Когда в начале второго тысячелетия до н. э. индоевропейцы двинулись на завоевание Древнего мира, они принесли с собой новую концепцию ведения войны, основанную на использовании быстроходных колесниц, запряженных лошадьми. Повозками правили колесничие, а рядом с ними сидели вооруженные луками воины. Появление новых приемов боя и, как следствие, возникновение нового оружия (или, по крайней мере, модернизация старого) дают новые идеи археологам. Впрочем, нельзя сказать, что им пришлось восстанавливать вид древних колесниц по результатам раскопок, за это следует благодарить шумеров, оставивших после себя столько сосудов из красной глины, принадлежащих к раннему династическому периоду I (3500 г. до н. э.). На стенках сосудов изображены легкие двухколесные тележки с высоким передком, запряженные ослами или рогатым скотом. Благодаря находке из царских гробниц города Ур мы можем ясно представить себе эти колесницы с цельными колесами (два полудиска, соединенные вместе на оси). Вероятно, это были очень медленные и неуклюжие повозки, но даже в таком виде они наводили страх на врагов шумеров. Прежде всего, имела значение скорость. Запряженная парой тележка, даже в том случае, если в ней сидело несколько воинов, могла двигаться быстрее, чем идущий человек. Возникал эффект неожиданности, и, воспользовавшись им, воины побеждали большую армию еще до того, как пешие борцы успевали опомниться и понять, что же происходит. Устрашающий грохот тяжелых колес, рев быков и воинственные кличи должны были сеять панику еще до своего приближения, затем в ход шло метательное оружие — и сражение фактически заканчивалось еще до того, как войска сходились на достаточное расстояние для рукопашной. У людей, привыкших к пешему бою, не было ни необходимых навыков, ни оружия, специально приспособленного для противостояния незнакомой угрозе, поэтому они ничего не могли поделать с завоевателями, обязанными своим успехом почти исключительно технике боя, незнакомой другим.

В самом начале II в. колесницы, но уже с модификациями, использовали и в Малой Азии. У жителей этого региона были легкие повозки на колесах со спицами, запряженные парой лошадей, т. е. транспорт намного более быстрый, чем тяжелые, снабженные неудобными колесами повозки индоевропейских племен. Вскоре после того именно подобные колесницы появились в государствах Эгейского моря. В самой Греции они оказались еще до 1500 г. до н. э., а на Крите — приблизительно в 1450 г. до н. э. Столетием позже или около того, по некоторым свидетельствам, ахейские юноши из знатных семей отправились в столицу гиттитов, чтобы тренироваться в управлении колесницами.

^{Рис. 1. Колесница из гробницы в Микенах}

Во времена Древнего и Среднего царства египтяне не знали колесниц, но между 1750-м и 1580 гг. до н. э., т. е. приблизительно на пару столетий, их страну оккупировали азиаты, называвшие себя гиксосами. Захватчики, народ индоевропейской группы, колесницы использовали, поэтому вскоре после того, как энергичные правители Фив приблизительно в 1580 г. изгнали их из Дельты, египетские солдаты тоже взяли на вооружение этот способ ведения войны. Первый фараон, начавший наступление в сторону Палестины (Аменхотеп I, 1550 г.), использовал отлично тренированные отряды на колесницах в качестве первой ударной силы во время своих победоносных походов. После этого в течение еще 150 лет правители Египта один за другим посылали свои войска на север, в Сирию, пока к 1400 г. все земли до Евфрата не покорились им. Затем начался неизбежный упадок, египтянам пришлось бороться с такой впечатляющей силой, какой сделались индоевропейские племена хеттов, ставших к 1270 г. могучей нацией. В грандиозном столкновении, произошедшем между двумя народами в XIII столетии до н. э., исход битвы решили колесницы, так же как в XIII столетии новой эры все решалось на поединке между конными рыцарями.

Всем знаком вид египетских повозок, изображения которых часто встречаются в рельефах на стенах храмов и гробниц. Критские и микенские варианты менее знакомы большинству людей, хотя и их можно увидеть на различных произведениях искусства минойско-микенского периода (рис. 1). В Египте сохранилось несколько настоящих колесниц, а в Метрополитен-музее в Нью-Йорке выставлена колесница этрусков, окованная бронзой. Ее нашли при раскопках в Монтелеоне, Италия. Впрочем, вероятнее всего, она использовалась не на войне, а участвовала в церемониях, поскольку в VII в. до н. э. цивилизованные жители Средиземноморья применяли такие повозки в спортивных или церемониальных целях. Древние традиции продолжали варвары, в частности, обитатели кельтского Запада, сохранившие их вплоть до начала британских завоевательных кампаний под предводительством Агриколы. Есть множество литературных источников, рассказывающих о конструкции кельтских колесниц и подтвержденных археологическими находками, полученными при раскопках могил вождей.

Таким образом, более тысячи лет славные колесничие по всему миру решали исход битвы. Затем, в IV в. до н. э., появились армейские подразделения, во многом похожие на древнеегипетские, но бесконечно более грозного вида — это были римские легионы. Немного прошло времени, прежде чем маятник истории качнулся в другую сторону и легионеры начали сметать все на своем пути. В следующие 600 лет римская пехота являлась практически единственной военной силой в цивилизованном мире, с которой стоило считаться, однако даже при этом за пределами их северных и восточных границ жили целые нации непокорных варваров. Аммиан Марселлин около 400 г. н. э. писал:

Эти нации оказались силой, которая со временем заставила все тот же маятник снова прийти в движение; варвары наполнили империю и действовали уже не с помощью колесниц, как прежде, а с помощью тяжелой кавалерии. Оружие, предназначенное для непосредственного соприкосновения с врагом, снова стало основным до тех пор, пока в XIV столетии не ослабили его влияния английские лучники со стрелами длиной в ярд. Окончательно оно вышло из употребления после того, как с усовершенствованием пороха в XV в., в свою очередь, появилась принципиально новая концепция ведения военных действий.

В моих рассуждениях пока было много обобщений; извинением мне служит тот факт, что в этой книге необходимо было хотя бы упомянуть о потрясающих событиях, предшествовавших периоду Средневековья. Другая причина состоит в том, что в истории существовало только два периода, когда личное оружие, предназначенное для боя (в том случае, если делалось качественно), было еще и прекрасным. Один из этих периодов принадлежит к концу Средних веков, поскольку во второй половине XV в. практически любое оружие или элемент доспехов, сделанных хорошим мастером, были сделаны красиво — по форме, а не по орнаменту. Об этом мы узнаем позже; но второй период относится к доисторическим временам. Во времена, которые можно относительно неточно называть кельтским железным веком (или, более определенно, культурой Лa-Тене), оружие и доспехи, хотя и гораздо реже, чем это было в XV в., отличались совершенством формы и при этом были украшены необыкновенно впечатляющими, мастерскими рисунками. Я сожалею о том, что вынужден обойтись без иллюстраций и ограничиться простым описанием, несмотря на то что этого крайне недостаточно. Эти вещи являются великими произведениями искусства, и говорить о них словами совершенно неуместно. Их нужно просто видеть — они сродни самому лучшему, что смогла породить человеческая культура в области прекрасного. Оружие, которое являлось постоянным спутником, неизменной принадлежностью повседневной жизни и защитником, делали с любовью, и каждый предмет обладал безусловной индивидуальностью. Среди изделий Древнего мира есть похожие, но нет абсолютно повторяющихся — мастера вкладывали всю свою фантазию, создавая произведения, на которые, безусловно, стоит посмотреть.

Основой любой тактики ведения сражений, которая оставалась неизменной в течение приблизительно трех тысяч лет, несмотря на появление боевых колесниц или — позднее — длинных луков, пушек или мушкетов, была рукопашная схватка, оружием в которой служили меч и щит. Люди раннего бронзового века пользовались большими круглыми щитами и превосходными мечами, пригодными как для нападения, так и для защиты. На вазах, созданных в Греции классического периода, можно увидеть сцены сражений с применением этого оружия. Точно так же воевали кланы шотландских нагорий, пользуясь палашами и маленькими круглыми щитами.

Сам по себе щит — наиболее простой и примитивный вид защитного вооружения. Не надо обладать чересчур живым воображением, чтобы представить себе охотника времен палеолита, который хватает первое, что попалось под руку, пытаясь защититься от копья с кремневым наконечником, брошенного рассерженным соседом по пещере. От этого совсем недалеко до плетеной рамы, покрытой кожей. Щит — один из наиболее эффективных видов снаряжения, предназначенного для защиты от врага, какой только можно придумать, при этом он абсолютно универсален в использовании. Поэтому такой вид оружия сохранился в горных районах Шотландии до XVII в., и даже в наше время все еще существует в своем изначальном виде в тех частях мира, где люди живут в достаточном удалении от прелестей баллистического оружия, хорошо знакомых современной цивилизации.

Западные круглые щиты, принадлежащие к бронзовому веку, обычно были плоскими, с диаметром приблизительно два фута. В центре находилось отверстие с заклепкой, к которой с внутренней стороны крепилась полоса, предназначенная для ручного захвата. Это вещи, сделанные с большим мастерством; наиболее распространены щиты, украшенные округлыми концентрическими бороздами, в промежутках между которыми рассыпаны маленькие выпуклости. При их изготовлении на тонкий слой металла натягивали мокрую кожу, прижимали ее к бороздам и оставляли сохнуть. Кожа сжималась, делалась жесткой и превосходно обтягивала бронзовую основу щита, служа дополнительной защитой. Вероятно, такие предметы экипировки носили исключительно вожди и знатные члены клана, однако можно смело допустить, что в то время любой воин, имевший меч и щит, и был знатен, ибо война была занятием элитным, требовавшим тренировок, которые начинались с самого детства и не заканчивались до смерти (обычно сравнительно ранней, поскольку мало кто доживал до старости в те беспокойные времена). Серьезное владение мечом — это искусство, которое нельзя получить за один день, и оно вырабатывает навыки, требующие постоянного развития и совершенствования. Даже огнестрельное оружие требует некоторого мастерства, так что же говорить о бое на мечах, где все зависит от умения, хладнокровия и развитой, отточенной реакции? Если к какому-либо землепашцу чудом и попадало оружие, он не всегда мог им воспользоваться — на это способен только хорошо обученный воин.

В каменном веке люди сражалась топорами и копьями, но меч никогда не относился к категории примитивного оружия; его самые ранние формы были столь же изысканными и элегантными, как и самые поздние. В этом смысле бронзовый век стоит на одной ступени с просвещенным двором короля Людовика XV, несмотря на то что их разделяют тридцать веков. Первыми металлическими инструментами были топор и нож, причем и тот и другой, хотя бы вначале, предназначались для хозяйственных нужд. На ранней стадии совершенствования технологий вещи, изначально воплощенные в камне, стали изготовлять из металла. Нож превратился в копье после того, как его просто-напросто насадили на длинную палку, а первым метательным оружием сделался топор, насаженный на палку покороче. Судя по всему, прототипом формы меча были ножи минойского Крита и кельтской Британии, поскольку там он появился примерно в одно и то же время, между 1500-м и 1100 гг. до н. э. Как средиземноморский, так и западный типы мечей относились к категории колющего оружия, рапир, но то, что предком последнего был нож, очевидно. Попытки увеличить остроту этих ножей (или, если угодно, кинжалов) привели к изменению формы лезвия: в кургане в Хельперторпе (Йоркшир) найден узкий бронзовый нож, снабженный на конце тонким шипом (рис. 2, а). Скорее всего, изначально он был той же формы, что и лезвие, нарисованное рядом. Это можно утверждать, представив себе, насколько эффективным нож такой формы был бы в нападении. По-видимому, некоему кузнецу пришла в голову мысль изготовить такой же, но только больше и лучше. Правда это или нет, но достоверно одно: самые ранние мечи, найденные в Западной Европе, выглядели абсолютно так же.

^{Рис. 2. а — бронзовый нож из Хельперторпа (Йоркшир). Показано, как он заточен для того, чтобы образовалось острие; b — лезвие похожего ножа, незаточенное}

Это было отличное оружие; ни в одной стране тогда не производили ничего, что могло бы сравниться с мечом, который археологи обнаружили при раскопках в Ирландии (рис. 2, b). Его длина составляет приблизительно 30 дюймов, а ширина не более ⅝ дюйма в середине лезвия; сечение превосходной, сложной ромбовидной формы. Хотя область распространения таких находок не ограничивается территорией Британских островов, они родились здесь, причем, скорее всего, именно в Ирландии, поскольку лучшие из них, да, собственно, и вообще подавляющее большинство были обнаружены не где-нибудь в другом месте, а именно там.

^{Рис. 3. Бронзовый меч раннего периода из Пенс-Питс, Сомерсет. Коллекция Блэкмора, Солсбери}

Некоторые из этих рапир хранятся в коллекциях английских музеев. Тот экземпляр, что вы видите на рис. 3, нашли в Сомерсете. Она довольно короткая и действительно похожа на большой кинжал прекрасной формы (изгибы в верхней части изумительно симметричны). Вдоль лезвия тянутся две ровно разделенные бороздки, поднимающиеся мимо изгибов к шпеньку в форме веера, а здесь уже с помощью двух заклепок крепился эфес. Такая же рапира, но немного больше по размеру, была обнаружена в Шапвик-Даун и сейчас находится в Британском музее. Еще большую, 27 дюймов в длину, нашли в Темзе поблизости от Кью. Она хранится в музее Бренфорд (владеющем превосходнейшей коллекцией бронзового оружия). Однако ни одну из них нельзя сравнивать с мечом из Лиссена. Единственное, что достойно такого сравнения, это меч с острова Крит, обнаруженный в склепе времен позднего минойского периода II. Его лезвие той же длины, что и у лиссенского меча, хотя немного шире, и он имеет почти такое же сечение (см. рис. 10, а).

^{Рис. 4. Экспериментальный тип меча. Середина бронзового века. Найден во Франции, в настоящее время находится в коллекции Блэкмора, Солсбери}

^{Рис. 5. Сборка рукояти критского меча}

Рапиры, найденные на Крите и в Микенах, представляют собой более весомое оружие. Их клинки тяжелее и, по большей части, шире, а метод крепления эфеса — лучше. Рукояти кельтских рапир крепились к плоским плечикам заклепками. В этом была их слабость, поскольку при боковом ударе мало что могло помешать заклепкам пробить тонкий слой бронзы и выскочить наружу. Фактически у более чем половины образцов, найденных, к примеру, в Пенс-Питс, одна или более заклепок выдернуты именно таким образом. До тех Пор пока этот вид оружия использовали только для колющих ударов, все было нормально, но инстинкт в бою подсказывает человеку рубить врага, поскольку естественное движение — нанести удар по сегменту круга, центром которого является плечо. Прямой выпад — это искусство, которому приходится учиться и которое быстро забывается % пылу сражения. Возможно, что именно это слабое звено рапиры побудило мастеров приложить большие усилия для того, чтобы усилить место скрепления клинка и эфеса. В Восточной Европе найдено множество различных типов мечей, и во всех случаях видно, что постепенно усовершенствовалась рукоять. Через тысячу лет, в раннем железном Эеке, стали видны уже признаки системы нового крепления клинка к эфесу. Теперь хвостовик представлял собой узкий стержень, составлявший часть клинка; он проходил прямо через рукоять и загибался вверху. Прекрасный образец этого экспериментального типа, найденный во Франции, хранится в коллекции Блэкмора, в Солсбери (рис. 4). Здесь верхняя часть хвостовика утолщена, а не загнута; возможно, что рукоять представляла собой просто-напросто полоски кожи, обернутые вокруг хвостовика между его утолщенным концом и плечиками лезвия, хотя, судя по двум отверстиям для заклепок на этих плечиках, можно предположить использование чего-то более существенного. Тем не менее к середине бронзового века был разработан более надежный тип рукояти: она походила на минойско-микенский вариант и, возможно, вела свое происхождение именно от него. Хотя эти микенские мечи предназначались для нанесения колющих ударов, они были достаточно прочными для того, чтобы ими при необходимости можно было рубить. На рис. 5 видно, что клинок и тонкий хвостовик отливались одним куском, а затем их со всех сторон обкладывали костяными, деревянными, серебряными или золотыми пластинами, которые крепились заклепками таким образом, чтобы сформировать надежную и удобную рукоять. Этот тип эфеса стал универсальным для всей Европы, вместе с лезвием, которое осталось непревзойденным как с точки зрения использования в рукопашном сражении, так и по красоте очертаний и пропорций. Оно предназначалось для нанесения одинаково эффективных колющих и рубящих ударов, поэтому кончик лезвия был достаточно длинным и острым, чтобы нанести смертельную рану, и в то же время его края на изгибе были заточены так, чтобы идеально подходить для рубки. Изгиб, идущий к рукояти, был создан с расчетом на то, чтобы дать возможность при необходимости ударить назад, за спину (рис. 6).

^{Рис. 6. Бронзовый меч из Барроу. Британский музей}

По-видимому, в период позднего бронзового века (1100—900 гг. до н. э.) мечи этого типа использовались на всей территории Европы, и вне зависимости от того, были ли они большими и мощными или довольно-таки небольшими, форма их клинков, похожих на удлиненный листок, практически не менялась. Кроме размера и периодического наличия орнамента, разница между ними заключалась в форме плечиков, т. е. места, где клинок переходил в рукоять. К концу бронзового века стали популярными мечи других типов, существуют три различных варианта, которые были распространены на необыкновенно большой территории (рис. 7). Происхождение двух из них — длинного гальштаттского меча и сравнительно редкого типа, который британские археологи назвали «Язык Карпа», ведущего свое происхождение из Южной Британии, — а также меча «Швед», или «Долина Роны», можно проследить до конкретного района, где появился оригинал.

^{Рис. 7. Три меча периода позднего бронзового века. Типы: а — «Гальштатт», b — «Язык Карпа», с — «Долина Роны»}

В действительности гальштаттские мечи принадлежат к раннему железному веку, и, хотя первые изделия этой культуры были отлиты из бронзы, будет более правильно перейти к их рассмотрению в следующей главе. «Язык Карпа» был крупным оружием с любопытной формой лезвия: его края шли параллельно друг другу на две трети длины, а затем резко сужались к кончику. Очень красивый меч этого типа был найден в Темзе поблизости от Кью (музей Бренфорд). Большинство из этих образцов находят в виде отдельных фрагментов, среди осколков и кусочков, которые хранят у себя любители бронзы. Очень немногие мечи сохранились целиком. По-видимому, все эти мечи составляли отдельную группу — некоторые из них обнаружены на юго-востоке Англии, другие — во Франции и Италии, но их никогда не находят в Центральной Европе или Скандинавии. На рис. 8 изображен один из них, особо интересный благодаря тому, что у него сохранилась рукоять и бронзовые ножны. Он найден в Париже, в Сене, и в настоящий момент выставлен в Музее Армии.

^{Рис. 8. Бронзовый «Язык Карпа» из Сены. Музей Армии, Париж}

Мечи типа «Долина Роны» по большей части сравнительно малы. Некоторые из них скорее напоминают длинные кинжалы, однако встречаются и довольно массивные экземпляры. У каждого из них рукоять отлита из бронзы по индивидуальному образцу (рис. 9). Приблизительно такие рукояти мы видим на аттических краснолаковых сосудах классического греческого периода: их сжимают в руках воины. Эти картины на 500 лет старше бронзовых мечей, которые, очевидно, являются прототипами греческих образцов. Возможно, что они попали в Элладу через колониальные порты в Марселе или на Антибских островах или через другие порты, находившиеся поблизости от устья Роны. Рукояти мечей этого типа, судя по всему, являются прямыми предшественниками «антенных» и «антропоморфных» изделий позднего бронзового века. Здесь концы длинного навершия разделяются на два длинных, тонких кончика, которые загибаются вовнутрь в виде спирали, иногда в виде усов, а иногда — в виде тугого свитка из многих колец или двух ветвей, похожих на поднятые вверх человеческие руки. Некоторые из рукоятей антенных мечей напоминают тип «Долина Роны» и имеют нечто вроде короткой гарды в виде поперечины, в то время как другие более похожи на бронзовые рукояти Северной или Центральной Европы. Мечи этого типа находили в Скандинавии, Англии, франции и Моравии, но большая часть приходит из Прованса и Северной Италии. Похожие мечи, также ведущие происхождение из Италии, можно встретить в поздний гальштаттский период.

Бронзовые мечи из Скандинавии следует рассматривать как отдельную группу, поскольку они резко отличаются от других своим превосходнейшим качеством и характерной формой. Они более прямо восходят к минойско-микенским прототипам, чем какие-либо другие мечи бронзового века. В то время скандинавы имели самые близкие культурные и торговые связи с эгейцами, и фактически самые ранние образцы бронзовых мечей, появившиеся на севере, могли быть завезены с юга [1]. Независимо от того, так это или нет, рукояти датских мечей ранней части этого периода обладают характеристиками, присущими минойским мечам, а все лезвия (которые обычно бывают длинными и очень тонкими) имеют, как и микенские, жесткое ребро, идущее строго по центральной линии клинка. На севере не находили ничего похожего на ирландские рапиры, но, судя по всему, практика фехтования была сходной, поскольку элегантные, длинные и узкие клинки этих ранних мечей и прекрасно выраженные центральные ребра ясно указывают на то, что они были предназначены для нанесения колющих ударов. Как и ирландские рапиры, эти мечи уступили место другим образцам, клинки которых были ближе к универсальной листовидной форме, а рукояти делались не из твердой литой бронзы, а, подобно обычным европейским типам, состояли из костяных или деревянных пластин, прикрепленных заклепками к очень прочному, расширяющемуся на конце хвостовику. Ближе к концу этого срединного периода мы обнаруживаем массивные клинки, в которых едва ли прослеживается сходство с листовидными образцами: их кромки идут практически параллельно, а кончики, хотя и соразмерные, никак нельзя назвать острыми. Техника исполнения по-прежнему достойна восхищения, но стала гораздо проще: мечи перестают так мастерски украшать и тщательно разрабатывать, как это делалось в более ранний период. Они столь же очевидно предназначены для нанесения рубящих ударов, как их предшественники — для фехтования (вклейка, фото 1).

Таким образом, мы видим, что везде первые мечи предназначались для нанесения колющих ударов; доказательством тому служат микенские, датские и ирландские образцы. Затем постепенно фехтование уступает место рубке — более естественному, не требующему особой тренировки способу ведения боя, и, как следствие, возникают клинки, предназначенные для нанесения как колющих, так и рубящих ударов. Затем наконец фехтование практически выходит из употребления, и мечи начинают делать с расчетом исключительно на рубку — это можно видеть на примере бронзовых мечей позднего периода (гальштаттский тип из Австрии или датские мечи).

^{Рис. 9. Рукоять меча «Долина Роны». Поздний бронзовый век. Из Швейцарии, сейчас находится в Британском музее}

В последние годы в среде скандинавских археологов возникло множество споров и сложились две школы с противоположными мнениями по вопросу о предназначении мечей бронзового века: служили они для фехтования или для рубки. Приверженцы каждой из сторон твердо придерживаются крайних взглядов, но, судя по всему, к сожалению, их исследования охватывают только скандинавские мечи, в то время как они стараются применить свои теории ко всему бронзовому веку, вне зависимости от периода или региона, в котором создано оружие. Между тем подобный подход представляется мне в корне неверным: необходимо, объективности ради, выбрать одно из двух — либо заниматься историей скандинавских мечей бронзового века и строить теории в этой области, либо все-таки рассматривать оружие всех стран в означенный период и в своих рассуждениях исходить из полной и детальной информации, на основе которой уже можно сделать обоснованные выводы.

^{Рис. 10. Три меча раннего бронзового века: а — Крит; b — Ирландия; с — Дания. Три меча середины бронзового века: d — Англия; e — Италия; f — Микены. Три меча позднего бронзового века: g — Великобритания; h — Дания; i — Австрия (Гальштатт)}

Поскольку в археологии немаловажным является человеческий фактор (то, каким образом первоначальный владелец использовал вещи, которые для нас являются всего лишь «остатками»), а сторонники противоборствующих теорий настолько решительно уклоняются от исследования этого момента, имеет смысл подробнее остановиться на этом предмете. Даже при самом поверхностном изучении материалов по всему бронзовому веку становится совершенно ясно, что сначала все мечи предназначались в основном для фехтования; в более позднее время они делались так, чтобы можно было наносить и колющие и рубящие удары, и в последнем периоде мечи создавались в основном для рубки. Это происходило повсеместно и не относится к той или иной конкретной части Европы. На рис. 10 я подряд поместил изображения девяти основных типов мечей, начиная от самого раннего и заканчивая самым поздним, и, на мой взгляд, они сами по себе достаточно ясно говорят о намерениях своих изготовителей. Поскольку сторонники «фехтовальной» теории более настойчивы в своих притязаниях на истину и при этом вдобавок их мнения наиболее ограниченны и бездоказательны, я начну с них.

Они основывают свои утверждения на трех основных пунктах, каждый из которых мы будем обсуждать отдельно.

1. Говорят, что мечи бронзового века предназначались для фехтования «за счет своих узких, остроконечных клинков с тонкими острыми краями, жесткого срединного гребня или рубца и слабого соединения клинка и рукояти». Надо думать, что они ссылаются исключительно на ранние типы оружия, но в то же время у нас пытаются вызвать уверенность, что это определение относится ко всем мечам упомянутого периода. Голословность этого утверждения ясно видна при одном взгляде на мечи середины или конца бронзового века, у которых нет узких, остроконечных клинков. То же самое возражение относится и к «слабому соединению клинка и рукояти». У ранних датских мечей, как и у ирландских рапир, это соединение и в самом деле было довольно хрупким, поскольку короткие рукояти из литой бронзы крепились на плечиках меча только заклепками, на ирландский манер. Однако практически у всех мечей более позднего времени хвостовик (сам по себе являвшийся рукоятью, которую нужно было со всех сторон прикрыть пластинами из других материалов исключительно ради удобства) отливался вместе с лезвием и являлся его частью, и, таким образом, для того чтобы сломать его, нужно было сломать сам клинок. Если бы сторонники этой теории не пытались применить утверждение, верное для начала бронзового века, ко всему периоду, оно не вызывало бы никаких возражений.

2. Далее утверждается, что «ни на одном из хорошо сохранившихся лезвий меча бронзового века нет ни зарубок, ни других следов использования в качестве рубящего оружия». Это нелепость. В музеях Европы выставлено бесчисленное множество бронзовых мечей, очень хорошо сохранившихся и с зазубринами на лезвиях, имеющими вполне понятное происхождение; кроме того, на лезвиях видны явные следы заточки и полировки. Однако на скандинавских мечах таких следов нет. Практически на любом оружии скандинавского бронзового века, будь то меч или топор, отсутствуют следы износа, а найденные там щиты и шлемы — тонкие и хрупкие, без малейших выбоин. Существует единое мнение, что этот период для Скандинавии был чем-то наподобие золотого века: мирное, богатое время, расцвет культуры. Величественные и неизношенные мечи и боевые топоры, красивые, но тонкие и бесполезные щиты и шлемы являются неплохим доказательством этого; не обремененное необходимостью вести войну, это оружие являлось скорее частью церемониального наряда и символом ранга своего владельца.

^{Рис. 11. Воины на инталии из Микен}

3. Ссылаются на изображения боевых сцен с микенских инталий и из золота и камня, причем говорят, что «на всех иллюстрациях воины пользуются длинными мечами для того, Чтобы колоть противника, и только с этой целью». Все верно. На инталиях Ш> так и есть, но все они датируются 1700–1500 гг. до н. э., т. е. началом бронзового века, когда единственным методом ведения боя было фехтование, и на них изображены воины, жившие в чрезвычайно ограниченном регионе, где мечи использовались только как колющее оружие, так что эти сведения мало что добавляют к нашим знаниям и никак не помогают доказательству вышеупомянутой теории. Есть еще одна вещь, которую нужно учитывать, говоря об этих иллюстрациях: все они должны были занимать очень небольшое пространство, размеры которого строго ограничивались. Если вы посмотрите на некоторые из них (к примеру, на рис. 11), то сразу же увидите, что художник не мог изобразить человека, рубящего своего противника: в этом случае его рука и большая часть меча не поместились бы на картине. Бывает, что произведения искусства считаются безусловным доказательством, и при этом совершенно не учитываются ограничения, накладываемые обстоятельствами на художника, — в данном случае те, которые связаны с изображаемым объектом.

Те, кто придерживается «теории рубки», имеют более серьезные аргументы, но и они, в свою очередь, игнорируют существование ранних фехтовальных мечей. Парадокс заключается в том, что именно эти мечи являются одним из наиболее весомых аргументов в пользу правильности их мнения. Как я уже говорил ранее, в девяти случаях из десяти заклепки на рукояти британских мечей выскакивали со своих мест, пробивая слой бронзы на клинке, потому, что мечи использовали не по назначению, нанося ими рубящие удары. Это прямое доказательство того, что люди отдавали естественное предпочтение использованию таких ударов в сражении с врагом. Между прочим, совершенно не важно, что до середины XVIII столетия не существовало методики сражения, которая бы опиралась только на фехтование, без применения рубящих ударов. Хотя итальянские и испанские фехтовальные школы с начала XVII в. и далее делали основную ставку на колющие удары, многие выпады включали в себя рубящий удар. Меч, предназначенный для того, чтобы колоть, даже несмотря на то что для обращения с ним требовалось определенное умение, оставался примитивным оружием; если им и могли рубить, то это проистекало от его слабости и неадекватности, а не являлось результатом изощренного владения оружием, которым обладал владелец. Колюще-рубящие мечи, которые не ломались в руках от удара, возникали в результате мастерства воинов и не означали регресса. Добавочные доказательства того, что переход от колющих к колюще-рубящим мечам был хорошо обдуманным шагом, можно получить, проанализировав состав металла, из которого они делались. В начале бронзового века сплав, из которого отливали это оружие, в среднем включал в себя 9,4 % олова, в то время как в более поздних образцах это количество достигает 10,6 %. Этот сплав можно сравнить с материалом, из которого в XIX в. делались стволы пушек и крепче которого вряд ли можно что-либо найти: пушечный металл состоял из меди и 8,25–10,7 % олова. Таким образом, мечи конца бронзового века были не менее крепкими, чем пушки, и вполне годились для рубки.

Прежде чем закончить обсуждение этого вопроса, следует рассмотреть его с практической точки зрения, перейдя непосредственно к оружию. Не раз высказывались предположения, что для того, чтобы держать меч бронзового века, нужно иметь исключительно маленькую кисть руки, поскольку его рукоять очень коротка. Все мы очень хорошо знаем, что если инструмент держать неправильно, то его будет очень тяжело, практически невозможно использовать для работы (попробуйте дать косу человеку, который не знает, как ею пользоваться, и вы увидите, какие фантастические пируэты он будет вытворять). С другой стороны, если вы держите правильно инструмент, то инстинктивно будете знать, что делать. С мечом все обстоит точно так же, возможно, даже в большей степени, чем с любым другим орудием, созданным человеком. Если вы берете в руки меч бронзового века, не ждите, что вы ощутите то же, что и при использовании меча XVII в. или современной рапиры. В противном случае вы не сможете оценить то, для чего он предназначен. Еще менее верно делать заключение, что ваша рука слишком велика из-за того, что все четыре пальца не умещаются на участке между навершием и плечами. Эти выпуклости должны были служить для усиления хватки и при правильном использовании дают возможность крепче держать и лучше контролировать оружие. Сжатие производится тремя пальцами, указательный движется вперед и оказывается под плечиком, в то время как большой крепко сжимает рукоять с другой стороны. Теперь ваш меч должным образом сбалансирован, вы крепко держите его, можете контролировать движение и правильно чувствуете его в руке. При хорошей хватке он, кажется, прямо-таки приглашает вас по чему-нибудь ударить. Это очень важно — чувствовать оружие в руке, понимать, как оно действует и как им удобнее распорядиться. В некоторых случаях действительно кажется, что меч живой — он как бы подсказывает правильные движения, выпады и удары, диктует поведение… но только в том случае, если вы точно знаете, как его держать.

^{Рис. 12. Изогнутый бронзовый меч из Зеландии. Национальный музей, Копенгаген}

Другой момент, о котором часто говорят, принижая достоинство таких мечей, это то, что основной вес клинка приходится на переднюю часть, сосредоточен слишком близко к острию, что он плохо сбалансирован, что им было бы невозможно фехтовать». Конечно же это абсурд. Фехтование не имеет ничего общего с тем стилем сражения, для которого были предназначены эти мечи. Возможно, что самым близким его подобием были бы сабельные приемы, которыми пятьдесят лет назад пользовались кавалеристы. Нет, у мечей, которые предназначались для таких целей, как эти (а каких именно, мы можем увидеть на любом из бесчисленных образцов греческой керамики), основной вес должен был быть сконцентрирован в верхней части клинка для нанесения и колющих и рубящих ударов. Для рубки он должен был находиться в центре приложения удара, или «оптимальной ударной точке», что означало просто-напросто, что максимальный вес концентрировался в той части лезвия, что встречалась с объектом, который нужно было поразить. Если при нанесении колющих ударов основной вес клинка приходится на переднюю часть, то, когда вы делаете выпад, меч стремится вперед от плеча, что помогает достичь цели и добавляет скорости при ударе. Это утверждение основано не на теории, оно является результатом многолетних экспериментов со всеми типами мечей, поставленных с целью выяснить, для чего они предназначены и каким образом наиболее хорошо выполняют свою задачу.

Существует еще один тип мечей, о котором необходимо здесь упомянуть. Это исключительно редкий тип оружия; пока что найдено только три целиком сохранившихся их образца, сломанная рукоять и копия из кремня. Я имею в виду однолезвийные мечи с загнутым клинком; на рис. 12 изображен один из них, обнаруженный в Зеландии (теперь он находится в Копенгагене), и читатель сам может увидеть, что за странное это оружие и, однако, какое эффективное! Меч отлит цельным куском; клинок толщиной почти в ½ дюйма в задней части, на изгибе находятся два бронзовых шарика и большое утолщение. Они служат утяжелением клинка для нанесения удара. Это неуклюжий, но, возможно, наиболее смертоносный меч. В течение всего железного века однолезвийные мечи были на севере очень популярны, но, судя по всему, в бронзовом веке они стали редки. Кремневая копия их выглядит абсурдно, но очаровательно: кажется, что вопреки всяческой вероятности ремесленники пытались создать аналог современной металлической продукции. Еще лучшим примером абсурда, выраженного в камне, может служить копия, также изготовленная в Дании (где делали, пожалуй, самые лучшие кремневые инструменты в мире). Это модель бронзового меча, сделанная из нескольких секций, причем каждая из них прилажена к деревянной оси! Ничего смешнее просто быть не может — это восхитительное в своем роде изделие, но смотреть на него спокойно совершенно невозможно.

Обратите внимание, что на рукояти этих мечей имеется небольшое кольцо. На первый взгляд можно предположить, что в него нужно продеть указательный палец для более надежной хватки, но в действительности оно находится не с той стороны: мечи этого типа не поместились бы в ножны и, вероятно, кольцо предназначалось для крепления другого рода. Этот меч так похож на образец, найденный в Скандинавии, что они, кажется, могли бы выйти из одной мастерской. Нигде в другом месте не находили оружия такого типа, поэтому можно было бы предположить, что перед нами исконно датский тип, но есть одна сложность: украшения на мече из Зеландии сильно напоминают детали кинжала из Богемии. Тем не менее это не означает, что они пришли оттуда: это просто еще одно доказательство взаимосвязи культур.

В начале первого тысячелетия до н. э. к западу от Азии зародилось новое ремесло, созданное людьми бронзового века. Народы, которые жили в бассейне Дуная, открыли возможности использования железа. Не вполне ясно, связано ли это было с влиянием кочующих племен, но в результате в районе, который теперь занимают Австрия и Венгрия, появились группы племен более воинственных, чем их предки.

В то же самое время вторжение дорийцев, пришедших в Грецию с севера, уничтожило господство Микен над районом Эгейского моря. Были ли эти дорийцы одним из народов, мигрировавших к западу, или это было племя, которое до того жило к северу от Фракии и было вытеснено другим, до сих пор не вполне ясно. Греческие историки классического периода называют это вторжение «Возвращением Гераклидов» и датируют его 1104 г., приблизительно восемьюдесятью годами позднее Троянской войны.

С помощью археологических раскопок удалось немного уточнить хронологию этого переселения, поскольку среди находок позднего микенского периода были обнаружены мечи и броши типов, неизвестных в более раннее время. Особенно знаменательны в этом смысле броши в виде спирали из бронзовой проволоки, найденные в Спарте: они безошибочно напоминают об аналогичных находках гальштаттского периода, сделанных в Центральной Европе. Греческие открытия связаны с реальными историческими персонажами, принесшими в страну железо, — людьми Гальштатта. Само название произошло от района, находившегося в Зальцкаммергуте (Верхняя Австрия), где были соляные копи. Время их появления (1000—950 гг. до н. э.) — это первое упоминание о кельтах и одновременно дата истинного начала железного века. Хотя этот район не был колыбелью железного дела, он стал первым местом раскопок, во время которых в могилах, по-видимому принадлежавших вождям воинственной династии, были найдены первые объекты соответствующей материальной культуры.

Легендарная родина железа находится на северо-востоке Малой Азии, в древней Пафлагонии и Понте, где чалибы (о них в VII в. до н. э. упоминал Эсхил), судя по всему, владели своего рода монополией на изготовление предметов из него. К югу от этого региона располагалась Коммагена, Ubi ferrum nascitur. К северо-востоку от него, как и к северу от Кавказа, археологи находили кладбища, в которых при раскопках обнаруживалось оружие и другие железные изделия, очень похожие на продукцию гальштаттской культуры. Кроме того, что, возможно, еще более показательно, во многих могилах, открытых в Венгрии и Австрии, находили мундштуки и уздечки, весьма родственные по форме тем, что присутствовали в Понтийских степях, в Закавказье и даже еще дальше, в Иране. Открытие этих предметов в могилах раннего гальштаттского периода (1000— 800 гг. до н. э.), неопровержимо доказывающее, что воины этого народа использовали в бою лошадей, позволяет предположить, что новое и лучшее оружие из железа и усовершенствование навыков верховой езды дало им своего рода стимул к ведению военных действий. Вспомните колесницы: их изобретение сделало возможным такие долгие и победоносные походы, каких не знали в древнейшие времена. Точно таким же образом производство железных мечей, во всех отношениях более удобных, чем бронзовые, положило начало новой эпохе в сфере ведения военных действий. Возможно даже, что эти люди с их новым, усовершенствованным оружием были наемниками-ветеранами из армий Ассирии и Урарту и оттуда получили свои знания. В свое время мы проанализурем несколько довольно убедительных доказательств этой теории.

Геродот (который писал об этом приблизительно в 450 г. до н. э.) рассказывает о людях, которые обитали за Дунаем, к северу от Фракии, и называли себя сигиннами. Возможно, их можно отождествить с народом, жившим в Кавказском регионе, о котором приблизительно в 100 г. до и. э. упоминал Страбон, и, возможно, с жившими позднее в Галлии секванами (Цезарь, 58 г. до н. э.), которые со временем достигли района, где теперь находится Париж. Два первых племени, как говорилось, носили мидийский костюм, т. е. штаны; конечно же это была обычная одежда кельтов. То, что мог сказать о них Геродот, впоследствии было дополнено недавними археологическими открытиями. Он писал:

В самом деле, случиться могло все, что угодно. В последние годы в могилах гальштаттских воинов были найдены остатки колесниц, кости и сбруя маленьких лошадей. Благодаря галльским и итальянским скульптурам римского периода прекрасно известен наряд кельтов, включавший в себя штаны, в то же время римские историки часто говорят, что своими глазами видели быстрых косматых лошадок и возничих в штанах. Мы можем даже поверить тому, что с трудом мог себе представить Геродот; как мы уже видели, объекты той же материальной культуры и той же формы находили очень близко к территориям мидийцев (и даже внутри них), как и в Австрии. Это, прежде всего, предполагает существование культурных связей между людьми Гальштатта (предками сигиннов) и мидянами. Существовали даже еще более прочные связи с Ассирией. В кельтских погребениях, щедро разбросанных по всей Западной Европе — в Авранше, в долине Луары, вблизи Аббевиля, в Бадене, на Палантине и в Моравии, — были найдены слитки железа: мелкие заготовки из высококачественного металла удобного и портативного размера. Такие же слитки были обнаружены во дворце Хорсабад, близ Ниневии. И это еще не все, поскольку мечи и ножны, выполненные в легко узнаваемом стиле, встречаются как на Западе, так и в Ассирии.

Объекты, которые, возможно, еще ярче характеризуют гальштаттскую культуру, — это длинные железные мечи, первое оружие из этого металла, которое когда бы то ни было появлялось. В ранний период использовалась новая, весьма характерная форма меча: на большей части территории Европы найдено множество образцов этих изделий, выполненных из бронзы. Они настолько похожи по форме и деталям, что кажутся вышедшими из единого производственного центра, возникает искушение сказать, что эти мечи сделаны в одной и той же мастерской. Напротив, железные мечи, несмотря на то что своими очертаниями полностью повторяли бронзовые, находят в очень ограниченном регионе: в Баварии, Вюртемберге, Бадене, Эльзас-Лотарингии, Бургундии и Оверни. Следовательно, мечи, сделанные из старого материала, экспортировали народам, сохранившим культуру бронзового века, а новые и, безусловно, более эффективные модели ревниво оберегали и хранили для главенствующей касты воинов, которые одни только и пользовались ими. Вполне логично — ведь эти изделия давали им преимущество перед другими народами, не обладавшими таким эффективным оружием, как мобильные, хорошо держащие заточку (в отличие от изделий из более мягкого металла, бронзы, которая в этом отношении вела себя гораздо хуже) железные мечи. В этом смысле выгоды от экспорта никак не перевешивали возможностей, которые открывались для обладателей технологической новинки того времени, — собственно говоря, с таким мечом можно было добыть намного больше того, чем принесла бы его продажа. Люди Гальштатта хранили свой секрет — и свое могущество.

^{Рис. 13. Три варианта формы кончиков лезвий мечей гальштаттского типа}

По форме эти мечи повторяли все характерные черты ранних бронзовых прототипов, но отличались по своему назначению. Это было длинное оружие, предназначенное для нанесения рубящих ударов и использовавшееся возничими колесниц. Во многих случаях это предназначение подчеркивается формой кончика лезвия, который, в сущности, вовсе не является таковым, поскольку либо закруглен, либо обрезан так, что напоминает квадрат, либо имеет форму, напоминающую рыбий хвост (рис. 13, а — с). Последняя черта таким же образом вошла в моду семнадцатью столетиями позже, когда во второй четверти XVII в. итальянцы начали делать рапиры с двумя маленькими плоскими язычками на конце длинного тонкого клинка, который позволял эффективно использовать конкретный прием — страмазоне (рубящий удар в лицо). Это один из классических ударов итальянской фехтовальной школы, настолько характерный, что, как видите, для его выполнения даже создали специальное оружие.

Некоторые из гальштаттских мечей настолько велики, что возникло предположение, будто их употребляли только во время церемоний, но я так не думаю. Конечно, они намного больше, чем какие бы то ни было из более ранних экземпляров (и намного больше тех, что делали в последующие 1500 лет), но даже с учетом этого они не настолько велики, чтобы им не мог орудовать человек высокого роста; многие из средневековых мечей, использовавшихся постоянно, были даже еще крупнее. Вероятно, здесь, как и во многих других случаях, вопрос был только в личном предпочтении владельца; для человека соответствующего телосложения, пожалуй, даже удобнее было работать длинным и тяжелым оружием, способным нанести противнику максимальный ущерб.

Вполне понятно, что производство таких мечей предполагает наличие каких-то экспериментальных методов ковки. Судя по всему, сперва этот способ был перенесен в регион, который римляне называли Нориком (это приблизительно территория современной австрийской провинции Штирии). Здесь находились шахты, где добывали самую лучшую для того времени железную руду. Из Норика происходило знаменитое кельтское железо римских времен, а затем, в течение всего периода Средневековья, доспехи и клинки из Инсбрука и Пассау входили в число лучших изделий Европы. Несмотря на то что в действительности этот регион не был колыбелью железной металлургии, оттуда шло куда большее количество высококачественного материала, чем из легендарной прародины железа. Кузнецам, пришедшим (возможно) с Востока, требовался материал для работы, а Норик этот материал поставлял, поэтому его можно с полным правом назвать местом возникновения европейского железа.

На большей части территорий, находившихся под влиянием гальштаттской культуры, мечи ранней бронзы мало различались по форме, в противовес множеству разнообразных стилей изготовления, использовавшихся в середине и в конце бронзового века. Между 950-м и 450 гг. до н. э. один за другим входили в обращение три главных типа оружия: сперва промежуточный (длинный меч, сделанный из бронзы и предназначенный для нанесения рубящих ударов), затем тяжелый железный меч, сохранивший форму бронзового оригинала, и, наконец, короткий железный меч, ведущий свое происхождение от оружия, которое использовали этруски и греки (начиная приблизительно с 600 г. до н. э. кельты все чаще вступали с ними в контакт).

Как я уже говорил, несмотря на широкое распространение гальштаттского меча по всей зоне влияния соответствующей культуры, его форма была очень стандартизирована. По-видимому, единственные отклонения относились к длине оружия, хотя и здесь колебания редко превышали несколько сантиметров. Кончики некоторых мечей имели тщательно продуманную форму (как показано на рис. 13), но поперечное сечение клинков и форма верхней части были одинаковыми. Рукоять крепилась таким же образом, как и на бронзовых мечах, но формы плечиков клинка и хвостовика различались некоторыми деталями. Эти различия можно оценить, сравнив рис. 10 с изображением бронзового меча, данном на рис. 6.

Некоторые рукояти этих мечей сохранились; в основном они похожи на те же детали бронзовых предшественников (вклейка, фото 1, с), но навершие у них очень характерное и по форме напоминает мексиканскую шляпу. Большая часть сохранившихся деталей сделана из слоновой кости или рога, с украшениями из янтаря и золота. Особенно красивый железный меч, найденный в погребении в Гомадингене (Вюртемберг), имел великолепную рукоять из рога или кости, украшенную листовым золотом (рис. 14). Это один из самых больших мечей, примеры которых я привожу в этой книге: его длина от навершия до кончика клинка составляет 42,5 дюйма [3].

^{Рис. 14. Рукоять меча из Гомадингена. Рог, покрытый золотой фольгой}

Хотя навершие, похожее на шляпу, было наиболее обычным, некоторые из найденных деталей напоминают скорее гриб (форма, характерная для «яблочка» бронзового меча). К примеру, тот фрагмент, что хранится в Британском музее, очень похож на навершия, найденные на Крите и в Микенах и относящиеся к позднему минойскому периоду III.

^{Рис. 15. Железный меч типа «Гальштатт» позднего периода. Найден в Темзе, хранится в Британском музее}

Третий вариант галынтаттских мечей, которые использовали в конце периода (возможно, между 600-м и 450 гг. до н. э.), определенно либо вывезен из Италии или греческих колоний, либо непосредственно скопирован с греческих и этрусских моделей, насколько можно судить по его короткому, широкому лезвию с заостренным концом. Навершие также, безусловно, является продуктом гальштаттской культуры (хотя бывает более разнообразным по форме), как и деталь в форме мексиканской шляпы. Некоторые из них представляют собой адаптированный вариант антенного навершия бронзовых мечей, форма других основана на изображении распластанной человеческой фигуры (поэтому в основном археологи называют такие предметы антропоморфными). Хороший пример последнего типа был найден в Темзе, в Лондоне. Железное лезвие этого меча хорошо сохранилось, бронзовая рукоять украшена парой широко раскинутых рогов (один из них утрачен) на месте яблочка (рис. 15).

^{Рис. 16. Гальштаттские крыловидные оковки}

Ножны длинных мечей делали из дерева (возможно, таким же образом, что и ножны бронзового века) и с наружной стороны обтягивали кожей, а с внутренней выкладывали мехом. Они были снабжены бронзовой оковкой (металлическим наконечником) оригинальной формы, в виде расходящихся в стороны крыльев или рогов. Можно подумать, что подобный наконечник слишком утяжелял ножны, но эти предметы были довольно красивы, и вполне возможно, что они были сделаны именно таким образом с определенной целью. Предположительно они не были предназначены для утяжеления конца изделия, как это делали с сабельными ножнами в XIX в. При ходьбе кавалерийские офицеры демонстративно грохотали оружием по земле, в чем помогала оковка, но, как только воины вскакивали в седло, все становилось на свои места. В данном случае, кроме декоративной, тяжелая металлическая деталь играла и вполне практическую роль — не позволяла сабле слишком сильно болтаться во время быстрой рыси. Теперь вообразите себе, что воин-варвар сражается пешим или на колеснице и при этом у него под ногами болтаются длинные ножны с шестидюймовой оковкой на конце; конечно же это было бы очень неудобно. Нет, такое предположение трудно принять. В древности воины старались облегчить себе жизнь, а не сделать ее труднее исключительно ради красоты, ведь их оружие имело сугубо практическое назначение и от удобства любой детали в бою могла зависеть жизнь. Гораздо более вероятно, что эта деталь была создана для того, чтобы помогать воину вытаскивать меч из ножен. Исследование хорошо сохранившихся деталей датских мечей бронзового века показало, что в Дании (а возможно, и везде) в то время меч носили на перевязи через плечо. На верхней части ножен гальштаттского периода не было обнаружено ни следа металлического крепления, так что можно предположить, что эти большие мечи свободно свисали с плеча приблизительно таким же образом. Затем, практически наверняка, воин держал в левой руке щит, а если так, то ему трудно было бы ухватить верхнюю часть ножен той же рукой, чтобы правой вытащить меч. В этом случае меч, скорее всего, застрял бы и ножны просто вращались бы из стороны в сторону на незакрепленной перевязи — и вот здесь становится ясно, зачем понадобилась оковка, снабженная крылышками. Для того чтобы закрепить ножны и не дать им раскачиваться из стороны в сторону, нужно было всего лишь ухватить одно из крыльев и таким образом жестко зафиксировать его на то время, пока меч вытаскивается из ножен (рис. 16). С любой точки зрения это вполне жизнеспособная теория; можно быть уверенным, что теория аналогии с сабельной оковкой неверна, отчасти потому, что она бессмысленна, а отчасти потому, что, хотя археологи находили множество таких оковок, ни на одной из них нет ни малейших следов износа, которые непременно появились бы при таком обращении. Согласитесь, что, когда металлический предмет постоянно скребется о землю, камни и прочие твердые предметы, его поверхность не может остаться такой же чистой и гладкой, как в том случае, когда он спокойно висит на плече владельца. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что оковки земли не касались, а если так, то почему бы не принять теорию, которая вполне объясняет их возможное назначение?

^{Рис. 17. Ассирийские крыловидные оковки с барельефов Нимруда}

Раскопки в погребениях гальштаттских воинов не дают ни малейшего намека на то, как носили эти длинные мечи (как я уже говорил, в этом случае приходится опираться на датские находки). Найденные фрагменты, о чем уже упоминалось выше, не имеют никакого крепления, с помощью которого они могли быть прицеплены к поясу. Тем не менее существуют такие археологические свидетельства, как датские бронзовые мечи или ассирийские барельефы. Между 900-м и 700 гг. до н. э. ассирийцы использовали длинные мечи (их довольно часто и четко изображали на барельефах во дворцах Ниневии и Нимруда, так что мы имеем некоторое представление о том, как их носили). Все эти мечи украшены оковками с крылышками, похожими на гальштаттские; один из типов (рис. 17, а) совершенно аналогичен упомянутому стилю. Если меч принадлежал монарху или чиновнику высокого ранга, оковка делалась либо в виде двух львов, стоящих спина к спине и своими головами образующих крылья, либо проще, в виде одной львиной головы (рис. 17, b). Ассирийские воины носили мечи на перевязи, свободно свисавшей с правого плеча, но великие, имевшие право на оковку в виде львиной головы, прятали их под складками туники. На этих рельефах ясно видно, как высоко были в основном закреплены мечи (их рукоять находилась прямо у груди). Возможно, это происходило потому, что воины сражались на колесницах: при таком способе ношения конец ножен оказывался прямо на верхнем краю борта повозки и меч легко было выхватить в нужный момент (рис. 18).

^{Рис. 18. Фигуры с барельефов: а — Нимруд, b — Ниневия. Прибл. 700 г. до н. э.}

Навершия большинства мечей, изображенных на этих барельефах, в профиль выглядят полукруглыми, т. е. в действительности имеют грибовидную форму, идентичную форме галынтаттских бронзовых изделий, хранящихся в Британском музее. О них я уже говорил.

Мы видели, как в поздний гальштаттский период длинные мечи уступили место более коротким разновидностям с заостренным кончиком. Точно такая же перемена произошла за сто лет до того в Ассирии. На всех рельефах, созданных до 700 г. до н. э., изображены длинные мечи с крыловидной оковкой; после этого их место заняли короткие, остроконечные мечи с широким лезвием и без такой оковки на ножнах. Возможно, это можно считать доказательством факта, в который с трудом мог поверить Геродот: что сигинны с дунайских равнин были индийскими колонистами, а также теории, что воины раннего гальштаттского периода были странствующими наемниками из ассирийской армии. Кроме того, можно отметить, что между VIII и V вв. до н. э. ассирийцы и многие их соседи носили шлемы, очень похожие на те, что были найдены в кельтских захоронениях Западной Европы (высокие, конической формы, иногда образующие вверху острие, а иногда с пустотелым флероном в виде гребня). Такие шлемы находили только на землях кельтов и в Ассирии (рис. 19, сравните с рис. 33).

^{Рис. 19. Ассирийские шлемы с барельефов. Ниневия}

Длинный или короткий меч был основным оружием гальштаттских воинов: в их захоронениях редко встречаются копья или дротики. Тем не менее иногда там их все же находят, и среди этих находок встречаются копья очень примечательного типа: это оружие с тяжелым наконечником приблизительно 15 дюймов в длину, который заканчивается пустотелым гнездом для древка. Прямо над ним лезвие резко расширяется, образуя два плоских крыла по обе стороны от очень прочного центрального удлинения, однако они очень тонки и на 3 дюйма выше гнезда их края снова присоединяются к середине. Центральный выступ (квадратного сечения) идет выше, до самого острия. Таким образом, наконечник копья состоит из длинного прута и узкого острия, причем расширение в основании образует пару режущих краев листовидной формы. Такое копье часто использовали и тысячу лет спустя, в эпоху викингов; если бы не одно четкое различие, трудно было бы отличить один вариант от другого. Однако такое отличие есть: у гальштаттских копий к верхней части древка, прямо под расширением наконечника, прикреплен кусок бронзы, похожий на очень толстый воротничок. Для археологов это большая удача — в противном случае возник бы еще один повод для путаницы в датировке, которая и без того довольно часто случается, когда практически один и тот же стиль изготовления оружия повторяется на протяжении веков.

Если копья хотя бы редко, но встречаются в этих погребениях, то доспехи практически совершенно отсутствуют. Только в одной могиле были найдены обломки щита (деревянная основа прямоугольной формы с железными обручами, усиленная заклепками). Кроме того, в незарегистрированной могиле гальштаттского периода в Моравии был обнаружен бронзовый шлем — сравнительно высокий, конической формы, очень похожий на шлемы викингов и норманнов XI в. н. э. На его верхушке находится маленькое аккуратное завершение, по форме похожее на мишень для гольфа [4]. Щиты и шлемы такого типа долгое время были популярны в Европе: с 500 г. до н. э. и практически до 100 г. н. э. первые были очень характерны для кельтской культуры, а вторые использовались приблизительно до 1150 г. н. э. на всей территории Европы.

Тип шлема, не обнаруженный в захоронениях гальштаттской культуры, но использовавшийся в Северной Европе того времени, археологи связывают с северо-итальянской культурой под названием «Вилланова», существовавшей в VIII в. до н. э. Несколько шлемов такого типа были найдены в погребениях; их использовали в качестве крышек для урн с прахом воинов. Само изделие имеет форму высокой круглой шапки, верхняя часть которой сужается и образует острие. Вокруг нижней кромки идет двойной ряд бронзовых заклепок, а сзади и спереди, по центральной линии — группы из трех коротких прутьев; над ними расположен плоский гребень, точно повторяющий линию верхней части шлема (рис. 20). При носке этих предметов (как можно заключить на основе маленькой бронзовой фигурки из Реджио, в Эмилии, где изображен точно такой же предмет) гребень лежал продольно.

В Северной Италии и Юго-Западной Франции было найдено несколько доспехов из чеканной бронзы, по-видимому относившихся к началу железного века, но они происходят от средиземноморских оригиналов и не имеют прямого отношения к гальштаттской культуре.

^{Рис. 20. Бронзовый шлем (этрусский), VI в. до н. э.}

Несколько экземпляров очень больших щитов археологи обнаружили в микенских шахтах-могильниках. На одном из инкрустированных золотом клинков кинжала нарисованы охотники на львов с такими же щитами, другие изображения того же типа можно увидеть на гравированных печатях. До того как Шлиман нашел эти вещи, целые поколения ученых не могли понять упоминания о больших щитах, закрывавших все тело, которые Гомер поместил в «Илиаде». Ни археологические исследования, ни памятники греческого искусства классического периода не давали ответа на эту загадку. Многих воинов Гомер описывал сражающимися в обычном боевом наряде греков, но некоторые отрывки выглядели странными, учитывая то, что было известно по свидетельствам историков и материалам археологических раскопок, проводившихся до того, как Шлиман начал свою грандиозную работу. Это еще один случай, когда «поэтический вымысел» Гомера оказался совершеннейшей правдой, достоверной исторической информацией, которую удалось, хотя и не сразу, подтвердить фактической информацией. Впоследствии мы еще увидим немало случаев, когда описанные в литературных произведениях и считавшиеся вымыслом вещи при очередных раскопках оказывались вполне реальными.

В качестве примера можно привести такой эпизод: ахейский герой Аякс идет на бой с Гектором и несет такой щит:

Этот шит закрывал своего владельца целиком и был совершенно не похож на те, что изображали в классических произведениях. Откуда появилась эта идея у Гомера? Как и во многих других случаях, как только Шлиман обнаружил эти микенские картины, все стало ясно (см. рис. 11). Похожие изображения щитов были найдены на Крите; возможно, их использовали в качестве настенных украшений во дворце Миноса. Неизвестно, каким образом летописцы забыли упомянуть о существовании подобных изделий, но факт остается фактом — они не только использовались, но и были довольно многочисленны в те времена, когда происходило действие произведений Гомера.

Дальше к востоку часто использовались шлемы и кирасы. вне зависимости от того, насколько они были популярны или непопулярны в Центральной Европе. Греческие и средиземноморские шлемы и защитные доспехи, которые использовались между 1000 г. до н. э. и окончанием римского периода в истории, были настолько многочисленны и разнообразны, что о них возможно говорить только в самом широком смысле. Для того чтобы углубиться в изучение этой темы, потребовалась бы отдельная книга или даже несколько книг, но я не ставлю себе такой задачи. Хотелось бы только дать несколько общих примеров, просто для того, чтобы дополнить общую картину. Во-первых, в «Илиаде» есть описание шлема, который в свое время был довольно обычным, к началу великой осады считался древним и совсем перестал существовать в классический период. Судя по всему, Гомеру было очень трудно его описать, он даже подчеркивает, что и в то время он был очень древним. Видимо, ко времени создания его произведений эта форма не только вышла из употребления, но и успела забыться; сохранились только самые общие представления.

Шлем, о котором мы говорим, дали Одиссею, когда он вместе с Диомедом собирался на разведку в лагерь Трои:

Как видите, это тщательное, точное и исчерпывающее описание. Судя по всему, даже во времена Троянской войны такой шлем считался диковинкой; возможно, поэтому Гомер так много о нем говорит, поскольку обычно при описании шлема он использовал простые прилагательные: «блестящий» или «сияющий». Далее следует:

Поскольку ни на греческой посуде, ни где-либо еще изображений таких шлемов никто не видел, ученые, историки и археологи дружно считали, что это одна из нелепостей, выдуманных Гомером. Затем появился Шлиман, который верил каждому слову гомеровских поэм. В четвертой гробнице в Микенах археолог нашел шестьдесят кабаньих зубов. Вот что он говорит:

Следом за этим было найдено множество маленьких пластинок из слоновой кости, на которых нарисованы воины в шлемах, покрытых кабаньими клыками, точно такими же, как и найденные в погребениях. Позже появилось несколько головок из того же материала (рис. 21) в похожих шлемах. Таким образом, за литературным свидетельством последовали исторические, и теперь уже трудно сомневаться в существовании древних шлемов, украшенных кабаньими клыками.

^{Рис. 21. Головка из слоновой кости (Микены), на которой изображен шлем, выложенный кабаньими зубами}

Так появилась информация о микенском шлеме, исчезнувшем к тому времени, как начали свои труды художники, расписывавшие вазы в классический период. Все «греческие» народы использовали шлемы, вполне адекватно изображенные на аттических гончарных изделиях. Они произошли от критских и микенских оригиналов и, в свою очередь, породили этрусские и римские образцы во всевозможных вариантах. Для того чтобы получить полное представление о том, как эти шлемы выглядели и как их носили, лучше всего посмотреть на роспись греческой посуды; я демонстрирую некоторые из них на рис. 22 и 23. Практически в любом из музеев можно найти целую коллекцию аттических сосудов; это один из наиболее распространенных археологических материалов, который встречается при раскопках греческих поселений. Чаще всего сосуды приходится восстанавливать из черепков, но роспись на них сделана способом, который не исчезает веками, поэтому они вполне достойны внимания.

^{Рис. 22. Греческий воин с кописом с аттической гидрии. Неапольский музей. V в. до н. э.}

При раскопках было найдено довольно много реальных образцов таких шлемов, вполне достаточно для того, чтобы убедиться, что художники морочили голову будущим поколениям ничуть не больше, чем это делал Гомер.

^{Рис. 23. Изображения с афинских краснолаковых ваз. V в. до н. э.}

В общем и целом «варвары» (так греки называли любые народы, не приобщенные к их культуре) стремились выбрать шлемы конической формы, иногда сделанные из цельного куска бронзы, но чаще из нескольких полос или пластин, соединенных заклепками. У нас нет картин с изображениями шлемов, которые носили в Британии, Галлии или Германии до прихода римлян, но, как мы уже видели, информации о персидском и ассирийском оружии вполне достаточно.

Доспехи классического микенского, греческого или римского воина состояли из нагрудника, еще одной аналогичной пластины, защищавшей спину, пары цельнометаллических наголенников, прикрывавших часть ног, и это все. Только немногие носили кирасы из цельного куска металла, это были богатые вожди, жившие до прихода римлян, а после этого — только старшие офицеры римской армии. Гоплиты или легионеры одевались в кожаные доспехи, кольчуги или одеяние, сделанное из заходящих друг на друга металлических чешуек, закрепленных на тканевой или кожаной основе, или в доспехи из металлических или бронзовых лент, обернутых вокруг тела по горизонтали, с одной стороны соединенных петлями, а с другой — застегнутых на пряжку и поддерживаемых широкими ремнями. На короткое время такой тип доспехов снова вошел в употребление между 1250-м и 1350 гг.

^{Рис. 24. Греческие кописы и современный гуркхский кукри (b)}

Обратите внимание, что на некоторых греческих вазах, в особенности на аттических краснолаковых гончарных изделиях V в. до н. э. (рис. 22 и 24), изображены воины с длинными изогнутыми мечами, совершенно отличающимися по форме от прямых. Греки называли их «копис» или «махайра», и, должно быть, это было очень эффективное рубящее оружие. В Северной Индии эти изделия просуществовали до наших дней в своем первозданном виде (широко известные «кукри» гуркхов). Если вы сравните копис, который я изобразил на рис. 24, а (образец взят с аттической гидрии, хранящейся в Неапольском музее) с изображением современного непальского кукри (рис. 24, b), то увидите, как мало изменилась его первоначальная форма. Кроме того, интересно отметить, что в то время, как в Индии сохранилась форма клинка (возможно, благодаря людям. Александра — я не могу поверить, что эти клинки принесли с собой арийские захватчики), рукояти, явно происходящие от этих клинков, использовали в Леванте вплоть до XVII в. Мы увидим, что изогнутый вариант меча будет периодически возникать в течение всего периода Средневековья. До середины XIV в. у таких мечей было много общего с греческим кописом, но в начале XV в. они приобрели хорошо известную форму кавалерийской сабли, популярной в начале XIX в. Позднее мы подробнее поговорим об этом; здесь я упомянул о таких мечах только для того, чтобы дать еще один пример последовательности в развитии оружия.

Римский период — один из исторических мостов, которые, по всей видимости, связывают один век с другим. Бывают события, которые меняют историю человечества в ту или другую сторону, а бывают времена, память о которых не стирается веками. Именно таков был длительный период существования Римской империи, богатый победоносными завоеваниями. Она объединила под своей властью огромные территории и простояла нерушимо исключительно долгий срок, до тех пор пока орды варваров не вынудили одряхлевшую империю сдаться. При возникновении государства большая часть древних цивилизаций Восточного Средиземноморья все еще переживала свой расцвет, а к ее закату все они исчезли и господствующее положение заняли ранее неизвестные северные расы, наследники великих народов скандинавского бронзового века. О римском оружии и методах ведения войны написано так много, что, возможно, меня простят, если я не заставлю читателя пересечь этот мост, а вместо этого попрошу его последовать за мной вниз, в бездну, которую он пересекает, и там поискать немногочисленные существующие ключи к пониманию того, как из оружия варваров бронзового века возникло средневековое оружие.

Средневековые всадники мало чем обязаны римским — почти все, чем они владели, создали тевтоны, победившие римлян. Основной силой имперской армии всегда оставалась пехота — знаменитые легионеры, покорившие полмира. Всадники были элитой и, как всякая элита, не отличались числом; уже ближе к закату у Рима появились многочисленные конные отряды, но все они состояли из варваров-наемников. Именно они и были далекими предками рыцарей, о которых мы еще много будем говорить.

Мы знаем, что во времена Тацита плохо вооруженные и примитивные германцы создали племенные кодексы, содержавшие многие из абстрактных идей, на которых основан рыцарский идеал. В общем и целом эти идеи диктовала сама жизнь — верность сеньору возникла из необходимости верности вождю племени, став более абстрактной идеей. В то же время для германцев иметь вожака, который служил бы примером во всех случаях жизни, а особенно в бою, было жизненно необходимо в ситуации, когда сражения практически не прекращались. Так постепенно воплощаются потребности, а со временем абстрагируются и становятся отвлеченными понятиями, имеющим такое же отношение к философии, как и к реальности. Этот процесс получил свое развитие на протяжении веков, но начался еще в самый дикий и варварский период у народа, которому отвлеченные понятия вообще были неизвестны, просто верность своему лидеру была такой же очевидностью, как и оружие в руках, а позор, связанный с ее нарушением, не менее реальным, чем смерть.

Как мы знаем из истории, в I и II вв. до н. э. многие из тевтонских народов Скандинавии покинули свою родину и, двигаясь на восток и юг от южных берегов Балтики, прошли в глубь Центральной Европы, в Дакию и страну скифов. Они веками жили там, на равнинах в нижнем течении Дуная и в степях Украины, в тех самых местах, где впервые во времена скифского владычества появились всадники, и, в свою очередь, сами стали отличными наездниками. Изменив образ жизни, они изменили и методику сражения, а для этого потребовались новое оружие. Эти люди приспособили для своих целей оружие и доспехи, созданные в Гельветии и Норике (на территории Швейцарии и Австрии). Кажущийся парадокс состоит в том, что варвары-франки, потомки примитивных германских племен, описанных Тацитом, стали катализатором, переплавившим все эти народы, родственные между собой расы готов, лангобардов и вандалов, и превратившим их в нации современ ной Европы. Мы еще узнаем, как готские всадники III и IV вв. стали прародителями средневековых рыцарей.

Готы, уничтожившие римское владычество в Дакии и затем заполонившие Италию и сам Рим, дрались большими отрядами, сидя на крупных боевых конях. Их защитное вооружение состояло из шлема, кольчужной рубахи и щита; оружием служили длинные копья и широкие мечи, полностью (и по форме, и по назначению) отличавшиеся от колющего оружия римских легионеров. Не меньше отличались эти мечи и от древних листовидных клинков, от которых (минуя короткие этрусские бронзовые и греческие железные мечи) произошло римское оружие. Тогда откуда же они появились? Для того чтобы ответить на этот вопрос, нам придется вернуться к последним пяти векам до нашей эры, поскольку оружие, которое в руках готов и лангобардов опрокинуло власть Рима, уже полностью развилось к тому времени, когда римляне еще боролись с этрусками. Поэтому прежде, чем остановиться на переселении готов и их окончательной победе, нам нужно будет исследовать оружие латенской культуры, названной так по месту, где она впервые была открыта (Ла-Тене).

^{Рис. 25. Схема, показывающая сборку рукояти латенского меча}

Между 1874-м и 1881 гг. н. э. восточный конец озера Ньюшатель пересох; шведский археолог Эмиль Вуг нашел в грязевых отмелях остатки деревянных свай, когда-то поддерживавших мост, и развалины множества жилищ, стоявших на платформах, которые опирались на эти сваи. Эти строения находились на самой кромке воды — в бывшем ложе реки, задолго до 1874 г. превращенной в канал. Поднявшись выше по течению, в сторону от отмели (давшей название самому месту — Ла-Тене), Вуг обнаружил еще несколько построек и еще один мост. В грязи, окружавшей свай в Ла-Тене, нашли огромное количество предметов, по большей части сделанных из железа. Там было около 100 мечей, более 200 наконечников копий, большое количество брошей и застежек, несколько железных горшков и много инструментов и приспособлений из железа: топоров, ножей, резаков, кос, а также несколько золотых монет, браслетов и ожерелий. Среди всего этого богатства совсем не было предметов домашнего обихода, которые всегда находили в доисторических жилищах, и, кроме того, никаких вещей, принадлежавших женщинам: ни украшений, ни зеркал, ничего (найденные броши предназначались для мужских плащей). Это полнейшее отсутствие предметов, необходимых в обычной домашней жизни, говорило о том, что здесь был всего лишь военный пост, а найденные там предметы либо хранились в армейском складе, либо предназначались для торговли. Само место служило в этой торговле перевалочным пунктом (жители Гельветии и Норика, находившихся дальше к востоку, были основными поставщиками оружия для всей Европы). Здесь можно провести параллель со множеством археологических материалов, обнаруженных в 1870 г. в ложе реки Соны, близ Шалона-на-Соне. Там стояла древняя Кабиллона, один из основных городов эдуев. Известно, что она служила военной базой и факторией. Найденные в этом месте развалины соответствуют латенским: остатки свай и множество предметов, лежащих вокруг них в грязи. Большая часть обнаруженных в этом месте объектов принадлежала латенской культуре, много было греко-римских предметов, а несколько даже принадлежало к более позднему периоду, к эпохе Меровингов.

Местечко Ла-Тене было особенно важно тем, что находилось на перекрестке между долинами Роны и Рейна, по которым ценные железные изделия экспортировались из Гельветии и Норика на запад. Период, названный по имени этого пункта, грубо говоря, включал в себя последние пять столетий до нашей эры. Иногда его называют ранним, или кельтским, железным веком. Датировка этого времени выглядит приблизительно таким образом: Лa-Тене I (500–300 гг. до н. э.), Ла-Тене II (300–150 гг. до н. э.), Ла-Тене III (от 150 г. до н. э.).

В предыдущей главе мы видели, как в самом конце бронзового века, в период существования гальштаттской культуры, появились мечи, принципиально отличавшиеся по форме от своих предшественников, и как затем их заменили мечи такого же типа, но сделанные из железа. Длинный железный меч латенской культуры, который пришел затем, был прямым предком рыцарских мёчей. Видимо, эти мечи имели мало общего с бронзовыми, от которых сильно отличались своими очертаниями: их края были прямыми и шли почти параллельно друг другу, а затем слегка сужались к одному концу, образуя закругленное острие. Мы знаем, что последние бронзовые образцы предназначались для нанесения рубящих ударов. В то время западные воины начали сражаться на колесницах, а в таком случае мечом трудно сделать что-либо, кроме как ударить противника, к тому же для того, чтобы достать до него, меч должен быть длинным. Таким образом, вполне логично было придумать изделие, отвечавшее вышеперечисленным требованиям. Это одна причина, другая же заключалась в свойствах материала, с которым работали кузнецы и который определял форму их изделий. Из бронзы нельзя отлить очень длинный, плоский и тонкий клинок: он может быть только цельным, а следовательно, и довольно-таки тяжелым. Примером очень длинного бронзового меча может служить лиссенский, но он был при этом очень толстым, узким и предназначался только для нанесения колющих ударов. С железом дело обстоит совсем по-другому. Раскаленный металл не льют в заранее приготовленную литейную форму, а расплющивают молотом; и чем больше по нему бить, тем тверже он становится. Кроме того, при такой обработке он приобретет некоторую гибкость, так что, если его не сделать очень толстым (и слишком тяжелым), то он не подойдет для фехтования, поскольку будет гнуться при прямом ударе. В то же время ширина лезвия позволяла наносить очень эффективные рубящие удары. Иногда мы слышим о том, что железные мечи раннего периода гнулись в бою, владельцам приходилось выпрямлять их, наступая ногой (к примеру, известно, что это случалось в битве при Секстовых водах в 102 г. до н. э., когда римляне под командованием Мария сражались с тевтонами и кимврами). Однако это были издержки начального периода, и довольно скоро кузнецы нашли способ делать не только гибкие, но и упругие клинки, покончив с таким недостатком нового железного оружия.

В этот же самый период (Ла-Тене I) возродилась практика изготовления меча (метод скрепления клинка и рукояти), которая была испробована и отвергнута в бронзовом веке, но в железном отлично зарекомендовала себя и с тех пор использовалась повсеместно. Имеется в виду изготовление хвостовика, представляющего собой одно целое с клинком, на котором впоследствии собиралась рукоять из другого материала. Я думаю, что это также случилось благодаря свойствам нового материала — железо в противовес бронзе и ковка в противовес литью — и методике использования оружия, поскольку при попытке сделать такое крепление на бронзовых изделиях вскоре оказалось, что тонкий хвостовик из этого материала слишком легко ломается. Железный хвостовик делали в виде длинного широкого язычка, а рукоять состояла из трех отдельных частей: крестовины, ручки и навершия. В каждой из них проделывалось отверстие, по форме и размеру соответствующее нужной секции хвостовика; все три части в нужном порядке нанизывались на него так, чтобы нижняя плотно сидела на плечиках меча. Затем короткий кусок хвостовика, который выступал над навершием, жестко заклепывали молотком, и он удерживал всю конструкцию на месте (рис. 25). Теперь видите, что, как бы резко ни рубил клинок и какое бы серьезное сопротивление ни встречал, только сломав хвостовик, можно было заставить рукоять меча рассыпаться. Сделать же это было крайне трудно; защищенный верхними накладками металл не подвергался слишком сильному воздействию при столкновении со щитом, шлемом или клинком противника, так что, если в железе, из которого ковали клинок, не было изъянов, хвостовик мог переломиться только чудом.

Латенские мечи последних пяти столетий до нашей эры в среднем были 36 дюймов в длину или около того, из них 30 дюймов приходилось на сам клинок. Иногда лезвия достигали 2,5 дюйма ширины у рукояти, а к концу сужались до 1⅞ дюйма. Некоторые из них были превосходного качества и сделаны по определенному образцу, которому различные мастера довольно точно следовали. Очень немногие из рукоятей мечей сохранились, и это позволяет предположить, что они, как и более поздние образцы, найденные в датских болотах, часто делались из кости, рога или дерева, которые со временем распадаются и исчезают, в отличие от металлических пластин. Почти все континентальные мечи латенской культуры сейчас состоят только из лезвий и основы ножен; сами по себе ножны чаще всего делались из дерева, покрытого кожей, которое не могло сохраниться хоть сколько-нибудь продолжительное время. Тем не менее иногда ножны все же делали из более прочных материалов: сохранилось несколько экземпляров из бронзы и железа. В Британии мы видим обратную ситуацию, поскольку большая часть ножен этого периода, обнаруженных археологами, была изготовлена из бронзы. Поверхность некоторых бронзовых ножен из Ла-Тене была покрыта тиснением, имитирующим кожу; ни на одной из британских находок следов такой обработки обнаружено не было. По-видимому, этот местный вариант украшения не смог распространиться достаточно широко.

Британские железные мечи образуют отдельный класс, поскольку в общем и целом их клинки были намного тоньше и слабее, чем у превосходных континентальных образцов; несмотря на это, их ножны, как я уже говорил, обычно делались из бронзы и часто украшались удивительно красивым орнаментом; фактически некоторые из них представляют собой те самые восхитительные произведения искусства, о которых я упоминал. Украшения выполнены в особом стиле, присущем кельтам, которые мастерски использовали бегущие узоры из простых на первый взгляд геометрических кривых. Впечатление это обманчиво, поскольку, казалось бы, повторяющийся мотив на самом деле оказывается исключительно сложным, живым и утонченным, как изгибы струй в бегущей воде; он выведен с силой и точностью, которой может достичь только подлинный мастер своего дела. Присмотревшись к образчику настоящего кельтского искусства, мы понимаем, что узор сложно было бы даже воспроизвести карандашом на бумаге, а ведь в данном случае мастер имел дело с металлом! Можно только удивляться сочетанию тонкого художественного вкуса с умением, которое позволило вложить его в бронзовое изделие и превратить в настоящее произведение искусства, достойное встать в один ряд с работами, имеющими мировое значение. После этого уже довольно трудно говорить о «диких и варварских» племенах древних кельтов, даже если больше ничего не знать об их религии, культуре и быте.

В большинстве случаев континентальные мечи представляли собой большое и тяжелое оружие, и на всей территории распространения сохраняли примерно одну и ту же форму с незначительными вариациями. Два главнейших типа представлены величественными, хорошо сохранившимися образцами, один из которых был найден в Дании (и теперь хранится в Датским национальном музее в Копенгагене), а другой — в Морингене, в Швейцарии (Национальный музей в Цюрихе). У них много общего, и в то же время они настолько хорошо демонстрируют основные различия между северноевропейским и южноевропейским типом мечей, что я подробно их опишу.

Первый нашли в Зеландии, в болотах Линдхольмгарда, и, возможно, это один из наиболее хорошо сохранившихся мечей латенского периода: по его виду невозможно предположить, что он две тысячи лет пролежал в торфянике. Впрочем, стоит отметить, что для оружия это достаточно благоприятная ситуация — позднее вы еще узнаете о находках, сделанных в датских болотах.

Широкое лезвие меча (3,5 см) очень незначительно (до 3 см) сужается к концу. Говоря о нем, не вполне правильно упоминать об острие, поскольку его, в сущности, нет. Клинок резко заканчивается изящным двойным изгибом с небольшим выступом посередине (вклейка, фото 3, а), а в центральной части лезвия проложены два углубленных канальца, разделенные небольшим ребром. Эти канальцы украшены текстурой, которую образуют тысячи маленьких дырочек, вытравленных на поверхности. Плечики меча сформированы в виде изящного двойного «S», над ними возвышается крестовина. Хвостовик очень длинный и сверху украшен маленьким сферическим навершием из серебра, увенчанным железным блоком пирамидальной формы, на котором заклепана оставшаяся часть стержня. Эта последняя черта предсказывает появление очень похожей практики изготовления рукояти в XIII–XV вв. В нижней части хвостовика находится металлический ободок, изначально являвшийся частью рукояти, возможно окружавший ее в стиле некоторых римско-британских мечей и большинства средневековых, существовавших в XV в. н. э. Ножны от этого меча сохранились, причем на удивление хорошо; они сделаны из двух выпуклых пластин тонкого железа. Они очень просты и не имели никакого орнамента, а подвешивались к перевязи с помощью двух железных колец, одно из которых расположено на ¹/₅ высоты ножен, а другое — на другом конце, примерно 8 дюймами ближе к кончику. Нижняя часть ножен, совершенно квадратная, заканчивается чем-то вроде бронзовой лепнины. Верхняя основа ножен (устье), также бронзовая, примыкает к рукояти так, что возникает ощущение двойной крестовины. В Скандинавии и Северной Германии находили целые ножны или их части того же типа, так что можно предположить, что он являлся характерным для данного района (вклейка, фото 3, b).

^{Рис. 26. Оковка бронзовых ножен для кинжала из Вандсворта. II или III в. до н. э. Британский музей}

Меч из Морингена во многом похож на тот, который я только что описал. Его лезвие больше, но имеет примерно такую же форму, разве что немного резче сужается к широкому кончику в виде лопаточки, а его плечики изогнуты менее круто. От рукояти ничего не осталось, но хвостовик был такой же длины; заклепанному наверху кончику тщательно придали молотком форму небольшой сферы. «Медальон», или верхнее основание ножен этого меча, все еще на месте и говорит о том, что вешали его иначе, чем это обычно делали северяне. Это петля, через которую протягивали ремень, надежно прикрепляющийся к поясу или перевязи. Оковка ножен от этого меча утрачена, но сохранилось множество других — от сходных образцов. Предположительно это результат дальнейшего логического развития «крылатых» образцов, о которых я говорил в предыдущей главе. С изобретением петли для ремня, который поддерживал ножны (в то время как ножны гальштаттских мечей, нужно учитывать, можно было носить свободно, на ассирийский манер), отпала необходимость прицеплять оковку крюком к ноге или локтю для того, чтобы достать оружие. Поэтому крылышки тоже стали излишними; их стали плотно прижимать к нижней части ножен и усложнять форму центральной части оковки (рис. 26). Конечно, это всего лишь теория; мы не знаем точно, использовали ли крылатые оковки таким образом, как это только что было сказано, или в латенский период I они модифицировались согласно моему предположению. Такое умозаключение просто выглядит логическим.

Эти два превосходных экземпляра оружия, найденные в крайних точках района распространения мечей такого рода, находятся как бы на разных полюсах, а между ними расположены множество других, обнаруженных в погребениях или залежах. То, что во времена античности многие из них были уничтожены, — трагедия для археологов. До сих пор не обнаружено материалов этого периода, способных сравниться с датскими, но несколько находок соответствуют информации, содержавшейся в комментарии Орозия, который говорит в своем сочинении, посвященном победе кимвров над римлянами в 105 г.:

Кстати, стоит отметить, что здесь Орозий ссылается на «кольцевую броню», понятие, о котором мало где упоминается и мало что известно. Это весьма интересный момент, на котором стоило бы остановиться поподробнее, но я не ставлю себе задачи исследовать происхождение и развитие защитных приспособлений иначе как в самых общих чертах: в работах археологов им и без того уделяется большое внимание, а количество трудов по происхождению, истории и изменениям в конструкции средневековых доспехов и вовсе безгранично. Мне же хотелось бы большую часть книги посвятить оружию. Однако вернемся к событиям, которые для археологов имеют огромное значение и которым мы обязаны получением невероятного количества хорошо сохранившегося материала, во многих случаях неизвестного доселе.

Юлий Цезарь, писавший пятьюдесятью годами позже Орозия, об обычаях галлов говорит:

И далее: «Во многих государствах можно увидеть груды таких вещей, лежащих в священном месте». Одним из таких мест был Ллин-Кериг, где по прошествии довольно большого времени во время добычи торфа были найдены железные и бронзовые предметы. Очевидно, их не оставили на открытом месте, а бросили в пруд. Обнаружено было несколько мечей, сломанных и не отличавшихся особенно высоким качеством (с узким лезвием, слабым и плохо обозначенным сечением). Другие такие залежи были открыты в Лиснакрогере, и в них обнаружились несколько превосходных ножен и несколько клинков, по размеру меньше обычных.

^{Рис. 27. Декоративное украшение на бронзовых ножнах, найденных в Лиснакрогере. I в. до н. э.}

У ножен более позднего периода можно отметить одну характерную черту: все украшения расположены на петле для ремня, которая теперь занимает центральное положение, причем в верхней и нижней части ножен расположены украшенные орнаментом завершения. В результате в подвешенном состоянии петля оказывается на внешней стороне, в то время как прежде она была внутри. Кроме того, в данном случае узкий ремень с параллельными сторонами расширен как выше, так и ниже петли для того, чтобы нести эти завершения. Этот вариант является предшественником множества ножен позднего железного века, т… е. первых трех столетий нашей эры. Эти британские ножны отличаются и тем, что на некоторых находятся две декоративные бляшки (часто покрытые эмалью), которые крепятся возле рукояти меча; подобные украшения находили на многих северных мечах вплоть до начала эпохи викингов (рис. 27).

В Британии мечи в целом, судя по всему, появились позднее, чем на континенте (лишь немногие были созданы раньше 150 г. до н. э.).

^{Рис. 28. Три меча из Британии. Ла-Тене III. Британский музей}

Возможно, что самые поздние из них представляют наибольший интерес, хотя качество украшений на них сильно снижается, а на целиком сохранившемся экземпляре из Дурхема (рис. 28, b) оно настолько плохо, что их можно без преувеличения назвать дешевыми и вульгарными. Тем не менее у этих мечей хороший клинок, явно римского производства. Сохранилось несколько экземпляров с целыми или практически целыми рукоятями; по всему видно, что это римско-британский, а не чисто кельтский тип (на рис. 28, а и 28, с изображены два меча, датируемые I в. н. э.).

^{Рис. 29. Железный меч с одним лезвием. III в. до н. э. Северная Германия}

В последней главе я описал греческий копис. В этот же период (последние два века до нашей эры) в Скандинавии и на севере и северо-востоке Германии, на землях, которые изначально занимали бургунды, можно было обнаружить оружие, очень похожее по форме на греческое, даже по рукояти довольно странного вида (рис. 29). Я думаю, очень вероятно, что эти мечи произошли от греческих кописов, поскольку в тех районах, где они, по-видимому, использовались чаще всего, торговые пути пролегали вдоль текущих на юг рек Восточной Германии и Польши (таких, как Одер или Вистула). По ним суда могли достичь Паннонии, Дакии и Фракии, жители которых имели тесные контакты с греками. Этот тип меча (его называют «сакс», и это не последнее упоминание о нем) до конца периода господства викингов был популярен на севере и не менял своей формы. В Средние века он был известен под именем «фальчиона», а в более новое время его называли саблей. Поскольку происхождение этого оружия можно проследить вплоть до его древнеегипетского предка, мало кто сомневается в том, что кавалерийская сабля имеет весьма почтенную историю, хотя она известна далеко не всем, по крайней мере в полном объеме.

Прежде чем мы закончим описание мечей этого периода, нелишне будет поговорить и о материале, из которого их делали. Принято считать, что сталь была неизвестна до более позднего периода, но специальные анализы показали, что ее использовали при изготовлении колесниц из Ллин-Кериг, а это позволяет предположить, что то же самое происходило и с клинками мечей. У Плутарха есть интересный комментарий по поводу эффективности кельтских мечей: он говорит, что во время кампании против галлов вынужден был спешно приказать изготовить для большинства своих людей железные шлемы, которые могли бы противостоять варварскому оружию.

Доказательством особой выделки этих мечей могут служить клейма кузнецов, вытисненные на лезвии многих из них. Они сделаны совершенно таким же образом, как и в период с XIV по XVII в. н. э., то есть отштампованы в металле, чаще всего возле рукояти, но иногда и на хвостовике, под ней. Эти знаки имеют различную форму, в основном воспроизводящую фигуры зверей или человека, к примеру вепря или согнувшегося мужчину. На фрагменте меча из Марны, хранящемся в Британском музее, находится глубоко вдавленное изображение половинки луны с человеческим лицом в ней, предвосхитившее популярную немецкую марку XVII в. на тысячу восемьсот лет. Позднее, во время исследования мечей первых трех столетий нашей эры, образцов, найденных в датских болотах, мы еще встретимся с клеймами такого типа, а также с некоторыми другими.

Копье есть копье, вне зависимости от того, когда оно было сделано — в середине бронзового века или в XIX столетии. Здесь мало простора для воображения, и одни и те же формы сохраняются в любой век и в любом месте. Что ни говори, но из сочетания лезвия ножа и палки (именно таково было происхождение первого копья) трудно извлечь нечто новое; основные вариации здесь происходят в области наконечника, да и то их известно довольно ограниченное количество. В латенский период наконечники копий были такого же размера и формы, что и раньше; изменились только декоративные мотивы. Некоторые из них были большими листовидными, некоторые — широкими и больше напоминали острия пик XIX в. (рис. 30). Только один из типов, судя по всему, является характерным исключительно для этого периода: волнообразный наконечник, похожий на малайский крис.

^{Рис. 30. Пики латенского периода}

Щит латенского периода преимущественно имел овальную форму. Это ясно отображено на нескольких галльских статуях, а в Британском музее есть маленькая оловянная фигурка, похожая на средневековую эмблему пилигрима и изображающая воина с таким щитом в руках. Похожие два щита были найдены в болотах Хьертспринг (приблизительно 300 г. до н. э.); они изготовлены из дерева и имеют продолговатые выпуклости в центре, такие же, как и на монументах. Видимо, по большей части щиты делали простыми и ничем не украшали, но бывали и исключения: в Британии есть два щита периода Ла-Тене III, оба овальной формы, но, в отличие от континентального варианта, имеющие небольшой перехват в середине. Один из них, найденный в реке Уитем близ Линкольна, довольно велик (3 фута 8 дюймов в длину), другой, из Баттерси (найден в Темзе), меньше по размеру; оба сделаны из бронзы и украшены орнаментом. Слой бронзы находится сверху и очень тонок, видимо, изначально он был подбит несколькими слоями кожи. Важнее всего в этих щитах конечно же украшения. На первом из них типично британский орнамент, который часто встречается на ножнах и упряжи колесниц, но второй можно сравнить с лучшими шедеврами любого времени и любого места. Это не просто превосходный образец работы по металлу: это великое произведение искусства, которое должно стоять в одном ряду с Парфеноном или статуей Давида работы Микеланджело. Невозможно отдать ему должное в описании; не увидев это прекрасное произведение, нельзя понять его очарования. В нем нет ничего агрессивного, боевого; он не очень большой, на нем нет ни драгоценных металлов, ни ювелирной инкрустации. Цвета на нем спокойные, но блестящий румянец бронзы в сочетании с малиновыми эмалевыми вкладками и с легким, артистичным дизайном оставляет незабываемое впечатление. Из всего созданного людьми оружия это самое красивое. Возможно, что археологам предстоит найти нечто еще более чудесное, но это нечто должно быть исключительно прекрасным, чтобы сравниться со щитом из этого славного места (вклейка, фото 2).

Судя по всему, в течение всего кельтского бронзового века воины знатного рода вели бои на колесницах. Хотя большинство повозок, найденных в гальштаттских погребениях, было снабжено четырьмя колесами (например, те, что были обнаружены в скифских гробницах и были сделаны между 600-м и 100 гг. до н. э.), изображение двухколесной колесницы на стене шведского склепа бронзового века доказывает, что они были известны в X в. до н. э. как на севере, так и на юге Европы. По свидетельству Полибия, в III в. до н. э. галльский метод ведения сражений заключался не в том, чтобы с начала до конца сражения биться сидя в колеснице, как это делали в Британии четырьмя столетиями позже; вместо этого воины яростно бросались в колесницах на строй противника, осыпая его метательным оружием и при этом стараясь поразить и (желательно) напугать его ревом боевых рогов и грозными криками. После внушительной демонстрации своей мощи и решимости бойцы спешивались и двигались дальше, чтобы сразиться в поединке с вражескими воинами, оставляя колесницы поблизости на тот случай, если придется спешно бежать. Это сильно напоминает поведение героев «Илиады» Гомера.

Описывая битву при Теламоне в 225 г., когда нашествие галлов в Италию удалось повернуть назад, Полибий упоминает воинов, называвшихся «gesatae» (кельтский термин, обозначавший копейщиков). Эти отряды похожи на более поздние ирландские «Fianna» — вольный отряд воинов, живших бродячей жизнью наемников и не служивших никакому конкретному племени. Особенность упоминаемых историком воинов заключалась в том, что они сражались обнаженными. По-видимому, это был древний кельтский обычай, постепенно отмиравший по мере того, как люди становились цивилизованнее. Делалось это не с целью бравады, а для того, чтобы призвать милость божества. Тысячу лет спустя викинги — берсерки вели себя подобным же образом.

^{Рис. 31. Колесница гиттитов из храма Рамзеса III в Фивах}

Судя по всему, везде, где люди сражались на колесницах, использовался один и тот же метод — воин атаковал противника с помощью лука, дротиков, или метательного копья, или, на близком расстоянии, меча (в Британии сражающийся часто бежал впереди между двумя лошадьми для того, чтобы подобраться к врагу как можно ближе). Второй же (не слуга, а более молодой человек того же социального статуса) в это время правил лошадьми и прикрывал первого своим щитом. Вполне логично будет предположить, что такой способ ведения боя диктовал и форму этого самого щита: без сомнения, в колеснице продолговатый вариант наподобие изделия из Баттерси был куда эффективнее круглого. Интересно, что приблизительно в 1200 г. гиттиты использовали изделия, несколько похожие на британские — они заметно сужались посередине. На рис. 31 (барельеф в храме Рамзеса III, в Фивах) показано, как их использовали.

^{Рис. 32. Рисованные фигуры. V в. до н. э., аттическая краснолаковая керамика. Бостонский музей изящных искусств}

Как мы уже знаем благодаря тацитовскому комментарию, касавшемуся обычаев германцев, щит был очень почитаемым предметом; считалось высшей степенью позора потерять его или оставить на поле боя. Об этом можно судить по известному высказыванию спартанской женщины, которая, провожая сына на бой, велела ему вернуться «со Щитом или на щите». Однако не все греки исповедовали этот суровый идеал. Ионийский поэт Архилох довольно весело писал:

Греческий щит классического периода имел круглую или овальную форму и был заметно выгнут, что позволяет обеспечить наилучшую защиту. По описанию Гомера можно понять, что эти щиты делали из бронзы, возможно, подбитой кожей (но не «семикожными», как щит Аякса: эти, меньшего размера, должны быть относительно легкими, чтобы ими легко было манипулировать). Рисунок на аттической вазе 480 г. до н. э. (рис. 32) дает вполне ясное представление о том, как они выглядели внутри и снаружи и как их использовали воины. Мужчина вверху слева изготовился к бою; на внутренней стороне щита можно разглядеть широкий ремень, под который продета его рука, но ремешок меньшего размера, который он сжимает в ладони, не виден. Заметно, что щит очень сильно выгнут и по форме напоминает плоскую чашу, увеличенную во много раз. У двух людей, которых вот-вот должны будут атаковать, нет щитов, но тот, что слева, обмотал левую руку своим коротким плащом (круглый предмет, свисающий с его шеи, — головной убор, а не щит). В нижней части картины двоих людей со щитами, по-видимому, атакует тот, у которого есть только меч и плащ. Тот, что в середине, держит щит перед собой так, чтобы он закрывал его целиком, тогда как другой выглядит очень неуклюже, держа свой горизонтально — в классическом для греков положении перед атакой.

Здесь, всего в двух рисованных сценах, можно найти превосходное изображение греческого оружия и узнать, как его использовали; и, поскольку мы знаем, что горцы точно так же действовали своим широким мечом и круглым щитом, можно заключить, что люди бронзового века в общем и целом сражались подобным образом. Вполне понятно, зачем во время атаки щит держали горизонтально, будь то при ходьбе или при беге: если предмет такого размера держать перед собой близко к телу, то колени будут задевать за его нижнюю кромку. Щит нужно держать на отлете, но в положении, когда он всегда готов к защите, в то время как мечом в другой руке можно ударить снизу в защитное нриспособление противника или, наоборот, сверху, целясь в шею.

По форме и размеру щит римских легионеров был похож на древнеегипетские, имел нечто общее с кельтскими: он был прямоугольным, высотой от подбородка до колен и закрывал все тело. Для своих целей это был очень эффективный образец, хотя его применение было строго ограничено особенностями пехотной тактики. Римские кавалеристы носили круглый щит меньшего размера, поскольку большим и прямоугольным было бы совершенно невозможно действовать, сидя верхом.

^{Рис. 33. Галльские шлемы}

Судя по всему, кельты носили шлемы двух вполне определенных типов: один полностью принадлежащий им, а другой более «классический». Все шлемы первого типа представляли собой вариации на тему круглой шапочки, закрывавшей голову и сделанной из бронзы; на некоторых, найденных в Британии, был еще длинный выступ, торчащий над глазами на манер козырька жокейского головного убора. Другие, обнаруженные во французских захоронениях, напоминают высокие ассирийские шлемы: круглая основа без полей, вверху сужающаяся и сходящаяся к высокому заостренному концу (рис. 33, а). Один из этих шлемов ощутимо напоминает германские «pikelhaube» 1914 г., у которых не хватает только острого выступа (рис. 33, с). Некоторые североитальянские щиты по форме более изящны и похожи на так называемые «celata» конца XV в. Этот шлем лишь слегка расширяется сзади, для того чтобы предохранить основание черепа, и нижний его конец украшен так, чтобы попытаться создать впечатление волос, ниспадающих из-под кромки (рис. 33, b).

^{Рис. 34. Галльские шлемы с барельефов на арке в Оранже}

Некоторые из наиболее интересных галльских шлемов можно увидеть на скульптурах римского периода. На рис. 34 изображены два из них, с триумфальной арки в Оранже. Как видно, здесь в основе лежат римские шлемы, с типичными лицевыми пластинами и задним щитком, защищающим шею, но украшения в виде рогов и колеса характерны для варваров и известны с древнейших времен. На шлемах бронзового века, найденных в Швеции, обнаружены такие же рога, а колесо, как известно, часто встречалось в то же время как символ, имеющий огромное (хотя и неизвестное нам) значение. В процессе изучения оружия средневекового периода мы постоянно будем сталкиваться с ним, и тем не менее если прогуляться по тротуарам маленьких и больших западных городов, то на граните бордюрного камня по-прежнему можно встретить эти изображения в виде клейма каменотеса. Там же встречаются и различные другие марки, которые во времена викингов красовались на металле клинков. Такова преемственность веков — предметы, которые некогда имели огромное значение, превращаются всего лишь в символы, но все же остаются в памяти.

На основании колонны Траяна мы видим множество шлемов типа, который, по-видимому, был комбинацией римских, с лицевыми и шейными пластинами, и конических галльских: это трофеи, отнятые у пленных даков. Основу составляют ленты, одна из которых идет горизонтально над бровями, а две другие выгибаются вверх и перекрещиваются на макушке. Между ними вставлялись пластины (рис. 35). По большей части от этих римско-галльских шлемов и произошли франкские и шведские шлемы VI и VII вв. Интересно, что очень похожие объекты находили в Персии. Эти предметы, датируемые VI в., практически неотличимы от франкских и явно ведут свое начало из того же источника.

^{Рис. 35. Дакские шлемы с барельефов на основании колонны Траяна}

Единственные доспехи, сохранившиеся с того времени, это кольчуга; среди остатков колесниц и другого военного снаряжения латенского периода III, обнаруженных поблизости от Тифенау (Швеция) в 1851 г., находили обрывки из нескольких звеньев. Галльский вождь на статуе I в. н. э., одет в кольчугу, другая изображена среди военных трофеев в Пергануме, а третья — на основании колонны Траяна. Судя по всему, все они делались по единому образцу: длиной до середины бедра, с рукавами до локтя и кольцевым воротом. Этот стиль был популярен вплоть до XI в. Вряд ли кельтские воины носили какие-либо еще доспехи; до сих пор не находили ничего, что позволило бы это утверждать. Конечно, вполне возможно, что они пользовались различными доспехами из кожи, чем-нибудь вроде чрезвычайно эффективных кожаных защитных камзолов XVII в., но от них ничего не осталось бы в земле. Из комментариев римских историков мы знаем, что варвары не слишком полагались на броню, хотя можно поверить, что не все они заходили так далеко, как кимвры, которые перед боем не надевали доспехи, а снимали с себя последнюю одежду и шли на врага совершенно нагими — обычай, который производил огромное впечатление на римлян.

Оловянный варвар из Британского музея одет в короткий килт или пару бриджей, и кроме того, на нем мы видим металлические рукавицы из чего-то, что должно было изображать кольчугу или чешуйки из металла или рога, заходящие друг на друга и закрепленные на тканевой основе.

Мы закончим обсуждение доспехов варваров последних двух столетий до нашей эры вопросом, который поможет нам перенестись поближе к следующему периоду, включавшему в себя Великое переселение народов и конец римского владычества на западе. На юге России (Керчь, Ромны, Волковичи), в скифских могилах IV в. до н. э., обнаружены кипы узких металлических лент или полос с дырочками на одинаковых интервалах, в которые была пропущена металлическая проволока, скреплявшая их так, что они заходили одна на другую. По-видимому, это остатки чего-то вроде традиционных восточных доспехов. В надлежащем месте мы подробно исследуем этот предмет, но возможно, что не так уж бессмысленным окажется следующее допущение: если такие сборные доспехи существовали у скифов еще в 400 г. до н. э., то почему они не могли быть известны кельтам в Дакии, Галлии и Паннонии? На этот вопрос нельзя получить ответ до тех пор, пока не обнаружены веские доказательства верности этой теории, но одна из самых увлекательных сторон археологии заключается в том, что в земле до сих пор лежит намного больше, чем когда-либо было выкопано.

В нескольких следующих главах мне придется много говорить о скандинавских племенах, которые распространились из Ютландии, Скании с севера Балтики и со временем заполонили всю Европу. Это были бургунды, готы и вандалы, лангобарды и франки, англы и саксы. В первые четыреста лет христианской эры переселения этих народов и войны, которые они вели, сформировали основу, на которой впоследствии строилась вся социальная, политическая и военная структура средневековой Европы, и тем не менее большинство людей очень мало о них знает. «Готами» и «вандалами» сейчас называют хулиганов, а термин «готический» применяется в архитектуре, хотя не имеет ни малейшего отношения к племени, полностью исчезнувшему за 500 лет до того, как возник этот стиль. Применять названия этих племен в уничижительном смысле начали римляне периода упадка империи, напуганные постоянными поражениями, которые наносили им люди в общем и целом гораздо лучшие, чем современные варвары, хотя и лишенные городского лоска. Вполне естественно, что утонченные и изнеженные обитатели городов, привыкшие к пышности, роскоши и безделью, сторонились невоспитанных «дикарей», но так же верно и то, что к началу упадка Римской империи они уже не могли без этих людей обойтись. Большая часть имперской армии состояла не из коренных жителей, а именно из этих готов, вандалов и прочих, причем римляне даже не всегда занимали командные должности — ситуация, которая прежде была бы совершенно немыслимой. Обленившиеся горожане не хотели подвергать себя тяготам военной жизни — и в этом была одна из причин того, что господство постепенно перешло в руки более энергичных и менее избалованных людей, хотя и лишенных того столичного лоска, который их противники сохраняли, несмотря на то что Рим клонился к закату.

Готы — великий и мужественный народ, зародившийся на севере (возможно, в Южной Швеции). После того как они прожили двенадцать поколений, или 300 лет, на равнинах Центральной Европы и Южной России и их количество сильно выросло, готы наконец сломили могущество Римской империи на западе, используя методы ведения войны и тактику, которая в основе своей походила на тактику средневековых рыцарей. До сих пор неизвестно, принадлежали ли они к той же расе, что и англосаксы, которые в то время продвигались на запад, в Британию, в то время как все остальные мигрировали на юг. Некоторые свидетельства говорят в пользу этой теории, некоторые — опровергают ее, но в общем и целом это вопрос, который еще только предстоит выяснить.

Период Великого переселения обычно принято было называть «темными веками». Исторически такими они конечно же и были (в том смысле, что об этом периоде мало что известно), но за последние годы на загадки того времени пролито немало света, в основном благодаря археологическим исследованиям. До некоторой степени неизвестность была вызвана трудами римских историков, настолько блистательно осветивших деяния своего мира, что все события за его пределами конечно же оказались в кромешной тьме. С другой стороны, окружавшие империю дикие народы не так уж спешили оставить свои письменные свидетельства — в основном там бытовал устный фольклор, сказания, передававшиеся из уст в уста, но нигде не записанные. Но даже в этом случае, если бы историки XIX в. обладали достаточно острым зрением, они обратили бы внимание, что классические писатели (начиная от Тацита в 70–80 гг. до н. э. и заканчивая Прокопием в середине 500-х) могли кое-что рассказать о живших к северу от границ империи варварах. Они и сами были не совсем немы, и хотя большая часть народных сказаний не сохранилась, но кое-что уцелело и оказалось доступным для исследований, как, например, Старшая и Младшая Эдды или норвежские саги. К сожалению, точно так же, как и рассказы Гомера, их рассматривали исключительно в качестве волшебных сказок, и опять же как после открытий Шлимана подтвердилась реальность событий, описанных в «Илиаде», так и богатейшие скандинавские находки доказали, что большинство норвежских сказаний основано на реальных фактах. Поскольку это признано, появилась возможность сравнить эти сведения с комментариями греческих и римских писателей и таким образом получить более ясную картину происходившего. Теперь «темные века» освещены все возрастающим количеством огоньков, многие из них пока еще светят тускло, но зато другие исключительно ярки, ярче всего те, что имеют отношение к открытиям в искусстве и войне: двух областях, которые тесно связаны между собой. Именно материальные свидетельства искусства и войны живут дольше всего: одежда и домашняя утварь рассыпаются в прах под воздействием времени, жизненный уклад коренным образом меняется, а старые традиции забываются настолько, что подчас от них не остается даже малейшего следа. В то же время произведения искусства — статуи, украшения, рисунки на гончарных изделиях и прочие вещи того же рода — сохраняются гораздо лучше, чем что бы то ни было, — за исключением оружия. Его век исключительно долог — хороший меч или шлем передают из поколения в поколение, которые бережно ухаживают за ними и не позволяют им заржаветь или испортиться. Со временем, когда изделие оказывается в земле, торфе или на дне реки, оно все же способно сохраниться практически нетронутым, если условия хоть чуточку будут благоприятствовать тому. Поэтому археологи, занимающиеся историей оружия, в большинстве случаев могут воспользоваться подлинным материалом для подтверждения своих теорий и получить хотя бы один-два образца, которые знакомы им по записям историков, рисункам или фрагментам статуй. Эта дополнительная связь между искусством, как таковым, и искусством ведения войны — большая ценность для историка-исследователя.

Прежде чем я перейду к детальному описанию факторов, связанных с этим периодом, следует попытаться дать беглый набросок географии Великого переселения народов. Хронологически наша история делится на две части — до нашей эры и после. Это подразделение в общем и целом имеет исключительно религиозное значение, поскольку связано с событием, которое, каким бы потрясающим оно ни было, относится только и исключительно к христианству. Римляне по-своему считали время, отмеряя его с даты основания города, у мусульман своя хронология, у иудеев своя, причем, возможно, наиболее древняя и лучше всего сохранившаяся. Тем не менее абсолютно случайно хронологию, которой придерживаются христиане, можно рассматривать в гораздо более широком смысле. В течение столетия, когда родился Христос (т. е. с 50 г. до н. э. по 50 г. н. э.). Древний мир оказался в руинах и постепенно начал приобретать туманный образ новой формы. Таким образом, отталкиваясь именно от христианского летосчисления, мы можем очень хорошо представить себе поворотный пункт в истории человечества не только с точки зрения религии (его истинное значение стало ясно намного позднее того периода, о котором мы будем говорить сейчас), но и с точки зрения глобальных катаклизмов, которые потрясли Европу во время распада Римской империи и образования на ее руинах новых государств. Безусловно, поскольку этот процесс происходил не слишком-то мирным путем, он дал мощный толчок к развитию искусства ведения военных действий и, как следствие, появлению новых модификаций оружия, так что в процессе исследования, подобного нашему, им не следует пренебрегать.

Если говорить очень широко, то в I в. до н. э. ситуация складывалась следующим образом: Средиземноморье и большая часть Среднего Востока практически полностью принадлежали Риму. Карфаген был разрушен, Северная Африка и Испания стали римскими провинциями, а Греция потеряла последние остатки своей независимости. Цивилизация Египта с ее 3000-летней историей находилась в последней степени распада, страной правили слабые властители из династии, основанной способнейшим полководцем Александра Македонского — Птолемеем. К сожалению, его потомки не переняли способностей верного сподвижника завоевателя и, как следствие, находились под сильнейшим влиянием Рима. Вавилона и Ассирии больше не существовало, и даже некогда могущественная Персия переживала упадок.

К северу от границ империи лежали пустынные земли Центральной Европы, населенные кельтами, точно так же как и Галлия и Британия. Хотя эти воинственные, высокоцивилизованные люди политически никак не были связаны между собой, но их племена образовывали нечто вроде империи, части которой, однако, были слабо связаны между собой. Галлия и Гельветия были сердцем этого государства. К северу и востоку от Галлии, вдоль правого берега Рейна, обитали дикие, агрессивные и таинственные германские племена. Еще дальше к северу и востоку жили другие народы, которых отделяли от Рима необъятные просторы и леса Германии и о которых римляне не знали ничего. Однако через четыреста лет им предстояло даже слишком хорошо познакомиться с потомками этих людей.

Таково было положение вещей к 58 г. до н. э., когда целый народ под названием гельветы (одно из наиболее цивилизованных и влиятельных племен Галлии) решил покинуть родные земли. С этим народом мы уже встречались раньше. Это те самые люди, среди которых зародилась латенская культура и которые, как можно предположить, были основными производителями и поставщиками оружия и изделий из металла в кельтском мире. Это движение дало начало тем событиям, которые завершились после завоевания Галлии Юлием Дезарем.

В свою очередь, оно открыло ворота племенам, которые медленно двинулись на равнины Центральной Европы; после подчинения Галлии не слишком крепко сплоченная империя кельтских племен начала рассыпаться, ведь эта страна была ее сердцем. Теперь римляне владели землей вдоль всего Рейна и стояли лицом к лицу с германцами, этими примитивными и жестокими людьми, единственным занятием которых была война. На Дунае римляне встретились с другими племенами, аланами и сарматами: полукочевыми народами, занятыми разведением лошадей, унаследовавшими земли, которые раньше занимали скифы. Благодаря своему промыслу эти люди были отличными наездниками, привыкшими сражаться, сидя в седле верхом (вспомните, что основную ставку римляне делали на своих пеших легионеров). Таким образом, на этом направлении нечего было ожидать легкого и быстрого расширения границ империи.

Затем, пока Галлия процветала под римским владычеством, становясь все богаче и цивилизованнее, австрийские и южногерманские кельты тоже решили двинуться на запад, чтобы приобщиться к комфорту и процветанию, которыми наслаждались их родичи. Эти воины записывались в римскую армию, присоединяясь к галльским легионам. Таким образом, в центре Европы образовался своего рода силовой вакуум. Между тем в то время, как происходили эти события, северные народы медленно двигались вперед. Племя, называвшее себя бургундами, оккупировало территорию на юге Балтики, против острова Бургундархольм (теперь мы зовем его Борнхольмом). Немного восточнее поселилось другое племя, лангобарды (семью столетиям позднее мы еще встретимся с ними во Франции и Северной Италии). Обычно название «лангобарды» расшифровывают как «long-beard» (длиннобородые), однако более вероятно, что это означает «длинный топор», точно так же как «halbard» (алебарда) может означать «плоский топор» [6]. В то время, когда большинство варваров носили длинные бороды (ведь и само это слово означает «бородатые»), гораздо разумнее предположить, что воинственное и склонное к завоеваниям племя называло себя в честь любимого оружия. Это было бы более естественно, чем выносить в название признак, общий для всех.

В I в. и бургунды и лангобарды начали свое движение на юг, а еще дальше к востоку, там, где теперь находится Данциг, начали свой долгий поход готы (предполагается, что они занимали эти земли примерно с 250 г. до н. э.). Это путешествие со временем должно было привести их в Италию и Испанию, где они сломили абсолютное господство Рима и на тысячу лет установили во всей Европе свой стиль ведения войны.

Таково было положение в первой половине I в., когда началось Великое переселение народов. Перемещения в процессе его были настолько сложными, что единственный способ составить себе правильное представление о нем — это проследить за движением каждой отдельной группы племен начиная с англосаксов, которые своим завоеванием Британии не оказали большого эффекта на развитие искусства ведения войны, и заканчивая готами и лангобардами, которые, безусловно, сделали это, полностью уничтожив влияние Римской империи на Западе. До V в. англы, саксы и юты не начали продвигаться вперед, хотя по всем признакам видно, что небольшое количество их появилось в Британии задолго до того. Некоторые римские авторы упоминают о набегах саксов. К примеру, Флавий Евтропий пишет, что саксы жили вдоль береговой линии и в топях Великого моря. Позднее Аммиан Марцеллин, трудившийся около 390 г., говорит: «Пикты, и саксы, и скотты постоянно беспокоили бретонцев». Клаудиан утверждает, что в своих рейдах они доходили до самых Оркнейских островов. «Земля там, — пишет он, — мокра от крови убитых саксов».

Судя по всему, лангобарды начали свой поход из страны, которая находилась немного восточнее владений саксов; они медленно двигались в южном направлении и практически не играли роли в истории, пока в VI в. (568 г.) не поселились в Италии, под предводительством вождя Албойна. Тот факт, что они были сродни англам и саксам, доказывает большое сходство их языков. Даже при самом поверхностном анализе ясно, что оно не могло быть случайным; здесь явно прослеживаются общие корни, а следовательно, и общее происхождение. Язык вообще довольно часто помогает прояснить некоторые загадки истории; в этом смысле лингвистика может небезуспешно прийти на помощь истории и археологии.

Франки были самым варварским и неотесанным из всех тевтонских народов, и они покрыли самое короткое расстояние в своем походе. В течение 250 лет ими правила династия Меровингов, наиболее кровавая и слабая из всех, которые когда-либо позорили нацию, и тем не менее она дала свое имя прекраснейшим цветам средневековой Европы. В течение всего этого времени франки представляли собой намного меньшую угрозу рушащейся империи, чем готы или вандалы, но в конце концов, когда Карл Великий объединил их и создал империю, они победили и впитали в себя все остальные народы (хотя к тому времени и готы и вандалы уже исчезли со сцены). Это было то содружество германских племен, о котором писал Тацит. Они пересекли Рейн и вошли в Галлию, следуя теми путями, по которым раньше совершали свои грабительские набеги алеманны, прорвавшие границу в то время, когда хватка Рима уже ослабла.

Собственно говоря, тех франков, которые единолично правили всей Европой и дали свое имя величайшему государству, трудно сравнивать с их грубыми предками. На это имеется две причины: во-первых, изначально франкских завоевателей римской Галлии было сравнительно мало, и скоро (через одно-два поколения) они превосходно смешались с римско-галльским населением, исключая правящий класс, который оставался исключительно тевтонским по крови. Вследствие этого большинство франков стало цивилизованнее, хотя властители династии Меровингов оставались варварами в самом худшем смысле этого слова. Но, несмотря на это, недостойная династия прервалась и уступила место совершенно другому семейству. Его родоначальником был Карл Мартелл, но того, кто объединил практически всю Европу в единое мощное целое, звали Карлом Великим — Шарлеманем, императором Запада. Благодаря этому замечательному человеку франки в VIII в. стали ведущей силой в Европе, но только потому, что Карл объединил все, что было лучшего в переселенцах, готах и лангобардах, и привил их систему ведения войны к традиционным франкским методам. Результат получился ошеломляющий — в конце концов благодаря усилиям одного-единственного человека образовалась держава таких размеров, какой никогда уже больше не существовало на территории Европы. Нам трудно вообразить такие свершения за недолгий период человеческой жизни, но тем не менее так оно и было. Если бы дети Шарлеманя были достойны его имени, трудно представить, какой была бы политическая карта мира через сто лет. Однако империя фактически просуществовала всего одно поколение — как только ее основатель скончался, все вернулось на круги своя. Следовательно, для того чтобы полностью изменить историю, усилий одного человека все-таки оказалось недостаточно.

Вандалы отправились дальше других племен и в течение некоторого времени были самыми удачливыми из переселенцев. Мы точно ничего не знаем о том, откуда они были родом; вандалы появились в Северной Германии приблизительно в одно время с лангобардами, то есть в начале I в. н. э., и поселились возле Одера. Сами они говорили, что пришли из Скандинавии, но прожили в том месте, о котором я упомянул, приблизительно четыреста лет, или двадцать поколений — достаточно времени для того, чтобы это место можно было считать родиной. Только в начале V в. н. э. появились сообщения, что вандалы начали продвигаться в западном направлении. Под новый год, в ночь, которая отделяла 405 г. н. э. от 406-го, они пересекли Рейн и начали свое долгое путешествие под предводительством исключительно энергичного вождя по имени Гейзерих. Он повел их на юг через Галлию и Испанию до самого Средиземноморья, часть которого до сих пор носит имя этого племени — Андалузия (там они прожили 20 лет, с 409-го по 429 г.). Затем Гейзерих во главе своего народа пересек Гибралтарский пролив и вторгся в Северную Африку, где завоевал бывшую римско-карфагенскую провинцию и создал удивительную империю вандалов, которая вскоре стала таким же богатым и просвещенным государством, как и сам Карфаген, столица древней финикийской цивилизации. Таким образом, на Средиземноморье начался период, сравнимый со временами викингов, поскольку вандалы были нацией мореходов и на своих кораблях плавали куда хотели, совершая такие же рейды, как и позднее викинги на севере или сменившие их на этом берегу пираты-варвары. Вскоре и их империя стала ужасающей силой, в 455 г. захватившей и разграбившей сам Рим. В 553 г. великий генерал императора Юстиниана Велизарий разбил вандалов и уничтожил их государство, после чего они навсегда исчезли из исторических хроник. Однако это имя стало нарицательным и сохранилось до наших дней, напоминая о том ужасе, который эти варвары наводили на рушащийся мир Рима. Надо отметить в скобках, что они не устраивали глобальной резни, не разрушали местные святыни и вообще вели себя так, что вряд ли заслужили, чтобы слово «вандал» на многие столетия стало синонимом грубого дикаря. Тем не менее страх побежденных, стократ увеличившийся из-за того, что римляне не привыкли к поражениям, за многие годы уверившись в абсолютной неприкосновенности Вечного города, запечатлелся в переносном значении названия племени, которое давно уже исчезло с лица земли.

Впервые в поле зрения историков готы попали во времена владычества Каракаллы (215 г. н. э.). К тому времени они были уже очень могущественной силой, поколениями обитавшими на равнинах Польши и России. Место, где зародилось это племя, так же трудно определить, как и в случае со всеми остальными, но возможно, что они пришли из Северной Швеции; в любом случае, по свидетельству Пифея, они покинули ее приблизительно в 300 г. и переселились на территорию нынешней Северной Польши. В 275 г. до н. э. они заняли Дакию и с этого времени жили между Доном и Дунаем, где западную группу стали называть вестготами, а восточную — остготами. Последние распространились далеко в глубь Западной Азии и заняли те земли, где за семьсот лет до рождения Христа жили скифы. В 376 г. произошло событие, имевшее огромное историческое значение: вестготы, часто пересекавшие Дунай в погоне за добычей и сталкивавшиеся с римлянами, пришли туда как просители. Они сказали, что ужасный народ, которому невозможно противостоять, занял их родные земли, и попросили у императора Валента разрешения перейти Дунай и поселиться во Фракии, пообещав, что всегда будут верным союзниками Рима. Валент (в то время правивший восточной частью империи) согласился с условием, что вестготы придут безоружными, отдадут римлянам своих детей в качестве заложников и примут крещение. Согласившись выполнить все это, целый народ (говорят, что там было около миллиона человек) получил разрешение пересечь реку.

Врагом, который так сильно напугал вестготов, оказались племена кочевников, называвшихся хун-ну. В течение четырехсот лет они странствовали по пустыням Северного Китая, но за время войны, которая длилась с 207 г. до н. э. по 39 г. н. э., военачальникам династии Хан удалось вытеснить их все дальше и дальше на запад. Продвигаясь вперед, они через некоторое время пересекли Волгу, и к концу IV в. оказались на территории Европы.

Вестготы только что успели расселиться по Фракии, когда их родичи остготы, в свою очередь спасаясь от гуннов (в Европе так называли хун-ну), появились на берегах Дуная, пытаясь к югу от него найти безопасное укрытие и новую родину. Валент, который и так был обеспокоен количеством варваров, живших внутри границ империи, отказался дать разрешение вестготам пересечь реку, но они все равно сделали это, не безоружные и мирные, а вооруженные до зубов, твердо настроенные любой ценой оставить

Дунай преградой между собой и гуннами. Как только они сделали это, вестготы разорвали союз с Римом и присоединились к своим сородичам. Надо сказать, что население империи встретило их не слишком ласково; многочисленные набеги, от которых страдали жители приграничной зоны, нельзя было так просто забыть, а вестготы (как и прочие варвары) не отличались мягкостью характера и не привыкли к роли просителей. Из-за этого возникали многочисленные конфликты, поэтому неудивительно, что вестготы предпочли объединиться со своими кровными родичами остготами и заняться привычным делом — грабежом, вместо того чтобы защищать подданных недавнего союзника, не очень-то хорошо их принимавших.

Валент, узнав о произошедшем, послал за помощью к Грациану, императору Востока; затем, собрав все войска, которые возможно было найти на Западе, отправился во Фракию, чтобы попытаться самостоятельно справиться с ситуацией. Грациан торопился на помощь своему соправителю, когда узнал о его поражении и смерти в битве при Адрианополе (378 г.). Он немедленно обратился к своему сподвижнику Феодосию, позднее прозванному Великим, и вручил ему бразды правления Западной империей.

Феодосий понял, что избавиться от готов невозможно, и вместо этого постарался использовать их для строительства своей империи. Ему удалось в какой-то мере сдерживать непокорные племена; в то время, пока Феодосий правил в Константинополе, варвары мирно жили в Римском государстве, но после смерти императора в 395 г. они снова пустились в странствия. Сперва двинулись с места вестготы, под предводительством Алариха направившиеся из Мезии и Фракии на юг. Они миновали Фермопилы и опустошили практически всю Грецию, но оттуда их вытеснил Стилихон, главнокомандующий армией Западной Римской империи. Ему удалось очистить Грецию от готов, но от этого дела пошли только хуже: они не вернулись во Фракию, а пересекли Альпы и принялись сеять в Италии страх и опустошение. Стилихон последовал за варварами, снова успешно разбил их в Поллентии и под Вероной. Тогда Аларих собрал остатки своей армии и отступил назад, через Альпы.

Однако в то время, как Италия праздновала победу над готами, на севере происходили куда более тревожные вещи. Приблизительно в 400 г. множество германских племен — бургунды, лангобарды, свевы, вандалы и герулы — пересекли Альпы и вошли в Северную Италию. Это вторжение вызвало большую тревогу, чем появление войска готов, которые, по крайней мере, были христианами (хотя и еретического, арианского толка), в то время как новые орды под предводительством Радагайса таковыми не являлись. Ценой невероятных усилий Стилихон собрал армию. В 406 г. Радагайс во главе 20 тысяч воинов осаждал Флоренцию; Стилихон окружил варваров и принудил их сдаться (рис. 36).

^{Рис. 36. Меч с рельефа из слоновой кости на одной из створок диптиха памяти Стилихона (см. рис. 45)}

Вскоре после этого способный и победоносный главнокомандующий навлек на себя подозрения слабого, взбалмошного императора Гонория, и тот приказал его убить. Лишив таким образом Западную империю единственного достойного лидера, он пошел еще дальше и спровоцировал на бунт 30 тысяч готских наемников, приказав перебить их семьи, которые находились у императора в качестве заложников. Алорих и его люди, которые ждали только удобного момента, при этом известии немедленно снова пересекли Альпы, присоединились к мятежникам и повели объединенные силы варваров к воротам Рима. Они осадили город, и очень скоро римляне начали переговоры о сдаче. Аларих оставил им жизнь, но мало что кроме этого; полностью, в отличие от своего более милосердного предшественника, разграбив город, он затем вернулся в Этрурию. Здесь армию постоянно пополняли все новые бургунды, лангобарды и герулы, обращенные в рабов после поражения Радагайса в 406 г. Теперь они восстали против своих хозяев (ибо должно смениться не одно поколение, прежде чем непокорный варварский дух смирится со своей участью). Нужен был только удобный случай для того, чтобы эти люди вернули себе свободу, и этот случай Аларих им предоставил в самый подходящий момент. Тем не менее предводитель варварских племен не собирался сеять страх и уничтожение на всей территории империи, хотя, пожалуй, со своими силами вполне мог бы это сделать. Вместо этого он попросил земель, на которых мог бы поселиться вместе со своими воинами, но Гонорий встретил это предложение (очень разумное при сложившихся обстоятельствах) в своем обычном духе — презрительным и нелепым отказом. Вообще, вся жизнь этого бездарного императора была цепью неудач, вызванных неспособностью смирить свою взбалмошность и подозрительность. Благодаря этому он лишился тех немногих верных и способных слуг, которые у него еще были (далеко не единственным, но очень ярким примером тому служит участь Стилихона, казненного в тот самый момент, когда империя нуждалась в нем больше всего).

Получив отказ императора, данный в самой оскорбительной форме, Аларих снова повернул свои войска на Рим, на этот раз решив окончательно с ним разделаться (собственно говоря, самому императору опасаться было нечего. Он жил не в Вечном городе, а в Равенне, хорошо укрепленной и практически неприступной крепости). Однажды ночью, в августе 410 г. его воины ворвались в город, «и жители были разбужены ужасными звуками готских труб». Со времени разграбления города галлами прошло около 800 лет. Первое нападение варваров было ничем по сравнению с этим. Теперь военачальником двигала не только жажда наживы, но и оскорбленная гордость, и Риму нечего было ждать пощады.

Полностью разорив город, Аларих повел своих воинов на юг, рассчитывая пересечь море и добраться до Сицилии, а оттуда — до Северной Африки. Смерть помешала его планам: корабли погубил необычайной силы шторм, а сам предводитель вскоре умер от лихорадки на юге Италии.

К этому времени практически довершено было разрушение Западной империи. Пытаясь защитить Италию от готов, Стилихон забрал все военные отряды из отдаленных уголков империи, какие только можно было вызвать. Впрочем, и без этого благодаря постоянным беспорядкам в государстве они были практически оголены, так что борьба с готами лишь довершила процесс, происходивший уже довольно долгое время. В 410 г. последний римский легион покинул Британию, и даже крепости Галлии остались без своих гарнизонов. Переправу через Рейн теперь никто не охранял, и конечно же варвары хлынули этим путем в глубь Галлии. Вандалы отправились прямо в Испанию и Африку, а готы, дочиста разграбив Италию, снова пересекли Альпы и поселились в Южной Галлии, создав сильное королевство вестготов, в то время как на северо-востоке бургунды становились серьезной силой, которая в следующем столетии уже влияла на политическую ситуацию во всей Европе.

Затем в этом регионе наступило временное затишье, которое продлилось около 200 лет. Гонорий, по счастью, умер в 423 г., и генералу Аэцию, сменившему Стилихона на посту главнокомандующего, было поручено защищать Галлию, границы которой он и сохранил в неприкосновенности еще на двадцать лет. Однако в середине V в. империя познала еще больший ужас: гунны снова двинулись в поход, на этот раз не медлительным потоком людей, ищущих новые земли, а в виде огромной, хорошо организованной армии под предводительством способного лидера. Им стал Аттила, «бич Божий». Он разбил армии императора Востока и наложил дань на Константинополь, а затем отправился на запад, пересек Рейн и вторгся в Галлию. Римляне и готские завоеватели объединили свои силы перед лицом общей угрозы: вестготы под предводительством короля Теодориха, совместно с франками и бургундами, встали под знамена Аэция, но тем не менее многие из их родичей (и среди них лангобарды, герулы и остготы) в то же время сражались в армии Аттилы. В 451 г. гунны и римляне встретились недалеко от Шалона; сражение было долгим и ужасным, и, хотя оно так и осталось незавершенным, все же историки считают его не последним в ряду решающих сражений, когда-либо происходивших в мире. Аттила вместе с остатками своей армии (современники пишут, что число его воинов достигало 400 тысяч человек, из которых половина пала в битве при Шалоне. Судя по всему, это число сильно завышено) отступил за Рейн. Он покинул Галлию, не начиная новых сражений, но Италия снова сильно пострадала. Армия Аттилы грозила самому Риму, однако папе Льву Великому удалось (не без помощи изрядного выкупа, собранного императором) уговорить военачальника покинуть страну. В этом ему помогла эпидемия, которая разразилась среди солдат Аттилы и опустошала его армию, поэтому вскоре вождь повел своих гуннов на север и снова пересек

Альпы. Некоторое время спустя, в 453 г., он умер. Без своего могучего лидера гунны рассеялись во все стороны и вскоре слились с народами, которых некогда завоевывали. Единственным памятником этому народу осталось название страны, в которой поселилось больше всего гуннов, — Венгрия [7].

Стоило только Аттиле покинуть Италию, как Рим встретился лицом к лицу с новой угрозой. В 455 г. Гейзерих во главе флота вандалов поднялся вверх по Тибру. Лев Великий снова пытался ходатайствовать за город, но Гейзерих согласился только пощадить жизни обитателей города, а все трофеи, которые можно было найти, объявил собственностью своей и своих воинов. Грабежи продолжались четырнадцать Дней и ночей; все, что имело хоть какую-то ценность, у римлян отобрали (в общем-то трудно поверить, что в городе еще оставались какие-то ценности). Из Капитолия забрали огромные золотые подсвечники и множество других сокровищ, которые Тит вывез из храма в Иерусалиме.

В течение двадцати лет, последовавших за нападением Гейзериха, на римском престоле один марионеточный император, назначенный вождями германских племен, вторгшихся в Италию, сменял другого. Конец наступил в 475 г., когда генерал по имени Орест возвел на престол своего собственного сына, Ромула Августа, которому было всего шесть лет. Мальчика прозвали Августулом (маленьким Августом). Он правил всего лишь год и прославился только тем, что стал последним в истории императором римского Запада. В 476 г. вождь герулов Одоакр лишил его престола и упразднил титул императора, взяв на себя бразды правления Италией. После этого сенат отправил посольство в Константинополь, вручив посланнику императорские одежды и регалии и поручив сказать императору Зенону, что Запад отказывается от своего правителя и просит Одоакра править в качестве наместника. Разрешение было дано, и Италия стала провинцией Восточной империи.

Одоакр недолго наслаждался своей победой: в 493 г. его разбил Теодорих Остгот, который пришел из Иллирии во главе большой армии готов. Этот военачальник провел большую часть своей юности при константинопольском дворе и хорошо знал римские обычаи. Многие годы и он, и его готы были вассалами Константинополя, но наконец Теодорих рассорился с императором и покинул страну. Борьба между остготами и объединенной армией под началом герула Одоакра продолжалась несколько лет, но в конце концов военачальник был разбит, заключен под стражу и казнен в Равенне.

Между тем основная часть вестготов, после того как они помогли римлянам победить Аттилу, основала свое государство в Южной Галлии, которое включало в себя территории между Луарой и Роной и почти всю Испанию, за исключением небольшого кусочка на северо-западе. Под властью Эриха (466–485 гг.) оно достигло величайшего могущества и процветания. Эти вестготы были арианами, и франки-католики (их страна граничила с государством готов с северо-запада) считали их еретиками; в 507 г. они напали на своих соседей. Короля Алариха II убили в этом бою; Галлия была потеряна, но небольшое королевство готов существовало в Испании вплоть до 711 г. Здесь можно провести интересную историческую параллель: в начале XIII в. католическая Франция подобным же образом напала на еретиков-альбигойцев, живших в Провансе. Это был проклятый «крестовый поход против альбигойцев» — людей, которых обвиняли в тех же грехах, что и ранее вестготов. Как ни странно, но своих соседей, немного по-своему толковавших религиозные догматы, люди ненавидят больше, чем завоевателей; на фоне священной борьбы за Гроб Господень кровавые сражения между христианами различного толка выглядят до странности неуместными, однако они происходили и были достаточно жестокими.

Время управления Теодориха Великого в Италии стало периодом мира и возвращения порядка и процветания. Номинально он был только наместником императора Востока, но фактически правил совершенно независимо. Теодорих распространил свое влияние на территорию Италии, отчасти благодаря тому, что приходился сводным братом Алариху II и дедом нынешнему правителю, Амальриху. Наместнику удалось успешно править двумя независимыми народами: готами и итальянцами (не считая множества странных семей и групп, состоявших из лангобардов, свевов, бургундов и т. д., все еще обитавших в Италии). Каждый народ подчинялся своим собственным законам, однако все они уживались, и на удивление мирно. Казалось, что страна стоит на пороге очередного периода величия под властью новой императорской семьи. Однако ничего подобного не произошло; Теодорих умер в 526 г., а в 527 г. императором Константинополя стал Юстиниан, исключительно неприятный человек, тем не менее обладавший удивительной властью, которая часто привлекает к самым несимпатичным властелинам способных и верных слуг. Примером тому может служить Карл VII Французский, возведенный на трон Жанной д'Арк и получивший, несмотря на свои личные качества, прозвище Charles le bien servi (Карл, за которого все сделали другие). Юстиниану очень везло с главнокомандующими армией: сперва этот пост занимал Велизарий, а после него — некий удивительный персонаж, восьмидесятилетний евнух по имени Нарсес. Кроме того, его «консортом» была грозная Феодора; возможно, что эта сильная личность послужила основным фактором, благодаря которому вызывающий отвращение Юстиниан, то и дело предававший своих военачальников на поле боя, ненавидимый и презираемый всем населением, крепко сидел на императорском престоле. Больше всего на свете он желал остаться в истории под именем «Великий» и с этой целью стремился вернуть Северную Африку и всю территорию Италии римлянам. В 534 г. Велизарий легко победил вандалов (в то время ими правил Гейлимер, вождь, несравнимый по темпераменту со своим предшественником Гейзерихом). Покорение Италии оказалось куда более трудной задачей, поскольку готы оказывали императору долгое и серьезное сопротивление. К этому времени они обладали первоклассной боевой силой, но Велизарий, а впоследствии и Нарсес каждый раз превосходили их в искусстве ведения войны. В 553 г. готов разбили, и они Согласились покинуть Италию вместе со своими семьями и Движимым имуществом.

Для страны это оказалось самой настоящей катастрофой: Юстиниан, Велизарий и Нарсес умерли в 563 г. с разницей в один месяц, и в 565 г., два года спустя, всю Северную Италию заполонили лангобарды, или ломбарды, как их стали называть к тому времени. Они поколениями перенимали военные приемы готов, своих близких родичей. Придя 8 Италию, ломбардцы оккупировали район к северу от реки По (который с тех пор получил имя Ломбардия) и распространили свое влияние в южном направлении; однако им не удалось захватить Рим и остальную часть страны, оставшуюся провинцией Восточной империи. Со временем язычники-ломбарды приняли религию и культуру народа, среди которого жили; приблизительно 200 лет их короли правили из своей столицы в Павии и носили знаменитую железную корону, сделанную в 591 г. для Агилульфа (говорили, что ее частью был гвоздь из Истинного креста). В 636 г. королем Ломбардии стал Ротари, который свел все их законы в единый письменный кодекс. В 652 г. трон захватил Гримуальд, герцог Беневенто. Умелый солдат, он успешно отразил нападение императора (Констанса II), а также франков и аваров, но вскоре после его смерти в 672 г. последовала серия восстаний. В 712 г. Луитпранд, возможно, самый способный из ломбардских королей, взошел на трон и правил до 743 г. Последний король, Дезидерий, вступил в борьбу с папой (в 773 г.), который обратился за помощью к Шарлеманю. Владыка франков вторгся в Италию, разбил ломбардов, положил конец правлению их королей и возложил на себя железную корону.

Правление вестготов в Испании длилось дольше, чем это произошло с каким-либо из тевтонских королевств, поскольку после смерти Алариха II не было ни одной серьезной попытки вторжения в эту страну вплоть до прихода арабов в 711 г. Величайший король вестготов, Леовигильд, который начал свое правление в 568 г., отвоевал у римлян большую часть Южной Испании, довольно сильно расширив свои владения. Его сын Реккаред усилил свою позицию, отказавшись от арианства и перейдя в католическую веру. После этого готы быстро переняли римскую культуру. Реккареду наследовала длинная череда королей, каждый из которых избирался народом. Правя из своей столицы, Толедо, они сделали Испанию самым цветущим из всех тевтонских королевств, однако оно пало, когда мавры начали атаковать побережье. В великой битве возле Кадиса (она продолжалась целую неделю) вся армия готов была уничтожена, а их короля, Родерика, никто и никогда больше не видел.

Можно сказать, что после вторжения ломбардов в Италию Великое переселение подошло к концу. После этого ситуация в Европе более или менее стабилизировалась: из конца в конец она находилась под властью монархов одного корня, во многих случаях находившихся в близком родстве. Появился материал для новой империи, уже не римской, а германской. За то недолгое время, пока эта империя существовала, Карл Великий (человек, который наверняка заслужил это имя больше, чем любой другой правитель до или после него) объединил практически всю Западную Европу в единое политическое целое; а сделав это, в 800 г., рождественским днем, принял корону и титул римского императора в соборе Св. Петра. Он был первым из династии правителей Священной Римской империи, которая, по меткому выражению Вольтера, на самом деле не была ни священной, ни римской, ни даже империей. Смерть Карла Великого в 814 г. положила конец существованию этого государства, поскольку теперь его сыновья правили различными частями империи, и, хотя номинально все они подчинялись новому верховному правителю, вскоре они разорвали союз. К концу IX в. сформировались государства средневековой Европы: Франция, Германия, Италия и Испания, каждое под властью своего короля. Практически долгие века империя номинально продолжала существовать, но единственным правителем после Карла Великого, который действительно владел большей частью Европы, был другой Карл, пятый по счету. К тому же он правил не потому, что носил титул императора, а потому, что по праву наследия одновременно являлся королем Испании и герцогом Бургундским.

Передвижения индоевропейцев, должно быть, очень напоминали эти переселения германских народов: постепенное распространение воинственной расы, которое повлияло на весь цивилизованный мир. Точно так же, как первые изменили древнюю концепцию ведения войны, принеся с собой боевые колесницы, вторые изменили свой мир, начав использовать тяжелую кавалерию — ударную силу нового поколения. Мы склонны представлять себе средневековых рыцарей в качестве ужасного знамения войны, неожиданно появившегося на поле Сенлака в 1066 г., но на самом деле это знамение появилось за семьсот лет до того, на поле, где пролилось гораздо больше крови и где шел бой настолько же решающий для римлян, насколько решающим был Сенлак для саксонской Англии. Когда армия Восточной Римской империи была уничтожена при Адрианополе в 378 г., былые дни абсолютного превосходства легионеров над любыми другими родами войск ушли безвозвратно, и в течение следующей тысячи лет кавалерист в тяжелой броне, сражавшийся копьем и мечом, решал исход войны. Снова произошел переворот — и снова приходилось приспосабливать к изменившейся ситуации не "только людей, но и их вооружение. Пехота перестала царить на поле боя, и так было до тех пор, пока не появилось одно из самых сокрушительных и эффективных метательных орудий Древнего мира (и в то же время самое простое оружие всех времен) — английский большой лук, о котором мы еще поговорим в свое время и в соответствующем месте. Теперь же посмотрим, что принесла Европе битва при Адрианополе, где впервые выяснилось, кто же теперь будет самой мощной ударной силой в приближающихся войнах.

В том сражении римляне потерпели самое сокрушительное поражение со времен битвы при Каннах; император, все высшие офицеры и 40 тысяч простых солдат (практически вся армия Восточной империи) погибли в тот день. Империя разом лишилась большей части военной силы и руководителя. Если в те времена второе практически наверняка означало период хаоса, то первое точно было смертельно — устоять против врагов, которых римляне накопили предостаточно, невозможно было без армии. Таким образом, понесенные при Адрианополе потери оказались для оставшейся части великого государства фатальными.

С точки зрения политики толчком к этому сражению по служил отказ Валента позволить остготам перейти Дунай и присоединиться к своим родичам вестготам, которые с 376 г. мирно жили во Фракии. Возможно, это было ошибкой — дополнительные силы могли бы усилить государство вместо того, чтобы полностью его уничтожить. По поводу правильности или неправильности этого политического шага можно спорить, но нетрудно определить историческое значение битвы — это была победа тяжелой кавалерии над пехотой, первая с тех пор, как индоевропейские боевые колесницы разбили древние боевые силы, о которых мы ничего не знаем. С археологической точки зрения между этими двумя событиями также можно провести параллель, поскольку искусство управления колесницами определило новый тип ведения войны, просуществовавший более тысячи лет до того, как он уступил место тяжелой кавалерии. Сам по себе бой был ужасен. Имперские силы обнаружили, что готы стоят лагерем, защищенным со всех сторон повозками. Римская армия сгруппировалась в освященном веками порядке: легионы сконцентрировались в центре, а алы, отряды на запасных лошадях, — на флангах. Валент напал на готов, думая, что в лагере находятся все их силы. К несчастью, он ошибался; большая часть всадников противника отправилась за продовольствием и не успела еще отъехать слишком далеко, и, как только начался бой, за ними отправили гонцов, которые вернули отъехавших на поле боя. Сражение шло вдоль всей линии повозок, когда неожиданно это огромное подкрепление набросилось на левый фланг римской армии. Кавалеристы не теряли времени; ринувшись прямо в бой, они атаковали противника. Аммиан Марцеллин пишет: «Как удар молнии, который ударяет в вершину горы, сметая все на своем пути».

Отряды, охранявшие фланги римской армии, были застигнуты врасплох; некоторые стояли твердо, но были повержены, однако большинство бежало. Готы бросились на беззащитных пехотинцев, атаковали с флангов и согнали в центр. Под ужасным давлением легионы были притиснуты друг к другу и смешались в полном беспорядке; через несколько минут левый фланг, центр и резервы превратились в бурлящую массу. Они сделали несколько попыток исправить положение, но ни одна не увенчалась успехом: телохранители императора, легкие отряды, копейщики, вспомогательные войска и основные легионы были стиснуты в суматохе, которая все усиливалась, поскольку готы, увидев успех своей кавалерии, вышли из-за укреплений и также набросились на римлян. Тогда римские кавалеристы, стоявшие на правом фланге, поняли, что битва проиграна, и помчались прочь, за ними следовали солдаты из центра, которым удалось выбраться из мясорубки. Брошенные на произвол судьбы пехотинцы центра поняли, в каком ужасном положении они оказались: с флангов и с тыла их осаждала кавалерия, а впереди были готские воины. У них не было шансов выбраться наружу, и приходилось просто стоять, прижавшись друг к другу, и ждать удара. Солдаты были настолько тесно спрессованы, что не могли поднять оружие для защиты; мертвые и раненые не падали, а стояли стиснутые со всех сторон, многих просто задушили насмерть или переломали им все кости. В этой ужасной суете готы врывались, нанося беззащитным римлянам удары длинными мечами. Две трети всей армии римлян погибло прежде, чем чудовищное давление немного ослабло и позволило уцелевшим вырваться из окружения. Когда стемнело, несколько тысяч солдат сумели выбраться и последовать за своими кавалеристами, ретировавшимися на юг.

Такова была первая великая победа, одержанная кавалеристами, которые наглядно доказали, что теперь не римская пехота, а они будут главной движущей силой войны. Как это было сделано? Почему готы создали силы мощных кирасиров, более чем столетие сметавших римлян со своего пути? По двум причинам: во-первых, поскольку они поколениями жили на равнинах России и стали отличными всадниками и, во-вторых, благодаря такому простому и очевидному дополнению к конской сбруе, как стремена. Без них всадники никогда не смогли бы сражаться так, как это делали готы и их последователи — в тяжелой броне, с копьем и мечом. Дополнительная точка опоры позволила не только удержаться на коне и управлять им человеку в доспехах, но и применять резкие маневры, недоступные до тех пор. Раньше всадникам не хватало устойчивости для того, чтобы стать идеальной боевой машиной — стремена дали эту устойчивость, благодаря чему и произошел переворот в истории военной науки. Трудно поверить, что такого результата удалось достичь столь малыми средствами, но такова ирония судьбы — иногда для того, чтобы полностью изменить ситуацию, достаточно сущего пустяка.

Когда и как появились стремена, точно не выяснено, известно лишь, что греки и римляне их не. использовали, а древние скандинавы уже это делали. Разрыв по времени между этими известными фактами составляет пятьсот лет. Но никто особенно не старался узнать что-либо достоверно об их ранней истории. У нас практически нет ни изображений ранних европейских типов стремян, ни реальных образцов, ни исторических свидетельств, поэтому узнать что-либо наверняка довольно трудно. Однако разрыв в пятьсот лет представляется мне чрезмерным; его можно и нужно сократить.

Существуют как литературные, так и живописные свидетельства, говорящие о том, что стремена появились на Востоке еще в IV в. до н. э. и были важной частью военной экипировки расы завоевателей, появившейся в самом начале христианской эпохи. Затем, на юге России, в скифском погребении в Чертомлуке, найден огромный кувшин из электрона, сделанный в IV в. до н. э. греками. На нем выгравированы фризы с изображениями сценок, связанных с лошадьми, причем управляют ими скифы, а не греки, поскольку, хотя кувшин был сделан в Греции, предназначался он для продажи скифам. Одно из седел совершенно очевидно снабжено стременами или петлями для стремян. Возможно, это единичный случай, поскольку существуют доказательства, что скифы, великолепные наездники, никогда особенно не использовали стремена — и в конечном счете именно из-за этого вынуждены были покинуть свою родину. Гордость мешала им признать необходимость каких-то дополнительных приспособлений для верховой езды; скифы славились тем, что могли скакать вообще без седла, а самые искусные обходились и без уздечки, управляя скакуном с помощью ног и тонкой палочки наподобие стека. К сожалению, все это оказалось не слишком эффективным.

Некогда, около того времени, когда родился Господь наш, некая раса людей, двигавшаяся в западном направлении и пересекавшая степи Центральной Азии (и согнавшая с насиженных мест передовые отряды хун-ну, или гуннов, как их называли в Европе), начала наседать на скифов. Они тоже были хорошими всадниками, но ездили на более крепких лошадях и носили более тяжелые доспехи. Это были сарматы, которые благодаря лучшему оружию и более эффективной методике ведения войны смогли одолеть скифов И захватить земли, на которых те жили. Эти люди (обитатели Центральной Азии, как и скифы) были тем самым народом, который в III в. вытеснили готы, победившие без помощи нового оружия или тактики боя; возможно, они просто лучше сражались — по крайней мере, их более поздняя история говорит о том, что так оно и было. После того как они поселились в районах, где разводили лошадей, сарматы быстро переняли обычаи и усвоили военные навыки людей, живших там прежде, и в то же время со своей северной родины они вынесли давние героические традиции, жестокие, но эффективные, а также и превосходное оружие. Все эти переселенцы отличались редкостным мужеством, пытливым и энергичным умом и в то же время физической силой. Когда их природные способности объединились с традициями и умениями, связанными с двумя непобедимыми стилями борьбы, образовалась мощная военная машина. Фраза, что вся средневековая военная система основана на использовании стремян, кажется большим преувеличением, но от этого не становится менее верной. Ни одно из деяний, которые совершили силой своего оружия готы и их рыцарственные последователи, не могло бы быть совершено людьми, скачущими на лошади без поддержки стремян; стоит задуматься о том, какое значение может иметь такое, казалось бы, незначительное усовершенствование в области конской упряжи.

В течение первых пяти столетий нашей эры оружие всех странствующих германских племен было примерно одинаковым, точно так же как и оружие кельтов последних трех столетий до нашей эры. Его делали в одних и тех же центрах производства, которых было очень немного, и по большей части украшали, используя одинаковые мотивы и технику. — По самой своей природе изготовление клинков оказывалось чрезвычайно редким и специфическим искусством, возможно, тщательно охраняемым как тайна, доступная очень немногим. Занятие это сложное и требующее знаний, приемов, обучения на основе навыков, полученных еще в стародавние времена, т. е. с ним не мог справиться любой человек, обученный просто ремеслу кузнеца.

Мы знаем, что кельты первыми начали работать с железом. Можно вполне резонно предположить, причем этому есть некоторые доказательства, что они продолжали делать клинки для своих покорителей-тевтонов в начале периода Великого переселения. Некоторые из имен кузнецов, отштампованные на лезвиях мечей первых двух столетий новой эры, явно имеют кельтское происхождение, в то время как более поздние, относящиеся к эпохе викингов, определенно тевтонские. Если так, то традиции кельтов, возможно, сохранились на берегах Дуная (их исторической родине), там, где теперь находится Пассау, и наверняка — в районе Рейна и Мозеля.

В течение всего периода переселения и последующей эпохи викингов существовал стиль декоративного искусства, распространенный по всей Европе. Его родоначальниками были скифы, затем, благодаря тому что их теснили на север и запад наступающие сарматы, эту технику переняли скандинавы (и те, что остались на родине, и те, что отправились странствовать). Основана она была на изображениях животных, из которых наиболее распространенными и популярными стали стилизованные изображения хищной птицы и удлиненного животного, вроде змеи, со сложно переплетенным телом, пожирающего свой хвост. Эти мотивы повторялись чуть ли не на всех предметах, которые нужно было украсить; воинственные скандинавы, готы и вандалы по большей части украшали ими оружие и собственные тела, а более цивилизованные народы — или, по крайней мере, более грамотные (ирландские кельты, франки и англосаксы начиная с VII в.) — в основном расцвечивали ими манускрипты. Результат порой получался изумительный — нарисованные искусными руками звери казались живыми, в особенности это относилось к змеям, чьи кольца, кажется, меняют свое положение, стоит только отвести глаза. Конечно это касается только произведений настоящих художников, но иллюстраторы манускриптов по большей части и были такими; в этом можно убедиться на основе многочисленных примеров.

В V в. была разработана техника, которая часто использовалась при создании этих «зооморфных» украшений на всей территории, занятой постоянно переселяющимися германцами. Лучшие и наиболее умело сделанные образцы Находили в Англии, благодаря чему возникло предположение, что эта техника впервые зародилась именно там, среди живших в Кенте ютов, но гораздо вероятнее, что ее одновременно изобрели и скифы. Состояла она в том, что декоративный орнамент выкладывали из множества мелких полудрагоценных камешков (в основном гранатов) или кусочков цветного стекла, закрепленных в клеточках или «перегородках» из золота или бронзы. Эту технику принято называть «cloison» В худшем случае такой орнамент производил впечатление варварской пышности, а в лучшем — являлся ювелирной работой, настолько красивой и элегантной, что мог поспорить с лучшими образцами позднего времени. Здесь опять-таки все зависит от мастера, в особенности от его вкуса при сочетании цветов.

Оружие любого типа, в украшении которого мастера использовали такие зооморфные узоры и технику, изготовляли с V по VIII в. от Венделя в Швейцарии до Северной Африки и от Ирландии до Южной России. Таким образом, очень трудно определить, какой народ создал данную конкретную рукоять меча или щит, не зная точно места, где они были найдены. Различия, которые имеются между узорами, относятся скорее к уровню исполнения и личным пристрастиям, чем к традициям какого-либо определенного региона. Впрочем, некоторые общие тенденции в этом отношении все-таки прослеживаются; можно с некоторой уверенностью утверждать, что оружие, найденное в одной части района, очень похоже на оружие, которое использовали в другой. Это большая удача с той точки зрения, что на языческом севере были обнаружены огромные и богатые залежи археологического материала, в то время как на христианском юге увидели свет очень немногие предметы. Связано это с тем, что в период с I по VIII в. все германские племена — готы, бургунды, вандалы, саксы и франки — приняли христианство и перестали, как их предки-язычники, класть оружие в могилы павших или складывать их большими грудами в священных местах, куда сносили военную добычу. Однако, к счастью для археологов, те, кто остался на родине, не сменили религию и до конца XI в. оставались верны своим замечательным обычаям; поэтому в захоронениях и огромных залежах в датских болотах нашли множество мечей, пик, саксов, несколько шлемов, кольчуг и щитов. Эти предметы датируются I–VII вв. новой эры, и на таком материале могут быть основаны теории, связанные с оружием покорителей Европы.

Перед тем как подробно описать несколько видов оружия, найденного в датских болотах, возможно, стоило бы взглянуть на весь спектр результатов этого археологического открытия, поскольку в залежах содержалось множество разнообразных объектов. Благодаря этому мы смогли увидеть, как одевались люди того времени, побольше узнать об их упряжи, сельскохозяйственных инструментах, домашней утвари, посуде и приспособлениях для приготовления пищи, телегах и инструментах, а также кораблях, лодках и обо всем, что к этому прилагается. Множество из этих вещей имеет греческое или римское происхождение, кроме того, найдено изрядное количество римских монет, позволивших уточнить датировку объекта. Большинство вещей находится в превосходном состоянии, но не так уж мало полностью испорчено и не подлежит восстановлению. Мы получили возможность по-настоящему восхититься красотой и мощью военного снаряжения этих людей, хотя в действительности все находки этого рода только подтверждают достоверность описаний, содержащихся в норвежских сагах. Самая ранняя из них — это «Беовульф», где ярко отражена любовь воина к своему оружию; здесь никогда не упоминается просто о шлеме или кольчуге — поэт любовно описывает каждый предмет. Например:

Здесь не только чувство, с которым относятся к оружию, но и очень полезное описание его. Благодаря же находкам из Дании археологам снова удалось доказать, что все эти части снаряжения, которые могут показаться вымышленными, действительно существовали (и существуют до сих пор, по крайней мере, некоторые из них и остались точно такими же). Как говорил древний поэт:

Звучит очень поэтично; можно понять того, кто примет это за поэтический вымысел. Тем не менее стоит только пойти в Британский музей, и там вы увидите именно то, о чем говорится в «Беовульфе»: и голову вепря, и позолоту, и все прочее (вклейка, фото 4). Надо сказать, что при всей красочности описаний создатели скандинавских сказаний в рассказах о любимом оружии были исключительно точны; они знали, о чем говорят, видели те предметы, которые так или иначе участвуют в жизни героев, и не испытывали недостатка в материалах для своего творчества. Многочисленные примеры доказывают, что даже то, чего еще не находили археологи, им найти еще предстоит — саги подсказывают, какие еще предметы, до сих пор не открытые, могут встретиться при очередных раскопках. В качестве примера можно привести следующую историю.

В то время, когда любители древностей считали, что «кольцевой доспех» — это восточное изобретение приблизительно 1100 г., во множестве древних поэм говорилось о защитных приспособлениях такого типа; к примеру, упоминались такие определения, как «его хитросплетенная воинская сеть», но никто не мог понять, что это значит. Теперь мы прекрасно знаем, что это такое — рубаха из переплетенных друг с другом колец, изделие, известное англичанам как «mail» [8]. Вовсе не «кольцевой доспех», это выражение, хотя и освященное целым веком повсеместного употребления, совершенно не соответствует сущности предмета. Само слово ведет происхождение от латинского «macula» — сеть, в средневековом итальянском оно звучало как «maglia», во французском «mailles». Таким образом, становится ясно, какую же сеть имел в виду древний поэт. Такого понятия, как «кольцевой доспех», нет так же, как и понятия «пластинчатый доспех». Это различие я провожу специально, поскольку в дальнейшем мы еще очень много узнаем о кольчугах, и хотелось бы сразу уточнить терминологию, чтобы в дальнейшем не возникало путаницы и непонимания.

В сагах есть и другие описания оружия, которые до недавнего времени казались исследователям даже еще более непонятными. Что, собственно, означают фразы: «боевой клинок с витым узором», или «со спиральным травлением и изогну той рукоятью», или «острие меча с прекрасными витыми волнами»? Ответ нашли в 1858 г. в Нидам-Мур, но только гораздо позднее стало ясно, что он наконец найден, — клинки девяноста из найденных мечей украшали извилистые узоры. Это еще раз говорит о том, что все, что сказано в поэме «Беонульф», следует понимать буквально, а значит, то же самое будет и с сагами.

Именно благодаря этому произведению мы начали понимать, насколько высокое положение меч занимал в сознании людей. Здесь сквозит нотка настоящей, человеческой любви:

Поэт представляет меч чуть ли не как живое существо, имеющее собственное имя; какая другая причина, кроме любви, могла бы заставить воина так относиться к своему оружию? Не говоря о многочисленных эпитетах, которыми награждали славные клинки, да и другие виды оружия (чуть ниже мы встретимся с некоторыми из них), каждый меч имел свое собственное название; к нему обращались с просьбами и приказами, с ним беседовали, как с личностью, способной на понимание. Иной раз, в случае неудачи, воин обращался к своему клинку и с упреками, как будто именно от него зависела победа в схватке. В некотором роде так оно и было, иначе такой традиции откуда было бы возникнуть? Острота и крепость клинка не могли не повлиять на исход любого предприятия, в ходе которого его хозяину приходилось сражаться; вот почему меч воспринимали как равноправного партнера, а не как простое орудие для выполнения простой задачи. Тем более, что она вовсе не была простой — в отличие от плуга, серпа или молота от оружия требовалось выполнение самых разнообразных, подчас предельно сложных задач, и отношение к нему было соответствующим.

Следующие несколько строф из той же героической поэмы также стоит процитировать. Перед тем как начнется этот рассказ, воспроизведем следующие события: Унферт одолжил свой меч Хрунтинг Беовульфу, когда тот собирался спуститься в самое средоточие кошмара и сразиться с женщиной-троллем, матерью чудовищного Гренделя, опустошавшего страну и убивавшего людей. Во время боя Беовульф обнаружил, что оружие смертных не может повредить демону.

К счастью для героя, на стене пещеры висел меч, который смог ему помочь:

Беовульф достал его, убил ужасного тролля и отрубил мертвому Гренделю голову. Увы, коснувшись крови демона, меч потек «железными сосульками», и Беовульф смог принести Хротгару только волшебную рукоять. Наконец, после того как все было кончено, он вернул Хрунтинг владельцу:

Вот насколько воины почитали мечи; мы читаем об этом в сагах, а позднее, в Средние века, в романсах и хрониках. Традиция вполне естественно перешла от викингов к рыцарям, причем в полном объеме. Даже христианская религия, являвшаяся одним из столпов рыцарского идеала, ничего не могла поделать с обычаем, который иначе как языческим не назовешь, — давать имя неодушевленному предмету и почитать его как уважаемого соратника. Более того, церковь создала собственные традиции, но об этом позднее.

Любое оружие считали важным, лелеяли и уважали, но мечу воздавались особые почести, дарилась особая любовь. Это был почти священный предмет: на нем приносили нерушимые клятвы, и он же был порукой их выполнения. Относительно культа меча как в эпоху викингов, так и в Средние века можно написать не одну, а несколько книг; это практически неисчерпаемая тема, подтвержденная бесчисленным множеством исторических примеров и литературных свидетельств.

Однако закончим рассказ о бессмертной героической поэме скандинавского эпоса. Позднее, после уже описанных событий, мы читаем о том, как Беовульф вернулся домой и его господин Хигелак, предводитель гаутов, наградил воина:

Это одно из многих свидетельств того, что мечи дарились в качестве богатой награды за мужество. Вы видите, что конунг дал необыкновенно отличившемуся в сражении воину не какое-то ординарное оружие, поскольку его называют златоблещущим и наилучшим из гаутских лезвий. Дело здесь не просто в превосходном качестве клинка; он достался конунгу от отца, который был вождем до него, — это наследное оружие, ценное своей историей. Такую вещь ни в коем случае не могли передать кому попало — ее достоин был только великий герой. Таким образом, конунг признавал, что действия его воина достойны наивысшей оценки, какую только можно было получить.

Приблизительно те же эпитеты, которые, как мы только что увидели, относились к мечу, нередко применяли к кольчугам и шлемам:

Во всей англосаксонской и норвежской литературе неизменно ценили древний возраст и заслуги мечей, шлемов и кольчуг, настолько, что в английской литературе словосочетание «древнее наследие» до сих пор служит синонимом меча. Нужно отметить, что здесь имя Виланда, легендарного кузнеца скандинавских сказаний, придает вещи невероятную ценность — это значит, что ничего лучшего просто не может быть.

Археологические раскопки показывают, что мечи и шлемы в этот период можно обнаружить только в могилах вождей; это очень редкая и дорогая вещь. Те немногие, которые мы можем датировать 400–700 гг., могут похвастаться и позолоченными рукоятями, и отделкой из драгоценных камней, и чернением, и работой, вызывающей ощущение исключительной красоты. Такие предметы не делали просто так, между делом; а если уж мастер брался за работу, то вкладывал в нее все свое умение и чувство прекрасного. Некоторое представление об этом можно получить, прочитав знаменитое письмо, которое Кассиодор, секретарь Теодориха Остгота, императора Рима, отправил Тразамунду в 520 г., чтобы поблагодарить за мечи, присланные в подарок. Он пишет:

Мы знаем наверняка, что там, где Кассиодор пишет «Вулкан», Тразамунд сказал бы «Виланд». Кроме того, известно, что все сказанное об этих мечах было правдой, потому что обломки нескольких таких клинков недавно нашли и заново отполировали, и выяснилось, что они выглядят совершенно так же, как и пятнадцать столетий назад.

Нечего удивляться тому, что это оружие считали настоящим сокровищем, которое не стали бы выбрасывать спустя десять — двадцать лет. Тогда почему же его клали в могилы? На этот вопрос нельзя дать простой ответ: поверье, что оружие понадобится павшему воину в другом мире, отчасти отвечает на него. Меч был для вождя символом власти, а для вассала — символом его верности господину, поэтому нельзя было передать меч человеку недостойному — и это обстоятельство выступает второй причиной того, что оружие хоронили с его владельцем. Еще нельзя забывать, что для человеческого существа характерно желание взять с собой в могилу любимую вещь. Люди не просто верили, что похороненное вместе с хозяином оружие отправится вместе с ним в иной мир, где жизнь пойдет дальше своим чередом. Если сын клал в могилу отца его любимое оружие, то поступал, как надлежит хорошему сыну, который хочет обеспечить родителю защиту. Кроме того, это делалось и потому, что оно принадлежало отцу и что имело свою собственную душу, которая должна была перейти в царство смерти вместе с хозяином. Если бы кто-то взял его себе, оно могло бы плохо служить не своему господину, или подвести в бою, или ранить, или (и это хуже всего) умерший мог прийти за своей собственностью. Нельзя было допустить, чтобы у покойника была причина возвращаться с того света, и потому все, что принадлежало покойному, должно было лежать в его могиле. Богатые дары, которые мы находим в погребениях, — не только дань уважения, но и защитная мера для живых; из этого можно также заключить, что многие из предметов, лежащих в могиле, были не дарами, а вещами, которыми покойный владел при жизни. Представление, что все материальные предметы в этом мире имеют душу, — основа многих древних верований в загробную жизнь.

Кроме всего прочего, есть и еще одна причина таких вложений в могилу. У скандинавов были куда более практичные воззрения: они считали, что люди должны не наследовать сокровища своих отцов, а добывать сами свои собственные, иначе они станут слабыми и ленивыми. Однако если человек показывал себя достойным, то могилу могли вскрывать и часть сокровищ (обычно оружие) отдавать ему.

Все залежи в датских болотах археологи начали раскапывать практически одновременно: в 50—60-х гг. XX столетия, а предметы в них датируются 50—450 гг. Многие из обнаруженных предметов уникальны, но часть их приблизительно идентичны тем, что находили раньше в могилах, некоторые довольно сильно повреждены. Древки копий и стрел, луки, ножны сломаны, кольчуги и одежда порезаны и порваны, но аккуратно свернуты, а черепа и кости лошадей расщеплены. Все это выглядит точно так же, как описывали в I в. Орозий и Цезарь. Все рассуждения о том, что эти предметы просто утопили в болотах, которые во времена античности были озерами, не выдерживают критики, стоит только заметить, что глиняные сосуды набиты камнями, чтобы они быстрее и надежнее погрузились в воду, а крупные предметы просто прикреплены ко дну большими деревянными крюками. Район каждой залежи отмечен изгородью или рядом копий или мечей, вертикально торчащих в грязи. Своей превосходной сохранностью эти предметы обязаны слою торфа, который нарос вокруг них за прошедшие века.

Вероятно, самые примечательные находки были сделаны в Торсбъерге (Южная Ютландия), поскольку таких предметов, как там, не находили больше негде. Работы велись в течение шести лет, между 1856-м и 1862 гг., а материал датируется 60—200 гг. Там оказалось много мечей (все обоюдоострые) с деревянными рукоятями, покрытыми бронзой и серебром, и деревянными ножнами, обложенными металлическими. На оковке одного из них обнаружена руническая надпись. Кроме того, была найдена перевязь для меча из толстой кожи 3,5 дюйма в ширину и 41,5 дюйма в длину, много бронзовых пряжек от перевязей и несколько железных более или менее сохранившихся луков, самый лучший из которых был длиной 60 дюймов, причем с обоих концов его недоставало приблизительно одного дюйма; много древков от стрел 26–35 дюймов длиной и приблизительно полдюйма толщиной. К сожалению, все наконечники проржавели. Найдены остатки круглых, плоских щитов, сделанных из нескольких тонких пластин. Самый большой из них был 42,5 дюйма в окружности, самый маленький — 21 дюйм; толщина срединных пластин, которые обычно были более тяжелыми, чем внешние, — от 0,5 до 0,25 дюйма. Рукояти и заклепки обыкновенно сделаны из бронзы, но встречались и железные. Кроме того, нашли много боевых топоров, сильно поврежденных, но с хорошо сохранившимися рукоятями из ясеня или бука, длиной в 23–33,5 дюйма; несколько наконечников копий в хорошем состоянии и другие, в плохом, но зато с рукоятями длиной 32, 98, 107,5 и 116 дюймов. Еще было много сбруи, украшений, инструментов, несколько игральных костей из янтаря, предметы домашнего обихода: чаши, ложки, кувшины, ножи и, кроме того, две пары штанов и рубаха.

^{Рис. 37. Рукоять римского меча из Торсбъерга}

Кроме того, были и менее ординарные предметы; прежде всего стоит упомянуть об уникальном серебряном шлеме, кольчугах и круглых позолоченных пластинах из бронзы, найденных на некоторых из них. Они напоминают римские phalerae — бронзовые пряжки, украшенные золотом и серебром и скрепляющие кольчугу. Как я уже говорил, многие вещи римского происхождения: на серебряной выпуклости в центре щита выгравировано имя «Aelaelianus», одна из нагрудных пластин явно испытала на себе влияние классического искусства, поскольку основной узор представляет собой изображения лежащих тритонов в окружении рыб, однако его явно делали северные мастера. Была еще и рукоять римского меча, похожая на ту, которую нашли в Помпеях, и другая (хранится в Британском музее), Найденная в Англии. Обращает на себя внимание одна характерная черта: на рукояти вытиснен в бронзе узор сложного плетения (рис. 37). Стоит отметить, что такой вид декоративного орнамента был популярен в конце XVII и в начале XVIII в. Кроме того, следует обратить внимание на го, что на средневековых монументах изображены рукояти мечей с аналогичным тиснением, но, поскольку они сделаны из камня, невозможно определить исходный материал. Всегда считалось, что такой переплетающийся узор образовывали узкие кожаные ленты; возможно, это была ошибка. В Торсбъерге найдено еще 37 римских монет; самая ранняя принадлежит ко временам правления Нерона (60 г.), самая поздняя — Септимия Севера (194 г.).

В залежах Вимозы (об этом поговорим позже) обнаружили 67 мечей, среди которых были обоюдоострые и однолезвийные саксы. Кроме того, более тысячи копий, из которых пять на древках, в длину соответственно 8 футов 7¾ дюйма, 9 футов 2 дюйма, 9 футов, 11 футов и 6 футов 6 дюймов. Древки сделаны из ясеня (факт, о котором часто упоминалось в «Беовульфе» и различных сагах), наконечники некоторых копий украшены прожилками золота, серебра или бронзы, образующими концентрические круги. Было много креплений ножен, которые я буду описывать в соответствующем месте. Вдобавок в болотах Вимозы обнаружили несколько кольчуг, превосходных в том смысле, что они были не только хорошего качества, но и состояли из очень маленьких звеньев: около ⅛ дюйма в диаметре. Некоторые фрагментарные остатки кольчуг позолочены. Найдена была и одна большая, совершенно целая кольчуга с более крупными звеньями, диаметром приблизительно ¼ дюйма. Длина рубахи — около 3 футов, с вырезом в виде буквы V спереди и с короткими рукавами. Также найдено много древков от стрел (сильно прогнивших), около 150 ножей, 390 фрагментов металлических или костяных креплений для ножен, множество пряжек, пуговиц и фибул, немного лошадиных костей, много упряжи, лезвия кос, ключи, ножницы и иголки, гвозди, жернов, наковальня, 6 молотов, 25 резцов, 3 железных напильника, 2 пары клещей, много гребней, брошей и бусин и 4 игральные кости из янтаря.

В небольшом болоте под названием Крагехул обнаружены более ранние объекты, принадлежащие к IV и V вв. Там был обычный смешанный набор мелких предметов, но принципиальной оказалась находка десяти мечей, большинство с лезвиями «узорной сварки», причем один в необыкновенно хорошем состоянии. Но ни один из предметов не происходил из Рима. Но большая часть предметов связана в узлы.

Наиболее интересным по находкам оказалось болото Нидам, которое привлекло больше внимания, чем другие, благодаря огромному кораблю, который там лежал. Когда это место впервые открыли в 1863 г., было сразу же обнаружено четыре корабля. Два из них были маленькими и не поддавались реконструкции, но два больших хорошо сохранились. Один, тот, который откопали первым, был дубовым, второй, найденный чуть дальше, — сосновый. Его полностью откопали и куски сложили на поле возле болота, прикрыв мхом до времени, когда можно будет произвести реконструкцию. К сожалению, в 1864 г. разразилась война между Данией и Германией, поэтому корабль оставили лежать где был; когда же война закончилась, болото уже не принадлежало Дании, а перешло в руки немцев. Многие куски соснового корабля исчезли, поэтому его удалось воссоздать только частично. Только сейчас дубовый корабль восстановлен полностью, и мне приходится бороться с искушением описать его здесь. Нас же больше интересует то, что в болоте оказалось 106 мечей, все обоюдоострые, 93 из них с клинками в технике «узорной сварки», с рукоятями из дерева, покрытого серебром, костью или массивом бронзы; на нескольких лезвиях латинские надписи, а на одном — руны, выложенные золотом. Большая часть лезвий найдена без рукоятей, согнутыми, с глубокими зарубками на лезвии. Но в общем и целом они прилично сохранились, и их изучение много дало науке. Вдобавок там было 552 наконечника копий, несколько из них с орнаментом из золота, и несколько сотен древков, а также и обычные стрелы (многие с личным знаком владельца) и хозяйственная утварь. Было также 34 римские монеты, отчеканенные между 69-м и 217 гг., но, вероятно, большинство предметов датируется 200–350 гг.

^{Рис. 38. Меч кавалериста римского периода из Вимозы}

Именно мечам, найденным в болоте Нидам, археологи обязаны подробными сведениям о мечах «узорной сварки». Были откопаны образцы 98 нидамских клинков, но только много позже был определен характер такого способа изготовления лезвий и дана оценка соответствующей технике. Изначально эти клинки считали вариантом дамасских (само по себе это слово употребляется неверно), а технику в основном называли «ложнодамасской», хотя многие немецкие ученые графически описывали ее как Wurmbunt. Большая часть мечей этого периода (первые четыре столетия нашей эры) были двухлезвийными, в среднем приблизительно 30 дюймов в длину и шириной около 1,5 дюйма у рукояти. Они очень слабо сужались к более или менее лопатообразному кончику и в большинстве случаев (хотя ни в коем случае не всегда) были снабжены широкой и мелкой вогнутостью, слишком мелкой, чтобы ее можно было назвать желобком, которая шла по всей длине клинка. У многих мечей бывало две, три, а в отдельных случаях и четыре мелких желобка вместо этого широкого «дола» [10]. По большей части эти мечи были меньше и легче, чем в последующие эпохи викингов и Средневековья, хотя и имели ту же форму. Однако в этих болотах найдено несколько мечей совершенно другого типа, с такими очертаниями лезвий, которых мы больше не встретим до 1350 г. Это оружие, длинное, тонкое, остроконечное, в сечении имеющее форму срезанного ромба, использовала римская вспомогательная кавалерия. Два или три экземпляра этого редкого типа были найдены в хорошем состоянии, лучшие из них, возможно, происходят из болота Вимоза. Это ложнодамасские клинки общей длиной приблизительно 40 дюймов, с рукоятью длиной 7,5 дюйма. Ширина у рукояти немного больше 1,5 дюйма (рис. 38). Выглядящая очень массивной гарда сделана из полой бронзы, на ней в качестве украшения вылиты две спирали, напоминающие латенский декоративный стиль. Оставшаяся часть рукояти, первоначально сделанная из дерева или кости, утрачена, но возможно, что она была такой же, как и рукояти коротких римских мечей — с большим сферическим навершием. В этом случае его венчала элегантная бронзовая шишечка. В болоте Нидам нашли еще два таких же клинка. Обычный легионерский меч в Дании нашли только один.

^{Рис. 39. Часть лезвия меча из Нидама, на которой указано имя кузнеца RICCIM и видны расширенные прямые плечики}

Длинные мечи римских кавалеристов очень легко спутать с мечами второй половины XIV в., потому что у них совершенно одинаковая длина, очертания, сечение и величина рукояти. На мечи позднего Средневековья похож и римский меч из Линкольна. Сечение с очень хорошо заметными срединными гребнями, идущими с каждой стороны от клинка до острия, характерно для многих мечей конца XV в. (см. рис. 150).

Более поздние практики предвосхищает и другая характерная черта этих мечей: тот метод, с помощью которого кузнецы ставили свои клейма или писали имена на клинке. Мы видели, что в латенский период мастера раннего железного века оттискивали свои имена, причем не только на широкой части лезвия под рукоятью, как это делалось раньше, но иногда и на самом хвостовике, так что рукоять полностью его закрывала. Бывали клейма со звездой, полумесяцем, с тремя маленькими выступами позади него, со скорпионом и чем-то вроде «елочки». Последние два изображения часто встречаются гораздо позднее: скорпион в различных видах часто использовался в качестве рисунка для клейма в 1490–1700 гг., а елочка нередко попадается приблизительно в 1380 г. Кузнецы XIV–XV вв. нередко также ставили свои знаки на хвостовике. Возле некоторых клейм стояли имена мастера — Ricus, Riccim, Ranvici, Cocillus, Tasvit, маленькими буквами вытисненные в углублении прямоугольной формы (рис. 39). В Этнографическом музее в Кембридже находится маленький саксонский клинок с четким отпечатком маленькой свиньи с большими ушами. Его нашли в реке Кем, в иле, поэтому его поверхность (и свинка на ней) хорошо сохранилась. Возможно, что на многих мечах из англосаксонских погребений были клейма вроде этого, но из-за плохого состояния, в котором они находятся, их невозможно рассмотреть. Начиная примерно с 250 г. этот способ клеймения лезвий совершенно вышел из моды на ближайшую тысячу лет; только в конце XIII в. мы можем обнаружить маленькие вдавленные знаки, в то время как вытисненные на мече имена не появляются вновь до конца XVI в. Каким образом помечали клинки в промежутке, мы узнаем в свое время.

Если вы посмотрите на рис. 39, то обнаружите, что существует еще одна характерная черта, которую не все признают настолько древней. Плечики меча, на которых закреплена нижняя часть рукояти, сильно расширены. Такой элемент конструкции отмечен у нескольких мечей этого периода римской истории, и та же форма повторяется в течение всего периода Средневековья; к концу XV в. она сделалась очень распространенной и в XVI–XVII вв. уже использовалась повсеместно. Я полагаю, что это очень важный момент, поскольку многие средневековые мечи считались либо подделками, либо продуктом более поздней эпохи только потому, что у них были такие расширенные плечики. Трудно найти клинки, созданные в более раннем Средневековье, чем эти, из Нидама, опущенные в озеро за пару сотен лет до того, как Средневековье вообще началось!

Вспомните легенду об Артуре, короле, который получил свой меч Экскалибур на редкость необычным путем. Вот как Томас Мэллори описывал это в 1475 г. в «Смерти Артура»:

И тем не менее в свете того, что мы знаем о залежах оружия в озерах, что в этом такого странного, в конце-то концов? Не только мечи, но и множество других предметов можно было найти в священных озерах, со временем превратившихся в болота, но изначально бывших такими чистыми и сверкающими, как об этом говорится у Мэллори. Если мы допустим, что легенды о короле Артуре хотя бы частично были основаны на реальных фактах, как в случае с эпосом Гомера или сагами, то вспомним, что в это время (приблизительно в 500 г.) идея опустить меч в озеро никому не показалась бы необычной, даже если это и был древний и ценный клинок, достойный короля. Вполне вероятно, что в XII в., когда Жоффрей Монмут записал легенды о короле, воспоминания об этом все еще жили в памяти народа, хотя романтические дополнения вроде Владычицы Озера и руки в белом шелковом рукаве, поднимающейся из воды, заменили древние легенды о жреце или жрицах, охранявших священное место и позволивших выловить меч из этого хранилища и даровавшие вождю некое сверхъестественное могущество.

Существует поэма, сложенная Сигватом в начале XI в. и обращенная к его господину, королю Олафу Святому, которая хорошо демонстрирует значение меча в качестве дара, привязывающего вассала к своему лорду:

Есть и более прозаические свидетельства, рассказывающие об оружии (или боевом коне), которое получал человек, идущий на службу к вождю. В некотором смысле его скорее стоило считать займом, который обычно возвращали, когда владелец умирал. Исключение делалось для погибших в битве за своего господина: в этом случае оружие клали в могилу или передавали потомкам. В ранних сводах законов тевтонских народов, а равно во многих англосаксонских завещаниях IX–X вв. можно найти упоминания о таком даре. У нас нет реального отчета о церемонии, которая сопровождала «передачу сокровища», но в англосаксонской поэме, которую мы называем «Странник», изгнанник, лишившийся покровителя, с сожалением оглядывается назад и вспоминает времена, когда он преклонил колени перед своим лордом в Холле; в мечтах «он обнимает и целует своего господина, кладет голову и руки ему на колено, как делал некогда, в минувшие дни, когда прибегал к щедрости властителя». Здесь есть намек на церемонию, в процессе которой человек получил свой меч. Можно добавить, что в созданном позднее списке законов норвежского двора XIII в., которые были основаны на более ранней версии, датируемой XII в., и, возможно, восходящей к еще более ранней традиции, есть описание церемонии принятия клятвы верности от нового телохранителя короля (the Hearthmen):

Таким же образом король принимает человека к себе на службу в качестве «Gestr» — члена отряда воинов более низкого ранга, чем телохранители: ему нужно протянуть руку вперед над мечом «туда, где рукоять встречается с гардой». Новичок кладет свою руку под рукоять, в то же время целуя руку короля, и таким образом клянется ему в верности.

Прикосновение к мечу — очень значительная часть церемонии. Возможно, поэтому некоторые мечи снабжали кольцом на навершии, в том месте, где человек должен будет коснуться его. Существует несколько таких мечей, и их качество и богатство украшения свидетельствуют о том, что они принадлежали вождям. Это серьезно доказывает важность кольца как объекта, на котором приносили клятву, так же как и на рукояти меча. Кстати говоря, это также совершенно ясно показывает, что обычай приносить клятву на мече зародился задолго до того, как христиане начали рассматривать его рукоять как крест. Скандинавы считали священным предметом сам меч и клялись на нем, а впоследствии традиции, которую невозможно было полностью изжить по причине ее древности, придали оттенок религиозного значения. Существует много примеров клятв, данных как на оружии, так и на кольце; об одной из них упоминается в поэме Венантия Фортуната, а о другой говорилось немного позже в одной из частей Эдды. Это клятва на мече, принесенная при заключении договора между франками и саксами.

Упоминание о мече с кольцом на рукояти встречается намного позднее того периода, когда обычай вышел из употребления.

Здесь говорится о мече, выделяющемся среди прочих, об оружии вождя. Таким образом, кольцо служит как бы показателем особой ценности оружия, его особого значения как предмета, на котором может быть принесена нерушимая клятва.

В исландских сагах можно встретить много упоминаний о том, как мечи и другое оружие зарывали в землю вместе с телами погибших вождей, и о том, как некоторое время спустя, часто через два поколения, могилу открывали для того, чтобы «меч, или копье, или широкую кольчужную рубаху» можно было вынуть и отдать внуку или родичу, а иногда незнакомцу, оказавшему услугу семье. Чаще всего оружие передавали сыну, родственнику или другу перед смертью. Если же его нетронутым клали в могилу, то очень тщательно заворачивали и сохраняли с совершенно очевидным намерением снова вынуть с большими церемониями, часто через сто или более лет, и передать достойному преемнику. Но находилось множество людей блестящего ума, которые не стеснялись разрыть курган и вынуть желанную добычу. В этом случае право владения обычно не оспаривалось — для того чтобы проникнуть в могилу великого вождя (и, возможно, встретиться с его разгневанным духом), требовалось великое мужество, то есть решившийся на такое однозначно уже имел качества, позволявшие ему владеть драгоценным оружием. Одним из таких смельчаков был исландский герой Скегги, укравший меч Скофнунг из могилы Хрольфа Краки; судя по всему, Скофнунг не возражал против того, чтобы «го вынули, поскольку много лет хорошо служил Скегги, а потом и его сыну.

^{Рис. 40. Меч, найденный в могиле в Кпейн-Хуниген с «камнем жизни». V–VI вв.}

В саге о Хрольфе Краки мы читаем такое описание его меча: «Он был лучшим из всех мечей, какие только встречались в северных землях». Кроме того, мы узнаем, что клинок громко кричал, завидев рану, и что он лежал в могиле вместе с конунгом. В более поздней саге рассказывается, что Скегги, проплывавший мимо Роскильде, где был похоронен Хрольф Краки, «сошел на берег, ворвался в гробницу Хрольфа Краки и взял Скофнунг, меч конунга». Это произошло приблизительно через Двести лет после его смерти. В нескольких сагах мы снова встречаемся со Скофнунгом. Как и большинство мечей такого рода, он обладал определенными магическими свойствами (или все в это верили, что в конечном счете одно и то же). Нужно было позаботиться о том, чтобы наложенные на него чары не ослабели, поэтому с мечом следовало правильно обращаться: не позволять солнцу падать на его навершие, не вынимать в присутствии женщины и не позволять никому видеть, как его вынимают. На нем был «камень жизни», и рану, нанесенную Скофнунгом, можно было исцелить, только потерев этим камнем. Такие предметы довольно часто встречаются в сагах, но никогда специально не упоминалось ни о том, что они собой представляли, ни о том, как крепились к мечам. В этой связи интересно будет упомянуть о том факте, что во многих случаях, когда мечи находили в могилах, датирующихся 200–600 гг., там же возле рукояти лежали крупные просверленные бусины из камня, керамики, стекла или пенки. То, что эти предметы обнаруживаются очень часто и постоянно в одном месте: у рукояти меча, — подсказывает очевидный ответ — они крепились ремнем или шнурком либо непосредственно к ней (на манер шишечки), либо к верхней части ножен (рис. 40). В прошлом историки скандинавской литературы, по-видимому, не имели ни малейшего представления о том, что такое «камни жизни», а археологи не уверены в назначении этих крупных бусин. Сложив два и два, мы в этом случае сможем вполне очевидно получить четыре, если только забыть о том, что эти предметы находили рядом с мечами гораздо более раннего периода, чем описано в сагах. Тем не менее мы знаем, что Скофнунг принадлежал Хрольфу Краки, который жил в начале VI в. Следовательно, он и был старше, а впоследствии, по-видимому, секрет изготовления «камней жизни» был утерян или в них отпала необходимость, но легенды сохранились. Конечно, это допущение невозможно проверить; и тем не менее если учитывать, что бусины должны были иметь какое-то значение, иначе бы их просто не стали делать, то прямо-таки напрашивается вывод, что это и есть хорошо известные нам по литературным источникам чудесные предметы, неизменные спутники древних клинков.

Однако теперь нужно вернуться к мечу из могилы великого конунга Хрольфа Краки, его новому хозяину Скегги и упрямому молодому человеку по имени Кормак, который одолжил Скофнунг, чтобы сразиться на поединке.

В то время в Исландии жил человек по имени Берси, который никогда не упускал случая начать хольмганг (то есть постоянно участвовал в поединках). И делал он это настолько часто, что его прозвали Хольмганг Берси, то есть, можно сказать, «Берси-киллер». Как-то раз Кормак, устав от хвастовства этого человека, вызвал его на поединок. У Берси был меч, названный Хвитингом, на котором был «камень жизни», и Кормак подумал, что ему нужен похожий, такой, который мог бы сравниться с ним. Мать посоветовала ему отправиться в Мидфьорд, найти Скегги и узнать, не согласится ли тот одолжить ему Скофнунг. Скегги не хотел делать этого и сказал: «Вы со Скофнунгом различного нрава: он медлителен, а ты слишком упрям и нетерпелив». Однако мать Кормака предложила ему попробовать еще раз, и Скегги сдался. Он сказал Кормаку: «Тебе будет трудно справиться с мечом. На нем чехол, который ты не должен трогать; он прикрывает рукоять, потому что солнечные лучи не должны коснуться навершия меча, и, кроме того, ты не должен вынимать Скофнунг из ножен, пока не будешь готов сражаться. Когда придешь на место поединка, отойди в сторону, туда, где ты будешь один, и тогда достань меч. Подними лезвие и подыши на него — из-под крестовины выползет маленькая змейка. Потом наклони меч и дай ей спокойно вернуться обратно».

Кормак был склонен посмеяться над словами, которых не понял; он сказал Скегги, что тот, должно быть, колдун; но Скегги ответил, что если Кормак сделает все как надо, то это поможет ему в бою. Когда юноша вернулся домой со Скофнунгом, то попробовал вынуть его и показать матери; но меч отказался покинуть ножны. Кормак рассердился, «он сорвал чехол с рукояти и поставил ногу на крестовину; тогда Скофнунг закричал, но все же не вышел из ножен».

Когда пришло время для начала поединка, Кормак и Берси поскакали к указанному месту, и с ними было пятнадцать человек. Кормак спешился первым и сказал своему другу Торгилсу, что хочет минутку побыть один. Он сел, отстегнул меч и снял чехол, но так неосторожно, что солнечный луч упал на его навершие; затем он попытался вынуть Скофнунг, но не смог этого сделать, пока не наступил ногой на крестовину. «Маленькая змейка появилась, но с мечом обращались не так, как нужно, и удача его пропала. С ревом он вышел из ножен».

Здесь мы находим много различных вещей: чары, удача, присущая мечу, его собственный отказ подчиняться Кормаку — и все это ясно говорит о том, что этот предмет, по представлениям современников, обладал чертами личности. Это вполне понятная ситуация для того времени, о котором мы сейчас говорим, и здесь никаких вопросов не возникает. Но что это за разговоры о маленькой змейке? Вы скажете, что упоминания о каком-то пресмыкающемся достаточно, чтобы и все остальное (и «камень жизни», и прочую ерунду) считать пустой болтовней. Что ж, на первый взгляд так оно и есть… однако это неверно. Змейка на мече — это предмет, который является историческим фактом, таким же реальным, как пирамиды. Нужно только знать, куда смотреть, и тогда даже самые неправдоподобные утверждения из саг окажутся на деле абсолютно правдивыми. В данном случае дело было вот в чем.

Большую часть мечей скандинавские кузнецы создавали сложным и восхитительным способом: их клинки составлялись из трех отдельных частей, причем отдельно выковывали две кромки, а центральная часть составлялась из множества узких железных полос. Именно такие мечи Тразамунд послал Теодориху. Железные полосы складывали вдвое, охлаждали различными способами, а затем проковывали; потом снова складывали вдвое и снова проковывали, соединяя с отдельными кромками. После этого всю конструкцию крайне осторожно шлифовали и полировали до тех пор, пока поверхность не становилась совершенно гладкой; в результате этой работы центральная часть меча приобретала сложный рисунок, составленный из повторяющихся через равные промежутки узоров, вделанных в металл. Большая часть этих узоров походила на рисунок на змеиной спине. В «Беовульфе» мы читаем о лезвии меча «пестром, как змеиная кожа», и эта тема возникает в подобных произведениях снова и снова. Тот факт, что клинки делались именно таким образом (восходящим еще к латенскому периоду), доказан учеными. Многие из таких лезвий наши современники разбирали на части, делали их фотографии под микроскопом и проводили исследования, а кроме того, существуют рентгеновские снимки внутренней структуры дюжин различных мечей.

Теперь вы видите — или могли бы увидеть, если бы в данный момент держали в руках хорошо сохранившийся меч, сделанный в технике «узорной сварки», то же, что должен был увидеть Кормак, если бы сделал то, что велел ему Скегги. Если вы подуете на холодную поверхность одного из таких клинков, то внезапно появится легкая тень гравированного узора, который начнет как бы извиваться благодаря тому, что влага от вашего теплого дыхания сконденсируется на поверхности. Через некоторое время он сам собой исчезнет. Именно эту змейку имел в виду Скегги, и именно на змею такой узор похож больше всего — аналогия напрашивается сама собой. То, что змея имела особое значение в мифологии многих народов, не только скандинавов, то, что этот ритуал перед боем нес на себе некоторый мистический оттенок, — все это верно, но тем не менее здесь имеется простой, легко доказуемый исторический факт, а вовсе не легенда и не выдумка.

Другой факт, который можно обнаружить в скандинавских сказаниях, — это упоминание о том, что мечи (а также большинство копий и некоторые боевые топоры) имели собственные имена. Несомненно, этот обычай уходит в глубокую древность, и, как минимум, в своих ранних формах имел близкое отношение к магии и к вере в то, что каждый предмет, а также каждый человек или другое живое существо обладал душой, над которой имя имело большую власть. Относительно людей это было настолько верно, что в некоторых культурах существовал обычай давать ребенку два имени, из которых одно предназначалось для повседневного использования, а другое знали только самые близкие люди. Считалось, что, узнав истинное имя, его можно использовать во вред человеку и даже погубить его. Это поверье, которого, как мы знаем, твердо придерживались жители северных земель до того, как к ним пришло христианство, объясняет живые свидетельства о мечах, обладавших чертами личности. Обычай давать мечам имена просуществовал в течение всего Средневековья, даже несмотря на то, что официальная христианская доктрина отрицала наличие души у кого-либо, кроме человека. Тем не менее люди всегда с неохотой отказывались от своих давних верований и, судя по всему, уверенность, что мечи обладают личностными качествами, никуда не исчезла, хотя об этом не слишком часто писали. Почему — вполне понятно. Во времена Средневековья грамоте обучали только в монастырях. Теоретически знатные юноши должны были 5?меть читать и писать, но практически вне стен учебного заведения им уже не требовалось применять свои способности, не говоря уже о том, чтобы писать книги или читать. Таким образом, вся известная история Средних веков фактически создана лицами духовного звания, а от них трудно ожидать снисходительного отношения к чисто языческим суевериям. В немногих светских романах того времени мы, безусловно, встречаем отголоски обычаев викингов и их веры в одушевленность вещей, в особенности оружия, но в хрониках об этом практически никогда не говорится.

Шведским ученым Элисом Бемером создана превосходная классификация и максимально полная типология мечей периода Великого переселения народов. Я считаю, что для достижения нашей цели достаточно будет сократить и упростить эту типологию так, чтобы получить некоторое представление о совершенствовании оружия начиная с римского периода и заканчивая эпохой викингов. Бемер принимает в расчет как вариации в стилях исполнения оправы ножен, так и очертания рукояти, но для простоты мы здесь подробно остановимся только на последней позиции. На рис. 41 изображены четыре типа рукоятей; существуют хорошо сохранившиеся образцы каждого из них, вполне заслуживающие подробного описания.

^{Рис. 41. Типы мечей времен Великого переселения}

Мечи первого типа характеризуются рукоятями того же типа, который использовался для оружия римских пехотинцев. Их особенно заметной чертой являются борозды, обеспечивающие более надежный захват для пальцев. Верхняя и нижняя гарды у этого меча практически одинакового размера и формы, с исключительно рудиментарным навершием на верхней гарде, которое в некоторых случаях вовсе отсутствует. Некоторые из этих деталей делались из простого рога, кости или дерева без покрытия, а некоторые — из этих же материалов — покрывали серебряными или бронзовыми пластинами. Та, что изображена на рисунке, изготовлена из рога (найдена в Камберленде, хранится в Британском музее) и украшена маленькими пластинками золота, покрытыми мельчайшей филигранью, и усажена крохотными гранатами — все это кажется чересчур утонченным для такой грубой вещи, как рукоять меча. Совершенно ясно, что этот тип использовали приблизительно в 190 г., поскольку прекрасная посеребренная рукоять аналогичной конструкции была обнаружена при раскопках в Торсбъерге (рис. 42). Еще две, идентичной формы и вместе с оригинальными клинками, нашли в болоте Крагехул, а это означает либо что такой тип рукоятей продолжали делать без изменений в течение 200 лет (как вы помните, все предметы из Торсбъерга сделаны до 200 г., в то время как находки из Крагехуля — до 400 г.), либо что в то время эти древние мечи все еще были в употреблении. Последнее более вероятно; в сагах постоянно упоминается о том, что мечи передавали из поколения в поколение, и эти доказательства слишком очевидны, чтобы пренебречь ими. В качестве примера можно привести Aettartangi (Меч Поколений), которым обладал Греттир Сильный: «Она [его мать] сказала: «Этим мечом владел еще Ёкуль, мой дед, и первые жители Озерной Долины, и он приносил им победу. Хочу я теперь отдать меч тебе. Пусть он тебе послужит!» (Сага о Греттире, глава 17). Следовательно, мы можем смело предположить, что и здесь у нас имеется результат четкого соблюдения такого обычая.

^{Рис. 42. Рукоять меча типа I из Торсбъерга. Дерево, покрытое серебром. I–II вв. н. э.}

Основываясь на этих украшениях, ученые отнесли рукоять из Камберленда к концу VII в., но в Копенгагене хранится похожая из кости без декоративных элементов, найденная в болоте Нидам (250–350 гг.), а другая подобная была обнаружена в могиле в Эвебо, датирующейся концом VI в. Она находится в Осло. Таким образом, возникает несколько возможностей: рукоять из Нидама — достаточное доказательство того, что этот вариант использовали в IV в.; в то же время находка в могиле в Эвебо указывает на VI в. Опять же неизвестно, были ли декоративные элементы с камберлендского образца (который с большей вероятностью можно отнести к VI в., а не к концу VIII в.) просто добавлены к рукояти, изготовленной ранее. Такое вполне возможно; мечи довольно часто переконструировали, добавляли элементы отделки или просто снабжали древний клинок хорошего качества новой рукоятью взамен износившейся. Вышеупомянутые три предмета дают дополнительные доказательства (если только они еще нужны) того, как долго служило своим хозяевам оружие в те времена. В самом деле, ведь по-настоящему качественное оружие не старело. Если оно могло сто или более лет пролежать под землей, в могиле своего прежнего хозяина, а затем как ни в чем не бывало служить новому, то тем более меч, за которым постоянно ухаживали, не должен был потерять свои замечательные свойства. В некоторых случаях приходилось заменять гарду (или рукоять, как я уже говорил), но сам клинок можно было использовать поколениями, и он оставался таким же, каким его сделал искусный мастер.

Прототипом рукояти второго типа является хорошо известный меч периода Великого переселения народов. Он вместе с мечом-саксом был опущен в могилу короля франков Хильдерика I, умершего в 481 г. В XVII в. клинок нашли и в 1665 г. преподнесли королю Людовику XIV. Рукояти обоих обнаруженных мечей оказались расколоты на части, и до недавнего времени существовала рукоять, составленная из фрагментов этих двух. Она присутствует на многих иллюстрациях и выглядит весьма неправдоподобно. Изделие украшено гранатами, вставленными в гнезда из золота; срединная часть снабжена бороздками, похожими на те, которые я только что описал, но только позолоченными. Мечи такого типа были широко распространены; их находили в самых различных местах. Один из самых лучших обнаружен в шведской деревушке Клейн-Хуниген. Рукоять не так хорошо сохранилась, как рукоять меча Хильдерика, но зато здесь же присутствовали совершенно целые ножны со всеми накладками, включая проблематичный «камень жизни», о котором мы уже узнали в связи с мечом Скофнунгом, принадлежавшим Хрольфу Краки. Обе гарды меча утрачены, и это очень жаль, учитывая, что остальная часть превосходно сохранилась, и, будь он целым, мы получили бы полное представление о том, как выглядели мечи, которыми пользовались готы во времена Теодориха. Вверху рукояти находится маленькое навершие с «зооморфными» головками по краям и красивый эфес из толстого куска золота, похожий на ту же часть меча Хильдерика. В саге о Магнусе Голоногом есть строки, которые, видимо, посвящены точно такому же мечу:

«Опоясан он [конунг Магнус] был мечом, который звался Ногорез. Перекрестие и навершие на мече были из моржовой кости, а рукоять обвита золотом. Это было отличное оружие».

^{Рис. 43. Реконструкция рукояти меча из Клейн-Хуниген}

На рис. 40 меч изображен в его нынешнем состоянии, но на рис. 43 вы видите реконструкцию того, каким он должен был быть. По своим общим очертаниям рукоять очень похожа на аналогичную деталь меча Хильдерика. Накладки ножен полностью сохранились, благодаря чему они представляют большой интерес. Устье заканчивается золотой лентой, на которой находятся семь продольных бороздок: четыре широкие и между ними три узкие. Деревянная поверхность, идущая ниже, изогнута наподобие аркады, очень напоминающей панели на сундуках и ящиках позднего Средневековья. Такие «архитектурные» идеи 8 Декоративных элементах мы снова можем обнаружить на верхней части мечей 1350–1420 гг. Ниже расположены три круглые кнопки из золота, на каждой из которых вытиснены матовые узоры в виде сердечка. По-видимому, у них нет иной функции, кроме чисто декоративной, и они напоминают кнопки на некоторых из латенских ножен. Под этими элементами находятся две петли, расположенные бок о бок. По форме они отличаются от большинства своих предшественниц: они имеют цилиндрическую форму, и притом двойные. Эти петли украшены золотой проволокой. Нижняя часть каждой петли фланкирована кнопками того же вида, что и верхние; впрочем, одна из них отсутствует. Оковка представляет собой простую железную ленту, выгнутую в виде буквы U для того, чтобы окружить края ножен; с одной стороны она идет почти на две трети длины (это та сторона, которая во время езды на лошади будет бить по ноге хозяина меча). Это очень практично. Самый нижний конец оковки украшен тремя гранатами бриллиантовой огранки, оправленными в золото (рис. 44). Существует несколько мечей с аналогичными украшениями; один из них найден в Альтер-Геттербармвег в Швейцарии (совсем недалеко от Клейн-Хуниген), еще шесть обнаружили в Германии. Некоторые из них так похожи на меч из вышеупомянутой деревушки, как будто были изготовлены в одной и той же мастерской.

^{Рис. 44. Декоративное украшение с ножен меча из Клейн-Хуниген}

Сзади к ножнам меча из Клейн-Хуниген прикреплена большая матовая сфера из полированного камня, оправленного в золото. Как мы уже видели, возле рукоятей многих мечей того же периода находили камни такого типа; здесь он все еще находится на своем месте, возможно, как и «камень жизни» со Скофнунга Хрольфа Краки. Ни один меч, принадлежащий ко времени, когда реально жил Скегги (IX в.), не был снабжен таким камнем, хотя в V–VI вв. их было много. Нельзя забывать, что в действительности Скофнунг был сделан в VI в. (или, по крайней мере, в это время конунгом был его владелец Хрольф Краки, а меч мог на самом деле быть гораздо старше). Поэтому нет ничего странного, что «камень жизни» был на мече в то время, когда им владел Скегги, т. е. тремя столетиями позже. По моему мнению, не будет безосновательным предположить, что камни или бусины, часто очень красиво выделанные, отполированные и оправленные, которые находят возле мечей, в действительности и были «камнями жизни», о которых так часто говорится в сагах. Причем стоит отметить, что упоминается о них в связи с оружием века, предшествовавшего тому, когда эти саги появились.

^{Рис. 45. Готский меч из Тамани, юг России}

Тот же тип (рис. 45) представляют несколько готских мечей, найденных в Тамани (юг России). Они похожи по общим очертаниям, однако навершия у них другие: они сделаны из большого куска камня, обычно халцедона, или из бронзы с украшениями в технике «cloison». Безусловно, частично их происхождение можно проследить до клинков сарматов первых нескольких десятилетий I в. Один из них создан во времена битвы при Адрианополе; это очень простой меч совершенно без украшений, с большим бронзовым навершием грибовидной формы, похожим по очертаниям на тот гальштаттский, что хранится в Британском музее. Клинок очень длинный, сохранилась большая часть кожаных ножен. На нижней гарде (по большей части более короткой, чем северные) других готских мечей были украшения в той же технике «cloison»; кстати, стоит заметить, что готы, по-видимому, очень любили гнезда в виде сердечек. На всех мечах из Клейн-Хуниген есть углубления похожей формы, расположенные на золотых кнопках, украшающих ножны, так что можно предположить, что все они сделаны одним мастером. Петли ножен на этих готских мечах не похожи на другие и прямо происходят от аналогичных деталей, использовавшихся сарматами; а те, в свою очередь, были той же формы, что и крепления древнекитайских ножен времен династии Хан и могли происходить от них. Единственные готские ножны (сделанные примерно во второй половине V в.), на которых сохранились эти крепежные петли, найдены в очень хорошем состоянии. Они обнаружены, вместе с мечом, в Тамани (Кубань), а теперь хранятся в музее Вальраф-Рихару (Кельн). Нижние края длинных полосок из золота, с обеих сторон окружающих петлю, сделаны в форме головы хищной птицы; нечто очень похожее мы еще увидим на ножнах следующего меча, о котором будем говорить.

Судя по району распространения мечей другой типа (II), можно предположить, что их по большей части использовали германские народы, жившие в Центральной и Восточной Европе. Напротив, тип 3, по-видимому, встречается исключительно на севере, причем большую часть экземпляров нашли в Дании. Те два, которые я выбрал в качестве примера мечей такого типа (вклейка, фото 3), обнаружены в Крагехуле; они настолько хорошо сохранились, что не нужно сильно напрягать воображение для того, чтобы представить себе их вид до того, как эти мечи «принесли в жертву» в 450 г. Они очень похожи, за исключением одной вещи: у одного широкий клинок с тупым концом, а другой тонкий, остроконечный. Узость оковки ножен, которая вполне сохранилась, доказывает, что клинок второго и был таким, а не приобрел свою форму благодаря тому, что края подверглись коррозии от времени. Случается, что из-за воздействия ржавчины или слишком частой заточки во времена использования клинок становится намного уже и его очень трудно классифицировать, но здесь у нас есть на что опереться. Судя по всему, форма рукояти является модификацией типа I, в ходе которой концы рукояти были растянуты по поверхности нижней и верхней гарды и приобрели форму конуса, а бороздки со всей поверхности переместились в центральную ее часть. Эти рукояти выглядят неуклюжими, но в действительности они очень широкие и хорошо ложатся в руку. Многие из них делали из дерева, покрытого бронзой, серебром или золотом, но встречаются экземпляры, целиком отлитые из бронзы. В целом меч выглядит тяжеловатым, поскольку у него не только массивная рукоять, но и совершенно особенная оковка, большая и серьезная. Совсем недавно в Судане существовали мечи с рукоятями совершенно такого же вида; все знают, какое оружие использовали в 1880 г. так называемые «фуззи-вуззи»; реже можно встретить нечто похожее на рукоять скандинавских мечей IV в. На рис. 46 я набросал оружие, которое увидел, когда отдыхал в отеле в Северном Девоне.

^{Рис. 46. Рукоять суданского меча. XIX в.}

В данном случае способ крепления ножен к перевязи принципиально отличается от того, который использовали для мечей типа II. Это делалось либо с помощью двойных крючков (похожих на маленькие якоря), прикрепленных к кольцам с каждой стороны от «медальона», или с помощью так же расположенных незамкнутых колец. По-видимому, их цепляли к кольцам, закрепленным на конце ремней способом, который приобрел большую популярность в XV в.; но тонкие полоски, вверх и вниз тянущиеся от медальона, по-прежнему напоминают кельтские петли. На лентах возле устья ножен мы видим такие же головки хищных птиц, которые украшали готский меч из Тамани.

Мечи типа IV находят на всей территории Европы. Они датируются 500–700 гг., и, возможно, не будет преувеличением сказать, что в этих временных рамках практически каждый меч на континенте принадлежал этому типу. Сюда же можно включить несколько англосаксонских образцов, обнаруженных в бесчисленных захоронениях Англии. Принципиальным отличием рукоятей типа IV от трех других является главенствующее положение навершия, которое у предыдущих мечей являлось всего лишь продолговатым блоком, предназначенным для твердого удерживания заклепанной части хвостовика. Теперь он четко принимает форму «треуголки», торчащей над верхней гардой. В большинстве случаев хвостовик не проходит прямо сквозь навершие, удерживаемое длинными заклепками, идущими прямо сквозь гарду, а вместо этого заклепан на верхней части гарды, непосредственно под ним. Гарды делались из трех частей: двух лент из металла, по большей части бронзы (но в некоторых случаях и из литого золота), идущих по обе стороны от более широкого «наполнителя» из твердого дерева или рога.

Существует множество очень красивых мечей этого типа, но возможно, самый лучший из них найден у нас. Это меч из Саттон-Ху (Суффолк). Кто бы ни создал это погребение и с какой бы целью это ни было сделано, по-видимому, ясно одно: большая часть лежащих там предметов гораздо старше даты его появления. Таким образом, хотя мы не знаем точно, кому принадлежал этот меч, но ясно, что это настоящая «фамильная драгоценность», такая же, какую правитель гаутов дал Беовульфу. Его украшения очень просты и даже близко не напоминают дорогостоящую работу, сделанную золотых дел мастером, которую мы видим на мечах из Швеции того же времени, но возможно, что это и к лучшему. Навершие этого меча представляет собой выдающееся произведение искусства, того же класса, что и щит из Баттерси, и также не поддается описанию. Большей частью своей красоты оно обязано глубокому красному цвету гранатов, который прекрасно оттеняет яркий блеск золота. Драгоценные украшения пояса, который нашли вместе с ним, являются превосходным образцом искусства языческой Европы, в том виде, в котором оно известно археологам. Это единственная вещь в таком роде, созданная в этот период, которая дошла до нас. К сожалению, пояс вдавило в землю, когда верхняя часть кровли могилы обрушилась, украшения рассыпались, и теперь невозможно сказать, как они были расположены. Нет даже намека на их примерное расположение, и это очень жаль, потому что теперь в полной мере восстановить прекрасное сочетание, которое являли собой меч и пояс к нему, сейчас не представляется возможным.

Клинок у этого меча не очень длинный, около 28 дюймов, но довольно широкий (около 2,5 дюйма у рукояти); точную форму его невозможно определить, поскольку за долгие века металл неразделимо смешался с материалом ножен. Тем не менее многое удалось увидеть с помощью рентгена; на снимке четко обозначился рисунок, получившийся в результате изготовления меча методом «узорной сварки». Ножны были вполне обычным образом изготовлены из дерева, но, судя по всему, с кожаной подкладкой. Некоторые ножны того же периода прокладывали мехом; упоминания об этом встречаются в сагах, а кроме того, есть несколько мечей, на поверхности которых, среди ржавчины, еще можно увидеть следы ворсинок. На клинке одного из них, найденного в норвежском погребении (находка № 110 из Снартемо), и на фрагменте клинка из Англии в ржавчине ясно видны отпечатки волосков.

Единственной накладкой на ножнах является пара куполообразных кнопок — здесь нет ни ленты, ни оковки. Сомнительно, чтобы они могли не дойти до нас, поскольку наверняка такие вещи, как и остальные накладки меча, сделали из золота, которое не портится с годами. Возможно, детали пропали в то время, когда находку доставали из-под земли. Однако кнопки восхитительны, каждую из них можно считать шедевром ювелирного мастерства. Для всего типа 4 характерны очень простые накладки на ножнах мечей; очень скромная оковка, в основном представляющая собой кусок металла U-образного сечения, идущий по обеим сторонам ножен; в то время как лента на устье представляет собой всего лишь завершающее украшение, часто превосходно выделанное и не служащее для того, чтобы подвешивать меч. Объяснение этому, возможно, могут дать ножны, сделанные в самом конце этого периода, приблизительно в 700 г., и найденные в Оберфлахте (Вюртемберг). На них была очень простая деревянная петелька со щелью сзади, которая цеплялась к ножнам на манер кельтских петель (а также сарматских петель для ремня и жадеитовых накладок на древнекитайских мечах). Возможно, именно поэтому в общем и целом на мечах этого периода не находили никаких креплений; такие кусочки дерева легко могли потеряться, когда меч доставали из-под земли, даже в том случае, если их вообще могли распознать. За прошедшие века они должны были практически полностью смешаться с почвой, точно так же, как это происходит с любой древесиной. В принципе если смотреть очень внимательно, то остатки полностью сгнившего дерева можно отличить от остальной почвы по цвету, но, во-первых, это не всегда возможно, а во-вторых, для того чтобы разглядеть практически незаметный оттенок, нужно очень хорошо знать, что ищешь. Поэтому практически о существовании подобных креплений можно судить только по косвенным данным. Например, на ножнах из Саттон-Ху есть длинная широкая канавка, возможно предназначенная именно для такого крепления.

К этому же периоду и типу принадлежат мечи с кольцом. Самые красивые из них находили в Швеции и в Ломбардии, но возможно, что самыми интересными все же являются английские мечи, хотя бы потому, что они самые древние. Как я уже говорил, в тот героический век кольцо было предметом, на котором можно было поклясться, точно так же как и на оружии. Эти мечи представляют собой два почитаемых символа в одном: это оружие вождей, оружие, на котором приносят клятву верности. Одно время ученые полагали, что эти кольца предназначались для крепления «fridbond», «ремешка добрых намерений», о которых мы так много слышим в сагах. Он представлял собой шнурок, прикрепленный к рукояти меча так, чтобы его можно было привязать к ножнам и таким образом помешать воину быстро выхватить оружие в запале и убить кого-нибудь. Очень остроумное предохранительное устройство в тот век, когда ссора на хмельном пиру или спор могли привести к поединку между двумя закаленными воинами, часто смертельному. Ремешок же в этом случае не то чтобы вообще делал невозможным появление на сцене меча (порвать его было вполне реально, хотя не так легко, как кажется), но оставлял спорщикам время подумать и, может быть, немного остыть.

Таково в конечном итоге было назначение этого шнурка; о том, насколько успешно оно воплощалось в жизнь, можно судить по бесчисленным необдуманным (а часто и весьма хладнокровным) убийствам, о которых также рассказывают саги. К примеру, в саге о Гисли Сурссоне можно прочесть о том, как его брат Торкель отправился на тинг (совет) и чем это закончилось:

Мечи с кольцом на рукояти предназначались только для вождей, именно поэтому они так редко встречаются. Несомненно, «ремешками добрых намерений» пользовались, но нигде не было найдено ни следа хотя бы одного из них. Видимо, кожа, даже самая крепкая, рассыпалась от времени, а какого-либо специального крепления для ремешка либо вовсе не предусматривали, либо оно было таким же непрочным, как и материал ремешка.

^{Рис. 47. «Меч с кольцом» из англосаксонского кладбища в Гилтоне. Кент. VI в.}

Большую часть мечей с кольцами, созданных в VI в., обнаружили в графстве Кент; некоторые из них хранятся в музее г. Мейдстона, и у всех есть одна характерная черта: кольцо представляет собой маленький, свободно висящей предмет, по размеру гораздо меньше того, что принято носить на руке, который прикреплен к другому металлическому кольцу или петле, в свою очередь закрепленной на одной стороне навершия, над верхней гардой. Те, что нашли в Гилтоне (рис. 47), сохранились лучше всего. Другая рукоять, из Фавершема, обнаружена уже без кольца, и, судя по всему, не существует способа прикрепить его обратно, поскольку и само оно, и то, на Котором оно закреплено, в точности напоминает по своим очертаниям особый вид кольца, изображенный на рис. 48. Посмотрите на него, и вы поймете, что повторить Исходный вариант после того, как он однажды был сломан, Невозможно. Однажды эту деталь уже пытались вернуть на место, прикрепив основное кольцо к навершию, а ножку Того, в котором оно закреплено, оставив торчать под углом. Через некоторое время оно снова отвалилось, и его не стали заменять, и это хорошо, потому что это выглядело бы абсурдно.

^{Рис. 48. Кольцо от одного из фавершемских мечей. Британский музей}

На величественном мече из Снартемо (Норвегия) кольцо было закреплено с обратной стороны нижней гарды, причем ножка держателя проводила через ее нижнюю пластину и Крепилась к деревянной или костяной основе. Этот меч — единственный из известных, на которых кольцо расположено именно таким образом, хотя можно предположить, что фавершемский меч выглядел точно так же. Кстати сказать, именно положение кольца на мече из Снартемо дало начало теории о том, что оно было предназначено для «ремешка добрых намерений», благодаря тому что при этом местоположении действительно кажется, что таково могло быть его назначение. Вся беда в том, что ситуация это нестандартная; на других мечах кольца расположены таким образом, что это исключает подобное предположение.

Другие мечи с кольцами обнаружили в многочисленных могилах вождей в Венделе и Вальсгерде (Швеция), еще несколько такого же рода происходит из погребений, открытых в Германии. Они датируются приблизительно 650–750 гг. и отличаются гораздо более сложной выделкой и большим богатством, чем оружие ютов из Кента, которые по большей части делали рукояти из бронзы или серебра. Кроме того, они различаются и стилем исполнения, потому что в этом случае свободно висящее прежде кольцо объединено в единое целое с держателем и вместе они представляют собой цельный кусок металла. В погребении в Саттон-Ху найдено одно кольцо; возможно, что оно прежде находилось на рукояти меча, хотя ни этого меча, ни хотя бы его обломков в погребении не нашли. Возможно также, что изначально оно служило украшением рога для питья, поскольку встречаются письменные упоминания о таких предметах, и в погребении в Вальсгерде обнаружили рог с кольцом на нем. По очертаниям и стилю мечи из Венделя похожи на ломбардские: мечи тех Самых лангобардов, о которых мы так много слышали от Прокопия и Пола Дикона. Один отрывок из последнего описывает полное вооружение ломбардского рыцаря: шлем, кольчужная рубаха, щит и наголенники — последнюю часть доспехов, хотя и очень популярную в Древней Греции, в основном вряд ли кто бы то ни было ожидает встретить во времена Средневековья до XIII в. В другом отрывке мы встречаем упоминание об огромном копье (contus), таком крепком, что когда победитель-ломбард насквозь проколол им византийского всадника, то стащил его с седла и поднял вверх, извивающегося на острие. Еще одним образчиком великолепного оружия ломбардов был палаш, и его они носили все время, не только во время сражений. У Пола мы читаем о том, что с палашом приходили на королевский совет и на праздник. Существует несколько ломбардских мечей такого типа; некоторые из них похожи на вендельские, другие по форме и убранству имеют много общего с мечом из Саттон-Ху, поскольку здесь тоже используются гранаты и техника «cloison». В качестве примера можно привести два из них, найденные в Перуджии, и меч с кольцом из Ломбардии, хранящийся в Британском музее. Это оружие исключительно красивой выделки, и украшено оно в манере, сильно напоминающей крепления для пояса меча из Саттон-Ху. Без сомнения, ломбарды и англосаксы состояли в близком родстве, поскольку их языки очень похожи.

В этот период почти таким же популярным оружием, как и меч, считался сакс: сравнительно короткое, однолезвийное оружие, которое, судя по всему, произошло непосредственно от греческого кописа. Саксы были известны в Скандинавии в период раннего железного века, и это доказано тем, что два или три из них нашли в погребении в Хьертспринге (Дания). Мы уже видели доказательства того, что нечто вроде саксов встречалось на севере в бронзовом веке, но, судя по всему, в период Великого переселения популярность этого вида оружия была наивысшей. Много саксов нашли в болотах, однако большая часть обнаружена в двух конкретных залежах — Вимозы и Нидама. Существует один в очень хорошем состоянии и вместе с ножнами, найденный в Вимозе. Он интересен тем, что ножны его сильно отличаются от большинства датских находок. Ближайшая параллель — причем очень близкая — это ножны, найденные во рву огромных земляных укреплений — крепости Стэнвик в Йоркшире. Между 71-м и 74 гг. римляне взяли ее, но никогда не использовали, поэтому можно считать, что меч относится к I в. н. э. Большая часть оружия из Вимозы датируется концом римского периода, поэтому этот конкретный сакс может быть ровесником меча из Стэнвика. Ножны его сделаны из множества удлиненных полосок дерева, через небольшие промежутки скрепленных металлическими лентами (рис. 49). На клинках некоторых из этих саксов встречаются гравировки в виде простых геометрических фигур.

^{Рис. 49. Сакс и ножны из Вимозы}

Один из самых интересных саксов, о которых мы читали, принадлежал Греттиру Сильному. Он получил его, раскопав курган Кара, норвежского конунга. В то время Греттир жил у Торфинна, сына Кара, и когда вернулся после разграбления могилы (а сам Торфинн побоялся это сделать), то принес к нему в дом множество сокровищ.

В конце концов Греттир добыл свой сакс; он носил его всю свою жизнь и всегда предпочитал использовать в бою вместо Меча Поколений, который обладал свойством приносить несчастье. Таким образом родовое оружие покинуло потомков Кара; однако, как видите, его сын не Испытывал большого желания предъявить свои права на меч, который, по-видимому, не заслужил. Конечно же он мог и не отдать Греттиру его находку, но, совершив подвиг, на который никто другой не отважился, воин уже приобрел некие законные права на часть клада; Торфинн мог Истребовать еще каких-то свершений для подтверждения этих прав, но забрать себе сокровище, которого отец не посчитал его достойным, не мог. Таково было отношение викингов к наследным правам — они действительно считали, что даже сокровища отца его сын не мог получить просто так, задаром. Для этого нужно было доказать свою силу и мужество, добыть что-то своими руками, в бою, и лишь тогда пользоваться наследием предков. Суровая философия, но она не давала молодежи расслабиться и почить на лаврах предков; каждый знал, что добыть себе золото и землю он может и должен сам, и тогда, возможно, награда станет больше, чем казалась сперва.

Большая часть саксов из Вимозы и Нидама оказалась широколезвийным оружием, слегка закругленным с задней стороны и гораздо больше — на конце, с острым кончиком и изогнутой рукоятью, идущей как продолжение линии задней части клинка. Если не считать того, что их никогда не снабжали гардой, они напоминают рукояти кавалерийских сабель XIX в., а также рукояти греческих кописов. Эту деталь сакса всегда делали по принципу сандвича, как и некоторые из рукоятей бронзового века, и детали скрепляли заклепками. У некоторых мечей были более тонкие и менее сильно изогнутые клинки; один из таких найден в залежах в Крагехуле, вместе с ножнами и довольно большой частью рукояти. Ножны по своим очертаниям больше напоминают обычные, с двумя кольцами для подвешивания к перевязи. Украшения интересны тем, что основным мотивом здесь является крест внутри круга, древний символ солнца, характерный для бронзового века. В течение всего периода Средневековья использовался этот рисунок в числе декоративных элементов оружия.

Для воинов, о которых рассказывается в сагах, копье было так же важно, как и меч; мы читаем перечисления множества видов копий, причем все они были найдены в болотных залежах. Существует заметное различие форм наконечников, так же сильно варьируется и длина древка. Те, что нашли в болотах, сделаны из ясеня и, хотя длина их и различалась, обладали приблизительно одинаковой толщиной; только у немногих она была больше дюйма. Было несколько экземпляров, у которых осталась на своем месте веревочная петля, на других центр тяжести мастер отметил намотанным шнуром или гвоздями, так, чтобы тот, кто бросает копье, мог сразу же придать ему правильное положение в руке. Испытываешь некоторое изумление, оценив длину многих из них — более 11 футов. Такие размеры полагались бы для длинного копья, используемого всадником, но мы никогда не слышали, чтобы северяне сражались так, как это делали готы или лангобарды. Они ездили на лошадях, когда нужно было куда-то быстро добраться, но в бой предпочитали идти пешими. Возможно, эти копья использовались как пики — в тацитовских «Анналах» можно прочесть о том, что в 17 г. н. э. германцам в одной из их битв с Германиком очень помешала излишняя длина их копий.

Многие раструбы наконечников богато украшены рисунками, обычно той или другой вариацией переплетающихся узоров, выложенных золотой или серебряной проволокой или золотой и серебряной фольгой, обернутой вокруг древка и покрытой гравировкой или чернением. Некоторые наконечники копий делались с использованием техники «узорной сварки», и возможно, что их просто перековали из сломанных клинков, как это случилось со знаменитым копьем Grasida в VIII в., начавшим свою жизнь в качестве меча, затем переделанным и все еще продолжавшим служить в XIII в. Металл клинков, сделанных в этой технике, был настолько прочен, что не портился от времени; если ломалась рукоять, владелец мог заказать новую или, при желании, изменить вид оружия, как это и произошло в данном случае. Это служит только дополнительным подтверждением искусства кузнецов, ковавших великолепные лезвия.

Топоры довольно много использовали в то время, но только некоторые из них выделялись среди прочих тем, что их применяли именно как оружие, а не с банальной целью рубки деревьев, для которой они с тем же успехом могли быть предназначены. Их часто находят в могилах, но, по моему мнению, из этого не следует делать вывод, что они служили орудием войны: для любого домохозяина или землевладельца топор был настолько необходимым инструментом, что его присутствие в могиле никого не должно удивлять. В сагах часто упоминается о боевых топорах, но, по-видимому, их начали часто использовать в более поздние времена. Собственно говоря, обычный хозяйственный топор — орудие универсальное, и вполне можно представить дровосека, который, завидев вооруженного неприятеля, кидается на него с тем, что было под рукой, или даже использует свой инструмент в качестве метательного оружия. В данном случае, вероятно, именно это задержало процесс дальнейшей специализации — обычный топор настолько хорошо подходил для любой работы, что его не скоро догадались приспособить для конкретных видов деятельности, а именно — для сражений.

Сохранилось огромное множество обломков щитов того времени — по большей части их массивные центральные выпуклости — и изрядное количество более или менее целых экземпляров. Самый красивый из всех конечно же щит из Саттон-Ху (вклейка, фото 5). Он, как и вся остальная добыча из священного места, дошел до нас в виде фрагментов, но специалисты реконструировали его, так что теперь каждый может оценить эту неповторимую красоту [12]. Найденные обломки включали в себя тяжелую железную выпуклость из центра щита, украшенную деталями из позолоченной бронзы и гранатами, золотые и сделанные из позолоченной бронзы накладки и крепления в виде стилизованных фигурок животных или украшенные головками хищных птиц. По краям щита некогда шел ободок из той же покрытой золотом бронзы, через определенные интервалы украшенный головками драконов. Этот обод позволил определить диаметр щита (33 дюйма), который был заметно больше других, найденных в болотных залежах. Справа от выпуклости находится полоска из позолоченной бронзы, покрытый орнаментом остаток некогда полезной металлической скобы, а слева — две кнопки, головки заклепок, крепящих скобу, сквозь которую продевалась рука, державшая щит. Над выпуклостью расположена слегка покрытая орнаментом накладка в форме летящей хищной птицы. Выше и позади глаза птицы находятся декоративная полоска из фанатов, и другая, в форме груши, у бедра. Она напоминает упрощенное изображение человеческого лица. Голова и ноги бронзовые, но складка позади головы слеплена из штукатурки, покрытой листовым золотом. Под выпуклостью расположена еще одна накладка, в форме восьминогого (или восьмикрылого) дракона. Она вылита из бронзы, но последние две пары ног или крыльев также сработаны из штукатурки и покрыты золотом. То же самое произошло и с несколькими из двенадцати драконьих головок, украшающими бронзовый ободок щита. Эти кусочки штукатурки представляют собой результаты ремонта, выполненного в давние времена, возможно, с целью заменить детали, потерянные или поврежденные в бою. Они показывают, что щиту было уже довольно много лет — возможно, он являлся фамильной ценностью — в то время, когда его положили в могилу. Это доказывает, что щит ценили не только как полезное защитное приспособление, но и как произведение искусства — в противном случае никого не заинтересовала бы отвалившаяся деталь-другая, и уж тем более никто не стал бы тратить время на починку. Имея в виду прямое назначение щита, от этого он хуже не стал; пострадали только украшения. А раз их тщательно восстановили, значит, питали искреннее уважение к самому предмету и хотели видеть его таким, каким он вышел из рук мастера.

Обратная часть щита (вклейка, фото 5, b) позволяет понять, как его носили. Предплечье левой руки проходило через кожаную петлю, в то время как ладонь сжимала металлическую планку, которая пересекает заднюю часть полой выпуклости в центре щита. Эта ручка сознательно сдвинута чуть в сторону от середины, чтобы позволить суставам пальцев войти в образованное выпуклостью углубление, а предплечью ровно лежать на щите. Вверх и вниз от этой планки идут полоски из позолоченной бронзы, украшенные головками животных и птиц с гранатовыми глазами. Доски щита были обтянуты кожей, поверх которой располагались украшения. Ниже расширения ручки на задней стороне помещалось посеребренное бронзовое крепление с кольцом, на котором еще висит обрывок ремня. Другой его конец обнаружили в верхней части крепления ручки. Ремешок предназначался для того, чтобы щит можно было вешать на шею владельца, когда нужно (это предшественник средневекового варианта крепления), или на стену за его креслом в зале в то время, когда тот в щите не нуждался. Этот щит из Саттон-Ху, как и многие другие археологические материалы, по характеру очень похож на предметы, найденные ранее в могилах Венделя, в Швеции.

В это время, как и в последующую эпоху викингов, щиты часто разрисовывали, а также богато украшали. К примеру, в саге об Эгиле (гл. 82) читаем:

И в саге о Вольсунгах (гл. 22) сказано:

Обычай окрашивать снаряжение воина в различные цвета — один из тех, на основе которых сформировалась вся средневековая геральдическая практика. Во многих сагах рассказывается о щитах, различные части которых красили в свой цвет, а также покрывали узорами или изображениями животных. Упоминание о золотой кольчуге Сигурда могло бы раздражать читателя, как явное преувеличение, но это вполне могло выглядеть именно так. Вспомним позолоченные пластины доспехов из Торсбъерга и кольчугу с позолоченными кольцами, найденную в Вимозе, — они вполне могут служить доказательством истинности этого рассказа. Судя по всему, кольца Сигурдовой рубахи были покрыты позолотой, как это иногда делали в то время. Богатый наряд, спору нет, но отнюдь не невероятный.

Судя по всему, в основном по форме эти рубахи были такими же, как и сто лет назад, во времена кельтского бронзового века, хотя встречаются и очень короткие, прикрывающие только плечи и грудь. Вообще, на протяжении веков основная форма кольчуги менялась удивительно мало — основная вариация здесь заключается в длине рукавов. Короткие кольчуги во все времена делали редко, и это вполне понятно — при ее гибкости вполне можно было сплести длинную рубаху и тем обеспечить защиту для частей тела, которые в противном случае трудно было бы прикрыть (например, для бедер). Сама по себе, в изначальном виде, кольчуга была настолько простым и практичным изобретением, что в ней ни к чему было что-то кардинально менять.

Мы не слишком много знаем о шлемах этого периода, поскольку хотя археологи и обнаружили несколько весьма примечательных изделий — к примеру, в Саттон-Ху, в захоронениях Венделя и Вальсгерде, — однако все они представляли собой часть богатых доспехов, принадлежавших вождям. Из поэм мы знаем, что простые воины тоже носили шлемы, но от них до наших дней дошли только отдельные фрагменты. Даже этот сравнительно часто встречающийся тип шлема «увенчан вепрем» — вдоль его верхней части идет покрытый орнаментом гребень со стилизованной головой спереди, похожей на головы кабанов или драконов из Саттон-Ху. Вепрь считался одним из основных воинских талисманов, поэтому без его изображения не обходились даже самые скромные изделия. Кстати, в этой связи стоит вспомнить шлемы героев Гомера — как вы помните, их тоже украшали кабаньи клыки.

Самым ранним из наиболее примечательных изделий этого рода был серебряный шлем из Торсбъерга. Он выглядит абсолютно классическим по стилю — собственно говоря, напоминающим золотой шлем Мес-Калам-Шара, правителя Ура, принадлежащего к первой династии (датируется 3000 г. до н. э!). Шлем из Торсбъерга точно таким же образом снабжен забралом, прикрывающим лоб, щеки и подбородок (все в одном куске), и отдельно изготовленной частью, прикрывающей голову, на которой нанесены линии, имитирующие волосы.

Более или менее типичными для героической эпохи считаются шлемы типа «Вендель» или «Саттон-Ху». Они происходят непосредственно от римских, а те, как известно, от этрусских, греческих и минойско-микенских. Нельзя сказать, что они сильно отличаются от галльских шлемов I в. н. э., изображенных на скульптурах триумфальной арки в Оранже, поэтому можно также предположить, что эти шлемы ведут свое происхождение от широко распространенного франкского прототипа. У них точно такие же шейные и боковые пластины, но из всех остальных эти шлемы выделяет такая характерная черта, как забрало; кроме того, вместо рогов, использующихся как воинский символ, здесь мы видим толстое длинное ребро, идущее в продольном направлении по черепу и обычно заканчивающееся традиционным изображением головы животного. В умах большинства людей очень глубоко укоренилась мысль, что шлемы англосаксов и викингов неизменно были украшены рогами или крыльями; напротив, современные ученые полагают, что этого не было. И надо сказать, то же самое подтверждено археологическими свидетельствами (чрезвычайно немногочисленными). Тем не менее возможно, что существовали именно так оформленные шлемы, только их было очень мало. В Швеции найдено несколько бронзовых табличек, использовавшихся для того, чтобы делать оттиски фигурок на тонких пластинках металла, которыми украшали шлемы типа «Вендель». На них были изображены воины в полном вооружении, на одном из которых был шлем с двумя огромными изогнутыми рогами. Шлем из Саттон-Ху украшен подобными бронзовыми пластинками с тиснением, и на одной из них есть фигура (рис. 50) в шлеме с рогами (или, возможно, крыльями). На других похожих пластинах для шлемов вытиснены воины в шлемах более распространенного типа, очень близкие по рисунку с находкой из Саттон-Ху, если не считать того, что у них на гребне очень большие фигуры кабанов целиком и нет забрал.

^{Рис. 50. Фигура в шлеме из Саттон-Ху}

Шлем из Саттон-Ху полностью изготовлен из железа; верхушка, как и на шведском, покрыта тонкими бронзовыми пластинами, которые частично сохранились; изначально они были покрыты небольшим слоем олова. На стыках между этими пластинами приклепаны тонкие оловянные прутья, гофрированные и позолоченные. Они разделяли основную часть шлема на панели. По нижнему ряду на этих панелях были вытиснены фигурные орнаменты в полунатуралистическом стиле с изображениями богоподобных персонажей и воинов в батальных сценах. Сохранились только фрагменты этих пластин, но отдельные сцены на них повторяются по нескольку раз. Панели некоторых шлемов из могил Венделя настолько близки к аналогичным деталям из Саттон-Ху, что можно предположить, что они вышли из одной и той же мастерской. Панели в верхней части шлема, точно так же, как забрало, боковые и задние пластины, украшены переплетающимся орнаментом. Гребень, пересекающий верхнюю часть изделия, посеребрен, на нем выемки в виде уголков, ниже выпуклое изображение бровей из бронзы с вертикальными линиями из серебряной проволоки; на внешнем краю каждой из бровей — небольшая головка кабана из позолоченной бронзы; нижние края выложены маленькими гранатами квадратного сечения, закрепленными в металлических клеточках. На забрале, покрытом бронзовыми пластинами, как и верхняя часть шлема, виден нос, рот и усы из позолоченной бронзы. Нос очень рельефный, а усы выглядят исключительно современно: они коротко подстрижены. Украшения (делающие их на вид очень жесткими, вполне реалистичными) состоят из вертикально уложенных серебряных проволочек. Нижняя губа, как и брови, украшена рядом гранатов квадратного сечения. Боковые пластины большие и закрывают уши; с этой целью их сделали выгнутыми. Задняя пластина, верхней части которой придали форму, соответствующую форме затылка, внизу резко меняет угол и жестко идет прямо, спускаясь немного ниже плеч. Задняя часть гребня спускается к верхней части этой пластины, где и заканчивается еще одной фигуркой животного. В целом шлем выглядит очень большим — эту характерную черту мы будем встречать у всех шлемов до начала XVII в. Делалось это для того, чтобы шлем сам по себе, благодаря своим очертаниям, отстоял на значительное расстояние от головы, в противном случае он был бы практически бесполезен при ударе. Если шлем отстоял достаточно далеко от головы, то часто принимал на себя всю мощь воздействия, которая обрушивалась на воина; в противном случае металл разве что слегка смягчил бы удар, но если бы он при этом погнулся, то владелец получил бы дополнительные травмы. То же самое мы можем сказать и о любой современной каске — она не обтягивает голову, а свободно болтается на ней. Как и римские шлемы, от которых он произошел, она крепится на подбородке ремнем, возможно приклепанным к нижним краям боковых пластин.

^{Рис. 51. Реконструкция возможного вида наголенников, найденных в одной из могил в Вальсгерде}

В одной из могил Вальсгерде (могила 8) вместе с одним из этих великолепных шлемов и другой военной добычей обнаружили деревянный ящик, содержащий двадцать одну перекладину или планку из железа, каждая из которых хранила следы того, что некогда они были соединены и образовывали три предмета, два длинных и один короткий. При этом отдельные планки скрепляли пересекающиеся ремешки на заклепках. На тонких концах самые короткие планки украшены условно выполненными головками животных, выдававшими их скандинавское происхождение. С одного конца все они присоединялись к фрагментам кольчужного полотна. Поскольку эти предметы находились в ящике, а не на теле, то вопрос, какую его часть они должны были прикрывать и каким образом, вызвал огромные разногласия среди ученых. Затем, как это обычно и происходит в таких случаях, в книгах о них было написано немало нелепостей, но был наконец получен результат, надежно подтвержденный рисованными свидетельствами того периода. Теперь можно с определенной уверенностью сказать, что длинные планки «собирались» в пару наголенников с дополнением в виде носка или чехла из кольчужного полотна, призванного защищать подъем ноги. Короткие же образовывали манжету единственной кольчужной перчатки. Здесь неуместно начинать разговор обо всех спорах, касавшихся природы такого доспеха, поэтому удовольствуемся конечными выводами (рис. 51). Защитные приспособления похожего типа находили в нескольких скифских могилах, датировавшихся приблизительно 400 г. до н. э. Наголенники не составляют пары, поскольку они разных размеров, но метод крепления кольчуги в обоих случаях различается. Таким образом, по-видимому, здесь, как и во многих других случаях, мы имеем дело с оружием уже достаточно древним, получившим некоторые повреждения до того времени, как его опустили в могилу. Тот факт, что в ящике лежала только одна перчатка, на самом деле не так странен, как это может показаться на первый взгляд: мало кто из воинов шел в бой без щита, а ведь было бы исключительно трудно нести щит на левом предплечье, при этом имея на руке железную манжету. Да и помимо этого неудобства, совершенно ясно, что в такой ситуации дополнительная защита руке была ни к чему. Логично предположить, что эти перчатки, в отличие от обычных, не составляли пары; воину вполне достаточно было одной, она и лежала в том ящике, который обнаружили археологи. Почему при этом туда положили различные наголенники — это загадка, которую вряд ли удастся разгадать. Возможно, что под рукой просто вовремя не оказалось двух подходящих.

^{Рис. 52. Фигура с золотой вазы, найденной в Нагисзентмиклосе}

Серьезным доказательством правильности реконструкции явился золотой сосуд, найденный в Венгрии, на котором вычеканена фигура конного воина в обычной длинной кольчуге, но с дополнениями в виде пластинчатых наголенников и перчаточных манжет (рис. 52). Кроме того, на его бедра, судя по виду, натянуты кольчужные штаны, но возможно, что это была всего лишь попытка изобразить нижнюю часть кольчуги, откинутую вперед и назад для удобства верховой езды. Надо заметить, что во всех длинных кольчугах сбоку были разрезы, позволявшие беспрепятственно садиться в седло. Вы понимаете, что при всей гибкости кольчужного полотна сидеть в нем было бы крайне неудобно, если бы не эти разрезы. Изображение абсолютно такой же вещи мы увидим на гобелене из Байе, где все норманнские воины, кажется, одеты в огромные «шорты» из кольчужного полотна. Сокровище, частью которого являлся этот сосуд, датируется приблизительно 860 г., т. е. значительно позднее, чем планки из Вальсгерде, но вооружение хорошо экипированного воина практически совсем не изменилось с латенского периода, т. е. приблизительно с 100 г. до н. э. Еще одно свидетельство в пользу того, что в то время использовали перчатки с кольчужными манжетами, найдено на пластинах шлемов из Саттон-Ху, Упсалы (восточный курган) и Венделя, могила 1 (рис. 53). Очень интересную параллель можно провести между этими фигурами и золотыми пластинами производства лангобардов, на которых обнаружены очень похожие изображения, и это еще раз доказывает наличие близких культурных связей между всеми скандинавскими народами. Хотя ни на одной из этих фигур не было изображений пластинчатых наголенников или перчаток, из описания, данного Полом Диконом (приблизительно в 600 г.), мы достоверно знаем, что в тот период лангобарды действительно носили наголенники.

^{Рис. 53. Латная рукавица с манжетой со шлема, найденного в Саттон-Ху. Британский музей}

Элементы военной добычи, которые я только что описал, принадлежат к имуществу вождей, но, как говорится в сагах, ими часто пользовались и воины более низкого ранга. Они предназначались не для красоты, а для того, чтобы их носили в бою, и не было более почетного дара, хотя в то же время и такого, который труднее было бы заслужить. Зато не было и сословных различий — оружие из рук своего вождя мог получить любой отличившийся воин, вне зависимости от своего богатства, положения или славы. По-видимому, человек, совершивший исключительный поступок, изначально считался достойным любых почестей, а почести выше этой тогда не было.

Я сосредоточил большую часть своего внимания в этой главе на оружии скандинавских народов, поскольку уверен, что оно представляет вооружение подавляющего большинства мигрирующих племен того времени. На материале из Саттон-Ху мы смогли убедиться, что амуниция правителей Восточной Англии практически во всех отношениях соответствовала той, которая принадлежала королям Швеции. По этому же признаку можно сделать вывод, что готы, лангобарды и вандалы были вооружены подобным же образом. Но вот как насчет франков? О них у нас много информации, но источники ее относятся скорее к литературе, чем к археологии. В общем, вполне ясно, что эти люди совсем не были так хорошо экипированы, как другие их современники, — этот факт вполне соответствует тому впечатлению дикости, которое они производят. Благодаря материалу из недавно открытой могилы воина в Моркене, датируемой VI в. н. э., мы знаем, что у франков были надежно вооруженные вожди. Здесь особый интерес представляют исключительно хорошо сохранившиеся шлемы. У них есть общие черты с типами из Саттон-Ху и Венделя, но гораздо больше принципиальных отличий: сам шлем имеет форму, более похожую на конус, и сделан из нескольких панелей, вертикально закрепленных в свободном пространстве между деталями основы, представляющих собой ленты, широко расходящиеся внизу, над бровями, и соединяющиеся в своей верхней части (рис. 54). В этом месте шлем заканчивается маленьким пустотелым креплением, служившим для установки воинского значка — или, возможно, плюмажа. Боковые пластины шире и по форме ближе к римскому типу, а вместо задней пластины шею прикрывает нечто вроде коротенькой «шторы» из кольчужного полотна, которая крепится с помощью мелких дырочек, просверленных в нижнем крае полоски основы. Фактически этот шлем идентичен тем изделиям даков II в. н. э., которые так ясно видны на барельефах в основании колонны Траяна (см. рис. 35). Кроме того, этот шлем заметно похож на другие, найденные в Персии и датирующиеся периодом правления династии Сасанидов. Если же добавить султан из перьев наверху, то получится форменный головной убор византийских кавалеристов VII в.

^{Рис. 54. Шлем из могилы вождя франков, жившего в VI в. Моркен}

Другим объектом, найденным в могиле в Моркене и представляющим особый интерес, является «камень жизни», лежавший подле меча. Дело в том, что это очень красивое изделие из пенки, оправленное в золото.

Племена франков, которые заполонили долины рек Сены и Луары, объединившись под строгим началом Хлодвига (Кловиса), все еще очень напоминали своих предков, о которых рассказывали Тацит и Сидоний Аполлинарий в 460 г. Приблизительно ста годами позже Агафий говорит о них практически в тех же выражениях, а это доказывает, что завоевание Южной Галлии мало отразилось на их обычаях и военной организации. Рассказывая о победе Аэция над королем франков Клодионом, Сидоний пишет:

Про копий во многом так же описывает ужасный рейд в Италию, который франки предприняли в VI в.; Агафий через век говорит, что вооружение этого народы было очень бедным, они не носили ни кольчуги, ни поножей. Однако он упоминает об очень характерной пике, ангоне, которую они использовали постоянно и которая могла быть как режущим, так и колющим оружием. Древко этой пики покрывали железом так, что дерева практически не было видно; наконечник украшали два шипа. Франки метали ангон во время атаки; он вонзался в щит противника, который уже не мог вытащить оружие, поскольку шипы намертво застревали и не отпускали наконечник, не мог он и перерубить его благодаря защитной железной оболочке древка. Вес копья тянул щит вниз, и владелец ангона мог спокойно приблизиться, поставить ногу туда, куда вонзилась пика, прикончить врага, уже не прикрытого щитом.

Этот тип копья, ангон, во многом похож на римский пилум и, по моему мнению, именно от него и произошел. Франки (которые очень рано вступили в контакт с римлянами) могли быть первыми из всех варварских племен, которые начали использовать такое оружие, но они ни в коем случае не были единственными, кто это сделал; англосаксы и скандинавы тоже сражались такими копьями, в особенности первые. В могиле Саттон-Ху оказалось семь ангонов, а еще больше найдено в бесчисленных захоронениях от Норвегии до Испании. Наконечники у большей части этих находок заметно больше по размеру, чем обычный наконечник пилума, а древки не являются, как, по-видимому, предполагал Агафий, деревянными планками в железном чехле, а, напротив, целиком состоят из железа и выкованы так, что составляют единое целое с наконечником. Здесь действительно есть нечто вроде чехла, от 4 до 8 дюймов в длину; он соединяется с длинной и тонкой, но твердой шейкой наконечника (длиной от 10 до 30 дюймов), на конце которой расположена широкая головка с шипами (рис. 55).

^{Рис. 55. а — крылатое копье, b — ангон}

Другой тип оружия, очень характерный для франков, — это короткий и легкий метательный топор. Латинские писатели всегда называли его «Francisca», и теперь трудно сказать, происходило ли это название от народа, который часто использовал такое оружие, или сам народ назвали по имени любимого боевого топора. Кроме того, в некоторых местах мы читаем, что его еще называли «Frakki». Возможно, что последняя причина является наиболее вероятной, поскольку вполне разумным выглядит предположение, что лангобардов назвали так благодаря характерному оружию, и саксы, возможно, получили свое имя из-за довольно характерной привязанности к мечу-саксу. Очень забавно думать о том, что гордое имя Франции могло бы появиться благодаря маленькому боевому топору, принадлежащему самой варварской из всех тевтонских рас (рис. 56). Этого нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть (во всяком случае, на основании Имеющихся источников), но есть достаточно прямые ассоциации с историями других народов, говорящими в пользу правильности этой теории.

^{Рис. 56. Франкский метательный топор}

Первое упоминание о том, что среди франков встречаются конные воины, принадлежит Прокопию, который рассказывает о том, что, когда Теудеберт в 539 г. вторгся в Италию во главе огромной армии, его окружали несколько всадников-телохранителей. В следующие два столетия состав франкских армий, так же как и их вооружение, оставался практически без изменений — это была большая толпа плохо вооруженных и недисциплинированных пехотинцев, не носивших доспехов. Короля окружал небольшой отряд охраны, состоящий из конных воинов. Судя по всему, их количество несколько возросло к концу периода правления Меровингов; но по отношению к армии в целом оно было еще очень невелико.

Это был век героев, одни из них легендарные, другие — реальные исторические личности: эпоха Сигурда и Артура, Беовульфа, Хрольфа Краки, Кловиса и Гейзериха и Велизария; таинственная переходная зона истории, где факты и легенды перемешивались между собой. С этого момента и далее мы окажемся на твердой исторической почве, поскольку начиная с эпохи викингов история в том виде, в котором она существовала, пришла на север. Однако в этом случае задача человека, изучающего археологию войны, становится еще тяжелее, поскольку по мере того, как богаче становится документальный материал, все меньше и меньше материала археологического. После этой эпохи больше не встречаются залежи священных артефактов и языческие погребения; все, что осталось нам от оружия, это находки, которые, по счастью, удается сделать в ложах рек или на полях сражений. Теперь во многих случаях придется заменять реальные примеры их копиями со статуй или иллюстраций к манускриптам, которым, впрочем, вполне можно доверять.

Эпоху викингов, которая, если говорить приблизительно, продолжалась с 750-го по 1100 г., обычно рассматривают как отдельную эру, поскольку, хотя исторически она представляет собой естественное продолжение легендарных столетий, политические ее результаты грандиозны. Имя легендарных завоевателей, бороздивших моря и совершавших успешные набеги на владения людей, живших недалеко от берега, у всех на устах. С ними связано множество литературных и художественных произведений (и в наше время написано куда больше, чем сохранилось тогдашних саг и поэм). Легенды о викингах рассказывают снова и снова, но сейчас мы не будем останавливаться на них, а посмотрим, какова же была ситуация на мировой арене в те времена, о которых пойдет речь, и к каким результатам привела деятельность знаменитых морских разбойников.

Тогда шла война не на жизнь, а на смерть между принявшими христианство германцами, предки которых мигрировали из родных северных земель, и язычниками, потомками тех из них, кто остался дома. Хотя свое название этот период получил благодаря ужасным рейдам воинов с севера, в действительности наибольшее значение имел культурный и политический рост Европы, от начала норманнского периода, которому так способствовал Шарлемань, и до 1-го Крестового похода. Норманны были потомками викингов, а рыцарство родилось из союза между древними героическими идеалами и христианским духом.

Никто точно не знает, что послужило причиной грандиозной серии набегов и вторжений, которая без перерыва продолжалась в течение трехсот лет; они начались (как нам говорят) в 787 г., когда три черных корабля вошли в залив Пул и дальше в порт города Уорхема. Оттуда вырвалась ужасная банда языческих воинов, которые разграбили мирный город, а затем уплыли туда, откуда пришли. Закончилось же все это в 1066 г. на поле Сенлака, когда Вильгельм Завоеватель разбил войска саксонского короля Англии. Хотя период активных набегов и грабежей закончился более чем за сто лет до этого, в некотором смысле вторжение норманнов явилось самым захватывающим приключением эпохи викингов. Между этими двумя событиями викинги захватили и заняли Исландию, Шетландские и Оркнейские острова, восточное побережье Ирландии, Гебридские острова, остров Мэн и большую часть Шотландии и Северной Англии. Франция снова и снова подвергалась нападениям, пока наконец Ролло не завоевал и не заселил Нормандию. Из Швеции викинги проникли далеко в глубь России и основали много великих городов, таких, как, например, Киев. Они совершали набеги на всей территории Средиземноморья, как это делали их предки-вандалы, и на столетия стали избалованными corps d'élite военных сил императоров Константинополя, знаменитой варяжской гвардией. Они основали свою колонию в Гренландии (в то время гораздо более обитаемой, чем теперь) и, как мы имеем основания предполагать, еще одну в Америке.

Всеми нашими знаниями о первом появлении викингов в Англии мы обязаны историку Этельуорду и автору предисловия к «Англосаксонской хронике», который так описывает начало первого набега: «Первые корабли датчан, которые жаждали земель английского народа». Даже в том случае, если это утверждение верно с литературной точки зрения, мы не можем полностью сбросить со счетов и свидетельства саг, которые рассказывают о политических и торговых связях между скандинавами и англичанами, а также и о совместных поисках добычи. Это подтверждается археологическими находками, относящимися к такому раннему периоду, как V в. К примеру, в саге о Форманне читаем:

Взрывное появление викингов, по-видимому, было последней потрясающей вспышкой мужественного и плодотворного гения севера, поскольку с тех пор Скандинавия не порождала ни готов, ни вандалов, ни викингов, которые могли бы потрясти мир и отлить его по своему образцу, энергичному и упрямому. Более или менее понятно, какие процессы тогда вызвали к жизни грандиозные походы суровых северных воинов; однако на этом все и закончилось. С тех пор Скандинавия стала мирной землей.

Викинги использовали мечи с самыми разнообразными рукоятями, хотя клинки при этом менялись мало. Эти предметы наиболее полно классифицировал доктор Ян Петерсен, но будет лучше, если мы воспользуемся упрощенной типологией, выработанной сэром Мортимером Уилером в 1927 г. Он свел 26 типов и подтипов Петерсена к семи основным стилям, к которым я добавил еще два. Этой сильно урезанной классификации будет достаточно для того, чтобы обсудить все разнообразие стилей изготовления рукоятей, использовавшихся в тот период (рис. 57). Рассматривать все многообразие подтипов для того, чтобы оценить общие тенденции развития оружия в этот период, не обязательно; оно в большой степени зависит от вкусов и воображения мастера, поэтому будет вполне достаточно в рамках этой книги выяснить, какие же варианты в то время были основными.

^{Рис. 57. Типы мечей викингов}

Все, о чем мы будем сейчас говорить, представляет собой логический результат совершенствования стилей, бывших в употреблении в предыдущий период; однако новые варианты более массивны — это сделано с целью обеспечить баланс для клинков большего размера, вошедших в употребление в VIII в. Все их объединяют два общих фактора: продолжающийся процесс использования сочетания верхней гарды и навершия, а также максимальное совершенствование последнего. Самое характерное из наверший эпохи викингов было сделано из трех долей, основная форма которых допускает бесчисленное множество вариаций. Лэкинг выработал совершенно несостоятельную (хотя и остроумную) теорию о причине появления наверший такой формы; к сожалению, он, судя по всему, проигнорировал все ранние типы наверший, за исключением тех, что были найдены поврежденными, или мечей с верхней гардой без навершия. На основе упрощенной формы рукояти (которая, судя по всему, активно использовалась в Норвегии между 750-м и 950 гг.) он построил фантастическую теорию: по его словам, в самом начале этого периода викинги, из любви к заклинаниям, помещали их в маленькие коробочки и привязывали их шнурками над верхней гардой своих мечей. Я считаю эту идею полностью ошибочной, хотя она и логична, тем более если учесть, что на некоторых из этих трехдольных наверший действительно были переплетенные проволочки, похожие на шнурок, и закрепленные в промежутке между долями. И конечно же есть литературные свидетельства, рассказывающие об использовании на рукоятях небольших коробочек (таких, например, как на Скофнунге). Однако там достаточно ясно говорится, что эта коробочка или чехол предназначалась для защиты от прямых солнечных лучей, а не для хранения заклинаний. Вряд ли будет лишено логики предположение, что прекрасные и богато украшенные рукояти довикингского периода во время морских путешествий или в походе нужно было держать прикрытыми чем-нибудь для предохранения от воды, которая могла бы испортить их, а также и от любопытных глаз.

У самих викингов мечи имели куда более скромный вид, без особых украшений — разве что инкрустации из серебра, бронзы, олова, меди и латуни. Таким образом, они были гораздо более практичны. Эти клинки было легче делать, и обходились они дешевле; времена, когда при их изготовлении использовалась драгоценная мозаика, когда рукоять была шедевром тонкой работы золотых дел мастера, прошли — в эпоху викингов мечи вошли во всеобщее употребление. Хотя многие из них очень красивы, но рукоять большинства выкована из простого, ничем не украшенного железа. Это исключительно функциональный предмет, прекрасный по форме, но не снабженный чересчур сложными или дорогими декоративными элементами. Конечно, бывали исключения — но общей тенденцией, по-видимому, было считать меч предметом первой необходимости для любого мужчины, а следовательно, и делать его так, чтобы любой мог купить — без золота и драгоценной мозаики, без сложного, требующего времени и мастерства орнамента. Это был просто инструмент, предназначенный для вполне определенного вида деятельности — сражения.

^{Рис. 58. Меч, найденный в реке Уитем. IX–X вв. Британский музей}

Тем не менее сами по себе эти мечи, более тяжелые и ужасающие, чем в предыдущую эпоху, в то же время были куда более совершенны. Восхитительные клинки героической эпохи, с лезвием и рукоятью работы искусных мастеров, часто выглядели некрасивыми и неуклюжими, в то время как мечи эпохи викингов обычно обладали строгим совершенством линий и пропорций, которое является самой сущностью красоты. Сравните украшения на мече из Клейн-Хуниген (см. рис. 40) хотя бы с рис. 58 — изображением меча викингов приблизительно 900 г., который обнаружили в реке Уитем, близ Линкольна. Первый украшен золотом и драгоценными камнями, но не производит впечатления прекрасного; второй прост, его единственное украшение составляют элементарные геометрические узоры, выложенные на поверхности рукояти медью и латунью, — и тем не менее от него исходит дыхание красоты. Кроме того, он просто живет в ваших руках. Когда ваши пальцы сжимаются на рукояти, вы чувствуете характер оружия; положительно кажется, как будто оно само зовет вас на бой. Нельзя ошибиться в его предназначении, даже после того, как этот клинок пробыл в течение восьми столетий или около того в иле, воде и водорослях. Этот меч находится в Британском музее. Взгляните на него, если отправитесь смотреть щит из Баттерси или сокровища Саттон-Ху; я думаю, что вы не будете разочарованы.

^{Рис. 59. Норвежский длинный сакс}

В этот период мы впервые имеем возможность соотнести определенные типы мечей с ареалом распространения найденных образцов. К примеру, типы I и II с некоторой уверенностью можно приписать норвежским мастерам. В этой стране найдено около 330 мечей второго типа (большая часть из которых однолезвийные, рис. 59). Судя по всему, норвежцы предпочитали их обоюдоострым. Другие образцы такого типа находили в Швеции, но ни одного не обнаружено в Дании. На Британских островах они встречаются в тех местах, где норвежцы совершали свои набеги в ранний период: на Оркнейских и Гебридских островах (четыре образца находятся в Шотландском национальном музее, Эдинбург) и в Ирландии (пятнадцать штук или более в Национальном музее в Дублине). Здесь они обнаружены в захоронениях викингов. В Англии, на которую по большей части нападали датчане, найден только один экземпляр, да и это не точно. Однолезвийный клинок из Темзы (Мортлейк) выглядит норвежским, и возможно, что у него была одна из этих рукоятей. Тип этот был в употреблении приблизительно с 775-го по 900 г.

Тип III — это трехдольное (иногда пятидольное) навершие, часто с зооморфными фигурками на концах, и прямой гардой. Центральная доля всегда самая большая из всех. Он был широко распространен в Европе IX–X вв., хотя, судя по всему, основное развитие его форма получила в Северо-Западной Германии и Скандинавии, под влиянием зооморфных наверший, характерных для этого региона в V–VI вв. Фактически во всем разнообразии очертаний это всего лишь увеличенный вариант навершия-«треуголки» времен Великого переселения народов, тип IV (см. рис 41). Этот вариант редко встречается на Британских островах, хотя отдельные экземпляры находили в Шотландии и в Дублине.

Тип IV скорее можно назвать разновидностью типа III; это практически плоское навершие с пятью долями, причем все они обычно одного размера. Нижние концы чаще всего прямые, то же самое и с гардой, хотя иногда встречаются образцы, на которых и то и другое слегка изогнуто. Этот тип очень широко распространен: много таких наверший найдено в могилах Книна и еще где-то в Югославии; несколько — в Норвегии (один из них с изогнутым основанием навершия и гардой) и Ирландии, а один экземпляр с роскошно украшенным навершием из черненого серебра Нашли на Феттер-Лейн в Лондоне. Он выставлен в Британском музее. Там же, в Лондоне (в коллекции Уоллеса на Манчестер-сквер), хранится и еще один предмет того же типа, но его получили из Франции и нашли, возможно, там же. В основном этим типом навершия пользовались франки, хотя находка с Феттер-Лейн дает возможность предположить наличие английского влияния на развитие типа оружия викингов; его использовали в промежутке приблизительно между 850-м и 950 гг.

Тип V представляет собой отдельную группу, которая датируется 875–950 гг. и отличается от прочих сильно заостренной центральной долей и резко выгнутым основанием навершия и гардой. Два экземпляра этого типа, один из которых обнаружен в Темзе близ Уиллингфорда, а другой — в Норвегии, украшены английским орнаментом (в стиле «Trewhiddle»); датируются они концом IX в. И это, и то, что находки такого типа встречаются в Англии чаще, чем где-либо еще, свидетельствует, что экспонаты демонстрируют исконный английский стиль.

Тип VI можно с тем же успехом назвать датским типом X — начала XI в., поскольку самые большие залежи оружия с таким навершием сконцентрированы в Дании и тех частях Англии, куда чаще всего датчане совершали набеги. Под предводительством Свейна Вилобородого и Кнута они в первой четверти XI в. часто посещали Лондон и юго-восточную часть Англии. Фактически большая часть мечей с навершием этого типа найдена в Темзе; он практически не встречается в Шотландии и Ирландии и, по-видимому, чаще всего использовался к югу и востоку от Балтийского моря.

Тип VII отличается почти полукруглым, гладким навершием, по форме напоминающим круглую вязаную шапочку или чехол для чайника. Поверхность большинства экземпляров прорезана канавками или углублениями, которые делят ее на три части (остатки трехдольного деления, характерного для наверший типа III и VI). Однако многие снабжены только одной горизонтальной канавкой, а у некоторых ее совсем нет. Ареал распространения таких наверший довольно широк, а их связь со скандинавскими образцами предполагает, что этот тип принадлежит в основном к X в. В реках, текущих вдоль западных берегов Франции, находили много таких экземпляров; один из особенно красивых, найденных в Шельде, хранится в лондонском Тауэре [13], а другой — часть той же коллекции — нашли в Темзе у Брея. Еще два находятся в музее Йорка; их обнаружили в самом городе, который в 867 г. был оккупирован датчанами. Еще один, из реки Ли, близ Эдмунтона, выставлен в Британском музее, а еще несколько (причем один с ножнами и рукоятью) выловили из Сены, в районе Парижа. Возможно, это следы великой осады 885–886 гг.

Те два типа, которые я добавил к типологии Уилера, представляют собой переходную форму, связывающую мечи викингов, с их разделенными на доли навершиями и короткими гардами, с более поздними средневековыми клинками, оружием эпохи рыцарства. Навершие типа VIII, по моему мнению, не более чем упрощенный вариант типа VI. Разделение между его верхней и нижней частью исчезло, то же самое произошло и с долями, в результате чего оно приобрело форму бразильского ореха. Почти у всех мечей с навершием такого типа тонкие гарды, гораздо более длинные, чем на мечах викингов, причем обычно они загибаются в сторону лезвия. Самые ранние клинки с подобной рукоятью обнаружены в норвежских погребениях, датирующихся приблизительно 950 г., а самые поздние формы принадлежат к XIII в. С точки зрения ареала распространения (в ранней форме, в эпоху викингов) они тяготеют к северу и центральной части Европы, хотя отдельные экземпляры встречаются в Норвегии. Таким образом, ни одного такого навершия не находили в западных частях континента, за исключением одного, который не знаю как, но оказался в Англии. Он представлен в моей собственной коллекции, и с ним связана история, которую я расскажу позднее.

^{Рис. 60. а — меч из Флеммы (Норвегия) с надписью «INGELRIIMEFECIT», b — меч XIII в. из Дании с рукоятью, выполненной в технике «узорной сварки»}

По моему мнению, тип IX представляет собой второстепенную форму типа VIII. Общие очертания рукояти у них похожи, но на навершии вначале возникает разделение на верхнюю и нижнюю части, а затем верхняя принимает преувеличенную форму треуголки. Ту, что изображена на рис. 60, а, нашли в норвежском захоронении приблизительно 1000 г. Она гораздо менее характерна для типа VIII, и нельзя сказать, что этот тип встречается в той или другой местности, поскольку обнаружены только отдельные экземпляры, причем в разных местах. Наиболее популярным и наиболее массивным был германский вариант 1250–1300 гг. (рис. 60, b).

Есть еще один тип наверший, который следует включить в группу, относящуюся к эпохе викингов. Он имеет форму толстого диска, иногда с краями, скошенными вниз. Практически в каждой современной работе на любом языке, где обсуждается вопрос о средневековых мечах, можно встретить утверждение: «Навершия в форме дисков использовались до XII века». Существуют рисованные свидетельства, что это вовсе не так; их применяли в XI и даже в X в., но этим свидетельствам недоставало поддержки в виде археологического материала вплоть до 1950 г., когда в Финляндии нашли целую серию мечей викингов, датировавшихся 1000–1100 гг. Там оказалось множество оружия с навершиями именно такой формы, и это открытие дает нам возможность с полной уверенностью сказать, что такой наиболее распространенный в период Средневековья, вплоть до 1550 г., тип навершия использовали еще в 1050 г. [14]

^{Рис. 61. Меч с массивной рукоятью, покрытой серебром. Музей Берген}

^{Рис. 62. Меч типа III с рукоятью, украшенной серебром. Музей Берген}

При взгляде на мечи эпохи викингов сразу же возникает впечатление, что украшения на них делал оружейник, а не ювелир. В девяти случаях из десяти это простой орнамент, который наносили на металл различными способами: в начале периода самым популярным украшением служило листовое серебро, часто покрытое мелкими выдавленными точками или крестами (рис. 61) или такими же мелкими геометрическими фигурами, в IX–X вв. на эти листы часто наносили гравировку в виде переплетающихся узоров того же типа, который украшал книги, иногда оттененного чернением (рис. 62). К концу этого периода мы можем увидеть инкрустации из латуни в виде геометрических узоров на основе олова, причем каждый из них был очерчен полосками медной проволоки. В течение всего периода использовали простой и доступный способ украшения, который состоял в том, что всю поверхность гарды и навершия покрывали близко расположенными вертикальными полосками меди и олова, которые перемежались друг с другом и тянулись от края до края каждого элемента (рис. 63). Иногда этот вариант усложняли с помощью узора «елочки», выложенной из различных металлов между вертикальными полосками. Часто эти украшения превосходно выполнены и представляют собой по-настоящему мастерскую работу, дающую эффект по-своему куда более красивый, чем работа древних ювелиров, поскольку прямая простота орнамента хорошо сочетается с суровым достоинством клинка.

^{Рис. 63. Меч типа II с рукоятью, украшенной вертикальными полосками серебра. Найден в Швейцарии. Цюрих, Национальный музей}

Орнамент наносился на эти рукояти следующим образом: тонкие листы золота, серебра, меди, латуни или оловянную фольгу с помощью молотка набивали на железную поверхность детали, покрытую сетью зарубок соответствующей формы; более мягкий листовой металл вливался в эти зарубки и надежно удерживался там. В некоторых случаях, когда листы были украшены геометрическим или переплетающимся орнаментом, основа могла быть из олова или серебра, сам узор — из латуни или золота, а отделка — из меди или бронзы. Иногда узор не наносили в виде гравировки, а покрывали чернением. На рис. 62 изображен пример такого типа работы, в то время как орнамент на мече из реки Уитем, хранящемся в Британском музее, выполнен в более позднем стиле, в виде ромбовидной мозаики, обведенной по контуру медью или бронзой. Благодаря долгому пребыванию в иле узор смылся с рукояти клинка, поэтому мы можем вполне ясно увидеть, каким способом он был нанесен. В музее Дорчестера (Дорсет) есть еще один меч, украшенный подобным образом, и еще много других по всей Европе. Судя по всему, орнамент из меди, латуни и олова использовали в поздний период (950—1050 гг.), в то время как более элегантное и часто гораздо более дорогое сочетание золота, серебра и бронзы применялось раньше, приблизительно в 800–900 гг. Использование орнамента из меди, как вы понимаете, заметно снижало стоимость всего изделия и делало его доступным не только для вождей, но и для простых воинов.

На мечах типа V, которые, как уже было сказано, были, по всей вероятности, изготовлены в Англии, украшения представляют собой толстые тисненые или гравированные пластины серебра или бронзы; нашли одну или две из них, украшенные медальонами, напоминающими монеты (но не реальные монеты). Они были выложены в виде мозаики в центре навершия. Некоторые из мечей типа VI были украшены совершенно другим орнаментом, похожим на побеги с листьями (рис. 64); это типичный для франков IX–X вв. рисунок, и он подкрепляет предположение о том, что эти мечи делали во Франции.

^{Рис. 64. Рукоять меча из Гравраака вНорвегии, с франкскими украшениями}

Существует несколько рукоятей от мечей викингов, на которых можно прочесть имя мастера. В Британском музее хранится «нижняя гарда», найденная возле Эксетера, на которой есть надпись «LEOFRIC ME FFC». Могло бы возникнуть искушение сделать из этого вывод, что так звали автора всего меча, а не только рукояти, если бы не два клинка типа VI из Ирландии. На нижней гарде одного из них стоит имя «HARTOLFR», но на клинке написано другое — «ULFBEHRT», и это имя кузнеца, который выковал меч. Этот меч нашли в Килмейнхеме, а другой — в Баллиндерри-Кранног, в 1928 г.; здесь на гарде присутствует надпись «HILTIPREHT», а на клинке также имеется еще одно имя. В Норвегии есть один экземпляр, подписанный «HLITER», а в Лондоне (меч типа VI из коллекции Уоллеса) есть другой, у которого на одной стороне гарды стоят литеры «HLI», а на другой — буквы, которые невозможно разобрать, но их обычно читают как «TR». Отсюда можно сделать заключение, что эти имена принадлежали мастерам, делавшим только рукояти.

Тем не менее совершенно ясно, что все эти «имена» на самом деле таковыми не являются. К примеру, «Hliter» чрезвычайно напоминает слово из древненорвежского языка, означающее «защита», a «Hiltipreht», вполне возможно, является комбинацией из двух слов: «рукоять» и «готовый». «Hartolfr» с первого же взгляда выглядит как имя, и конечно же гарда из Эксетера с надписью «Leofric me fec(it)» не вызывает ни малейших сомнений.

^{Рис. 65. а — римский железный меч (I–IV вв. до н. э.), b — период переселения (V–IX вв.), с — век викингов (XI–XII вв.)}

В какой-то период эпохи викингов мастера, изготовлявшие мечи, создали новую технику ковки клинков. В первой части этого периода (в 700–850 гг.) мечи становились больше и тяжелее, чем раньше, но приблизительно начиная с 900 г. начали появляться гораздо более удобные изделия (рис. 65). При их изготовлении не использовалась техника «узорной сварки», и все же они были крепче и легче; больше расширялись начиная от рукояти, так что центр тяжести переместился ближе к ней, таким образом делая клинок более легко управляемым, чем старые клинки с центром тяжести, приходившимся намного ближе к кончику. Те мечи отлично подходили для нанесения резких рубящих ударов, но новыми с тем же успехом можно было и колоть, и гораздо быстрее поднимать их после удара, и превращать передний удар в боковой, не используя и малой доли сил, которые нужно было приложить раньше. Судя по всему, первое появление таких мечей совпало с возникновением нового способа клеймить лезвия и новым именем мастера, ULFBERHT, выложенным на бесчисленном множестве клинков, которые находят в разных частях Европы [15]. Филологи утверждали, что это смесь из двух имен: скандинавского — «Ulf» и франкского «Berht» или «Bert»; лишнее «h» означает, что слово относится к раннему периоду развития языка, до 900 г. Если связать это имя с известными центрами производства клинков, откуда начиная с латенского периода выходили эти мечи, то можно сделать вывод, что такой кузнец жил в конце X в. и работал в районе нынешнего Золингена — известного по сей день центра по изготовлению ножей. Однако так много мечей носит на себе имя Ульфберта и так долог период, в течение которого они появлялись (более 200 лет), что сам мастер не мог сделать их все. Совершенно очевидно, что этот человек основал нечто вроде фирмы, вероятно, семейное предприятие, похожее на великие семьи оружейников Средневековья, и оно процветало в течение многих лет. Как и у многих более поздних кузнецов, у умельца были подражатели. Близ Уисби в реке нашли меч конца эпохи викингов, на одной стороне которого было выложено неверно написанное имя Ульфберт, а на другой еще более искаженная версия имени другого великого кузнеца, Ингерли (Ingerli). По-видимому, какой-то менее удачливый мастер пытался воспроизвести клеймо своего известного коллеги, но по причине неграмотности не смог точно повторить надпись. То, что подделывали две различные марки, доказывает, что эти Клинки считались лучшими из всех; иначе в воспроизведении клейма не было бы никакого смысла.

Было найдено много мечей производства Ингерли, хотя и не так много, как у других, и они появлялись в течение более короткого времени. Позднее я расскажу о них более подробно, а сейчас нужно вернуться к Ульфберту и новой Манере маркировать клинки. Ни один из них не был выполнен в технике «узорной сварки», поскольку их прочность зависела не от сложной структуры, изобретенной столетие назад и создававшейся с помощью этой техники, а от самого материала — жесткой и в то же время эластичной стали. Это была уже настоящая сталь, а не железо, которому придали жесткость и прочность, собрав бесчисленные перекрученные полоски в единую плоть клинка. Еще в 1889 г. были сделаны анализы трех клинков «узорной сварки» из Норвегии, и они показали наличие соответственно 0,414, 0,401 и 0,502 % углерода, в то же время показатель норвежского меча Ульфберта — 0,75 %. Это пока не подтверждено достоверно, для того чтобы принять это в качестве непреложной истины, нужно будет провести еще много исследований.

Названные кузнецы не штамповали свои имена маленькими буквами, как это скромно делали Ранвик и Тасвит и другие мастера IV и V вв.; они выкладывали их большими, неаккуратными буквами, неуклюже выступающими прямо посреди лезвия, часто в дюйм высотой. Однако возможно, что они не были кичливее своих предшественников, просто дело в том, что марки выкладывались железной проволокой, непосредственно включенной в сталь клинка. После того как кузнец заканчивал очередной меч, он намечал на его поверхности марку, которую хотел выложить, затем по этим пометкам проходился холодным зубилом, оставляя глубокие борозды. После этого скрученные наподобие струны железные проволочки резали на куски соответствующего размера, клинок раскаляли добела и холодные кусочки металла молотом вбивали в подготовленные желобки. После этого меч опять нагревали до температуры плавления (примерно до 1300 °C) и по инкрустации снова тщательно проходились молотом. Наконец, клинок полировали до зеркальной гладкости, так, что буквы с трудом можно было разглядеть. И все же имя оставалось здесь, являясь неотъемлемой частью меча, и его можно было прочесть.

В написании всех вариантов имени Ульфберта, обнаруженных до сего времени, присутствует крест; иногда их бывает и два, причем один из них стоит перед буквой «и», а другой — либо между «r» и «h», либо между «h» и «t» (рис. 66). Второй крест присутствует всегда, даже если первый и опущен.

^Рис. 66

На другой стороне каждого клинка Ульфберта похожим образом выложены узоры, среди которых нет ни одного одинакового. Они состоят из различных сочетаний вертикальных штрихов, диагональных крестов, переплетающихся лент и отдельных букв. У нас нет ключа, который помог бы определить, что это означает, хотя, без сомнения, эти узоры имеют какое-то значение, поскольку нельзя забывать, что в то время слова, имена и символы имели большое магическое воздействие. Некоторые из них, в особенности древний крест в круге или диагональный крест с точками между перекладинами, грубо высеченные молотком на бордюрных камнях, можно увидеть и в наши дни. Если бы мы могли прочесть эти узоры, то наверняка узнали бы очень интересную повесть: во времена, когда очень мало кто умел читать и писать, символы имели огромный смысл. К сожалению, эти знания утеряны и не поддаются восстановлению — расшифровать их, не имея ключа, невозможно.

В тот период жило множество других кузнецов, помечавших свои клинки таким же образом, но их изделия встречаются только в отдельных районах. В первое время исследователи полагали, что имена на клинке принадлежали владельцам мечей, но, когда было найдено столько мечей с клеймом Ульфберта, невероятность такого предположения стала очевидной. Некоторые ученые склонны были считать, что надпись на марке происходит от названия определенной местности или района, где был выкован меч, но это предположение тоже было признано несостоятельным после того, как один из мечей с клеймом «INGELRIIMEFECIT» нашли в Швеции, а другой — в Норвегии (см. рис. 60, а). Между тем в районе Страсбурга обнаружили меч, на котором было написано, что его сделал Банто; по аналогии стало ясно, что Ульфберт — тоже имя мастера-кузнеца. Тем не менее мечи, на которых было написано имя владельца, существовали. Один из наиболее известных — клинок начала эпохи викингов, найденный в Норвегии, на котором большими железными литерами выложены рунические письмена. Надпись гласила: «Я принадлежу Тормуду». Кроме того, в Британском музее есть маленький сакс X в. (обнаруженный в Темзе), и на его клинке на серебряной пластине выложены буквы «BIORTELMEPORTE» («Меня носит Биортельм»), С другой стороны можно рассмотреть выложенные серебром уже на самом клинке буквы «Sigebertnmean», по-видимому означающие всего лишь то, что некий Сигеберт тем или иным способом приложил руку к этому ножу, возможно, участвовал в его изготовлении. Встречались и другие мечи с именем владельца на лезвии, датировавшиеся XII–XIII вв. О них расскажу позднее.

^{Рис. 67. Надпись на мече типа X из Дрездена}

Меч, который впервые дал ключ к пониманию того, что выложенные таким способом имена принадлежали кузнецам, обнаружили в озере Стрикхольм (Швеция). Он принадлежит к типу VI и датируется приблизительно серединой X в. Все остальные клинки с маркой Ingerii (до сих пор их найдено всего двенадцать) сделаны позднее, в X–XI вв. От клинков Ульфберта они отличаются более тонко сделанными надписями и тем, что не содержат крестов. К примеру, на мече, обнаруженном поблизости от Дрездена, с одной стороны большими буквами выложена надпись «INGELRII», а на другой — гораздо более мелкими и аккуратными слова «Homo Dei» (рис. 67). Люди, которые в 1099 г. отправились в Крестовый поход, называли себя «Homines Dei» («люди Божьи»), и мы можем предположить, что в XII в. один из них носил этот самый меч. В моей коллекции есть практически такое же оружие; на одной его стороне написано имя (или часть его, поскольку последние буквы невозможно разглядеть), а на другой — странного вида узор из линий и треугольников, выложенный медью или латунью, а не традиционным железом. Это тот самый меч, о котором я уже упоминал, добавив, что он имеет свою историю. Собственно говоря, с ним связаны даже две истории, одна из которых совершенно не имеет значения (это рассказ о том, как я его получил), а вот другая, которую рассказывает сам материал клинка, очень знаменательна.

Один мой друг купил меч в 1936 г. на Каледонском рынке в Лондоне, где он лежал на булыжной мостовой, связанный вместе с двумя-тремя клинками с латунными рукоятями времен битвы при Ватерлоо. На клинке все еще был толстый слой присохшего ила, покрывавшего его в то время, когда изделия вытащили из воды. Тот факт, что грязь не успела отвалиться, свидетельствует, скорее всего, о том, что это было сделано недавно и на территории Англии. Мой друг купил меч (вместе с остальными) за четыре шиллинга и шесть пенсов. Когда он снял часть грязи, то обнаружил явные признаки сетчатого орнамента, выложенного желтым металлом на крестовине, и отдельные следы металла такого же цвета, выложенные в виде узора на клинке. Поскольку он не слишком интересовался средневековыми мечами, то вскоре расстался с клинком, который перешел к одному коллекционеру, а тот, к сожалению, вымыл его раствором для удаления ржавчины, в результате чего все следы украшений безвозвратно исчезли. В 1947 г. этот меч выставили на аукционе «Сотби», где мне повезло удачно купить его (благодаря густому туману, помешавшему другому моему другу, который тоже хотел его приобрести и располагал гораздо большей суммой, чем я, вовремя приехать на распродажу).

^{Рис. 68. «Carrocium» — пометка на лезвии меча типа X из коллекции автора}

С тех пор как я приобрел эту вещь, удалось выяснить несколько очень интересных фактов, касающихся нее. Во-первых, мне удалось расчистить и прочесть буквы «Ingel», которые говорят о происхождении клинка. Затем, узор на его обратной стороне оказался довольно грубым изображением так называемого «Carrocium» — одного из вариантов боевого знамени, которое прикрепляли к колесной тележке. Его использовали жители вольных городов Рейнской области и Северной Италии. Само по себе знамя состояло из длинного флагштока, установленного на тележке и снабженного свисающими с шестов, напоминающих корабельный гафель, флагами защитников города или командующих войсками. Вверху располагался шарообразный контейнер, в который перед сражением клали Святые Дары, и всю конструкцию венчал крест. Здесь на лезвии изображен весь он целиком (рис. 68). Этот тип знамени изобрел Хериберт, архиепископ Миланский, в 1035 г. Инкрустация на двух клинках (моем и дрезденском) представляет интерес благодаря тому, что она помогает определить точную датировку не только этих мечей, но и других, с аналогичными марками. К примеру, маленькие аккуратные буковки «Homo Dei», по-видимому, стали очень популярными в XII в., поскольку приблизительно до 1150 г. на многих клинках есть похожие инкрустации. В данный момент на моем письменном столе лежит прекрасный меч в состоянии близком к превосходному, и на каждой стороне его клинка видны надписи в этом же стиле; я подробно опишу его позднее. Тот факт, что клинок, который по форме и имени владельца можно отнести к XI в., снабжен надписью, ставшей популярной в XII в., свидетельствует, что новый стиль вошел в употребление до того, как старый совсем заглох; однако слова второй надписи снабжают нас датой, которая говорит о том, что, возможно, этот новый стиль использовали еще до 1100 г. Такое пересечение обычно сильно затрудняет точную датировку, но в случае с мечами это вообще проблематично, как и с любым другим орудием, которое может служить нескольким поколениям.

Инкрустации на лезвии другого меча выполнены в двух различных стилях: с одной стороны видно выложенное железом имя кузнеца, с другой — фигурное письмо, выполненное в виде инкрустации медью или латунью. Стиль «рисуночных» узоров, выполненных с помощью витых шнурков из меди, латуни, золота, серебра или олова, широко использовался в XII и XIII вв., но здесь у нас меч, созданный в XI в. Вряд ли эти инкрустации появились на мече до 1035 г., поскольку до этого штандарт типа «Carrocium» нигде не встречался и в то же время стиль исполнения меча таков, что его, скорее всего, не могли сделать позднее 1100 г. Собственно говоря, узоры из желтых металлов (золота или меди) использовали (хотя и не часто) в течение всего периода господства римлян и позднее, во время Великого переселения народов. Существует меч с инкрустацией в виде рун, выложенных золотом, который нашли в болоте Нидам, а кроме того, есть и множество саксов с узорами из меди или латуни.

Очередной факт, касающийся моего меча, всплыл, когда им заинтересовался отдел памятников древности. Я уже сказал, что последние буквы в надписи на клинке невозможно прочесть. Дело в том, что на этом месте оружейник поставил небольшую заплатку; слой патины на клинке говорит о том, что это было сделано еще в древности и не является следами ремонта, произведенного нашим современником. Вопрос был только в том, зачем вообще это понадобилось. Ответ был получен благодаря рентгеновским снимкам меча: оказывается, после особенно сильного удара по кромке меча, приблизительно на четыре дюйма ниже рукояти, образовались две трещины, которые шли по направлению к центру. На поверхности они не видны, но при ударе железные проволочки, составлявшие последние буквы надписи, вывалились и оставили слабое место на клинке. В то время хороший меч стоил недешево; его выбросили бы только в том случае, если бы он оказался совершенно негодным к употреблению. Вероятно, ущерб оказался не так уж велик, поскольку на место выпавших букв поставили заплату — не очень хорошую, точно не работа настоящего мастера. Скорее всего, все это произошло во время похода (что вероятнее всего), и спешный ремонт сделал первый попавшийся оружейник. След удара, который вызвал такие повреждения, все еще достаточно хорошо виден на кромке меча — это углубление приблизительно 3 дюйма в длину, вокруг которого торчат металлические заусенцы. Вероятно, это углубление соответствует поверхности некого давно утерянного шлема — только он мог быть достаточно твердым или иметь достаточно большую поверхность, чтобы при ударе появились такие повреждения. В этот период при ударе о кольчугу ничего подобного произойти бы не могло — для этого она недостаточно гладкая, к тому же ее гибкость не позволила бы мечу получить подобные повреждения.

Возникновение новомодных лезвий в X в. не означало, что старая техника «узорной сварки» умерла, поскольку мы находим множество клинков такого типа с рукоятями, безусловно созданными в X и XII вв. Кстати сказать, в Копенгагене есть меч, который не мог быть сделан ранее 1250 г., и тем не менее его лезвие (хотя и сломанное) представляет собой превосходный образец использования этой техники. В Цюрихе хранится меч «ландскнехт», выкованный в конце XV в., с таким же лезвием. Естественно, это были старые мечи, но снабженные новой рукоятью; судя по всему, уже не остается сомнений в том, что такие клинки перестали делать к 1000 г. Меч из Цюриха представляет особый интерес благодаря своей рукояти очень характерной формы (вклейка, фото 20), и, несомненно, в этом случае древний клинок прикрепили к более современной рукояти в 1500 г.; это не коллаж, сделанный коллекционером в XIX в. Такие вещи видны сразу: какой бы искусной ни была современная подделка, чаще всего для ее выявления достаточно иметь лишь хорошо наметанный глаз, хотя в отдельных случаях и бывает необходимо провести тщательную проверку.

^{Рис. 69. Лезвия скрамасаксов. VIII–IX вв.}

В течение эпохи викингов внешний вид сакса полностью изменился. Мы не находим крупных, широколезвийных клинков V в.; вместо них появилось два типа саксов: длинный однолезвийный меч — очень любимый норвежцами — и более короткое и тонкое оружие, похожее на нож, который в основном использовали англосаксы и франки (они называли его «скрамасакс»). Некоторые из таких ножей довольно длинны (тот, что хранится в Британском музее, а найден в Темзе, достигает 28 дюймов в длину), но больше встречается коротких — «ручных», как их называли саксы. На рис. 69 изображены типы клинков такого оружия, которые использовали в IX и X вв. В отличие от своих более крупных предшественников V в. у них всегда прямой хвостовик, вырастающий из середины клинка и не повторяющий его формы. Любопытно отметить, что в последние триста лет или около того сингальцы производили очень красиво оформленные маленькие ножи, заметно похожие на ручные саксы.

Норвежская литература наполнена поэтическими ссылками на различные виды оружия, которые считались фантазиями чистой воды до тех пор, пока археологи не смогли представить конкретные экземпляры такого оружия, послужившие доказательствами правдивости рассказов. К примеру, существует четыре слова со значеним «меч», и каждое из них обозначает определенный его тип. Самое распространенное из них — слово Svaerd, которым в наши дни называют тесак — обоюдоострый клинок со срезанным кончиком, предназначенный в основном для рубки. Maekir — несколько более редко встречающийся термин, он обозначает оружие, похожее на меч, но с более тонким, резко сужающимся остроконечным клинком. Два меча из Крагехуля, изображенные на вклейке (фото 3), представляют собой отличные примеры svaerd и maekir. Конечно же существует сакс, а один из его вариантов, skolm, выглядит как короткий однолезвийный меч, похожий на нож (именно он, по всей вероятности, изображен на рис. 69, b).

Слово «рукоять» (Hjalt), обозначающее всю ту часть меча, которую воин держит в руке, в его современном смысле начали использовать саксы, но на старонорвежском оно подразумевало только его горизонтальные части, верхнюю рукоять (Fremir Hjaltit) и нижнюю рукоять (Efra Hjaltit) [16]. Металлические ленты, которые можно увидеть на срединной части множества рукоятей периода Великого переселения и эпохи викингов, назывались Vettrim (ободок в форме шапки), и можно предположить, хотя это и так ясно, что кожаное, пергаментное или полотняное покрытие рукояти называли Valbost. Буквально это означало «иностранное покрытие», но изначальный смысл — любая тонкая мембрана, покрывающая любой объект.

В одной из поэм Эдды был отдан приказ вырезать руны на a vettrimum ok a valbostum; в другой есть упоминание о мече со змеей на valbost. Длинные тонкие гарды — или нижние рукояти, — которые появляются на многих мечах типа VIII, сделанных в конце эпохи викингов, назывались «Gaddhjalt» копийные рукояти, судя по тому, что Gaddr означает «копье».

^{Рис. 70. Образцы лезвий, которые можно соотнести с описательными терминами Ann и Blodida}

Украшения обозначались словом Mae или Moel, но на самом деле еще чаще оно использовалось в описании клинка меча — одна из вещей, которые сильно сбивали с толку ученых до того времени, пока не были обнаружены мечи «узорной сварки». Очень часто упоминались мечи-волны (Vaegir на древненорвежском и Waegsweord на староанглийском), но еще более темными кажутся термины, обозначающие конкретные рисунки на мечах. К примеру, Blood-eddy или Ann на древненорвежском обозначало груды скошенных стеблей кукурузы (то же, что и Jan в немецком). Оба термина кажутся очень подходящими, если их применить к узорам, изображенным на рис. 70. Более ясными выглядят два других термина, которые появляются в поэме как черты или части меча: Blodvarp и Idvarp. Это могло бы (и, вероятно, так оно и есть) относиться к стилю «узорной сварки», где рисунок образован длинными параллельными полосками металла, бегущими по всей длине клинка. Varp в ткацком деле означает «основа», а длинные, тонкие линии на клинке, таким образом, ассоциируются с основой сети, которая становится законченной, когда лезвие обагряется кровью или запятнано кусками жизненно важных органов (Blod — «кровь», a Idr — «кишки»).

Для обозначения мечей использовали множество красочных названий: Пламя Одина, Лед Сражения, Змея Раны, Пес Шлема, Боевая Змея, Огонь Щитов, Боевой Огонь, Поджигатель Крови, Змея Кольчуги, Огонь Морского Владыки, Язык Ножен, Ужас Кольчуги, Наносящий Ущерб Боевому Полотну. Похожие и не менее красочные выражения использовались в разговоре и о другом оружии; кольчуга (которая в этот период выглядела так же, как и в предшествующие ему времена Великого переселения народов) называлась Серыми Одеждами Одина, Сплетением Копий, Голубой Рубахой и Боевым Плащом, Плащом Королей и Боевой Сетью и, как вы уже видели, Боевым Полотном. Если обратить внимание на все эти постоянные упоминания о сетях и вязании, то общепринятое мнение, существующее и в наши дни, будто кольчуга на Западе была совершенно неизвестна, пока «крестоносцы не принесли ее из Палестины в XII в.», выглядит просто нелепо. Я уже писал, что благодаря открытиям Шлимана и других археологов давно доказано, что описанные поэтами виды оружия действительно существовали. Также мы не имеем оснований не доверять и описаниям скандинавских скальдов. Судя по частоте упоминаний, кольчуга не являлась такой уж большой редкостью во времена викингов; и все же многие продолжают сомневаться в том, что она вообще была им известна. Вопрос, что же тогда эти ученые вообще понимали под всеми этими красочными названиями, остается за кадром, а его стоило бы задать — тогда все встало бы на свои места.

Некоторые из кольчуг, которые носили викинги, были очень короткими и прикрывали только верхнюю часть торса, хотя встречаются упоминания и о другом типе, называвшемся Spanga-Brynja, т. е. пластинчатая кольчуга. Возможно, это были доспехи наподобие кольчужной рубахи с золотыми пластинами, которую нашли в болотах Торсбъерга, некий переходный момент между защитными приспособлениями раннего периода и рыцарскими латами.

Щиты во многом остались теми же, что и в предыдущий период, и описание щита из Саттон-Ху в общих чертах подходит ко всем, которыми пользовались в течение следующих четырех столетий. То, что они часто были такими же большими, можно вывести хотя бы из подобных ссылок: «Тогда король… выбрал место для ночного отдыха, куда все люди сошлись и легли на открытом пространстве, накрывшись своими щитами» (сага о святом Олафе, гл. 219). или еще: «Когда Олаф был в Силлингаре (острова Силли), отшельник предсказал, что его серьезно ранят в бою и принесут на корабль на щите» (сага об Олафе Тругвассоне, Круг Земной, гл. 32). Совершенно очевидно, что здесь речь идет о весьма крупных предметах, способных целиком закрыть взрослого мужчину.

По-видимому, щитам посвящены еще более поэтичные имена, чем мечам: Солнце Битвы, Солнце Одина (или, и в том и в другом случае, Луна), Сеть Копий (копья, в свою очередь, называли Рыбой Щита), Доска Победы, Липа Войны, Колесо Хильд (валькирия) и Стена Хильд, Солнце Морских Королей, Страна Стрел, Тропа Копий, Убежище в Битве, Крыша Зала Одина, Город Мечей и т. д.

С другой стороны, шлемы, по-видимому, не удостаивались таких фраз. Иногда мы читаем, что у них были собственные имена: так, например, шлем короля Адилса назывался Hildigolt (Боевой Кабан). Как уже должно быть ясно из тех немногих частей «Беовульфа», которые я процитировал в главе 7, кабан часто возвышался на шлеме как плюмаж или украшение и имел значение сильного защитного символа, поэтому ссылки на кабанов часто указывают на шлем. Со времен эпохи викингов не сохранилось практически ни одного шлема. В саге о людях из Лососьей долины читаем:

Здесь мы видим тип меча, очень популярный в течение всего Средневековья. Существуют многочисленные изображения этих шлемов, и на многих манускриптах времен правления династии Каролингов можно увидеть такие железные шляпы с полями. Особенно хороший экземпляр изображен на рис. 71. Он срисован с манускрипта 850 г., в настоящий момент хранящегося в Национальной библиотеке в Париже. Эти шлемы, возможно произошедшие от типа, который носили римские кавалеристы, удивительно походят на хорошо знакомые нам морионы конца XVI в. [17] Кстати сказать, весьма вероятным кажется то, что шлемы викингов — как и клинки, которыми они пользовались, — делали в «Valland» (так они называли территории, где обитали франки), поскольку в сагах мы снова и снова встречаем такие комментарии: «На корабле у него было сто человек, и на них были кольчуги и чужеземные щиты» (сага о святом Олафе, гл. 47).

^{Рис. 71. Шлем Каролингов из «Библии Вивиана». Париж}

Чаще всего в передней части шлемов рисовали «боевой знак» (Herkumbl), по которому люди, следовавшие за вождем, могли распознать своих соратников; нечто вроде рудимента кокарды эпохи викингов. Такие знаки были очень практичными: их легко было разглядеть даже в самом жарком бою, когда лицо, залитое кровью или перепачканное грязью, уже неразличимо; по нему же можно было опознать своих убитых. Некоторым образом это тоже были предшественники геральдических символов более поздней эпохи — именно в это время постепенно складывалась система, которая потом просуществует века (еще и сейчас люди благородного происхождения обладают гербами, не говоря уже о странах и отдельных городах).

В эпоху викингов боевые топоры стали намного популярнее, теперь к ним относились с большим уважением, чем раньше. Мы читаем о топорах с дорогими украшениями, которые даровали в награду, как и мечи: «Когда они расставались, ярл дал Олафу Хоскульдссону очень дорогой топор с золотыми украшениями».

^{Рис. 72. Лезвие топора викингов из Темзы. Лондонский музей}

Эти топоры были намного более эффективным оружием, чем изделия прошлых столетий. Недавно вы читали о человеке очень воинственного вида, носившем шлем и в руках державшем топор с лезвием, «которое, кажется, было около двух футов длиной». Комментарий принадлежал пастуху, решившему предупредить Хельги Хардбейнссона, что компания людей ищет его, чтобы убить; он с успехом мог решить, что оружие действительно так массивно, как и было сказано, поскольку топоры викингов были невероятно большим и ужасающим оружием (рис. 72), лезвие которых достигало в длину 12 дюймов (множество таких выловлено из Темзы и хранится в Британском и Лондонском музеях). Конечно, пастух сильно преувеличил, но что оружие было действительно крупное и устрашающее — этого никто не смог бы отрицать. Это уж точно боевые топоры; никто не мог бы, как это бывало раньше, спутать их с хозяйственным инструментом. У этого оружия тоже были поэтические имена: Друг Щита, Боевая Ведьма, Волк Раны — причем слова «друг» и «ведьма» относились почти исключительно к ним; к примеру, «ведьма» щита, доспехов, кольчуги, шлема и т. д. Огромный двуручный топор, которым король Гарольд сражался при Сенлаке, относился к этому же типу, как мы без труда можем увидеть на гобелене из Байе.

Точно так же, как топоры обычно называли «ведьмами», пики носили прозвание «змея»: Змея Крови или чего-нибудь другого, что только может придумать поэт. Иногда, как мы видели, копье называли Рыбой Щита или боевой сети; в других местах мы встречаем вариант — и он почти так же хорош, как и гомеровское «копье, оставляющее за собой длинную тень», — «летучий дракон сражения». Копья, которые действительно использовали в бою, по-видимому, сильно отличались от находок в огромных болотных залежах, если не считать того, что в конце периода, как и более поздние мечи, они снабжались довольно-таки простым украшением: оно состояло из узких перемежающихся лент белого и желтого металла (похожего на веревочную обмотку), которые снова и снова обвивали древко, причем нередко между каждой лентой была маленькая вставочка из пенки.

Викинги (и, без сомнения, их предки) имели строгий кодекс, определявший правила поединков, как это было и во Франции в 1720-х годах. Существовало два типа поединков: более или менее неофициальная схватка один на один (Einvigi), и очень формальный хольмганг. Дословно это означает «отправляться на остров»; действительно, там, где это было возможно, поединки проводили на небольших островках, а если нет — очерчивали на земле некоторое пространство (похожее на боксерский ринг и приблизительно такого же размера). Эти поединки — хольмганги часто использовали в качестве законного средства разрешить спор из-за женщины, точно так же, как это делали в Средние века. К сожалению, в них часто вмешивались грубые субъекты, наподобие профессиональных участников поединков или берсерков, желавшие заполучить чужую жену или землю, хотя случалось, что на хольмганг вызывали и просто для того, чтобы лишить человека какой-то собственности. Для некоторых же поединок был просто развлечением (вспомним Хольмганга Берси, который упоминается в саге о Кормаке (см. гл. 6). В этой саге мы видим одно из самых лучших описаний правил хольмганга. Вы помните, как Кормак одолжил Скофнунг у Скегги для этого поединка. Теперь посмотрим, что из этого вышло:

Правила хольмганга были таковы: плащ под ногами сражающихся должен быть десяти футов из конца в конец и с петлями в каждом углу, сквозь которые продевали колышки с головкой вверху. Все это называлось тьеснур. Затем вокруг плаща нужно было нарисовать три квадрата на расстоянии одного фута друг от друга. За ними нужно было поместить четыре столба под названием хослур (ореховые колья). Все вместе называлось Ореховым полем (рис. 73). У каждого из сражающихся должно было быть по три щита, и когда они приходили в негодность, то владельцы обязаны были вернуться на плащ, даже если до того сошли с него, и защищаться оставшимся оружием. Тому, кто получил вызов, принадлежит право ударить первым. Если кого-либо ранили так, что кровь попадала на плащ, он мог прекратить сражение. Если один из противников выходил за колья одной ногой, считалось, что он отступает; если двумя — что он бежал с поля боя. Перед каждым бойцом кто-то должен был держать щит. Тот, кто получит больше ран, обязан был заплатить хольмслаусн (выкуп за то, чтобы освободиться от боя) в три марки серебром.

^{Рис. 73. Диаграмма Орехового поля}

Торгилс держал щит перед своим братом, а Торд Арндисарон — перед Берси, который нанес первый удар и расщепил щит Кормака. Он точно таким же образом ударил по Берси, и так каждый разбил по три щита противника. Затем Кормак должен был нанести удар; он сделал это, но Берси отбил его своим Хвитингом. От удара у Скофнунга отвалилось острие и упало Кормаку на руку, ранив его в большой палец так, что из сустава кровь потекла на плащ. После этого вмешались те, кто стоял вокруг, и не дали им продолжать бой. Кормак сказал: «Хотя сейчас мы и расстаемся, но вряд ли Берси победил из-за того, что со мной произошел несчастный случай» [18].

Этот конкретный хольмганг оказался довольно спокойным, но в большинстве случаев лилось куда больше крови, чем капало из разрубленного сустава Кормака:

Здесь существует множество интересных моментов, о которых стоит упомянуть. Эгиль вышел на бой с двумя мечами: один на боку, а другой, его знаменитый Драгвандил, в руке. Точно таким же образом в XV в. вооружались люди, отправлявшиеся на суд Божий. Первое, что мы видим в реальном сражении, это то, что они сражались в одиночку и, по-видимому, вовсе не нуждались еще в одном человеке, который Держал бы щит. У Эгиля было право нанести первый удар, но (и это выглядит немного нечестным) после этого он не позволил Льоту в свою очередь атаковать, а вместо этого наседал на него до тех пор, пока не вытеснил за веревки и не очистил место сражения. Не дал он ему шанса и в следующем круге: без сомнения, это был самый эффективный способ победить берсерка. (Вы обратили внимание на то, что нам говорят о странном поведении Льота: о том, что он выл и кусал свой щит?) По-видимому, это были обычные действия берсерка перед сражением, позволявшие ему ввести себя в некий психопатический экстаз, освобождавший его от обычной осторожности, страха перед болью и вообще любых мыслей, кроме стремления убивать. (Должно быть, это было очень страшно и очень действенно.) Наверное, сложно было вот так сыпать ударами, не давая противнику возможности ответить, — но это был единственный выход. Берсерки, по самой природе своего боевого безумия, были не слишком-то сильны в обороне; в то же время, если бы Эгиль дал своему противнику возможность хотя бы один раз атаковать в полную силу, он вряд ли пережил поединок. Поставив Льота в непривычное и неудобное положение, он совершил хитрый тактический ход — и выиграл.

Мечи, которыми сражались поединщики, были тяжелыми (они весили от двух с половиной до трех фунтов), однако не настолько, чтобы, как говорят многие люди, «современный человек не смог бы даже поднять его, не то чтобы рубиться». Это мнение, хотя и широко распространенное, представляет собой сущую нелепицу: как я уже говорил, мечи весили сравнительно немного, и ими довольно легко можно было манипулировать. Викинг X в. был привычен к тому, чтобы каждый день упражняться с мечом в течение всей жизни начиная приблизительно с семи лет, и ничего невероятного нет в том, что Эгиль с одного удара отсек Льоту ногу выше колена. Подобный удар оборвал жизнь Гарольда при Сенлаке (стрела, попавшая в глаз, его не убила); если верить хроникам, это сделал сам герцог Вильгельм. Конечно, без привычки вести бой в течение нескольких часов, а то и более, современный человек не смог бы, но это относится к любому виду деятельности, требующей непривычных усилий. В данном случае вопрос только в натренированности определенных групп мышц, а этого при желании может достичь каждый. Мечи викингов не были неподъемными (не слишком легкие, но не более того), следовательно, научиться ими работать вполне возможно. Нужно при этом еще учитывать и балансировку оружия — хорошо сделанный клинок сам помогает делать правильные движения и вовсе не кажется тяжелым, если вы держите его правильно.

Большинство людей до некоторой степени знакомы с искусством боя на мечах — в его сценическом варианте. В наши дни бои обычно неплохо поставлены, но все они основываются на современной практике фехтования, не имеющей ничего общего хотя бы даже с рапирной школой XVIII в. Когда дело доходит до сражений между средневековыми воинами, то мы мало что видим, кроме впечатляющего клацанья меча, сталкивающегося с другим мечом. В действительности, как я полагаю, все выглядело совсем иначе. Если внимательно прочесть и правильно интерпретировать все, что говорится в сагах о сражении на мечах, и добавить к этому (что очень существенно) практические знания и «чувство» самого оружия, то можно прийти к некоторым вполне разумным заключениям относительно того, как шел бой. Начнем с того, что один из противников наносит удар другому. Как мы уже видели, во время формального поединка первый удар принадлежал человеку, получившему вызов, но в Einvigi, где не существовало правил, начать мог любой. Можно предположить, что, как И в современном реслинге или боксе, перед началом сражения противники долго маневрировали, прежде чем тот или другой находили удобную возможность ударить. Затем атакуемый защищался, либо принимая лезвие неприятельского меча на щит, либо нагибаясь, подпрыгивая, уклоняясь вправо или влево (чаще всего вправо, под удар). Таким образом нередко можно было зацепить ногу противника. Затем, пока первый восстанавливался после удара и готовился нанести новый, наступала очередь второго. Его удар парировали или уклонялись точно таким же образом и так далее. Очень важно было вовремя изменить направление удара в случае, если он явно не достигал цели. Именно высочайшая мобильность и удобство «нового» стиля изготовления мечей, производившихся во времена Ульфберта, намного превзошли предыдущие; эти мечи в VIII в. были примерно тем же, что боевой самолет для летчика в 1940 г., поскольку сочетали большую скорость удара и мобильность с повышенной ударной мощностью. Вполне естественно, что во время сражения возникало много возможностей для противников ударить одновременно, а также, что вполне возможно, бывали и довольно долгие промежутки времени, когда оба искали выгодную позицию и вовсе не пытались атаковать. Меч для отражения ударов начинали использовать тогда, когда щит был слишком изрублен, чтобы защищать своего хозяина. В этом случае нужно было постараться подставлять только плоскую часть оружия, поскольку при столкновении кромок лезвию наносился серьезный ущерб. Фактически именно это случилось с Кормаком, когда он отразил — удар Хвитинга Берси лезвием Скофнунга; острие Хвитинга отломилось, а на лезвии Скофнунга появилась глубокая зарубка, причинившая много беспокойства его временному обладателю (поскольку меч принадлежал Скегги, и неприятность очень его разозлила).

Даже сражения между армиями часто происходили по законам хольмганга — по крайней мере, вначале. В саге об Эгиле Скаллагримссоне приводится очень подробное описание великой битвы, которая произошла в 938 г. при Бруненбурге, в Северной Англии. Тогда конунг Адальстейн, внук Альфреда Великого, разбил огромные полчища скоттов и уэльсцев, пришедших с севера для того, чтобы вторгнуться в страну и заселить ее. Судя по всему, сначала они добились успеха, и в саге говорится о том, что на то время, когда Адальстейн поднимал людей на юге Англии, он оставил Эгиля, его брата Торольфа и еще одного ярла по имени Альфгейр командовать войсками на севере.

Адальстейн прибыл вместе со своим войском, и было много переговоров, пока вожди с обеих сторон еще надеялись предотвратить большую и кровавую резню. Но с точки зрения Адальстейна Олав требовал чересчур много, поэтому переговоры прервались. Конунг скоттов планировал без предупреждения напасть первым и отправил часть своих воинов (уэльский отряд под командованием Адилса и Хринга), чтобы они ранним утром ударили по тому месту, где находились Альфгейр и Торольф:

Адилс бросил своих воинов на колонну Альфгейра, которая дрогнула и побежала. Они поскакали на юг вместе со своим предводителем; он боялся встретиться лицом к лицу с Конунгом, поэтому продолжал двигаться в том же направлении и сел на корабль, отправлявшийся во Францию, где У него была родня, «и с тех пор ни разу не был в Англии».

Это живой, но в то же время полностью надежный и достойный доверия отчет о схватке, предшествовавшей серьезному сражению, — точно так же, как Куотербрас предшествовал Ватерлоо. Рассказ о самой битве гораздо менее ярок, потому что не касался Эгиля лично; хотя в результате Торольфа убили, но Эгиль отомстил за него, в свою очередь убив Адилса.

Другой рассказ о битве, который непременно должен быть включен в это повествование, посвящает в гораздо более ранние события, которые произошли за два столетия до Бруненбурга, приблизительно в 700 г. н. э. Схватка в Браволле (Восточная Готландия) произошла между Харальдом Хильдитонном и Сигурдом Хрингом. Первый был правителем Швеции, Дании и части Англии, а также других земель, но к тому времени уже состарился. Сигурд был его племянником, и, когда годы тяжким бременем легли на плечи короля, он сделал Хринга правителем Упсалы и отдал ему во власть всю Швецию и Восточную Готландию, но сам остался властелином всей Дании и Западной Готландии.

Однако Харальд сильно состарился, поэтому «некоторые вожди решили дождаться, пока он будет мыться в бочке, прикрыть ее крышкой, завалить камнями и таким образом утопить Харальда. Когда король увидел, что его хотят убить, то попросил позволить ему выбраться из бочки. Он сказал: «Я знаю, вы думаете, что я слишком стар. Это верно, но я предпочел бы умереть той смертью, которая предназначена мне судьбой. Я хочу умереть не в ванне, а более благородным образом». Прошло совсем немного времени, и он послал своему родичу Хрингу гонца в Швецию и попросил собрать войско со всех земель, которыми тот правил, чтобы затем встретиться на границе и сразиться; он рассказал также и о причине, которая побудила его сделать это: даны считают его слишком старым».

Хринг собрал людей со своих земель; многие также прибыли из Норвегии; в то же время ирландские воины поспешили на помощь к Харальду, как и несколько людей из Киева. Затем в рукописи следует длинный список самых прославленных воинов, которые последовали за двумя правителями. Среди друзей Харальда перечислены: девы Висма и Хейд, с каждой из которых пришло огромное войско; Висма несла знамя Харальда… Еще была Вебъёрг, пришедшая с юга, из Готландии, и за ней следовало много славных бойцов.

Битва бушевала долго, и Убби, один из лучших воинов Харальда, начал наносить ужасные потери передовым бойцам Хринга.

И так далее. Наконец престарелый Харальд (который сражался с повозки, поскольку не мог ни стоять на ногах, ни ехать верхом) был убит.

Во многих отношениях этот рассказ напоминает средневековые хроники, и де Жуанвилль и Фройсар примерно в таких же словах говорят о подвигах лучших воинов своего времени.

Восхождение Карла Великого на франкский престол в 771 г. ознаменовало начало новой эры в искусстве ведения войны так же, как и во всех остальных областях. В начале его правления каждая тевтонская нация обладала собственными боевыми традициями; к концу его все эти народы объединились, основав государство, за исключением разве что англичан и остатков вестготов, живших в Испании. До образования империи эти разрозненные народы мало общались между собой, но после 800 г. все они стремились к одним и тем же политическим целям под властью единого правителя. Единство цели, сформированное во время этого долгого и триумфального правления, навсегда сохранилось д странах Западной Европы. Вне зависимости от национальных различий, начиная с этого времени они развивались по одному стандарту, благодаря чему сформировалось и единство мыслей, верований, искусства, письменности и военного дела, которое является такой заметной и удивительной чертой Средневековья. И конечно же именно этим объясняется тот факт, что Шарлемань заменил грубую и Неэффективную тактику боя и оружие франков на более совершенные изобретения лангобардов. Еще до коронации Карла наблюдалось некоторое движение в сторону усовершенствования методов ведения войны: во времена правления Меровингов франки начали создавать из небольших групп конных телохранителей раннего периода аристократические отряды кавалеристов, закованных в доспехи. Этот процесс ускорился в связи с внезапным появлением сарацин на юге Франции в 725–732 гг. В течение следующих сорока лет произошла серия захватнических войн между сарацинами и лангобардами, а также и северянами-саксами. Как сарацины, так и лангобарды сражались верхом; таким образом, франки, по-видимому, сформировали свою кавалерию в ходе войны с испанскими эмирами и Астульфом Лангобардом, с целью научиться справляться с подобным противником. Безусловно, сражаться против всадников, имея на своей стороне пехоту, было невозможно до того, как англичане начали активно использовать свое национальное оружие — большой лук. До этого времени на полях сражений царили тяжеловооруженные всадники, и с этим приходилось считаться.

Несмотря на требования времени, до времен правления Шарлеманя конные отряды составляли не самую значительную часть франкского войска. Однако Карл Великий вел войны гораздо более широкого масштаба и потому немедленно начал увеличивать количество конных солдат в своих войсках. Его первые военные ордонансы доказывают, насколько король жаждал сохранить внутри страны как можно больше ресурсов для армии. В 779 г. он объявил, что ни один торговец не может экспортировать кольчуги. Этот же приказ повторно появился в 805 г. Таким образом, практически сошла на нет торговля оружием с вендами и аварами. Любому торговцу, которого поймали бы при попытке переправить кольчугу за пределы королевства, грозила конфискация всего имущества, — и это еще одно свидетельство того, что в государстве Карла Великого существовали крупные центры по изготовлению доспехов, продукцию которых жаждали приобрести за его пределами. Иначе специальные указы, запрещающие экспорт, просто не пришлось бы создавать — раз они были, значит, основные источники поступления качественного вооружения для армии находились внутри страны и нуждались в охране. Вряд ли указы так уж сильно повлияли на благополучие оружейников — скорее всего, с тех пор, как король утвердился в своей государственной политике, им в основном приходилось выполнять заказы казны.

В 774 г. Карл Великий покорил ломбардов и немедленно издал свод военного законодательства, который распространял на них франкские правила относительно обязательной воинской повинности и в котором, в частности, определялась пеня за нарушение королевского «запрета» — шестьдесят сольди. За дезертирство перед лицом противника полагалась смертная казнь или, по крайней мере, жизнь и имущество виновного отдавались в распоряжение короля. Интересно отметить, что в Ломбардском капитулярии 786 г. все до единого коренные жители, клявшиеся в послушании королевской власти, описывались как всадники. Это: «Деревенские жители, или люди графов, епископов и аббатов, или обитатели королевских земельных владений или земель, принадлежащих Церкви, все, кто держит феодальное владение или служит вассалом своему лорду, все те, кто пришел в войско с лошадью и оружием, щитом, копьем, мечом и кинжалом».

Таким образом, служба в армии потеряла добровольный характер и стала обязанностью каждого взрослого мужчины. Строго говоря, во время таких широкомасштабных войн, которые вел Шарлемань, это было обусловлено политической необходимостью, но для его народа это было серьезным переворотом в жизни. Отныне каждый должен был уметь обращаться с оружием; в армии новобранцы проходили тренировки и готовились к тому, чтобы стать настоящими воинами. Конечно, до выучки профессионального солдата крестьянину, оторванному от своего поля и впервые столкнувшемуся с армейской муштрой, было далеко; впрочем, во времена, когда каждому грозило если не нападение врага, то разбойники или те же солдаты, отставшие от своих частей и рыщущие в поисках поживы, мало-мальски сражаться умел каждый. Поэтому королю вполне удалось преуспеть в создании дееспособной армии из своих подданных.

Обладание огромным войском из всадников имело в ходе войны огромную ценность для Шарлеманя, особенно когда речь шла об аварах, народе того же корня, что и гунны, * основном состоявшего из потомков уцелевших воинов Аттилы, обосновавшихся в Венгрии. Традиционно это были мастера конного боя; сражаться с ними, имея на вооружении исключительно пехоту, было бы очень неудобно, но король позаботился о том, чтобы было чем встретить противника.

Комментарии Пола Дикона в VII в. и Эйнхарда в VIII в. дают ясное представление о том, как выглядел ломбардский воин; именно их появление в империи франков и то, что они сформировали костяк армии, сделало ломбардов образцом, по которому формировались все рыцари Средневековья.

Пока правил Карл Великий, его войско непрерывно увеличивалось и совершенствовалось. Законом было установлено, что все люди, владеющие определенным количеством земли, обязаны служить в войсках, и каждый из них должен быть экипирован в соответствии со своим имуществом и статусом; начала развиваться система феодальных отношений. С ее организацией было связано множество «капитуляриев». В одном из них говорится, что все «люди» (наделенные землей вассалы) графов, епископов и аббатов должны иметь шлем и кольчугу; в другом есть намек на то, что имело место обучение военному делу: на телегах воины, отправляющиеся в армию, должны были иметь копья, топоры, окованные железом шесты, повиссы, тараны и механические пращи; королевские маршалы должны были следить за доставкой камней, которые можно было бы метать с их помощью. Совершенно ясно, что эти вещи использовались при обучении новобранцев военному делу. Возможно, что среди всех этих документов самым интересным является тот, который в 806 г. призывал аббата Фулрада явиться на службу:

В течение следующих семисот лет правители по всей Европе рассылали аналогичные слово в слово приказы. Нужно отметить, что в тексте этом явно содержится безусловное приказание принять меры против мародерства; действительно, если бы молодые, недисциплинированные солдаты имели возможность разбегаться по окрестностям и делать то, что им угодно, то на пути следования армии не осталось бы ни одной деревни, которая не подверглась бы разграблению. Заботясь о мирных жителях, командиры отрядов должны были следить за поведением своих людей, кормить и одевать их из сделанных заранее запасов и не спускать с них глаз под страхом потерять расположение своего господина.

Существует очень живое описание того, как во время итальянской кампании 773 г. войска Шарлеманя вошли в Павию. К сожалению, его записал не современник, а монах монастыря Св. Галла, который, как рассказывает, узнал эту историю от человека, который помнил императора и служил в его войсках. Цитируя эти истории и при этом, возможно, заимствуя кое-что из утерянной поэмы времен правления Карла Великого, он описывает, как король Дезидериус и его оруженосец Огьер де Дан смотрели на приближение войска захватчиков. При виде каждой колонны король спрашивает, не появился ли его соперник Карл с основными своими частями. Снова и снова Огьер отвечает, что Карла еще не видно — массы людей, которые прошли перед глазами, это только его авангард. Наконец равнина потемнела от колонны еще более мощной, чем предыдущие.

В исходном латинском тексте шлем короля назван ferrea cristata galea, а это подразумевает, что он был украшен гребнем, возможно похожим на те, что изображены на многих рисунках того времени (как показано на рис. 71), или представлял собой более ранний образец, наподобие шлема из Моркена. О рукавах здесь говорится так, как будто они не являются частью кольчуги: подобные вещи были широко распространены в позднем Средневековье. Возможно, что в VIII в. существовали длинные кольчужные рукава, призванные дополнить обычные, доходившие до локтя. Поножи выглядят вполне обычными и напоминают о находке из Вальсгерде и изображении на вазе из Нагисзентмиклоса (практически современной Шарлеманю). На ней изображена фигура воина, очень похожая на данное монахом описание Карла (см. рис. 52). Столетием позднее появляются новые доказательства того, что железные поножи (ноголенники) были в ходу.

А как же насчет «непобедимого меча» Карла? Каждый слышал о бессмертном мече Жуайёзе (Радостном), и большинство знает о том, что в Лувре хранится Коронационный меч королей Франции, который всегда называли мечом Шарлеманя. Приблизительно пятьдесят лет назад все еще сохранялось убеждение, что он действительно принадлежал великому императору, однако некоторые любители старины конца XIX в. с мелочным скептицизмом начали искать доказательства того, что это было не так, и меч представлял собой всего лишь подделку XII в., призванную заменить настоящий. Мало известно случаев, когда форма и декоративные украшения настолько ясно указывают на определенный период; в этом случае они говорят о том, что изделие принадлежит к IX, а вовсе не к XII в. Помимо этого факта, нет причины, по которой это прекрасное оружие должно было хотя бы связано с Шарлеманем при жизни его или сразу после смерти. В 1803 г., когда Наполеон приказал приготовить меч для своей коронации, к его рукояти литого золота добавили новый черенок, а лезвие (сделанное по типу, вполне характерному для IX в.) полировали и натирали так долго, что оно стало очень тонким, гораздо уже, чем было изначально. Тому, кто задумал бы убедить себя, что это и есть Жуайёз, понадобилось бы приложить много усилий; однако нет никакого сомнения, что клинок сделали через несколько десятилетий после коронации Карла в Риме, на Рождество 800 г.

В Вене хранится еще один великолепный меч, владельцем которого считают Шарлеманя. Согласно легенде, он был подарен королю Гаруном аль-Рашидом, легендарным калифом Багдада, но, судя по искривленному лезвию и рукояти странной формы, очень напоминающим персидские и североиндийские мечи XVII и XVIII вв., это не восточное оружие; ранние мечи там всегда были прямыми. Такой тип оружия в IX и X вв. часто использовали в Венгрии, и доказательством этому служат многочисленные находки, сделанные в могилах того времени. Более всего на венский образец похожа находка из погребения в Таркзале (Токайские горы); накладки ножен здесь похожи на аналогичные детали меча Шарлеманя, но меч (или, по крайней мере, могила) принадлежит к более позднему, X в.

^{Рис. 74. Меч Шарлеманя. Императорская сокровищница, Вена}

Лезвие этого меча слегка искривлено и заточено с двух сторон чуть менее чем на половину длины; крестовина короткая, с закругленными концами, украшенными арабесками и рельефами; навершие, в форме слегка закругленной шапочки, оформлено подобным же образом. Рукоять покрыта рыбьей кожей, ее обвивают три золотые ленты с драгоценными камнями (более позднее добавление времен Средневековья, рис. 74). Этот меч, так же как и оружие из Лувра, использовали при коронации императоров. В 814 г. закончилось правление Шарлеманя, и, как только эта потрясающая фигура сошла со сцены, империя начала распадаться на части. В течение следующего столетия Франция и Германия стали самостоятельными государствами.

В 936 г. королем Германии стал Оттон I, потомок Шарлеманя. В 962 г. в Риме его короновали как императора Запада, и с этого времени вплоть до 1806 г. правители Германии носили этот титул. Отгона I заслуженно называли Великим; он основал династию, из которой в Средние века вышли самые яркие и способные монархи. Под властью этого короля и его ближайших последователей Германия стала ведущим партнером в огромном семейном предприятии, основанном Шарлеманем. Вклад его был настолько велик, что имя монарха дало название целому культурному периоду: мы говорим об искусстве эпохи Отгона точно так же, как и об искусстве эпохи Каролингов. И для этого есть основания. В то время как викинги давали материал для саг, которые слагали северные скальды, свет христианского учения, такой же яркий, как и свет учения языческого, бережно хранили в великих монастырях, таких, как Фульда, Райхенау и монастырь Св. Галла, спрятанных в самом сердце Германии, вдали от побережья, которое опустошали скандинавы. В их стенах находили убежище ученые и художники, которых изгнали из Ионы, Линдисфарна, Клонферта, Бангора, Клонмакнойза, Льежа, монастыря Св. Тронда и Мальмеди. Они покидали свои аббатства, проклиная край, который оставили, но, убегая, забирали с собой множество драгоценных книг. В скрипториях этих тихих убежищ многие художники работали рука об руку с учеными, иллюстрируя манускрипты, которые те писали или копировали. В то время как норвежские герои сражались со скоттами и ирландцами, а даны — с саксами и франками, они мирно рисовали картинки о подвигах Саула, Давида и братьев Маккавеев. По милости Провидения, которую нам следует благословить, они знали об этих древних героях только то, что сказано в Ветхом Завете, и рисовали их в костюмах своего времени. Отгон служил моделью для Давида, а его бароны и рыцари — для воинов-филистимлян. Таким образом, благодаря тому, что художники Райхенау не разбирались в археологии, они смогли дать нам полное представление о том, как был одет и вооружен воин X в.

^{Рис. 75. Оруженосец Карла Лысого. Прибл. 870 г.}

В глазах людей викторианского периода эти рисунки были причудливыми и незрелыми, как и должно было быть, если судить с позиций тогдашних художественных стандартов. Сегодня их проще понять и оценить по достоинству, поскольку мы больше расположены видеть вещи такими, какими их видели в X в., и дьявол с ней, с исторической правдивостью. Художники монастыря Св. Галла и Райхенау были хорошими рисовальщиками, вполне зрелыми; не были они и отрезанными от мира людьми, ничего не видевшими за стенами аббатства и не имеющими представления о вождях и королях. Они очень хорошо знали свой мир и все, что в нем происходит; замечали все, что видели, и в точности переносили на пергамент. Буквальный подход отличал художников Средневековья. Мы можем быть уверены, что эти люди рисовали то, что видели, а видели они вещи такими, какими были те на самом деле. Правду сказать, встречались плохие и не внушающие доверия рисунки, но в период между правлением Карла Великого и Карла V было создано столько необыкновенно хороших, что трудно выбрать среди них один какой-то объект для изучения. Начиная с этого момента почти каждую часть военного снаряжения, которую я буду описывать, можно увидеть на иллюстрациях к манускриптам, а те при желании — сравнить с сохранившимися оригиналами.

^{Рис. 76. Изображение Саула из «Золотого Псалтыря» монастыря Св. Галла. До 883 г.}

К примеру, взгляните на рис. 75, из «Золотого кодекса» св. Эммерана, написанного в 870 г. для Карла Лысого. На нем изображена фигура королевского оруженосца с картины, занимавшей целую страницу и посвященной окружению короля. Меч, который он держит, представляет собой очень ясно выписанный образец типа III, а на ножнах видны две большие заклепки куполообразной формы, такие же, какие сохранились на мече из Саттон-Ху. По тому, как пояс обернут вокруг ножен, похоже, что заклепки служили для того, чтобы придерживать концы перевязи. Из «Золотого Псалтыря» св. Галла, который, как известно, был закончен в 883 г., я взял рисунок, на котором изображен другой, более простой вариант франкского шлема с полями (рис. 76). Это изображение Саула, очень живое и мужественное. Он готов бросить в Давида (который прячется под деревом в другой части страницы, которая в противном случае была бы пустой) длинное копье; интересное оружие, поскольку его наконечник выглядит точно как множество «крылатых» копий, которые находили в могилах. Полы его кольчуги свисают на бедра и похожи на короткие штаны. На других рисунках из того же источника мы видим группы воинов, некоторые из них пешие; в действительности это не пехотинцы, поскольку стоят (или лежат, как будто только что упали) возле своих коней. В каждом случае кольчуга свободно свисает до колен, как рубашка, поэтому ясно, что здесь нет никаких штанов. Норманнские кольчуги кроились по другому образцу, как мы увидим на рисунках с гобелена из Байе. В другом манускрипте из монастыря Св. Галла, принадлежащем к первой половине X в., мы обнаруживаем очень одушевленное изображение сцены боя из Книги Маккавеев.

^{Рис. 77. Фрагменты батальных сцен из манускрипта Св. Галла. Прибл. 900–950 гг. Лейден}

Здесь присутствуют мечи того же типа, который мы находили в могилах викингов, но в их естественном окружении. На рис. 77, а изображен сломанный меч, лежащий на поле сражения; 77, b — оружие находится в руках всадника (обратите внимание на то, как он положил указательный палец на нижнюю гарду). На рис. 77, с вместо того, чтобы сделать то же самое, воин кладет мизинец на навершие — удивительно уродливая хватка, которую можно увидеть на многих рисунках X в. Трудно понять, почему это так, поскольку держать меч такого типа этим способом должно быть на редкость неудобно. Тем не менее мужчина с крупными руками вынужден был держать один из пальцев за пределами рукояти, поскольку Обычно она была слишком короткой для того, чтобы вместить четыре пальца большого размера (всего лишь от 3,5 до 4 дюймов). Надо отметить, навершия у этих мечей обыкновенно очень плоские и отлично ложатся в ладонь. Другой воин Маккавеев изображен держащим меч в обеих руках (рис. 77, g [22]), причем одна сжата поверх другой. На нем шлем, очень похожий на тот, датирующийся VI в., который нашли в могиле в Моркене, и с такими же пластинами, закрывающими уши. На другой картинке из того же источника присутствует несколько воинов в подобных, хотя и гораздо менее заостренных наверху шлемах. Они имеют форму купола, а промежутки между бронзовыми лентами выкрашены ровным черным цветом. В Швейцарском национальном музее в Цюрихе хранится точно такой же шлем; часть, облегающая голову, сделана из одной железной пластины, в отличие от более ранних типов под названием Spangenhelm. Бронзовые ленты, перекрещивающиеся на поверхности этой части, служат для увеличения прочности изделия и для украшения, вместо того чтобы скреплять отдельные пластины. Они дополнены простым бегущим орнаментом из побегов, очень похожим на декоративный мотив, начавший в IX в. появляться в оформлении манускриптов, а также на тот, что можно найти на рукоятях некоторых мечей типа IV (в особенности находки из Гравраака, Норвегия, и Килменхама, Ирландия), которые, как предполагается, сделаны франками. Этот шлем (его нашли в Швеции в 1927 г.) музейные авторитеты из Цюриха считают сарацинским, хотя, казалось бы, так много признаков указывает на его франкское происхождение: место, где была сделана находка, аналогия с рисунком из монастыря Св. Галла и очень характерный орнамент. Судя по всему, это переходный стиль, нечто среднее между Spangenhelm, состоящим из множества пластин, и куда более совершенными образцами XI в., сделанными из одного куска металла. В лондонском Тауэре хранится замечательный образец Spangenhelm. Его взяли взаймы из Ливерпульского музея, а нашли в 1854 г. в Пруссии. Если не считать боковых пластин, он очень походит на шлем из Моркена (см. рис. 54). В сагах часто говорится о щитах, раскрашенных в разные цвета, причем каждый цвет занимает либо четверть, либо половину его поверхности. В манускрипте монастыря Св. Галла приводятся изображения нескольких щитов с перемежающимися темными и светлыми частями. У них очень странные заклепки, длинные и остроконечные, выступающие приблизительно на 8 дюймов от поверхности. Было найдено множество таких заклепок (рис. 78), хотя это скорее редко встречающийся тип. На одной из этих батальных иллюстраций (все с того же манускрипта) есть изображение лошади без всадника, со свободно висящими стременами (рис. 79). Сравните их с рис. 80, изображением стремени IX в., найденного в Лондоне.

^{Рис. 78. Раскрашенные шлемы из манускрипта монастыря Св. Галла и выпуклость из центра щита. Прибл. 900–950 гг.}

Нам вдвойне повезло и в том, что викинги способны были рассказывать такие живые истории о своих героях и так подробно, и в том, что в другой части Европы, вдали от них, существовали художники, которые умели рисовать оружие тех самых героев. Сравнив изображение с описанием, а потом и то и другое — с сохранившимися кусками, мы можем с уверенностью сказать, что в IX–X вв. по всей Европе воины носили похожее вооружение.

^{Рис. 79. Фрагмент батальной сцены из манускрипта монастыря Св. Галла. Прибл. 950 г.}

Прошло чуть больше столетия с тех пор, как норвежцы поселились на землях, которые закрепил за ними договор 911 г., и их напоследок обуял древний дух бродяжничества. В 1038 г. сыновья Танкреда де Хотвилля во главе военного отряда отправились на юг Италии, где за удивительно короткое время смогли стать хозяевами Апулеи и Сицилии, основать королевство, которое жило и процветало в течение следующих 200 лет. Гораздо более масштабным стало вторжение герцога Уильяма Бастарда в Англию в 1066 г. Я назвал его где-то (фраза, которую я заимствовал у сэра Мортимера Уилера, не в силах противиться искушению) «кульминационным приключением эпохи викингов», хотя возможно, его не стоит рассматривать как таковое в отрыве от других исторических событий. Был ведь великий набег норвежского конунга Харальда Хардреде, которого король Англии Гарольд столь блистательно разбил на Стамфордском мосту, всего за три недели до Сенлака. Этими двумя экспедициями, одной столь катастрофичной и другой столь же триумфальной, закончилась эпоха викингов, но прежде, чем мы расстанемся с ней, уместно будет рассмотреть оружие и методы ведения войны норманнов. У нас есть два документа, из которых можно извлечь необходимую информацию: гобелен из Байе и длинная поэма на норманндском диалекте под названием «Роман о Ру». Он представляет собой нечто вроде пересказа саги, поскольку излагает историю Хрольфа (Ролло) и его последователей, герцогов Нормандии, и заканчивается описанием битвы при Сенлаке. Поэма была написана спустя девяносто лет после сражения, очень плохо рифмованным стихом, изобилующим неточностями в словоупотреблении, поэтому его совсем не стоит считать литературным шедевром, хотя произведение это очень живое и красочное. Гобелен из Байе широко известен специалистам и является одним из важнейших предметов изучения археологии оружия. Было бы педантизмом называть его по-другому, хотя в точном смысле слова это вовсе не гобелен: все фигуры вышиты на материи, а не вытканы вместе с ней. Материалом послужил грубый холст, а сама вышивка сделана двумя видами шерстяной нити восьми цветов: три оттенка синего (один из них настолько темный, что кажется почти черным), светло- и темно-зеленый, красный, желтый или желтовато-коричневый и серый. Изображение по стилю очень напоминает иллюстрации к книгам того же времени или несколько раньше. Это существенный, хотя и не единственный и даже не самый лучший источник информации о том, как вооружены были люди ближе к концу XI в. Вероятно, гобелен вышили приблизительно через двадцать лет после норманнского нашествия по приказу епископа Одо из Байе для нового аббатства, которое он там строил. Все признаки говорят за то, что работа велась в Англии. Это единственная сохранившаяся вещь такого рода, хотя встречались упоминания и о других. К примеру, в саге о Вольсунгах рассказывается, как Брунгильда в своем доме в Хлимдале сидела, покрывая золотом ткань и затем вышивая на ней изображения великих деяний Сигурда: «Сидела, покрывая одежду золотом и поверх него вышивая повесть о великих делах, которые совершил Сигурд; о том, как он убил Червя и забрал его богатство».

^{Рис. 80. Стремя викинга. Лондонский музей}

И даже еще более близкую параллель можно провести с занавесями, которые подарила кафедральному собору Эли Этельфлэд, вдова Биртнота, павшего в битве при Малдоне в 991 г. Они вдохновили создателя последней и самой благородной поэмы на староанглийском — той, что заканчивается прекрасными строками:

Не правда ли, чувства были одинаковыми, как на полях Потье и Азенкура, так и в небе над Кентом в 1940 г.

«Роман о Ру» написал приблизительно в 1160 г. Роберт Уэйс. Он служил в Байе и, возможно, использовал гобелен как один из источников информации. Как он сам говорит, другим источником выступал его отец, который мог рассказать кое-что из своих собственных воспоминаний. На основе всего этого и был написан один из величайших памятников если не мировой литературы, то хотя бы мировой истории. Теперь мы можем воспользоваться им в качестве одного из свидетельств относительно того, каким же оружием и доспехами пользовались европейские воины в период, который описан в этой главе.

И норманны и саксы носили точно такие же доспехи, какие были в моде за сто лет до 1066 г. и остались спустя почти сто лет после: шлем в форме конуса, с пластиной, защищающей переносицу, или без нее, длинный щит, кольчужную рубаху с рукавами до локтя и подолом, ниспадающим до колен, с разрезами внизу для удобства верховой езды. Во всех сценах битвы при Сенлаке на герцоге Уильяме надеты доспехи, с которыми мы прежде не встречались, — его икры защищены чулками из кольчужного полотна, а не рейтузами или полотняными штанами, как у других.

Другая часть доспехов, которая часто вызывает замешательство, — это хаубержон. Уэйс рассказывает, что герцог Уильям, собирая своих людей на бой, son bon haubert fist demander, в то время как его кузен епископ Одо ип haubergeon aveit vestu. Сам герцог вооружился копьем и мечом (один-два раза на гобелене его можно увидеть с дубиной в руках, но об этом не упоминается в поэме). В то же время епископ был легко вооружен, и в «Романе о Ру» особо упоминается, что из-под края его хаубержона видна была белая туника, так что, по-видимому, он представлял собой короткую броню, доходящую только до талии, а не до колен, как кольчуга. Мне бы хотелось снова сослаться на манускрипт св. Галла, относящийся приблизительно к 900 г. В одной из боевых сцен из истории Маккавеев некоторые воины носили длинные кольчуги, а другие — короткие хаубержоны, от края которых ниспадали до колен белые туники. Вспомните, что говорилось о кольчугах викингов: некоторые из них были очень короткими. По-видимому, этот тип родственен хаубержону и появился одновременно с ним, хотя викинги такие доспехи использовали довольно редко.

Упоминая о доспехах в манускрипте св. Галла, я сказал, что, как только воины спешивались, их полы переставали походить на штанины. На гобелене все выглядит иначе: они тесно прилегают к бедрам, если не считать изображений того, как доспехи стаскивают с мертвых. При существовании почти неопровержимых свидетельств того, что в конце X в. таких кольчужных комбинаций не существовало, можно заключить, что люди, которые работали над фигурами (или, возможно, художник, причем очень хороший, который нарисовал эскиз для вышивки), не были уверены, как лучше изобразить длинную кольчугу с разрезами спереди и сзади.

^{Рис. 81. Изображение одного из стражников Ирода из Евангелия Оттона III. 983–991 гг.}

Норманнский щит использовали в конце X в., в чем мы можем убедиться благодаря иллюстрации в Евангелии Оттона III, созданном между 983-м и 991 гг. (рис. 81). Здесь изображен человек, которого можно легко перепутать с воином 1150 г.: на нем конический шлем с куском полотна на затылке, кольчуга немного короче норманнской, под которой одет килт из полотна или чего-то вроде того, а длинный щит закрывает его от колена до плеча [23].

За ним стоит еще один человек и держит меч с круглым навершием, центр которого выкрашен красным — как я уже говорил, это признак недавнего происхождения такого типа навершия. Воин, одетый практически так же, возникает на купели черного мрамора в Льеже, которую можно датировать 1120 г.

^{Рис. 82. Щит, сделанный так, чтобы соответствовать расстоянию между всадником и шеей лошади}

Щит описываемого типа носили всадники, и его форма диктуется пространством от шеи коня до бедра седока (рис. 82). Нетрудно догадаться, что круглый щит плохо защищал бы его с левой стороны, в особенности при использовании копья. Длинный щит не только заполняет брешь, но и защищает ногу.

На гобелене многие англичане изображены пешими, но с длинными щитами, хотя многие используют старомодные круглые образцы. Чувствуется, что если бы Льот использовал такое же защитное приспособление, то не умер бы от удара, который нанес ему Эгиль. Возможно, именно о нем говорилось в саге о св. Олаве, где короля предупреждали, что на борт корабля его принесут на собственном щите; хотя кажется сомнительным, что такие вещи использовали на море: на борту корабля длинный щит был бы так же неуклюж и бесполезен, как круглый — в конном бою.

Большой английский топор, множество образцов которого подняли со дна Темзы, хорошо изображен на гобелене; и мы видим, что длина древка составляет добрых 4–5 футов. И это заставляет вспомнить пастуха, рассказавшего Хельги Хардбейнссону о лезвии топора, которое, казалось, было длиной в два фута. Недостаток этого топора состоял в том, что его приходилось держать двумя руками и обходиться при этом без щита.

И норманны и саксы использовали одинаковое оружие: копья, мечи, а также, хотя и реже, дубины и булавы. Большую часть боя норманнские рыцари несли свои копья на вытянутой руке, либо в позиции, из которой его можно было бросить как дротик, либо держа низко. Только в очень редких случаях его прислоняли к плечу, как мы могли бы ожидать.

^{Рис. 83. Штандарт в виде дракона из «Золотого Псалтыря» монастыря Св. Галла. До 883 г.}

В манускрипте Галла «Золотой Псалтырь», на который я уже ссылался, нарисован солдат (вооруженный в точности, как Саул на рис. 76) с копьем, прислоненным к локтю. Однако вероятно, самая интересная деталь этого рисунка другой всадник, несущий перед собой штандарт — не флаг или флажок, а фигуру дракона, закрепленную на шесте (рис. 83) в той же незабываемой манере, в которой был выполнен римский орел, знамена египетских номов и полковые значки армий фараона. Этот дракон очень похож на штандарт Гарольда, изображенный на гобелене, на знаменитого Дракона Эссекса. У континентальных саксов тоже можно найти такие знамена.

Люди из Бурфорда в Оксфордсшире ежегодно в течение 150 лет носили фигуру дракона «во всех концах города, в великой радости, и к ней добавляли изображение великана» в честь победы над королем Мерсии Этебальдом, после которой он потерял свой «штандарт, на котором изображен был Золотой Дракон». В описании сражения, произошедшего перед битвой при Бруненбурге (сага о Бойле), мы читали о том, как Торольф велел трубить в рога, издавать боевой клич и развернуть штандарты. Здесь не говорят, что это был за клич, и в целом все саги об этом умалчивают.

Это, возможно, был один из самых распространенных боевых кличей язычников-викингов, который их христианские потомки все еще использовали в моменты высочайшего напряжения. В начале битвы при Сенлаке саксы кричали: «Святой Крест» и «Всемогущий Боже», но по мере того, как сражение делалось жарче, они перешли на простое «Прочь, прочь!». Уэйс в «Романе о Ру» рассказывает нам об этих криках.

Тактическое использование лука, без сомнения, ускорило поражение саксов, поскольку, если бы в критический момент сражения, когда его самые стойкие воины изнемогали под ливнем стрел, Гарольд не был бы выведен из игры, то за стеной из щитов вокруг штандарта они могли бы продержаться до ночи и тогда исход сражения, возможно, стал бы иным. Однако в Гарольда попала одна из стрел, а норманнский воин зарубил его мечом, когда «рыцари Уильяма прорвались и растоптали штандарт с Драконом и знамя короля, Бойца». Когда спустился вечер, небольшая группа ближайших сподвижников сражалась до самого конца над телом короля и павшим штандартом. Такое мужество заслужило высокую похвалу их противников. «Бушует храбрость англичан и вся их слава», — говорит Норманнский Дракон, Уильям Потье: «Они всегда готовы были ударить сталью, эти сыновья древней саксонской расы, самые бесстрашные люди на земле». К рассвету 14 октября 1066 г. закатилась звезда этой расы и закончилась эпоха викингов. Завоеватель и его воины сами были норвежцами, но не оружие и тактика дедов-викингов дали им победу, а наследие готов, за семьсот лет до того уничтоживших власть Рима. В течение 300 лет, начиная с этого момента, закованный в броню всадник был лучшим инструментом войны. После того как полностью было вырезано войско Гарольда Норвежского и уничтожена армия англичан, во всей Европе не осталось дисциплинированных сил пехотинцев старой норвежской традиции; только на Востоке эти силы просуществовали еще несколько лет — в виде варяжской гвардии императоров Константинополя, да и ту в 1096 г. изрубили в куски норманнские конники.

Таким образом, изменения в способах ведения войны, впервые возникшие при Адрианополе, разрастались, пока не стали достоянием всей Европы. В течение семисот лет сила броненосного всадника росла, и еще долго он царил на полях сражений Европы. По иронии судьбы лишить его превосходства должны были потомки саксов, вырезанных при Сенлаке, поскольку в тот день, когда английские стрелы покончили с французской кавалерией на поле Креси в 1346 г., ее могуществу пришел конец.

Роберт Уэйс из Байе поведал нам свою бессмертную историю о Тайлефере, наполовину берсерке и наполовину жонглере, вплоть до смерти героя при Сенлаке, у стены из саксонских щитов. Конечно, Уэйс был занят тем, как бы рассказать замечательную историю, и совсем не заботился о достоверности исторических фактов, почему боевые подвиги Тайлефера можно считать легендой; однако «Песнь о Роланде», которую он декламировал, сидя верхом на коне, подбрасывая в воздух и снова ловя свое копье, достаточно реальна. Единственной литературной параллелью ей является «Илиада». «Песнь о Роланде» стала для средневековой Франции тем же, чем произведение Гомера было некогда для Греции: национальным эпосом не только по сюжету, но и по происхождению. Как и «Илиада», поэма рассказывает об исторических событиях, которые будоражили кровь обывателя, хотя бой в Ронсевальском ущелье трудно сравнить с великой осадой Трои. Однако точно так же, как и в гомеровском эпосе, окончательную форму произведению придал поэт, идеализировавший не менее героическую историю, послужившую основой произведения, и превративший в гармоничное целое сырой материал: баллады и легенды, которые родились среди людей, принимавших участие во всем, что случилось. За «Песней» стоят несколько веков песен и рассказов, как за «Илиадой» — гомеровский цикл. В своей нынешней форме она появилась, вероятно, в одно время с гобеленом из Байе; если Тайлефер действительно пел ее при Сенлаке, то это была более ранняя версия. Кто бы ни сложил эту поэму, он должен был гордиться результатом своей работы, поскольку она в одночасье стала гимном Франции, евангелием рыцарства. Слушателей, для которых она пелась, мало занимали сухие исторические факты: не реальный Роланд командовал арьергардом Шарлеманя во время испанской кампании 778 г., как говорится в песне, — Роланд был создан воображением поэта. Воин VIII в. превратился в национального героя, который вобрал в себя идеалы и вдохновение нарождающейся эпохи рыцарства.

К тому времени как «Песнь о Роланде» начала приобретать громадную популярность, т. е. к середине XI в., феодализм уже возник. Как военная система он сформировался в IX в., в качестве лучшей защиты от армий захватчиков: викингов, сарацин, мадьяр и славян, которые угрожали христианству. Система, основанная на использовании одетых в броню всадников и укрепленных замках, более или менее спонтанно превратилась в способ локальной защиты в ситуации, когда правительства оказывались слишком слабыми, чтобы организовать сопротивление всей нации. Рыцари, которым приходилось справляться с нападавшими, не были вежливыми джентльменами, исполненными милосердия и набожности, — это были ужасающие задиры, переполненные энергией и боевой яростью (как Торольф при Бруненбурге). И хотя они христиане, но так же жестоки, как и их противники. Рыцарь был всего лишь свободным человеком, имевшим коня, которому Карл Лысый приказал взять в руки оружие. Приблизительно к 1030 г. эти люди уже выполнили свою задачу. Захватчики либо смешались с местным населением, либо были вытеснены обратно на родину. Даны успокоились, сделались хорошими католиками и жили во Франции и Восточной Англии; сарацин успешно заперли в Испании; мадьяры и славяне вернулись к себе за Одер. Однако феодальная знать сохранилась: она, с ее ужасающей кавалерией и неприступными замками, оставалась непобедимой и не менее опасной, чем прежние враги. Теперь задачей каждого монарха и прелата было найти какое-нибудь средство против этой угрозы до того, как христианство развалится на части. Решение появилось на вермонтском соборе в 1095 г., когда Урбан II провозгласил Крестовый поход, который воспламенил воображение целой Европы — и не только знати, — и отправил рыцарей, горожан и крестьян, воодушевленных святым рвением, освобождать из рук язычников Иерусалим.

Таким образом, церковь нашла занятие для безработных европейских разбойников. В то же самое время папа Урбан издал указ, что каждый человек благородного звания по достижении двадцати лет должен принести торжественную клятву перед епископом и обещать «прежде всего защищать угнетенных, вдов и сирот и что особой его заботой будут пользоваться высокородные дамы». Эта идея была не нова: к примеру, по свидетельству греческого географа Страбона, писавшего приблизительно в 20-х гг. до н. э., галлы «легко восстают и всегда готовы к войне. Рассерженные, они бросаются прямо на врага и храбро, в открытую, нападают на него; однако их легко одолеть хитростью. Их можно заставить сражаться когда угодно и где угодно, причина тут не имеет значения. Тем не менее эти люди просты, непосредственны и охотно вступаются за обиженных».

Папская булла достигла ушей людей, готовых к ней прислушаться, поскольку на почве французской знати легко было взрастить рыцарский идеал; неудивительно, что он впервые появился и расцвел пышным цветом именно там, ведь ее жители принадлежали к той самой цивилизации, которая просветила своим учением Западную Европу — даже в XII в., который в противном случае можно было бы назвать ужасным. Франки всегда были романтической нацией; таковыми они остались и по сей день, поэтому легко представить себе, что посеянные семена упали на благодатную почву. Религиозное рвение завоевало французам, как в древности иудеям, славу «избранников Господа». Это был законченный итог периода 1080–1130 гг., когда жили Вильям Потье и его трубадуры, Пьер Абеляр и Вильям Шампаньский, когда монастырь Сен Дени стал центром европейского искусства.

Самое полное выражение рыцарский идеал нашел в цикле «Chansons de Geste», где он тесно связан с землей, на которой возник. И в «Песне о Роланде», и в других подобных произведениях основным мотивом была богоизбранность Шарлеманя и его франков, которые должны были оказаться победителями в нескончаемой войне с неверными. Верность здесь была ключевым словом. Рыцарь должен был быть неизменно предан Богу, господину, которому дал клятву вассала, и своим убеждениям. Идеал был суровым и кровавым, но зато величественным — церковное благословение древним тевтонским добродетелям и величественному кличу кельтов. Это выражено во многих местах «Песни о Роланде»: к примеру, когда главный герой видит, что приближается огромная армия сарацин, больше всего он жаждет показать себя верным вассалом императора. Он говорит своему другу Оливеру:

В то же самое время архиепископ Тюрпин обращался к баронам, готовя их к сражению.

Затем — и эта сцена множество раз повторялась во времена Крестовых походов — воины падают на колени и епископ благославляет их, а в качестве епитимьи во искупление грехов приказывает крушить врага. С точки зрения евангельских идеалов мира, всепрощения и кротости это, Конечно, выглядит несколько странно; но если взглянуть в Библию, то мы увидим, что такие вещи полностью соответствуют ее духу. Очень много времени пройдет до того, как смирение и вправду станет добродетелью — рыцари были горды, воинственны и жестоки, как и положено настоящим воинам. Церковь только освятила их порывы, но не изменила характера. Впрочем, перед ними появился враг, сражение с которым можно было со спокойной совестью назвать богоугодным делом.

В эти годы (1090–1150) рыцарь обязан был выполнить религиозную миссию; с начала своей военной карьеры и до ее конца он считался слугой церкви, и в его кодексе чести на первом месте стояла защита христианства. Этьен де Фужер, епископ Ренна, в своей книге под названием «Livre des Manières» (XII в.) говорит, что св. Петр принес Христу два меча: один для духовенства, чтобы оно наказывало недостойных отлучением от церкви, а другой — для рыцарей, которым положено было убивать врагов церкви. Призванием клирика было молиться, так же как призванием рыцаря — защищать веру; таким образом освящался его меч. Оружие было освящено алтарем, призвано было защищать христиан и после смерти владельца должно вернуться на алтарь. (Как мы увидим позже, этот комментарий опирается на результаты археологических исследований.)

В «Chanson d'Antioche» рыцаря называют «кавалером Иисуса.

В то же время рыцари играли более практическую роль в обществе: они составляли особую касту, созданную для определенной цели. «Рыцарство, — говорит Джон Солсбери, — это вооруженная рука государства. Нужно было тщательно подобрать сильных, дисциплинированных, мужественных воинов, связанных клятвой служить своему королю, но никогда не в ущерб своему долгу защищать церковь. Это во все времена было первоочередной задачей. Винсент Бюве определил: «Задача организованного рыцарства состоит в том, чтобы защищать Церковь, атаковать неверных, почитать духовенство, помогать в беде бедным и хранить покой государства». Таков был взгляд церкви; рыцари считались не придворными или представителями высшего класса общества, а ответственными должностными лицами, вооруженной государственной полицией.

В эпической поэме, о которой мы говорили, речь идет только о войне и нерушимой верности рыцарства своему королю и вассальной присяге, но не о любви к женщине, которая вскоре станет самой характерной чертой рыцарства. «Эти воины, — сказано в одной эпической поэме, — больше думали о хорошем ударе копьем и добром боевом коне, чем о прекрасных дамах». Практически единственное упоминание о женщине в «Песне о Роланде» — это эпизод, в котором его нареченная, прекрасная Ауда, узнает о смерти своего жениха и умирает при этом известии. Когда герой находится на краю смерти и думает о самых дорогих для него вещах, об Ауде он не вспоминает. Роланд тоскует, что никогда больше не увидит прекрасной Франции, что его король Шарлемань потеряет доброго вассала и что прекрасный меч останется без хозяина. Это безразличие к женщине характерно для произведений того времени, но отражает только один аспект рыцарского мышления. Невозможно поверить, что благородные люди не слышали ничего, кроме воинственных песен, что их ушей никогда не касались популярные лирические напевы; поверить в то, что они не интересовались ни любовью, ни чувствами, которые с ней связаны. Среди бесчисленных латинских стихов X и XI вв., написанных во Франции и Германии, мы находим столь же красивые, как и те, которые в XII–XIII вв. писали трубадуры. К примеру, в ужасном, омраченном набегами викингов X в. создана одна из самых романтичных и очаровательных любовных песен всех времен, «Iam, Dulcis Arnica». Из нее я процитирую четыре куплета:

В то время как северные скальды пели о Беовульфе и ужасных деяниях сыновей Рагнара Лондброка, эту песню исполняли в залах, замках и при дворе по всем землям Франции и Германии. Она бессмертна в том смысле, как никогда не бывают эпические поэмы, поскольку во все времена чувство и образность останутся свежими, когда затрагивают сердца. Дрозд поет даже в грозу, среди молний; огонь, кровь и битва были не единственными вещами, занимавшими людей.

Неизбежное формирование того, что мы назвали бы рыцарственным отношением к женщине, началось в середине XII в. Толчок ему дали поэты юга Франции, в особенности после того, как Элеонора Аквитанская (одна из самых очаровательных женщин Средневековья, которая впоследствии стала женой короля Генриха II и матерью Ричарда Львиное Сердце и его брата Джона) приехала из Прованса в Париж, чтобы на короткое время стать королевой, женой Людовика VII Французского.

С этих пор и впредь женщины стали рыцарским идеалом, а религия и феодальная верность отошли на второй план. Но война, славная и вдохновляющая вещь, способ приумножить богатства, занимала высокое место как любимое занятие благородных мужчин; но влияние любви как основного направления рыцарского духа придало куда более легкий характер даже сражениям, и литературе, и самой жизни. Теперь поэты пели только о совершенствах своих дам, прославляли их милосердие и жаждали добиться благосклонности. Рыцарь сражался самоотверженно (его нельзя было отвлечь от привычного занятия или развлечения), но только для того, чтобы заслужить милость своей дамы, и слово amoureux (от «влюбленный») приобрело большее значение, чем то, которое оно имеет в наши дни, поскольку тогда оно включало в себя целиком весь набор рыцарских добродетелей. На первом месте была вот такая идея:

«Тот, кто не любит, — человек лишь наполовину». Это основа, потому что больше всего общество нуждалось во влиянии, которое смогло бы сделать грубых мужланов галантными рыцарями. Этого не понимали и жестоко порицали два столпа XIX в., Фримен и Грин. Надо отдать им должное, рыцарство выглядело ужасным, если сравнивать со стандартами их времени, поскольку две его основные стороны одинаково претили обществу Викторианской эпохи: римско-католическая церковь и незаконная любовь. Не надо забывать: да, любовь, о которой пели трубадуры и во имя которой сражались рыцари, не была освящена узами брака. Женатое состояние было не благополучным завершением куртуазной любви, а наиболее серьезным и опасным препятствием на пути к ней. Дам поощряли находить утешение в незаконных отношениях и учили, какими дьявольскими уловками можно обмануть внимание мужей, а рыцари и сквайры должны были, согласно общим ожиданиям, завоевать благосклонность женщины (не важно, замужней или нет) и затем сделать ее смыслом своей жизни. Теоретически считалось, что такая любовь должна быть абсолютно безгрешной; рыцарь не ждал, чтобы дама дарила ему что бы то ни было, кроме оружия, лошадей или денег. Таким образом, рыцарская интрига должна была превратиться (а часто так и было) в колоссальную систему двоебрачия, когда каждая дама имела и мужа и любовника, а каждый истинный рыцарь, кроме женщины, которую брал в жены по деловым соображениям, поклонялся богине, ради которой сражался и каждому слову которой обязан был повиноваться без малейшего колебания. Но случались и исключения — к примеру, в браке Эдуарда III и Филиппы или Черного принца и Джоан Холланд, для которых жены были одновременно и богинями.

Церковь не одобряла систему галантной любви и боролась против нее, не столько из-за нарушения моральных норм, сколько потому, что она отвлекала рыцарство от борьбы с неверными и походов для освобождения Святой земли. Тем не менее очень быстро она стала третьим и завершающим элементом этого идеала. Сказано было, что лучшими отличительными чертами рыцаря являются честь, набожность и способность любить, а худшими — жестокость, надменность и похоть. Достоинствами считались отвага, вера и преданность, порицались убийства, нетерпимость и неверность. Если мы признаем правой ту или другую сторону, станем делить все на черное и белое и не заметим того, что рыцарство являло собой фантастическую смесь добродетелей и пороков, плохого, хорошего и среднего, как и все, созданное человеком, то получим о нем крайне неверное представление. В общем и целом этот период весьма часто идеализируют, представляя женщин ангелами, а рыцарей — какими-то бесплотными духами, парящими на крыльях высоких чувств и никогда не спускающимися на грешную землю. Конечно же так думать не стоит. Прежде всего, в каждое мгновение своей жизни эти люди были воинами; наибольшее счастье доставляли им сражения, и даже в мирное время они ухитрялись скрещивать мечи на турнирах (о них мы поговорим чуть позже). Религия и служение дамам несколько облагородили облик диких воителей, но не изменили их сущности — в целом эпоха рыцарства была не менее жестокой и кровавой, чем предыдущие периоды.

Существовала еще одна обязанность, которую должен был выполнять тот, кто хочет стать образцовым рыцарем: всегда, при любых обстоятельствах быть веселым. Жизнерадостность, даже в самой печальной ситуации, стала признаком истинно рыцарского поведения. То, что это не было просто поверхностным легкомыслием, быстро забываемым во время жестокой войны, подтверждается бесчисленным множеством случаев, причем не только из времен Средневековья, но и гораздо позже. Благодаря этому качеству мы можем простить многое из того, что не в состоянии одобрить.

В качестве самых бросающихся в глаза характеристик средневекового общества можно назвать формализм и любовь к церемониям. Уважение к именам и словам, определениям и правилам восходит к доисторической эпохе, к магии слов и символов. Все признают институт рыцарства в его образном значении, но легко забывают о том, что эти люди действительно жили, так сказать, внутри аллегории и то, что нам кажется абсурдным или фантастическим, для них таковым вовсе не являлось. В душе рыцаря никогда не остывал идеал, который делал его внутренне свободным, но заставлял подчиняться определенным правилам поведения. В церемонии посвящения все имело символический смысл: действия, оружие и одежда. Древний церемониал отличался простотой и, можно сказать, первобытностью. Под влиянием церкви он сильно изменился. Церемония посвящения в рыцари не только поднимала социальный статус неофита — она делала его другим человеком, и прежде всего это осознавал он сам. В общем и целом этого результата и добивались с помощью символических обрядов, совершаемых с благословения и под покровительством церкви; прежде всего рыцарь обязан был стать защитником религии, а из этого следовало все остальное. Конечно, ритуал производил свое действие — столетия, в течение которых люди привыкли совершать действия такого типа, не могли глубоко не запечатлеться в сознании.

Когда, в начале XII в., рыцарство достигло своего расцвета, символизм, сопутствовавший посвящению, стал более замысловатым. Накануне того, как неофит должен был присоединиться к ордену, друзья-оруженосцы торжественно снимали с него одежду и опускали в воду, в знак очищения. Затем на него надевали белую тунику, эмблему чистоты (как и в случае с баптистским крещением), и алый плащ, эмблему знатности, а также черные чулки и башмаки, как знак смерти и земли, в которой он со временем будет лежать. Затем будущего рыцаря опоясывали белым поясом (символ целомудрия) и вели в церковь или замковую часовню, где он всю ночь должен был молиться в одиночестве, сложив руки перед алтарем. Наутро неофит исповедовался и слушал мессу, а затем наступал великий момент: по завершении последнего гимна молодой человек передавал свой меч священнику, тот клал его на алтарь и призывал Господне благословение, а затем возвращал с торжественными словами. Принимая меч, неофит должен был трижды взмахнуть им, вложить в ножны и вручить своему покровителю, которым мог быть сеньор или просто другой рыцарь, поскольку любой получивший посвящение мог провести этот обряд, а затем произносил перед ним рыцарскую клятву. Потом друзья и спутники надевали на нового рыцаря полные доспехи, но только покровитель мог опоясать его мечом и дать посвящение — в виде удара по плечу либо плоской стороной меча, либо кулаком. Наконец, рыцарь получал четыре заповеди: не иметь дела с предателями, не давать даме (не важно, замужней или нет) дурного совета, он должен был всегда защищать ее и относиться к ней с глубочайшим уважением. Кроме того, он должен был соблюдать целомудрие, поститься, каждый день слушать мессу и заказывать службы в церкви [25]. Об этом говорится в нравоучительной истории о рыцаре, который, не слушая своего нетерпеливого оруженосца, настоял на том, чтобы перед выходом на турнир прослушать мессу. После этого он получил от Пречистой Девы чудесную помощь в сражении.

Турниры всегда будоражили воображение, и (отчасти из-за этого, возможно) Фримен и его последователи громили их как еще один абсурдный аспект рыцарства. Однако во времена расцвета (XII и XIII вв.) это было важным для общества событием, дававшим необходимый выход стремлению сражаться и служившим школой обучения военному делу. На турнир собирался народ из многих стран, что поддерживало дух братства по оружию у различных народов и являлось существенной частью рыцарского идеала. Кроме того, была и материальная выгода: победитель увозил с собой богатую награду в виде оружия и лошадей. Правда, иногда приз был менее ценным, а то и унизительным — к примеру, когда английские бароны принудили принца Джона подписать в 1215 г. в Равенделе Великую хартию вольностей, они решили устроить состязание в Стейне. Поскольку собрались они там во множестве, казалось неразумным упускать такой хороший случай. Наградой, за которую ломали копья и которую вручила леди, был живой медведь! Можно представить себе, что испытывал рыцарь, которому требовалось забрать приз такого рода. Впрочем, по счастью, наверняка он был не единственным — согласно обычаю, рыцарю в любом случае принадлежали кони и доспехи всех, кого он победил, а и то и другое стоило весьма недешево. Так что, по всей вероятности, медведь оказался самой скромной частью награды (хотя конечно же самой колоритной и запомнившейся).

Часто рассказывается о трогательных жалобах рыцаря на то, что церковь запретила турниры и тем лишила его смысла жизни. Конечно, где еще молодой воин мог показать свою удаль, а старый — вспомнить былое? Что же касается дам, ради взгляда которых сражались на турнирах, то они лишались не только красочного и веселого зрелища, но и возможности увидеть поклонника во всем блеске, так что запрет на турниры доставлял неприятности многим.

На всей территории Западной Европы состязания и подготовка к ним были самыми серьезными занятиями для рыцарей, когда они не занимались охотой с собаками или соколами. Для человека этого класса, если только он не был духовным лицом, война являлась не просто работой, но и самым волнующим, увлекательным приключением, а турниры напоминали скачки. Все виды веселья и развлечений, которые только встречались в средневековой жизни, присутствовали на ярмарках (они были существенной частью состязаний). На них веселилась вся округа — от рыцарей до оруженосцев и простонародья. Приглашались все желающие, все, кто способен развеселить публику, — бродячие актеры и поэты, жонглеры, акробаты и музыканты. Во времена принца Джона некий Джон Рампан переоделся жонглером и бил в барабан на турнире во Франции. Вполне естественно, что празднество, на которое собиралось так много людей, давало прекрасную возможность поиграть в азартные игры, попьянствовать и побуянить. Без сомнения, это было одной из причин, почему церковь их осуждала. Кроме того, особенно в первые дни существования рыцарства там погибло слишком много благородных людей, как, например, Жоффрей де Мандевилль, граф Эссекский, которого убили в 1216 г. в Лондоне, на турнире more Francorum (эта фраза говорит о том, что в то время их еще считали чисто французским обычаем). Согласно распоряжению церкви о запрещении турниров, погибших таким образом лишали христианского погребения. По рыцарским воззрениям, после этого их души не могли попасть в рай, но можно предположить, что их это не слишком волновало. «Поскольку в ад, — говорит Окассин, — отправляются добрые священники и хорошие рыцари, которые погибают на турнирах и в великих войнах, и добрые солдаты, и настоящие мужчины, с ними я и сам хочу пойти. И кроме того, туда же отправляются прекрасные, куртуазные дамы, у которых было два или три любовника, помимо мужей; и туда же — золото, и серебро, и богатые меха; и туда же — арфисты, и менестрели, и мирские короли».

История происхождения турниров, как и самого института рыцарства, восходит к доисторическим временам, но на основании появившихся в настоящее время свидетельств можно заключить, что предшествовали ристалищам «троянские игры» периода римского владычества. Некоторые говорят, что от их латинского названия, Ludus Troiae, произошло само слово «турнир» (Torneamentum). Галлы, а некоторые из них были превосходными всадниками, отнеслись к ним снисходительно, а у готов и лангобардов были сходные традиции. Да и норвежцы тщательно разработали правила одиночных поединков, и логично предположить, что похожие формальности соблюдали их родичи, осевшие на юге Европы. Как бы то ни было, но первое в истории описание средневекового турнира (его сделал Нидхард, сам при этом присутствовавший) относилось к 875 г., когда сыновья Луиса де Дебонера, Карл и Луис Германские, решили поделить между собой владения своего брата Лотара. Вассалы обоих королей столкнулись в конном бою. Говорят, что Генрих Птицелов (876–936), отец Оттона Великого, привез турниры из Франции в Германию. Стефена жестоко порицали за то, что по своей слабости он не смог отменить турниры, которые происходили в Англии, но Генрих II очень жестко положил им конец — если его рыцари хотели сойтись в поединке, то должны были отправляться за море. Граф Жоффрей Бретонский покинул английский двор и нашел утешение в возможности «помериться силами с добрыми рыцарями на границах Нормандии и Франции». Ричард I снова разрешил проводить в своем государстве турниры, отчасти для того, чтобы «французы не могли смеяться над английскими рыцарями, именуя их неумелыми и неуклюжими» (сообщает Мэттью Парис), а отчасти с целью добыть денег для Крестового похода. Это он сделал, даруя баронам разрешение проводить состязания в специально отведенных местах. С высоты нашего переполненного лицензиями на то и на се времени мы можем с сочувствием взглянуть на Роджера Мортимера, который дал лицензию на турнир, но был сурово за это наказан.

В XIII в. турниры стали популярнее, чем когда бы то ни было, и к концу века появились первые признаки превращения чисто военных упражнений с боевым оружием [26] в изощренные и сравнительно безобидные зрелища, которые мы видим уже в XV в. Самая ранняя запись об использовании на турнире особого оружия касается королевских состязаний, проходивших в Виндзорском парке 9 июля 1278 г. Все доспехи, о которых говорится в этой записи, были кожаными (даже шлемы), поскольку против мечей из китового уса не нужно было ничего более прочного. Это был, так сказать, «облегченный» вариант турнира, где пострадать кто-либо мог лишь по досадной случайности.

О любви, которую рыцари питали к турнирам, можно судить по частоте попыток их запретить, то есть запретить те, которые происходили без разрешения короля. Эдуард II, например, издал ряд указов, воспрещающих любому человеку участие в ристалищах.

Может показаться чересчур суровым запрещение людям биться на поединке, или искать приключений, или разъезжать «при оружии» без особого разрешения. Объясняли приказ страхом «нарушить спокойствие и испугать мирных людей». К примеру, в радиусе шести миль от Кембриджа запрещено было устраивать состязания. Вполне естественно, что суверены ревновали ко всему, что могло чересчур взволновать их вассалов, поскольку, без сомнения, неразрешенные турниры становились местом встречи для людей неуправляемых и зачастую превращали баронские замки в личные боевые школы. В те времена, когда власть, как правило, основывалась более на силе, чем на праве, королю опасно бывало позволять могущественным баронам собирать вокруг себя целое войско из рыцарей, всегда готовых вступить в схватку. В такой ситуации у хозяина местности, где проводился турнир, могли возникнуть намерения, могущие привести к тому, что покой в государстве сменится кровавой междоусобицей. Кроме того, проводя турниры без позволения, бароны стремились посягнуть на прерогативы властителя, он же не мог допустить (ради собственного спокойствия), чтобы прямой приказ остался неисполненным.

^{Рис. 84. Поединок. С незаконченного рисунка в Кодексе Вильгельма. Прибл. 1335 г.}

Приблизительно начиная с 1250 г., а затем в течение всего XIV в. турниры переживали золотой век, поскольку сопровождались множеством пышных зрелищ и отличались исключительной галантностью. Рыцари сражались друг с другом как до смерти, так и для развлечения, впоследствии формальности в организации турниров сделали их менее опасными, и они оставались веселым, очаровательным зрелищем, во время которого храбрецы бились «на взмыленных конях, с мечами и сердцем полным дружелюбия», а прекрасные дамы с энтузиазмом смотрели на арену (рис. 84). В наиболее привлекательном описании турнира, относившемся к XIII в., рассказывается, что дамы отдавали свои шарфы и перчатки избранному рыцарю, который должен был носить их как знак особой милости, но по мере того, как возбуждение росло, срывали с себя и бросали «покрывала и шапочки, накидки и туники (в оригинале «chemises»), рукава и платья, пока все не оставались с непокрытой головой и не начинали смеяться над беспорядком в одежде друг у друга».

В начале XV в. английский трон захватили члены весьма практичного по своей природе дома Ланкастеров, и в турнирах в Англии появились новые черты. Наш пуританский герой Генрих V считал их легкомысленной, пустой тратой времени; он отказался устроить игрища, когда венчался с Катариной Французской. «Я скорее, — сказал он при этом, — позволил бы королю Франции и его слугам осадить город Сенс…»

Война стала делом серьезным, приближался конец эпохи рыцарства. Однако неужели она не была такой раньше, когда Генрих II постоянно сражался со своими неуправляемыми вассалами, Эдуард I пытался подчинить себе скоттов, а Эдуард III — получить корону и земли прекрасной Франции? Да, возможно, это все было серьезно для королей и прелатов, занятых политикой, а также для некоторых знатных лордов, которым была поручена организация военных действий и которые добывали деньги для того, чтобы их оплатить. Для горожан и крестьян это был вопрос жизни и смерти, ведь их постоянно убивали и грабили, жгли их дома; но для простого рыцаря, который сражался во время войны, это если и было серьезным делом, то совсем с другой точки зрения. Это было нечто вроде того, как профессиональные футболисты и атлеты относятся к своей игре, если не считать того, что во времена Средневековья это было приправлено и расцвечено великими и мрачными чарами. Даже такие бродяги-наемники, как странствующие рыцари, для которых война (любая, до тех пор пока был лорд, которому они служили, а у того были деньги) являлась работой и которые зарабатывали себе на жизнь мечом, даже они жаждали магии боя. Когда мы слышим о том, что рыцари в течение целого месяца стояли лагерем у моста и защищали его от всех, кто приближался, то это вовсе не романтическая сказка, а самая настоящая быль. До конца XIV в. такие вещи случались постоянно. Случались и более Удивительные события: в 1350 г. между Англией и Францией было заключено перемирие. Никто не воевал, и маленький гарнизон замка Джоселин в Бретони заскучал. Сенешаль сэр Роберт де Бьюманор, который берег Джоселин для Франции и герцогства Монфор, отправил вызов в соседний замок Плормель, который принадлежал Англии и графу Карлу Блуа и охранялся капитаном наемников, английское имя которого поставило в тупик Фройсара; он называет его «Брандебург», но кто это был в действительности, неизвестно — во всяком случае, этот человек стоял во главе горстки рыцарей и тяжеловооруженных всадников. В своем послании Бьюманор предлагал Брандебургу прислать одного, двух или трех своих лучших людей, чтобы они могли сразиться на мечах с тем же количеством его людей ради любви своих дам. «Нет, — ответил тот, — наши леди не захотели бы, чтобы мы рисковали собой ради призрачного шанса в одиночной схватке; выберите двадцать или тридцать своих товарищей, и мы сразимся с ними в чистом поле». Таким образом, было выбрано по тридцать лучших воинов с каждой стороны. Они отстояли мессу, вооружились и отправились на место сражения (поле, находившееся посередине между Джоселином и Плормелем), причем двадцать пять двинулись пешком и пять — верхом. Затем они сразились, и через некоторое время утомились настолько, что оба вождя отвели своих людей, чтобы передохнуть. Бьюманор сказал, что хочет глотнуть воды, и один из его спутников сказал: «Пей свою кровь». Затем они продолжили бой, и многие как с одной, так и с другой стороны были убиты, и наконец англичане проиграли. Те, кто не погиб в бою, оказались пленниками. Французы благородно заботились о них до тех пор, пока не излечили от ран, а затем освободили, получив выкуп. Сидя за столом короля Карла VI, Фройсар видел одного из этих людей, бретонского рыцаря по имени Ивейн Чаруэлз, и «его лицо было настолько изрезано и изрублено, что сразу видно было, каким суровым оказался бой».

Можно удивляться такой бессмысленной храбрости и жажде сражения ради сражения, но смеяться над ней нельзя — и презирать тоже. Война отвратительна, но такие происшествия уменьшают тяжесть горя, которое от нее неотделимо. Эти воины, хотя мы вряд ли можем как следует понять их чувства, хотели воевать и, если надо, умирать ради славы. При этом они сражались без личной ненависти друг к другу; если гибли — их хоронили с почетом, если были ранены, за ними заботливо ухаживали, и здесь не делали разницы между другом и врагом (использовавшиеся в Средние века для лечения ран средства были намного эффективнее тех, которыми пользовалась Флоренс Найтингейл при Скутари в 1854 г.). Если воины попадали в плен, к ним обычно относились вполне дружелюбно и окружали заботой до тех пор, пока они не смогут собрать денег для выкупа. Одним из рыцарских правил считалось не требовать от пленника выкупа, который мог бы совершенно разорить его. Он должен был сказать, сколько может позволить себе заплатить, и тот, кто взял его в плен, принимал предложенные условия. Однако были случаи, когда захваченных рыцарей бросали в башню, где, как говорит дю Гесклен, «крыс и мышей больше, чем певчих птиц», но, к счастью, такое недоброжелательство встречалось сравнительно редко; прекрасным примером того может служить пленение Ричарда I Леопольдом Австрийским и императором Генрихом VI.

Турнир состоял из схваток двух типов: одиночное сражение или рыцарский поединок (верхом или пешими) с копьем, мечом, боевым топором или кинжалом и общая схватка, похожая на битву в миниатюре. В этом ограниченном смысле «битву тридцати» вполне можно назвать турниром. На игрищах в Чавенси в 1285 г. поединки были организованы таким образом: в первый день, т. е. в воскресенье, был большой праздник, на который собирались все сражающиеся и зрители; понедельник и вторник посвящали поединкам. В среду отдыхали и выбирали тех, кто примет участие в турнире в четверг. Каждый вечер, после сражений, все вместе пели, танцевали, праздновали и веселились. Участники состязаний в большинстве случаев не питали друг к другу никакой вражды (хотя иной раз случалось, что турнир использовали для сведения счетов), так что вполне могли вместе пить и веселиться, а наутро вступить в смертный бой, который сами считали не более чем веселой забавой.

Мы часто читаем о благородных и галантных деяниях, совершенных при более серьезных обстоятельствах, во время войны. В хронике злосчастного Крестового похода, совершенного Людовиком IX (Святым) в 1250 г., которую написал господин де Жуэнвилль, сенешаль Шампани, можно обнаружить множество выдающихся примеров рыцарского духа в действии в его наилучших проявлениях. К примеру, один из эпизодов напоминает сцену из «Песни о Роланде», где главный герой отказывается протрубить в рог и позвать на помощь Карла; он доказывает, что поэтический идеал рыцарской чести не гас и в реально безвыходной жизненной ситуации. Крупные силы сарацин окружили Жуанвилля и его рыцарей, многие из которых были тяжело ранены и надеялись только на помощь святых. В критический момент один из них заметил поблизости на поле боя графа Анжуйского с его войсками, но не стал звать на помощь, не спросив предварительно своего предводителя, будет ли это согласоваться с рыцарской честью. Жуанвилль рассказывает, как к нему пришел этот рыцарь: жуткая фигура с перерубленным носом, свисающим над верхней губой (он сражался без шлема), и сказал: «Сэр, если вы думаете, что ни я, ни мои наследники не заслужат этим упрека, то я пойду искать помощь у графа Анжуйского, которого я видел здесь, в поле». — «Милорд Эверард, — ответил сенешаль, — мне кажется, что вы заслужите великие почести, если отправитесь спасать нашу жизнь; ведь ваша жизнь тоже подвергнется большой опасности». Он добавляет, что говорил правду, поскольку вскоре сэр Эверард от полученных ран скончался. Рационального в таком поступке ни на грош, зато он ярко рисует нравы, царившие среди рыцарей, — этот человек предпочел бы погибнуть сам и погубить всех своих людей, чем поступиться родовой честью и навлечь позор на свою семью.

В другом месте Жуанвилль рассказывает об одном отважном человеке, епископе Суассона лорде Джеймсе Кастеле:

Хроники Столетней войны переполнены историями о том, как в то время, когда два войска стояли одно против другого в ожидании начала сражения, одинокие рыцари выезжали вперед и вызывали участника с другой стороны сразиться во имя любви дам.

^{Рис. 85. Из «Романа о Ланселоте Озерном». Начало XIV в.}

Один рыцарь, перед сражением при Черборге в 1379 г. вызвал троих «самых любящих рыцарей противника, для того чтобы сразиться с тремя самыми любящими из своих во имя дам». Таким же образом Гарет в «Смерти Артура» отправляется за границу и для того, чтобы доставить удовольствие Линет, убивает или щадит рыцарей одного за другим, красных, зеленых или черных. Поступки бессмысленные с точки зрения жизненной логики соотносили исключительно с рыцарскими идеалами. Для дамы большой честью считалось, если рыцарь ради нее совершил великие подвиги. Что за беда, если в результате он возвращался весь покрытый шрамами — в глазах возлюбленной это его только красило.

С точки зрения человека нашего времени, и это одна из причин, по которой так бескомпромиссно порицал институт рыцарства Фримен, одним из его наиболее принципиальных недостатков была ставка на благородное происхождение и привилегии ранга, а также бесспорное и жестокое презрение ко всем людям низкого звания. Как и некий лорд из шекспировского «Короля Генриха IV», рыцари считали, что участие в сражении пехотинцев (их называли бандитами, разбойниками, вилланами) и лучников «великой жалости достойно». Фламандские рыцари при Бовиньи в 1214 г. отказались напасть на отряд пехотинцев «потому, что они не благородного рода», и из-за этого проиграли сражение. С другой стороны, можно прочесть многочисленные воспоминания о случаях, когда рыцари с огромным трудом выводили в безопасное место «разбойников», которыми командовали, или отказывались бежать и оставить свою пехоту на растерзание противнику. В большинстве случаев это касается английских войск, поскольку в этой стране низшие классы были куда более независимы и менее унижены, чем их собратья на континенте, в то время как средний английский рыцарь XII в. был простым сельским джентльменом, который присматривал за своими землями и арендаторами, был судьей, шерифом или участвовал в квартальных сессиях. Когда рыцарь и йомен вместе отправлялись на войну, между ними возникали дружеские отношения, чего не было нигде в средневековой Европе. Между тем и французы вовсе не пренебрегали долгом господина по отношению к своему народу. Жуанвилль рассказывает, какое глубокое впечатление произвело на него замечание одного из кузенов, сделанное перед отплытием в Египет вместе с Людовиком Святым. «Вы отправляетесь за море, — сказал тот, — теперь позаботьтесь о том, как вернетесь, ибо ни один рыцарь, ни бедный, ни богатый, не может возвратиться, не покрыв себя позором, если оставит в руках сарацин самого ничтожного из людей нашего господина, который вместе с ним двинулся в путь».

Даже самый поверхностный набросок из области военной археологии за последние четыре столетия Средних веков заполнил бы книгу внушительных размеров; поэтому, говоря о вышеупомянутом периоде, я коснусь только тех моментов, на которые до сих пор обращалось наименьшее внимание. На английском языке издано достаточное количество ученых трудов о средневековых доспехах, заслуживающих полного доверия, причем многие из них вышли недавно, в легкодоступной форме, однако мечам посвящено сравнительно мало книг. По неизвестной причине самому прекрасному и важному из объектов исследования в этой стране не уделяют должного внимания, хотя на континенте существуют журналы, в которых публикуются работы и статьи из этой области; однако их трудно достать, и они часто грешат неточностями. Итак, в этой главе я буду говорить о доспехах только для того, чтобы дополнить картину, и большую часть внимания уделю мечам, кинжалам и копьям и некоторым из многочисленных вариантов оружия, которое начали использовать во время пеших поединков.

К тому времени как расцвет рыцарства принес ему максимальную славу, меч уже более чем две тысячи лет был эмблемой могущества и лидерства. Приблизительно к 1150 г. он окончательно приобрел символическое значение: ко всем древним традициям христианство добавило ореол святости. Форму, в которую вылилось уважение к мечу в эпоху викингов, легко приняла и приспособила для своих нужд церковь, а крест, форму которого он имел, стал защитой от греха, напоминанием, что владелец должен использовать свое оружие для защиты церкви и посрамления врагов Христа. Двухлезвийный меч символизировал правду и верность: одна из кромок предназначалась для сильных, которые угнетали слабых, а другая — для богатых притеснителей бедняков. Ведь одной из обязанностей рыцаря была защита слабых и угнетенных.

В эпоху викингов вождь в награду за различные услуги часто дарил своим последователям золотые кольца, причем протягивал их на острие меча. В германских поэмах XI и XII вв. иногда встречаются упоминания об использовании мечей подобным же образом во время церемонии заключения брака: священник благословлял кольцо, беря его с плоской стороны оружия жениха. В одной из таких поэм говорится о том, что самой важной и связующей частью венчания был момент, когда невеста клала большой палец на навершие меча своего будущего мужа. В этом конкретном случае девушку принудили выйти замуж против воли; ее подвели к алтарю, но не смогли, как ни старались, разжать стиснутые руки и сделать то, что необходимо. Конец поэмы утрачен, но, по-видимому, девушка в конце концов добилась своего.

Практически в каждом музее Европы можно найти несколько мечей 1100–1500 гг., причем большинство из них было обнаружено на дне рек, в канавах и на полях, поэтому относительно их датировки конкретная информация отсутствует. К примеру, в городском музее Линкольна хранится целая коллекция мечей, которые во время очистных работ извлекли из реки Уитэм в 1788 г. Все они были найдены на сравнительно небольшом участке, и это наводит на мысль, что и попали они туда в одно и то же время, возможно, в 1141 г., при первой Линкольнской битве. Тем не менее один из них — римский клинок, а другой представляет собой фрагмент меча XVII в., периода Гражданской войны! Большая часть оружия (шесть мечей, очень красивых и хорошо сохранившихся) относится приблизительно к 1120–1320 гг. В 1952 г. рыбак на конце лески вытащил еще один клинок из участка той же реки, находившегося поблизости от первого, и на этот раз меч был из эпохи викингов (тип V) [27]. И так происходит повсеместно. Отдельные образцы находят где попало, без связанных с ними предметов, которые можно было бы точно датировать тем или иным периодом, причем большинство из них обнаружили еще до того, как на помощь археологии пришла наука стратиграфия, а затем экспонаты переходят веками из рук в руки до тех пор, пока наконец не попадут на хранение в музей; и иногда даже место первичной находки оказывается неизвестным. Единственный способ установить дату изготовления образцов — исследование их формы, надписей и клейм, а также сравнение с ранее известными. К счастью, много мечей найдено в таких местах, где их можно легко датировать: в склепах, на полях сражений или в тех местностях, о которых точно известно, что в такое-то время там обитали определенные народы. Таким образом можно установить несколько опорных точек, правильность которых подтверждается надежными материалами для сравнения, созданными скульпторами и художниками того или другого времени.

Даже в этом случае есть много сложностей в определении точной даты изготовления оружия, поскольку хотя мода на определенные навершия менялась, как и в предыдущий период, но мечи по-прежнему служили сравнительно долго. Так продолжалось до тех пор, пока повсеместное использование пластинчатых доспехов не вынудило кузнецов изобрести клинок новой формы, что сильно помогает при датировке (мы еще увидим, что эта новая форма была всего лишь повторением доисторической, к тому времени забытой). Изменения в облике клинка периода с 1120-го по 1320 г. не повлияли на его назначение, которое оставалось все тем же тысячи лет.

^{Рис. 86. Типы мечей. 1100–1325 гг.}

За годы интенсивных исследований я разработал типологию для мечей эпохи позднего Средневековья. Она напоминает труды доктора Элис Бемер и Яна Петерсена. Полностью привести здесь эту типологию невозможно, поэтому я сделаю с ней то же, что сделал с системой Бемер и что сэр Мортимер Уилер сделал с типологией Петерсена, — предложу вам ее сокращенный вариант, который, не рассматривая бесчисленные вариации и подтипы, тем не менее представит общую идею о размещении основных типов в рамках археологии и истории (рис. 86). Где только возможно при описании и иллюстрации примеров каждого типа я буду обращаться к этим «опорным точкам» — мечам и примерам из области скульптуры и живописи. Надписи — большое подспорье при датировке мечей, но для ясности изложения я буду говорить о них отдельно, так же как это было в главе, посвященной эпохе викингов. Относительно этих мечей, как и (хотя и в меньшей степени) в случае с мечами эпохи Великого переселения народов, можно говорить, что такой-то и такой-то тип относится к Дании или Норвегии. Теперь этого уже нельзя будет сделать, поскольку после 1100 г. все мечи от Финляндии до Испании и от Британии до Кавказа стали походить друг на друга, хотя и с некоторыми вариациями. Верно, что есть определенные характеристики, позволяющие назвать стиль изготовления меча итальянским или германским, но не более того. Когда мы двинемся дальше, это станет совершенно ясно.

Типология мечей, выработанная Бемер и Петерсеном, в основном базировалась на стилях изготовления рукояти, украшениях рукояти и ножен и очень мало принимала во внимание форму клинка, однако, говоря о Средневековье, мы встречаемся с многочисленными вариациями в этой области, которые оказывают большое влияние на их классификацию; дополнительную трудность представляют собой различные виды наверший и крестовин, или нижних гард, как мы их называли до настоящего времени. Теперь эту деталь обыкновенно называют поперечиной; этот термин вошел в употребление только в XVI в. Нет никаких признаков использования этого слова в Средние века, когда эту часть меча обыкновенно называли крестовиной, а иногда, возможно возвращаясь к более раннему варианту, рукоятью. Между IV и XI вв. форма этой детали изменилась очень мало, но в первой четверти XII в. появились очень заметные отличия в области формы, размера, длины и веса — возможно, они были плодом воображения мастера, поскольку их нельзя квалифицировать ни по периодам, ни по регионам. Поэтому вид крестовины средневекового меча мало что значит при датировке; формы, которые, казалось бы, являются исключительной принадлежностью конца XV в., можно встретить еще в XII, а характеристики, присущие мечам XIII в., — в конце XIV в. Однако, несмотря на огромные различия в деталях, все они укладываются в рамки основных типов, которые использовались в течение всего периода между 1100-м и 1300 гг. К моей упрощенной типологии мечей я добавил краткую характеристику типов наверший и крестовин (рис. 106 и 113).

^{Рис. 87. Оруженосец императора из Евангелия Оттона III. 983–991 гг. Мюнхен}

При перечислении типов мечей я начну прямо там, где заканчиваются мечи викингов, поскольку развитие оружия средневекового периода началось непосредственно от них. Таким образом, первый пункт в этой типологии будет идти под номером X. Он представляет собой результат дальнейшего развития типа VIII с незначительными модификациями. Этот меч использовали начиная с конца X в. и, возможно, до первой четверти XIII в. Навершие здесь имеет форму бразильского ореха, довольно широкая крестовина почти всегда прямая (хотя есть и несколько изогнутых экземпляров), а лезвие широкое, той же формы, что и у мечей Ульфберта, с широким, неглубоким желобом. На ранних экземплярах выложены железом буквы, такие же большие, как и в случае с надписями «Ingelrii» и «Ulfberht», но с одним примечательным отличием: на стороне, обратной той, где выложено имя кузнеца, вместо древних узоров из линий и диагональных крестов или других появляется новый девиз: «INNOMINEDOMINI». Часто его писали с ошибками или искажали, но он однозначно указывает на то время, когда христианство взяло верх над старыми богами севера. В Археологическом музее в Кембридже хранится прекрасный меч этого типа; сделал его мастер по имени Констейнин (имя выложено крупными, беспорядочными буквами эпохи викингов), а на обратной стороне похожим шрифтом выложена молитва. Для датировки этого объекта есть две надежные отправные точки: одна в виде рисунка, а другая — из области археологии. Первая содержится в Евангелии Оттона III, очень красивом манускрипте, который создали в Райхенау в 983–991 гг.; на нем изображен воин, держащий меч в то время, когда взошедший на трон император принимает присягу четырех наций (рис. 87). Археологическим подтверждением правильности датировки может служить меч из Дрездена с именем INGELRII на одной стороне и фразой «HOMO DEI» на другой, который относится к 1100 г. Судя по моему собственному мечу с клеймом «Caroccium», можно назвать XI век, но это менее надежное свидетельство.

Тип XI, который, по-видимому, был популярен между (приблизительно) 1120-м и 1200 гг., демонстрирует совершенно иной стиль изготовления клинка, более тонкого и довольно элегантного, чаще всего более длинного, чем его предшественники. У него всегда узкий, хорошо выраженный дол, который начинается непосредственно внутри рукояти, на хвостовике, и заканчивается в одном-двух дюймах от кончика. На многих из этих клинков видны надписи из очень тонко выложенных железных буковок в стиле «Homo Dei», но на многих встречается и другой тип надписей, из очень аккуратно выложенных букв, с прекрасными очертаниями, образованных кусочками проволоки из белого или желтого металла — серебра, олова или меди (не золота, как можно было бы предположить). Они были простыми и чистыми, буквы расположены на большом расстоянии друг от друга и складывались в религиозный призыв, как, например, «BENEDICTUS DEUS MEUS», или «SES (Sanctus) PETRNUS», или «IN NOMINE DOMINI». Имя кузнеца больше не появлялось; обе стороны меча отдавались святыням.

У большинства мечей типа XI навершие имеет закругленную, укороченную форму бразильского ореха, но у многих оно дисковидное. Есть, как минимум, два отправных пункта для подтверждения датировки: меч, найденный на месте сражения между Генрихом II и графом Ланкастерским, произошедшего в 1171 г. (Форнхем, Норфолк, вклейка, фото 6, d), у которого дисковидный наконечник, и надписи, звучащие как «SES BENEDICTAS» и «IN NOMINE DOMINI», с небольшим клеймом в виде поднятой руки у края каждой фразы. Второй — это величественное оружие, до недавнего времени бывшее одной из королевских регалий империи. Известно оно (бог весть почему) как меч Св. Мориса, находится в необыкновенно хорошем состоянии и хранится в императорской сокровищнице Вены (вклейка, фото 8, а). Ценность в качестве помощника в датировке ему придают гравировки на толстом слое серебра навершия: с одной стороны три леопарда Англии, а с другой — герб императора Отгона IV. Это дает нам возможность определить время изготовления — 1200–1214 гг., поскольку договор о сотрудничестве между Отгоном и королем Джоном, заключенный против Филиппа-Августа Французского, просуществовал до того времени, пока он и его союзники не были разбиты в 1214 г. при Бовиньи [28].

Тип XII, который относится к 1180–1320 гг., отличается большим клинком, по форме очень похожим на клинки Ульфберта, но по большей части с более заостренным кончиком, а также сильно выраженным и немного более широким долом; иногда присутствует два или более мелких желобков. Навершие обыкновенно имеет форму толстого диска, иногда с опущенными вниз концами, а иногда в форме так называемого колеса. Крестовина чаще всего прямая, круглого сечения и расширяющаяся на концах, но встречаются образцы и с квадратным сечением или изогнутые, с декоративными элементами на концах. Надписи на мечах, сделанных после 1200 г., снова несколько отличаются от остальных: буквы расположены ближе друг к другу, иногда так близко, что их почти невозможно различить; и вместо разборчивых религиозных лозунгов здесь присутствует груда повторяющихся букв, которые выглядят совершенно бессмысленными.

^{Рис. 88. Меч Дитриха фон Брена. Собор в Нюмбурге}

Точную датировку этого типа мечей дают два экземпляра, найденные в ручье на месте сражения, которое произошло в 1234 г. близ Олденбурга, и еще один исключительно интересный образец, у которого сохранились кожаные ножны, поясные крепления и веревочная оплетка рукояти. Его обнаружили у тела одного из сыновей короля Испании Альфонсо Мудрого, Фернандо де ла Серда (1270 г.), когда в 1943 г. вскрыли его склеп (вклейка, фото 9, с). Существует бесчисленное множество скульптур и рисунков в манускриптах, на которых изображены мечи такого типа, но один из них нужно здесь описать. На рис. 88 вы видите величественную фигуру графа Дитриха фон Брена, одного из жертвователей Нюмбургского собора, с мечом в руке, созданную приблизительно в 1265 г. Навершие меча выполнено в одном из наиболее редких стилей. Меч с таким же навершием нашли в Венгрии, кроме того, в Археологическом музее Кембриджа есть еще один экземпляр, очень похожий на этот.

^{Рис. 89. Фигура из Апокалипсиса св. Иоанна. Англия. 1300 г.}

Множество превосходных изображений меча типа XII можно увидеть в Библии Масейовски, одном из лучших источников информации о военном снаряжении XIII в., от баллист до палаточных колышков. Это великолепно иллюстрированный Ветхий Завет, созданный приблизительно в 1250 г.; над ним работал не один художник, и все они хороши, но один значительно превосходит своих сотоварищей и, вероятно, некогда был солдатом, поскольку, не имея практического опыта, никто не смог бы так живо и верно изобразить снаряжение, манеры и действия воинов. Большая часть мечей, которые он рисовал, принадлежит к типу XII, причем показаны практически все варианты наверший и крестовин, которые в основном использовали в XIII в. (вклейка, фото 11, а). Эта книга известна как Библия Масейовски, потому что в XVII в. принадлежала некоему польскому кардиналу Бернарду Масейовски. Он подарил ее персидскому шаху Аббасу, и со временем она оказалась в Библиотеке Пирпонта Моргана, в Нью-Йорке.

^{Рис. 90. «Меч войны» из Апокалипсиса св. Иоанна. Англия. 1300 г.}

Мечи типа XIII имеют впечатляющую, очень индивидуальную форму: некоторые из них очень велики — «мечи войны», как называли их на пике популярности, приблизительно в 1280–1340 гг. Эти Epées de Guerre представляют собой массивное оружие, но их не нужно путать с двуручными мечами. Еще в 1350 г. существовало несколько таких экземпляров, но они были заметно больше и всегда назывались Epées a deux Mains или даже Twahandswerds. У «меча войны» клинок был длиной 36–40 дюймов, с очень длинной рукоятью (6–8 дюймов между крестовиной и навершием), но им можно было сражаться одной рукой, хотя рукоять вполне приспособлена и для двух. Большая часть мечей XIII типа имеет такие размеры, но есть и несколько экземпляров более привычного вида, хотя по отношению к клинку их рукояти все равно непривычно длинны. Они широкие и плоские, кромки идут практически параллельно до острия в виде лопаточки; это может показаться уродливым и неуклюжим, но в какой-то мере этому препятствует легкое, но очень заметное расширение ниже рукояти, благодаря чему они отлично делают работу, для которой предназначены: наносить необыкновенно широкие, медленные, размашистые режущие удары с коня. Судя по всему, этот тип был характерен для Германии, хотя много иллюстраций этого можно найти на страницах английских манускриптов конца XIII–XIV в. Очень хороший экземпляр этого типа обнаружили в Англии, в Темзе близ Темпля [29], но, к сожалению, его нельзя использовать как отправную точку для датировки (вклейка, фото 7, с). Однако в Датском национальном музее в Копенгагене есть практически идентичный меч, который нашли на месте битвы при Ноннеберге, произошедшей в 1340 г., а значит, он был сделан до этого времени. Оба меча очень велики: клинок лондонского имеет 39¾ дюйма в длину с рукоятью 7¾ дюйма. Датский меч приблизительно того же размера, с разницей в один дюйм или около того; у обоих очень тяжелые «колесные» навершия. В центре этой детали у лондонского меча выложен медью маленький крест. Среди континентальных ученых широко распространено мнение, что обладатель меча с таким навершием должен был принадлежать к одному из военных орденов. Есть некоторые основания предполагать, что оружие из Темзы могло принадлежать храмовнику.

^{Рис. 91. Рисунок из «Псалтыря Альфонсо». До 1284 г. Британский музей}

В английских манускриптах первых годов XIV в. есть несколько превосходных изображений этих мечей, два из которых я воспроизвел на рис. 89 и 90. Еще одно, более раннее, можно увидеть на очаровательном маленьком рисунке, изображающем схватку рыцаря и великана, на одной из страниц переписанного для старшего сына Эдуарда I Английского по имени Альфонсо, умершего в 1284 г., псалтыря. Меч выписан настолько точно (рис. 91), что его смело можно использовать как точку отсчета для датировки других изделий того же типа, поскольку известно, что манускрипт был полностью завершен до смерти принца. Эту очаровательную маленькую картинку можно увидеть в Британском музее, поскольку книга, в которую он входит, — один из немногих выставленных экспонатов такого рода, и она всегда открыта на странице с рисунком.

^{Рис. 92. Фигура на могиле Эдмунда, графа Ланкастерского. 1296. Вестминстерское аббатство}

Почти на каждой мемориальной табличке с гробницы германских воинов изображен один из этих больших мечей, несколько найдено в аналогичных местах в Англии (например, в Астбери, Чешир). Один из превосходных экземпляров, находящийся на английской гробнице, довольно трудно разглядеть (рис. 92): крохотную фигурку всадника, расположенную высоко на крыше склепа Эдмунда Крестоносца, в Вестминстерском аббатстве (он был вторым сыном Генриха III и носил титул графа Ланкастерского. Умер в 1296 г.).

^{Рис. 93. Рукоять меча с изображения Робера д'Артуа в аббатстве Сен Дени. 1319 г.}

Тип XIV сильно отличается от прочих; обычно это очень короткий меч с широким и плоским конусообразным лезвием, в верхней части снабженным долом (вклейка, фото 16, а). Крестовина обычно длинная, тонкая и изогнутая, навершие имеет форму колеса, но очень плоского и широкого. Сохранилось не так уж много образцов этого типа, но в свое время (приблизительно 1280–1320 гг.) скульпторы и художники изображали их, возможно, чаще, чем какие бы то ни было другие. Я не знаю реально существующего меча, который мог бы послужить отправной точкой для датировки ни по обстоятельствам, при которых он был найден, ни по известному владельцу, поэтому приходится опираться только на изображения. Начать с того, что приблизительно на восьми из десяти поминальных табличек в Англии 1290–1330 гг. изображены мечи этого типа (хотя в некоторых случаях трудно быть уверенным, потому что часто на рисунках отсутствует рукоять; тем не менее короткие конусообразные клинки ясно видны). Затем, практически на всех аналогичных предметах Эльзаса и Лотарингии, которые датируются 1300–1330 гг., изображены такие мечи. Особенно хороший образец находится на мемориальной табличке Робера д'Артуа (1319 г.) в Сен Дени (рис. 93). На основании гробницы Эдмунда Ланкастерского в Вестминстерском аббатстве есть нечто вроде фриза из нарисованных рыцарей, все с мечами типа XIV; кроме того, на одной из самых известных мемориальных досок страны, принадлежащей сэру Роберту де Бюру, которая находится в Суффолке (он умер в 1302 г.), есть еще одно изображение (рис. 94).

^{Рис. 94. Рукоять меча с мемориальной доски Роберта де Бюра. 1302 г.}

Хотя один или два из этих предметов находили в Германии (в земле и на скульптурах), в основном этот стиль относится к Италии, а также, если судить по многочисленным скульптурным изображениям и рисункам, был распространен во Франции и Англии. Хорошо известный экземпляр итальянского происхождения находится в руках одной из фигур в крытой галерее монастыря Аннунциата, во Флоренции. Эта скульптура приобрела большую известность благодаря тому, что здесь можно увидеть самое раннее (приблизительно 1320 г.) изображение части пластинчатых доспехов, которую носили на ногах. Позднее мы подробнее остановимся на этом аспекте. Стоит отметить, что начиная с самых ранних времен на юге Европы отдавали предпочтение стилю боя с использованием колющего оружия, в то время как северяне и тевтоны предпочитали рубящее. К примеру, в Италии найдено очень мало гальштаттских мечей, в то время как в последней фазе этого периода короткий бронзовый меч для нанесения колющих ударов, изобретенный там, постепенно заменял длинные гальштаттские образцы. Точно таким же образом в середине XVI в. итальянцы изобрели длинную, тонкую рапиру. В течение XIV–XV вв., как можно заметить, мечи итальянского производства одинаково хорошо подходили и для колющих, и для рубящих ударов. Несмотря на то что тевтоны откровенно предпочитали рубку, фехтование несомненно демонстрировалось во время боя на мечах. На рис. 95, «Победа Смирения над Гордостью» из «Зерцала юной девы», созданного приблизительно в 1200 г., есть очень живое описание уловки, полезной в схватке; кроме этого, существует несколько столь же убедительных рассказов об эффективных приемах фехтования. Иногда мы видим (и читаем об этом), что меч засовывали под мышку справа и использовали как копье.

^{Рис. 95. «Победа Смирения над Гордостью» из «Зерцала юной девы». Прибл. 1200 г.}

Прежде чем начать рассмотрение различных видов наверший и крестовин, нужно сказать кое-что относительно клинков: по большей части различия в форме здесь почти неуловимы, особенно когда дело касается типов XII и XIV; некоторые из сохранившихся мечей вообще нельзя отнести ни к одному типу, поскольку форма клинка совершенно изменилась либо от коррозии металла, либо от многократной заточки. Если на таких лезвиях есть клеймо кузнеца или надписи, то иногда их удается классифицировать, но не слишком многие из них снабжены этими средствами анализа. Кроме того, нужно помнить, что определенный тип (в особенности XIII и XIV) производили в течение долгого времени. К примеру, в последние десятилетия XV в. тип XIII снова приобрел большую популярность, причем настолько, что многие старые клинки от мечей XIV в. вновь насадили на модные рукояти. Тип XIV встречался и в середине XV в. В основном разница между этими поздними мечами и их предшественниками более раннего периода достаточно заметна, но все это увеличивает неразбериху, которая и без того велика. Как я уже говорил, это вообще чаще всего представляет собой проблему, а подчас датировка изделий становится практически неразрешимой задачей.

Надписи на рукояти или клинке лучше всего указывают на время изготовления, поскольку с годами менялось и содержание, и форма букв, которые их составляли. Стилей этих надписей так же много и они так же многообразны, как и формы наверший и крестовин, но существуют основные модные течения, согласно которым их можно классифицировать. Первыми после выложенных железной проволокой древних надписей эпохи викингов появились инкрустации маленькими железными буковками в манере «Homo dei» с дрезденского меча. Существует небольшая группа изделий с такими надписями, выложенными по обеим сторонам клинка, и это последние, где можно найти имя кузнеца; больше его не писали вплоть до XVI в. На одной стороне каждого лезвия есть фраза +INNOMINEDOMINI+, на другой — +GICELINMEFECIT+. Gicelin — это, возможно, вариант происхождения имени Джоселин, которое в Средние века произносили еще и как Гозелин или Гизелин. Об этом человеке ничего не известно; его происхождение настолько же туманно, как и у Ульфберта и Ингелри; единственной памятью о нем остались всего пять мечей [30]. В отличие от продукции двух других мастерских на всех клинках одинаковые надписи (имя на одной стороне и лозунг на другой), и все они относятся к типу XI. До недавнего времени неизвестный образец (самый лучший из всех) лежит передо мной в то время, когда я пишу эти строки. Его приобрели (увы, не я) при обстоятельствах, относящихся к области исключительного везения; это просто мечта коллекционера, которая, к сожалению, слишком редко становится явью. Впрочем, по счастью, такие случайности все-таки бывают, и им мы обязаны множеством потрясающих находок. Тому примером история, которую я обязательно должен рассказать в этой книге.

^{Рис. 96. Зооморфные головы: а — с крестовины меча XII в. «Shaftesbury», b — с рукояти VI в., найденной в могиле в Финнесторпе (Швеция)}

Весной 1958 г. мой друг купил в Шафтсбери несколько книг. В то время, когда он ждал, что ему завернут покупку, он заметил связку мечей XIX в., которая стояла в темном углу, прислоненная к стойке для зонтиков. Поскольку моего друга интересуют мечи любого периода, он подошел взглянуть поближе и в середине увидел черное навершие в форме ореха и прямую крестовину меча, явно относившегося к Средневековью. Он спросил о цене всей связки и услышал в ответ о сумме, которая не была чрезмерной за четырнадцать мечей XIX в., — что-то около 7 шиллингов и шести пенсов за штуку. После хорошо разыгранной паузы, предполагавшей раздумья, деньги перешли из рук в руки, а связка мечей отправилась в его машину, на которой он немного отъехал по проселочной дороге, остановился и освободил черный меч от столь неподходящего соседства. Нетрудно представить себе его радость при виде нового приобретения. Даже потом он так и не смог до конца понять, что за редкое и прекрасное оружие ему досталось (вклейка, фото 6, с, 8, b, рис. 96 и 98).

^{Рис. 97. Головка, покрытая орнаментом. Национальный музей Ирландии. Обратите внимание на сходство с рис. 96, а}

Через несколько недель он принес его мне для более подробного исследования. К этому времени надписи уже невозможно было прочесть, хотя очевидно было, что на клинке выложены буквы. Крестовина, с резко опущенными вниз концами, имела форму, которая редко встречается в XII в. (разве что на иллюстрациях к манускриптам), хотя она достаточно характерна для XIV и XV вв. Завершающие элементы крестовины были даже еще более уникальны: каждый из них просто, но артистично закруглялся, образуя головку животного (рис. 96 и вклейка, фото 8, b). Эти изображения и стиль чеканки на них происходили прямо от древних зооморфных наверший Норвегии с мечей типа III (V в.). Существует несколько практически идентичных экземпляров, сделанных в той же манере и с аналогично расположенными зарубками от чекана. У меча Шарлеманя в Лувре тоже похожие, хотя и более сложные завершения крестовины. И как будто всего этого недостаточно, на навершии сохранилась еще довольно большая часть позолоты [31]. Точное место, где нашли этот меч, неизвестно, но не вызывает сомнений, что это было сделано где-то рядом с местом продажи. Я почистил меч (однако не слишком сильно); на нем оказалась красивая черно-синяя патина, но сверху собралось довольно много ржавчины. Если бы не это, клинок выглядел бы как новый: на лезвии есть несколько зазубрин, появившихся при использовании и в результате неровной заточки, но поверхность совершенно нетронута. Надписи с каждой стороны я тщательно очищал до тех пор, пока исходная поверхность стали не освободилась от черного налета; на этой стадии можно было увидеть только, что она была составлена из маленьких буковок, выложенных железной проволокой. На одной стороне виднелись литеры IN…E, на другой О, но больше ничего разглядеть было нельзя. Однако после того, как я оставил меч в покое на месяц или около того, большая часть надписи проявилась под влиянием естественных причин (рис. 98). Вообще, в таких случаях самое главное — это не торопиться и действовать очень осторожно. Неумелая чистка может совсем погубить древний клинок, не говоря уже о надписи на нем, поэтому нужно всегда действовать с максимальной аккуратностью.

^{Рис. 98. Надписи, выбитые на лезвии меча «Shaftesbury»}

В Англии есть еще три меча с такими мелкими железными инкрустациями, оба принадлежащие к типу XI, а еще несколько находится на континенте. Два хранятся в Линкольне: первый появился раньше всех изделий из этой группы, его нашли в 1788 г. в р. Уитем. По форме он похож на меч из Форнхема, хотя весит несколько меньше; датируется это оружие приблизительно серединой XII в. и может быть реликтом битвы Стефена при Линкольне в 1141 г. Поверхность клинка подверглась такой сильной коррозии, что можно различить всего лишь несколько букв из всей надписи на одной стороне, причем прямо в этом месте меч был сломан. В древности его пытались починить, присоединив две трети другого клинка (значительно худшего качества) к обломку таким же образом, каким на клинок из моей коллекции накладывали заплату. Другой меч также хранится в Линкольнском музее, но его купили в Лондоне, и происхождение его неизвестно. Оружие находится в хорошем состоянии, но надпись трудно разобрать. Я безуспешно пытался сделать это, однако уверен, что, имея терпение и время, вполне возможно добиться успеха. Третий — это величественный клинок, который в последние семьдесят или более лет хранился в частной коллекции и о нем неоднократно писали (фактически в каждой работе, посвященной оружию и написанной на английском языке за последние полстолетия, вне зависимости от ее объема), но содержание надписи не приводилось никогда. На фотографиях ясно видно, что она существует и гласит «INNOMINEDOMINI», но ни один писатель ни разу не упомянул ни об этой надписи, ни о той, что находится на другой стороне клинка. Что-то наверняка можно разглядеть, потому что меч находится практически в идеальном состоянии. Вот еще один пример того безразличия, с которым английские ученые относятся к средневековым клинкам. К сожалению, мне ни разу не удалось увидеть меч, поэтому я ничего не могу прибавить к имеющейся информации.

^Рис. 99

На некоторых из мечей типа XI встречаются религиозные лозунги, выложенные белым или желтым металлом, и самый известный из них находится на клинке меча из Форнхема (создан до 1171 г.), но в Национальном музее в Копенгагене хранится другой, с похожей надписью и рукоятью наподобие так называемого меча Св. Мориса из Вены. Она сделана в том же стиле, что и на форнхемском мече, и лозунги очень похожи: на одном написано «SANCTUS PETRNUS», на другом — «BENEDICATNTIUS ЕТ МАТ» (рис. 99). Однако что касается второго, то написание здесь не вполне ясно и, по-видимому, является переходным этапом к аббревиатурам, которые стали использовать в XIII в. С их введением читать надписи стало крайне затруднительно. По-видимому, они либо были предназначены только для того, чтобы призвать к владельцу благословение небесного покровителя, не заставляя его вникать в смысл написанного, либо просто были всем ясны по первым буквам; знание, которым мы похвастаться не можем. Таким образом, определить смысл сложной аббревиатуры удается далеко не всегда — в некоторых случаях приходится довольствоваться ничем не подтвержденными догадками.

^Рис. 100

Первая группа этих надписей-сокращений основана на буквах О и S. Большинство из них очень маленькие и состоят просто из сочетаний «OSO» или «SOS» или иногда большой «о» и маленькой «s» рядом. Некоторые из них такого размера, что с трудом поддаются прочтению; иногда высота букв не превышает ⅛ дюйма, причем они выложены исключительно тонкой серебряной или медной проволокой, которая легко исчезает на корродированной или покрытой патиной поверхности. Существует несколько более крупных и вычурных надписей того же типа, и они дают ключ к значению первых. На каждой стороне клинка меча, найденного в р. Рин в Померании (он датируется первой половиной XIII в., т. е. это очень поздний образец типа X), есть исключительно красивая надпись. На одной стороне узор из вьющихся стебельков (рис. 100), сделанный в той же манере, что и рисунки в манускриптах, и практически такой же, как и узоры на нижних гардах некоторых франкских мечей типа V. На другой стороне расположены буквы, составляющие слово «SOSMENCRSOS». N, С и R соединены вместе, так что передняя палочка буквы N образует заднюю часть буквы R, а С формирует небольшую петлю сверху; вокруг ножек М и N обвиты крохотные S, другие заключены внутри буквы О. Эта надпись — небольшое произведение искусства, все литеры имеют великолепную форму и отлично выступают на фоне густой черной патины на поверхности клинка. О и S можно понять как «О Sancta»; не было бы слишком смелым предположить, что М — начальная буква имени Maria, a CR означает «Cristas»; EN можно расшифровать как «Eripe Nos»: как говорит псалмист (Псалом, 30:16) в «Eripe me de manu inimicorum meorum». Таким образом, весь лозунг может означать призыв к Христу и Его Матери с просьбой помочь в сражении. Это довольно характерная для Средних веков черта, которая христианам более позднего периода может показаться довольно странной. Однако рыцари были уверены, что ради правого дела Христос не только простит им грех убийства, но и поможет его совершить.

_Рис. 101

Другая надпись на мече из этой группы, еще лучше сохранившаяся, находится на клинке, который традиционно считают реликвией св. Фердинанда. Здесь мы видим четыре буквы I, разделенные вьющимися стеблями (рис. 101), и NONON и S, пересекающую диагональную планку срединной N. Обычно это считают чем-то вроде аллитерации, девизом, который читается как «Si, Si, No Non», означающим «Пусть твое «да» будет «да», а «нет» — «нет», но это не соответствует общему духу, царившему в то время. Кроме того, первая надпись состоит только из четырех I; рисунок, который их разделяет, это не S, а в части NONON S, напротив, присутствует. Нет, я считаю, что эта надпись означает «Iesus», а остальные буквы — «О Nomine Sancti: О Nomine Sancti Iesu»; в таком виде надпись имеет смысл и вполне согласуется с эмоциями, преобладавшими в XIII в. Религиозные лозунги встречаются в это время так часто, что надпись, не относящаяся к ним, слишком выпадала бы из общего ряда; сомнительно, чтобы мастер не призвал на свой клинок и его будущего владельца благословение кого-либо из святых покровителей.

^Рис. 102

Позднее в этом же столетии надписи на мечах превратились в длинные и на первый взгляд бессмысленные цепочки букв, хотя тем не менее они должны были составлять некое высказывание, религиозного, или, возможно, кабалистического характера. На мече с места битвы при Альтенеш есть хорошо сохранившаяся (и превосходно сделанная) надпись, которой до сих пор приписывали определенное значение (рис. 102). Считалось, что составляющие ее литеры являются заглавными буквами фразы «Nomine Eterni Dei Regis Caeli: Nomine Eterni Dei Regis Universi: Sancti Dei Regis Caeli: Nomine Eterni Dei Regis Universi Initiatus».

У множества мечей (в большинстве случаев относящихся к типам XII и XIII) находили надписи в том же роде, причем довольно часто в них встречались повторяющиеся по нескольку раз подряд литеры NED или Die; обычно они не поддаются расшифровке, поскольку все периодические части отличаются друг от друга и их нельзя классифицировать или составить из них осмысленную фразу.

К концу XIII в. и в начале XIV в. эти длинные надписи уступили место более кратким, в основном состоящим из трех-четырех букв, находящихся на большом расстоянии друг от друга так, чтобы занять всю длину дола.

В дюссельдорфском музее хранится меч XIII в. с надписью совершенно иного типа: она выложена мелкими серебряными буковками (менее 3 дюймов в высоту), которые образуют четыре совершенно верно написанных нравоучительных девиза или пословицы на латыни: «Qui falsitate vivit animam occidit. Falsus in ore, caret honore*. (Вероломный человек губит свою душу, а лжец — свою честь.) А на другой стороне: «Qui est hilaris dator, hunc amat Salvator. Omnis avarus, nulli est caruus». (Спаситель любит щедрых дарителей, скупец же не нужен никому.) Стиль написания здесь напоминает литеры на мече из Британского музея, который нашли на Канвик-Коммон в Норфолке; однако там они представляют собой всего лишь повторяющийся набор букв: «ANTANANTANANTAN…» Обе надписи интересны тем, что читаются от острия меча по направлению к рукояти, в отличие от большинства других аналогичных фраз средневекового периода. В обеих надписях маленькие серебряные буковки полностью идентичны, причем настолько, что вызывают желание предположить, что оба меча выковали в одной и той же мастерской.

Кроме того, есть в этом оружии нечто странное: его всегда относили к эпохе викингов. Надо сказать, что пятидольное навершие и короткая, толстая крестовина вполне оправдывают это предположение. Навершие действительно похоже на изделия викингов (нечто среднее между типами IV и VI), но определенные отличия затруднили бы попытку отнести его к одной из соответствующих групп. С другой стороны, крестовина идентична, к примеру, той же детали найденного в Польше меча X в., относящегося к типу VII. Однако клинок с его узким долом и надписью однозначно не имеет к викингам ни малейшего отношения; это один из чрезвычайно редких экземпляров сохранившегося с более древних времен стиля изготовления наверший, который продолжали любить на Британских островах (а также в Скандинавии) вплоть до начала XIV в.

Еще один прекрасный образец того же редкого вида — это меч, который приблизительно сто лет назад нашли в р. Трент у Кэвуд-Касл. В течение нескольких лет он находился в оружейной лондонского Тауэра, а затем, в 1956 г. его, к сожалению, продали (оружие вошло в историю аукциона как самый дорогой средневековый меч в том поколении), и теперь он находится в частной коллекции (вклейка, фото 18, с). На этом красивом, хорошо сохранившемся клинке имеется надпись (из группы NED), которая напоминает клинок XIII в. с более привычным навершием, найденный в старом крепостном рве города Перлеберг, в Германии. Эти разделенные на доли навершия можно увидеть на многих мемориальных табличках Британии, сделанных между 1250-м и 1320 гг.; по большей части их изготавливали на севере и востоке страны, там, где сильно было влияние Дании.

Таким образом, мы уже довольно далеко ушли от рифмованных виршей надписи из Дюссельдорфа. Такие вещи можно ожидать увидеть на клинке елизаветинских времен, никак не на том, что принадлежит ко временам правления Эдуарда I, но, хотя он и кажется уникальным по форме, есть еще один в некоторой степени похожий пример. Это меч огромных размеров (длина лезвия составляет больше четырех футов), который в XVI в. нашли близ Мансфельда, Германия. «Меч для ношения» — оружие, похожее по размеру и области применения на клинки, которые занимали почетное место среди регалий многих городов, но в Средние века у отдельных людей, чаще всего знатных вельмож, были специальные мечи выдающихся размеров, которые несли перед ними всюду, куда бы они ни направлялись. Так, Фройсар рассказывает о сквайре, которого граф Фландрский сурово наказал за то, что тот велел носить перед собой такое оружие.

На клинке этого величественного предмета есть такая надпись на немецком языке, состоящая из четырех частей:

Значение этих слов неясно, однако по своему рифмованному стилю они до некоторой степени напоминают об экземпляре из Дюссельдорфа, а имя Конрада фон Винтерштеттера достаточно легко прочесть. Это историческая личность: великий барон, который был в большой милости у императора Фридриха. Вероятно, нет ничего удивительного в том, что сделанный для церемониального использования меч украшен стихами с комплиментами в адрес своего будущего владельца.

Несмотря на разукрашенное и снабженное надписью навершие и крестовину, меч представлял собой обычное боевое оружие. Надпись «Gladius Rotgieri», которая располагается на клинке прекрасного меча типа XII, датируется приблизительно 1300 г. Возможно, что в очень редких случаях на мече писали имя владельца; на иллюстрациях к манускриптам можно найти один или два подобных случая. К примеру, в «Энеиде герцога фон Велдеке» на мече, которым пронзили бедного Дидо, было написано то же имя; на барельефе из песчаника, относящемся к концу XI в., который находится в Цюрихе, изображена батальная сцена, в которой воина пронзают мечом с клинком, на котором можно ясно разглядеть надпись «GUIDO».

^Рис. 103

Существует еще несколько знаменательных примеров того, как на рисунках изображались надписи, похожие на те, что мы встречаем на реальных клинках. Очень хорошо сделанный «Tragaltar» (нечто вроде маленького переносного алтаря) из позолоченной меди, датируется 1118 годом. Родкерусом Хельмешаузеном (теперь хранится во францисканской церкви в Падеборне), украшен гравировкой с живой серией сценок мученической смерти св. Феликса и Блазиуса. Их казнили мечами, и Родкерус снабдил убийц оружием с навершиями в виде бразильского ореха и надписями или клеймами наподобие тех, которые мы находим на обратной стороне клинков Ульфберта — орнамент из переплетенных лент, крест Св. Андрея между двумя наборами вертикальных штрихов, марки 0+0 и т. д. Еще один довольно похожий пример, хотя и относящийся к более позднему времени, — это меч в руке рыцаря на медной мемориальной доске Уильяма Венемайера (1325 г.) в Генте, относящейся к началу XIV в. Его оружие обнажено (рис. 103), а на клинке видны слова, выписанные в стиле дюссельдорфского клинка: «HORREBANT DUDUM REPROBI ME CERNERE NUDUM», что можно вольно перевести как «Злые трясутся, когда меня вынимают из ножен».

На каждом конце большинства этих надписей находятся знаки; самым ранним можно считать простой крест, как на клинках Ульфберта, позднее (к примеру, на изделиях Гигелина) изображение усложняется; на ранних серебряных и латунных надписях крест иногда сопровождается еще одним клеймом — наподобие маленькой руки на мече из Форнхема. На пересечении XII и XIII вв. эти конечные клейма начали усложняться. Существует меч, сделанный приблизительно в 1200 г. и относящийся к типу XII, надпись на котором относится к той же группе, что и форнхемская (рис. 104). Здесь конечные кресты превращаются в декоративные мотивы; на мече с поля битвы при Альтенеш (см. рис. 102) есть почти такие же элементы, но сам стиль надписи принадлежит к следующему периоду. Более поздние надписи из группы NED, как и другие, с повторяющимся Die, снабжены украшениями, определенно являющимися усложненным вариантом предыдущих, более простых форм.

^Рис. 104

Некоторые из этих клейм имеют иное происхождение: однажды или дважды мы сталкивались с геральдическими инкрустациями — к примеру, львом и орлом на очень красивом мече из группы DIG, который хранится в Померанском музее археологии в Штеттине (приблизительно 1270 г.). На новых клинках конца XII — начала XIII в. изображены птицы в полете; души верных христиан часто изображали в виде птиц, которые стремятся на грудь церкви в поисках защиты от дьявольских козней. Нет ни малейшего сомнения в том, что лезвие меча считалось подходящим местом для таких птиц, поскольку оружие весьма успешно освобождало души от бренной оболочки. Я считаю, что их и нужно рассматривать с этой точки зрения, а не в виде геральдических животных. Там, где предполагалось использование геральдики, брались и соответствующие формы. Здесь же явно видна символика, которую так любили в рыцарские времена, о чем при изучении оружия не следует забывать. В качестве одного из любимых предметов воина меч нес на себе все признаки в развитии культуры — и вот мы встречаем наполовину религиозный и наполовину мистический символ, в значении которого трудно ошибиться.

^{Рис. 105. Клейма кузнецов из Пассау: а — «бегущий волк» и b — «единорог»}

В XIII в. оружейники снова начали ставить на клинки свои личные клейма. Нужно отличать торговую марку от религиозного символа; к примеру, изображения в круге принадлежат к религиозным призывам группы «О Sancta»; крест внутри круга, казалось бы, относится к тому же классу, но в действительности это такое же клеймо, как и древний символ бронзового века, и его использовали в течение всей последующей эпохи вплоть до V или VI в. Он внезапно вновь стал популярным после того, как на 800 лет вышел из употребления, и приблизительно начиная с 1250 г. этот знак ставили на многие клинки. Трудно провести четкое разделение между торговой маркой и религиозной символикой; к примеру, сердце (в круге или без оного) могло быть и тем и другим, однако, если мы встречаем шлем, щит или меч (такое изображение выложено на клинке типа XIII, вклейка, фото 7, с), или головы быка (меч прибл. 1300 г., Копенгаген), или известное клеймо «Wolf», которое впервые было обнаружено на клинках XIII в., — тут уже никаких сомнений нет [32]. Легко перепутать с клеймом Пассау «Wolf» другое, с изображением единорога, поскольку оба животных изображены всего несколькими легкими штрихами, и даже для того, чтобы просто различить их, нужен зоркий глаз. Те экземпляры единорогов, которые видел я, отличаются от изображений волка только длинной прямой чертой впереди (рис. 105). Более редкой маркой из той же категории является пеликан. Клейма мастеров раннего периода выложены тонкими линиями из белой или желтой проволоки тем же образом, что и надписи, а не отштампованы в металле, как это делалось в римском железном веке. Этот стиль снова вошел в употребление позднее, в конце XIII в.

Я сильно сократил обсуждение такого сложного вопроса, как происхождение и значение надписей на средневековых клинках, многое опустил и многое выбрал произвольно, но недостаток места в этой книге не позволил мне действовать иначе. Тема эта настолько широка и многообразна, что ее обсуждение само по себе может занять не одну толстую книгу, поэтому мне пришлось сосредоточить все усилия на том, чтобы хотя бы в общих чертах показать, что это были за надписи и каким образом их начертание и содержание менялось с течением времени. Возможно, я сделал достаточно для того, чтобы показать, какое значение имеют они при попытке датировать материал и как сильно повышают общий интерес к мечам. Что касается наверший, то о них я буду говорить еще более кратко. Все дело в том, что даже внутри основных стилей встречаются более или менее частые вариации, что же касается переходных, неклассических вариантов и отдельных случаев, когда фантазия автора создавала совершенно оригинальное произведение, то им просто нет числа. Придется в очередной раз ограничиться только самой краткой классификацией и минимальным количеством деталей, необходимых для того, чтобы получить общее представление о навершиях описываемого периода.

^{Рис. 106. Типы наверший. 1100–1325 гг.}

Грубо говоря, я разделил стили изготовления этих деталей, употреблявшиеся в 1100–1325 гг., натри группы: A — F представляют собой результат дальнейшего совершенствования изделий конца эпохи викингов (типы VIII и IX); G — К — это дисковидные навершия и их варианты и, наконец, L — S — различные странные стили, не принадлежащие ни к одной из основных групп. Нет необходимости подробно останавливаться на каждом из них, достаточно будет краткого комментария. В общем и целом что касается формы, то здесь достаточно просто взглянуть на иллюстрации и (это касается первой группы) сравнить их с изображениями наверший более раннего периода, и тогда все станет ясно само собой. Поэтому в основном мои комментарии будут относиться ко времени, когда эти детали встречались чаще всего, и к типам мечей, частью которых они являлись.

Во-первых, на рис. 106 изображены шесть вариантов наверший, произошедших от древних изделий викингов.

Тип А. Часто использовался приблизительно в 980—1120 гг. Реже встречается на мечах типа X вплоть до 1200 г.

Тип В. Результат дальнейшего совершенствования типа А. Приблизительно 1150–1250 гг., на мечах типов XI и XII.

Тип С. Результат дальнейшего развития навершия эпохи викингов (тип IX). Часто встречается примерно в 980—1100 гг. на мечах типа X.

Тип D. Разработка типа С, использовался примерно в 1230–1280 гг., в основном на мечах типа XII, но встречается и на других, типа XIII.

Тип Е. То же, что и тип D, но в другом варианте. Превосходный экземпляр находится в руках статуи одного из покровителей Нюмбургского собора (Конрада).

Тип F. Стиль неизвестный во времена викингов. Встречается приблизительно в 1120–1350 гг., но редко. Экземпляры этого типа можно увидеть в руках Дитриха фон Брена в Нюмбурге и в Кембриджском археологическом музее. Далее следует пять вариантов наверший дисковидной формы.

Тип G. Впервые был использован в эпоху викингов. Приобрел популярность приблизительно в 1100–1200 гг., употреблялся до 1380 г., особенно в Италии и Испании. Снова вошел в моду примерно в 1450–1550 гг.

Тип H. Результат дальнейшего развития типа G. Экземпляры найдены в Финляндии, в могилах викингов. Популярен приблизительно в 1180—1350-м и 1420–1500 гг.

Тип I. Результат дальнейшего развития типа H, также обнаружен в могилах викингов в Финляндии. Популярен в 1180–1500 гг. Возможно, что этот и предыдущий типы были наиболее широко распространены в период позднего Средневековья.

Тип J. Результат дальнейшего совершенствования типа I со скошенными, сильно вогнутыми сторонами. Известен в 1250–1400 гг. Иногда использовался вплоть до 1450-го или 1460 г.

Тип К. Сочетание типов G и J. Возможно, был создан в Италии. Чаще всего встречается на мечах типа XIV, хотя иногда это бывает и тип XIII или XII. Постоянно использовался приблизительно с 1270-го по 1350 г., а на юге Европы еще и в 1450–1550 гг.

Далее следует восемь типов редких наверший, которые до сих пор известны только в нескольких экземплярах, реальных или взятых с рисованных изображений.

Тип L. Самый знаменательный образец находится на так называемом мече Св. Фердинанда из музея Армериа в Мадриде. В испанских манускриптах, приблизительно датированных 1150–1250 гг., встречается еще несколько изображений таких изделий в форме кленового листа.

Тип M. Последний сохранившийся образец излюбленного викингами навершия, разделенного на доли и закрепленного на нижней гарде. Существуют экземпляры, найденные в Норвегии, Дании и Германии, а также и в Англии, но они исключительно редки и по большей части относятся к периоду до 1300 г. Однако их изображения в скандинавских манускриптах встречаются вплоть до конца XIV в.

^{Рис. 107. Рукоять меча со статуи Вильгельма фон Камбурга. Нюмбургский собор}

Тип N очень редкий вид, совершенно очевидно представляет собой перевернутый вариант типа А, отличается исключительной шириной. Единственные реально сохранившиеся экземпляры обнаружены на «мече войны» типа XIII, который хранится в Цюрихе, и на другом, еще большем, который найден в Румынии и сейчас находится в Бухаресте. Один из покровителей Нюмбургского собора (Вильгельм фон Камбург, рис. 107), судя по скульптуре, носил один из коротких мечей типа XIV с таким же навершием.

^{Рис. 108. Св. Петр в Гефсиманском саду (на главной двери собора во Фрейбурге)}

Тип. О. Довольно любопытно, что практически у каждой резной фигуры воина во Фрейбургском соборе навершие меча имеет такую необычную форму — у св. Петра в Гефсиманском саду (рис. 108), св. Георгия и Себастьяна (у этих двоих «мечи войны» с длинными рукоятями), на изображениях на западном фасаде и у одного из спящих воинов возле Гроба Господня. Все эти фигуры созданы приблизительно в 1300 г. Одно из наверший такого типа есть и в Библии Масейовски. Единственный реальный экземпляр, который мне известен, ранее хранился в коллекции Гимбела, но его нынешнее местонахождение мне неизвестно; нашли его в Германии.

^{Рис. 109. Рукоять меча Дитмара фон Кистерица. Нюмбургский собор}

Тип P. Я знаю только один-единственный экземпляр такого навершия — на статуе другого покровителя собора в Нюмбурге, Дитмара фон Кистерица (приблизительно 1270 г., рис. 109).

^{Рис. 110. Меч типа XIV из манускрипта «GREGORA MORALIA SUPER JOB». Колледж Эмилии, Кембридж}

Тип Q. Появляется на многих иллюстрациях к манускриптам, созданным около 1280–1320 гг., но реальных примеров я не встречал. В манускриптах это навершие обычно является частью мечей типа XIV (рис. 110).

Тип R. Существует несколько примеров сферических наверший, и самый известный среди них обнаружен на мече типа XII, найденном на Кэннон-стрит в Лондоне; теперь он хранится в Лондонском музее. На мече Голиафа из Библии Масейовски навершие почти такое же, с двумя гравированными линиями, идущими по окружности как линия экватора, и серией линий выше, напоминающих обозначения долготы.

^{Рис. 111. Меч со статуи в Халтон-Холгейт. Линкольншир. 1320 г.}

Тип S. Эта конкретная форма, куб со скошенными гранями, представлена несколькими экземплярами, из которых каждый датируется приблизительно 1300 г. В Стокгольме есть три меча типа XIII (все они были найдены в Швеции), еще один, похожий, но куда более красивый, нашли в Швейцарии. Теперь он в Женеве. Существует еще один полностью сохранившийся меч типа XIII. Он изображен на мемориальной табличке 1310–1320 гг. в Халтон-Холгейт, Линкольншир (рис. 111). По-видимому, это все экземпляры, найденные к нынешнему дню.

Любой из этих основных стилей наверший имел множество декоративных вариаций и модификаций, но и в этом случае вполне можно сделать некоторые обобщения. Если судить по сохранившимся экземплярам наверший в виде бразильского ореха или шляпы, которые сохранились до наших дней или были изображены на скульптурах и иллюстрациях к манускриптам, то можно сказать, что в основном они были очень просты. По-видимому, длинные навершия в виде бразильского ореха (тип А) никогда не покрывали позолотой, серебром или какими-либо украшениями; последнее, вполне возможно, вызвано было тем, что геральдика еще не возникла в то время, пока они еще не вышли из моды. Исключением из правила можно считать меч типа X, найденный в Залесино (Польша), на навершии которого можно увидеть большой мальтийский крест. Деталь моего меча с клеймом «INGELRIUS» не может служить надежным свидетельством того, что их снабжали декоративными элементами, так как, хотя на рукояти есть много соответствующих следов, они встречаются только в области крестовины. С другой стороны, на многих навершиях типа D с иллюстраций к Библии Масейовски видны гербовые щиты, и конечно же существует аналогичная деталь венского меча Св. Мориса, посеребренная, снабженная надписями, а также позолота на навершии недавно найденного меча из мастерской Гигелина, который я описывал выше в этой же книге. Таким образом чаще всего украшали рукояти мечей в XII и XIII вв., причем обычно позолота наносилась только на навершие, а крестовину оставляли в том виде, в котором она была выкована. Некоторые навершия типов H, I и J изготовлены из бронзы, и в этом случае их практически всегда покрывали позолотой. Есть несколько экземпляров, на которых еще остались следы золота, но это очень редкий случай. Сохранилось несколько наверший типов I и J, сделанных из твердого камня (яшмы или горного хрусталя), хотя что касается последнего, то найдены только образцы без мечей, на которых они ранее находились.

Мечи с такими навершиями использовали таким же образом, как и обычные, а не для церемониальных целей; об этом можно судить по описи предметов, принадлежавших коннетаблю Франции Раулю де Несле, павшему в битве при Котрэ в 1302 г. Там несколько раз повторяется следующая запись: «Также меч и черные ножны с зеленой перевязью, украшенной серебром. Также навершие из горного хрусталя».

^{Рис. 112. Меч Жоаба из Библии Велислава, с кожаной деталью «chappe» над устьем ножен. Прибл. 1380 г.}

В том же списке значатся и другие мечи, описание которых дает некоторый намек на то, как они были украшены; здесь есть «меч, отделанный кожей» и «еще один, с вышитым гербом Несле». То, что все эти «отделки» относятся не к ножнам, а именно к самим мечам, ясно из других записей, как, например: «Также меч с красными ножнами, отделанными серебром» и «еще один, с зелеными шелковыми ножнами, покрытыми гербами». Возможно, фраза «отделанный кожей» относится к рукояти меча, точно так же, как и гербы Несле могли быть вышиты на ее обшивке, хотя в обоих случаях вполне вероятно, что описание имело отношение к детали под названием «chappe». (Нечто вроде полей из кожи или ткани, находившейся между нижней частью рукояти и крестовиной. Они ниспадали с каждой стороны до центральной части последней и прикрывали верхнюю часть ножен.) Отчасти этот предмет, несомненно, выступал в качестве украшения, а отчасти предназначался для того, чтобы дождь не попадал внутрь ножен (рис. 112). Такие экземпляры встречались очень редко; надо сказать, что мне знаком только один, у которого эта деталь все еще на месте, хотя рукоять утеряна, — это сломанный меч приблизительно 1250 г., хранящийся в Британском музее. Впрочем, это вполне логично — сделанный из довольно-таки непрочного материала предмет неизбежно должен был разрушиться при постоянном соприкосновении с землей или водой (вы помните, что многие знакомые нам экземпляры мечей доставали со дна рек). Поэтому о существовании защитных приспособлений такого рода мы в основном знаем благодаря средневековым рисункам и иллюстрациям к манускриптам.

Мы еще встретимся позднее с мечами, на рукояти которых изображены гербы (хотя и с помощью более прочных материалов). Интересно будет остановиться еще на двух пунктах: «Также 10 мечей без серебряных украшений: cs. Также генуэзский меч, украшенный серебром: xl». Это дает некоторое представление о разнице в стоимости простых, ничем не примечательных мечей (100 шиллингов за 10 штук) и одного особого оружия, отделанного серебром (10 фунтов). Примером мечей такого рода (между прочим, вполне возможно, что это то же самое оружие — итальянский меч приблизительно 1300 г., отделанный серебром) может служить экземпляр из моей собственной коллекции. (Если бы вы знали, какое удовольствие для меня писать это!)

Обстоятельства, при которых он оказался в моих руках, достойны упоминания, поскольку вполне возможно, что в результате обнаружатся и другие посеребренные рукояти, доселе выглядевшие как обычное черненое железо, в точности как и рукоять моего меча в тот момент, когда я обратил на него внимание. Тогда она (вклейка, фото 7, d и 8, с) была целиком покрыта темной сине-черной патиной. Это оружие выкопали из земли, но несмотря на это, оно, что необычно, осталось совершенно целым; предыдущий владелец (имя его неизвестно) или тот, кто сделал эту находку, позаботились ее тщательно очистить. С помощью электролиза с клинка удалили черную патину, и в результате к нему вернулась большая часть прежнего блеска; кромки лезвия заточены хотя и не до бритвенной остроты, но гораздо лучше, чем мне когда-либо удавалось наточить разделочный нож. Мудрые люди не стали касаться рукояти, поэтому она осталась такой же, как была, — дерево, обтянутое кожей, причем на последней (как можно легко разглядеть) имеются следы намотанного по спирали для украшения изделия ремня или веревки. Благодаря жесткой хватке владельца они глубоко впечатались в кожу и дерево. Когда я обследовал поверхность этой рукояти, мне показалось, что для простого железа патина имеет очень странный цвет; поэтому потребовалось еще немного почистить ее, но я не стал скрести или тереть, а вместо этого подковырнул верхний слой острым концом шила, наклоненного под углом 45° к поверхности, и сильно нажал. От этого мелкие чешуйки патины отвалились, и из-под них показался яркий белый металл. Когда я почистил поверхность еще, увидел, что в некоторых местах металл потускнел и приобрел почти оттенок берлинской лазури, такой, какой бывает на серебре. Я продолжил работу и очистил одну сторону навершия и крестовину, попутно воспользовавшись средством для чистки серебра, — и прекрасный меч (точно такой же у меня перебили на лондонском аукционе в 1945 г., и потом я десять лет жаждал его заполучить) превратился в предмет невероятной красоты. Грубость поверхности, находящейся под слоем серебра (она ясно видна на фотографии), объясняется тем, что мягкое железо в некоторой степени подверглось коррозии. Заметно, что она полностью отсутствует на пирамидальной заклепке в верхней части навершия, которая сделана из высокопрочной стали. Примерно то же самое можно заметить на железном, густо позолоченном навершии красивого маленького меча, который нашли в Нормандии [33]. Как я уже говорил, возможно, существуют и еще мечи с подобными посеребренными навершиями, которые невозможно как следует оценить из-за покрывающей их патины.

Я предполагаю, что в тех случаях, когда рукояти мечей не покрывали золотом, серебром или медью, их расписывали; ни на одном из дошедших до наших дней экземпляров, известных мне и датирующихся рассматриваемым периодом, такие росписи не сохранились, а почти каждый меч на иллюстрациях к манускриптам если не позолочен, то покрыт той же серой краской, что и кольчуги, шлемы [34] и другие изделия в том же роде. Однако на многих изображениях (в частности, снова в Библии Масейовски) видны раскрашенные в красный, синий или зеленый цвет (или все вместе) шлемы, а также и навершия мечей. Часто в этих случаях краска покрывает только часть навершия, к примеру в случае с дисковидной формой, ее центральную часть.

На многих дисковидных и «колесных» образцах выложены цветной эмалью или выгравированы на вставленной в железную основу серебряной пластинке гербы. В нью-йоркском музее «Метрополитен» есть дисковидное навершие типа G, где на одной стороне виден эмалированный герб знаменитого графа Питера Дрю, друга, соратника и товарища по плену Людовика Святого, который делил с ним ужасы Крестового похода 1250 г. На другой стороне изображен красный крест [35]. Навершие отломано от меча. Это очень жаль, поскольку иметь даже часть меча такого знаменитого барона очень приятно, но каким сокровищем был бы он сам, целый и невредимый! Это навершие приобретено в Дамаске, а в музей «Метрополитен» оно попало в 1939 г. На мемориальной табличке графа Питера в аббатстве Св. Иведа в Брэйне (вблизи Суассона) он изображен с мечом, на навершии которого можно разглядеть такой же герб. К тому времени геральдика уже в достаточной мере сформировалась для того, чтобы герб был у каждого знатного человека; теперь этот отличительный знак начал появляться и на оружии.

Множество стилей изготовления крестовин, использовавшихся между 1100-м и 1325 гг., имели не меньше модификаций, чем стили изготовления наверший, но их также можно классифицировать и свести к семи основным формам, детали которых мастера меняли, подчиняясь личным вкусам. Несмотря на то что к рассматриваемому периоду это умозаключение имеет наиболее прямое отношение, его можно применить и ко всему периоду позднего Средневековья. Позднее середины XIV в. можно выделить определенные модные течения, а в отдельных случаях с большой уверенностью сказать, что крестовина, сделанная в том или ином стиле, с теми или иными декоративными элементами, изготовлена в датской, фламандской или итальянской манере.

^{Рис. 113. Стили крестовин. 1100–1350 гг.}

Я разделил свои семь стилей на две группы: в первой представлены прямые варианты (1–5), во второй — изогнутые (6 и 7), но прошу обратить внимание на то, что вопрос, делать ли прямую или изогнутую крестовину, относился только к области личных предпочтений и ни в коей мере не определялся периодом или районом изготовления. При желании прямую крестовину можно без труда изогнуть, и за исключением двух конкретных стилей мы увидим, что все изогнутые крестовины некогда были прямыми.

На рис. 113, а изображены пять прямых вариантов:

1. Этот простой, легкий в исполнении и очевидный по замыслу стиль впервые обнаружен в связи с находками из могил викингов X в. (в прямом и изогнутом варианте) и все еще использовался во времена Ренессанса.

2. Можно сказать (хотя и с некоторыми ограничениями), что этот, усложненный по сравнению с первым стиль был популярен между 1200-м и 1350 гг. Сечение может быть круглым, квадратным или восьмиугольным. В общем и делом можно утверждать, что первый вариант датируется 1200–1270 гг., второй — 1250–1350 гг., а третий появился позднее 1350 г.

3. Обычно это короткая и толстая крестовина, она датируется приблизительно 1260 г. Встречается не слишком часто.

4. Редкий стиль, по плану и сечению напоминающий продолговатые нижние гарды викингов, но у большинства экземпляров на концах расположены декоративные элементы. Меч из мастерской Гигелина (найден в Шафтсбери) — это один из примеров такого стиля; у его крестовины на концах резко повернутые вниз головки животных; другой экземпляр меча, с выпуклыми окончаниями, принадлежит музею г. Мейдстона (он найден не в Кенте, а в Гудбрансдале, Норвегия). Такие предметы редко можно встретить в реальности, но их очень часто изображали на иллюстрациях к манускриптам в XII и XIII вв.

5. По виду напоминает галстук-бабочку. В профиль широкий, с дополнительно расширенными концами, но в сечении плоский и похож на ленту.

Крестовины этой формы можно увидеть у нескольких мечей, датированных либо до, либо после 1200 г. Один из них — это меч с клеймом Гигелина, который находится в Гамбурге; тем не менее не похоже, что такие крестовины вошли в повсеместное употребление раньше 1300 г. Иногда они бывают довольно длинными; в этом случае деталь тоньше и выглядит очень легкой. Между прочим, это вполне очевидный принцип для дизайна рукояти: если бы длинную крестовину сделали такой же тяжелой и толстой в сечении, как и короткая, рукоять весила бы слишком много; таким образом, чем длиннее крестовина, тем более хрупкой она должна быть с виду. И здесь, по моему мнению, длина крестовины зависела только от желания мастера.

На рис. 113, b видны два единственных стиля крестовин, которые с самого начала были задуманы изогнутыми, а не сделаны таковыми впоследствии.

6. На первый взгляд походит на изогнутый вариант галстука-бабочки (стиль 5), но это не так. Верхний край изгиба всегда похож на простую арку правильной формы, а нижний — на арку с четырьмя центрами. Эту форму использовали с конца XII в. и до конца XV в., но, по-видимому, популярнее всего она была в 1280–1370 гг. Крестовины этого стиля, как и стиля 5, часто украшали одним или более разветвлениями на концах, в результате чего они походили на рыбий хвост или лист. На картинках к манускриптам начала XIV в. очень часто изображали мечи с такими крестовинами (например, см. рис. 85 и 91), несколько найдено и на мемориальных досках. В моей коллекции хранится большой «меч войны» типа XIII с крестовиной стиля 5, у которой концы раздвоены наподобие рыбьего хвоста (вклейка, фото 9, а); в Национальном музее Швеции в Цюрихе есть еще один, типа XIV, концы крестовины у которого украшены двойными зарубками, а в Соборной сокровищнице Толедо имеется превосходное оружие (отлично оформленное, с ножнами и перевязью). Сейчас достаточно сказать, что у него крестовина завершается подобным же образом (вклейка, фото 10, а, и фронтиспис).

^{Рис. 114. Меч типа X. 1150–1200 гг. Музей Армии, Париж}

7. Согласно общепринятому мнению, этот стиль относится исключительно к концу XV в., но фактически его использовали еще в эпоху викингов. Если посмотреть на крестовину в профиль, она окажется на редкость тонкой, но в плане это широкое и плоское изделие, всегда изогнутое, а у многих под маленьким валиком загнуты еще и концы. Экземпляры времен викингов в основном встречаются на мечах типа V, обычно они довольно короткие. В Музее Армии в Париже есть прекрасный меч с удлиненной крестовиной в этом же стиле, с обычными завершениями. Это образец оружия типа X с дисковидным навершием; у него широкий клинок с очень большим, но неглубоким желобом (рис. 114). Виолет-ле-Дюк упоминает об этом оружии, датируя его серединой XII в., но по мнению Лэкинга — оно гораздо старше. Судя по форме клинка, относящейся к раннему периоду, а также и по тому, что его рукоять чрезвычайно похожа на изображения во многих манускриптах, я склонен считать, что расчеты Виолет-ле-Дюк гораздо ближе к истине. Крестовины, выполненные в этом же стиле, можно увидеть на иллюстрациях ко многим манускриптам XIII в., но, поскольку все они нарисованы в вертикальной проекции, можно только предполагать, что в сечении они походили на ленту. На рис. 115 изображен особенно хороший экземпляр этого типа (и дело здесь не только в длинной рукояти и трехдольном навершии), взятый из манускрипта, созданного приблизительно в 1250 г. Он хранится в библиотеке герцога Рутланда.

^{Рис. 115. Меч из псалтыря библиотеки герцога Рутланда. 1250 г.}

Один из примеров можно увидеть в передней части алтаря капеллы Карла V Французского в Нарбонне, сделанного в 1374–1378 гг. Там изображены два меча с крестовинами, выполненными в стиле 7, с перевернутыми концами (кроме того, см. главу 17).

Есть некоторая вероятность, хотя и очень незначительная, что отдельные типы декоративных элементов могут указывать на происхождение из определенного региона. К примеру, в Англии есть четыре меча и монументальная медная доска, на которых можно увидеть крестовины стиля 6 с маленьким перфорированным крестом на каждом конце. Три из них, а также и сама доска были найдены в Восточной Англии, а четвертый (меч, который хранится в коллекции Уоллеса, в Хертфорд-Хаус), кажется, обнаружен во Франции и, таким образом, вполне может оказаться английским. Доска была сделана где-то позднее 1320 г., а все три меча (два из р. Уитэм близ Линкольна, а третий, фальчион, — из Торпа, близ Норвича) относятся к XIII в. Крестовины этих находок не просто похожи — они совершенно идентичны. К сожалению, сейчас одна из них утеряна, сохранился только клинок, который принадлежит Линкольнскому музею. Однако приблизительно в 1854 г. были сделаны зарисовки всех предметов, которые извлекли из р. Уитэм, а в то время крестовина еще была на месте, поэтому мы точно знаем, на что она была похожа. Оружие из коллекции Уоллеса не столь ясно выдает принадлежность к этой же группе, поскольку оно старше на 100 лет; это меч совершенно другого типа, с длинным, тонким и жестким клинком, предназначенным для фехтования. Он больше напоминает оружие римской эпохи из Нидама и Вимозы. Крестовина сделана в стиле 5, перфорированные кресты на ней немного меньше по размерам. Однако, несмотря на это, возникает сильное впечатление, что детали такого типа были не столь популярны в Англии, и только по очень странному совпадению три реальных экземпляра и одно рисованное изображение были найдены на таком небольшом расстоянии друг от друга.

^{Рис. 116. Кривой меч, облегающая перчатка и шлем из Апокалипсиса св. Иоанна. 1300 г.}

Один из этих мечей — фальчион. Предком его был древненорвежский сакс, или, скорее, его удлиненная разновидность; если судить по иллюстрациям к манускриптам, можно сказать, что со временем фальчионы приобрели популярность на всей территории Европы. В XIII в. форма этого меча существенно изменилась: клинок в оптимальной точке удара стал очень широким. Такое изменение можно вполне отчетливо заметить на многих изображениях (рис. 116), но, кроме того, сохранилось, как минимум, два реальных экземпляра. Один из них нашли в 1861 г. в том месте Парижа, где стоит тюрьма Шатле; на бронзовом навершии обнаружен герб провоста. Другой — это гораздо более красивое оружие, в превосходном состоянии. Оно находится в библиотеке собора в Дурхеме. У него большое, широкое лезвие, похожее на то, что изображено на рис. 116, но кончик его закруглен, так что острием его назвать нельзя. Возможно, что это результат слишком частой заточки и правки, из-за которой клинок потерял форму, но, поскольку в действительности его вряд ли когда-либо использовали в сражении (мы еще узнаем почему), более правильным будет предположить, что его сделали таким с самого начала. Бронзовая рукоять некогда была позолочена, и следы этого процесса все еще видны. Навершие принадлежит к типу H, крестовина выполнена в стиле 4, или, скорее, в его несколько уплощенной модификации с резко повернутыми вниз концами.

Навершие и крестовина украшены довольно хорошо выполненной гравировкой с орнаментом из листиков, причем на каждом конце располагались маленькие дракончики или виверны. На навершии к этому узору добавлены эмалевые гербы, расположенные по обеим сторонам: на одной три леопарда Англии, на другой — черный орел империи. Может показаться странным, что его вывели на оружии однозначно английском по своему происхождению, но, судя по форме, оружие было сделано в середине XIII в.; однако в то время у Генриха III и его брата Ричарда, графа Корнуолльского (первого министра и верного сторонника короля, определенно помогавшего ему своим умом и твердостью характера, которой его величеству так недоставало) были гербы с изображениями леопарда и орла.

В таком случае почему по всем признакам это именно английский меч? Даже тот факт, что в течение семи столетий он хранился в одном и том же месте этой страны, не дает оснований утверждать, что именно там его и сделали. На самом деле причина такой уверенности заключается в том, что это так называемый «меч владения», подтверждающий право семьи Коньер на манор Сокбурн в графстве Дурхем. Впервые эти земли перешли в руки Коньеров во времена епископа Фламбарда, со временем же этот дар подтвердил король Генрих II. По условиям передачи земель в первый раз, когда новый епископ въезжал в свою епархию, владелец манора должен был стоять на мосту через Тис, по которому тот должен был проехать, с фальчионом в руке. Здесь он передавал свой меч епископу, который затем возвращал его обладателю и таким образом подтверждал права семьи на обладание землями манора до тех пор, пока его преемник не приедет в Дурхем и церемонию не придется повторять с самого начала. Безусловно, нынешний фальчион не является оригиналом, существовавшим во времена правления Генриха II. Мы не знаем, зачем Коньерам приблизительно между 1250-м и 1270 гг. понадобился новый; судя по гербам на рукояти, можно предположить, что его подарил им сам король или его брат. Здесь, безусловно, возникает много возможностей для романтических домыслов.

^{Рис. 117. Фальчион Коньеров. Библиотека собора в Дурхеме}

В последний раз эта церемония проводилась в 1826 г., когда фальчион подарил доктору Ван Милдерту сэр Эдуард Блэкетт, семья которого получила во владение манор Сокбурн. Недавно он перешел в руки декана кафедральной церкви Дурхема; он хранит его в своей библиотеке в стеклянном ящике (рис. 117).

Насколько я понимаю, это единственный случай, когда у нас в руках находится не только история «владения меча», но и он сам. Возможно, что у меча из Шатле было то же самое назначение, в противном случае было бы странно, что оружие с гербом парижского провоста нашли на том самом месте, где он заседал. По-видимому, это также было оружие церемониального характера, возможно, знак власти этого высокого должностного лица, но теперь этого в точности никто не может сказать. К сожалению, ни в одной хронике информации по этому вопросу нет, так что он остается открытым, несмотря на то что историку очень любопытно было бы узнать ответ.

Существует множество мест, право на владение которыми подтверждалось таким же образом, поскольку в Средние века это было самым обычным делом. Здесь уместно вспомнить историю Джона де Уоррена, графа Суррея (ее, как и большинство других хороших рассказов, стоит в большой степени воспринимать как исторический факт). Когда король Эдуард I проводил ревизию всех земель и проверял, на основании каких прав владеют ими феодалы, де Уоррен предстал перед королевскими уполномоченными по этому вопросу. Во время встречи граф бросил перед ними на стол давно вышедший из употребления меч и сказал: «Мои предки владели своими землями по праву ношения этого оружия; и, видит Господь, так же и я буду ими владеть». После этого чиновникам пришлось отступиться. По-видимому, аргумент был настолько весом, что спорить с ним оказалось бессмысленным, — по этому случаю мы можем судить о значении подобного оружия, передававшегося из поколения в поколение вместе с землями, на которые оно давало права.

^{Рис. 118. Фальчион из Торпа. Норвич}

Клинок фальчиона из Торпа отличается от образцов Дурхема и Шатла и больше походит на лезвие сабли (рис. 118). Каким образом появилась именно такая форма, ясно не вполне; приблизительно до 1290 г. она редко встречается на иллюстрациях к манускриптам и, по-видимому, не имеет прямого отношения к древненорвежским длинным саксам (как и в случае с дурхемским типом клинка). Возможно, что этот вариант сформировался под влиянием восточноевропейских изделий, поскольку сильно напоминает венгерский меч Шарлеманя, тот, что хранится в Вене (см. рис. 74), т. е. тип, использовавшийся в Восточной Европе начиная с IX в. Однако каким бы ни было происхождение этой конкретной формы клинка, все же сам по себе фальчион является прямым наследником сакса, греческого кописа и древнеегипетского копша и в такой форме использовался с начала XIV в. и до середины XVII в., хотя и с незначительными изменениями. В то же время дурхемский тип не встречается позднее 1300 г.

В течение двух столетий, между 1100-м и 1300 гг., накладки и крепления для перевязи, употреблявшиеся на мечах и ножнах, в основном были очень просты и строги, даже если речь шла об оружии особ королевского рода и знатных вельмож. Величественные позолоченные и посеребренные, украшенные драгоценностями и чернением ленты при устье ножен, оковки, поясные петли, бляхи и пряжки периода Великого переселения народов уже претерпели изменения и стали гораздо строже во времена викингов, но даже средний воин этого периода носил куда более разукрашенное оружие, чем обычный рыцарь эпохи Средневековья, у которого не только был стальной меч, но и все накладные элементы в большинстве случаев были сделаны из стали и кожи. В этом вопросе нам в основном приходится полагаться на статуи и картины, которые дают общее представление об облике средневекового воина, но для доказательства правдивости изображения у нас есть достаточно археологического материала — сохранившихся с этих времен ножен и рукоятей меча. По-видимому, в этот период строгую чистоту линий предпочитали блеску золота и драгоценных камней; и в самом деле, оружие эпохи Средневековья исключительно красиво само по себе и не нуждается в дополнительных элементах.

Как мы видим, в течение последних двух веков форма меча очень мало менялась; то же самое можно сказать о ножнах и предметах, посредством которых владелец носил свое оружие. Один из лучших показателей, дающих представление о том, как это делалось, — скульптурное изображение Дитриха фон Брена в Нюмбургском соборе, созданное приблизительно в 1265 г. (см. рис. 88). Здесь мы видим широкий пояс из кожи или оленьей шкуры (скорее последнее, поскольку она имела свойство сохранять форму и мягкость после намокания), закрепленный вокруг ножен в 5–6 дюймах от устья; владелец перекидывал его справа налево. Второй короткий, но широкий кусок кожи крепился непосредственно под устьем и шел в обратном направлении — слева направо. Свободный конец пояса разделялся надвое, а ремешок снабжался двумя разрезами. В то время как пояс обвивался вокруг бедер, два хвоста протягивались в щели в ремешке спереди и завязывались узлом. Существует множество изображений, воспроизводящих этот простой и эффективный метод крепления меча, некоторые из них относятся еще к X в. (их можно найти в Евангелии Оттона III, датирующемся 983–991 гг.). Нужно отметить, что в то время, как практически все скандинавы и германцы использовали такой стянутый пояс, по-видимому, он никогда не был популярен в Англии, Франции и на юге Европы. В этих странах ремешок с разрезами заменяла простая пряжка, а свободный конец пояса ниспадал с левой стороны рукояти (см. рис. 92 и 94). Существовало множество способов крепления ремня к ножнам, но все они были вариациями все того же принципа, который показан на рис. 119. На английских иллюстрациях и скульптурах видно, что вместо разделенных концов ремня или пряжки, благодаря которым кожаные полоски образовывали в передней части ножен диагональный крест, здесь через переднюю часть всегда шел только один кусок кожи (вниз, справа налево); другой проходил сзади. Если посмотреть на мемориальную доску сэра Роберта де Бюра из Эктона, графство Суффолк (1302 г., рис. 94), то там это очень ясно изображено. Такой метод соединения пояса и ножен обеспечивал надежное крепление, при котором меч оказывался под углом к бедру, и в то же время, если какая-либо часть пояса оказывалась не в порядке (что вполне могло случиться), ее легко можно было заменить. Диагональные ремешки между основными кожаными лентами, которые крепили концы пояса к ножнам, служили для того, чтобы он не мог соскользнуть.

Приблизительно сто лет назад в библиотеке Бамбергского собора нашли нечто вроде кожаного мяча, однако это был не совсем шар, а нечто свернутое и сшитое в единое целое. После того как предмет развернули, он оказался верхней частью ножен меча XII в. вместе с поясом (разновидность с прорезями и двухконечным ремнем). Две части пояса были тесно подогнаны друг к другу под устьем ножен, без обычных сложных переплетений веревочек и ремешков. Подобное крепление ремня можно встретить на мече X в., изображенном в Евангелии Оттона III.

^{Рис. 119. Схема поясного крепления. 1220–1320 гг.}

Самые известные из всех средневековых ножен принадлежат мечу, который теперь хранится в королевской оружейной Турина. Столетиями его называли мечом Св. Мориса (не следует путать его с изделием под тем же названием, которое находится в Вене). Это очень красивое, прекрасно сохранившееся боевое оружие конца XII в. типа XII с навершием в виде бразильского ореха (тип А) и крестовиной, выполненной в стиле 6. Его ножны сделаны из двух плоских дощечек, повторяющих форму клинка, и покрыты пергаментом, причем он зашит по одной стороне, не в центре или сзади, как это делалось обычно. Под устьем сохранились остатки кожаных ремешков, причем некоторые из них продеты в разрезы в пергаменте. Совершенно ясно, что это остатки крепления, сделанного приблизительно по тому же принципу, который показан на рис. 119, но с вполне определенными отличиями, которым трудно дать какое-либо объяснение. Судя по всему, никогда еще не было опубликовано ни одной качественной фотографии этих ножен, хотя существует несколько весьма посредственных фотографий самого меча; но, к счастью, у меня есть абсолютно точная копия и того и другого. В свое время она была частью коллекции сэра Гая Лэкинга, и есть причины полагать, что до него ею владел знаменитый архитектор и антиквар Виолетт-ле-Дюк. Возможно, что именно для него она и была создана. На вклейке, фото 9, b, есть фотография этой копии. Я конечно же предпочел бы получить изображение самого меча, но, поскольку это невозможно, копия тоже должна подойти; тем не менее все отличия и дефекты оригинала тщательно воспроизведены на модели, поэтому она поможет получить о нем четкое представление.

Следующие два меча, которые я буду описывать, имеют величайшее значение для науки археологии. Первый известен очень мало, поскольку его нашли в 1943 г. и только в 1946 г., в Мадриде, появилось первое его описание. О втором заговорили в 1959 г., но все же он до сих пор практически неизвестен широкой публике. Оба принадлежали принцам королевского дома Кастилии и Леона.

Первый экземпляр нашли на теле Фернандо де ла Серда (старшего сына Альфонсо X Кастильского), когда в 1943 г. открыли его склеп в монастыре Лас-Хуельгас. Тело инфанта было положено в гроб в полном облачении, соответствующем его рангу, — плащ, нижняя туника и еще одна, верхняя, из золотой парчи, целиком вышитой изображениями гербов Кастилии и Леона. На голове у него была цилиндрическая шапочка (типа, часто встречающегося на скульптурах), богато украшенная теми же гербами. На ногах — чулки и башмаки, к которым прикреплены позолоченные шпоры. В руках инфант держал меч, а вокруг талии у него был обернут превосходный пояс, который, вопреки общему мнению, вовсе не предназначался для меча, — но об этом мы поговорим чуть позже.

Меч типа XII сам по себе не более примечателен, чем любой другой, поскольку его отделка проста, без каких бы то ни было украшений. Навершие (типа H) изготовлено из простой, непозолоченной бронзы, окислившейся до зелено-голубого цвета; крестовина (в стиле 2) сделана из железа, и, поскольку рука инфанта покоилась на ней почти семь столетий, очень сильно проржавела. По той же причине клинок нераздельно сросся с ножнами, веревка, обвивавшая рукоять, почти полностью исчезла, и то же самое произошло с креплениями из белой оленьей кожи (вклейка, фото 9, с). Все это сильно напоминает элементы гамбургских статуй и диаграмму на рис. 119. Однако любопытно, что сам пояс был некогда отрезан. Считалось, что причиной тому послужило присутствие другого пояса, расшитого величественными гербами, но, как я уже говорил, он предназначался не для ношения оружия. В длину этот предмет одежды составлял шесть футов, в ширину — 1¾ дюйма, и состоял он из гибкой части, сделанной из вышитой золотой парчи и заканчивающейся бугорками позолоченного серебра — пряжка и оковка или язычок, крючок или подвеска (для кинжала или сумки; они слишком хрупкие, чтобы служить опорой для меча в ножнах, весящего четыре и более фунтов), и перекладин, расположенных по всей длине через равные промежутки. Они служили для того, чтобы поделить весь пояс на двенадцать панелей с перемежающимися узорами, вышитых сапфировыми бусинами и зернами жемчуга. В документе, опубликованном в 1955 г. Геральдическим обществом, подробно обсуждались гербы, которые занимают всю длину пояса, поэтому в рамках этой работы я подробно о них говорить не буду, однако следует упомянуть о том, что три леопарда Англии повторяются там трижды, так же как и гербы Ричарда Корнуолльского, Франции, Наварры и графства Шампань. По общему мнению, изначально этот предмет Генрих III Английский подарил графу Шампани, королю Наварры, по поводу того, что в 1257 г. Ричарда Корнуолльского провозгласили римским императором.

Вопрос только в том, каким же образом пояс попал в гроб инфанта Кастильского, и этот вопрос остается нерешенным, хотя, по-видимому, вполне возможно, что его невестка, жена графа, подарила его принцу после смерти мужа, которая последовала в 1270 г.

^{Рис. 120. Пояс на статуе Вильгельма фон Гройтша. Вехсельбург, 1240 г.}

Я уже сказал, что этот пояс предназначался не для меча. Но почему? Во-первых, ответ заключается в том, что он очень длинен, кроме того, он не соответствует ни одному из известных поясов такого назначения; крючок или подвеска слишком изящны, чтобы выдержать вес меча — но все это только отрицательные аргументы. С другой стороны, он не только похож, но и практически идентичен длинным поясам, с изображений XIII в., из которых самым известным является фигура короля Джона на его гробнице в Ворчестерском соборе. Несмотря на то что король изображен с мечом в руке и при шпорах, доспехов на нем нет. Собственно говоря, на нем такая же одежда, как и на Фернандо, и на талии виден узкий длинный пояс, туго обмотанный, а не свисающий свободно вокруг бедер, как в случае с поясами для ношения оружия, причем свободный конец, украшенный язычком или оковкой, свисает гораздо ниже колен. На нем видны участки в форме гербового щита, где некогда выложены были гербы. Другая картина того же периода (приблизительно 1240 г.) изображает Вильгельма фон Гройтша (рис. 120) и находится в кафедральной церкви Вехсельбурга, в Германии. Он также изображен в повседневной одежде, хотя и при шпорах и со щитом, у его бедра висит меч, а рядом мы видим копье. Верхняя туника тесно обвязана на талии поясом, похожим на пояс Джона. Маленькие планки, в точности похожие на уже описанные, делят его на части. Затем, есть еще две статуи из Нюмбурга, на которых изображены пояса, носимые на талии (это изображения графа Эккехарда и Вильгельма фон Камбурга), и здесь мы снова видим секции, разделенные маленькими полосками металла.

Аналогичные предметы изображены на картинах, посвященных знатным леди; наиболее выдающимися в этом плане можно считать фигуры Изабеллы Ангулемской, жены короля Джона, и Беренгарии Наваррской, жены Ричарда I, которые можно увидеть в аббатстве Фонтевраулт. Пояс королевы Изабеллы (той же длины и надетый таким же образом, как и у ее мужа) разделен на несколько частей металлическими планками, такими же, как на поясе Фернандо, и в каждой из них расположен ромбовидный узор, также похожий на тот, который связан с его гербами. На королеве Беренгарии пояс с теми же планками, но с узором крестовидной формы, но особый интерес представляет тот факт, что здесь слева есть маленькое металлическое крепление (крючок или подвеска), в том же месте, что и у инфанта, но в данном случае с него на двух шнурах свисает кошель.

^{Рис. 121. Меч графа Эккехарда. Нюмбург, 1260. Ножны обернуты поясом}

По моему мнению, это окончательно доказывает, что пояс из гроба Фернандо никогда не предназначался для ношения оружия, но оказался единственным сохранившимся экземпляром предмета, таким замечательным образом подчеркивающего ранг владельца, который носили знатные люди обоего пола. Тем не менее общее мнение относительно предназначения этого пояса принимается как должное; величественность и притягательность геральдики затенила его действительный смысл. В течение XIII столетия много фигур рыцарей, будь то рисунки на гробнице короля Джона или Вильгельма фон Гройтша или статуи наподобие гамбургских, изображали воинов в обычной одежде, и мечи они держат в руке так же естественно, как мы с вами держали бы свернутый зонт. В особенности сильно это проявляется в Германии, где после 1300 г. лишь на одном из десяти изображений с гробниц можно увидеть доспехи, хотя в других местах дело обстоит совсем иначе. В Средние века у знатных людей не было в обычае расхаживать в повседневном платье с мечом в руке, как это делалось с XVII в. до конца XVIII в. Бывало, что в таких случаях прикрепляли к поясу кинжал, но меч пристегивали к поясу очень редко. Если его и брали с собой по какой-либо особой причине, то либо несли в руке, обернув пояс вокруг ножен (рис. 121), либо (и это наиболее возможный вариант) поручали это дело пажу или оруженосцу.

Простота меча Фернандо де ла Сер да резко контрастирует с богатством одежды и служит для того, чтобы подчеркнуть его назначение — оружие служит для боя, а не для церемониалов. В манускриптах оружие царей — Саула, Давида, Маккавеев и их современников — редко изображают с какими-либо другими украшениями, кроме позолоченного навершия; рукояти и ножны у них так же просты, как и у самого бедного из воинов. Конечно же это полностью соответствует идеалам универсального рыцарского братства, где простой воин равен королю. Меч являлся символом этого братства, поэтому какие-либо дополнительные украшения были ему вовсе ни к чему. Тем не менее это не означает, что богато украшенных мечей не существовало: к примеру, рукоять оружия сэра Роберта де Бюра снабжена гравированным узорным навершием в том же стиле, что и фальчион Коньеров, то же самое можно увидеть на многих медных мемориальных досках. В списках имущества и завещаниях мы часто встречаем записи об инкрустированных серебром мечах. И это не было чем-то особенным, так же как и меч «со св. Георгием», т. е. с крестом св. Георгия, нарисованным или выложенным эмалью на навершии. (Это было английское оружие, принадлежавшее Хэмфри де Боуну, умершему в 1319 г. Предмет взят из описи его оружия.)

Самый лучший и самый прекрасный средневековый меч из всех, которые дошли до наших дней, — меч брата Фернандо де ла Серда, Франциско, короля Кастилии и Леона (вклейка, фото 10, а). Его нашли в главной капелле Толедского собора в 1941 г., во время поисков останков короля Санчо II (1223–1248), предпринятых по распоряжению португальского правительства. В ходе их открыли и гроб Санчо IV (Храброго). Внутри, под дорогим покровом, нашли мумифицированное тело короля. Голова его лежала на подушке, богато отделанной гербами. Убран он был (в манере, напоминающей о Джоне Английском) так, как принято хоронить францисканских монахов: на голове замечательная корона из позолоченного серебра, украшенная гербами Кастилии и Леона, древними камеями и сапфирами; на ногах пара великолепных шпор (вклейка, фото 10, b); рука покоится на рукояти меча, спрятанного в ножны.

Известно, что оружие хранится в сокровищнице Толедского собора, но, в отличие от других хорошо сохранившихся мечей приблизительно 1320 г., этот увидеть нельзя. Недавно были опубликованы некоторые предварительные заметки по поводу данного оружия, основанные на собранной информации и двух фотографиях (тех, что воспроизведены здесь, на вклейке, фото 10, b); до этого в популярном испанском журнале «АВС» появилась короткая статья о гробнице и ее содержимом. Фотографии оказались довольно-таки неудачными, но на них, по крайней мере, клинок и ножны изображены во всю длину.

Сам меч принадлежит к типу XII, навершие — к типу H, а крестовина в стиле 6; на каждом конце у нее по две зазубрины. Рукоять сделана из твердого черного дерева (возможно, эбенового), она продолговатая в сечении, со скошенными углами, в середине ее небольшая выпуклость; в верхней и нижней части к ней прикреплен узкий металлический воротничок. На каждой из внешних сторон есть три углубления в форме дисков (на одной из них два диска отсутствуют). Здесь были гербы Кастилии и Леона; описывали их как эмалевые, но на самом деле это цветное стекло. Между дисками расположены выложенные точно таким же образом квадратики с шахматным рисунком, а вверху и внизу расположены треугольники с аналогичным узором.

Все металлические части рукояти украшены гравировкой с орнаментом Mudejar, включающим в себя куфические буквы, которые, вероятно, использованы исключительно с декоративной целью. Навершие, крестовина и воротнички сделаны из железа, фон для гравировки покрыт позолотой. Они совершенно целы; очень примечателен тот факт, что соприкосновение с рукой мертвого рыцаря не заставило металл поддаться коррозии.

Лезвие несколько пострадало от ржавчины, но на некоторых его частях сохранилась полировка зеркальной чистоты. На одной стороне клинка, возле рукояти, выгравирован круговой орнамент из листочков; центральная его часть прежде располагалась на маленькой пластинке, пересекающей углубление желоба, но сейчас она утеряна. Однако отверстия для державших эту пластинку заклепок все еще можно разглядеть. В желобе на каждой стороне лезвия находится тисненая надпись, похожая на те, что делали на испанских мечах; она читается от кончика клинка к рукояти в противоположность другим, более распространенным вариантам. Эти надписи не всегда можно прочесть из-за ржавчины. Они состоят из превосходно выполненных букв ломбардского алфавита, но сейчас видно только следующее: на одной стороне «GL … IARA», на другой — «М … N?AS». Превосходно сохранившиеся ножны сделаны таким же образом, как и на туринском мече Св. Мориса: из двух тонких дощечек, в данном случае покрытых розовой кожей и украшенных двумя вытисненными линиями. Заканчивается изделие простой U-образной оковкой из серебра, похожей на ту, что изображена на портрете Уильяма Лонгспи, графа Солсбери, в Солсберийском соборе (приблизительно 1240 г.). Пояс прикреплен двумя лентами черной кожи, одна из которых находится приблизительно в дюйме от устья ножен, а другая — на три дюйма ниже первой; они тесно обернуты вокруг ножен и соединены диагональной полоской кожи. Пояс сделан из светло-зеленой парчи, с узкими обрамлениями красного шелка, украшен витым орнаментом. Как и все пояса этого типа, он состоит из двух частей различной длины, каждая из которых кожаными лентами привязана к ножнам. Пряжка и оковка пояса отсутствуют, но глазки сделаны из серебра; можно предположить, что тот же материал использовали и для создания ныне утерянных деталей.

Известно, что найденная на голове Санчо IV корона принадлежала его отцу Альфонсо X (1252–1284); возможно, что и с мечом дело обстоит так же. Он принадлежит к типу, который часто использовали в 1250–1300 гг., и, хотя само изделие не могло быть сделано позднее 1295 г., нет ничего невозможного в том, что оно относилось еще к 1260 г. В данном случае у нас есть только верхний ограничительный предел — вполне вероятно, что в действительности меч был несколько старше и перешел к будущему королю по наследству.

Как я уже сказал, в Толедском соборе есть еще один прекрасно сохранившийся и очень красивый меч более позднего периода (приблизительно 1320 г.), и он будет описан в следующей главе; другой, принадлежавший св. Фердинанду, хранится в Севильском соборе в качестве реликвии этого святого. Это меч типа XII, с рукоятью из гранатов и горного хрусталя в серебряной оправе. Навершие (тип I) выполнено из хрусталя, а рукоять и большая часть крестовины — из граната. Серебряная оправа украшена в том же мавританском стиле, что и рукоять меча Санчо IV. Острием оружие закреплено на постаменте из золота или позолоченной бронзы, так что оно стоит без поддержки, напоминая крест.

Не так давно часть ножен XIII в. была найдена в долговой яме города Ковентри и теперь хранится в городском музее. Сохранилась только верхняя часть кожаной обивки, все деревянные части рассыпались (в этом месте были отличные условия для того, чтобы кожа сохранилась). На задней стороне ножен вытиснен диагональный крест приблизительно 3,5 дюйма глубиной, находящийся между двух пар горизонтальных линий, которые напоминают следы обычного для XIII в. крепления к поясу, который, вероятно, некогда находился тут же. Подобные линии ясно видны на фотографии ножен Санчо IV. Под этими отметинами идет ряд из шести вертикальных прорезей, каждая приблизительно в 0,25 дюйма длиной. Они полностью сочетаются с методикой продевания креплений ремня сквозь покрытие ножен, принятой в то время, хотя в данном случае отметина и расположена на 4 дюйма ниже, чем это делалось обычно; ножны с таким креплением можно увидеть на изображении рыцаря в церкви Эша-на-Сандвиче в Кенте (приблизительно 1300 г.).

Мечи из соборов в Толедо и Севилье принадлежат к категории немногих оставшихся в том храме, куда их положили на хранение. В Средние века это было вполне обычным делом: мечи оставляли в церкви либо по обету (как сделала Жанна д'Арк с оружием, добытым в личной схватке с бургундским тяжеловооруженным всадником при стенах Парижа, — его повесили над колонной в Сен Дени), либо оставляли над или под склепами рыцарей, либо клали внутрь. Здесь стоит отметить, что, когда в 1797 г. открывали склеп короля Джона, его тело нашли в тех же одеждах, что были изображены на крышке, разве что на голове вместо короны оказался монашеский клобук. Слева лежал меч. Стотард так описывал тело:

Очень хотелось бы узнать, как выглядели эти ножны (поскольку на крышке гробницы их нет). Увы, реальный экземпляр пока что недоступен, поэтому можно только гадать, как он выглядел на самом деле. Стотард не говорит, что сделали с этими реликвиями (он упоминает достаточно большую часть королевских одежд, а также меч и монашеский клобук), поэтому можно сделать вывод, что они все еще находятся в гробу.

Можно надеяться, что во многих могилах воинов в Европе все еще лежат мечи, похожие на оружие короля Джона и инфанта Фернандо. Это послужит источником огромного количества археологического материала, тем более ценного, что бесчисленные мечи, некогда висевшие над средневековыми гробницами, теперь исчезли безвозвратно. Например, среди добычи Черного принца, хранившейся в Кентерберийском соборе, был интересен один, но триста лет как он утерян. В описании капеллы Генриха V в Вестминстерском аббатстве, сделанном Дартом, упоминается о мече и кинжале, которые хранились там вместе с другими «военными принадлежностями»; теперь там нет и следа какого-либо кинжала, а меч практически наверняка имелся в виду тот, что находится в хранилище рукописей.

Известно, что один или два находившихся в зоне досягаемости меча вынесли из церквей, где они хранились, и мы можем подозревать, что и остальные подверглись такому же грабежу. Мистер (а позднее сэр) Юстиниан Ишем, к примеру, в 1717 г. посетил церковь в Холденби и записал в своем дневнике: «Древняя деревянная скульптура человека, которым, по рассказам, считается сам Холденби; над ней лежат меч и шлем». Такое же изображение упомянуто Бриджем, и там говорится о «железном мече и шлеме, лежащих близ него». Ранее в этом же столетии местное предание рассказывало о том, что много лет назад (т. е. когда-то во времена Средневековья) статуя, меч и шлем забрал «джентльмен, который ради этой цели приехал в карете». Кроме того, мы знаем о судьбе шлема, который до начала XIX в. висел на крюке над гробницей сэра Ричарда Пембриджа (1371 г.) в Херфордском соборе. Тогдашний декан собора отдал его известному коллекционеру сэру Самюэлю Мейрику, который в области истории доспехов и оружия может быть назван вторым Геродотом. Из его коллекции этот предмет со временем перешел в Королевский Шотландский музей в Эдинбурге, где хранится и по сей день. До недавнего времени крюк, на котором изначально висел этот шлем, можно было увидеть в Херфордском соборе, над разграбленной гробницей сэра Ричарда [36].

Совершенно ясно, что в настоящее время многие из мечей, некогда хранившихся в церквах, находятся в музеях и частных коллекциях (у меня у самого два); этот вывод можно сделать, исходя из их состояния. Все сохранившиеся мечи средневекового периода делятся на. три группы: те, что были выкопаны из земли или подняты со дна рек (подавляющее большинство); предметы, хранившиеся в церквах (очень немного), и те, о которых постоянно заботились с самого дня изготовления и которым никогда не позволяли ржаветь (например, фальчион Коньеров).

Мечи из первой группы либо очень сильно повреждены, либо отлично сохранились благодаря защитному слою черного налета (как правило, он содержит основной гётит FeO(OH), который образуется на клинке благодаря взаимодействию с почвенными химикатами. Естественно, много образцов находится посередине между состоянием сильнейшей коррозии и идеальной сохранности. «Церковные» мечи легко отделить от всех остальных. Они находились на открытом воздухе и в определенной степени всегда подвергались воздействию влажности и пыли; изначально это оружие покрывали толстым слоем жира, но, скорее всего, не чистили с тех самых пор, как повесили или положили над гробницей. Ведь это оружие считалось священным; во всяком случае, его старались не трогать с того места, где оно оказалось. Очень жаль, что такое отношение не продержалось дольше — тогда у нас, возможно, было бы куда больше хорошо сохранившихся материалов для исследования путей развития средневековых мечей. На клинках их образовывалось некоторое количество патины, состоящей из очень близко расположенных друг к другу мелких углублений от ржавчины, покрытых жестким черным налетом. Эти крохотные ямки, возможно, образовались в результате воздействия слоя пыли, налипшей на предохранительный слой жира; частицы грязи задерживали влагу, которая со временем проникала сквозь защитную поверхность и окисляла поверхность металла, но не слишком сильно, благодаря все тому же жиру. В течение многих лет этот налет из пыли и сала спекался в более или менее твердую патину, на которой грязь собиралась слой за слоем, формируя свежий слой ржавчины поверх патины; таким образом, по большей части окисление, вместо того чтобы идти вовнутрь и поражать сам клинок, направлялось вовне и только увеличивало слой верхнего налета. Поверхность тех немногих экземпляров доспехов, которые еще остались на своем месте в церквах, во всех случаях выглядит именно так. Благодаря этому всегда можно определить если и не точное происхождение подобных экземпляров, то хотя бы место хранения; все же это дает исследователям некую ниточку, следуя которой иногда можно установить владельца меча и более или менее точно определить место его изготовления.

В 1939 г. мне повезло приобрести меч, хранившийся именно таким образом (вклейка, фото 9, а). Спешу добавить, что я абсолютно честно купил его на распродаже в Лондоне и что предыдущий владелец (джентльмен из Сомерсета) получил это оружие точно таким же образом за четыре года до меня. В свое время оно находилось в составе «собственности венского коллекционера», как было обозначено в списке предметов, назначенных к аукциону. Можно только гадать, в какой из церквей Австрии он его нашел. Сведений об этом не сохранилось, но благодаря тем признакам, о которых я только что подробно говорил, можно точно установить, что хранился этот предмет именно таким образом.

По счастью, никто из предыдущих обладателей не стал чистить этот меч. В 1939 г., когда я купил его, он был совершенно черным, клинок выглядел толще из-за ржавчины, деревянную рукоять покрывали слои пыли, копившейся веками, а под ними прятались немногие оставшиеся фрагменты кожаной или полотняной обтяжки. К сожалению, после снятия грязи сохранить их не представлялось возможным. Корка спеклась за века, а неизбежная сырость, возникающая даже в закрытом помещении, полностью погубила непрочную обивку рукояти. Мне даже не удалось точно определить материал, из которого она была сделана, — разрушение зашло слишком далеко.

Для того чтобы очистить всю поверхность меча, потребовались в буквальном смысле месяцы работы. Ржавчина на поверхности была рыхлой и пыльной, но ниже оказался плотный темный слой; черная патина оказалась жесткой, как кремень, и ее удалось снять только с одной стороны клинка; с более мягкого металла навершия и крестовины этот слой удалить оказалось легче, но все равно он сошел лишь частично. После войны рукоять исследовали в лаборатории Британского музея. Я немного сомневался, была ли она изготовлена одновременно с «мечом войны» типа XIII (т. е. приблизительно в 1300 г.), или это замена более позднего периода. С самого начала все говорило за то, что это оригинал, но мне очень хотелось получить научно обоснованное подтверждение этого. Естественно, у меня оказался изначальный вариант, сделанный из древесины бука.

Третья группа, т. е. мечи, о которых с самого начала постоянно заботились и тщательно чистили, исключительно мала. Таким образом хранили несколько мечей XIV в., удивительно большое количество образцов XV в., не говоря уже о таких реликтах, как два меча Св. Мориса (из Толедо и Вены), фальчион Коньеров или оружие из Толедо и Севильи.

Причина, по которой так много мечей находилось в храмах, возможно, состоит в том, что все они в некотором смысле принадлежали церкви. Во время церемонии посвящения в рыцари оружие освящали на алтаре, и предполагалось, что после смерти владельца оно туда же и вернется. Возможно, именно поэтому, а не в тщеславной погоне за бессмертной славой так много мечей и копий, шлемов и латных перчаток повешено над гробницами, так много оружия лежит внутри их. Воин закончил все свои дела на земле; он использовал (или должен был использовать) эти вещи для того, чтобы защищать и поддерживать церковь, и поэтому с его смертью их работа тоже была завершена, и они тоже нуждались в долгом отдыхе. То же самое чувство, хотя не освященное христианством, заставляло викингов и их предшественников класть оружие в могилу вместе с телом погибшего. Разница в данном случае состоит в том, что оружие викинга мог со временем получить его потомок или просто человек достаточно храбрый и умелый, чтобы оказаться его достойным, а оружие рыцаря навечно должно было остаться там, где упокоился его хозяин, — больше оно не служило уже никому.

На многих изображениях английских воинов XIII и начала XIV в., как кажется, отражено именно это. Здесь нарисовано, как лежащий на надгробии рыцарь вкладывает свой меч в ножны. Некоторые из этих фигур выглядят так решительно, что, по общему мнению, они, напротив, меч вынимают, однако это полностью противоречит идее отдыха после хорошо выполненной работы. Тем не менее правая рука многих из этих рыцарей лежит на верхней части навершия, как будто они только что финальным толчком отправили оружие на место, в ножны. Хотя это противоречит всеобщему убеждению, что здесь была сделана попытка изобразить постоянную готовность воина к сражению ради защиты Матери-Церкви даже после смерти, я считаю, что они должны были только упокоиться у нее на груди, потому что бой для них окончен навсегда.

В XII и XIII вв. кинжал не играл той важной роли в качестве детали воинского вооружения, которую он приобрел в XIV–XV вв. В манускриптах и на скульптурах редко встречаются его изображения до конца XIII в., а те, что все-таки есть, показывают его использование непосредственно в схватке, а не в обычном воинском наряде. К примеру, в Библии Масейовски есть несколько батальных сцен, где кинжалов почти столько же, сколько и мечей, но ни в одном месте этой рукописи нет и намека на то, как их носили в мирное время.

По документальным свидетельствам создается впечатление, что меч развился из оружия пехотинцев или крестьян, защищавших свои дома. Фактически это был просто потомок короткого сакса или скольма эпохи викингов, хотя в Англии и Нормандии, где избегали использовать норвежские термины, его, как мы увидим, называли «Cultellus» или «Coustel». То, что этими терминами обозначали именно кинжал, становится ясно после прочтения отрывка из статута Вильгельма, короля Шотландии (1165–1214 гг.).

Благодаря использованию этого оружия отряды пеших солдат стали называть «Coustillers», и еще в середине XII в. этот термин стали в абсолютно уничижительном смысле применять к бандам разбойников. Об этом говорится в статуте графа Тулузского в 1152 г. Другое указание-на методику использования и форму cultellus найдено в описании некоторых императорских войск, сражавшихся при Бовиньи (Ригорд). Кинжал, возможно, не считали благородным оружием; следовательно, в мирное время он не мог служить к чести своего владельца, и потому его носили только в случае крайней необходимости.

В одной из сцен Апокалипсиса, находящегося в Тринити-колледже, Кембридж (иллюстрирован в 1230 г.), изображен человек, сражающийся длинным и тонким оружием, похожим на кинжал, и им закалывающий противника, однако этот предмет почти такой же длины (клинок приблизительно 20 дюймов), как и очень короткий меч. В Библии Масейовски нарисованы короткие кинжалы (с лезвиями длиной 8—10 дюймов), и держат их так, как обычно держат кинжал, хотя на нескольких рисунках можно увидеть другой вариант, с виду гораздо более эффективный и практичный для ножевого боя: лезвие направлено вверх, а не вниз по отношению к руке. У большинства кинжалов короткая, резко выгнутая крестовина, а навершия либо имеют форму полумесяца (как на скульптурных изображениях во Фрейбургском соборе, которые я описываю), либо представляют собой два загнутых вверх рога, очень напоминающие об «антропоморфных» кинжалах позднего Гальштатта и периода Ла-Тене I. До сих пор существует довольно много таких экземпляров; например, несколько штук нашли в Лондоне, теперь же они в Лондонском музее. У меня тоже есть такой, из Лондона, и, поскольку он абсолютно цел, я использую его для того, чтобы проиллюстрировать весь тип (рис. 122, b).

^{Рис. 122. Кинжалы. Вторая половина XIII в. Коллекция автора}

Лезвия у этих кинжалов короткие, обоюдоострые, с сечением в форме сплюснутого ромба, на каждом конце рукояти изогнутые гарды одинакового размера, плоские, наподобие ленты в дюйм шириной, от середины уходящие под углом к поверхности рукояти; концы этих гард загнуты; в случае с моим кинжалом образовавшиеся пустоты заполнены маленькими кусочками серебра.

Сохранилось несколько кинжалов с навершием в виде полумесяца, но это большая редкость. И снова мне повезло в том смысле, что у меня есть хороший образец, который, как полагают, тоже найден в Лондоне (рис. 122, а). Лезвие у этого кинжала длиннее (10 дюймов), он однолезвийный, с треугольным сечением.

^{Рис. 123. Кинжал с бронзовой головкой. 1300 г. Коллекция автора}

Существует еще один тип такого оружия, который использовали в описываемый период: длинный, тонкий и резко сужающийся к концу двухлезвийный клинок. И здесь я снова должен буду использовать для наглядности один из экземпляров моей коллекции, поскольку их вообще крайне мало (рис. 123). Он сделан позднее, чем два предыдущих (конец XIII — начало XIV в., а не середина XIII в.), и отличается от прочих навершием любопытной формы, которое когда-то было позолочено. Оно имеет форму ромба с ушками, выступающими с двух сторон. На нем изображены гербы — геральдическая лилия с одной стороны и два шеврона с другой. Это один из группы кинжалов с похожими навершиями, от которых осталось только по нескольку фрагментов; один нашли в Англии и еще несколько — в Германии.

К сожалению, происхождение моего образца (лучшего из всех) неизвестно.

^{Рис. 124. Кинжал с односторонним лезвием. Исторический музей Берна}

В списке оружия Рауля де Несле, который я цитировал раньше, есть несколько строк, относящихся к кинжалам и дающих дополнительную информацию о разнообразии их форм: «топор и несколько секачей» (plusieurs coutiaus à tattler); «VI колющих ножей» (pour VI coutiaus à pointe), «один украшен серебром», «… мечей и… маленьких мизерикордов». «Coutiau à tattler», вероятно, обозначает однолезвийное оружие — в Швейцарии есть несколько хорошо сохранившихся кинжалов этого периода (1302 г.) с клинками односторонней заточки, довольно широкими, с изогнутыми кончиками, напоминающими старый хлебный нож (рис. 124); «coutiau à pointe» — это, наверное, оружие, имеющее длинное лезвие, похожее на иголку, как то, что изображено на рис. 123.

Слово «мизерикорд» [37] применительно к кинжалам появляется еще в 1221 г.: в Аррасской хартии, относящейся именно к этой дате.

По-видимому, свое название кинжал получил, так как использовался в одиночной схватке, когда поднятый кинжал в руке победителя означал, что павшему противнику самое время просить пощады. Таким образом, маленькое смертоносное оружие поэты сделали эмблемой жалости, символом добровольного сохранения жизни противнику.

Как я уже говорил, редко встретишь изображение рыцаря до XIII в. при кинжале. Фигура рыцаря в церкви Эшана-Сандвиче (Кент) демонстрирует шнурок или ремешок, с которого свисает оружие: оно прикреплено не к широкому поясу для меча, а к узкому ремешку на талии. Сам кинжал настолько основательно отстоит от статуи, что теперь от него не осталось и следа. Другой английский монумент приблизительно 1325 г. предлагает нам одно из наиболее ранних изображений типа кинжала, который был популярен в конце XIV в. и в XV в., но почти не встречается до 1350 г. В опубликованных работах, посвященных оружию, его обычно именуют вежливым эвфемизмом «почечный кинжал», или «Dague à Rognons», из-за двух шарообразных выпуклостей, которыми украшено основание цилиндрической рукояти, но в более грубом и реалистичном Средневековье его называли настоящим именем — «кинжал с яйцами». По-видимому, наложенные викторианским XIX в. запреты уже несколько поизносились, поскольку во многих коллекциях, открытых для обозрения, ярлычок подле кинжала снабжен его подлинным названием. Скульптура, о которой мы говорим, обладает другими интересными особенностями, имеющими большое археологическое значение. К ним мы еще вернемся. Она находится в монастырской церкви на острове Шеппи и посвящена памяти сэра Роберта Шурлэнда (рис. 132).

^{Рис. 125. Из манускрипта 1121–1148 гг.}

В XII–XIII вв. боевой топор использовали очень широко. В XI в. континентальные воины рассматривали его как оружие, недостойное благородного человека; только саксы и скандинавы считали, что он подходит для всего, кроме бесчестных дел. Однако в начале XII в. он превратился во вполне респектабельное оружие, и рыцари тоже им сражались. Автор хроник Роджер де Ховеден, описывая битву при Линкольне, произошедшую в 1141 г., рассказывает, как Стефен, самый доблестный и умелый из всех рыцарей, но никуда не годный король, сражался с помощью топора:

^{Рис. 126. Лезвие топора из Нортумберленда. Середина XIII в.}

В Бери есть манускрипт, созданный между 1121-м и 1148 гг. (рис. 125) с изображением воина, которое, возможно, является портретом самого короля Стефена. Его огромный боевой топор точно такой же, как и на гобелене из Байе, как множество других, найденных в Темзе (см. рис. 72), и как те, о которых мы читаем в сагах. Их продолжали использовать до конца XIII в., но в XII в. в моду вошли более легкие лезвия для топоров. У этого оно было не менее длинным, чем у древнего «датского» топора, но вся головка была легче. На рис. 126 изображен хороший экземпляр этого типа насадки для топора (которую иногда использовали в эпоху викингов, так же как и более крупный тип). Нашли этот образец в ложе реки, протекающей через Нортумберленд, вместе с мечом типа XII и костями человека исключительно могучего телосложения. Вы видите, как можно придать задней части топора форму головки молота. У большинства боевых топоров того времени были длинные древки; во время сражения их держали двумя руками. Однако довольно часто изображаются и более короткие варианты.

^{Рис. 127. Головка булавы. XIII в. Найдена при строительстве Английского банка. Лондонский музей}

Боевой молот, оружие очень популярное во времена Столетней войны, использовалось (хотя, по-видимому, нечасто) и в XIII в. Самое известное из редких документальных свидетельств — это, возможно, изображение на гробнице неизвестного воина в церкви Малвернского аббатства, в Ворчестершире. На нем рыцарские доспехи середины XIII в., но вооружен этот воин только коротким молотом и маленьким круглым щитом типа, известного как «buckler». Использовали и булавы: в XIII в. мы можем обнаружить изображения оружия намного более сложного типа, чем дубинки раннего периода, какие во множестве мы видим на гобелене из Байе. Обычно это были массивные предметы, иногда с большими фланцевыми головками, отлитыми из бронзы, иногда с насадками в виде шести-семи стальных крыльев, закрепленных на одной сердцевине. На двух прекрасных скульптурах XIII в. изображены булавы, и, что достаточно любопытно, в обоих случаях это спящие охранники Гроба Господня. Одна из них находится в Линкольнском соборе, и, хотя булава сильно пострадала от времени, ее до сих пор можно различить вполне ясно; другая, очень похожая, но сохранившаяся гораздо лучше, стоит в соборе в Констанце. До нас дошло несколько сохранившихся головок булав: к примеру, одна из них находится в Лондонском музее (рис. 127). В коллекции Блэкмора, в музее Солсбери, есть еще одна, отлитая из бронзы; она входит в хорошо известное собрание изделий бронзового века и сама может принадлежать к нему же, хотя по форме это изделие абсолютно идентично многим образцам XIII в.: например, рисунку из Библии Масейовски или другим, найденным в Германии и Швейцарии.

Рыцарское копье в этот период осталось таким же, каким и было в IV в. — длинная, толстая пика 9—11 футов в длину, с древком одинаковым на всем протяжении и с маленькой головкой в форме листа. Клиновидную форму с углублением для руки возле основания головки, защищенным стальным диском, который называли «Vamplate» (передняя пластина), это оружие приобрело не раньше XV в., хотя еще в XIV в. такие пластины начали входить в употребление. Те копья, которые использовали пехотинцы, по-видимому, также не изменились за предшествовавшие четыре или пять веков. Тяжелое копье наподобие каролингских «крылатых» экземпляров, возможно, было одним из наиболее распространенных видов оружия хорошо экипированной пехоты, хотя есть вероятность, что к тому времени оно потеряло крылья или выступы. В принадлежащем перу Ригорда отчете о битве при Бовиньи (1214 г.) мы можем прочесть о том, как одно из таких орудий чуть было не оборвало самым печальным образом карьеру короля Франции Филиппа-Августа. Французские пехотинцы были повержены. Король Филипп, рядом с которым находился весь цвет французской кавалерии, встретил противника отчаянным нападением, которое завело его самого и всех рыцарей далеко в глубь вражеских рядов. Гильом дес Барре и большая часть его людей наступали, прорубая себе дорогу сквозь полчища врагов, но король остался позади. Его окружили германские пехотинцы, и, хотя он и оказал им героическое сопротивление, Филиппа стащили с коня, поскольку кому-то из врагов удалось зацепиться выступом или крылом копья за кольчужный чепец короля; если бы ему тогда не удалось снова подняться на ноги, все было бы кончено, однако правитель продержался до тех пор, пока находившиеся поблизости рыцари не смогли до него добраться. Пьер Тристан сошел с коня и отдал его своему сюзерену, в то время как Вало де Монтингей подавал сигнал о помощи, поочередно поднимая и опуская флажок, который нес, до тех пор пока дес Барре не прорубил себе дорогу обратно, к королю.

Авторы хроник XIII в. дали очень много названий оружию с длинным древком, которое использовала пехота, но практически невозможно с полной уверенностью сказать, какое к чему относилось. Мы встречаемся с различными вариантами: Gaesa, Godendac, croc, Faus, faussal, Pikte, Guisarme and Vouge. На иллюстрациях к манускриптам можно найти самое разнообразное древковое оружие, но, по всей вероятности, все они в той или иной степени представляют собой вариации на тему того, что с тем же успехом можно называть алебардой или древковым топором. Настоящую алебарду не изобрели до 1300 г., и возможно, что честь этого изобретения принадлежит шведам. Что такое древковый топор, ясно из названия; это всего лишь потомок рубящего копья викингов. До XV в. древковый топор не был специализированным оружием, но затем из обычного снаряжения пехоты превратился в весьма рыцарственное оружие.

Из всех перечисленных выше названий «Godendac» (годендак) — самое старое и дает почву для многочисленных размышлений, отчасти на тему того, почему это его стали называть «Доброе Утро» (дословный перевод), отчасти на тему того, а что это, в сущности, такое. Практически единственная претензия на славу, которую может предъявить это оружие, — это его использование в битве при Котрэ в 1302 г., когда городские жители нанесли ужасное и на редкость кровавое поражение французским рыцарям. По правде говоря, их, несмотря на доспехи, просто-напросто смяли — годендак оказался настолько тяжелым оружием, что с его помощью защитники города пробивали прочные железные пластины так же легко, как и кожаные доспехи. Очень эффективно, но и очень жестоко.

Одно время считалось, что тайна, окружавшая точную форму этого изделия, наконец полностью рассеяна. На огромном сундуке XIV в., находившемся в Новом колледже Оксфорда, вырезаны были батальные сцены, в которых опознали изображения эпизодов битвы при Котрэ. На всех этих рисунках основным оружием, которым пользовались фламандцы, была огромная дубина 5 футов длиной, на головке усиленная железными полосами и дополненная длинным шипом. Если немного напрячь воображение, то получится, что она в некоторой степени отвечает описанию Гвиара: огромные палки или дубины, «спереди окованные железом». Однако это описание с тем же успехом подходит и к ранней форме алебарды, оружия, которое шведы в первый раз использовали при Моргартене тринадцатью годами раньше и приблизительно с тем же эффектом против австрийских рыцарей, который годенак оказал на французских. Из большинства рассказов о битве при Котрэ совершенно ясно, что годендак был рубящим оружием, как боевой топор, но в то же время обладал выдающимся вперед острием, похожим на наконечник пики; в этом отношении оружие, вырезанное на сундуке из Нового колледжа, никак не подходит под описание. Годендак не был чем-то вроде секретного оружия, которым фламандцы нанесли поражение французам; это произошло исключительно благодаря идиотской галантности французских рыцарей и полному отсутствию тактической смекалки у их командира, Робера д'Артуа.

Аналогичное поражение англичанам нанесли шотландцы при Баннокбурне двенадцатью годами позже; а через год после этого произошло сражение при Моргартене. Затем, в 1346 г., французская кавалерия превратилась в прах на холмах Потье, при Креси; она практически повторила то, что было уже сделано в 1302 г., — сражалась с предельной галантностью и глупостью против дисциплинированной пехоты, занявшей очень сильную позицию; на этот раз их не изрубили в куски, как это сделали фламандцы со своими годендаками; англичане просто засыпали их стрелами. Эффект, однако, был тот же самый. Времена, когда противники относились друг к другу с рыцарственным уважением, вскоре должны были миновать. Если раньше сражения велись по правилам, отчасти напоминавшим турнирные, то со временем они начинали приобретать тот облик, который мы знаем сейчас, — безжалостной борьбы, в которой побеждает тот, кто не слишком считается с правилами. Приверженцев рыцарского идеала никак нельзя было назвать гибкими политиками — это противоречило самой сущности их воззрений. Они превращали бой в красочное и галантное зрелище, но, когда на поле боя вступала пехота, сражение заканчивалось поражением. Котрэ и Баннокбурн, Моргартен и Креси, как и сражения меньшего масштаба, продемонстрировали одно и то же: превосходство на поле боя, которое так долго принадлежало закованным в доспехи всадникам, постепенно переходило к пехоте. Впереди у них было еще два блистательных столетия и даже больше, но непревзойденными лидерами они не были уже никогда.

Когда появились первые признаки угрозы падения значения рыцарства, доспехи их мало изменились по сравнению с тем, что использовали в IX в. Фактически этим же пользовались галлы в первые два века до нашей эры — шлем, щит и кольчуга. Начиная с конца XI в. предметы различными способами развивались и совершенствовались.

Шлем, который мы видели на колонне Траяна, в могилах франкских воинов и на гобелене из Байе, все еще был в употреблении в XIII в., чуть ли не до конца его. В какой-то момент, возможно, еще в XI в., и определенно в начале XII в., кузнецы начали изготовлять шлем из цельного куска металла вместо того, чтобы соединять вместе несколько полос или пластин, но коническая форма изделия сохранилась в неприкосновенности. Правда, по непонятной причине (поскольку шлем конической формы обеспечивал максимально эффективную защиту, заставляя оружие скользить по поверхности при любом ударе сверху вниз) в XII в. все же появился новый вариант, похожий на кастрюлю с плоским верхом — явно менее практичный, хотя, с другой стороны, гораздо более простой в изготовлении и, следовательно, более дешевый. Возможно, именно поэтому его и стали делать. Железная шляпа с полями котта (Kettle-hat) тоже использовалась довольно часто. К примеру, в саге о короле Сверрере, которую написал в XII в. один ирландский аббат по рассказу самого короля, написано:

Очень возможно, что похожа она была и на то, что носил человек «очень похожий на викинга», о котором пастух предупредил Хельги Хардбейнссона за два столетия до того. По-видимому, в более южных частях Европы в тот период ему в большей степени отдавали предпочтение обычные солдаты. Тем не менее приблизительно к 1250 г. такой шлем можно найти и среди вооружения знати. К примеру, в «Жизни Людовика Святого», написанной Жуанвиллем, рассказывается, как он убедил короля снять свой шлем и одолжил ему собственную котту, чтобы тот немного освежился (avoir le vent). Конечно, в этом смысле такой предмет был практичнее, но своему основному назначению — принимать на себя удары, направленные в голову владельца во время сражения, он отвечал куда хуже по причине, о которой я упомянул выше.

^{Рис. 128. Голиаф из Библии Масейовски. 1250 г.}

В Библии Масейовски часто изображались шлемы такого рода, в основном на голове у простых пехотинцев или филистимлян, однако случалось, что их носили и люди из свиты Саула и Давида. Хорошим примером может служить фигура Голиафа, найденная в том же самом манускрипте. Я выбрал ее (рис. 128) для того, чтобы продемонстрировать характерное для XIII в. вооружение потому, что рисунок сам по себе является достойным восхищения произведением искусства. Даже если бы из всех иллюстраций к Библии Масейовски уцелела только эта, то даже и ее было бы достаточно для того, чтобы создавший такой шедевр неизвестный художник мог занять достойное место среди величайших иллюстраторов всех времен.

Большой шлем, такая заметная принадлежность рыцарского снаряжения XIII столетия, по-видимому, впервые вошел в употребление в первом десятилетии этого века. На двух рыцарях, изображенных на рис. 95, шлемы двух различных стилей, относящихся приблизительно к 1200 г. Шлем победителя, находящегося слева, практически полностью закрывает голову, но у побежденного, справа, другой вариант — «кастрюля» с плоской верхушкой, снабженная забралом; он напоминает образцы из Венделя и Саттон-Ху. Забрало целиком прикрывает лицо, но затылок и шею защищает только кольчужное полотно. Шлемы такого же типа ясно видны на некоторых рельефах с серебряной гробницы Шарлеманя, находящейся в Ахенском соборе (она изготовлена между 1200-м и 1207 гг.). Еще один есть на печати Герарда де Сент-Ауберта (1199 г.). Кроме того, изображение похожего предмета есть в Апокалипсисе Св. Беато де Лиебана (манускрипт XII в., который хранится в Археологическом музее Мадрида). С более ранними образцами из Венделя эти забрала роднит то, что смотровые отверстия имеют форму двух полукруглых дырочек, а не прямоугольных прорезей.

Шлем, в котором изображен Ричард I на своей второй Большой печати, всегда считался более совершенным вариантом, поскольку кажется, что он полностью прикрывает голову и спереди и сзади; но если тщательно исследовать несколько оригинальных оттисков этой печати, то оказывается, что это вполне обычная модель, снабженная только боковыми пластинами.

В германских манускриптах 1210–1220 гг. есть несколько хороших изображений ранних шлемов. Все они той же формы, что и тот, что надет на левой фигуре с рис. 95, но наибольший интерес представляют украшающие их геральдические знаки. Они в точности того же типа, как и более поздние варианты XIV в., — головы различных зверей, звезда, пара маленьких прямоугольных флажков на маленьком древке, воткнутом в верхнюю часть шлема, рука, дракон, пара оленьих рогов, птичьи крылья, большой голубой лук и т. д.

^{Рис. 129. Шлем из Бозена. Собор Сент Анджело, Рим}

Хотя на рисунках в Библии Масейовски есть множество геральдических символов, но нигде такие фигуры на шлемах не встречаются. Эти детали доспехов очень тщательно выписаны, и видно, каким образом был сделан оригинал; это образцы с плоским верхом, более или менее цилиндрической формы, но если не считать этого, то по конструкции очень напоминают те немногие шлемы XIII в., которые дошли до наших дней. Ни один из них не был выкован до 1250 г., но в Риме есть прекрасный экземпляр, датируемый приблизительно 1280–1310 гг. Его нашли в Бозене, в башне; изделие настолько хорошо сохранилось, что вполне подходит для демонстрации методов создания вещей такого типа (рис. 129).

Шлем сделан из пяти пластин доброго железа, скрепленных тяжелыми железными заклепками с головками в форме сплюснутого конуса. Нижняя передняя пластина в центре уходит назад под острым углом и перекрывает нижнюю заднюю с каждой стороны. Спереди ее верхний край срезан приблизительно на полдюйма и образует нижнюю часть двух длинных прорезей для глаз. Язычок, идущий вверх от центра пластины, образует перегородку между этими двумя прорезями. Задняя пластина выгнута так, что образует полукруг. Верхняя передняя пластина выдается вперед так же, как и нижняя, так же перекрывает края верхней задней и также вырезана по нижнему краю, завершая форму прорезей. Две верхние пластины в результате образуют усеченный конус неправильной формы, который венчает еще одна пластина в форме овала, загнутые вниз края которой прикреплены расположенными через равные промежутки заклепками со всех сторон. На верхних пластинах просверлены четыре группы круглых дырочек, расположенных по диагонали спереди, с боков и сверху; они предназначены для шнурков, которыми крепится геральдический знак. Для дыхания на нижней передней пластине проделано по одиннадцать Т-образных отверстий с каждой стороны. На стыке верхней и нижней пластины справа у этого конкретного шлема видна выбоина от мощного удара, а слева — борозда, проделанная каким-то рубящим оружием или острием копья.

Как вы видите, шлем гораздо больше в длину, чем в ширину; он потерял цилиндрическую форму, присущую образцам из Библии Масейовски и изображениям на королевских и баронских печатях XIII в. (вклейка, фото 11). Таким образом, передняя часть несколько отдалялась от лица, и вполне вероятно, что дополнительный вес, связанный с увеличением размера, компенсировался лучшей циркуляцией воздуха. Этот конкретный образец в нынешнем состоянии весит немного больше 5 фунтов; с обтяжкой и накладками эта цифра, вероятно, составляла около 6 фунтов. Самые ранние из сохранившихся шлемов были снабжены пересекающимися полосками металла, другие, более поздние, украшал крест с цветочным орнаментом на концах, нарисованный или выложенный золотой фольгой.

Иногда эти шлемы изображают доходящими до плеч и опирающимися на них, но в действительности основной вес приходился на голову; нижний край почти касался плеча, но недостаточно, чтобы мешать повороту головы. Вес шлема смягчала подкладка, которую изготавливали, прикрепляя вырезанные в виде серии треугольных клиньев ленты толстой кожи к ремню, горизонтально закрепленному вокруг внутренней части шлема теми же заклепками, которые держали верхние и нижние пластины. Иллюстрацией этого метода изготовления подкладки могут служить многочисленные изображения на надгробиях и шлем Черного принца из Кентерберийского собора, на котором еще сохранились фрагменты первоначальной отделки.

Кроме шлема, имелось еще несколько защитных приспособлений для головы, естественных или нет. Прежде всего, нельзя забывать о волосах — ведь в XIII в. еще не принято было коротко стричься. Волосы убирали под маленькую полотняную шапочку (иногда с обивкой), которая плотно прилегала к голове, причем два ее отворота закрывали уши и завязывались тесемками под подбородком. Ее называли подшлемником. В результате получалась довольно-таки заметных размеров мягкая прокладка, дополнительно смягчавшая пришедшийся в голову удар. Иногда сверху надевали маленькую, тесную стальную шапочку, а поверх всего этого накидывали кольчужный чепец. Бывало, что на этот чепец еще надевали нечто вроде свертка набивной материи наподобие головного убора зулусов; он должен был поддерживать шлем и сохранять нужное расстояние между ним и головой рыцаря. Многие предпочитали полагаться на эти защитные приспособления и сражались без шлемов — как сэр Эверард, который благодаря этой привычке в битве при Мансорахе лишился носа.

Во многих случаях при взгляде на мемориальные таблички и изображения рыцарей с гробниц их головы кажутся непропорционально большими и круглыми; это и из-за мягких толстых подшлемников под кольчужными чепцами, но в еще большей степени из-за массы связанных в пучок волос. Эти длинные локоны занимали приличное место, но здесь (что бывает редко) мода сообразовывалась со здравым смыслом: как-никак, но дополнительная защита в бою, да еще способная в мирное время так украсить внешность, что вряд ли было лишним.

Некоторые воины изображены с чепцами, Откинутыми на плечи (к примеру, как сэр Роберт де Септван на мемориальной доске в Кентской церкви); здесь ясно видны роскошные, тщательно уложенные кудри, положенные рыцарю.

Исландские хроники (и это довольно любопытно, если сравнивать с куда более известными летописями Англии и Франции) дают нам очень подробные описания полного вооружения рыцаря XIII в. В одной из таких хроник под названием «Speculum Regale» («Королевское зерцало») автор дает своему сыну наставления по части того, в чем может заключаться его воинский долг. При сражении пешим молодой человек должен был носить кольчугу или толстый «panzar» (доспехи, которые в более южных частях Европы называли «гамбезон» или «wambasium», — длинная туника в форме кольчуги, но изготовленная из толстого стеганого материала), крепкий щит или «buckler» (маленький круглый щит наподобие тех, которыми в древности пользовались викинги, но только меньше) и тяжелый меч. Для морских сражений, пишет этот человек, нет ничего лучше длинного копья и длинного гамбезона для защиты, доброго шлема или «hangandi stalhufur» на железной шапочке, значение этого словосочетания неизвестно. Возможно, здесь имелся в виду шлем с подвесными боковыми и задними пластинами, наподобие изделия из Венделя, а возможно — более модный вариант маленького шлема с простым забралом, который мы уже обсуждали выше. К этому он советует добавить широкий щит, однако не уточняет его формы; вероятно, для битвы на море лучше всего подошел бы круглый.

Наставления, касающиеся снаряжения всадника, менее поверхностны и дают полное представление о том, что считалось обычной одеждой для человека, отправляющегося на бой. «Пусть он носит свою одежду, — говорит рассказчик и далее пускается в подробности: — Во-первых, чулки из мягкого и хорошо сотканного полотна, которые должны доходить до ягодиц. Затем, поверх них, хорошие кольчужные чулки такой длины, чтобы их можно было прикрепить двойной завязкой (т. е. подвязками, идущими от пояса).

Затем пусть он наденет пару хороших штанов из крепкого полотна, к которым должны быть прикреплены наколенники из толстого железа, хорошо стянутые заклепками. На верхнюю часть тела вначале нужно надеть мягкую полотняную рубаху с набивкой, доходящую до середины бедер, затем хорошую защитную пластину для груди, доходящую до пояса; сверху добрую кольчугу и хороший гамбезон (та же самая рубаха, о которой говорилось выше), но без рукавов.

Пускай у него будет два меча — один на поясе, другой — у луки седла, и хороший кинжал. Должен быть еще и добрый шлем из надежной стали, снабженный всеми защитными приспособлениями для лица, и хороший толстый щит, закрывающий тело от шеи и, что очень важно, снабженный крепкой рукоятью. Наконец, пусть у него будет доброе и сильное копье из верной стали, с длинным древком».

Все это щедро проиллюстрировано рисунками в манускриптах и статуями XIII в. В Библии Масейовски, с помощью которой можно подтвердить чуть ли не любое высказывание (бесценный источник информации для историка), есть несколько рисунков, на которых мы видим, как надевают и снимают доспехи, ясно изображено все то, что так подробно разбирается в вышеописанном манускрипте.

^{Рис. 130. Ножной доспех из Апокалипсиса Тринити-колледжа с наколенником и зашнурованным сзади кольчужным чулком. 1230 г.}

Отличие присутствует только в одном — в рукописи нет никаких полотняных штанов, снабженных наколенниками, а только нечто вроде трубообразных чулок с подбивкой, призванных защитить бедра. Эти исключительно практичные наколенники действительно использовались, хотя, по-видимому, не часто, еще в 1230 г. (доказательством служит кембриджский Апокалипсис из Тринити-колледжа, в котором, однако, их надевают безо всяких толстых штанов, а крепят непосредственно к кольчужным чулкам. В некоторых случаях это даже не чулки, а широкие полосы кольчужного полотна, придерживаемые завязанным сзади шнурком, рис. 130). Наколенники (в тогдашней Англии их называли «poleyn»), закрепленные на штанах («gamboised cuishes»), четко изображены на некоторых английских мемориальных досках, причем, возможно, самым лучшим экземпляром стоит считать доску сэра Роберта де Бюра в Эктонской церкви, Суффолк (1302 г.). Его штаны очень богато разукрашены, а крепления наколенников видны вполне ясно (рис. 131).

^{Рис. 131. С мемориальной доски сэра Роберта}

В прошлом между специалистами, занимающимися изучением доспехов, часто возникал спор по поводу того, были ли эти предметы в начальный период своего существования металлическими или кожаными. По некоторым причинам многие придерживались того мнения, что их все же делали из кожи или «cuir bouilli» (очень крепкая субстанция; для ее приготовления кожу перед началом работы кипятили в воске), на основании того, что оружейнику XIII в. не под силу было бы выковать такое из железа. Зная, что те же самые люди уже более столетия умели изготовить шлем совершенной конической формы из одного листа металла, бессмысленно, по моему мнению, сомневаться в их способностях. Совершенно ясно, что сделать наколенники не сложнее, а проще, и мастера-кузнецы вполне могли справиться с этой задачей. Причем надо отметить, что это только логическое рассуждение, не принимающее в расчет реальных свидетельств, хотя таковые существуют.

Гамбезон, рекомендованный рассказчиком из описанного выше манускрипта в качестве альтернативы кольчуге в ходе пешего сражения, на самом деле чаще носили под ней, в качестве дополнительного защитного приспособления. Однако в манускриптах конца XIII в. (и в особенности в Библии Масейовски) не встречаются такие варианты ношения; ничего, кроме мягкой рубашки, возможно идентичной той части доспехов, которую иногда называют акетоном (стеганка), хотя, по всей вероятности, бесполезно в этом вопросе проводить какие-либо параллели, так как в описываемый период все названия были взаимозаменяемы, и мы часто видим, что гамбезоном и акетоном называют одну и ту же вещь. Рубахи, которые так четко изображены на рисунках к Библии Масейовски, возможно, были просто предметом одежды (к примеру, Чосер упоминает «а breke and eke a sherte» как необходимую для воина в доспехах нижнюю одежду).

^{Рис. 132. Статуя сэра Роберта Шурлэнда. Остров Шеппи. Прибл. 1330 г.}

На статуях, созданных позднее 1270 г., нижний край гамбезона (или акетона) выглядывает из-под кольчуги; одна из них (статуя сэра Роберта де Шурлэнда из монастырской церкви на о. Шеппи, о которой я уже говорил в связи с кинжалами) превосходно иллюстрирует это, поскольку в его случае эта рубаха, украшенная гербами (не самого рыцаря, а его сюзерена, лорда сэра Уильяма де Лейбюрна, под чьими знаменами сэр Ричард сражался в Шотландии), надета поверх кольчуги вместо котты. Мы должны быть благодарны странностям этого рыцаря или скульптора, создавшего это изображение, так не похожее на другие и столь ясно демонстрирующее форму и конструкцию гамбезона (рис. 132).

Существует множество литературных и рисованных свидетельств тому, что гамбезон или акетон часто носили без кольчуги, в особенности когда сражение велось налегке, в пешем строю. Хотя рыцари из Библии Масейовски не носят их под кольчугой, большинство пехотинцев именно это и делали; иногда одежда была с длинными рукавами, иногда — с короткими, доходящими до запястья, но подол был до колен, так что кольчуга подчас заменяла целые доспехи. Понятно, что стеганая рубаха стоила значительно дешевле кольчуги, да и весила меньше — для пехотинцев, людей по определению незнатных и бедных (другие в этих войсках просто не служили), это был идеальный вариант.

Невозможно с абсолютной точностью сказать, была ли «хорошая защитная пластина для груди» едина или состояла из множества мелких пластинок, приклепанных к тканевой основе; существует множество довольно ранних ссылок на цельнолитые нагрудники. К примеру, Гильом ле Бретон, описывая битву между Ричардом графом Потье (позднее Ричард I Английский) и Гильомом дес Барре, говорит, что на обоих под кольчугой была еще пластина, сделанная из железа (fera fabricate patena recocto). Это рассказ о событиях, произошедших приблизительно в 1185 г.; есть и еще более раннее упоминание о подобном способе защиты, которое принадлежит перу Гиральда Гамбрена, описывавшего нападение данов на Дублин в 1171 г. Он рассказывает, что захватчики были одеты либо в длинные кольчужные рубахи (в тексте манускрипта употребляется слово «loricis»), либо в доспехи из железных пластин «laminis ferreis arte consort is». В поздних годах XIII в. такое защитное приспособление называли просто «пластины», и это полностью передавало его конструкцию, поскольку доспехи просто состояли из мелких треугольных кусочков железа, вертикальными рядами приклепанных к котте. В произведениях искусства того времени часто встречаются очень хорошие изображения этих доспехов.

Другой тип цельной нагрудной пластины, который использовался в конце XII в., называли «кираса». Впервые этот термин встречается в текстах третьей четверти XII в., а затем часто появляется вплоть до 1350 г. Практически наверняка его синонимами являются слова «Cuirace» или «Quiret», причем последнее использовалось до тех пор, пока сама броня не вышла из употребления. Не представляется возможным точно определить, как делали эту вещь, поскольку ее всегда носили под коттой, и поэтому на рисунках и скульптурах ничего нельзя разглядеть. Однако из достоверных источников мы точно знаем, что кирасу носили между кольчугой и коттой, что она всегда делалась из кожи (отсюда и название) и была достаточно жесткой, чтобы можно было подвесить цепи для крепления меча и шлема. Этот факт предполагает, что здесь скорее использовали «cuir bouilli», чем обычную кожу. Иногда встречаются упоминания о том, что кирасу укрепляли металлическими пластинами или снабжали дополнительным защитным слоем из кожи или ткани (предположительно, стеганого) в тех местах, куда крепилось оружие, а иногда подбивали материалом. Кроме того, она не всегда прикрывала только грудь; есть свидетельства, что эта деталь состояла из грудной и задней пластин. В описи имущества графа Неверского, сделанной после его смерти в 1266 г., есть такой пункт: «Paires de cuiraces», а на двух изображениях из Англии, относящихся приблизительно к этому же периоду, прорези для оружия на котте достаточно широки, чтобы сквозь них довольно четко увидеть цельнолитые грудную и спинную пластины, скрепленные ремешками по бокам. Одно из них находится в Першорской церкви (Ворчестершир), другое обычно было в церкви Темпля, в Лондоне. Позднее, в XV в., термином «cuirass» обозначали металлические грудные и спинные пластины, соединенные вместе; это значение слово сохранило и по сей день.

Котта — это красочное дополнение к обычному снаряжению воина, которое хотя и появилось еще до конца XII в., но во всеобщее употребление не вошло приблизительно до 1210 г. Назначение ее точно не известно: многие авторитетные люди полагают, что ее привезли из Святой земли крестоносцы, где такие вещи были необходимы для того, чтобы не дать палящему солнцу чересчур разогреть кольчугу; это очень практичная теория, но отсюда делают вывод, что до того котты на Западе не знали и даже не думали о ней до 1200 г. Между тем воины Христовы начали возвращаться с Востока еще в 1099 г., за столетие до названного срока. Тогда почему же котту не начали повсеместно использовать раньше? Существует еще одна теория: этот предмет в основном предназначался для демонстрации гербов носителя. Это тоже весьма и весьма вероятно, поскольку котта вошла в моду одновременно с геральдикой. Часто цитируемый отрывок из посвященного королю Артуру романса XIV в. не стоит буквально понимать как доказательство того, что котта была чем-то вроде макинтоша. Я думаю, хотя и без какой-либо конкретной причины, что котта была данью моде; конечно, ее использовали в практических целях, поскольку она действительно закрывала от солнца и в какой-то мере от влаги большую часть поверхности кольчуги и давала превосходную возможность для демонстрации гербов; этот предмет одежды был бесценен в тех случаях, когда нужно было опознать погибшего на поле сражения, поскольку шлем легко мог откатиться далеко, а лицо от ранений стать неузнаваемым. Однако каким бы ни было назначение котты с точки зрения жизненной необходимости, это был веселый и красочный наряд, превращавший угрюмого и сурового рыцаря в темной коричнево-серой кольчуге в фигуру галантную и блистательную, — и это вполне согласовывалось с тем расцветом, которого достигла к концу XII в. веселая наука рыцарства.

Покрой котты менялся, причем это зависело не от периода, а от личных предпочтений владельца: в XIII в. она могла быть очень длинной или очень короткой, с рукавами или без — как угодно. Иллюстрация (см. рис. 85) взята из манускрипта начала XIV в. На ней изображены два пеших рыцаря, сражающиеся друг с другом и одетые в длинные котты, подобранные под пояс для того, чтобы сделать их короче. Такой способ убрать длинные полы котты подальше в случае необходимости на рисунках встречается достаточно часто. В общем и целом котга — это простое одеяние, скроенное наподобие ночной рубашки без рукавов, но с разрезом от подола и почти до талии спереди и сзади, так, чтобы владелец мог спокойно сесть в седло. Хотя в девяти случаях из десяти котты шили без рукавов, иногда встречаются и рукава, причем некоторые только до локтей, а некоторые — до запястий.

Не было ничего необычного в том, что на изготовление одежды шел очень дорогой материал (в описях встречаются экземпляры из бархата и парчи), который щедро расшивали гербами. А почему бы и нет? Это была единственная верхняя одежда, которую мог себе позволить рыцарь, и на нее стоило употребить всю свою фантазию. Котты ярких цветов, с вышивкой золотом и серебром составляли приятный контраст с чисто военной амуницией и украшали галантных кавалеров, весьма довольных такой возможностью продемонстрировать и богатство, и тонкий вкус.

Приблизительно в 1280–1320 гг. к рыцарскому снаряжению добавились другие модные украшения. Это были длинные, плоские предметы, которые носили вертикально на плечах, подобно крылышкам (за это их и называли «ailettes»). Ни одного достаточно простого объяснения их популярности дать невозможно. Ценности как защитное приспособление эти крылья не имели благодаря своей гибкости (их делали из кожи или полотна) и из-за того, что нельзя было укрепить их так, чтобы они держали удар. Иногда на рисунках встречаются экземпляры их с гербами владельца, но и здесь это случается редко, чтобы напрямую указывать на предназначение этого «элемента отделки». Чаще всего они довольно просты. Конечно же в фасонах были некоторые вариации. Я думаю, что эти крылышки были всего лишь модным нарядом, маленьким веселым пустячком, призванным усовершенствовать внешность воина. Между прочим, это единственное объяснение существования бессмертных плечевых щитков, принадлежавших Пьеру Гавестону; в описи его собственности, сделанной в 1313 г., имеется указание на их присутствие.

Когда мы пытаемся проследить за развитием воинского снаряжения и сделать выводы относительно его практического назначения, не следует упускать из виду фантазию, которая по мере того, как близился закат рыцарства, играла все большую роль в жизни знати. Первая половина XIV в. — это период, когда следующий моде рыцарь (и его боевой конь) носили на себе все виды красочного обмундирования, причем, возможно, не потому, что это помогало лучше сражаться или защищало в бою, а просто потому, что так было принято. Эти суровые воины следили за модой, изобретали все новые способы украсить свою персону и не меньше своих дам интересовались внешней прелестью наряда. Не говоря уж о том, что мужчины носили такое количество украшений, что, пожалуй, могли в этом поспорить и с дамами. И их гардероб насчитывал множество предметов не столько полезных и практичных, сколько ярких и модных. Зрелище, которое получалось в результате, отличалось, должно быть, несколько варварской пышностью, но не могло не произвести впечатления.

Возможно, самой тяжелой и неуклюжей частью вооружения воина XIV столетия были тяжелые цепи, которыми крепились к одежде меч, кинжал и шлем. Однако все это имело вполне практическую цель — не дать нужным предметам потеряться в том случае, если противник выбьет их из рук или собьет с головы во время боя. Начиная с конца XIII в. и до самого конца XIV в. мы видим эти цепи на каждой статуе или рисунке, особенно в Германии, где, по-видимому, они были наиболее популярны. Трудно представить, что человек мог сражаться, намотав на себя четырехфутовую цепь, которой рукоять меча крепилась к грудной пластине; она наверняка должна была обмотаться вокруг руки, в которой он держал оружие, зацепиться за голову вражеской лошади или оружие соседа. И потом, если рыцарь все-таки потеряет меч во время жестокой и долгой схватки верхом, разве не ясно, что цепь непременно запутается в стременах или в ногах любого, кто окажется поблизости? Похоже, что риск такого происшествия существовал всегда; однако длина цепи не должна была превышать расстояние от кулака вытянутой руки до правого бока владельца, т. е. быть длиннее 3–4 футов. Если оружие падало и цепь свисала с груди, то ее конец оказывался немного ниже колена, а конец меча приходился тремя футами ниже или около того, т. е. оказывался на земле. Должно быть, эта вещь была довольно-таки практичной, иначе мода на нее не продержалась бы так долго. По всей видимости, обращение с ней было делом привычки — рыцари знали, как нужно действовать, чтобы не перепутать все эти свисающие петли, точно так же, как мы без хлопот застегиваем «молнию» на джинсах.

Уильям Венемайер в 1325 г. (см. рис. 103) изобразил эти цепи на мемориальной табличке, находящейся сейчас в одном из музеев г. Гента. Здесь совершенно ясно видно, каким образом они крепились к мечу и кинжалу (кольцами, которые свободно обвивали рукояти). В этой фигуре интересно то, что у котты видно несколько отверстий, сквозь которые цепи шли к креплениям на груди; легко заметить, что они крепились к кольчуге, а не к литой грудной пластине или набору пластин; это делает несколько менее надежной теорию, согласно которой при появлении нагрудных цепей для них всегда делалось цельное основание.

Для крепления шлема на конце соответствующей цепи приспособлена длинная пуговица, входящая в Т-образное отверстие возле нижнего края изделия, справа и спереди. Среди воинского снаряжения, которое все еще хранится в Кентерберийском соборе (это все, что осталось от имущества Черного принца), есть короткий обрывок железной цепи, единственное объяснение наличию которого среди прочих реликвий состоит в том, что это была часть описанного выше предмета. В шлеме есть Т-образное отверстие для крепления цепи.

Превосходная конная статуя Гранде делла Скала (покровителя Данте) над его гробницей в Вероне (вклейка, фото 12) снабжена шлемом, откинутым назад и прикрепленным такой цепью, но это всего лишь результат неправильной реставрации.

Большой щит в форме воздушного змея того типа, который использовали норманны, все еще был популярен во второй половине XII в. В Скандинавии того времени его вид остался без изменений, но дальше к югу его часто модифицировали, делая верхний конец прямым. Здесь опять-таки не следует выводить жестких правил совершенствования изделия, поскольку, как и во всех остальных случаях, форма щита зависела от личных предпочтений мастера; тем не менее, и это подтверждено многочисленными документами, после 1150 г. чаще всего встречался большой треугольный вариант с прямым верхним концом. У некоторых в центре еще была заклепка, у других — нет. Это иногда можно встретить еще в середине XIII в., к примеру, на статуе Вильгельма фон Гройтша (приблизительно 1240 г., см. рис. 120). Начиная с первых лет XIII в. щит становится намного короче — приблизительно 30 дюймов от основания до верхнего края — и заметно шире, причем часто с сильным закруглением, чтобы прикрыть тело таким же образом, как и в случае с древними римскими изделиями. К концу столетия, по-видимому, вошел в моду очень маленький, плоский вариант, заменивший большой. На многих английских мемориальных табличках и статуях, датированных 1280–1325 гг., мы находим именно такие изображения. Оказывается, что по своему назначению они были схожи с «баклерами», которые часто использовали во время пеших сражений, но они были не круглыми, а в форме утюга. В некоторых случаях в Скандинавии находили и круглые варианты, причем многие из них практически идеально сохранились.

Благодаря особенностям исполнения на изображении сэра Роберта Шурлэнда очень ясно видно расположение различных ремешков, с помощью которых он держит щит. Это довольно сложная система, которая, похоже, состоит из двух наборов ремней, дополняющих друг друга и помогающих носить защитное приспособление и манипулировать им. Во-первых, там имеется длинный ремень, с помощью которого щит вешается на шею и который называют «guige». Он состоит из одного длинного ремня, прикрепленного заклепкой к внутренней стороне изделия вверху справа, и одного короткого, снабженного пряжкой и симметрично расположенного, точно так же приклепанного слева. Застегивая оба ремня на эту пряжку, можно регулировать их общую длину.

Вторая группа состоит из так называемых «enarmes» — системы петель, сквозь которые можно продеть левую руку. Этот способ держать щит конечно же напоминает вариант, использованный греками, кельтами, саксами и викингами, если не считать того, что жесткая полоса, за которую они его держали, в данном случае уступает место паре ремней. В основном «enarmes» состоит из трех частей: один ремешок в левой части щита, другой ближе к правой и третий (заметно меньший, чем первые два) почти совсем справа.

^{Рис. 133. Щит «Sitten» с ремешками «guige» и «enarmes». Конец XIII в. Тирольский Национальный музей, Инсбрук}

Предплечье продевают через первые два ремня; первый поддерживает руку у локтя, второй фиксирует запястье, а третий можно сжать в руке, если она свободна (правда, давления второго вполне достаточно для того, чтобы держать щит, если пальцы заняты поводьями). На статуе Шурланда показано расположение всех этих ремешков (рис. 132), но на сохранившемся щите того же времени, который находится в Тирольском музее в Инсбруке (рис. 133), оно совсем другое. Здесь «enarmes» разнесены более широко и стоят совершенно отдельно друг от друга, в то время как у Шурлэнда они перекрещены и расположены очень близко; трудно отделаться от ощущения, что для такого большого предмета все приспособления для захвата слишком сильно вынесены вправо. Эта странная на первый взгляд черта, по всей вероятности, связана с личными предпочтениями владельца; однако не стоит сразу же отбрасывать возможность, что скульптор, делавший изображение, просто хотел показать сразу все детали и потому не смог расположить «enarmes» так, как они располагались в действительности.

Существует несколько хорошо сохранившихся щитов, датирующихся 1190-м и 1320 гг., и по ним можно легко понять, как изготавливали такие вещи. Один из них находится в Национальном музее в Цюрихе; его нашли в конце XIX в. в давно не открывавшемся шкафу, который стоял в церкви Сидорфа, на озере Люцерн. На щите изображены гербы Арнольда фон Бриенца, основавшего в 1179 г. церковь и монастырь Сидорф. Позднее ее посвятили рыцарскому ордену Св. Лазара. Этот экземпляр оказался немного поврежденным; несколько дюймов с нижнего конца отломаны, а все ремни — оторваны, но кроме этого он находится в отличном состоянии. Щит сделан из лимонного дерева, обтянутого кожей как снаружи, так и изнутри. Большая часть серебряной краски и синего основания сохранилась.

В Марбурге (где, кроме того, находятся исключительно красивые изображения нескольких графов Гессенских) есть больше двадцати хорошо сохранившихся щитов; на одном из них гербы Конрада фон Тюрингена и Гессена, с 1220-го по 1241 г. великого магистра Тевтонского ордена прусских рыцарей; они выложены тщательно обработанной кожей по передней части изделия, а внутренняя вызолочена, и на ней нарисованы рыцарь и дама. В музее Армериа (Мадрид) есть даже еще лучше сохранившийся щит конца XIII в., который перенесли туда из монастыря Св. Сальвадора де Она; он изготовлен из дерева, больше всего похожего на кедр, и с каждой стороны покрыт пергаментом, который спереди толще, чем сзади. Внутренняя сторона выкрашена в черный цвет с красной диагональной чертой, пересекающей поверхность. (То же самое повторяется на внутренней части щита, который находится в Тирольском музее; в Инсбруке.) «Enarmes» сделаны из крепкой, хорошо выделанной оленьей кожи, покрытой пурпурным бархатом; сохранилась часть «guige». На другой стороне сохранились следы гербов: множество полосок на красном поле, причем некоторые из них вызолочены и покрыты резным узором, а другие различного цвета. Все они идут от центра к внешним краям.

Стремена использовали еще со времен классического периода в Греции, и в Европе их первоначальная форма до конца XIII в. изменилась очень мало. В классическом варианте это была короткая колючка конической формы, зажатая между двумя очень короткими ручками. Они заканчивались пуговками, на которых собрана вся конструкция и которые фиксировали острие. Этот тип использовали до начала эпохи викингов; несколько экземпляров, сохранивших классическую форму, археологи нашли при раскопках в датских болотных залежах. В эпоху викингов ручки удлинили так, чтобы они обнимали пятки, в то время как концы (с прорезями для крепления концов ремешка) передвинулись от лодыжки несколько вперед.

^{Рис. 134. Стремя. 1000 г. Найдено в Уоллбруке. Лондон (коллекция автора)}

Сами по себе они имели прямые ручки и короткую, очень узкую шейку, заканчивающуюся маленькой колючкой, которая чаще всего не превышала в длину 0,25 дюйма и ⅛ дюйма в диаметре (рис. 134).

За пределами Скандинавии довольно часто встречались варианты, у которых между колючкой и шейкой находилось небольшое расширение. Сохранилась на редкость превосходная пара стремян; их нашли в XX столетии при ремонте церкви Св. Эндрюса в Чардстоке (Дорсет), в каменном гробу, который кроме них содержал часть мужского скелета. На костях ног обнаружились остатки кожаных башмаков со стременами на пятках [38]. Они сделаны из позолоченного железа, причем шейка и выпуклости украшены маленькими кусочками золота. Ручки очень незначительно выгнуты, и в целом результат получился элегантный. Они тоже прекрасно сохранились; большая часть позолоты и ручек осталась на месте, так же как и золотые точки. В манускриптах IX и XII вв. часто изображали похожие стремена.

^{Рис. 135. Стремя. XIII в. Найдено в Лондоне. Лондонский музей}

Варианты с прямыми ручками, по-видимому, только и были популярны до самого конца XII в., когда они начали приобретать грациозную кривизну, которая затем вошла во всеобщее употребление и, хоть и с некоторыми вариациями, сохранилась до начала XVI в. Великолепную пару стремян нашли в гробу Санчо IV Кастильского, меч которого я уже описывал в главе 14. Они изображены на вклейке, фото 10; это тот же основной тип, что и на рис. 135, но эта конкретная пара сохранилась настолько хорошо, что все крепления ясно видны. Это простой кожаный ремешок, покрытый материей и прикрепленный к кольцу на внешней стороне ручки, проходящий под ногой, через прорезь на конце внутренней ручки, а затем сверху сквозь пряжку, прикрепленную к верху кольца на внешней ручке. Концы этого ремешка украшены маленькими золотыми головками зверей, напоминающими те, что делали на концах крестовин мечей Гигелина в XII в., о чем уже говорилось.

^{Рис. 136. Стремя из позолоченной бронзы. 1290 г. Найдено в Лондоне (коллекция автора)}

Колесики шпор вошли в употребление в XIII в., но до второй четверти XIV в. были менее популярны, чем более старый вариант с перекладиной-колючкой. В самой ранней своей форме колесико было очень маленьким, обычно шестиконечным, но в 1220 г. появился гораздо более крупный вариант (похоже, что он приобрел огромную популярность в Англии), с 24 концами и более, причем каждый из них имел форму лепестка, так что все изделие в целом напоминало цветок маргаритки. Эти два начальных типа колесика шпоры изображены на рис. 136 и 137. Первый, более ранний и из позолоченной бронзы, нашли в Лондоне. Второй, оттуда же, это хороший образец варианта «маргаритка», принадлежит ко второй четверти XIV в. Большая часть позолоты и пряжка с предмета, изображенного на рис. 136, уже исчезли, но что касается рис. 137, то там еще остался один из крючков в форме диска, к которым были прикреплены ремешки, и некоторая часть первоначального оловянного покрытия. Несколько экземпляров шпор этого типа можно увидеть на английских монументальных изображениях, датирующихся 1320–1360 гг.; особенно хороший образец — это медная мемориальная доска сэра Джона де Крека (приблизительно 1325 г.) из Вестли-Вотерлесс, Кембриджшир, и статуя сэра Роберта де Кердестона (1337 г.) в Рифеме, Норфолк.

^{Рис. 137. Железное стремя. 1340 г. Найдено в Лондоне (коллекция автора)}

Хотя шпоры имели свое место в ряду рыцарской символики, но их использовали не только высшие классы общества и не только в военных целях. В прологе к «Кентерберийским рассказам» Чосер упоминает об этом предмете.

Не лишено интереса и упоминание лошади. Этот вопрос стоит обсудить поподробнее, ведь существование рыцаря немыслимо было без его верного спутника. Хорошего коня ценили никак не меньше хороших доспехов; и то и другое было необходимо в бою, а значит, в обращении с ними соблюдались определенные правила. На ценного боевого коня садились только во время сражения; для того чтобы просто добраться из одного места в другое, тяжеловооруженный всадник (а также любой другой средневековый путешественник) пользовался обычной лошадью, которую называли «palfrey», или «jennet», или «ambler», или «ambling horse». Эти описательные имена относились к лошадиной походке, которая, насколько можно судить по доступной информации, напоминала мягкий, плавный бег коней, на каких в Америке и Австралии ездят скотоводы. Средневековых лошадей не учили скакать рысью; надо заметить, что, если бы ездили рысью, да еще и с тяжеловооруженным всадником на спине, они наводили бы ужас на окружающих.

В период позднего Средневековья существовало три вида боевых коней: во-первых, исключительно ценная «великая лошадь» («Dextrarius» или «Destrier»), в XIII в. стоившая от 60 до 120 марок. Это могучее животное весило больше, чем современный гунтер, но все же меньше, чем тяжеловоз, могло нести на себе очень тяжелый груз и отличалось превосходной тренировкой. Затем, существовал менее ценный «Equus», которого называли просто конем, без дальнейших прилагательных. Его цена колебалась между 20 и 40 марками. Возможно, что от первого типа его отличало только отсутствие родословной, поскольку этот конь, по-видимому, мог нести не маленький вес. Наконец, третий тип — это обычный «Runcinus» или «Rounsey» — лошадь простого солдата, которая стоила 5–8 марок.

В XIII в. стали различать тяжеловооруженного и легкого всадника (приблизительно после 1300 г. его в Англии стали называть «Hobilar»), причем отличие состояло в том, что первый должен был ехать на так называемом «Equi cooperti» (лошади, покрытой чепраком). Если тяжеловооруженный всадник на таком коне был лордом, имеющим право на собственное знамя, то его плата во времена Генриха III — Генриха V составляла 4 шиллинга в день, простой рыцарь получал 2 шиллинга, а оруженосец или «Setjeant» (интересно, что «Serviens» — солдат не благородной крови) — в среднем 1 шиллинг в день. Если воин мог себе позволить только самого простого коня, то его ежедневная оплата падала до 6–8 пенсов.

Таким образом, каким бы ни было остальное снаряжение воина, именно цена лошади и ее сбруя определяли его статус, по крайней мере в том, что касается платы за службу. В таком случае, что же входило в столь важный разряд «покровов»? Еще в конце XII в. встречается несколько упоминаний о боевых конях, покрытых чепраком из кольчужного полотна, но это превратилось в постоянную практику только в середине XIII в. Приблизительно начиная с 1220 г. и далее большую часть лошадей изображали затянутыми в материал наподобие рыцарской котты (в качестве примера можно привести изображение сэра Роджера Фицуолтера на вклейке, фото 11, с). Можно сделать вывод, что иногда в таких случаях использовалось кольчужное полотно, а иногда — стеганый материал наподобие того, из которого изготавливали гамбезоны. Превосходное изображение снаряженной таким образом лошади можно найти, если взглянуть на статую над гробницей Гранде делла Скала (погибшего в 1329 г.) при битве в Вероне (вклейка, фото 12). Мэттью Парис (приблизительно 1250 г.) рассказывает, что во время сражения при Нуова-Кроче в 1237 г., в котором столкнулись имперские и миланские войска, «достойный доверия итальянец утверждает, что миланцы вместе со своими вассалами выставили 6 тысяч тяжеловооруженных всадников на лошадях, закованных в железо». Ордонанс Филиппа Честного (1303 г.) гласит, что каждый держатель поместья с рентой 500 ливров должен был участвовать в защите королевства.

В конце XIII в. впервые встречаются упоминания о защитном приспособлении для головы коня, напоминающем более поздний шамфрон. В свитке, посвященном правилам безопасности, принятым на Виндхорском турнире 1278 г., встречается самое первое упоминание об этих так называемых «Copita» из кожи, подогнанных по форме к лошадиной голове. Затем они снова появляются в 1301 г., под названием «Testerae», в документе о передаче сэру Уильяму де Лейбюрну замка Монтгомери.

Основная и практически единственная функция боевого коня — работать в качестве подвижной, хорошо тренированной и исключительно чуткой к любому движению всадника платформы, с которой он мог вести бой. В начальных главах мы уже говорили о том, что для этого предметом первой необходимости были стремена; по мере того как доспехи становились тяжелее, седла все сильнее возвышались над холкой лошади, так что седоку не было необходимости держать ноги разведенными под таким широким углом; короче говоря, его посадка в седле больше напоминала ту позу, которую он принял бы, сражаясь пешим. Седла, которые мы видели на рисунках из манускриптов начиная с X и до XIII в., очень мало отличаются друг от друга в основных деталях; до появления пластинчатых доспехов высота седла оставалась без изменений.

^{Рис. 138. Статуя св. Георгия. Замковая площадь, Прага. 1370 г.}

Превосходный экземпляр, глядя на который можно ясно понять и конструкцию самого предмета, и способ, которым усаживался туда всадник, — это статуя св. Георгия в Праге. Ее сделали чуть позднее 1370 г., поэтому в действительности описание этого монумента следовало бы включить в следующую главу, но она так хорошо подходит для иллюстрации посадки средневекового воина, что я все же упомяну ее здесь (рис. 138).

Между 1300-м и 1500 гг. произошел медленный переход от средневекового мира к тому, в котором мы живем сейчас; на искусство ведения войны он повлиял так же, как и на другие сферы человеческой жизни. Возможно, наиболее значительным из факторов, повергшим в прах все древние традиции средневековой техники боя, было изобретение большого лука и то, что он оказался в руках уэльских и английских крестьян, которыми командовали блестящие и дальновидные вожди. Большой лук был национальным оружием Уэльса; Эдуард I обратил внимание на его потенциал благодаря нескольким исключительно способным солдатам, сражавшимся на обеих сторонах во время гражданской войны 1260-х годов. Король, человек сам по себе замечательный, поддержал появление этого оружия, воочию убедившись в том, насколько эффективным оно может оказаться в умелых руках. Традиционная вражда между Англией и Шотландией дала возможность англичанам хорошенько попрактиковаться в стрельбе из большого лука. В 1298 г. при Фолкирке Эдуард выиграл сражение благодаря мастерскому использованию объединенных сил уэльских лучников и конных рыцарей. Четвертью столетия позже, в кровопролитном сражении при Дапплине (1332 г.) и Халидон-Хилл (1333 г.), все успешно скосившие шотландских воинов лучники были англичанами; началось столетие, в течение которого большой лук царил на поле боя. По-видимому, эти северные достижения не произвели особого впечатления на тех, кто занимался военными вопросами во Франции, поскольку, когда уже столь хорошо опробованную технику англичане использовали в Бретони в 1346 г., французы были совершенно обескуражены; несколькими месяцами позже то же самое повторилось на роковом поле Креси. Однако превосходство лучников в сражении продержалось не более ста лет, поскольку в середине XV в. французы нашли достойный ответ новому оружию — они изобрели пушки, которыми орудовали с тем же мастерством, как и их противники большим луком.

В течение всего XV в., казалось, война и разрушение царили повсюду; умы людей полностью поглотила мысль о неминуемой смерти. Искусство убивать себе подобных расцвело как никогда доселе. Приблизительно в 1425 г. мастерство ремесленников, изготавливавших оружие и военное снаряжение, достигло высшей отметки. Доспехи стали не только легкими и удобными, не только восхитительно простыми, но еще и совершенными по форме. Стиль, который в наши дни известен как «готический», разработали германские мастера во второй половине описываемого столетия. Позднее его описывали как «скульптуру в стали». Практически любая часть доспехов, сделанных в течение XV в., отличается качеством и строгой красотой, присущей, допустим, китайской посуде династии Санг. То же самое относится и к оружию, в особенности к мечам. С бронзового века не делали такого прекрасного оружия, какое появилось между 1420-м и 1480 гг.

В последние двадцать лет опубликовано множество научных, детальных работ по истории доспехов XIV–XV вв., сохранилось и изрядное количество реальных образцов. Сама по себе эта тема образует отдельную ветвь в рамках археологии оружия, и лучше всего этим заниматься специалистам (как это всегда и происходило). Наиболее полная и современная работа по этому предмету, из доступных в свое время, — это «Европейские доспехи» Клода Блэйра (Батсфорд, 1958 г.). Я искренне рекомендую прочесть эту книгу каждому, кто хочет побольше узнать об этом предмете. Я же остановлюсь на доспехах очень кратко и сосредоточу внимание только на таких объектах, как мечи и кинжалы (во-первых, это моя специальность, а во-вторых, исследователи обычно ими пренебрегают). Тем не менее, чтобы поддержать непрерывность повествования, я очень конспективно упомяну о переходе от кольчужного полотна к пластинам в процессе изготовления доспехов.

Это произошло в течение очень короткого времени; за сорок лет переход полностью осуществился. В середине XIII в. полное снаряжение хорошо экипированного воина в основе своей оставалось таким же, каким его предки носили во времена 1-го Крестового похода, и очень мало отличалось от доспехов галлов первых двух столетий до нашей эры. В 1320-х гг. большинство рыцарей по-прежнему носили все это плюс кирасу или нечто в этом роде, но в середине 50-х каждый грамотно снаряженный воин уже имел доспехи, полностью состоящие из пластин, кроме разве что жителей тех земель, где мало ощущалось французское влияние. Какой бы причиной ни объяснялся быстрый переход, это ни в коей мере не было связано с тем, что оружейники неожиданно обнаружили способ, с помощью которого можно подогнать по человеческой фигуре тонкие листы железа. Это умение уже существовало и только ждало своего часа, пока к середине XIV в. каждый рыцарь от Эдинбурга до Бордо и от Экзетера до Вены не начал мечтать о снаряжении, которое защитило бы его от английских стрел или снизило бы эффект такого ужасного оружия, как швейцарская алебарда. В 1302 г. рыцарь, закованный в усиленную кольчугу, превращал презренного пехотинца в начинку для пирога от одного конца Европы до другого; теперь ситуация изменилась, спрос рождал предложение, и именно этот неожиданный императив, по-видимому, и создал образец, который одновременно вошел во всеобщее употребление на всей территории континента. Возникает ощущение, что рука мастера создала простой и эффективный вариант доспехов, который потом повсеместно взяли на вооружение.

Хотя переход от одного вида защитных приспособлений к другому и выглядит быстрым, внезапным он ни в коей мере не был; начиная с 1300 г. шел постепенный процесс совершенствования отдельных деталей, усиливающих конструкцию, которые увеличивали эффективность традиционной кольчуги. Мемориальная доска Уильяма Венемайера (1325 г.) в Генте (см. рис. 103) демонстрирует это; здесь поверх кольчатых чулок надеты наколенники и наголенники; руки защищены небольшими медальонами на обратной стороне локтей; гамбезон снабжен длинными рукавами, которые выглядывают из-под свободных рукавов кольчуги.

До 20-х гг. XIV в. единственным видимым элементом усиления доспехов были наколенники и изредка наголенники. Для древнегреческих гоплитов и римских всадников, так же как и для их соперников-готов, все это являлось практически стандартным вариантом экипировки, кроме того, их использовали повсеместно до IX в. После этого они не появлялись до второй четверти XIII в. (разве что такие предметы носили под кольчатыми чулками). Наголенники четко изображены на иллюстрациях к Апокалипсису из Тринити-колледжа, который, возможно, датируется 1230 г., а двадцатью или около того годами позднее Мэттью Парис изобразил их в своей «Lives of the Two Offas». В Библии Масейовски имеется только одна пара наголенников — на Голиафе — и то потому лишь, что этого требовал текст Книги Самуила. Во всяком случае, практически полное отсутствие изображений этих объектов говорит о том, что они встречались достаточно редко.

Все эти наголенники относятся к типу, известному тогда как «Demi-greaves», т. е. они защищали только голень. В начале XIV в. на многих статуях и мелких резных фигурках из слоновой кости делали «закрытые наголенники», которые обнимали всю ногу и изготовлялись в виде двух пластин, с внутренней стороны соединенных петлями, а с внешней держащихся на пряжках и креплениях. У нас мало рисованных свидетельств существования таких приспособлений, которые можно было бы уверенно датировать периодом до 1320 г., но в реестре имущества, выдержки из которого я уже цитировал (оружие и снаряжение Рауля де Несле), есть запись, свидетельствующая о том, что фактически ими пользовались еще до 1302 г. «Затем, полированные (чистые) ножные доспехи, с закрытыми наголенниками». Тот факт, что весь предмет описывался как полированный, считали доказательством того, что он был сделан из металла, но с тем же успехом можно предположить, что имелось в виду, что все ремешки, петли и крепления были целы и находились на своих местах. На рисунке, который практически с полной уверенностью можно отнести к концу XIII в., изображена печать гильдии Св. Георгия из Феррары. В настоящее время она все еще существует (и находится в Британском музее), отпечаток вы можете увидеть на вклейке, фото 11, b. Святой изображен в закрытых наголенниках и в очень ясно видном пластинчатом одеянии; по контрасту с современным защитным приспособлением шлем его, сделанный по моде 1250-х гг., выглядит старомодным. Кроме того, на плечах у него накинут плащ, который очень редко изображают на средневековых батальных полотнах; обычно воины на них одеты в котты.

В 1320-х гг., когда, как мы можем предположить, в моду начали входить поножи, похожие пластины стали носить и на руках. Большая часть наручей состояла из «Couters» (маленьких круглых пластин, прикрывающих локти) и еще одной, в виде бороздки, которая шла вдоль предплечья и верхней части руки, в то время как на плечах лежали пластины, похожие на «Couters», только крупнее. Сперва детали для предплечья называли «Vambraces» (avant bras), а для верхней части руки — «Rerebraces» (arrière bras), но очень скоро, как мы увидим, весь наруч целиком получил название «Vambrace». Защитные пластины для плеч называли «Espaulier»; в английском языке это слово трансформировалось в «Spaudler» (наплечники). Статуя Гранде делла Скала дает превосходное изображение закрытых наголенников, но вместо наплечников на нем свободные кольчужные рукава.

Мы уже видели, что дополнительные защитные приспособления использовались еще в XII в. В XIV в. пластинчатые доспехи превратились в более эффективное приспособление — отдельный предмет одежды, который носили под коттой. Подробные знания о конструкции этих предметов наши ученые в основном почерпнули из исследований останков приблизительно двух тысяч воинов, которые 27 июля 1361 г. пали в бою за стенами Уисби, на острове Готланд. Тела похоронили в огромных ямах, и, на наше счастье, никто и не подумал снять с них доспехи. Это очень необычный случай, поскольку такие вещи весьма ценились и, как правило, их аккуратно снимали с убитых. Тем не менее было высказано предположение, что в тот раз во время сражения стояла жара, армия победителей (данов, под командованием Вальдемара IV), преследуя побежденных, не захотела останавливаться и возиться с трупами, а их противники просто не имели такой возможности. По различным причинам в течение трех дней никто не пытался очистить поле битвы, а затем солнце сделало свое дело (на пользу будущим археологам), и раздеть разлагающиеся тела было невозможно. В этих погребениях, вместе с другими материалами, нашли двадцать четыре более или менее целых комплекта доспехов. К примеру, на многих черепах сохранились кольчужные чепцы, и вид некоторых из них воочию демонстрирует один из незабываемых и ужасных аспектов войны.

Все эти двадцать четыре предмета состоят из перекрывающих друг друга железных пластин, к которым изнутри когда-то было заклепками прикреплено текстильное покрытие. На сильно проржавевшей поверхности металла сохранились только остатки ткани, но этого оказалось достаточно, чтобы точно воспроизвести все в первоначальном виде. Блэйр таким образом описывает конструкцию доспехов:

Все эти различные варианты защитных приспособлений носили как усилители поверх традиционной кольчуги, и из этой неуклюжей на первый взгляд комплектации родилось четкое, полностью закрывающее своего владельца пластинчатое одеяние, которое тесно прилегало к телу и было простым по конструкции и элегантным по форме. В приходских церквах Англии есть множество изображений превосходных доспехов, созданных между 1350-м и 1410 гг. Возможно, самое лучшее из них (и наверняка самое известное) — это красивая фигура Эдуарда, принца Уэльского (Черного принца), которая находится над его гробницей в Кентерберийском соборе, но есть еще множество других статуй, которые могут поспорить с этой. Для иллюстрации к тому, что уже было сказано о доспехах этого периода, я выбрал изображение Реджинальда, лорда Кобхэма, которое находится в Лингфильдской церкви, графство Суррей. В первой части Столетней войны лорд Кобхэм был одним из самых известных английских командиров (рис. 139).

^{Рис. 139. Изображение Реджинальда, первого лорда Кобхэма. 1361 г. Лингфильд, Суррей}

В стиле исполнения его экипировки есть три черты, которые немедленно бросаются в глаза: высокий, сильно заостренный вверху шлем («басцинет», как его называли тогда) с кольчужной «aventail», прикрывающей горло; короткий, тесно прилегающий «coat of arms», который современные ученые часто называют «jupon» из-за большого сходства с гражданской одеждой того же названия (вариант — «gipoun»); и прекрасный пояс работы золотых дел мастера вокруг бедер рыцаря.

Басцинет появился в первой половине XIV в.; его предшественницей можно считать железную «шапочку» XIII в. Ее, как вы помните, чаще всего носили под кольчужным чепцом и шлемом. В начале XIV в. эта шапочка приобрела форму, больше похожую на конус (как древненорвежский вариант). Верхняя часть «большого шлема» тоже стала выше, чтобы соответствовать тому, что надето под ним; впрочем, довольно рано он, по-видимому, стал почти исключительно принадлежностью турниров и редко использовался в настоящем бою. Таким образом, басцинет остался единственным защитным приспособлением для головы; по сторонам и сзади он сделался глубже, а вместо чепца, который раньше надевали сверху, к его нижней кромке стали прикреплять тяжелый занавес из превосходно соединенных колечек — «aventail», который закрывал шею и горло, ниспадая на плечи и верхнюю часть грудной клетки, где часто крепился завязками. В то же самое время к отверстию для лица начали прикреплять подвижное забрало. Оно принимало различные формы: к примеру, в Германии и Италии к «aventail» крепили носовую пластину (вроде детали со шлема из Саттон-Ху), закрывавшую этот орган, причем всю конструкцию можно было откинуть с лица и закрепить над бровями. Как защитное приспособление это мало полезно, но тем не менее такой вариант приобрел большую популярность. В Германии, по-видимому, разработали более удачную конструкцию. К петлям на надбровной кромке басцинета крепили цельное забрало, в передней части сходившееся к остроконечному «рыльцу» с двумя прорезями для глаз и одной — для рта (в целом все это напоминало гротескное лицо). Сейчас такой предмет чаще всего называют «клапвизор». Иногда всю деталь, включая забрало, прикрепляли таким образом, чтобы ее можно было отстегнуть, а надевать только перед началом сражения.

Приблизительно в то же время, что и клапвизор, появилась более совершенная форма шлема. Само по себе забрало в этом варианте имело форму, которую я только что описал, только стороны еще больше были отнесены назад, перекрывая передние края басЦинета; сверху они заходили еще дальше назад и крепились петлей и булавкой к штырю на другой стороне головы. Превосходный экземпляр такого рода, датированный 1380 г., можно увидеть в лондонском Тауэре. Первоначальная авейнтайл здесь присутствует на своем месте, более того, сохранились декоративные бордюры из латуни. На вклейке, фото 14, а, изображен еще один, из коллекции Уоллеса.

«Gipoun» или «jupon» (юпон) ведет свое происхождение от свободной котты, которая в переходный период первой половины XIV в. стала короче. Приблизительно после 1355 г. она превратилась в простую гражданскую тунику и имела несколько вариаций: в некоторых случаях нижняя кромка была прямой, а в других более или менее причудливо вырезалась зубцами и крестиками; кроме того, иногда у котты были длинные, свободные рукава, доходящие до запястий, а иногда — короткие, до локтей. Однако гораздо чаще юпоны шили вовсе без рукавов. Иногда их закрепляли сбоку, когда-то застегивали на пуговицы спереди, а иной раз зашнуровывали сзади или спереди. Юпон, который раньше висел над гробницей Черного принца в Кентерберийском соборе, затягивался именно таким образом; на копии этого предмета одежды, которая сейчас находится там же, где когда-то был оригинал, ясно видны шнурки.

Набедренный пояс — изысканный и прекрасный предмет украшения, чаще всего состоял из серии бляшек, похожих на броши (обычно квадратные), скреплявшиеся между собой петлями. В центре каждой бляшки имелась приподнятая заклепка, квадратная или круглая, в которую вписывался гербовый щит, украшение или декоративный мотив, выложенный эмалью или выгравированный. В большинстве случаев эту центральную заклепку с каждого угла поддерживали лапки в виде обычного овального листка или листа клевера. Пояса застегивались на пряжку или крючок, прикрепленный позади самой большой бляшки, причем свободный конец пояса свисал вниз спереди. Меч висел либо на маленьких ремешках, прикрепленных за бляшками над левым бедром, закрепленный за заднюю часть медальона в верхней части ножен, либо с помощью крюка, продетого в подобным же образом расположенное кольцо. До недавнего времени в моей коллекции было одно из таких креплений (вклейка, фото 13, а). Крюк прикреплен к паре бляшек, идентичных основным элементам пояса во всем, кроме размера, и свисает вертикально вниз. Мой экземпляр сделан из позолоченной меди; на фотографии ясно виден и сам крюк, и метод крепления петлями, которые с каждой стороны скрепляют основную бляху с соседними. Чего здесь невозможно разглядеть — так это износа на изгибе крюка, который вызван трением кольца о крепление ножен.

Этот тип пояса использовали довольно долго в XV в., хотя, как правило, начиная приблизительно с 1410 г. мечи подвешивали на отдельный пояс, который носили на бедрах по диагонали, а великолепный драгоценный экземпляр использовали только в качестве украшения. Описанная подвеска однозначно относится к XIV в., но вкладки позолоченного серебра на центральных заклепках — это более поздние добавления XV в. Они выполнены в стиле, который очень часто использовали для украшения рукоятей кинжалов (в особенности типа под названием «Cinquedea», о котором я поговорю позднее); они имеют форму минутных циферблатов, копируя «готические» узоры.

Клинок подвешивали к поясу с помощью шнурка, завязанного петлей на рукояти таким же способом, какой использовали в начале столетия; его можно увидеть, взглянув на изображение в Эша-на-Сандвиче, статую лорда Кобхэма и бесчисленное множество других средневековых памятников.

Из простого «интернационального» стиля изготовления пластинчатых доспехов взяли свое начало последующие формы и модные варианты. В начале XV в. от ношения юпона отказались, и воин оказался в «белом доспехе» из сверкающего металла. В связи с этим необходимо отметить, что в XIV в. защитные приспособления нередко покрывали материей, а иногда их все вместе со шлемом красили в черный цвет, но приблизительно после 1410 г. в моду вошел вышеупомянутый вид доспехов. Совершенствование методов изготовления брони стало заметным после 1420-х гг., когда расширения в форме веера на poleyns и couters стали больше. Приблизительно после 1420 г. устаревший интернациональный стиль разделился на два отдельных типа, один по происхождению германский, а другой — итальянский. Оружейники Германии начали украшать свои изделия радиальными узорами из бороздок, вычеканенных на поверхности металла, однако сперва это делалось только с грудными и задними пластинами. Любопытной характеристикой этого ответвления во второй четверти столетия можно считать так называемый «Kastenbrust» — грудную пластину, нижняя часть которой искривлялась и образовывала нечто вроде треугольной коробки. Приблизительно после 1450 г. появились характерные длинные, тонкие линии «готического» стиля, и узоры из расходящихся линий распространились на все части доспехов.

^{Рис. 140. Схема шлема «armet». 1440 г. а — забрало и вид справа, b — вид сзади, одна из боковых пластин поднята}

В Италии в течение всего столетия предпочтение отдавалось округлым формам; эти изделия сохранили нечто от стиля XIV в. и никогда не были чересчур усложненными, как это случалось с германскими образцами. Только очень большие веерообразные пластины «poleyns» и «couters», а также крупные «pauldrons», которые заменили более мелкие «spaudlers», выделялись на фоне общей простоты линий, почти такой же строгой, как и в более раннем общепринятом образце. Появились различные усиливающие элементы: дополнительная пластина в нижней части грудины («Plackart») и другие, очень крупных размеров, которые можно было прикрепить слева к «couter» и «pauldron». В начале XVI в. итальянский и германский стили смешались, причем мода на гофрированные изделия, бытовавшая в Италии, дополнила грубоватые круглые немецкие формы. То, что получилось в результате, известно под названием «максимилиановские» доспехи. Приблизительно после 1420 г. остроконечный басцинет уступил место другим типам шлемов. Это, например, очень аккуратный, тесно прилегающий к голове экземпляр, который теперь известен как «armet»; судя по всему, его изобрели в Италии. Пластины этого шлема полностью прикрывали голову и лицо, и, глядя вблизи, очень трудно понять, как же он надевался. На рис. 140 показано, каким образом это происходило: две боковые пластины, каждая из которых шла от середины подбородка, минуя щеки, и заканчивалась на задней части шеи, горизонтально свисала над ушами. После того как шлем оказывался на месте, пластины подтягивали и закрепляли в передней части подбородка булавкой: короткое забрало, похожее на клюв снегиря и закрепленное по бокам на шарнирах, как и древнее, прикрывало небольшое отверстие перед носом и глазами.

Другой результат совершенствования басцинета теперь называют «barbuta». Этот термин использовали в XV в.; но нет никаких свидетельств того, что он относился к какому-либо конкретному виду шлема. В этом варианте забрало отсутствует, шлем просто со всех сторон плотно облегает лицо, оставляя Т-образное отверстие наподобие тех, что были в греческих шлемах коринфского образца. Многие из этих итальянских вариантов снабжены лицевым отверстием, форма их напоминает древние экземпляры, и, хотя современные ученые не могут в точности сказать, была ли какая-либо связь между их появлением в 1440-х гг. и внезапно возникшим огромным интересом к недавно обнаруженным греческим вазам с росписью и статуям, по моему мнению, такая связь существует (для примера сравните рис. 23 с вклейкой, фото 14, с).

Весьма примечательный тип шлема, который использовали по всей Европе, называется «sallet». Возможно, это была модификация древней котты (которую еще довольно часто можно было встретить) и при этом представляла собой довольно элегантный образчик с грациозными линиями, идущими вниз до самого хвоста (вклейка, фото 14, d). Его можно было носить просто как шляпу, причем кромка спускалась достаточно низко, чтобы предохранить лицо от удара, но гораздо чаще добавляли отдельную деталь, под названием «bevor», которая прикрывала подбородок и глотку. В Германии саллет приобрел очень длинный хвост, который иногда делали гибким, вставляя три-четыре узкие металлические пластинки, скрепленные заклепками по бокам и напоминающие суставы хвоста лобстера между основанием черепа и хвостом.

^{Рис. 141. Шлем «sallet», итальянский стиль}

Итальянский вариант был сложнее, с более коротким хвостом и лицевым отверстием, сильно открытым сверху и с боков (рис. 141). Эта форма не сильно отличается от галльских шлемов латенского периода, которые находили там же. В Англии и Бургундском герцогстве использовался другой, весьма примечательный стиль, с заметно более высоким верхом, чем у итальянских и германских образцов, часто сходящимся в нечто вроде острия. Особенно хорошо сохранившийся экземпляр находится в зале Св. Марии в Ковентри; вполне возможно, что он был там начиная с конца XV в. (рис. 142).

^{Рис. 142. Шлем «sallet», 1460 г., английский или бургундский стиль. Ковентри}

Эти шлемы часто обтягивали тканью или кожей, а иногда расписывали геральдическими знаками. На хорошо известном рисунке Альбрехта Дюрера (датированном 1498 г.) изображен рыцарь в длиннохвостом саллете (с забралом), который покрыт бледно-коричневой кожей с инициалами W.A.; при этом само забрало оставлено свободным. На многих экземплярах итальянских шлемов того же типа тканевое покрытие (чаще всего бархат) сохранилось, хотя в большинстве случаев оно сделано позже, чем сам шлем. Экземпляры, расписанные гербами, встречаются в коллекции Уоллеса в Лондоне и в Музее истории искусства в Вене. Они сидели на голове точно так же, как древние котты и современные каски, и тоже крепились к подбородку ремешком. Кроме того, голову по-прежнему защищали связанные в пучок волосы, прикрытые набивным подшлемником; иногда добавляли еще один кусок мягкой материи на подбородке, чтобы ремень не натирал его. Эти набивные изделия изображены на многих немецких рисунках; непосвященный наблюдатель, глядя на них, может заподозрить, что модели страдали от хронических зубных болей.

Мода на совершенно ничем не прикрытые доспехи продержалась совсем недолго, потому что постепенно в течение 1420-х гг. (особенно в Италии) популярность приобретал новый вариант одежды, расшитой гербами владельцев. Как и юпон, это было очень короткое одеяние наподобие пончо, которому обычно позволяли свободно ниспадать с плеч, хотя иногда переднюю часть заправляли под пояс на талии, оставляя заднюю висеть. Такой предмет называли «табард», и он дал имя единственной части рыцарских доспехов, которая сохранилась и по сей день, практически не изменив своей формы.

Иногда это было простое одеяние с прямой нижней кромкой, хотя довольно часто по бокам и по кромке делали очень сложные вырезы или клинья. Превосходные экземпляры, относящиеся к первым появившимся в истории табардам, можно увидеть на изображениях св. Георгия и св. Антония, принадлежащих кисти Писанелло (Национальная галерея, Лондон); более поздние варианты встречаются на великих батальных полотнах Паоло Уцелло (одно также в Национальной галерее, два других — соответственно в Лувре и галерее Уффици, Флоренция).

Английский большой лук, который, вполне возможно, ускорил появление пластинчатых доспехов, не был чем-то новым к тому времени, как скотты почувствовали на себе его мощь; кроме того, первоначально появился он вовсе не в Англии. Тот тип оружия, который лучники использовали, к примеру, при Сенлаке, изобрели еще в доисторические времена: в датских болотных залежах встречаются экземпляры почти шести футов длиной. Однако оружие, тетива которого натягивалась к уху, а не к груди, в действительности нельзя называть термином «большой лук». В Англии, как и на континенте, «короткий лук» практически не принимали всерьез, в указе «О вооружении» Генриха И, изданной в 1181 г., о нем вообще не упоминается. Самым типичным метательным оружием в XII и XIII вв. был арбалет, переносной вариант древнеримской баллисты, точно так же, как ружье, а позднее аркебуза и мушкет были переносным вариантом пушки. Ричард I был большим поклонником этого оружия, и принц Джон среди наемников, бывших настоящим проклятием для Англии, содержал множество арбалетчиков, способных сражаться как верхом, так и пешими. Несчастливая память об этом времени увековечена в одном из разделов Великой хартии вольностей: «Чужеземные солдаты, арбалетчики и сержанты, верхом и с оружием явившиеся вредить королевству». Капитан арбалетчиков принца Джона сыграл одну из ведущих ролей в гражданской войне 1215–1217 гг.

Невозможно реально проследить происхождение большого лука, но есть достоверные свидетельства о том, что им очень часто пользовались в Южном Уэльсе во второй половине XII в. Геральд Камбренсий то и дело упоминает о том, что жители Гента и Морганга превосходили всех остальных в искусстве стрельбы из лука; кроме того, он рассказывает и о результатах их работы. При осаде Абергавенни в 1182 г. уэльские стрелы пробивали дубовую дверь четырех дюймов толщиной. Их так и оставили торчать там, как диковинку, и шестью годами позже, в 1188 г., Геральд видел эти стрелы своими собственными глазами, когда проезжал мимо замка. Железные наконечники частично высовывались с внутренней стороны двери. Рыцаря Уильяма де Браоса задела одна из этих стрел, причем она прошла сквозь рукав хауберка, рукав кольчуги, бедро, а затем, пробив кожу и дерево седла, ранила лошадь; когда воин повернулся, еще одна стрела тем же самым образом ударила его с другой стороны. «Неужели стрела, выпущенная из баллисты, могла бы сделать больше?» — спрашивает историк. Описывая луки из Гента, он говорит: «Их делают не из рога или тиса, а из древесины вяза; это уродливое, по виду незаконченное оружие, но при этом удивительно крепкое, большое и мощное, одинаково подходящее для стрельбы и на длинные, и на короткие расстояния».

В руках жителей Южного Уэльса были те же самые луки, которые использовали во время вторжения в Ирландию в 1171 г. норманны. Геральд рассказывает, как первая волна захватчиков отплыла в страну — 90 всадников в кольчугах и 300 пехотинцев-лучников «из цвета молодых людей Уэльса». В последнем отряде, под командованием Ричарда де Клера (по прозвищу Сильный Лук), было 200 верховых и тысяча пехотинцев, набранных во время марша по прибрежной дороге, начатого в Чепстоу. Этому сочетанию тяжеловооруженных всадников и лучников никто не мог противостоять. Геральд отмечает его эффективность; то же самое, только столетием позднее, сделал Эдуард I во время уэльских войн, поскольку копейщики Сноудонии дважды были побеждены конными лучниками (из Гента): в первый раз на мосту Оревин, во второй — близ Конвея, точно так же, как шотландские копейщики не смогли справиться с аналогичным противником при Фолкирке в 1298 г. Командиры Эдуарда II усовершенствовали технику боя, заставив тяжелых всадников спешиться и, соединившись с другими отрядами, держать хорошо выбранные позиции во время триумфальных шотландских кампаний 1332–1333 гг., при Дапплине и Халидон-Хилл.

Однако еще до того, как все это случилось, в истории стрельбы из лука произошел переворот благодаря указу «О вооружении», изданном Генрихом III. Там говорилось, что богатые йомены, владеющие землей ценою в тысячу шиллингов, должны являться на службу в шлеме и гамбезоне, с копьем и мечом, и далее, что «те, у кого есть земли стоимостью более сорока и менее ста шиллингов, обязаны принести меч, лук со стрелами и кинжал». Точно так же горожане, чье имущество стоило более девяти, но менее двадцати марок, обязаны были вооружиться луком со стрелами и мечом. В конце параграфа есть особое предложение, в котором говорится, что даже бедняки, которые имели менее сорока шиллингов или имущество ценою менее девяти марок, должны были, если есть, принести лук и стрелы вместо «falces, gisarmas et alia arma minuta», которые считались их обычным оружием.

Несмотря на это, нужно обратить внимание, что во время баронских войн 1264–1265 гг. арбалету все еще отдавалось преимущество. Единственное упоминание о лучниках встречается в описании нападения уэльских запасных подразделений де Монфора на марширующие колонны воинов короля Генриха в Уилде, но есть еще один случай (о котором не говорится ни в одной хронике), который показывает, что вполне реально было очень быстро собрать много лучников довольно далеко от уэльской границы.

После победы сторонников короля при Ившеме в 1265 г. рассеянные баронские войска в некоторых местах продолжали выступать против своего законного повелителя. Среди этих проблемных участков был Эссекс и район Пяти Портов [39]; против них были отправлены войска под командованием де Лейбюрна. В мае 1266 г. он получил приказ собрать для подкрепления в Уилде 500 лучников. В списках казначейства они фигурировали как уэльсцы, лесовики и другие, что подтверждает довольно-таки очевидную теорию, предполагающую, что все обитатели лесистой местности умели пользоваться луками.

Дополнительные доказательства этому предположению можно найти в других списках казначейства, относящихся уже к 1266–1267 гг.; у Ноттингемского замка Реджинальд де Грей командовал объединенными силами из двух рыцарей с их пехотинцами, двадцати конных арбалетчиков и их капитана, десяти пеших арбалетчиков и двадцати лучников; рыцари пребывали на службе 263 дня, остальные — 436 дней, а их противником были объявленные вне закона члены баронской партии, скрывавшиеся в лесах. При этом произошло два сравнительно крупных сражения, одно из них — в самом сердце Шервудского леса. В одном-двух серьезных рассказах о Робин Гуде его называют сторонником Монфора, так что очень интересно при этом обнаружить рассказы о войске, включавшем в себя королевских лучников и расположившемся в Ноттингеме, т. е. на его территории, — они тоже несли потери от рук людей, оказавшихся вне закона.

Шестьюдесятью годами позже произошел еще один переворот в истории большого лука: браконьерам и изгоям Шервудского леса предложили полное прощение при условии, что они пойдут на службу в королевскую армию в качестве стрелков. Это было не просто всеобщее или бессмысленное помилование; здесь поименно перечислялись все люди и их преступления; факт, который ясно показывает, насколько их ценили. Преступники, как и их последователи, солдаты армии Веллингтона во время войны на полуострове [40], доказали боевую мощь английской армии; они помогли одержать знаменательную победу при Халидон-Хилл.

Эдуарду III выпало счастье полностью «собрать урожай» английских лучников, но посадил и вырастил семена его дед. Еще до первой уэльской войны (она началась в 1277 г.) он обнаруживал интерес к луку, который был очень распространен в этой стране; в 1277 г. в королевских землях существовал специальный отряд из 100 жителей Макклсфилда, исключительно лучников, сражавшихся отдельно от копейщиков. Они служили с самого первого дня войны и до самого последнего, в то время как остальные пехотинцы набирались только на короткий промежуток времени и получали практически невероятную для солдат плату в 3 пенни в день. Другие отряды, участвовавшие в этой войне и состоявшие исключительно из лучников, пришли из Гента и Крикховелла; они тоже служили дольше, чем обычно.

Таково было начало взлета английской пехоты, благодаря которому она стала могучей военной силой. Эдуард I во время своих более поздних кампаний, а также и его внук Эдуард III старались с помощью каждодневных занятий превратить англичан в настоящих специалистов по стрельбе из лука и научить действовать как регулярные войска; однако даже после победы при Дапплине и Халидон-Хилл их воинская репутация оставалась крайне низкой. Жеан ле Вель очень ясно демонстрирует, что триумф при Креси стал полнейшей неожиданностью не только для французов, но и для всей Европы.

Само по себе оружие было простым, т. е. идеально подходило для крестьянской армии (не отличалось сложностями в механизме, как арбалет, и не требовало профессиональной подготовки). Возможно, английский лучник XIV в. занимался так же мало (если, конечно, не считать стрельбы по мишеням), как и бурский фермер 1899 г., но справлялся со своим оружием так же легко и естественно, как этот самый фермер — с винтовкой.

Основная сила лука зависела от того, действительно ли его натягивали правильно, держа у уха. В этом случае стрелок стоит к врагу боком и целится и спускает стрелу с тетивы практически одним движением. Максимальный результат получается в том случае, если он при этом не только включает в игру верную руку и острый глаз, но и натягивает тетиву таким образом, чтобы достичь максимального расстояния между вытянутой левой рукой и правой, находящейся чуть ниже правого уха. Таким образом сразу используются мышцы спины, плеч и рук, а натянутому луку передается и вес, и сила.

Эффективность выстрела зависела от расстояния, точности прицела, быстроты, с которой стрела слетала с тетивы, силы, с которой она ударялась в мишень, и, конечно, от слаженности действий тренированных людей, стреляющих одновременно. Что касается до дальности, можно вспомнить, что один из героев Шекспира умел стрелять в цель с 240 ярдов, а на дальность — на 280–290 ярдов, но хороший профессиональный лучник времен Эдуарда III побил бы этот рекорд и выстрелил на традиционные 400 ярдов; Шекспир основывался на современных ему фактах, а тогда искусство стрельбы из лука было в упадке. Широко известно, что Генрих VIII не позволял своим солдатам стрелять по мишени, которая находилась ближе чем в 220 ярдах. Если говорить о быстроте, то здесь большой лук, как и современную винтовку, можно сравнить с мушкетом: лучник мог выпустить в цель пять стрел в минуту, тогда как арбалетчик — всего одну. О пробивной силе выстрела мы уже кое-что слышали, причем это касалось периода, далеко предшествовавшего полному расцвету большого лука.

Стрелы, которые использовали в это время, заканчивались маленькими стальными «булавочками», не шире древка, на которое были посажены. Это были маленькие наконечники приблизительно в 1 дюйм длиной, квадратного сечения приблизительно ⅜ дюйма в диаметре на самом широком конце, короткой муфтой соединенные с древком. От этого крошечного наконечника стрелы, летящей с невероятной быстротой, кольчуга, по понятным причинам, ни капли не защищала. С другой стороны, пластинчатый доспех мог это сделать; очень вероятно, что поэтому он так быстро и вошел во всеобщее употребление после того, как победа при Креси наконец убедила всю Европу в том, что английский лучник — это новая сила, с которой нужно считаться. В хрониках французских войн найдено множество доказательств того, что, если полностью закованные в доспехи рыцари пытались выстоять против такого противника, оставив в тылу своих чересчур уж уязвимых лошадей, у них появлялся хотя бы некоторый шанс дожить до рукопашной. Если представить отряд воинов, вооруженных так, как лорд Кобхэм на известном изображении, и со склоненной головой пробивающихся под ливнем стрел, то легко увидим, что, как бы сильно эти стрелы ни ударялись в жесткую, скользкую и изогнутую поверхность доспехов, они неминуемо соскользнут, если не найдут щель между прилегающими друг к другу пластинами; единственным уязвимым местом был участок, где «крылышки» встречались с прорезями в нагруднике, предназначенными для рук.

Однако даже в том случае, если стрелы не пронзали свою жертву, эффект был примерно таким же, как если бы это произошло: присутствие на поле боя лучников заставляло противника спешиться. Хотя пластинчатые доспехи ненамного тяжелее кольчуг и собраны на очень гибких шарнирах, они вовсе не предназначались для ходьбы. Необходимость протащиться с милю или около того, часто в гору по вспаханному полю (как при Азенкуре в 1415 г.) или через высокую траву и кустарник (Марон, 1352 г., Потье, 1356 г.), а затем сражаться практически так же истощала французских рыцарей, как и в том случае, если бы их лошадей застрелили. Примечательно, что во всех случаях, когда во время Столетней войны побеждали англичане, именно французы атаковали первыми и вынуждены были лезть в гору в своих тяжелых доспехах; их противники просто занимали сильную позицию и со свежими силами спокойно ждали, пока уже уставшие воины вступят в рукопашное сражение.

Вдобавок к этим неблагоприятным условиям тот, кто вынужден был стоять лицом к лицу с лучниками, постоянно слышал приводящий в замешательство, действующий на нервы свист и гул смертоносных предметов, ударяющихся о доспехи и отскакивающих от них. Немногие солдаты вынуждены были одновременно сталкиваться со стрелами и мушкетными зарядами, но по свидетельству тех, кому это случалось делать (в Индии), первые куда больше деморализуются, чем вторые.

^{Рис. 143. Арбалеты: а — заряженный, готовый к выстрелу, b — крючок, конец XIV в., с — блок, d — часть тетивы, зажатая в блоке, e — ворот «козлиная голова». Франция, прибл. 1480 г., f — ворот. Германия. Прибл. 1450 г.}

В то время как длинный лук представляет собой самый простой механизм, какой только можно себе представить (всего лишь дуга и тетива), арбалет более сложен, и для того, чтобы натянуть его, нужно было преодолеть множество сложностей. Это маленькая переносная версия баллисты, которую римляне в основном использовали как легкое полевое орудие; она состоит из самого лука, сделанного из рога (множества крохотных полосок, склеенных вместе) или, в более позднем варианте XV в., из стали. Тетива представляла собой плетеную веревку из множества прядей, скрученных или сложенных вдвое; лук прикрепляли к концу ложа, обычно вырезанного из дерева, а оттянутую тетиву зацеплял и придерживал цилиндрический блок с выемкой для тетивы. Блок вращался в прорези в самом ложе; для того чтобы отпустить тетиву, нужно было нажать на спусковой крючок, отпускавший блок, в результате чего она высвобождалась из выемки (рис. 143). Ранние арбалеты «заряжал» либо стрелок, который обеими руками держал тетиву, продевая ногу в железную петлю наподобие стремени, которая располагалась на конце ложа, и оттягивая лук вниз (рис. 144), либо тетиву придерживал крепкий крюк, закрепленный в передней части рукояти. Луки более позднего времени, которые обычно были тяжелее и мощнее, требовали механизма, который мог бы их натягивать. Одно из устройств создали по принципу трещотки с длинной ручкой, другое — наподобие брашпиля с двумя изогнутыми рукоятками, с помощью которых вращался двойной крючок, который, в свою очередь, приводил в движение тетиву, прикрепленную к двум веревкам, работавшим как сложные блоки. Более простой вариант представлял собой рычаг и ось (его называли «козлиной головой»), который играл ту же роль, что и трещотка или брашпиль, только быстрее и проще, но, возможно, не подходил для использования на таких мощных арбалетах.

^{Рис. 144. Простой способ зарядки легкого арбалета. С манускрипта Джорджи де Топуско. XV в. Кафедральная сокровищница, Загреб}

Со всеми этими принадлежностями, которые нужно было прикрепить к оружию, а потом еще заводить перед каждым выстрелом, нетрудно догадаться, почему лучник мог сделать пять выстрелов за то время, которое требовалось арбалетчику, чтобы сделать хоть один; кроме того, опять же вполне понятно, что для достижения максимальной эффективности отряды последних необходимо было долго тренировать в выполнении сложных действий, необходимых для выпуска стрелы.

Когда в искусстве изготовления доспехов кольчужное полотно уступило место металлическим пластинам, потребовалось соответственно изменить назначение и форму клинков. Против жесткой, скользкой поверхности лат легкие и плоские лезвия, предназначенные для нанесения режущих ударов, были практически бесполезны; они устарели, поскольку даже самые тяжелые из возможных ударов отскакивали, а при колющем движении меч просто согнулся бы и соскользнул, не пробив металл. Таким образом, приблизительно в середине XIV в. мода на клинки изменилась так же резко, как и мода на броню.

^{Рис. 145. Меч № 4 из коллекции Уоллеса. Прибл. 1270–1350 гг.}

В последней части XIII в. вошел в употребление тип клинков, предназначенных для колющих ударов. Они были остроконечными, а очень жесткое центральное ребро и четырехстороннее сечение (как у мечей середины бронзового века и клинков римских всадников типа, обнаруженного в болотных залежах Нидама) делали лезвие чрезвычайно жестким. Существует несколько мечей этого вида, которые по форме вполне могли бы относиться к 1250–1300 гг., но, к сожалению, с тем же успехом могут быть датированы и 1350–1400 гг. (рис. 145). Есть достаточно доказательств того, что подобные клинки использовали в XIII в.; их много на иллюстрациях к манускриптам, к тому же один из них очень четко виден на известном изображении фигуры Уильяма Лонгспи Младшего, сына знаменитого графа Солсбери и единокровного брата Ричарда I и принца Джона. Его убили в битве при Мансорахе, во время неудачного Крестового похода в Египет в 1250 г., затеянного Людовиком Святым; статуя находится в северном нефе Солсберийского собора и изображает человека, вкладывающего меч в ножны. Из устья ножен видна пара дюймов клинка, причем ясно видно четырехстороннее сечение с ребром (рис. 146). Эпизод, рассказанный господином де Жуэнвиллем, произошедший во время битвы при Мансорахе, описывает случай с мечом, предназначенным для фехтования. Его отрезали от соратников во время уличных боев; с одной стороны на рыцаря напал сарацин с копьем в руке и ударил его в бок, далее следует рассказ рыцаря: «…Перекинул меня через шею лошади и сдавил так, что я не мог вытащить меч, который носил у пояса; тогда я придумал, как достать тот, что был на лошади, и когда сарацин увидел, что я достал его, то отодвинул копье и выпустил». Тогда Жуанвилль повернул коня и бросился на сарацина, «используя меч как копье», и убил его.

^{Рис. 146. Меч с изображения Уильяма Лонгспи Младшего (ум. в 1250)}

Существуют рисунки того же периода, когда были созданы эти мемуары (1309 г., когда Жуанвилль был уже глубоким старцем), на которых изображены рыцари во время боя, действительно державшие мечи на манер копья, когда навершие оказывалось над плечом.

В переходный период между 1320-м и 1350 гг. к устаревшей кольчуге стали добавлять все больше и больше пластин, тогда же были разработаны и переходные клинки, хотя и старые, без острия, не потеряли своей популярности. В этих формах жесткий, остро заточенный кончик, пригодный для эффективного фехтования, сочетается с широким, плоским клинком с желобом, сделанным в прежней манере. Этот стиль можно отлично продемонстрировать с помощью двух одинаковых мечей, из которых один находится в Датском национальном музее (Копенгаген), а другой — в Историческом музее Берна.

После 1350 г., когда повсеместно стали пользоваться пластинчатыми доспехами, клинки мечей стали предназначаться исключительно для колющих ударов; это были очень тонкие, но гораздо более жесткие и остроконечные изделия, более похожие на тяжелые и заостренные полоски стали, способные (Фройсар упоминает об этом, как минимум, в двух местах) пройти прямо сквозь пластины доспехов.

Во второй четверти XV в. мечи, по-видимому, вернулись к двойному назначению: наносить как колющие, так и рубящие удары. Тип клинка, который распространился в начале этого века, привел к появлению восхитительного универсального меча: более легкого, чем массивные экземпляры XIV в. (приблизительно 2,5–3 фунта против 4–5), с очень острым концом, но достаточной ширины в центре столкновения и довольно плоского в сечении, чтобы иметь превосходные режущие кромки. Этот клинок, с минимальными вариациями в ширине и степени сужения к концу, активно использовали в течение всего XV в.; сохранил он популярность до XVII в.

В середине XV в. снова вошли в моду клинки, родственные старым режущим вариантам, — по крайней мере, они встречаются в Италии и Испании, да и в Шотландии, Скандинавии и Венгрии в течение всего столетия не реже, чем другие. В Германии приблизительно после 1450 г. снова появились широкие клинки, как в XIII в., тип XIII. Фактически многие мечи во второй половине столетия представляли собой всего лишь старые клинки этого типа, пересаженные на более модные рукояти.

Можно задать вопрос: почему же клинки, которые практически ничего не могли поделать с жесткими доспехами, снова вошли в обиход в то самое время, когда искусство изготовления пластинчатой брони достигло наивысшего расцвета? Существует два возможных ответа. Во-первых, снаряжение совершенствовалось, и это все меньше и меньше позволяло обычным рыцарям обзаводиться полными доспехами: чем лучше они становились, тем дороже, поэтому купить целиком всю амуницию могли только самые состоятельные рыцари. С другой стороны, в Испании и Италии, быть может из-за жаркого климата, менее, чем где бы то ни было, принято было носить тяжелое снаряжение, а в Шотландии его использовало только небольшое количество вельмож. Средний шотландец не только не мог позволить себе подобной роскоши, но и посчитал бы такую защиту унизительной для себя и своего мужества. Возможно, что то же самое относилось и к ситуации в Скандинавии и Венгрии. Даже в Англии, Франции и Германии общая тенденция была такова, что в бою все чаще участвовали более легко экипированные войска, защитные приспособления которых включали в себя только шлемы различных типов, кольчужный чепец, одеяние наподобие кирасы, которую теперь называли «бригандин» (или в Англии «jack»), или кольчужную рубаху, кольчатые рукава и, иногда, поножи, либо полные, либо состоящие из «poleyns» с большими металлическими пластинками сверху и снизу для дополнительной защиты передней части бедра и икры. Против таких воинов меч с режущей кромкой был вполне эффективен, особенно если они сражались пешими, а клинок оказывался в руках конного рыцаря.

Таким образом, в два последних столетия Средних веков фактически появилось четыре основных типа мечей, хотя благодаря иллюстрациям создается впечатление, что их было великое множество; возможно, это связано с появлением новых стилей исполнения навершия и крестовины и множества декоративных элементов, добавленных как к новым, так и к старинным изделиям. В XV в. рукояти мечей начали снабжать дополнительными гардами; в последней его четверти и до конца XVI в. у многих клинков из Испании и Италии (где эти дополнения были наиболее популярны) рукояти уже были слишком сложны в исполнении. Этот момент мы рассмотрим отдельно позже.

^{Рис. 147. Меч с мемориальной доски сэра Роберта де Септвана. Показано промежуточное поясное крепление. 1306 г.}

Перед тем как продолжать обсуждение, необходимо описать два превосходно сохранившихся и очень красивых меча начала XIV в. Первый хранится в Кафедральной сокровищнице Толедо (вклейка, фото 17, а); гербы на навершии предполагают, что меч предназначался для члена королевской семьи [41]. Однако наибольший интерес представляют ножны. Они не похожи на те, что принадлежали Санчо IV Кастильскому или Фернандо де ла Серда, поскольку покрыты красным бархатом и крепятся совсем по-другому. По всей длине ножен через определенные интервалы размещены медальоны из позолоченного серебра, из того же материала сделана оковка на его конце. На каждом медальоне выложен эмалью щит с гербом владельца, а с каждой стороны второго от устья (он немного больше других) сделаны кольца, причем одно из них немного больше другого. К одному из колец прикреплены две маленькие металлические петельки с остатками ремешков [42]. Этот метод крепления вошел в употребление во втором десятилетии XIV в. и, по-видимому, встречался довольно редко. В Европе он встречается до 1320-х гг., но на одной из английских мемориальных досок (принадлежащей сэру Роберту де Септвану, графство Кент) изображена ранняя, переходная его форма. Она особенно интересна благодаря тому, что конец ремня, где закреплена пряжка, прикреплен непосредственно к верхнему медальону, а может быть, и составляет с ним одно целое, но сам пояс крепится к отдельному, нижнему медальону тремя пересекающимися кольцами (рис. 147, сравните с почти современной ему мемориальной табличкой сэра Роберта де Бюра, см. рис. 94). Другой пример — это изображение Мориса, лорда Беркли (приблизительно 1310 г.) из церкви Св. Марии в Бристоле. Еще больше их на итальянских рисунках 1310—1340-х гг., которые чересчур многочисленны, чтобы говорить о каждом из них в отдельности.

Гербы на мече из Толедо и серебряный значок на его ножнах — очень интересный, но трудноопределимый предмет для изучения. Темно-пурпурный лев на белом поле — это герб Леона, который использовали до XV в. (после цвета изменили на черный и золотой). Красный орел на белом поле, возможно, связан с безуспешными притязаниями Фердинанда III Кастильского на титул главы Священной Римской империи в середине XIII в. Конечно, герб империи был других цветов (черный и золотой), но иногда, в том случае, если кто-то претендовал на родственные связи с императорами, это подчеркивали именно таким образом.

Серебряный значок из двух перекрещенных ключей, которые пересекает звезда, сильно отдает папским престолом; тот же самый символ на своих монетах чеканил Григорий XII, но только тогда звезда располагалась над ключами.

Благодаря другим сохранившимся ножнам с такими накладками мы можем узнать точную дату изготовления меча. Их нашли в гробу Гранде делла Скала, когда в 1921 г. открыли его гробницу в Вероне. Реальный экземпляр можно увидеть в Археологическом музее этого города (вклейка, фото 17, b). Сам он умер в 1329 г., так что меч, обнаруженный в гробу, неизбежно должен был быть выкован до того времени. Рукоять меча простого железа, обернутая серебряной проволокой, и поверх нее идет крест-накрест желтый шелковый шнурок; на каждом перехлесте для надежности завязан маленький узелок. В том месте, где находилась рука владельца, рисунок исчез. Ножны крыты красным бархатом; на них три накладки посеребренной меди — оковка с маленькой декоративной пуговкой на конце и отверстием в форме гербового щита с каждой стороны и два медальона — верхний и нижний. На них выгравирован цветочный орнамент; с каждой стороны верхнего имеется кольцо, одно выше другого; на нижнем кольцо только одно, с краю ножен: при ношении оно окажется выше всех. К каждому из этих колец прикреплено еще одно, свободно свисающее и поддерживающее завершение в виде диска для узких ремешков, которыми ножны крепились к поясу. Сам пояс из кожи, обернут вокруг ножен; на нем сохранились два обрывка ремешка с серебряными накладками.

^{Рис. 148. Типы мечей. 1300–1500 гг.}

Пять типов мечей, возникших в XIV и XV вв., по нумерации непосредственно следуют за изделиями XII и XIII вв. (рис. 148). По-видимому, тип XV впервые появился во второй половине XIII в. Сохранилось несколько образцов, которые, возможно, относятся к этому периоду (№ 4 из коллекции Уоллеса, например; см. рис. 145), но по одним внутренним свидетельствам их невозможно отнести к какому-то конкретному времени между 1250-м и 1400 гг. Тем не менее есть довольно похожий экземпляр (и тоже в Лондоне), который благодаря тому, что случайно оказался в лучшей сохранности, чем другие, можно с некоторой определенностью датировать приблизительно 1310—1340-ми гг.; его нашли в Темзе, когда в 1739 г. строили опоры Вестминстерского моста. Теперь этот меч хранится в Лондонском музее. Очевидно, он упал в реку прямо в ножнах (таких же, как и у Гранде делла Скала), поскольку, когда оружие достали, три серебряные накладки все еще были у него на лезвии. Они абсолютно того же типа, что и на изображении Беркли из Бристоля. На верхнем медальоне ножен выгравирован свиток с криптограммой «Wilr I, Wilr I» и геральдический знак — голова оленя. Он настолько похож на № 4 из коллекции Уоллеса, что разумно будет датировать его также XIV в. или еще раньше (рис. 149). У многих мечей этого типа рукояти длинные, как у «мечей войны» типа XIII. Приблизительно после 1350 г. у девяти из десяти экземпляров они были именно такими; теперь их называют по-разному: полутораручный меч или меч-бастард. Последний термин использовали в XV в., но нет никакой уверенности в том, что он относился к конкретному типу оружия. Хотя термин полутораручный новее, он гораздо больше подходит к изделию; мечи держали в одной руке, но из-за длинной рукояти при необходимости за них можно было взяться и двумя.

^{Рис. 149. Меч с одинаковыми значками на клинке и головке, найденный в Темзе рядом с Вестминстером. 1325 г. Лондонский музей}

Возникает искушение отнести оружие с короткой рукоятью к началу этого периода, а с длинной — к его концу, но это не соответствует действительности, поскольку, как минимум, один из десяти мечей 1400 г. относится к первому типу.

Существует группа мечей, представляющих среднюю часть периода; их нашли в различных частях Европы, и при этом все они очень похожи. Один из них был на дне лондонской Темзы [43], другой — из Северной Франции, находится в собственности одного частного коллекционера, еще один (из озера Констанц, Италия) был частью известного собрания сэра Эдуарда Барри [44]; экземпляр из Франции находится в Париже, еще один образец — в знаменитой немецкой коллекции, и, наконец, еще один есть в великолепном собрании мистера О.С. фон Клейнбуша в Нью-Йорке (первоначально его вывезли из Италии). На клинке этого меча есть арабская надпись, которая гласит, что этот трофей в начале XV в. выставили в зале Славы Александрийского арсенала.

Все это полутораручные мечи, с рукоятями длиной около семи дюймов и резко сужающимися к концу лезвиями четырехстороннего сечения, в длину приблизительно 32 дюйма, с прямыми, также сужающимися к концу и резко вывернутыми вниз крестовинами и большими навершиями типа J. Тем не менее есть другие мечи, похожие на эти, только меньше; это однолезвийное оружие с рукоятью не более пяти дюймов длиной. Один, находящийся в коллекции Боиссона (Женева), за исключением более короткого клинка и рукояти, можно считать точной копией большого парижского меча. В Музее Виктории и Альберта в Лондоне есть еще один, найденный в Йоркшире, — он представляет собой уменьшенную копию экземпляра из Темзы.

На английских изображениях второй половины XIV в. можно встретить множество таких мечей; лучший (и самый известный) изображен рядом с телом Черного принца на гробнице в Кентербери; почти такой же есть в руках у фигуры лорда Кобхэма (см. рис. 139). Почти во всех случаях крестовина сделана в виде прямой или слегка изогнутой полосы квадратного сечения, поскольку вытесать в камне довольно изящные, опущенные вниз кончики ее было бы трудно и они получились бы чересчур хрупкими.

^{Рис. 150. Сечение лезвий мечей типа XV и XVIII}

Судя по всему, этот тип на время вышел из моды в начале XV в., но приблизительно после 1440 г. снова стал чрезвычайно популярен в своей самой ранней форме, особенно в Италии. На рисунках, датированных приблизительно 1440–1510 гг., мечи этого типа встречаются редко, и все они характеризуются короткой рукоятью и коротким клинком, очень широким вверху и равномерно сужающимся до остроконечного конца, с хорошо заметным центральным ребром; в сечении они даже толще, чем ранние образцы, с очень жестким ребром и сильно опущенными сторонами, или с ребром, резко поднимающимся над почти плоскими сторонами (рис. 150).

Тип XVI на самом деле является компромиссным вариантом между XIV и XV, поскольку его клинок сохраняет старое плоское сечение с желобом посередине, в то время как нижняя половина (рабочая часть меча) четырехсторонняя и заостренная на конце. Меч из Копенгагена (вклейка, фото 16, а), о котором я уже упоминал ранее, — превосходный образец для демонстрации такой формы. Это конкретное оружие (и его двойник из Берна) обычно датируют второй половиной XIV в., но я считаю, что более правильно было бы отнести к первой половине. На клинке копенгагенского меча есть надпись из пяти широко разнесенных в разные стороны букв (+NNDIC+), которая, если судить по стилю, вряд ли могла быть сделана позднее 1350 г. Без сомнения, мечи переходного типа всегда очень трудно датировать, поскольку в некоторых случаях их клинки сильно роднятся с типами XII и XIII (XIII в.), хотя, как правило, они тоньше, с более узкими и короткими желобами. Иногда их концы утолщены и усилены (как у кривых индийских сабель) для того, чтобы удобнее было фехтовать, и почти всегда рукояти длинные, как у оружия Черного принца. Один из лучших мечей переходного периода изображен на вклейке, фото 16, b. Он хранится в Британском музее (найден в Лондоне), но, к сожалению, сейчас пребывает в практически неузнаваемом состоянии после того, как стал жертвой немецкой зажигательной бомбы, упавшей на музей в 1940 г. фотографию сделали в то время, когда оружие еще находилось в первоклассном состоянии; и теперь еще можно увидеть, насколько хорошо оно сохранилось в лондонской почве, поскольку пребывание в огне всего лишь придало мечу S-образную форму; почти не проржавевшая поверхность осталась такой же, как была, только черная патина от жара приобрела грубый красный цвет. Он сродни группе скандинавских мечей того же типа [45]; у всех у них изогнутые крестовины стиля 5, но у лондонского экземпляра ее концы стянуты в клубок, наподобие изображения меча принца Джона (умер в 1334 г.) в Вестминстерском аббатстве и оружия сэра Роберта де Ифильда (1330 г.) в Ифильдской церкви, Суссекс. Есть еще один хороший меч того же типа (хранится в Копенгагене). У него прямая короткая крестовина (стиль 2), концы которой сделаны в виде маленьких головок животных, очень похожих на изделия Гигелина, о которых рассказывалось в 14-й главе.

^{Рис. 151. Меч Св. Павла с «maesta» Липпо Мемми. 1317 г.}

Изображения этих переходных мечей можно увидеть на множестве итальянских рисунков начала XIV в., особенно на тех, что принадлежат Липпо Мемми и Варна ди Сиена. Один, очень точно и ясно выполненный, сделан в 1317 г. (рис. 151). Шедевр первого из перечисленных художников хранится в здании муниципалитета Сен-Жеминьяно. Обнаженный меч держит св. Павел. Аналогичный меч, найденный в Швейцарии, был частью женевской коллекции Боиссона; если бы он в точности не походил на рисунок, сделанный в 1317 г., любой человек без малейших колебаний отнес бы его, как минимум, к 1370 г. В нью-йоркской коллекции мистера Клейнбуша есть еще один, с таким же клинком, но немного другой крестовиной. Другая картина того же мастера (и относящаяся приблизительно к тому же периоду) тоже находится в Сен-Жеминьяно, изображает меч этого типа в ножнах с креплениями рукояти, похожими на те, что присутствуют на ножнах неидентифицированного меча из собора в Толедо. Тип XVII (вклейка, фото 16, d) — это, возможно, то самое оружие, которое чаще всего использовали в 1370–1425 гг. Обычно он шестиугольный в сечении, массивный, иногда с очень мелким желобом в верхней половине клинка. Образцов сохранилось великое множество; возможно, лучший из всех нашли в р. Кем, теперь он в Музее Фицуильяма, Кембридж (вклейка, фото 16, с). У мечей этого типа форма клинка всегда одинакова, но рукояти могут довольно заметно отличаться друг от друга; такие экземпляры встречаются на всей территории Европы. Тот, который уступает только кембриджскому образцу, с таким же лезвием, но совершенно другой рукоятью (обе я более подробно опишу во время рассказа о навершиях и эфесах), находится в составе знаменитой и очень тщательно подобранной коллекции в Дании [46]. Этот, возможно в качестве трофея, находился в зале Славы Александрийского арсенала.

Есть много мечей итальянского стиля и типов, относящихся к XIV в., клинки которых снабдили арабскими надписями во время хранения в арсенале мамелюкских султанов Египта. Вероятно, некоторые попали туда в 1356 г. Один такой отряд (под командованием Петера Лузиньяна, номинального правителя Иерусалима) напал на Каир. Воинов разбили, и на нескольких мечах остались следы поражения их лидера. Один такой меч есть у мистера Клейнбуша, у мистера Кристенсена хранится другой; они просто двойники — у обоих очень широкие клинки типа XIII, крестовины-«бабочки» в стиле 5 и латунные навершия необычной формы, типа К, с очень узкими и сильно выступающими центральными заклепками, похожими на соски. Оба датируются 1368–1369 гг. и явно остались от потерпевших поражение в 1365 г. итальянских войск; и с той же вероятностью можно сказать, что уже тогда это были старые мечи, типа, который вряд ли могли изготовить позднее 1310 г. (плоский режущий клинок, который был популярен на юге Европы в течение всего XIV в.).

В 1426 г. мамелюкский султан Малик аль-Азраф Барсабей, в свою очередь, напал на Кипр и захватил в качестве трофеев множество мечей, на которых сделали надписи арабскими буквами. Большая часть сохранившихся мечей относится к этому времени и датируется 1430-ми гг. Иногда на клинке штамповали точную дату (например, 1432 г.), но чаще всего надпись всего лишь подтверждала, что они являются неотъемлемой собственностью Александрийского арсенала с указанием имени правившего тогда эмира. Все эти люди занимали указанную должность в течение очень короткого времени, поэтому надпись обычно удается довольно точно датировать.

Меч, о котором я говорил, упоминая о копенгагенской коллекции мистера Кристенсена, один из самых поздних и захвачен в результате набега на Кипр в 1426 г. При нормальной продолжительности жизни в полстолетия это говорит о том, что меч сделали в 1380–1425 гг. Другой, очень похожий меч, входящий в ту же коллекцию (вклейка, фото 16, d), снабжен похожим навершием, но крестовина у него в стиле 6, как у туринского меча Св. Мориса, сделанного в конце XII в. (вклейка, фото 9, b). Характерная черта этого оружия — огромный вес и неуклюжесть. Надо сказать, что пропорции того меча, который много лет принадлежал мне, превосходны: казалось бы, можно ожидать, что им легко работать, но при подъеме клинка, очень тяжелого по сравнению с рукоятью, возникал шок; не было ни малейшего ощущения баланса. Конечно, средневековые мечи не были так хорошо сбалансированы, как рапира, поскольку для их целей было крайне важно, чтобы лезвие было достаточно тяжелым; однако что касается типа XVII, то тут вес чересчур велик — как я уже говорил, они похожи на литые, остро заточенные полосы стали.

Наилучшей отправной точкой для датировки таких мечей можно считать экземпляр, найденный в гробнице Фридрикса фон Таранта (аббатство Конигсфильд, Швейцария). Это был австрийский рыцарь, павший в битве при Семпахе в 1386 г.

В основном оружие типа XVIII можно считать универсальным; как очертания клинка, так и стиль исполнения рукояти у него очень сильно варьируются. Типичным примером можно считать меч, который хранится в архиве Вестминстерского аббатства. Есть неплохие основания полагать, что он входил в «воинское снаряжение» Генриха V (вклейка, фото 16, e). Клинок у него довольно легкий и плоский, но, несмотря на великолепно заточенные края и достаточную ширину в основном месте удара, есть еще и жесткое центральное ребро и заостренный, усиленный кончик, который говорит о том, что меч предназначался и для фехтования тоже. Фактически нижняя часть клинка имеет ту же форму, что и у колюще-рубящих мечей бронзового века (сравните вклейку, фото 16, e и рис. 15), и ясно демонстрирует возможную эффективность выполнения такой двойной задачи.

Этот тип клинка интенсивно использовали в течение всего XV в.; некоторые экземпляры были широкими, наподобие меча Генриха V, другие — гораздо уже. У большинства этих клинков четырехугольное сечение с хорошо выраженным срединным ребром и слегка вогнутыми сторонами, но после 1450 г. чаще стали встречаться экземпляры с более резким выгибом ребра и плоскими сторонами, похожие на поздние изделия типа XV (см. рис. 150).

У многих встречались встроенные плечики, такие же как на некоторых мечах IV и V вв. (см. рис. 39). Это сильно затруднило датировку, поскольку похожие мечи, причем всегда с плечиками, делали и в XVII в., в то время как в XV в. это была довольно необычная практика. Иногда трудно отличить клинки такого типа от типа XV еще и потому, что от износа широкие, закругленные края типа XVIII постепенно становятся прямыми, а это уже характеристика вышеупомянутого типа. В качестве примера возьмем один меч (№ 8 в коллекции Уоллеса). По форме клинка можно предположить, что он относится к типу XV, но куда более вероятно, что это тип XVIII, его просто слишком часто точили.

Мечи типа XIX встречаются редко. Их отличают кромки, очень легко сужающиеся к закругленному острию, плоское толстое сечение, короткий узкий дол и, в отдельных случаях, одна черта, которую в XVI в. стали называть «рикасо» — с тех самых пор этот термин начали использовать для обозначения утолщенной части клинка прямо под рукоятью. Экземпляры такого типа встречались еще в 1360 г. (один из александрийских мечей, датированный 1368–1369 гг., был именно таким, к тому же с рикасо), но большая часть средневековых образцов появилась в XV в. В общем-то сам тип куда более характерен для XVI и XVII вв., и, если бы не неопровержимое доказательство в виде арабских надписей, мечи со средневековой рукоятью и клинком, типа XIX неизбежно посчитали бы либо подделкой, либо порочным сочетанием подлинной рукояти и гораздо более позднего лезвия. Один из лучших образцов сейчас находится в лондонском Тауэре; надпись на клинке содержит указание на датировку — 1432 г.; кроме того, в ней меч называют частью добычи султана Барсабея, которую тот захватил во время экспедиции на Кипр в 1426 г. (вклейка, фото 20, b, рис. 152, 153, 154, 155, 156, 157).

Многие навершия, использовавшиеся в 1350–1500 гг., представляют собой вариации на тему древней дисковидной формы (типы G — К), но некоторые настолько выделяются из общей массы, что в следующем коротком комментарии на тему наверший этого периода их необходимо рассматривать как отдельные типы. В конце XIV в. появилось четыре совершенно новых стиля; ими, в сочетании с вариантами старых, мы и завершим этот краткий обзор, посвященный типам средневековых мечей.

^{Рис. 152. Типы головок. 1350–1500 гг.}

На рис. 152 изображены три новых типа.

Тип Т. Иногда его называют «фиговым навершием», но более точно этот стиль определяется как «scent-stopper». Впервые на статуях и рисунках этот вариант появляется приблизительно в 1360 г., но в более ранних формах на клинках встречается еще до 1350 г. Возьмем меч из Копенгагена, изображенный на вклейке, фото 16, а, его двойник из Берна и № 10 из коллекции Уоллеса, принадлежащий к типу XVII. Здесь есть несколько вариантов: Т1 — это самая ранняя форма, Т2 — ее развитие, в основном относящееся приблизительно к 1360 г., хотя гораздо более ранний пример можно найти на картине Симона Мартини, изображающей, как св. Франциск покидает армию. Она написана приблизительно в 1340 г.

^{Рис. 153. Изображение Гюнтера фон Шварцбурга. Арнштадт. 1368 г. Меч с навершием типа Т2.}

Изображение Гюнтера фон Шварцбурга (1368 г.) в Либфрауенкирхе, Арнштадт, предлагает очень яркий пример (рис. 153). Навершие чрезвычайно красивого меча из Кембриджа точно такое же, а то, что видно на мечах рыцарей Фридрикса фон Таранта и Фридриха фон Гриффенштейна (1386 г.), очень похоже.

^{Рис. 154. Изображение сэра Джона Уйярда. Мериден, Уорвикшир. 1411 г. Меч с навершием типа Т4}

Форму ТЗ часто можно встретить на мемориальных табличках английских воинов (рис. 154), датирующихся 1390–1420 гг. (по-видимому, их также часто использовали и в Италии), а Т4 — это продолговатый вариант, также часто использовавшийся в Англии. Существует несколько экземпляров из Франции (рис. 155) и еще несколько — из Германии, но в Италии этот вариант, по-видимому, не слишком ценили. В настоящее время в лондонском Тауэре хранится меч типа XVII с одним из этих наверший, найденный в Темзе, близ Лондонского моста. Кстати, на клинке у него рикасо длиной приблизительно 6 дюймов, сделанное, по-видимому, чтобы левая рука владельца могла сдвигаться вперед и захватывать лезвие ниже рукояти, так, чтобы меч можно было «укоротить» в близком пешем бою. Похожие сплюснутые удлинения встречаются и на некоторых других клинках Средних веков.

^{Рис. 155. Меч Пьера де Наварра, графа Эвре, с окна в соборе Эвре. Прибл. 1390 г. С навершием типа Т4}

Т5 — это навершие грушевидной формы (стиль, очень популярный в Германии и Испании, а если судить по частым появлениям на английских изображениях, то и в этой стране тоже, рис. 156). В Германии он не выходил из моды вплоть до середины XVI в.

^{Рис. 156. Фрагмент поминальной таблички Джона Пейрена. 1415 г. Дигсуэлл, Хертсфортшир. Меч с навершием Т5}

Тип U по форме немного напоминает. ключ. Судя по немногим сохранившимся образцам и по не слишком часто встречающимся экземплярам со статуй, этот стиль был популярен в Южной Германии и, возможно, в Бургундии.

^{Рис. 157. Меч Св. Германа с навершием типа U. Национальный музей, Цюрих}

В Национальном музее (Цюрих) (рис. 157) есть два прекрасных меча этого стиля, безукоризненно сохранившиеся в своем первозданном виде, и еще один, часть той же коллекции, выкопанный из земли; кроме того, пара довольно хороших экземпляров хранится в Мюнхене. Существует одно-два изображения с южногерманских статуй, возможно относящихся к 1470–1490 гг. Один из лучших вариантов есть на портрете кисти Хуго ван дер Гоеса, который ее величество королева на время взяла из Национальной галереи Шотландии (рис. 158). Это часть диптиха, вероятно написанного в 1478–1479 гг. для алтаря церкви Тринити-колледжа, на которой изображена королева Шотландии (Маргарет, жена Джеймса III) и ее святой покровитель, предположительно св. Кнут. Он стоит перед дамой в полном вооружении середины XV в., типа, который носили в Милане.

^{Рис. 158. Рукоять меча со статуи св. Кнута (из правого крыла запрестольной перегородки в Тринити-колледже; коллекции ее величества королевы)}

Тип V обычно называют «рыбьим хвостом». Его чаще можно встретить на изображениях, чем на реальных экземплярах мечей.

^{Рис. 159. Меч графа Уорвика, из «Свитка Уорвика». Прибл. 1480 г. Навершие типа V}

В частности, навершие такого типа изображено на трех превосходных статуях из алебастра: Реджинальда, третьего лорда Кобхэма, умершего в 1446 г. (церковь в Лингфильде, Суррей), неизвестного рыцаря (Порлок, Сомерсет, 1440 г.) и статуя Уильяма Филиппа, лорда Бердольфа (Деннингтонская церковь, Суффолк, 1441 г.). Еще один есть на изображении Ричарда Бьючампа, графа Уорвика (прозванного «делателем королей»), в копии знаменитого «Свитка Уорвика» (рис. 159), и еще — на картине Ханса Мендинга «Дева и св. Георгий», написанной приблизительно в 1470 г. (Лондонская национальная галерея), и, наконец, еще на изображении Ульриха фон Гогенрехбурга (1458 г.) в Донздорфе, Вюртемберг.

^{Рис. 160. Фламандский меч. Прибл. 1450 г. Навершие типа V (коллекция Уоллеса, № 36)}

Я знаю только пять реальных экземпляров, из которых лучший (и, кстати сказать, на одном из самых красивых мечей, сохранившихся с периода прекрасного оружия) находится в коллекции Уоллеса (№ 36, рис. 160). Его изящное навершие вырастает из рукояти черного рога, как цветок из земли, они гармонично сливаются друг с другом. Крестовина короткая и прямая, с каждой стороны завершающаяся пуговками. И она, и навершие сделаны из позолоченной бронзы. Клинок (тонкий вариант типа XVIII) так же свеж и чист, как и в те времена, когда им сражались. Во всех отношениях это славный меч. Еще один, очень похожий, есть в Музее Клюни в Париже — это прекрасное, хорошо сохранившееся оружие, но далеко не такое пропорциональное, как экземпляр из коллекции Уоллеса, хотя у обоих рукоять из рога и все той же необычной формы. Еще один есть в Мадриде — предполагается, что этот образец принадлежал Карлу V, хотя, по-видимому, тип этот появился ранее, чем жил монарх. За исключением похожего навершия, он ничем не напоминает предыдущие экземпляры; у этого меча длинная полутораручная рукоять, длинная тонкая крестовина и плоский клинок с долом, типа XIII. Меч похожих пропорций есть в Национальном музее в Цюрихе. Пятый экземпляр, красивый, очень хорошо сохранившийся образец с длинным тяжелым лезвием типа XVIII и рукоятью прекрасных пропорций из позолоченного железа, висит на стене подле меня в то время, как я пишу эти слова. К сожалению, его происхождение неизвестно, хотя, судя по состоянию, можно почти наверняка сказать, что меч хранился в церкви. Хотя его клинок только поверхностно пострадал от ржавчины, совершенно очевидно, что его не чистили и не заботились о нем. Аналогичным примером может служить похожий клинок из коллекции Уоллеса. Его рукоять (вклейка, фото 19, с) — одна из самых красивых, причем концы крестовины сделаны так, чтобы соответствовать грациозному изгибу в верхней части навершия. Сохранилась исходная обтяжка из кожи (некогда малиновой, теперь же почти черной).

Что касается мечей из коллекции Уоллеса и Музея Клюни, то их всегда считали итальянскими, однако я полагаю, что вся группа скорее сделана во Фламандии или Бургундии. По-видимому, такая форма навершия ни разу не встречается на итальянских рисунках и изображениях XV в. (существует несколько, работы ди Фабриано, где отмечается некоторое сходство, но фактически они относятся к отдельному типу, который я назвал типом V. 1 и опишу в соответствующем месте). С другой стороны, на фламандских картинах есть несколько таких наверший, кроме того, встречаются английские и германские образцы. В течение большей части XV в. связи Англии и Бургундии были очень крепки; мы видели, что определенный тип шлема под названием «салад» одинаково часто встречался в обеих странах. Приведенные доказательства, по-видимому, указывают на то, что в случае с навершием типа V происходило то же самое.

Тип V.1 представлен некоторыми картинами ди Фабриано (по большей части датирующимися приблизительно 1420–1435 гг.) и величественным мечом, известным всему миру как жемчужина коллекционера. Он начал свой славный путь в то время, когда в 1855 г. пошла с молотка великолепная коллекция Берналя. Тогда его за 6 фунтов и 6 шиллингов купил граф Лонгсборо. Затем, в 1921 г. (тогда меч находился в знаменитой коллекции Моргана Уильямса) его купил лорд Дювин за 3,697 фунта и 10 шиллингов. Благодаря этой продаже меч оказался в Соединенных Штатах, где недавно осел в одной из самых выдающихся частных коллекций нашего времени. В настоящее время клинок принадлежит мистеру С.О. фон Клейнбушу из Нью-Йорка (вклейка, фото 19, d). Почти нет сомнений в том, что этот экземпляр сделан в Италии; его рукоять похожа на рукояти в изображениях Фабриано, и красивая марка оружейника, безусловно, относится к итальянскому типу. Однако еще лучше говорит об этом травленый узор на клинке, выполненный в манере, схожей с изделиями Эрколе де Фидели из Феррары. Что примечательно, часть этого узора напоминает розу Тюдоров. Этот факт вызвал множество размышлений и оптимистичных, но, на мой взгляд, неверных попыток признать хозяином его кого-либо из англичан. В общем и целом этот меч — превосходный образец позднего варианта типа XV, сделан он где-то между 1450-м и 1510 гг. Если судить только по форме, то скорее первое, но травленый узор однозначно говорит о том, что датировать его следует тридцатью — сорока годами позже. Его рукоять также представляет интерес: чаще всего говорилось, что это более поздняя замена оригинальной модели, но я считаю (хотя никогда в жизни не видел меча), что это вполне может быть первоначальный вариант, поскольку она уже была на месте во время распродажи коллекции Берналя, т. е. еще в 1855 г. [47] Хотя к тому времени уже несколько расцвело умение «совершенствовать» древние клинки и мастерить очень искусные подделки, большая их часть появилась позднее 1870-х гг. Мне кажется весьма маловероятным, что еще до 1855 г. кто-то стал заботиться о том, чтобы так верно воспроизвести рукоять XV в. со сложным узорным орнаментом оплетки поверх красного бархата.

Другой величественный меч с навершием этого типа, по счастью, все еще находится в Англии, среди регалий города Бристоля. У него очень красивая рукоять из позолоченного серебра. Известно, что клинок городу передал сэр Джон де Уоллес в 1431 г., то есть это более ранний тип навершия, чем на экземпляре из Нью-Йорка.

Есть еще один вариант типа V, известный только по нескольким экземплярам, но его вполне можно определить как тип V.2. Одно из таких наверший принадлежит мечу, который Эдуард IV подарил городу Ковентри; у него была очень сложная судьба. Из-за того, что Ковентри в 1470 г. оказал помощь ланкастерским мятежникам, король Эдуард после своих побед при Барнете и Тьюксбери в 1471 г. взял меч назад, и никто не видел его до тех пор, пока рукоять клинка не показалась пятьдесят лет спустя из кучи отбросов! Крестовина и навершие меча сделаны из латуни, некогда покрытой позолотой и с изящной гравировкой, изображающей мотив из Йоркских роз, перемежающихся личной эмблемой Эдуарда IV — солнца с лучами. На каждой стороне навершия расположены круглые бляшки, на одной из которых выложен эмалью герб Ковентри, на другой — герб Англии. Другим примером может служить так называемый стальной меч города Херфорда, сделанный приблизительно в 1450 г.

Возможно, лучшее изображение этого типа навершия имеется на гробнице Бофора в капелле Св. Михаила (Кентерберийский собор). Здесь, по обе стороны от могилы Маргарет Холланд (умерла в 1439 г.), расположены алебастровые статуи двух ее мужей: Джона Бофора, графа Сомерсета и Томаса, герцога Кларенса, брата Генриха V, убитого в одном из немногих неудачных для короля сражений, случившихся во время Столетней войны. В тот раз английские силы были захвачены врасплох и оказались без обычного для них подкрепления со стороны лучников. Фигуры обоих мужчин одинаковы, на мечах навершия сравнительно редкого типа V.2, с верхушками более тонко сделанными, как у достаточно простого типа V. 1, но не настолько, как у типа V; по форме они напоминают сердца.

^{Рис. 161. Дисковидные навершия. 1350–1500 гг.}

Вариации на тему дисковидных наверший практически бесконечны, если судить по деталям и оформлению, но есть пять переходных форм, не встречавшихся в более ранние времена, поэтому я собрал их в отдельные группы (рис. 161) следующим образом.

Тип G1. Совершенно определенно это итальянский вариант дисковидной формы XI в.: у него округлые, выпуклые стороны, так что иногда это навершие выглядит скорее как довольно уплощенный шар, чем выпуклый диск. На каждой стороне здесь сложный изогнутый рисунок, похожий на цветок с четырьмя или шестью лепестками, имеющими строгую геометрическую форму и составленными из пересекающихся дуг. На вклейке, фото 19 изображена рукоять прекрасного меча с довольно хорошим вариантом навершия такого типа. По форме оно очень похоже (и, по моему мнению, меч тоже) на экземпляр типа XV, который я уже описывал, но по размеру это оружие меньше. Оно прекрасно сохранилось, и с тех пор, как меч прекратили использовать, его все же никогда не оставляли без ухода. Большая часть воронения сохранилась на железных частях рукояти, хотя сама она (изделие из дерева, обтянутого красным бархатом, с перекрещенными полосками простой стали и витой серебряной проволоки) носит на себе следы долгого и сурового использования. Я имею счастье владеть и этим мечом.

По-видимому, во второй половине XV в. переходные формы дисковидных наверший использовали только в Италии; вторая группа наверший (G2) также определенно и типично относится к манере этой страны. Здесь выпуклые стороны навершия украшены расходящимися в стороны канавками, делающими его похожим на раковину (вклейка, фото 21, b).

^{Рис. 162. Рукоять меча с изображения Гюнтера фон Шварцбурга во Франкфурте. Прибл. 1349 г. Навершие типа H1}

Тип H1. Он впервые появился в 1350 г. и, по-видимому, полностью вышел из моды еще в начале XV в. Это во всех вариантах очень плоское навершие со скошенными краями, иногда плоскими, а иногда — сильно вогнутыми, и всегда имеет форму овала. На изображении еще одного Гюнтера фон Шварцбурга во Франкфуртском соборе (этот предок Гюнтера I, о котором я уже говорил раньше, скончался в 1349 г.) есть ранний вариант этого типа (рис. 162), но надо сказать, что реальных его образцов очень мало. Меч, который у меня когда-то был (вклейка, фото 9, а), — тоже превосходная иллюстрация к этой группе наверший.

^{Рис. 163. Фрагмент изображения епископа Жоаннеса фон Эглофштейна в соборе Вюрцбурга. 1411 г. Навершие типа I1}

Тип I1. На самом деле это усложненный вариант обычного навершия в виде колеса, из простой круглой формы превращенного в шести- или восьмиугольник; примеров здесь существует очень много, но относительно одного из них мы можем точно назвать самую раннюю дату появления. Его нашли в гробнице императора Альбрехта I, умершего в 1308 г. Похожие навершия можно обнаружить на многих германских изображениях, и, вероятно, самое лучшее из них находится в руках статуи епископа Вюрцбургского, Жоаннеса фон Эглофштейна, скончавшегося в 1411 г. (рис. 163). Многие появляются на английских мемориальных досках, сделанных между 1360-м и 1425 гг.; большая часть из сохранившихся экземпляров изготовлена из бронзы и латуни.

^{Рис. 164. Рукоять меча Генриха V, библиотека Вестминстерского аббатства. Навершие типа J1, крестовина в стиле 9}

Тип J1. Лучший экземпляр этого типа находится на мече Генриха V из Вестминстерского аббатства (вклейка, фото 16, e и рис. 164). Это очень большое навершие и выглядит чересчур тяжелым, однако впечатление обманчиво. Когда в 1950 г. библиотекарь и хранитель документов аббатства позволил мне почистить меч, я обнаружил, что высокие приподнятые ободы или выступы на каждой стороне навершия выбиты из очень тонкой пластинки железа и припаяны к бортам массивного центрального диска. Этим объясняется сравнительная легкость объекта и то, как отлично меч «чувствуется» в руке. Это навершие (а также и крестовина) покрыто толстым слоем позолоты, и когда я чистил золотые фрагменты в углублении в центре изделия, то обнаружил крест, нарисованный красной краской прямо на позолоте. Не было и следа белого пигмента, следовательно, это не крест св. Георгия, а просто символ. Казалось, что его еще никто никогда не замечал.

Подобное же навершие из литой бронзы есть в университетском Археологическом музее в Кембридже, на мече приблизительно 1420 г., найденном в р. Кем. На множестве английских мемориальных досок 1410—1430-х гг. изображены аналогичные навершия, кроме того, такие вещи встречались во Франции и Италии в первой половине XV в.

Если навершия XIV в. по большей части были не более чем усложненными вариантами более ранних образцов, то в еще большей мере это утверждение относится к стилям изготовления крестовин. Приблизительно после 1440 г. появляется такое потрясающее количество вариаций на старые темы, что даже основные из новых типов практически невозможно рассортировать по группам. Есть три варианта, которые представлены на рис. 166; однако между ними и их предшественниками по большому счету очень мало различий.

^{Рис. 166. Стили изготовления крестовин. 1350–1500 гг.}

Стиль 8. Это модификация стиля 4, хороший экземпляр которого представлен мечом Гигелина на вклейке, фото 6, с. В середине XIV в. ее сечение стало сложнее, а центральная часть (в XVI и последующих веках известная как «écusson») увеличилась и над клинком стала сходиться к небольшому вытянутому кончику. Концы этой крестовины загибаются вниз сильнее, чем у более ранних вариантов, и сечение у них, как правило, ромбовидное, хотя иногда встречаются и круглые образцы. Мечи типа XV, о которых я уже говорил, — это группа, снабженная крестовинами этого же стиля, в других случаях встречается редко, несмотря на то что такие изделия были очень популярны в течение всего XV в.

^{Рис. 165. Фрагмент поминальной таблички Ричарда Фокса. 1430 г. Эссекс. Навершие типа J1, крестовина в стиле 9}

Стиль 9. Модификация стиля 7, которая, несмотря на существование изображений XIII в., по-видимому, более типична для XV в. Плоское, походящее на ленту сечение, длинные концы, опущенные под углом к плоскости клинка, иногда срезаны снизу так, что образуются наклонные грани. Завершения крестовин всегда свернуты в небольшие валики, выступ заострен. Хорошим примером для иллюстрации этого стиля может служить меч Генриха V. Диаграмма с изображением рукояти этого меча, данная на рис. 164, ярко иллюстрирует форму и сечение крестовины. На рисунке из Рутландского псалтыря, сделанном приблизительно в 1250 г. (см. рис. 115), изображен еще один меч, похожий на этот ар всех деталях, вплоть до «écusson» с выступом, который редко использовали в это время, но неизвестно ни одного реального экземпляра, который датировался бы временем до начала XV в., — но тем не менее до 1958 г. не было ни одного экземпляра крестовины с меча Гигелина из Шафтсбери, сделанного до начала XIV в., поэтому не стоит чересчур жестко подходить к установке места стиля крестовины меча Генриха V в археологии.

Стиль 10 отличается длинными и тонкими ручками и очень заметным «écusson» с выступающим острием. У него ромбовидное, восьмиугольное или круглое сечение; иногда концы снабжены выпуклостями, к тому же крестовина может быть как прямой, так и изогнутой. Хороший экземпляр можно посмотреть на вклейке, фото 19, а. У меча из р. Кем похожая, но более толстая крестовина.

Большие остроугольные выступы над клинком должны были входить в симметрично расположенные углубления, когда меч вкладывали в ножны, для того чтобы туда не попадали дождь и пыль. Старый метод, при котором в устье ножен делали выступы для того, чтобы закрыть середину клинка, все еще был в употреблении приблизительно до 1440 г., хотя после 1400 г. появлялся все реже и реже.

Что касается остальных крестовин, которые изготовляли до 1520 г., то здесь мы можем только сослаться на более ранние стили XII–XIV вв. Большую часть их продолжали использовать, иногда с добавлениями в виде центрального выступа и декоративных кончиков. К примеру, у прекрасного итальянского меча мистера Клейнбуша (вклейка, фото 19, d) крестовина-«бабочка» стиля 5, но концы сделаны так, чтобы соответствовать верху навершия, а в середине находится очень глубокий выступ; у моего собственного фламандского меча с навершием типа V более тяжелая крестовина в том же стиле и с такими же концами. Мечи на статуях по обеим сторонам от гробницы Маргарет Холланд снабжены такими же крестовинами, но концы спрятаны: верхний — кромкой табарда, спущенной вниз, а нижний просто сливается с крышкой гробницы. Привычка украшать концы крестовины в том же стиле, что и навершие, стала популярной только в XV в. и сохранилась до середины XVII в.

Другой декоративной деталью, которую в XV в. иногда добавляли к крестовинам в стиле 5 и 6, было толстое ребро, идущее от края до края, прерываясь в том месте, где крепился выступ; ее либо оставляли как есть, либо украшали каким-нибудь простым узором. Такое ребро было на мече св. Кнута с диптиха ван дер Гоеса (см. рис. 158). Декоративным мотивом, очень популярным в первой половине столетия, была серия из трех и более расходящихся линий над выступом, иногда дополненная еще несколькими аналогичными линиями, вырезанными на ручках крестовины.

Мода на сложные надписи, выложенные на клинке, исчезла в конце XIII в. или в начале XIV в. Эти надписи еще существовали в первой половине XIV в., но они стали проще и чаще всего состояли из нескольких, расположенных далеко друг от друга букв. Примером можно считать меч типа XVI, находящийся в Копенгагене (вклейка, фото 16, а); на каждой стороне лезвия у него выложено по пять букв. Когда надписи перестали делать, снова вернулись в обиход клейма кузнецов наподобие тех, которые существовали во времена римского железного века. Они оставались основным украшением клинков, если только можно так выразиться, до конца XV в., когда был изобретен способ вытравливать на мече сложные узоры.

Многие из этих клейм напоминают изделия IV и V вв. и даже латенский период II и III. В большинстве случаев их вытисняли на клинке, а затем заливали в отверстие медь или латунь, но в некоторых случаях явно использовалось долото. В начале XIV в. эти клейма стали делать непосредственно на хвостовике, внутри рукояти, на древнеримский манер. Выкопанный из земли меч 1340-х гг., который несколько лет назад попал ко мне, снабжен очень красивым клеймом, глубоко отштампованным на основании хвостовика прямо под крестовиной. Особый интерес представляет надпись «Wodewose» (Дикий человек в фольклоре), которая стала вполне обычной двумя или тремя столетиями позже. Нельзя сказать, что в этом было что-то вовсе уж необычное: многие из клейм железного века Ла-Тене и римского периода такие же, как и те, что были в употреблении в XVI в.

Клинки, которые создавались в конце XIV в., кузнецы либо не маркировали вовсе, либо ставили несколько знаков и на видимой части клинка, и на хвостовике; к примеру, у меча типа XVII в Музее Фицуильяма в Кембридже одно клеймо (меч или кинжал) выложено латунью несколькими дюймами ниже рукояти, а другое — большое готическое «В» — выдавлено на хвостовике.

Иногда кузнецы ставили свои знаки на навершиях мечей, и это говорит о том, что в Средние века, в отличие от периода с 1500 г., оружейники полностью выполняли всю работу. Правда, как мы знаем, это бывало не всегда; клинки экспортировали, упаковав их в бочки или ящики, как это делалось и позднее, однако иногда мы все же встречаем на навершиях клеймо мастера. Доказательством тому может служить меч, найденный в Темзе во время постройки Вестминстерского моста (см. рис. 149). Здесь на клинке, примерно в семи дюймах от рукояти, стоит один знак, а другой, такой же, находится на плоской центральной части навершия. Есть еще несколько мечей XIII и XIV вв., у которых клейма с навершия дублируются на клинках, а затем вошло в обычай начиная со второй четверти XV в. (особенно в Италии) ставить несколько различных значков на навершии. Некоторые из них представляют собой глубоко вдавленные оттиски в виде гербового щита без изображений или надписей; кузнецы делали их такими, чтобы владелец затем мог нанести в подготовленном месте свой собственный герб, выложенный эмалью или на цветном стекле [48]. В середине XIV в. появился экземпляр с таким же маленьким гербовым щитом на навершии — это меч, найденный в р. Гуэ, во Франции.

Большинство наверший, промаркированных таким образом в XV в. (либо только со щитами, либо с комбинацией из клейм), принадлежали к типу «scent-stopper», который больше всего любили в Италии. Хороший экземпляр с пустым щитом представляет собой исключение из этого правила — это меч из лондонской коллекции Уоллеса, о котором я уже упоминал. У него навершие грушевидного типа Т5, которое, по-видимому, было наиболее популярно в Германии.

Все это дело с маркированными навершиями очень усложняется тем фактом, что существует множество экземпляров (в основном XVI–XVII вв., но некоторые относятся и к XV в.), которые сплошь проштампованы клеймами, не имеющими никакого отношения к оружейнику. Между серединой XVI в. и концом XVIII в. их использовали как гири для магазинных весов, и значки принадлежат мясникам, булочникам и свечных дел мастерам, которые приспособили оружие для собственных целей. Что еще хуже, многие из таких наверший снова приспосабливали к крестовинам и клинкам, а в результате появились мечи, все детали которых являются подлинниками, но возникают трудности. Те немногие из существующих мечей XIV в. с маркированными навершиями, которые никогда не разбирали и которые с полной уверенностью можно назвать подлинниками, приходится подвергать необычно строгим проверкам, прежде чем признать оригиналами. Один из таких клинков (вклейка, фото 20, b) из своей коллекции я опишу, поскольку с ним связан параллельный рассказ о клейме кузнеца и надписях на лезвии.

В середине XV в., похоже, снова вошли в моду надписи в форме призывов, выложенные на клинке. Однако в сравнении с XII и XIII вв. они встречались на сравнительно небольшом количестве мечей. Любимая надпись, ранее встречавшаяся редко, звучала так: «О Mater Dei Memento Mei» (О Матерь Божья, помни обо мне). На очень красивом мече испанского или итальянского происхождения, который в 1929 г. был продан, а до того входил в состав коллекции барона де Коссона, есть надпись готическими буквами: на одной стороне клинка «Ave Maria Gracia Plena Domini» (Славься, Мария, благодати исполненная господней), а на другой — «Autem transiens per medium ilium» (Людом же сим игнорируемая). Дополнительно на лезвии было вытиснено клеймо константинопольского арсенала, которое доказывает, что меч захватили турки, возможно во время падения города в 1453 г.

Один из мечей, взятых мамелюками во время нападения Малика аль-Азрафа Барсабея на Кипр в 1426 г., снабжен небольшим кольцом, идущим от крестовины (вклейка, фото 20, а), а на клинке есть рикасо. Теперь самое время побольше рассказать об этом приспособлении и дополнительных гардах, которыми снабжали многие мечи XV в.

Мы видели, что в бронзовом веке многие держали мечи указательным пальцем за вздымающиеся «плечики» в том месте, где встречались клинок и рукоять. С тех пор меч продолжали иногда брать таким образом, за исключением немногих случаев, когда форма рукояти или лезвия делала захват невозможным. Основная задача рикасо — обеспечить плоский утолщенный край, на который можно было упереть палец.

^{Рис. 167. Фрагмент с персидской серебряной чаши, хранящейся в Британском музее (династия Сасанидов. V в. н. э.)}

В Британском музее есть серебряная чаша, сделанная в Персии во времена правления династии Сасанидов (приблизительно 600 г.), на которой изображен конный монарх, охотящийся на львов с мечом в руках. Это совершенно прямой клинок — все восточные клинки раннего периода были прямыми. Изогнутый «серп» сделан на основе восточноевропейских сабель, подобных тем, которые находили в Венгрии (к примеру, меч Шарлеманя из Вены), и мы не можем быть полностью уверены в том, что их использовали на Среднем Востоке до XI или XII в. и в Индии — до XIV–XV вв. Монарх из династии Сасанидов преследует львов со своим рыцарственным мечом с крестовиной-«бабочкой» стиля 5, держа указательный палец прямо над ней (рис. 167) приблизительно так же, как франкский воин IX в. из манускрипта Св. Галла, которого вы видели на рис. 77. В течение всех Средних веков экипировка была похожей, за исключением тех случаев, когда на сражающегося надевали беспальцевые кольчужные рукавицы, которые до конца XIII в. оставались основным видом латной перчатки. Существуют реальные экземпляры мечей с рикасо, хотя они и очень редки: один из них сделан приблизительно в 1200 г. (тип XII) и находится в коллекции мистера Гарольда Петерсена в Арлингтоне, Вирджиния, США (рис. 168). У него рикасо хорошей формы; что касается подлинности меча и датировки (его выкопали из земли), то все это не вызывает сомнений.

^{Рис. 168. Меч начала XIII в. с рикасо. Коллекция мистера Петерсена. Арлингтон, Вирджиния}

Теперь вернемся к небольшому кольцу под крестовиной, которое совершенно определенно представляет собой логическое продолжение более ранних вариантов защиты для указательного пальца. Не забывайте, что тот конкретный меч, о котором я говорю, датирован 1436 г. и входил в состав добычи Барсабея. Это самый ранний из сохранившихся экземпляров (насколько нам известно) с гардой такого типа, а после 1435 г. они все чаще появляются на картинах. К примеру, такой вариант совершенно ясно виден на изображении св. Мартина, которое хранится в Валенсийском музее.

Позднее в том же столетии колец стало два, и в результате получилось приспособление, которое сейчас чаще всего называют «Pas d'Ane» — термином, происхождение которого неизвестно, так же как и его значение. Португальский художник Нуно Гонзалес изобразил множество таких мечей на нескольких своих картинах, которые относятся к 1460-м гг.; на итальянских рисунках, сделанных позднее 1470 г., им просто нет числа.

Сохранилось изрядное количество таких же мечей, как и те, что рисовал Гонзалес. Два особенно красивых находятся в Мадриде: один из них принадлежал Гонзало де Кордоба (1453–1515 гг.), другой — Фердинанду Католику, королю Арагона, также умершему в 1515 г.

^{Рис. 169. а — меч с иллюстрации к испанскому манускрипту (1422–1433 гг.), b — меч с иллюстрации к манускрипту «Bellefortis» (1402–1405 гг.). Библиотека Геттингенского государственного университета}

В то же время (начало XV в.), когда появилось простое одинарное кольцо для указательного пальца, иногда к боковой части крестовины прикрепляли еще одну, большую по размеру гарду в форме дуги для того, чтобы защитить заднюю часть руки. Примеры такого изделия можно увидеть на иллюстрациях в некоторых манускриптах того же времени, хотя только в немногих случаях мы можем с уверенностью сказать, что художник хотел изобразить именно такую гарду, поскольку положение с боковой стороны меча не позволяло нарисовать ее в двух измерениях. В качестве одного из примеров можно привести рисунок из испанской рукописи, датированной то ли 1422 г., то ли 1433 г. (рис. 169, а), другой — это иллюстрация из Богемской Библии, написанной около 1405 г. (рис. 169, b). Такие мечи есть и в гораздо более ранних манускриптах, к примеру в «Романсе Александра» из библиотеки Оксфорда (приблизительно 1330 г.), где изображено нечто, весьма похожее на боковую гарду в форме угла; сомнительно, что художник хотел просто нарисовать кожаную «chappe». Затем, в «Романсе Ланселота Озерного» (начало XIV в.) мы видим тот же самый предмет на рис. 85. В еще более раннем испанском манускрипте, принадлежащем перу Альфонсо де Визе (приблизительно 1275 г.), есть меч с утолщением в средней части крестовины, в некоторой степени прикрывающим заднюю часть руки. Это тот случай, когда трудно сказать наверняка — единичное ли это кольцо или ошибка художника. В данном случае я считаю, что все нарисовано совершенно верно — во-первых, в средневековый период стандарты искусства были очень высоки и лучшие художники были не более склонны создавать работы с ошибками, чем их современные последователи (а может быть, и меньше). Во-вторых, с каждой стороны утолщения наложены густые тени, а в середине виден отсвет. Литературные свидетельства также во многих случаях указывают на то, что этот вид гарды использовали начиная с XIV в. и далее.

^{Рис. 170. а — фрагмент поминальной таблички сэра Эчингема (Эчингем, Эссекс), b — фрагмент поминальной таблички М. Светенхема. Блэксли}

Реальные экземпляры встречаются редко, но один из них у меня есть. Это меч, о котором я уже говорил (вклейка, фото 20, b): оружие типа XVIII со сравнительно тонким клинком; навершие относится к типу ТЗ, а крестовина — изогнутая форма стиля 10. Выступ крестовины не заострен, а вместо этого скошен с каждой стороны к лезвию, определенно для того, чтобы проходить между треугольными губами устья ножен. Рукоять по форме напоминает бутыль, что характерно для периода между 1410-м и 1440 гг., как это показано на множестве мемориальных досок (рис. 170) и итальянских рисунков, например, «Св. Георгий» ди Фабриано, о котором я уже упоминал, «Св. Георгий и Св. Антоний» Писанелло из Лондонской национальной галереи. Рукоять (как и весь меч) находится в очень хорошем состоянии. Ее деревянная основа обмотана прекрасной бечевой, поверх которой туго натянута тонкая кожа, замша или что-то наподобие этого, зеленого цвета. В тех местах, где рука владельца терлась о покрытие, оно полностью обесцветилось. На задней части рукояти, непосредственно над крестовиной, есть неглубокая впадина, образовавшаяся от постоянного нажима указательным пальцем. Он проходил над ручкой крестовины — износ на ее обратной стороне и плечики клинка под ней доказывают, что это было именно так, даже если бы не было совершенно очевидно, что это самый удобный способ держать меч. В таком положении указательный палец всегда нажимал бы только на одну сторону крестовины и на одну часть клинка под ней, поскольку кольцо расположено таким образом, чтобы прикрывать заднюю часть руки. На внутренней стороне рукояти легко различить следы от пальцев владельца, ведь кожа его перчатки, возможно промокавшая от пота (и конечно же иногда приходится сражаться и во время дождя), заставила зеленую кожу рукояти выцвести в местах нажима.

Я описал эти признаки износа и использования так длинно потому, что эти ключи важны для полного понимания ситуации. В течение десяти лет после того, как этот меч оказался у меня (некогда он принадлежал Эдмунду Салливану), я считал, что рукоять — это более поздняя вставка, уж в очень хорошем состоянии она оказалась. Только однажды, когда я от скуки помахивал им, я заметил, что следы износа на поверхности приходятся точно на то место, где лежат мои пальцы. Затем я заметил, что не только краска'вылиняла, но и сама поверхность кожи протерлась, поскольку маленькие рифленые кружки (вы видите их на иллюстрации), несмотря на то что были глубоко вдавлены в кожу, также протерлись. Благодаря этому я обратил внимание на углубление под своим указательным пальцем (если держать меч так, как я описывал, с пальцем над крестовиной, то именно он сильнее всего упирается в рукоять) и на обесцвеченные следы. Все эти свидетельства износа никак не могли появиться за семьдесят лет или около того после его обнаружения всего лишь благодаря тому, что меч иногда брали в руки коллекционеры, и вкупе с материалом и формой рукояти неопровержимо доказывали подлинность оружия. Подобные же следы есть на рукояти итальянского меча, который изображен на вклейке, фото 19, а, хотя здесь бархат протерся насквозь, а дерево под ним пропиталось жиром и отполировалось от износа. Похожим образом и на тех же местах пострадала рукоять фламандского меча (вклейка, фото 19, с).

Я исследовал много мечей, и особенно те, у которых нужная мне деталь оказалась на своем месте; некоторые из них были совсем старые, а некоторые — нет. Первые всегда отмечены подобными следами износа. Следы эти нельзя с убежденностью назвать признаками реставрации как по качеству кожи, которая покрывает деталь (такую кожу нельзя увидеть на образцах, над которыми работали в последние сто или около того лет), так и по малой степени возможности, что эти следы могли быть нанесены искусственно. Древесина изделий необыкновенно твердая и после полировки выглядит так, будто ее подсветили изнутри, в то время как замененные рукояти либо слишком новые, либо древесина на них мягкая и часто начинает крошиться.

Во второй четверти XV в. ручки крестовин иногда горизонтально выгибали в форме буквы S; позднее это стало самым обычным делом. Довольно ранний пример такой обработки можно увидеть на иллюстрации к манускрипту «Часослов королевы Елизаветы» (1431 г.), который до недавнего времени находился в коллекции Дисона Перринса. В Археологическом музее Кембриджа есть меч (из р. Кем) типа XIX, с навершием типа Т4 и крестовиной в стиле 5, дополненной большим встроенным выступом и тонкими ручками, выгнутыми в виде грациозного S. Он датируется приблизительно 1430 г.

В конце столетия эти крестовины иногда выгибали так, что они становились похожи на цифру 8. В Дании есть малоизвестная группа полутораручных мечей с крестовинами (если это можно так назвать) именно такой формы, но чаще всего их ставили на короткие колющие клинки, которые использовали как вторичное оружие германские наемники-пикинеры конца XV — начала XVI в., называвшие себя почему-то ландскнехтами. На вклейке, фото 20, d изображен неплохой экземпляр одного из таких мечей, еще один — похожий — есть в Лондонском музее. Его нашли на том месте, где сейчас стоит Скотленд-Ярд; возможно, он остался от отряда ландскнехтов, сопровождавшего Карла V во время его визита в город (1521 г.). Эту теорию подтверждает гербовый щит с имперским орлом, расположенный на рукояти, и факт, исторически доказанный, что наемники были расквартированы именно в той части Вестминстера. К одной из этих рукоятей был прикреплен узорный клинок VIII в., о котором я уже упоминал.

^{Рис. 171. Фрагмент изображения св. Михаила, написанного между 1473-м и 1481 гг. Пинтуриккьо. Лейпциг}

Приблизительно в середине XV в. рукояти фальчионов стали часто соединять с гардой, изогнутой назад; позднее, в последней четверти столетия, в Италии и Испании таким образом было изготовлено множество мечей; дополнительно их снабжали боковыми кольцами и «Pas d'Ane». На изображении св. Михаила кисти Пинтуриккьо (теперь оно находится в Лейпциге), которое он написал между 1473-м и 1481 гг., в частности, видна рукоять со всеми этими гардами (рис. 171); возможно, перед нами самое раннее изображение меча, который вошел в моду в XVII в.

На итальянских картинах так много подобных вариантов, что просто немыслимо упомянуть обо всех них. Однако что касается одной иллюстрации, то о ней стоит поговорить. Впрочем, она происходит не из Италии, а из Португалии. Ее можно отнести приблизительно к 1475 г. Она увековечивает победу короля Португалии Альфонса V над городом Арзила в 1471 г. Король сражается мечом с «Pas d'Ane» и двумя боковыми кольцами: одно на крестовине, другое, меньшее по размеру, присоединено к нижним концам «Pas d'Ane». Это очень ранняя дата для такой сложной рукояти. Испанский меч (приблизительно 1480 г.) с единичным кольцом у краев «Pas d'Ane» изображен на вкладке, фото 20, с.

^{Рис. 172. Гравировка на плите гробницы де Гринлоу в церковном дворе Кинкелла. 1411 г.}

Прежде чем закончить рассказ о мечах XV в., нужно упомянуть о странных и редких региональных образцах. До XVI в. и после него шотландцы, по-видимому, не использовали Claidheamh mór, или Великий меч, но у них был выдающийся образец одноручного клинка. Такой клинок изображен на гробнице де Гринлоу, шотландского короля, погибшего в битве при Харлоу в 1411 г., в заброшенной церкви Кин-келл (рис. 172 и вклейка, фото 18, а). Навершие меча принадлежит к типу J с продолговатым заклепочным блоком, а крестовина не прямая и не изогнутая: ее ручки посажены под углом 120°, а края их вытянуты и сплющены и напоминают по форме копье. Аналогичный меч (вклейка, фото 18, b) есть в упомянутой уже коллекции мистера Клейнбуша. Крестовины того же типа, но со сплющенными концами, обработанными в виде проколотого четырехлистника, делали на больших клейморах в следующем веке; в Ирландии нашли несколько одноручных мечей того же типа, они изготавливались начиная с середины XVI в. В Датском национальном музее Копенгагена есть несколько мечей (все из Дании), которые, по-видимому, составляют очередной местный подтип. Большая часть датируется серединой XV в. и далее; это большое оружие с длинным, довольно тонким клинком, часто с очень длинными рикасо, резко выгнутыми крестовинами в стиле 6 и чрезвычайно длинными рукоятями, разделенными на секции сериями ребер (рис. 173), и очень маленькими навершиями в форме жемчужины типа Т5.

^{Рис. 173. Датский меч. Середина XV в. Национальный музей, Копенгаген}

Другая группа мечей, которая тоже составляет практически отдельный тип, — это итальянские клинки, многие из которых я назвал бы самыми прекрасными из всех, какие мне только приходилось видеть. Их отличает широкий, плоский клинок, иногда типа XVIII, с четырехсторонним сечением и срединным ребром, но чаще это более сложная форма, с двумя очень широкими и неглубокими долами, идущими на всю длину лезвия, причем короткая часть центрального ребра прямо под рукоятью образована их соединением. У них всегда короткая, сильно выгнутая в дугу крестовина, рукоять слегка напоминает бочку; у одного из поздних вариантов — дисковидное навершие. Иногда это был крупный клинок, а иногда — довольно короткий, поскольку начиная с XIV в. чаще всего встречались либо колющие, либо колюще-режущие мечи. На картине, написанной приблизительно в 1450 г. французским художником Жаном Фуке («Битва при Каннах»), изображены два таких меча; один из них, с позолоченной рукоятью и малиновыми ножнами, находится в руках предводителя римлян, а у копейщика рядом с ним другой, с простой железной рукоятью и черными ножнами (рис. 174).

^{Рис. 174. Фигуры с картины Жана Фуке «Битва при Каннах»}

У меня есть один из небольших вариантов такого клинка (вклейка, фото 21, а), который отличается своей рукоятью: обратите внимание на вмятину на клинке под крестовиной, специально предназначенную для указательного пальца. Полноразмерный экземпляр клинка есть на изображении сэра Роберта Харкорта (умершего в 1471 г.) в церкви в Стантон-Харкорт, Оксфордшир (рис. 175).

^{Рис. 175. Изображение сэра Роберта Харкорта. 1471 г. Оксфордшир}

Лучший из клинков изготовили для пользовавшегося слишком дурной славой Чезаре Борджиа, герцога Романо и Валентино. Клинок сохранился во всей своей прелести и теперь находится у герцога Сермонета. У него совершенно средневековая форма: строгая, простая и прекрасная. Но украшения полностью принадлежат эпохе Ренессанса. Рукоять отделана изящной эмалью в технике «cloisonne» — на фоне позолоченной бронзы в гнездышках расположены филигранные узоры в стиле венецианской готики и в подсвеченных снизу цветах. На клинке травление с позолотой в стиле, который со временем стали ассоциировать с работами Эрколе де Фидели из Феррары. На нем надпись: «OPUS HERC». Украшения состоят из узора, образующего монограмму Чезаре: Ceas. Borg. Саг. Valen, и слов «Jacta est Alea. Cum Nomine Cesaris Omen. Fides Prevalet Armis. Bene Merent».

Борджиа в 1493 г. сделали кардиналом Валентино, но в 1498 г. его отец, папа Александр VI, освободил его от всех церковных обетов, чтобы Чезаре проще было добиться своих амбициозных политических целей. Таким образом, меч изготовлен между этими двумя датами.

Великолепные, но, к сожалению, незаконченные ножны для этого меча находятся в Музее Виктории и Альберта. Они сделаны из кожи, украшенной тиснеными классическими фигурами, но закончена только верхняя часть изделия; на нижней только намечен остальной орнамент. Полностью отсутствуют металлические части.

Со времени принятия «интернационального» стиля изготовления оружия (третья четверть XIV в.) кинжал стал непременной видимой частью снаряжения воина. На каждом военном монументе изображен тот или иной кинжал (или его фрагменты), висящий у правого бедра. На многих статуях людей гражданских тоже можно увидеть кинжал, чаще всего баселард. В Италии XIV в., по-видимому, использовали только этот вид; вряд ли найдется картина, написанная между 1300-м и 1420 гг., на которой бы его не было. Во времена правления Карла V появилась популярная песенка о злоупотреблении кинжалами.

^{Рис. 176. Баселард. Прибл. 1350 г. Коллекция автора}

Как правило, это крепкое, широколезвийное и резко сужающееся оружие, обычно 8—12 дюймов в длину, хотя некоторые, с изображений гражданских лиц, еще длиннее. Рукоять делали из дерева или рога, в форме простой ручки (рис. 176). На цивильной одежде его обычно носили на поясе спереди, свисающим позади большого кошеля вроде шотландской сумки.

Кинжал с «яйцами» (вклейка, фото 21, b) был так же популярен, как и баселард, его тоже чаще всего предпочитали носить вместе с гражданской одеждой, хотя есть множество случаев, когда он висел и на доспехах. Хороший пример первой ситуации — это поминальная доска одного вполне гражданского человека, находящаяся в церкви Кингс-Сомборна, Гемпшир, в то время как прекрасная гробница Бофора в капелле Св. Михаила Кентерберийского собора представляет собой пример последней. Сохранилось достаточно экземпляров такого оружия, некоторые из них (как, например, превосходный образец из коллекции Уоллеса, № 113) вместе с ножнами, где в маленьких кармашках с обратной стороны хранился один или два дополнительных инструмента (если отделение было одно, то это был нож, если два — нож и шило или пробойник).

Кинжал, который очень часто использовали в Англии второй половины XIV в., был снабжен коротким лезвием, обычно с двухсторонней заточкой, уплощенного четырехстороннего сечения, с рукоятью как у маленького меча. Большинство наверший принадлежали либо к типу I, либо к типу J, крестовины в основном встречаются короткие и толстые. Один из них, очень хорошо сохранившийся, находится в Копенгагене, в коллекции мистера Кристенсена; его отличие заключается в длинной, тонкой, изогнутой крестовине стиля 7 и короткой рукояти, на которой сохранилась обтяжка; на ней борозды для пальцев, такие же как и на римских мечах.

Кинжалы с крестообразной рукоятью редко использовали в течение всего XV в. Превосходный большой экземпляр, датированный 1460 г., нашли в Лондоне; теперь он в городском музее. У этого кинжала интересное, выделяющееся из ряда других навершие, похожее на высокую остроконечную шляпу, и длинный крепкий клинок четырехугольного сечения. В целом оружие напоминает один из мечей типа XVIII.

^{Рис. 177. Рондель. Начало XV в. Лондонский музей}

В первой половине XV в. самым характерным из военных кинжалов был так называемый рондель, названный так из-за того, что крестовина и навершие у него оба сделаны в форме дисков, горизонтально посаженных с каждой стороны рукояти (рис. 177).

Больше всего найдено коротких однолезвийных ножей с крестовиной в стиле 5, горизонтально изогнутой в виде буквы S, и прямоугольным навершием, обычно с чем-то вроде ушка с одной стороны. Некоторые из них сделаны довольно тонко, но в большинстве своем они грубы и вульгарны и выглядят тем, чем и являются на самом деле, — обычными средневековыми охотничьими ножами.

^{Рис. 178. Кинжал с рукоятью из резной слоновой кости. Парижская школа конца XIV в. Эрмитаж, Санкт-Петербург}

Таковы основные типы кинжалов, которые использовали в 1350–1500 гг., но все это оставляет достаточно простора для проявления личного вкуса. И реально, и на иллюстрациях сохранилось множество кинжалов, которые выглядят почти уникальными. Рукоять одного из таких, прекрасное произведение искусства из слоновой кости, находится в Музее Виктории и Альберта, а еще один, целый, с чуть-чуть другим оформлением (из того же источника, если не сделанный одним мастером), хранится (или хранился) в музее Эрмитаж, в Санкт-Петербурге. С ним вместе сохранились ножны и ремешки для крепления к поясу (рис. 178).

Оружие, которое всегда причисляли к кинжалам, но которое обладает многими признаками меча, настолько выделяется, что его следует рассматривать отдельно. Приблизительно до 1460-го или 1470 г. о нем, по-видимому, не знали. Нет ни одного образца, о котором было бы точно известно, что он сделан до 1520 г., и все они изготовлены исключительно в Италии. Его всегда называли «чинкуэда» из-за исключительной ширины клинка (пять пальцев шириной у рукояти). Иногда еще встречается название кинжала «бычий язык». Рукоять сделана в стиле неизвестном до этого, но явно основанном на древних моделях в греческом и микенском стиле; единственное отличие — это короткая и резко выгнутая крестовина (вклейка, фото 22). Почти каждый экземпляр снабжен тремя маленькими, превосходно выложенными кругами ажурной работы, похожими на изделия XIV в. (вклейка, фото 13, а).

Некоторые из чинкуэд были совсем крохотными, с клинками всего 6 дюймов длиной; другие побольше (около 9 дюймов), но по большей части это очень массивный предмет, с огромным лезвием 15–20 дюймов длиной и 3½—4 дюйма шириной у рукояти. Некоторые из этих рукоятей впоследствии приделали к мечам. У меня был один такой (он изображен на вклейке, фото 19, b, но там только рукоять, без клинка). Похожий длинный меч с рукоятью от чинкуэды находится в лондонском Тауэре.

Клинки большинства настоящих чинкуэд тщательно воронили, протравливали и покрывали позолотой; во многих случаях травление считали работой Эрколе де Фидели, но есть группа, которую, по-видимому, сделал другой феррарский мастер, Эрколе Гранди. Большую часть из этой группы составляет оружие средних размеров (два из них находятся в коллекции Уоллеса, а один — лучше всего сохранившийся — в коллекции мистера Клейнбуша, вклейка, фото 22, а). В 1951 г. об этом оружии еще не знали; его выставили на распродажу в Лондоне, и я купил чинкуэду за смехотворную цену — она была слишком хороша для подлинника. Однако мое мнение о том, что с ней все в порядке, было потом подкреплено; двумя годами позже я отдал ее своему другу в обмен на два очень хороших меча (они изображены на вклейке, фото 19, а, b).

Как показано на фотографии, качество травления не оставляет желать лучшего, а состояние практически превосходное; эффект богатой темной синевы с легким оттенком багрянца на фоне золотого блеска поражает воображение. Рисунок на одной из сторон, самый важный, представляет собой герб герцогов Колонна, пронзенный Мальвецци из Мантуи, сделан немного более мастерски, чем остальные, — там всего лишь гербы и нашлемный знак Мальвецци. Этот факт заставляет предположить, что мастер работал над самой важной частью клинка, другую поручил доделать менее способному человеку.

Отличительная черта этой чинкуэды и двух похожих из коллекции Уоллеса в том, что вместо того, чтобы поставить обычную для нее рукоять, здесь предпочли сделать мечевые в стиле, похожем на изделия из группы Борджиа.

^{Рис. 179. Кинжал. III в. до н. э. Из Италии. Британский музей}

Пока не появятся документальные свидетельства, невозможно будет сказать наверняка, какой выверт моды породил это короткоживущее оружие в конце XV в.; оно совершенно не соответствует основному потоку развития средневекового оружия и не оставило следа ни в одном из последующих течений. Неизбежно напрашивается вывод, что реальную возможность его появления следует искать в возрождении интереса к классической культуре, поскольку рукоять чинкуэды не похожа ни на что, кроме греческих и этрусских изделий, примеры которых находили и исследовали с помощью скульптур и росписи на вазах в Италии XV в. Единственное другое оружие, которое хоть чем-то напоминает это, — популярный на юге Европы в латенский период экземпляр (последние два столетия до нашей эры), очень похожий на чинкуэду. В Британском музее есть такой (рис. 179), и это доказывает, каким близким было родство между древним оружием и оружием позднего Средневековья.