закопчённого персимона, с ввалившимися глазами на жёлтом лице, исхудавший и ослабевший. Смиренным голосом он произнёс:

— Я не собираюсь упрекать правящего императора, подчиняюсь осудившему меня закону. Однако же, хотя сейчас я настойчиво говорю о том, что должен быть помилован, пока что нет мне никакого прощения, и желания мои невыполнимы. Поэтому я неожиданно принял намерение заняться самоусовершенствованием.

Так высказался Новый экс-император, и вид его, обросшего волосами, был весьма необычен. Ни слова не говоря, Ясуёри спешно оставил его.

Таким образом, поскольку Новый экс-император занялся переписыванием сутр, он велел положить их перед собою и произнёс обет-клятву:

— Я совершил тяжкий грех, и раскаяние моё велико. Незамедлительно, с помощью этой чудодейственной силы, стану совершать я громадные деяния, которыми хочу тот грех загладить и тем отведу от себя три дурных Пути[614], с помощью этой силы я стану Великим демоном Японии, монарха сделаю народом, а народ сделаю монархом! — и с этими словами он откусил себе кончик языка, а побежавшей из раны кровью на внутренней стороне Трипитаки записал эту свою клятву и тем самым закрепил её принятие.

Прошло девять лет. В двадцать шестой день 8-й луны 2-го года правления под девизом Текан[615] он изволил сокрыться окончательно[616] в возрасте 46 лет. Немного погодя его переправили в местность Сираминэ. Может быть, потому, что неприязнь была очень сильна, существовал страх того, что дым, поднимавшийся от костра кремации, потянется в сторону столицы[617]. Место погребения было вскоре устроено на той же вершине Сираминэ. Поскольку государь этот скончался в данной провинции, его стали называть Сануки-ин, экс-император из Сануки; когда же в годы правления под девизом Дзисё[618] его мстительный дух был укрощён, и покойному присваивали посмертное имя, его назвали экс-императором Сютоку-ин.

Что же касается Первого принца Сигэхито-синно, то после того как он постригся в монахи, его стали именовать Гэнсэй, хоин из павильона Кэдзоин[619]. Когда слух о кончине Нового экс-императора достиг столицы, Вступивший на Путь монашествующий принц изволил спросить:

— С какого времени следует носить траурные одежды?

Ему ответили:

До времён минувших, до годов правления под девизами Нимпэй и Кюдзю[621] высочайшим повелением был провозглашён Первый принц, а это было делом очень важным. Ныне же, напротив, яшмовый венец и цветочный облик пришли в упадок, на окрашенные тушью рукава были положены глициниевы облачения, а августейшее сердце изболелось.

Осенью 3-го года правления под девизом Нинъан[622] закононаставник Сайгё[623], занимаясь подвижничеством, странствовал по провинциям. Когда он обозревал отдалённые места, то пересёк земли провинции Сануки и посетил августейшую могилу на вершине Сираминэ, совершив там поклонение. Над нею была установлена четырёхскатная крыша, но она находилась в запустении, а до её починки дело не дошло. Черепица здесь поломалась, могила была покрыта лишь побегами дикого винограда. Не говоря уже о том, что священнослужителей, поглощённых чтением вслух «Лотосовой сутры», не было, здесь не раздавались звуки раковин[624] и колоколов, а поздней ночью и ранним утром отсутствовали священнослужители, которые бы возглашали нэмбуцу[625], поэтому не слышалось и звучание множества камней[626]. Прервался поток людей, которых влекут сюда их собственные желания, поэтому нет и тех, кто пробирается сюда по дорогам. Могилу обнесли только живой колючей изгородью. Следы скрывает мелкая трава императа и полынь.

Сайге достал маленькую тушечницу, соскоблил кору с сосны поблизости от могилы и написал:

«Когда-то государю, который, благодаря десяти видам добрых деяний, совершённых им в прежних жизнях, наделён саном, достойным всеобщего поклонения, во дворце из-за парчёвой занавески светила луна, а теперь его душой овладела тоска по любимой родине, а яшмовое его тело смешалось с волнами южных морей. Если, вытерев росу, искать её остатки, то последуешь за слезами осенних трав, когда они заплачут. Встретившись с бурей, задавать вопросы государю, — это печалить себе сердце, сокрушаясь о коварстве. Не видя буддийские церемонии, я смотрю только на утренние облака и вечернюю луну. Не слыша голосов, читающих сутры, внимаю только шуму сосен и говору птиц. Стрехи здесь покосились, предрассветный ветер едва заметен; черепица разбита — как трудно укрыться от ночного дождя!

Так он написал и, непрестанно думая об этом, вытирал слёзы и настолько погрузился в свои думы, что не замечал, как идёт время, но снова плакал и плакал и настойчиво твердил:

— Ах, как он благодарен! Потомок в 47-м колене Великой богини, Освещающей Небо[628], Первый принц, сын непревзойдённого императора-инока[629] с благодарностью пребывает в священных потоках реки Мимосусо[630]. Он управлял миром, управлял государством 19 лет, когда небо, затянутое облаками, было чистым, а мириады людей спокойными. Коли так, кто должен был сосредоточить своё внимание на августейшем его престоле? Из-за того, что воздаяние за прошлые жизни было неблагоприятным, ныне государю пришлось стать пылью в сих отдалённых пределах. С какой любовью вспоминал он столицу, как утвердился августейший его гнев! В золочёных покоях весьма пышного вида стало известно о его управлении миром и заботах о народе; сотни чиновников, объединив свои усилия, подчинили себе тьмы стран, поэтому государь, установив долголетние ворота Нестарения[631], изволил добиваться снадобий бессмертия с горы Хорай[632] и теперь подобен облачному сну процветания и радости.

— Внезапно случились стихийные бедствия, государь покинул цвето- подобную столицу, окружённую девятью рядами стен, и отправился в иные пределы, за тысячи ри.

— Годы уходят и приходят, но тернии удалить некому. Печалюсь о воздаянии за прежние жизни, из-за которого приходится гнить под многими каплями с сосен и росами, покрывающими мхи.

Сайгё и не спал, и не бодрствовал. Он произнёс в ответ:

Когда он произнёс это, могила государя трижды всколыхнулась. Это было страшно. «Правда, говорят, что мир достиг упадка[635], но благоуханнейший государь всё ещё изволит оставаться с нами», — радостно подумалось поэту. Действительно, по-видимому, почитаемый дух августейшего изволил внять этим стихам.

Так вот, упомянутый Рэнъё, преодолев восьмислойные морские пути, застал государя ещё в те дни, когда он был жив, Сайгё же, обозревая просёлочные дороги Сикоку, посетил эти места уже после того, как государя похоронили.

Пока государь пребывал на престоле, Сайгё пользовался благодеяниями августейшего и находился среди тех, кто был осенён его добродетелями[636]. А ныне он в полном одиночестве переживал чувство горя. То, что прийти сюда смогли только Рэнъё и Сайге, и в прежние времена должно было напоминать нам росу[637].

Итак, на протяжении 77 царствований императоров-людей не счесть было количества общих сражений и личных схваток. Несмотря на это, до времён императора Конин[638] столичные города назначались разумно[639], а могилы не устраивали в одном месте. В правление императора Камму[640] в нынешнем месте основали императорскую столицу. Это он присвоил ей название Хэйандзё, Крепость Мира и Спокойствия. Звёзды и иней сменяли здесь друг друга более 370 лет.

Прежде редко бывало так, чтобы отцы и дети, старшие и младшие братья бывали разлучены друг с другом, в обители государя и пещере отшельника устраивали бы воинские лагеря, государев дворец сделали бы местом сражения, а через дворцовые ворота текла бы кровь.

Тем не менее, сейчас находчивые полководцы отдали свои силы, многие воины погибли. Все мятежники рассеялись, а вассалы государя объединились. Хорошие воины, на редкость удивительные.