Когда позвонили в дверь, Брунетти, удобно расположившись в своей гостиной на диване, читал лежа, придерживая книгу где-то в районе желудка. В квартире он был один, поэтому понимал, что ему придется встать и открыть дверь, но прежде хотел закончить чтение последнего абзаца восьмой главы «Анабасиса»:^[1] ему было интересно узнать, какие еще испытания ожидали отступающих греков. Звонок зазвенел во второй раз — двумя настойчивыми, короткими сигналами, и он отложил книгу обложкой вверх, снял очки, пристроив их на подлокотнике дивана, и неторопливо поднялся. Что за спешка? Субботнее утро, у него выходной день, он у себя дома, Паола ушла на рынок Риальто в поисках крабов с мягким панцирем — и тут этот звонок.

Вероятно, кто-то из друзей его детей ищет Кьяру или Раффи или, в худшем случае, явился один из этих вестников религиозной истины, которым доставляет удовольствие отрывать от отдыха трудолюбивую часть населения. Ему-то ничего от жизни было не нужно, кроме как расслабиться за чтением Ксенофонта в ожидании счастливой минуты, когда его жена придет домой с крабами.

— Да? — буркнул он в домофон весьма неприветливо, чтобы спугнуть праздную молодежь и отбить энтузиазм у любого субъекта.

— Гвидо Брунетти? — прозвучал мужской голос.

— Да. А в чем дело?

— Я из Кадастрового отдела муниципалитета. По поводу вашей квартиры. — Поскольку Брунетти ничего не ответил, мужчина спросил: — Вы получили наше письмо?

Тут Брунетти вспомнил, что около месяца назад действительно получил какое-то официальное письмо — бумагу со стандартным бюрократическим текстом, что-то вроде документации на квартиру или разрешения на строительство, требующего документального подтверждения, — точно он не мог припомнить. Он тогда лишь мельком взглянул на шаблонные фразы, а затем вложил бумагу обратно в конверт и бросил его в большую керамическую вазу, стоявшую на столике справа от двери.

— Вы получили наше письмо? — настойчиво переспросил мужчина.

— Получил, — со вздохом согласился Брунетти.

— Я пришел поговорить об этом.

— О чем? — осведомился Брунетти, поддерживая трубку у левого уха и наклоняясь над кипой бумаг и конвертов, лежащих в вазе.

— О вашей квартире, — объяснил мужчина. — Поговорить о том, о чем мы писали в письме.

Захваченный врасплох таким требованием, Брунетти уступил.

— Хорошо, — сказал он, нажимая на кнопку, открывающую главный вход. — Верхний этаж.

— Я знаю, — ответил мужчина.

Брунетти отключил домофон и вытащил из-под груды бумаг несколько конвертов: счет за электричество от компании «ЭНЕЛ», почтовая открытка с Мальдивов, которую он раньше не видел и потому чуть задержался на ней, чтобы ознакомиться с ее содержанием. А вот и официальный конверт. Название отдела и номер исходящего документа отпечатаны синими буквами в левом верхнем углу. Он вынул бумагу и стал читать, держа на расстоянии вытянутой руки, чтобы сосредоточиться на тексте и быстро просмотреть его.

Все те же казенные фразы: «Согласно Законодательному акту за номером 1684-Б Комиссии по изящным искусствам»; «Относительно раздела 2784 статьи 127 Гражданского кодекса от 24 июня 1948 года, подпункт 3, параграф 5»; «Отсутствие факта предоставления данному инвестиционному учреждению соответствующей документации»; «Предполагаемая стоимость согласно подпункту 34-В-28 Постановления от 21 марта 1947 года». Брунетти пробежал глазами по первой странице, перешел ко второй, но и там были лишь канцелярские обороты и цифры. Умудренный многолетним опытом совместной работы с венецианскими чиновниками, он знал, что в последнем абзаце, возможно, между строк что-то скрывается, поэтому перечитал этот абзац: там говорилось, что служащие Кадастрового отдела позже свяжутся с ним. Он вернулся к первой странице, все еще недоумевая, что могут означать эти слова.

Стоя у входной двери, он услышал шаги, доносящиеся с последнего лестничного пролета, и поэтому открыл дверь еще до того, как прозвенел дверной звонок. Человек, поднимавшийся по лестнице, уже поднял руку, чтобы позвонить. Брунетти бросился в глаза резкий контраст между этой властно поднятой рукой и совершенно скромным обликом ее обладателя. На лице молодого человека, испуганного тем, что дверь внезапно открылась, было написано немалое удивление. Лицо, характерное для венецианца: изящный овал, тонкий нос, темно-карие глаза и каштановые волосы, кажется, недавно подстриженные. Молодой человек был одет в неброский костюм не то синеватого, не то сероватого оттенка. Галстук темный, с мелким, едва различимым рисунком. В правой руке он держал коричневый кожаный портфель, довершавший картину. Перед Брунетти стоял типичный безликий чиновник, с которыми комиссару иногда приходилось иметь дело. Эти люди выглядят так, как будто в их профессиональное обучение входит умение делаться незаметными.

— Франко Росси, — представился человек, переложив портфель в левую руку и протягивая правую.

Брунетти, быстро пожав протянутую руку, отступил в сторону, чтобы дать Росси возможность войти.

Отдавая дань вежливости, Росси тем не менее сначала испросил разрешения и лишь тогда прошел в квартиру.

— Сюда, пожалуйста, — произнес Брунетти, приглашая гостя в комнату, где до этого читал. Брунетти подошел к дивану, убрал с него старый билет, оставшийся после поездки на вапоретто — венецианском водном трамвайчике, который теперь использовался как закладка для книги, и положил его на стол. Жестом он предложил Росси расположиться напротив него.

Росси примостился на краешке дивана, положив портфель на колени.

— Я понимаю, что сегодня суббота, синьор Брунетти, поэтому постараюсь не отнимать у вас слишком много времени. — Он посмотрел на Брунетти и улыбнулся. — Вы получили наше письмо, не так ли? Надеюсь, у вас было время ознакомиться с ним, синьор. — Он улыбнулся еще раз, опустил голову и извлек из портфеля толстую синюю папку. Осторожно положил ее поверх портфеля и легонько постучал по беспорядочной кипе бумаг, нижние из которых все норовили выскользнуть, пока их не привели в порядок.

— По правде говоря, — признался Брунетти, доставая письмо из кармана, куда он положил его, когда открывал дверь, — я только что перечитал письмо и должен сказать, что нахожу этот стиль не вполне ясным.

Росси поднял глаза, и Брунетти увидел на его лице выражение искреннего удивления.

— В самом деле? А мне казалось, письмо написано очень просто.

Усмехнувшись, Брунетти заметил:

— Уверен, что для тех, кто имеет дело с такими бумажками каждый день, смысл письма и в самом деле понятен. Однако тем, кто не знаком со специфическим языком вашего отдела или вашей терминологией, уловить его, в общем, довольно затруднительно. — Поскольку Росси промолчал, Брунетти добавил: — Конечно, все мы в той или иной степени знаем бюрократический, чиновничий язык, возможно, только когда речь идет о незнакомом предмете, он кажется нам трудным.

— С какого рода чиновниками вы имели дело, синьор Брунетти? — спросил Росси.

Поскольку у Брунетти не было привычки распространяться по поводу того, что он полицейский, он коротко сообщил:

— Я изучал юриспруденцию.

— Понятно, — произнес Росси. — Я не склонен думать, что наша терминология сильно отличается от вашей.

— Очевидно, виной всему моя неосведомленность в отношении Гражданского кодекса, на который в вашем письме имеется ссылка, — вкрадчиво сказал Брунетти.

Росси задумался лишь на мгновение:

— Да, это вполне возможно. Но что именно вам не понятно?

— Практически ничего, — ответил Брунетти прямо, больше не желая притворяться.

И снова этот озадаченный взгляд, настолько искренний, что Росси сделался похож на десятилетнего мальчишку:

— Прошу прощения?

— Мне ничего не понятно! Я читал письмо, но, как я уже говорил вам, поскольку я представления не имею о содержании упомянутых там нормативных документов, я не знаю, что они подразумевают и к чему относятся.

— К вашей квартире, конечно, — быстро ответил Росси.

— Да, это я усвоил, — сказал Брунетти, стараясь быть терпеливым. — Но отчего ваше учреждение решило проявить интерес к моей квартире? — Комиссару, помимо данного обстоятельства, было еще невдомек, почему чиновник для делового визита выбрал именно субботу.

Росси бросил взгляд на папку, лежащую у него на коленях, и поднял глаза на Брунетти, который вдруг с удивлением заметил, какие у того длинные и густые ресницы — прямо как у женщины.

— Так вот в чем дело! — кивнув, произнес Росси и снова посмотрел на папку. Он раскрыл ее и вынул оттуда меньшую по размерам папку, секунду изучал надпись на обложке и протянул ее Брунетти со словами: — Вероятно, это поможет прояснить ситуацию. — Прежде чем закрыть папку, которая все еще лежала у него на коленях, он аккуратно выровнял находящиеся в ней бумаги.

Брунетти открыл папку и извлек оттуда документы, напечатанные таким мелким шрифтом, что ему пришлось взять очки. В верхней части первой страницы значился адрес его дома, потом шли планы квартир, расположенных ниже его собственной. На второй странице имелся список предыдущих владельцев каждого помещения, начиная со складов, находившихся на первом этаже. Следующие две страницы содержали краткие сведения о ремонтных работах, выполненных в каждой квартире в этом здании, начиная с 1947 года, с перечислением дат, когда требовались и были получены разрешения на выполнение тех или иных переделок, фактических дат начала и конечной приемки выполненной работы. О его собственной квартире не было упомянуто нигде, и Брунетти смекнул, что информация о ней, должно быть, содержится в тех бумагах, которые все еще оставались у Росси.

Брунетти смог понять лишь то, что ремонтные работы в квартире, расположенной прямо под ними, в последний раз проводились в 1977 году, когда сюда въехали нынешние владельцы. Это был последний официальный ремонт. Брунетти с женой не раз обедали с Калистасами и наслаждались почти ничем не загороженным видом из окон их гостиной, хотя окна, изображенные на планах, казались довольно маленькими, и к тому же их было не шесть, а только четыре. Он заметил также, что маленькая уборная для гостей слева от вестибюля Калистасов никак не обозначена, и задался вопросом, что бы это значило. Но ведь не у Росси же об этом спрашивать! Чем меньше в Кадастровом отделе знают о том, какие изменения произошли внутри здания, тем лучше будет для всех его жильцов.

Взглянув на Росси, он произнес:

— Эти записи ведутся долгое время. Как вы думаете, а сколько лет этому зданию?

Росси покачал головой:

— Точно не знаю. Судя по месту расположения и окнам на первом этаже, можно предположить, что первоначальная постройка относится к концу пятнадцатого века. — Он сделал паузу, задумавшись на мгновение, затем добавил: — И еще в начале девятнадцатого столетия был пристроен верхний этаж.

Брунетти с удивлением посмотрел на планы:

— Нет, это произошло намного позже. Уже после войны. — Видя, что Росси не реагирует, он уточнил: — Второй мировой войны.

Поскольку Росси все еще молчал, Брунетти спросил:

— По-вашему, я неправ?

После минутного колебания Росси проговорил:

— Я имел в виду верхний этаж.

— Я тоже, — резко сказал Брунетти, раздраженный тем, что этот чинуша, который занимается выдачей разрешений на строительство, не понимает таких простых вещей. — Когда я покупал квартиру, я считал, что наш этаж был надстроен после войны, а не в девятнадцатом веке.

Вместо прямого ответа Росси кивнул в сторону документов, которые Брунетти все еще держал в руке:

— Вам следует более внимательно посмотреть на последнюю страницу, синьор Брунетти.

Озадаченный, Брунетти уставился в последние абзацы, но, насколько он мог уразуметь, они касались только двух квартир, расположенных ниже.

— Не понимаю, что вы хотите, чтобы я там увидел, синьор Росси, — сказал он, снимая очки. — Бумаги относятся к нижним квартирам, а не к нашей. Об этом этаже нигде не упоминается. — Он перевернул листок, чтобы посмотреть, не написано ли чего на обратной стороне, но она была чистой.

— Именно поэтому я и пришел, — заявил Росси, выпрямившись в кресле. Он наклонился и поставил портфель на пол, держа папку на коленях.

— Как вас прикажете понимать? — осведомился Брунетти, подавшись вперед, чтобы вернуть ему документы.

Росси взял их, аккуратно положил на место и раскрыл большую папку.

— Боюсь, есть определенные сомнения в отношении официального статуса вашей квартиры.

— Официального статуса? — повторил Брунетти, посмотрев на сплошную стену слева от Росси, а потом на ровный потолок. — Не уверен, что понимаю, что вы имеете в виду.

— В отношении квартиры имеются некоторые сомнения, — сказал Росси с улыбкой, которая показалась Брунетти немного нервной. — Видите ли, в Кадастровом отделе нет никаких документов, подтверждающих, что на строительство всего этого этажа когда-либо выдавалось разрешение. — Он откашлялся и прибавил: — В наших отчетах этаж, расположенный под вами, значится как верхний.

Брунетти решил было, что Росси шутит, но нет: улыбка исчезла с лица чиновника, он смотрел теперь строго и серьезно.

— Но план квартиры, кажется, содержится в документах, которые мы получили при покупке! — вознегодовал Брунетти.

— Вы могли бы показать их мне?

— Конечно. — Брунетти поднялся и, не извиняясь, направился к кабинету Паолы, где на секунду остановился, изучая корешки книг, которыми были заставлены стеллажи по трем стенам комнаты. Наконец он добрался до верхней полки, вытащил оттуда большой желто-коричневый конверт с документами и понес его в гостиную. Приостановившись у двери, чтобы открыть конверт, он вынул серую папку, полученную ими почти двадцать лет назад от нотариуса, который занимался оформлением их сделки при покупке квартиры. Он возвратился к Росси и вручил ему эту папку.

Росси открыл ее и стал читать, медленно водя пальцем по каждой строке, пока не дошел до последней страницы. Приглушенное «хм» слетело с его губ, но он ничего не сказал. Закончив читать документ, он сложил его и оставил у себя на коленях.

— Это единственный документ? — спросил Росси.

— Да, только этот.

— А план? А разрешение на строительство?

Брунетти покачал головой:

— Нет, ничего такого не припоминаю. Это единственный документ, который мы получили при покупке. Кажется, с тех пор я его и не смотрел.

— Вы сказали, что изучали юриспруденцию, синьор Брунетти? — спросил наконец Росси.

— Изучал.

— Вы практикуете в качестве юриста?

— Нет, не практикую, — ответил Брунетти без всяких объяснений.

— Практиковали вы в то время, когда подписывали эти бумаги, или нет, но я удивлен, что вы не обратили внимания на то, что в параграфе на третьей странице данного документа говорится, что вы приобретаете квартиру в том состоянии, юридическом и материальном, в котором она находится на день ее передачи вам собственником.

— Полагаю, это «птичий» стандартный язык любого договора о передаче права собственности, — отозвался Брунетти, напрягая память и пытаясь вспомнить содержание курса гражданского права или по крайней мере хоть что-то из этого предмета.

— Ведь все же ясным языком написано, вы послушайте, — сказал Росси, снова раскрывая папку и роясь в ней, пока не был найден нужный абзац. — «При отсутствии разрешения на строительство покупатель принимает на себя полную ответственность за своевременное получение такого разрешения и настоящим освобождает продавцов от любых обязательств или последствий, которые могут иметь место в отношении юридического состояния квартиры и/или неисправностей при получении такого разрешения». — Росси выглядел расстроенным, и Брунетти подумал, что он глубоко опечален самой мыслью о том, что кто-то мог подписать подобный документ.

У Брунетти не было никаких соображений по поводу этой фразы. Он вспомнил то время: они с женой до такой степени мечтали купить квартиру, что он, не задумываясь, сделал то, что сказал ему нотариус, и подписал те бумаги, которые тот дал ему на подпись.

Росси еще раз посмотрел на титульный лист, где было указано имя нотариуса.

— Вы сами выбрали этого нотариуса? — поинтересовался он.

Брунетти даже не помнил имени, и ему пришлось взглянуть на обложку.

— Нет, это продавец предложил, чтобы мы к нему обратились. А что?

— Ничего, — ответил Росси как-то слишком быстро.

— Точно? Вы о нем что-то знаете?

— Полагаю, что он больше не практикует как нотариус, — мягко сказал Росси.

Выведенный из терпения вопросами Росси, Брунетти потребовал:

— Я бы хотел знать, что все это означает, синьор Росси. В чем состоит проблема относительно нашего права собственности на эту квартиру?

Росси, продолжая нервно улыбаться, пробормотал:

— Боюсь, проблема тут не столько в праве собственности… Все гораздо сложнее, синьор Брунетти.

— Да куда уж сложнее!.. Что, черт побери, вы имеете в виду?

— Боюсь, этой квартиры не существует.

— Что? — вскричал Брунетти, не сразу сумев взять себя в руки. Он чувствовал, что его охватывает ярость, но даже и не думал скрывать свое возмущение. — Что вы подразумеваете под словами «не существует»?

Росси откинулся на спинку кресла, как будто отстраняясь от орбиты гнева Брунетти. Он был явно озадачен неадекватной реакцией на свои слова, ведь он говорил правду: документ — вот единственная объективная реальность. Когда он понял, что Брунетти не собирается применять насилие, он немного успокоился, поправил бумаги, лежащие на коленях, и сказал:

— Только то, что она не существует для нас, синьор Брунетти.

— А что значит «для нас»? — спросил Брунетти.

— Это значит, что в нашем архиве о ней не упоминается ни в одном документе. Ни в запросах на выдачу разрешений на строительство, ни в планах, ни в актах приемки выполненных работ. Иными словами, нет документальных свидетельств того, что эта квартира когда-либо строилась. — И, опережая возражения, Росси добавил, положив руку на конверт, который дал ему Брунетти: — К сожалению, и вы не можете предоставить нам такую документацию.

Брунетти вспомнил рассказанную как-то Паолой историю об одном английском писателе, который поспорил с философом, утверждавшим, что реальности не существует: он пнул булыжник и попросил философа подобрать это. Сейчас комиссару только и оставалось, что поступить, как тот писатель. Он полицейский, его работа — ловить преступников; представление о работе городских учреждений он имеет самое смутное, не в его компетенции знать, какого рода информацию собирает Кадастровый отдел, где, как он понял, занимаются документацией, касающейся прав собственности.

— А для вашего отдела интересоваться прошлым венецианского градостроения — это обычное дело?

— Нет, вовсе не прошлым, — поправил Росси, поощрительно улыбнувшись, как будто ему понравилось, что Брунетти оказался достаточно сметливым, чтобы спросить об этом. — После получения новой директивы наш отдел был уполномочен собрать полные досье — компьютерную базу данных — на все ныне существующие жилые помещения в Венеции, которые Комиссия по изящным искусствам причислила к историческим памятникам. И это здание — одно из них. Сейчас мы находимся в процессе сбора документов и справок из различных городских организаций. То есть теперь копии полного комплекта документов на каждую квартиру, внесенную в список Комиссии, будут храниться в одном месте, в нашем отделе. В конечном счете такая централизованная система сэкономит кучу времени.

Две недели назад, стал припоминать Брунетти, глядя на довольную физиономию Росси, «Газеттино» опубликовала статью, в которой сообщалось, что по причине отсутствия средств выемка грунта из каналов прекращена. То есть на спасение уходящего под воду города средств нет, а вот на бумажную волокиту — пожалуйста!

— И сколько же квартир в этом списке? — спросил он.

— О, понятия не имеем. Это одна из причин, почему было решено осуществить ревизию.

— А как долго продолжается эта ревизия? — спросил Брунетти.

— Одиннадцать месяцев, — с ходу ответил Росси.

Брунетти эта поспешность несколько насторожила. Он продолжил расспросы:

— И сколько досье вы собрали к настоящему времени?

— Ну, поскольку некоторые из нас вызвались работать по субботам, мы собрали уже более ста. — Росси не пытался скрыть свою гордость.

— Сколько же человек работает над этим проектом?

Росси поднял правую руку и, начиная с большого пальца, начал пересчитывать своих коллег:

— Кажется, восемь.

— Восемь, — повторил Брунетти. Он был далек от производимых расчетов и задал резонный вопрос: — И что же из всего этого следует? Для меня, например?

— Если у нас нет документов на квартиру, первое, что мы делаем, — просим владельцев показать их. Но в вашем случае это совсем не те документы. — Росси указал на конверт, принесенный Брунетти из кабинета. — Все, что у вас есть, — это соглашение о передаче права собственности, поэтому мы вправе предположить, что предыдущие владельцы не передали вам бумаги, которые, возможно, имели отношение к первоначальной постройке. Они либо потеряны, но когда-то все-таки существовали, либо их и не было никогда. — Росси внимательно посмотрел на Брунетти, но тот молчал. — Если они утеряны и вам при покупке квартиры их не передавали, значит, они, должно быть, затерялись в одном из городских архивов или отделов муниципалитета.

— Что вы будете предпринимать, чтобы найти их?

— О, — начал Росси, — это не так просто, как кажется. Городские власти не обязаны хранить копии этих документов. В Гражданском кодексе четко говорится: это обязанность лица, владеющего данным имуществом. Без ваших копий вы не можете утверждать, что наши нами утеряны, если вы понимаете, что я имею в виду, — сказал он со своей постоянной улыбкой. — И для нас не представляется возможным начинать поиск этих документов, потому что мы не можем позволить себе использовать людские ресурсы для поисков, которые могут оказаться напрасными. — И, отвечая на вопросительный взгляд Брунетти, он объяснил: — Потому что, как вы понимаете, их может вообще не существовать.

Брунетти закусил нижнюю губу и спросил:

— А если они не терялись, если их действительно никогда не было?

Росси разглядывал циферблат своих наручных часов.

— Это означает, синьор, — объяснил он наконец, бросив на Брунетти быстрый взгляд, — что разрешительные документы никогда не предоставлялись, а выполненные работы никогда не получали официального одобрения.

— Возможно ли это? — удивился Брунетти. — Ведь как раз после войны повсюду велись стройки.

— Да, это так. — Росси говорил с притворной скромностью человека, рабочие обязанности которого в том и состоят, чтобы возжигать свет административного разума в темных умах рядовых граждан. — Но, будь то мелкая реставрация или серьезная перестройка, большинство послевоенных проектов осуществлялось при наличии разрешений на строительство и поэтому получило юридический статус — по крайней мере со стороны нашего отдела. Ваша проблема в том, что никакого разрешения вообще нет. — И он взмахнул рукой, показывая на якобы несуществующие стены, пол, потолок.

— Если можно, я повторю свой вопрос, синьор Росси. — Брунетти изо всех сил старался быть вежливым и сохранять олимпийское спокойствие. — Что конкретно это означает для меня и моей квартиры?

— Боюсь, я не уполномочен отвечать на подобные вопросы, синьор, — произнес Росси, возвращая Брунетти конверт с документами. Он поднял портфель и встал с дивана. — В мои обязанности входит лишь посещение домовладельцев и проверка наличия у них тех бумаг, которые у нас отсутствуют. — Лицо чиновника печально вытянулось, и Брунетти показалось, что он прочел в его глазах настоящее разочарование. — Сожалею, что выяснилось, что и у вас их нет.

Брунетти стоял на своем:

— Но что же теперь?..

— Это зависит от комиссии Кадастрового отдела, — ответил Росси и направился к двери.

Брунетти двинулся налево — не то чтобы преграждая Росси путь к выходу, но определенно создавая препятствие между Росси и дверью.

— Вы сказали, что, по вашему мнению, тот этаж, что под нами, пристроили в девятнадцатом веке. А если б его пристроили позже, одновременно с нашим этажом, это что-нибудь изменило бы в сложившейся ситуации? — Как Брунетти ни старался, он не мог скрыть зазвучавших в его голосе ноток надежды.

Росси долго обдумывал вопрос и наконец заговорил, осторожно и с сомнением:

— Вполне возможно. Я точно знаю, что на тот этаж имеются все разрешительные документы и акты о приемке, поэтому, если предположить, что ваш этаж был построен одновременно с нижним, это можно было бы использовать как аргумент в пользу того, что разрешение уже было выдано. — Тут Росси пришло в голову, что бюрократы из городской администрации способны придумать новые препоны, и он закончил без всякого воодушевления: — Да, это могло бы изменить ситуацию, хотя мне, конечно, трудно судить.

Ободренный тем, что сумел заинтересовать Росси, Брунетти шагнул к двери террасы и распахнул ее.

— Позвольте мне кое-что показать вам, — сказал он и указал рукой на дверь. — Окна на этаже под нами точно такие же, как у нас. — Не оглядываясь на Росси, он продолжал: — Если вы сейчас посмотрите вот сюда, вниз налево, вы поймете, что я имею в виду. — С непосредственностью старого друга семьи Брунетти наполовину высунулся из окна террасы, опираясь на широко расставленные ладони, чтобы посмотреть на окна нижней квартиры. Но — о ужас! — теперь, когда он внимательно всмотрелся в контуры окон, он мгновенно убедился, что они совершенно непохожи на окна в его квартире: перемычки проемов соседских окон вырезаны из белого истрийского мрамора, а его собственные окна представляли собой всего лишь выложенные на стене прямоугольники из кирпича.

Он снова принял вертикальное положение и повернулся к Росси. Молодой человек стоял как вкопанный, приоткрыв рот, его поднятая левая рука с раскрытой ладонью указывала на Брунетти, словно он пытался отразить нападение злых духов.

Брунетти сделал шаг по направлению к нему, но Росси, не опуская руку, быстро отступил назад.

— Вы… с вами все в порядке? — спросил Брунетти, останавливаясь у двери.

Молодой человек пытался заговорить, но голос не слушался его. Наконец он опустил руку и пробормотал несколько слов так тихо, что Брунетти не смог их расслышать.

Брунетти, пытаясь сгладить неловкость, бодро заявил:

— Что ж, боюсь, я ошибался насчет окон. Там и смотреть-то не на что.

Напряжение на лице Росси ослабло, он попытался улыбнуться, но нервозность по-прежнему чувствовалась, и это не могло не передаться его собеседнику.

Стараясь отделаться от мрачных мыслей по поводу инцидента возле террасы, Брунетти попросил:

— Расскажите мне все же, каковы будут последствия вашей проверки?

— Простите? — Росси, казалось, с трудом очнулся от чар.

— Что вероятнее всего случится?

Росси сделал шаг назад и начал говорить. Его слова казались странной мантрой, повторяемой человеком для самогипноза, — одно и то же бесчисленное количество раз.

— В случае если разрешительные документы на строительство имеются в наличии, но конечный акт приемки так и не был оформлен, налагается штраф, размер которого зависит от серьезности нарушения строительных норм, действующих на данный момент. — Брунетти внимал как завороженный. — Если же ни заявки не было подано, ни акта приемки не имеется, то этот случай передается на рассмотрение в Центральный комитет по культурному наследию, а они уже примут решение на основании того, насколько велик ущерб, нанесенный архитектуре города этой нелегальной застройкой.

— И что? — попытался помочь Брунетти.

— Иногда налагается штраф.

— А помимо штрафа?

— Ну… иногда незаконную постройку сносят.

— Что?! — Брунетти взорвался, отбросив все свое деланое спокойствие.

— Порой проблемную конструкцию приходится ликвидировать. — Росси говорил с кривой улыбкой, будто давая понять, что в этом случае он не несет никакой ответственности.

— Но это мой дом! — воскликнул Брунетти. — А вы так спокойно рассуждаете о сносе.

— Это довольно редко происходит, поверьте, — успокоил Росси, стараясь, чтобы его голос звучал обнадеживающе.

Брунетти лишился дара речи. Воспользовавшись моментом, Росси повернулся и сделал несколько шагов в сторону входной двери. Когда он дошел до нее, в замке повернулся ключ, и дверь распахнулась. В квартиру вошла Паола, все ее внимание было сосредоточено на двух больших полиэтиленовых пакетах, ключах и трех газетах, только что выскользнувших из-под ее левой руки.

Она заметила Росси лишь тогда, когда он инстинктивно попытался подхватить газеты, прежде чем они упадут. От удивления она резко отшатнулась, ударившись локтем об открытую дверь, и выронила пакеты. Ее губы приоткрылись то ли от испуга, то ли от боли, и она стала тереть ушибленный локоть.

Подоспевший Брунетти шагнул к ней со словами:

— Паола, все в порядке. Это ко мне. — Он обошел Росси и положил руку на плечо Паолы. — Ты появилась так неожиданно, что мы испугались, — сказал он, стараясь успокоить ее.

— Я тоже, — ответила она, силясь улыбнуться.

Позади Брунетти услышал какой-то шорох и обернулся взглянуть на Росси: его портфель полулежал у стены, а сам он, стоя на одном колене, заталкивал апельсины обратно в полиэтиленовый пакет.

— Синьор Росси, — окликнул его Брунетти.

Тот поднялся на ноги и водрузил пакет на столик возле двери.

— Это моя жена, — запоздало представил Брунетти.

Паола отпустила свой локоть и протянула Росси руку. Они обменялись рукопожатием, сказав друг другу подобающие в таких случаях слова: Росси принес извинения за то, что напугал ее, а Паола уверила, что ничего страшного не произошло.

— Синьор Росси служит в Кадастровом отделе муниципалитета, — объяснил наконец Брунетти.

— В Кадастровом отделе? — переспросила она.

— Да, синьора, — ответил Росси. — Я пришел, чтобы поговорить с вашим мужем о принадлежащей вам квартире.

Паола внимательно посмотрела на Брунетти, и то, что она увидела в его глазах, заставило ее обернуться к Росси с самой подкупающей улыбкой на лице.

— Кажется, вы собирались уходить, синьор Росси, — произнесла она. — Пожалуйста, не смею вас задерживать. Уверена, мой муж все объяснит мне. Вам нет смысла тратить свое время впустую, особенно в субботу.

— Очень любезно с вашей стороны, синьора, — улыбнулся в ответ Росси.

Он обернулся к Брунетти и поблагодарил за уделенное ему время, еще раз извинился перед Паолой и удалился.

Закрыв за ним дверь, Паола спросила:

— Чего хочет от нас Кадастровый отдел муниципалитета?

— Кажется, они хотят снести наш этаж и демонтировать квартиру, — ответил Брунетти.

— Демонтировать? — повторила Паола, еще не решив, удивляться ей или смеяться. — О чем ты говоришь, Гвидо?

— Он только что сообщил мне, что в архиве Кадастрового отдела на эту квартиру нет никаких документов. Они начали создавать централизованную систему всей своей документации и не могут найти хоть какие-то свидетельства того, что на строительство нашей квартиры когда-либо предоставлялись разрешительные документы.

— Это абсурд, — отозвалась Паола.

Она протянула ему газеты, подняла полиэтиленовые пакеты и направилась через коридор в кухню. Поставив пакеты на стол, начала вынимать оттуда свертки. Брунетти все говорил, а она продолжала выгружать помидоры, лук и цуккини особого сорта — размером не длиннее ее пальца.

Когда Брунетти увидел малюсенькие кабачки, он будто вмиг позабыл о Росси.

— Что ты собираешься с ними делать? — живо поинтересовался он.

— Ризотто, наверно. Ты же любишь рис, — ответила она и наклонилась к полке холодильника. — Помнишь, какое вкусное ризотто приготовила для нас Роберта на прошлой неделе — с имбирем?

— Хм, — отозвался Брунетти, обрадованный возможностью перейти к гораздо более приятной теме. — Много народу на рынке Риальто?

— Когда я туда приехала, было немного, — ответила она, — но когда собралась домой, было уже не протолкнуться. Большинство посетителей — туристы, приезжающие, насколько я понимаю, чтобы сфотографироваться. Через несколько лет мы должны будем отправляться туда на рассвете, иначе просто не попадешь к прилавкам.

— Какого черта они туда стремятся? Разве в их странах нет рынков? Разве у них не продаются продукты?

— Бог знает, что у них там есть, чего нет, — ответила Паола с легким раздражением. — Что он еще сказал, этот синьор Росси?

Брунетти прислонился к кухонной стойке:

— Он сказал, что в некоторых случаях дело ограничивается штрафом.

— Ну, это ничего, — сказала она, поворачиваясь к нему, поскольку все продукты были убраны. — Джиджи Гуэррьеро пришлось заплатить штраф за то, что он сделал дополнительную ванную. Его сосед видел, как сантехник нес в дом унитаз, и сообщил в полицию.

— Это было десять лет назад.

— Двенадцать, — поправила Паола. Она посмотрела на поджатые губы Брунетти и добавила: — Ничего страшного. И это все?

— Он сказал, что в некоторых случаях, если никогда не подавалась заявка на выдачу разрешительных документов, но работы тем не менее проводились, они вынуждены сносить незаконные постройки.

— Он так шутит? — улыбнулась она.

— Ты видела синьора Росси, Паола. Ты считаешь, он похож на человека, способного шутить по поводу своих профессиональных обязанностей?

— Подозреваю, что синьор Росси принадлежит к людям, у которых вообще отсутствует чувство юмора, — заметила она.

Она медленно прошла в гостиную, собрала журналы, разбросанные по дивану и креслам, потом направилась на террасу. Брунетти последовал за ней. Стоя рядом с ним и глядя на город, раскинувшийся перед ними, она показала рукой на крыши, террасы, сады и сказала:

— Хотела бы я знать, сколько из них существует на законных основаниях. И еще мне интересно, все ли хозяева получили в свое время разрешительные документы.

Они оба прожили в Венеции большую часть своей жизни, поэтому им было известно бесчисленное количество историй о взятках инспекторам, проверяющим состояние зданий, или о стенах из гипсокартона, которые разбирали, как только исчезали инспектора.

— Таких, как мы, половина города, Паола, — сказал он. — Но попались именно мы.

— Нас не в чем упрекнуть, — отозвалась она, оборачиваясь к нему. — Мы не сделали ничего плохого. Это жилье мы приобрели у Баттистини, который должен был получить это пресловутое разрешение на строительство.

— Перед покупкой нам следовало удостовериться, что оно у него есть, — досадовал Брунетти, — но мы этого не сделали. Все, что требовалось, — это взглянуть на бумаги, а мы прошляпили.

— А я совсем не об этом вспоминаю, — сказала Паола, направляясь обратно в гостиную и присаживаясь.

— Зато я помню, — отозвался Брунетти. Прежде чем Паола смогла возразить, он продолжил: — Неважно, какие воспоминания у нас с этим связаны или насколько беспечны мы были, когда покупали квартиру. Единственное, что действительно имеет значение, — у нас сейчас серьезные проблемы.

— А если обратиться к Баттистини? — предложила она.

— Он умер около десяти лет назад, — ответил Брунетти.

— А я и не знала.

— Его племянник, который работает на Мурано, сказал мне об этом. Рак.

— Мне очень жаль, — расстроилась Паола. — Он был хорошим человеком.

— Да. И он, конечно же, не заламывал цену.

— Мне кажется, он проникся симпатией к молодоженам. — При этих воспоминаниях ее лицо озарила улыбка. — Особенно к молодоженам с ребенком «на подходе».

— Ты считаешь, это повлияло на цену? — спросил Брунетти.

— Я всегда так считала, — сказала Паола. — Он был человек не по-венециански честный и способный на благородные поступки. — И тут же добавила: — Не может быть, чтобы по его вине снесли нашу квартиру!

— А тебе не кажется, что происходящее смеху подобно? — спросил Брунетти.

— Ты работаешь на благо этого города двадцать лет, так ведь? И уж ты-то должен знать, что тот факт, что какие-то вещи выглядят смешными, никого никогда не останавливал.

Поморщившись, Брунетти вынужден был согласиться. Он вспомнил знакомого продавца, который сказал ему, что, если покупатель прикоснулся к фруктам или овощам на витрине, продавец подвергается штрафу в полмиллиона лир. Смешно? Абсурдно? Но это так.

Паола уселась в кресле поудобнее и с наслаждением вытянула ноги.

— И что же мне делать, звонить отцу? — спросила она.

Брунетти знал, что этот вопрос прозвучит, и обрадовался, что он был задан так скоро. Граф Орацио Фальер, один из самых богатых людей в городе, мог легко разрешить дурацкую ситуацию с помощью единственного телефонного звонка или вскользь брошенной за ужином фразы.

— Нет. Думаю, мне следует заняться этим самому, — сказал он, делая акцент на последнем слове.

Ни ему, ни Паоле даже и в голову не пришло, что можно было бы пойти официальным путем: выяснить названия соответствующих учреждений, имена чиновников и затем обратиться в нужные инстанции. Они не имели ни малейшего представления о бюрократической процедуре, посредством которой могли бы уладить этот вопрос. Веками венецианцы попросту игнорировали подобные формальности, прекрасно понимая, что единственный способ решить проблему — это использовать наработанные или случайные, возникающие на протяжении всей жизни связи — conoscienze, как называют их в Венеции: знакомства, дружбу, контакты и должников. Такой метод решения проблем заложен в национальной традиции, помноженной на вековое взяточничество, византийскую предрасположенность к тайнам и свойственную венецианцам ленивую апатию.

Не обращая внимания на его реплику, Паола продолжала:

— Я уверена, он мог бы все уладить.

Брунетти моментально отреагировал:

— А как же идеалы шестьдесят восьмого года? Они сейчас нужны тебе, как прошлогодний снег?

Насторожившись, Паола резко спросила:

— Что ты имеешь в виду?

Он посмотрел на нее: голова решительно откинута назад, на лице читается выражение готовности к любым испытаниям и провокациям — и понял, какой грозной она может быть в студенческой аудитории.

— Я имею в виду, что мы должны верить в политику левых, социальную справедливость и равенство всех перед законом.

— И что же?

— А наша первая мысль — пролезть без очереди.

— Не стоит говорить о «нас», Гвидо, — нахмурилась Паола. — Эта мысль пришла в голову только мне. — Она помолчала секунду. — А ты, как я вижу, сохранил свои идеалы в неприкосновенности.

— Ты думаешь? — спросил он с некоторой долей сарказма, но без всякого раздражения.

— Я думаю, что мы были глупцами, когда на протяжении десятилетий тешили себя надеждами на лучшее общество и носились со своей идиотской верой в то, что эта отвратительная политическая система и столь же отвратительные политиканы что-нибудь изменят в этой стране и сделают ее раем на земле. — Она, не отрываясь, пристально смотрела на него. — Знаешь, я больше ни во что это не верю. Нет у меня ни веры, ни надежды.

Отвечая, он заглянул ей в глаза и разглядел в них глубокую усталость. И все же не смог скрыть негодования — в таких случаях ему это никогда не удавалось.

— Иными словами, в трудных ситуациях ты обращаешься к своему отцу с его миллионами, связями и властью, которые он всегда держит наготове, как обыкновенный человек вроде меня — в карманах деньги на мелкие расходы?

— Все, что я пытаюсь сделать, — начала она примирительным тоном, пытаясь разрядить обстановку, пока не стало поздно, — это сэкономить нам время и силы. Если мы попробуем сделать все по правилам, то окажемся в мире кафкианского «Замка»: мы превратим свою жизнь в ад, пытаясь найти нужные бумаги, и обязательно столкнемся с еще и еще одним мелким бюрократом вроде синьора Росси, который скажет нам, что все не так и это не те документы, и нам придется ходить по бесконечным коридорам, пока мы оба совсем не спятим.

Ей показалось, что Брунетти постепенно приходит к мысли, что она права, и Паола с особой убедительностью договорила:

— И поэтому если я имею возможность попросить своего отца помочь нам, то почему бы не сделать это? Ведь у меня нет терпения и сил решить этот вопрос каким-то другим способом!

— А если я скажу тебе, что предпочитаю сделать это сам, без его помощи? — все же не согласился с ней Брунетти. — Это наша квартира, Паола, а не его.

— Ты хочешь сказать, что собираешься пойти по официальному пути или… — Тут ее голос стал просто бархатным: —…сделать это с помощью своих близких друзей и собственных связей?

Брунетти улыбнулся — верный признак того, что мир восстановлен:

— Именно это я и хочу сказать.

— Ну, — сказала она, улыбаясь в ответ, — это меняет дело. — К кому обратишься? — спросила она, выходя из комнаты и думая о своем отце.

— К Ралло из Комиссии по изящным искусствам.

— К тому, чей сын продает наркотики?

— Продавал, — поправил Брунетти.

— Он тебе чем-то обязан?

— Да, я оказал ему услугу.

Брунетти не захотел вдаваться в детали.

Паола довольствовалась этим и лишь спросила:

— Но при чем здесь Комиссия по изящным искусствам? Разве наш этаж не был построен после войны?

— Именно так и сказал нам Баттистини. Но нижние этажи считаются памятником архитектуры, и это, возможно, добавит нам трудностей.

— Да уж, — согласилась Паола. — А еще к кому ты можешь обратиться?

— Кузен Вьянелло — архитектор, работает в Коммунальном отделе, если не ошибаюсь, там, где выдают разрешения на строительство. Поручу Вьянелло, чтобы он попросил братца поразмыслить, чем он может помочь.

Какое-то время они сидели и вспоминали имена тех, кому они в прошлом оказывали помощь, сейчас это могло пригодиться. Был уже почти полдень, когда они составили список потенциальных помощников и пришли к согласию по поводу степени их полезности. После чего Брунетти спросил:

— А у тебя готов moeche?

Тут по привычке, выработанной за десятилетия брака, она обратилась к невидимому слушателю, который всегда разделял ее негодование, когда она бывала возмущена супругом:

— Нет, вы это слышали? Нам грозит потеря дома, а единственное, о чем он думает, это вареные крабы с мягким панцирем.

Обиженный Брунетти возразил:

— И вовсе не единственное!

— А о чем еще?

— О ризотто.

Как часто бывает в таких случаях, дальше возникла пауза: никто из Кадастрового отдела не выходил на связь, ничего не было слышно от синьора Росси. Может быть, поэтому, чтобы не сглазить, Брунетти не делал попыток поговорить с друзьями, которые могли бы помочь прояснить юридический статус его квартиры. Весна уже подходила к концу, погода была теплой, и Брунетти все больше времени стал проводить на своей террасе. Впервые они там пообедали пятнадцатого апреля, хотя тогда было еще довольно холодно. Дни становились все длиннее, но до сих пор с квартирой Брунетти ничего не прояснилось. Он вел себя, как те фермеры, живущие у подножия вулкана: после того как земля перестала содрогаться, они возвращаются на свои поля, надеясь, что боги, устроившие извержение, забудут о них.

Как только потеплело, город начали наводнять приливные волны туристов. Толпы цыган следовали за ними по пятам. Цыган всегда подозревали в бесчисленных квартирных кражах, но теперь их стали обвинять еще и в карманных кражах, и в мелких уличных преступлениях. Поскольку эти преступления доставляли беспокойство туристам — основному источнику дохода города, — а не только его жителям, Брунетти было поручено выяснить, можно ли что-нибудь поделать с воришками. Преступники были слишком юны, чтобы предъявить им обвинение. Их задерживали и доставляли в квестуру,^[2] если они оказывались несовершеннолетними, их строго предупреждали и отпускали. На следующий день некоторые уже снова были тут как тут, другие возвращались в течение недели. Поскольку Брунетти считал единственно возможным способом пресечения подобных преступлений изменение закона в отношении несовершеннолетних преступников или высылку их из страны, ему не так-то просто было написать требуемый отчет.

Когда зазвонил телефон, он сидел за рабочим столом, раздумывая над тем, как наилучшим образом избежать констатации очевидных фактов.

— Брунетти, — назвался он, снимая трубку, и перевернул третью страницу списка имен мелких воришек, арестованных за последние два месяца.

— Комиссар? — спросил мужской голос.

— Да.

— Это Франко Росси.

В Венеции это имя весьма распространено — наподобие Джона Смита в Англии, поэтому Брунетти понадобилось какое-то время, чтобы перебрать в памяти все места, где он мог познакомиться с Франко Росси, и наконец-то вспомнил. А, тот чиновник из Кадастрового отдела.

— О, рад слышать вас, синьор Росси. — Ложь давалась ему нелегко. По-настоящему он радовался бы, если бы синьор Росси куда-нибудь провалился вместе с Кадастровым отделом и своими документами. — Есть какие-нибудь новости?

— По поводу чего?

— По поводу квартиры, — ответил Брунетти, задаваясь при этом вопросом, каких еще новостей он мог бы ожидать от синьора Росси.

— Нет, пока нет, — сказал Росси. — Отчет передан на рассмотрение руководству, оно примет решение.

— А вы не в курсе, когда примерно это произойдет? — неуверенно спросил Брунетти.

— Нет. Извините. Трудно сказать, когда они займутся этим. — Росси казался оживленным и беспечным.

Брунетти задумался над тем, как понимать эти слова. В конце концов, комиссару и раньше приходилось иметь дело с городскими чиновниками — и в качестве гражданского лица, и в качестве полицейского.

— Вам нужны какие-нибудь дополнительные сведения? — осведомился он, стараясь говорить предельно вежливо, поскольку понимал, что в будущем ему, возможно, придется воспользоваться услугами синьора Росси. Нельзя портить с чиновником отношения, даже если эти услуги окажутся небезвозмездными.

— Я хотел поговорить о другом, — ответил Росси. — В разговоре с одним человеком я упомянул ваше имя, и мне сказали, где вы работаете.

— И чем я могу вам помочь?

— У нас здесь, в офисе, не все обстоит благополучно, — произнес он, затем сделал паузу и поправился: — Вообще-то не здесь, потому что я нахожусь не в офисе. Надеюсь, вы понимаете.

— Где вы, синьор Росси?

— На улице. Я звоню со своего мобильного. Не хотел звонить вам из отдела. — Тут стало плохо слышно, и, когда голос Росси вновь стал отчетливым, он уже заканчивал предложение: —…именно об этом я и хотел поговорить с вами.

Если все так серьезно, синьору Росси явно не стоило пользоваться мобильным телефоном — средством коммуникации, открытым как для общественности, так и для прессы.

— То, что вы должны мне сказать, настолько важно, синьор Росси?

— Да, думаю, это очень важно, — ответил Росси, понизив голос.

— В таком случае, мне кажется, вам лучше найти телефон-автомат, — предложил Брунетти.

— Что? — с тревогой спросил Росси.

— Позвоните мне из телефона-автомата, синьор. Я на месте и буду ждать вашего звонка.

— Вы считаете, этот звонок небезопасен? — спросил Росси, и Брунетти почувствовал в голосе собеседника ту же напряженность, которая удивила его, когда Росси отказался выйти на террасу квартиры Брунетти.

— Это слишком сильно сказано, — ответил Брунетти, стараясь казаться спокойным и уверенным. — Однако благоразумнее позвонить из автомата, причем по моему прямому номеру. — Он продиктовал номер, а затем еще раз повторил его, посчитав, что молодой человек мог не успеть записать.

— Мне надо поменять деньги или купить телефонную карту. — Брунетти показалось, что Росси закончил разговор, но после короткой паузы голос в трубке произнес: — Я перезвоню.

— Хорошо. Я буду на месте, — уверил Брунетти, но, еще до того как он успел закончить фразу, в трубке забились короткие гудки.

Что именно синьор Росси обнаружил в архиве Кадастрового отдела? Ему удалось узнать о вознаграждении, полученном за то, чтобы какой-нибудь подробный план исчез из папки и на его место положили другой, кому-то выгодный? О взятках, переданных строительному инспектору? От мысли о том, что государственный служащий был в шоке от этого, более того, позвонил в полицию, Брунетти хотелось вслух расхохотаться. Что-то неладно с этим Кадастровым отделом, если туда берут на службу людей настолько наивных, как Франко Росси!

Следующие несколько минут в ожидании звонка Брунетти пытался догадаться, какую выгоду он может извлечь, если поможет синьору Росси разобраться с его трудностями. Чувствуя себя виноватым — хотя и не слишком, — Брунетти осознавал, что его истинным намерением было использовать синьора Росси и что он найдет способ помочь молодому человеку и уделит особое внимание его проблемам, зная, что это зачтется. Так что любая услуга, которую он попросит взамен у Росси, будет его вкладом в дело о квартире, а не одолжением отца Паолы.

Он ждал десять минут, двадцать — телефон молчал. А когда через полчаса он наконец-то зазвонил, в трубке комиссар услышал голос синьорины Элеттры, секретарши своего начальника, которая поинтересовалась, не принести ли ему снимки и список драгоценностей, которые были обнаружены на материке, в автоприцепе у одного из цыганят, арестованных две недели назад. Мать уверяла, что это ее драгоценности, что они передаются в семье из поколения в поколение. Учитывая ценность этих ювелирных изделий, заявление цыганки казалось неправдоподобным. Брунетти было известно, что одно из этих ювелирных украшений уже опознала какая-то немецкая журналистка — оно было украдено из ее квартиры больше месяца назад.

Он взглянул на часы и с удивлением увидел, что уже шестой час.

— Нет, синьорина, не беспокойтесь. Это может подождать до завтра.

— Хорошо, комиссар, — отозвалась она. — Вы можете забрать их, когда зайдете. — Она замолчала, и он услышал шелест бумаг на другом конце линии. — Тогда, если не будет других поручений, я пойду домой.

— А как же вице-квесторе Патта? — спросил Брунетти, недоумевая, как это она осмеливается уходить на час раньше.

— Он уехал еще до обеда, — ответила она. Ее голос звучал на редкость ровно — из него были старательно изгнаны все эмоции. — Сказал, что будет обедать с самим синьором квесторе. По-моему, после этого они собирались поехать в офис синьора квесторе.

Брунетти задумался: о чем же таком его начальник беседует со своим начальником? Общение Патты с начальством никогда не сулило ничего хорошего его сотрудникам: как правило, результатом попыток вице-квесторе подчеркнуть свою исполнительность были новые планы и директивы, которые внедрялись с большим энтузиазмом, а в конечном итоге отменялись, когда оказывалось, что они совершенно бесполезны или попросту невыполнимы.

Брунетти пожелал синьорине Элеттре приятного вечера и положил трубку. В течение следующих двух часов он продолжал ждать телефонного звонка Росси. Лишь в восьмом часу он покинул кабинет и спустился вниз, в комнату дежурного офицера.

Дежурил Пучетти. Он сидел за столом, перед ним лежала открытая книга. Подперев кулаками подбородок, он читал.

— Пучетти? — окликнул офицера Брунетти.

Юноша поднял взгляд и, увидев Брунетти, тут же вскочил. Брунетти даже обрадовался, что впервые, с тех пор как тот пришел работать в квестуру, Пучетти удалось противостоять порыву отдать честь.

— Я ухожу домой, Пучетти. Если мне позвонят, пожалуйста, сообщите звонящему номер моего домашнего телефона и попросите, чтобы он перезвонил, хорошо?

— Конечно, комиссар! — ответил молодой офицер и на сей раз все-таки отдал честь.

— Что вы читаете? — поинтересовался Брунетти.

— Да я не читаю, я учусь. Это учебник грамматики.

— Грамматики?

— Да, синьор. Русской.

Брунетти заглянул в книгу и с видом знатока пробежался взглядом по буквам кириллицы:

— Если не секрет, почему вы изучаете русский язык?

— Не секрет, — сказал Пучетти с легкой улыбкой. — Моя подруга — русская, и я хотел бы говорить с ней на ее родном языке.

— Я и не знал, Пучетти, что у вас есть подруга, — произнес Брунетти, пытаясь отогнать мысль о тысячах русских проституток, заполонивших Западную Европу, но все же решил проверить: — А что она делает здесь, в Италии? Работает?

— Она преподает русский и математику в школе, где учится ребенок моего брата. Там я с ней и познакомился.

— А сколько времени вы ее знаете?

— Шесть месяцев.

— Это уже серьезно. — Брунетти поразило блаженное выражение на лице молодого офицера.

— Думаю, так и есть, синьор. Ее семья приезжает сюда этим летом, и она хочет познакомить их со мной. — Пучетти провел рукой по волосам. — Она сказала мне, что им не нравится ее идея связать свою жизнь с полицейским. И отец, и мать у нее хирурги — вы понимаете. Я не говорю ни на немецком, ни на английском. Поэтому я подумал, если я смогу общаться с ними, хоть чуть-чуть, на русском языке, то постараюсь убедить их, что я не просто пустоголовый бессловесный коп.

— Весьма мудрый ход. Ладно, оставляю вас наедине с вашей грамматикой, — сказал Брунетти.

Он повернулся, чтобы уйти, и за его спиной Пучетти произнес:

— Дас виданья.

Не зная русского, Брунетти не мог ответить на том же языке, поэтому пожелал доброй ночи и вышел из здания. Женщина, преподающая математику, Пучетти, изучающий русский язык, чтобы выглядеть достойно и понравиться ее родителям — по пути домой Брунетти размышлял об этом, задаваясь вопросом, не был ли он сам по большому счету всего лишь бессловесным копом.

По пятницам Паоле не нужно было идти в университет, и обычно она проводила этот день, готовя что-нибудь особенное. Все семейство ждало трапезы с нетерпением, и этим вечером они тоже не были разочарованы. Паола купила баранью ногу в мясной лавке, которая располагалась за овощным рынком, и приготовила ее с крошечными картофелинками, сдобренными розмарином, обжаренными в оливковом масле кабачками-цуккини и маленькой морковкой с таким сладким соусом, что Брунетти, наверное, смог бы есть это блюдо на десерт, если бы не груши, запеченные в белом вине.

После ужина он улегся на свое обычное место на диване, мало чем отличаясь от выброшенного на берег кита, и позволил себе всего лишь малюсенький стаканчик арманьяка — не более одного глотка.

Паола присоединилась к нему, после того как разобралась с детьми и их домашними заданиями, устроив им настоящую головомойку, чего они, собственно, и ожидали, села рядом и, не отличаясь свойственной мужу щепетильностью, налила себе довольно большую порцию арманьяка.

— Боже, как хорошо, — произнесла она после первого глотка.

Пребывая в блаженном состоянии полудремы, Брунетти вдруг вспомнил:

— А знаешь, кто мне сегодня звонил?

— Кто?

— Франко Росси из Кадастрового отдела.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла:

— Боже, а я-то думала, что все уже закончилось и быльем поросло. — Чуть погодя она спросила: — Что он сказал?

— Он звонил не по поводу квартиры.

— А зачем еще он мог тебе звонить? — удивилась Паола. Он еще и рта не успел открыть, как она задала очередной вопрос: — Он звонил тебе на работу?

— Да. Это-то и странно. Когда он был здесь, он не знал, что я работаю в полиции. Он поинтересовался, чем я занимаюсь, и я ответил, что связан с юриспруденцией.

— Ты всегда так отвечаешь?

— Да.

Он не стал объяснять почему, а она не стала спрашивать.

— Как он узнал правду?

— Кто-то из его знакомых сказал ему.

— Чего он хотел?

— Не знаю. Он звонил с мобильного, и у меня создалось впечатление, что он собирается сообщить мне нечто важное и ему явно не хочется разглашать эти сведения, поэтому я предложил ему перезвонить из телефона-автомата.

— И что же?

— Он не позвонил.

— Возможно, он изменил свои намерения.

Если объевшийся бараниной и лежащий на спине человек способен пожимать плечами, то Брунетти пожал.

— Раз уж это так важно, он перезвонит, — утешила его Паола.

— Я тоже так думаю, — отозвался Брунетти. Ему хотелось выпить еще немного арманьяка, и он совсем было собрался наполнить стаканчик, однако почему-то на полчаса провалился в сон. После пробуждения все мысли о Франко Росси куда-то улетучились, а желание выпить арманьяка осталось. Исполнив его, он пошел спать.

Брунетти опасался, что понедельник принесет ему новости — какие-нибудь последствия делового обеда вице-квесторе Патты с его начальником. Вызов последовал около одиннадцати, вскоре после того как Патта приехал в квестуру.

— Синьор комиссар! — окликнула его синьорина Элеттра, и он, подняв глаза, увидел, что она стоит в дверях кабинета с синей папкой в руке. Секунду он размышлял над тем, не выбирала ли она случайно эту папку под цвет своего платья.

— О, доброе утро, синьорина, — сказал он, взмахом руки приглашая ее подойти ближе к столу. — Это список украденных драгоценностей?

— Да, и фотографии, — ответила она, протягивая ему папку. — Вице-квесторе просил передать, что хочет поговорить с вами сегодня утром. — В ее голосе не было и намека на то, какого рода опасность скрывалась за этим приглашением, и поэтому Брунетти ограничился лишь подтверждающим кивком.

Он открыл папку. К листу бумаги были прикреплены четыре цветные фотографии, на каждой — по одному ювелирному изделию: три кольца и браслет, напоминающий цепочку из небольших изумрудов.

— Похоже, владелица основательно подготовилась к грабежу, — произнес Брунетти, удивленный тем, что кто-то взял на себя труд сделать студийные фотографии своих драгоценностей, и у него тут же возникло подозрение в мошенничестве со страховкой, которым он поделился с синьориной Элеттрой.

— А разве не все это делают? — спросила она.

Брунетти нахмурился и, не пытаясь скрыть удивление, произнес:

— Вам не следует так говорить, синьорина.

— Возможно, мне и не следует так говорить, особенно учитывая, где я работаю, но я, безусловно, имею право высказаться по этому поводу. — Он попытался было возразить, но она добавила: — Все об этом говорят.

— Да вы взгляните на статистику: в Венеции совершается меньше преступлений, чем в любом другом городе Италии! — с жаром сказал он.

Она не стала закатывать глаза к небу, а ограничилась вопросом:

— Неужели вы думаете, что эти сведения отражают действительное положение дел, синьор комиссар?

— Что вы имеете в виду?

— Эти статистические данные не имеют отношения к уровню преступности в городе. И вам наверняка следует знать об этом.

Поскольку Брунетти не реагировал на ее явный вызов, она спросила:

— А вам не кажется, что люди просто не хотят заявлять о преступлениях?

— Что ж, вероятно, не все, но — я уверен! — большинство людей заявляют.

— А я уверена, что большинство людей этого не делают, — сказала она, пожимая плечами, будто желая смягчить свои слова, но голос ее при этом звучал довольно жестко.

— Почему вы так считаете? — спросил Брунетти, положив папку на стол.

— Я знаю трех человек, чьи квартиры были ограблены в течение последних нескольких месяцев, и они не сообщили об этом. — Она ожидала реакции Брунетти, но он молчал, и она продолжала: — Впрочем, один из них сообщил. Он добрался до участка карабинеров, что рядом с церковью Сан-Заккариа, и рассказал, что его квартиру ограбили, а дежурный сержант велел ему прийти на следующий день, потому что лейтенанта — он единственный ведет дела о грабежах — в тот день не было.

— И он пришел?

— Конечно нет. А смысл?

— И это повод для такого пессимистического вывода, синьорина?

— А какое еще, по-вашему, у меня могло сложиться мнение? — Она бросила на него взгляд, в котором было гораздо больше вызова, чем она обычно позволяла себе по отношению к Брунетти.

Она была раздражена, и атмосфера душевного комфорта, которая обычно воцарялась в кабинете в ее присутствии, куда-то испарилась, оставив ощущение такой же печальной усталости, которая возникала у Брунетти всякий раз после размолвки с Паолой. Пытаясь избавиться от этого ощущения, он посмотрел на снимки и спросил:

— Какое из этих украшений было у цыганки?

Синьорина Элеттра, как и он, стремившаяся сменить тему разговора, склонилась над фотографиями и указала на браслет:

— Владелица узнала его. К тому же у нее сохранился товарный чек, в котором имеется его описание. Сомневаюсь, что это меняет суть дела или принесет много пользы, но она сказала, что в тот день, когда было ограблено ее жилище, она видела трех цыган на campo^[3] Сан-Фантин.

— Да, — согласился Брунетти, — от таких наблюдений никакого толку.

— Вот о чем я и говорю, — заключила она.

При обычных обстоятельствах Брунетти все же сделал бы ей замечание, напомнил, что закон не видит разницы между цыганами и другими людьми, но ему не хотелось нарушать мир, который восстановился в их отношениях. Он спросил о другом:

— Какого возраста воришка?

— Его мать говорит, что ему пятнадцать, но, само собой, документов никаких, ни свидетельства о рождении, ни справок из школы, так что ему может быть от пятнадцати до восемнадцати. Поскольку она утверждает, что ему пятнадцать, его нельзя привлечь к уголовной ответственности, и он еще несколько лет может спокойно прохлаждаться, делая что в голову взбредет.

Брунетти опять подивился, как синьорина Элеттра сегодня легко раздражается — ну просто вспыхивает как порох! — и попытался отвлечь ее повседневными делами.

— Да, дела, — пробормотал он, закрывая папку. — Так о чем вице-квесторе хочет поговорить со мной? Вам что-нибудь известно?

— Вероятно, хочет поделиться с вами выводами из беседы с начальством. — По ее ровному голосу Брунетти так ничего и не понял.

Он тяжело вздохнул и встал. Хотя цыганский вопрос остался у них нерешенным, его вздоха было достаточно, чтобы вызвать у нее улыбку.

— Правда, синьор комиссар, я понятия не имею! Он только попросил, чтобы я передала, что он хотел бы поговорить с вами.

— Ну тогда я пойду и узнаю, чего он хочет.

Он задержался у двери, чтобы дать ей пройти первой, а затем они вместе спустились по лестнице и направились к кабинету Патты и ее собственной маленькой приемной перед рабочим местом шефа.

Как только они вошли, на столе у нее зазвонил телефон, и она подняла трубку.

— Офис вице-квесторе Патты, — произнесла она официально. — Да, Dottore,^[4] он у себя. Я соединю вас. — Она нажала одну из кнопок на телефоне. Глядя на Брунетти, она указала на дверь кабинета Патты. — Ему звонит мэр. Вам придется подождать, пока…

Телефон зазвонил снова, и быстрый взгляд, который она метнула в Брунетти, дал ему понять, что это личный звонок, поэтому он взял утренний выпуск «Газеттино», лежавший на ее столе, и, переместившись к окну, стал бегло просматривать. Через минуту он оглянулся: она улыбнулась ему, повернулась на стуле, прижала телефонную трубку ко рту и понизила голос. Брунетти вышел в коридор.

Он открыл вторую половину газеты, которую не успел прочесть сегодня за завтраком. Верхняя часть первой полосы была посвящена текущим мероприятиям, связанным с тянущейся вот уже несколько лет реставрацией знаменитого оперного театра «Ла Фениче».^[5] Виновные в пожаре, погубившем театр, так и не были найдены, однако подробностями расследования и судебного процесса теперь уже вряд ли было возможно привлечь читателя. После нескольких лет рассмотрения вопроса и сторона обвинения, и сторона контробвинения, и даже те немногие люди, которые еще помнили точную хронологию событий, потеряли к этим фактам всякий интерес, как и все надежды на обещанную реконструкцию. Брунетти перевернул страницу и взглянул на материалы, напечатанные внизу.

Слева была фотография; лицо показалось ему знакомым, но он не смог вспомнить этого человека, пока в заголовке не прочитал имя:

Пальцы Брунетти невольно сжали газетную страницу. Он перевел взгляд на текст под фотографией:

Задолго до того, как он стал полицейским, Брунетти перестал верить в кажущуюся случайность совпадений: в этом мире существует причинно-следственная связь. А работая в полиции, Брунетти приобрел твердое убеждение, что такие случайные на первый взгляд события, как звонок в полицию и падение со строительных лесов, безусловно связаны между собой. Франко Росси не произвел особого впечатления на Брунетти. Комиссару запомнилось только, как молодой чиновник вскинул руку в оборонительном жесте, в паническом ужасе отклоняя приглашение Брунетти выйти на террасу, чтобы взглянуть на окна нижнего этажа. В тот момент он перестал быть для Брунетти безликим бюрократом из Кадастрового отдела и превратился в обычного человека со своими слабостями, которые, собственно, и делают нас людьми.

Брунетти ни на минуту не поверил в то, что Франко Росси упал со строительных лесов. Неужели инспектору действительно стало известно о каких-то серьезных злоупотреблениях в Кадастровом отделе? Или его телефонный звонок связан с незначительной проблемой, вроде попытки незаконно получить разрешение на строительство?

Эти соображения прочно засели в голове Брунетти. Он вернулся к столу синьорины Элеттры и положил газету на место. Она все еще сидела спиной к нему и тихо смеялась над тем, что говорил ее собеседник. Не посчитав нужным отвлекать ее и позабыв о приглашении Патты, Брунетти покинул квестуру и направился в Оспедале Сивиле.

По дороге в больницу Брунетти вспоминал случаи из своей полицейской практики, становившиеся причиной его визитов сюда. Не так уж много было на его памяти людей, которых он здесь навещал, и он припомнил, как проходил, подобно Данте, через зияющие порталы, за которыми скрывались боль, страдания и смерть. За последние годы он пришел к мысли, что независимо от того, насколько сильна физическая боль, эмоциональные страдания, сопровождающие эту боль, часто бывают гораздо более тяжкими. Он тряхнул головой, чтобы освободиться от этих мыслей, не желая, чтобы печальные размышления настраивали его на пессимистический лад.

В регистратуре Брунетти спросил, где он может найти человека по имени Франко Росси, который в эти выходные был ранен при падении. Дежуривший в регистратуре мужчина, чем-то похожий на самого Брунетти, спросил, знает ли он, в какое отделение был доставлен синьор Росси. Брунетти понятия не имел, но предположил, что, вероятно, он находится в отделении интенсивной терапии. Дежурный позвонил по телефону, поговорил минуту, затем сделал еще один звонок. После короткого разговора он сказал Брунетти, что синьора Росси нет ни в отделении интенсивной терапии, ни в отделении неотложной помощи.

— Может, в нейрохирургии или неврологии? — предположил Брунетти.

Со спокойной деловитостью, которая приобретается благодаря многолетнему опыту, дежурный по памяти набрал другой номер, но результат был тот же.

— Тогда где же он? — недоумевал Брунетти.

— А вы уверены, что его привезли сюда? — спросил дежурный.

— Так было написано в «Газеттино».

Дежурный бросил на комиссара исполненный иронии взгляд, каким могут обменяться лишь два венецианца, хорошо знающих цену информации, появляющейся на страницах городской газеты, однако вслух лишь уточнил:

— Он разбился при падении с большой высоты? — Брунетти кивнул, и дежурный предложил: — Я попробую позвонить в отделение травматологии. — Он сделал еще один звонок и произнес имя Росси. В трубке заквакало, и дежурный, слушая, искоса взглянул на Брунетти. Затем, прикрыв рукой телефонную трубку, осведомился у Брунетти: — Вы родственник?

— Нет.

— Друг?

Ни секунды не колеблясь, Брунетти выпалил:

— Да.

Дежурный сказал в трубку еще несколько слов, выслушал ответ и записал информацию. Будто с трудом он оторвал глаза от телефона и нехотя проговорил:

— Сожалею, что вынужден сообщить вам это, но ваш друг сегодня утром скончался.

Сердце Брунетти сжалось, и его накрыл приступ внезапной боли, как будто Росси действительно был его другом. Он только и смог выдавить вопрос:

— В травматологии?

Дежурный слегка пожал плечами, показывая, что не он источник информации и не отвечает за нее:

— Мне сказали, что его туда доставили, потому что у него были сломаны обе руки.

— Но от чего он умер?

Дежурный помолчал, словно отдавая дань смерти, и ответил:

— Медсестра не сказала. Но, возможно, вам сообщат подробности, если вы пойдете и поговорите с врачами. Вы знаете, куда идти?

Комиссар знал. Он уже собрался отойти от стойки, когда дежурный сказал:

— Жаль вашего друга, синьор.

Брунетти кивком головы поблагодарил его и пошел через вестибюль с высокими арками, совершенно не замечая его красоты. Сознательным усилием воли он удерживал себя от того, чтобы не перебрать в памяти, подобно бусинам на четках, известные ему истории о пресловутой бесполезности больниц. Росси был доставлен в отделение травматологии и там умер. И это единственное, о чем ему сейчас надо думать.

Ему было известно, что на сцене лондонских и нью-йоркских театров на протяжении многих лет идут одни и те же музыкальные спектакли. Меняется состав труппы, тех, кто выходит на пенсию или начинает выступать в других шоу, заменяют новыми актерами, но сюжет и костюмы из года в год остаются неизменными. Брунетти казалось, что нечто похожее происходит и здесь: пациенты меняются, но их одежда и общая атмосфера страдания, окружающая их, остается прежней. Люди сновали туда-сюда по сводчатому вестибюлю, стояли у окна администратора в больничных халатах и пижамах, опираясь на протезы и костыли, — одна и та же история разыгрывалась бесконечно: некоторые из действующих лиц брали на себя другие роли, иные, как Росси, покидали сцену.

Подойдя к отделению травматологии, он увидел медсестру, стоящую на лестнице за дверью, она курила, быстро затягиваясь. Как только он показался, сестра затушила сигарету в бумажном стаканчике, который держала в руке, и открыла дверь в отделение.

— Прошу прощения, — произнес Брунетти, проходя вслед за ней.

Она бросила бумажный стаканчик в металлическую мусорную корзину и обернулась.

— Чем могу помочь? — буркнула она, едва взглянув на него.

— Я пришел навестить Франко Росси и узнал… узнал, что он умер, — объяснил Брунетти. — Дежурный сказал мне, что он находился у вас.

Сестра посмотрела на него более внимательно, и ее профессиональная невозмутимость сменилась интересом, как будто причастность к смерти сделала его достойным лучшего отношения.

— Вы родственник?

— Нет, друг.

— Сожалею о вашей потере, — сказала она, и в ее тоне послышалось искреннее сочувствие человеческому горю.

Брунетти поблагодарил ее и затем спросил:

— Как все это произошло?

Она медленно повернулась и пошла вперед, Брунетти шел рядом, полагая, что она ведет его к Франко Росси, к его другу Франко Росси.

— Его привезли в больницу в субботу днем, — объяснила сестра. — Когда его осмотрели в приемном покое, оказалось, что у него сломаны обе руки, поэтому его положили к нам.

— Но ведь в газете написано, что его доставили в коме.

Она не торопилась отвечать, зато шаги ее ускорились. Казалось, она хочет поскорее добраться до вращающихся дверей в конце коридора.

— Ничего не могу сказать по этому поводу. Но когда его перенесли наверх, он был без сознания.

— А почему он был без сознания?

Она снова сделала паузу, словно задумавшись о том, какое количество информации может ему предоставить:

— Должно быть, он ударился головой при падении.

— А с какой высоты он упал, вы знаете?

Она покачала головой и сама открыла дверь, придерживая ее, чтобы дать ему возможность войти в просторное помещение, с одной стороны которого находилась регистратура — в тот момент за стойкой никого не было.

Когда он понял, что она не собирается отвечать на его вопрос, он задал еще один:

— Ран было много?

Она посоветовала:

— Вам лучше спросить у кого-нибудь из врачей.

— Так это рана на голове стала причиной смерти?

С каждым вопросом медсестра становилась все более отчужденной, ее голос звучал все более профессионально и менее доброжелательно.

— Обратитесь к врачам.

— Я все-таки не понимаю, почему его положили в это отделение, — настаивал Брунетти.

— Из-за сломанных рук, — повторила она.

— Но с травмами головы логичнее было бы направить в нейрохирургию…

Брунетти начал было говорить, но медсестра отвернулась от него и направилась к другой вращающейся двери, находящейся слева от регистратуры.

Подойдя к дверям, она обернулась и бросила через плечо:

— На ваши вопросы скорее всего ответят внизу, в отделении неотложной помощи. Спросите синьора Карраро. — И медсестра ушла.

Он поступил, как она посоветовала, — быстро спустился вниз. В отделении неотложной помощи он объяснил медсестре, что он друг Франко Росси, умершего после госпитализации в больничной палате, и спросил, может ли он поговорить с синьором Карраро. Она попросила комиссара назвать свое имя и подождать, пока она переговорит с доктором. Брунетти направился к одному из пластмассовых стульев, стоящих в ряд у стены, и присел, внезапно почувствовав сильную усталость.

Минут десять спустя человек в белом халате прошел через вращающуюся дверь, ведущую в процедурный кабинет, сделал несколько шагов по направлению к Брунетти и остановился. Он стоял, засунув руки в карманы халата, было очевидно, что он ждет, когда Брунетти подойдет к нему. Ростом мужчина был невысок, зато походка у него была решительной, а движения властными, что свойственно многим коротышкам. Жесткие светлые волосы гладко уложены с помощью геля, красноватые щеки свидетельствуют скорее о пристрастии к спиртному, чем об отменном здоровье. Брунетти встал и направился к доктору. Он был как минимум на голову выше этого человека.

— С кем имею честь? — спросил Карраро, глядя на собеседника снизу вверх и всем своим видом выражая негодование по поводу потери драгоценного времени.

— Возможно, сестра сказала вам, Dottore, что я друг синьора Росси, — в качестве представления начал Брунетти.

— Друг? А где его родные? — спросил доктор.

— Не знаю. Им звонили?

Негодование Карраро вылилось в раздражение, без сомнения, вызванное одной лишь мыслью о существовании настолько невежественных людей. Этот дылда, видно, считает, что у него, доктора Карраро, нет других дел, как только сидеть возле телефона и звонить родственникам умерших! Он даже отвечать не стал, но сердито поинтересовался:

— Что вам, собственно, нужно?

— Я бы хотел узнать причину смерти синьора Росси, — спокойно ответил Брунетти.

— А какое вам до этого дело? — отрезал доктор.

«Газеттино» часто напоминала своим читателям, что штат больницы недоукомплектован, больница переполнена, поэтому многим врачам приходится работать сверхурочно.

— Вы дежурили, когда его привезли, Dottore? — вместо ответа спросил Брунетти.

— Кто вы такой? — бросил Карраро, повысив голос.

Брунетти назвал свое имя и невозмутимо продолжил:

— Из газеты я узнал, что синьор Росси в больнице, и пришел навестить его. Дежурный сказал мне, что он умер, и потому я здесь.

— Зачем?

— Узнать причину его смерти, — повторил Брунетти. И, помолчав, добавил: — Ну и кое-что еще.

— Что значит «кое-что еще»? — вспылил доктор, и теперь уже все его лицо залилось краской. Не надо было быть психологом, чтобы понять, что вопрос его встревожил.

— Повторюсь еще раз, Dottore, — сказал Брунетти с подчеркнуто вежливой улыбкой. — Я бы хотел знать причину смерти.

— Вы сказали, что вы друг, верно? — Брунетти кивнул. — В таком случае вы не имеете права на получение информации. Эти сведения не предоставляются никому, кроме ближайших родственников.

Поскольку доктор замолчал, Брунетти поинтересовался:

— Когда будет проводиться вскрытие, Dottore?

— Что? — спросил Карраро, подчеркивая очевидную абсурдность вопроса Брунетти. Так как Брунетти не реагировал, Карраро резко повернулся и быстрым шагом стал удаляться — эта показная развязность должна была продемонстрировать профессиональное презрение к дилетантизму и глупости.

— Когда будет проведено вскрытие? — повысив голос, повторил вопрос Брунетти, на сей раз опустив вежливое обращение.

Доктор резко обернулся — эффектно, как на подмостках, — и тут же снова направился к Брунетти:

— В любом случае это будет решать медицинская комиссия нашей больницы, синьор. И я сомневаюсь, что вас попросят принять какое-либо участие в этом решении.

Брунетти не впечатлило явное раздражение Карраро, скорее его заинтересовало, какая причина его вызвала.

Он вынул бумажник и показал удостоверение, держа его так, что невысокий Карраро вынужден был задрать голову, чтобы рассмотреть его. Доктор ухватился за краешек бумажника, потянул вниз и стал внимательно изучать удостоверение. Он перевернул его и взглянул на заднюю обложку, убедившись в том, что там нет полезной информации — пусто. Такая же пустота была в его глазах: он не знал, как реагировать на происходящее. Наконец он перевел взгляд на Брунетти и заговорил. Высокомерие в его голосе сменилось подозрительностью:

— Кто вас вызвал?

— Не думаю, что так уж важно, почему мы здесь, — начал Брунетти, намеренно используя форму множественного числа и надеясь представить ситуацию так, будто больница наводнена полицейскими, проверяющими медицинскую карту и рентгеновские снимки пациента и расспрашивающими медсестер и других пациентов в интересах расследования причины смерти Франко Росси. — Разве недостаточно того, что мы здесь?

Карраро вернул удостоверение Брунетти:

— У нас, в приемном покое, нет рентгеновского аппарата, поэтому, когда мы увидели его руки, мы отправили его в отделение рентгенологии, а потом уж в травматологию. Это был единственный вариант. Любой врач сделал бы то же самое.

«Любой врач в Оспедале Сивиле», — подумал Брунетти, но вслух ничего не сказал.

— Руки были сломаны? — спросил Брунетти.

— Конечно, обе и в двух местах. Мы отправили его туда, наверх, чтобы на переломы наложили гипс. Больше мы ничего не могли сделать. Стандартная процедура. После этого его, вероятно, отправили бы куда-нибудь еще.

— В нейрохирургию, например? — предположил Брунетти.

Вместо ответа Карраро пожал плечами.

— Прошу прощения, Dottore, — произнес Брунетти не без ехидства. — Боюсь, я не расслышал ответ.

— Да, возможно именно туда.

— Вы заметили какие-либо другие повреждения, указывающие, что пациента следует направить в отделение нейрохирургии? Вы отметили это в своем отчете?

— Думаю, да, — уклончиво ответил Карраро.

— Думаете или уверены в этом? — настаивал Брунетти.

— Уверен, — наконец признал Карраро, заливаясь краской не то гнева, не то смущения. — Эти рекомендации зафиксированы на рентгеновском снимке.

«Долго ли протянешь, если доверишь свое здоровье этому человеку?!» — вопросил сам себя Брунетти.

Под пристальным взглядом комиссара Карраро перестал пыжиться и превратился в обыкновенного больничного служащего, дрожащего от мысли, что любое подозрение в небрежности скорее вменят в вину ему, чем тем, кто на самом деле занимался лечением Росси.

— Если травматологи не смогли обеспечить ему дальнейшее лечение, это не моя вина. Вам надо побеседовать с ними, — попытался переложить ответственность на других Карраро.

— Насколько серьезной была рана на голове? — спросил Брунетти.

— Я не нейрохирург, — тут же среагировал Карраро.

«И это к лучшему!» — вздохнул про себя Брунетти. Он испытывал искушение сказать доктору, что его присутствие в больнице не имеет никакого отношения к возможной ответственности за профессиональную небрежность при лечении пациента, но он сомневался, что Карраро поверит ему, а если даже и поверит, вряд ли что-то изменится. За годы службы в полиции он имел дело с людьми самых разных профессий, и его богатый опыт позволил ему усвоить тот факт, что лишь у военных и мафии (а также, пожалуй, среди священнослужителей) существовала настолько крепкая круговая порука, как среди медицинских работников. Они блюли свое единство даже в тех случаях, когда ценой их отказа выдать корпоративные секреты могли стать истина, справедливость и сама человеческая жизнь.

— Спасибо, Dottore, — произнес Брунетти, заканчивая разговор и явно удивляя своей внезапной уступчивостью собеседника. — Я бы хотел его увидеть.

— Увидеть Росси?

— Да.

— Он в морге, — сообщил Карраро, и его голос казался таким же холодным, как и названная им обитель скорби. — Вы знаете, как пройти?

— Знаю.

К счастью, путь Брунетти лежал через центральный внутренний дворик больницы, так что у него была возможность мельком увидеть небо и цветущие деревья. Ему было жаль, что он не мог хорошенько рассмотреть прекрасный узор плотных облаков, видневшихся сквозь цветущие розовые кусты. Он свернул в узкий проход, который вел в прозекторскую, испытывая смутное беспокойство: его огорчила мысль о том, насколько хорошо он знаком с этой дорогой смерти.

У входа комиссара встретил служитель морга. Это был человек, на протяжении десятилетий имеющий дело с мертвецами, хранитель их безмолвия. Служитель узнал Брунетти и поприветствовал кивком головы.

— Хочу глянуть на Франко Росси, — объяснил свое появление Брунетти.

Еще один кивок. Брунетти вошел в помещение, где на высоких столах лежали прикрытые белыми простынями тела. Служитель повел Брунетти к противоположной стороне, остановился у одного из столов, но не стал снимать простыню. Брунетти пригляделся: бугорок носа, затем неровная поверхность с двумя горизонтальными буграми, должно быть, гипсовыми повязками на руках, и ниже — две пирамидки ступней.

— Он был моим другом, — сказал Брунетти скорее самому себе и стянул полотно с лица.

Сине-багровая вмятина над левым глазом нарушала симметрию лба, который выглядел странно сплющенным, как будто его стиснули огромные ладони. В остальном это было то же самое лицо, простое и ничем не примечательное. Паола когда-то рассказывала мужу, что Генри Джеймс, чье творчество она изучала уже много лет, относился к смерти как к «чему-то необычайному», но в том, что сейчас предстало перед глазами Брунетти, не было ничего выдающегося: все блекло, обезличенно, холодно.

Он набросил простыню на лицо трупа, испытывая жгучее желание узнать: неужто эти изуродованные останки, более всего напоминающие восковую куклу, и есть Франко Росси; а если Росси здесь нет, почему этому опустевшему вместилищу духа принято оказывать почести и относиться к нему с опасливым уважением?

— Спасибо, — поблагодарил он служителя и вышел из морга.

Во внутреннем дворике было так тепло, тут так вольно дышалось, что Брунетти ощутил чисто физиологическую, звериную реакцию: волоски сзади на шее, вздыбившиеся в морге от холода и ощущения близкой смерти, улеглись на место. Он подумал о том, что надо бы зайти в травматологию и послушать, какие аргументы врачи станут приводить в свое оправдание, но тут он представил разбитое лицо Росси и уже ничего не хотел, кроме как поскорее выйти из удушающих пределов больницы. Поддавшись своему желанию, он ушел. У регистратуры немного задержался, на сей раз предъявив свое удостоверение, и спросил адрес Росси.

Дежурный быстро нашел адрес и даже записал номер телефона. Где-то в районе Кастелло, сообразил Брунетти и спросил дежурного, не знает ли тот, как добираться; дежурный считал, что надо миновать церковь Санта-Джустина и искать рядом с магазином, в здании которого раньше была больница.

— Кто-нибудь интересовался им? — спросил Брунетти.

— Никто, по крайней мере в мою смену, комиссар. Но сотрудники больницы обязательно позвонят его родным, так что те будут знать, куда приходить.

Брунетти посмотрел на часы. Был почти час. Интересно, Франко Росси приходил обедать домой или перекусывал неподалеку от места службы? И что он, Брунетти, вообще знает о Росси? Знает, что Росси работал в Кадастровом отделе муниципалитета и умер в результате падения. Помимо этого, ему было известно только то немногое, что он вынес из их единственной короткой встречи и еще более короткого телефонного разговора. Росси был исполнительным и робким — почти клише педантичного бюрократа. И еще он наотрез отказался выйти на террасу: панически боялся высоты.

Брунетти пошел мимо по Барбариа-делла-Толле, направляясь в сторону церкви Сан-Франческо-делла-Винья. На правой стороне улицы знакомый торговец фруктами как раз сворачивал торговлю, накрывая зеленой тканью открытые ящики с фруктами и овощами, и в этом движении Брунетти усмотрел тревожное напоминание о том, как он натягивал простыню на лицо Росси. Вокруг него все было как обычно: люди торопились домой на обед, жизнь продолжалась.

Жилище Росси найти оказалось нетрудно: дом находился на кампо, рядом с агентством недвижимости. «РОССИ ФРАНКО» — было выгравировано на медной табличке рядом со звонком, предназначенным для квартиры на втором этаже. Брунетти нажал на кнопку, подождал, затем нажал еще раз, но ответа не последовало. Он нажал на звонок квартиры этажом выше, но результат был точно таким же, поэтому он позвонил в квартиру на первом этаже.

Через минуту раздался мужской голос:

— Да, кто это?

— Полиция.

Последовала привычная пауза, затем голос произнес:

— Ладно.

Брунетти ожидал щелчка, после чего должна была открыться большая дверь, ведущая в здание, но вместо этого услышал звук шагов, и затем дверь распахнулась. Перед ним стоял невысокий человек, хотя Брунетти сначала так не показалось: человек стоял на верхней ступени. Жильцы, без сомнения, надеялись поднять пол лестничной площадки выше уровня aсquo alta.^[7] В правой руке человек все еще держал салфетку, глядя на Брунетти сверху вниз с характерной для первой встречи подозрительностью. На мужчине были очки с толстыми стеклами, и Брунетти заметил на его галстуке красное пятно, вероятно, от томатного соуса.

— Слушаю вас, — произнес тот серьезно.

— Я пришел по поводу синьора Росси, — сказал Брунетти.

При упоминании Росси выражение лица мужчины смягчилось, и он наклонился, чтобы открыть дверь пошире:

— Прошу прощения. Я должен был попросить вас войти. Пожалуйста, пожалуйста.

Он отодвинулся в сторону, освободив для Брунетти место, и даже вытянул руку, как бы стремясь его подхватить. Заметив, что все еще держит салфетку, он быстро спрятал ее за спину. Потом наклонился и придержал дверь другой рукой.

— Пожалуйста, идите за мной, — сказал он, возвращаясь к своей приоткрытой двери, которая находилась напротив лестницы, ведущей на верхние этажи.

Брунетти приостановился в дверях, чтобы дать хозяину возможность войти первым, и последовал за ним. Вход был узкий, шириной чуть больше метра, от которого поднимались две ступеньки, — еще одно свидетельство неизменной уверенности венецианцев в том, что они могут перехитрить приливы и отливы, постоянно размывающие фундаменты зданий. Комната, в которую вели ступеньки, была чистой и уютной и вдобавок на редкость хорошо освещенной для квартиры, расположенной в цокольном этаже. Брунетти обратил внимание на то, что четыре высоких окна на дальней стене квартиры выходят в большой сад, раскинувшийся по другую сторону широкого канала.

— Извините. Я обедал.

Мужчина бросил салфетку на стол.

— Не обращайте на меня внимания, — сказал Брунетти.

— Спасибо, я уже наелся, — заверил мужчина. Большая порция спагетти все еще дымилась на его тарелке, раскрытая газета лежала слева от нее. — Ничего страшного. — Хозяин жестом предложил Брунетти пройти к дивану, который был повернут в сторону окон. — Не хотите ли чего-нибудь выпить?

Для Брунетти сейчас не могло быть ничего лучше un'ombra — маленького стаканчика вина, но он отрицательно покачал головой, протянул руку и представился.

— Марко Каберлотто, — назвался хозяин, пожимая его руку.

Брунетти присел на диван, Каберлотто сел напротив и спросил:

— Как дела у Франко?

— Вы знаете, что он попал в больницу? — вместо ответа спросил Брунетти.

— Да. Сегодня утром я читал статью в «Газеттино». Хочу навестить его, как только закончу, — сказал он, чуть кивнув в сторону стола, где его ждал медленно остывающий обед. — Как он?

— Боюсь, у меня для вас плохие новости, — начал Брунетти, используя шаблонное вступление, которое стало для него таким привычным за последние десятилетия. Когда он увидел, что Каберлотто все понял, он продолжил: — Он так и не вышел из комы и умер сегодня утром.

Каберлотто что-то пробормотал и поднес руку ко рту:

— Я не знал. Бедный мальчик.

Брунетти помолчал минуту, затем мягко спросил:

— Вы хорошо его знали?

Не обращая внимания на вопрос комиссара, Каберлотто спросил:

— Так это правда, что он упал и ударился головой?

Брунетти кивнул.

— Он упал? — настаивал Каберлотто.

— Да. А почему вы спрашиваете?

И вновь Каберлотто не ответил, только все повторял, качая головой:

— Ах, бедный мальчик, бедный мальчик… Я бы никогда не подумал, что с ним может случиться что-то подобное. Он всегда был таким осмотрительным…

— Вы имеете в виду — на службе?

Каберлотто взглянул на Брунетти:

— Да во всем. Он был именно… осмотрительным. В Кадастровом отделе в его рабочие обязанности входили поездки на места строительства, он должен был следить, правильно ли ведутся реставрационные и иные работы, но предпочитал оставаться в офисе и заниматься планами и проектами, изучать, какими будут здания после того, как их объединят после реставрации. Именно эта часть работы ему нравилась. Он сам говорил мне об этом.

Вспомнив визит Росси в его квартиру, Брунетти заметил:

— А мне казалось, что его служебные обязанности предусматривали посещение квартир, осмотр зданий, построенных с нарушениями строительных норм.

Каберлотто пожал плечами:

— Да, иногда ему приходилось ходить по домам, но, по-моему, он делал это только потому, что умел так доходчиво все объяснить владельцам, что они понимали реальную ситуацию. — Каберлотто помолчал, очевидно, пытаясь вспомнить беседы с Росси. — Я не очень хорошо его знал. Мы были соседями, поэтому, бывало, разговаривали на улице или выпивали вместе по стаканчику. Тогда он и рассказывал о том, что ему нравится изучать планы.

— Вы упомянули, что он всегда был очень осторожным, — напомнил Брунетти.

— Да. — Губы Каберлотто дрогнули в печальной полуулыбке. — Я частенько из-за этого подшучивал над ним. Франко никогда не вынес из своей квартиры ни одной коробки: говорил, что ему надо видеть, куда ступают ноги при ходьбе. — Он сделал паузу, как будто раздумывая, стоит ли продолжать, и вновь заговорил: — Как-то раз у него перегорела электрическая лампочка, и он позвонил мне, чтобы узнать, как зовут электрика. Я спросил, в чем дело, и, когда он объяснил, предложил заменить лампочку самому. Но он ответил, что боится прикоснуться к ней. — Каберлотто замолчал.

— И чем все закончилось? — спросил Брунетти.

— Было воскресенье, электрик не работал, поэтому я поднялся наверх и сменил перегоревшую лампочку. — Он посмотрел на Брунетти и изобразил, как выкрутил ее. — У меня это заняло пять секунд, но Франко… Он не мог. Он бы не заходил в эту комнату, пока не нашел электрика, или так и сидел бы в темноте. И, как вы понимаете, тут неважно, чего именно он боялся. Просто он был такой человек.

— Он был женат? — спросил Брунетти.

Каберлотто отрицательно покачал головой.

— А девушка у него была?

— Нет, не было.

Если бы Брунетти знал Каберлотто получше, он мог бы себе позволить спросить, а не интересовали ли Росси юноши. Но он не решился и продолжал расспрашивать:

— Родители?

— Не знаю. Если они и живы, не думаю, что они живут в Венеции. Он никогда не говорил о них, а в праздники всегда оставался дома.

— Друзья?

Каберлотто немного подумал:

— Однажды я видел его на улице с какими-то людьми. Кажется, они были навеселе. Но я не запомнил никого из них и больше никогда с ними не встречался. — Брунетти внимательно смотрел на него, и Каберлотто попытался объяснить: — Я же вам сказал, мы не были друзьями, так что я даже не подошел, только кивнул издалека.

Брунетти спросил:

— А гости у него бывали?

— Наверное. Точно не скажу. Мне слышно, как люди поднимаются и спускаются по лестнице, но я же не знаю, к кому они приходят. — Неожиданно он спросил: — А вы почему здесь?

— Я тоже был знаком с ним, — ответил Брунетти. — Поэтому, когда я узнал, что он умер, то приехал, чтобы поговорить с его семьей, но я приехал как друг, не более того.

Каберлотто и не подумал поинтересоваться, почему Брунетти, если он был другом Росси, так мало о нем знал.

Брунетти поднялся:

— Оставляю вас, чтобы вы закончили свой обед, синьор Каберлотто. — И он протянул руку.

Каберлотто пожал руку, проводил Брунетти до входной двери и открыл ее. Там, стоя на ступеньку выше и глядя на Брунетти сверху вниз, он проговорил:

— Франко был хорошим человеком. Я не слишком близко его знал, но мне он был симпатичен. Он всегда доброжелательно отзывался о людях. — Он наклонился, коснулся рукой рукава Брунетти, будто подчеркивая важность своих слов, и бесшумно закрыл дверь.

На обратном пути в квестуру Брунетти остановился, чтобы позвонить Паоле и сказать ей, что не придет домой обедать, зашел в маленькое кафе и без удовольствия съел тарелку спагетти, которые ему показались безвкусными, и несколько кусочков цыпленка — чтобы не чувствовать голода в течение дня. Вернувшись на службу, на своем столе он нашел записку: вице-квесторе Патта желал видеть его в своем кабинете в четыре.

Он позвонил своему старому приятелю патологоанатому доктору Риццарди. Того на месте не оказалось. Комиссар оставил сообщение секретарю доктора: он желал знать, сам ли Риццарди будет производить вскрытие тела Франко Росси. Сделал еще один звонок, который привел в движение бюрократическую процедуру, благодаря которой отдается распоряжение о проведении вскрытия.

Брунетти спустился в комнату для младшего офицерского состава, чтобы посмотреть, на месте ли его помощник, сержант Вьянелло. Сержант был там, сидел за своим столом, а перед ним лежала открытая толстая папка. Когда Брунетти вошел, он что-то изучал и хотел было встать, но комиссар жестом остановил его. Заметив присутствующих в комнате трех других офицеров, Брунетти передумал и кивнул Вьянелло в сторону двери. Сержант закрыл папку и последовал за Брунетти в его кабинет.

Несмотря на то что он был не намного выше своего шефа, Вьянелло вечно казалось, что он почему-то занимает намного больше места. Когда они сели друг напротив друга — Вьянелло поерзал, пытаясь уменьшиться в размерах, — Брунетти спросил:

— Вы слышали историю о человеке, который упал со строительных лесов в Санта-Кроче?

— Это тот, из Кадастрового отдела? — пробормотал Вьянелло, скорее утверждая, чем спрашивая. Брунетти кивнул, и Вьянелло осведомился: — А в чем дело?

— Этот парень, его имя Росси, Франко Росси, звонил мне в пятницу, — объяснил Брунетти и сделал паузу, чтобы дать Вьянелло возможность расспросить его. Поскольку тот молчал, Брунетти продолжил: — Он сказал, что хочет поговорить со мной кое о чем, что происходит в его отделе, но он звонил с сотового и, когда я предупредил его, что это небезопасно, пообещал перезвонить.

— И не перезвонил? — перебил Вьянелло.

— Нет. — Брунетти покачал головой. — Я ждал здесь до восьми часов. Я даже оставил номер своего домашнего телефона — на случай, если он позвонит. А сегодня утром увидел его фотографию в газете. Пошел в больницу, но было уже слишком поздно. — Он замолчал и снова стал ждать реакции Вьянелло.

— Почему вы пошли в больницу?

— Он боялся высоты.

— Прошу прощения, я не понял.

— Когда он приходил ко мне домой, он… — начал было Брунетти, но Вьянелло прервал его:

— Он приходил к вам домой? Когда?

— Несколько месяцев назад. По поводу планов или документов на мою квартиру. Тех бумаг, которых у них в архиве нет. Да это неважно, так или иначе, он приходил и попросил показать ему какие-то документы. Предварительно из Кадастрового отдела пришло письмо, однако я не обратил на него внимания. Но важно не то, почему он приходил, а то, что произошло, когда он был у меня.

Вьянелло слушал, не перебивая, но на его широком лице было написано явное любопытство.

— Когда мы заговорили о здании, я попросил Росси выйти на террасу и взглянуть на окна в квартире, расположенной под нами. Я думал доказать, что оба этажа были пристроены в одно и то же время, и это может повлиять на решение по поводу нашей квартиры. — Рассказывая об этом, Брунетти вдруг сообразил, что он даже и не поинтересовался, какое же решение принял Кадастровый отдел. — Я открыл окно, перегнулся через подоконник и посмотрел на окна, расположенные этажом ниже, а, когда снова повернулся к Росси, у него был такой вид, будто я показал ему ядовитую змею. Он был просто парализован. — Увидев, с каким скептическим видом Вьянелло слушает его рассказ, он заколебался. — По крайней мере, так мне показалось. В любом случае он был напуган. — И Брунетти замолчал.

Молчал и Вьянелло.

— Если бы вы видели его, то поняли бы, о чем речь, — сказал Брунетти. — Он был смертельно испуган при мысли, что придется взглянуть вниз.

— Ну и что? — спросил Вьянелло.

— Поэтому он никак не мог рискнуть забраться на строительные леса, и уж тем более сделать это в одиночку.

— Он сказал что-нибудь?

— О чем?

— Что боится высоты.

— Вьянелло, я только что рассказал вам. Ему ничего не надо было говорить, испуг был написан у него на лице. Если человек боится высоты, он не способен подняться на леса. Это просто невозможно.

Вьянелло попробовал объяснить по-другому:

— Но он ведь ничего не сказал вам, синьор. Вот на что я пытаюсь обратить ваше внимание. Вы же не уверены, что именно предложение выйти на террасу так напугало его. Это могло быть что-то другое.

— Конечно, это могло быть что-то другое, — раздраженно признал Брунетти. — Однако он боялся именно высоты. Ведь я видел его. Я говорил с ним.

Вьянелло вежливо спросил:

— И что?

— А то, что если он поднялся на эти леса не по своей воле, то и упал оттуда не случайно.

— Вы думаете, его убили?

— Пока не стану настаивать на этом, — сказал Брунетти. — Но уверен: добровольно он бы не полез на леса.

— Вы видели их?

— Строительные леса? — уточнил Брунетти. Вьянелло кивнул. — Нет. Пока что было не до того.

Вьянелло отодвинул рукав своего пиджака и посмотрел на часы:

— Сейчас самое время, синьор.

— Вице-квесторе ждет меня в своем кабинете в четыре, — сказал Брунетти, мельком взглянув на часы. До встречи оставалось двадцать минут. Он поймал взгляд Вьянелло. — Да, — согласился Брунетти, — пошли.

Они чуть задержались в комнате для младшего офицерского состава — захватили сегодняшний экземпляр «Газеттино», в котором был указан адрес нужного здания. Потом нашли Бонсуана, рулевого полицейского катера, и попросили отвезти в Санта-Кроче. По пути двое полицейских внимательно изучали окрестности и искали номер дома на calle,^[8] которая отходила от кампо Анжело Раффаэле. Катер доставил их в конец набережной Заттере, в виду которой возвышался пришвартованный огромный корабль.

— Боже, что это? — спросил Вьянелло, когда их катер очутился рядом.

— Это круизный корабль, который построили прямо здесь. Говорят, это самое большое судно в мире.

— Ужас какой! — выдохнул Вьянелло, разглядывая верхнюю палубу, которая возвышалась почти на двадцать метров над ними. — А что он здесь делает?

— Приносит городу деньги, сержант, — сухо заметил Брунетти.

Вьянелло посмотрел вниз на воду, потом на городские крыши.

— Мы за деньги на все готовы, как проститутки! — в сердцах воскликнул он.

Брунетти не счел нужным возразить.

Бонсуан остановил катер невдалеке от огромного корабля, спрыгнул на набережную и стал швартоваться так усердно, словно командовал большим судном.

Ступив на землю, Брунетти сказал ему:

— Бонсуан, вам нет смысла ждать нас. Я не знаю, сколько мы здесь пробудем.

— Я подожду, если не возражаете, синьор комиссар, — ответил пожилой человек. — Лучше я побуду здесь, чем вернусь туда. — Бонсуану оставалось лишь несколько лет до пенсии, и, когда на горизонте стал маячить этот рубеж, он начал высказывать свое мнение, хотя и довольно сдержанно.

Его пассажиры хорошо знали Бонсуана и считались с его мнением, поэтому лишних вопросов не задавали. Брунетти с Вьянелло отошли от катера и направились в обратную сторону, к кампо — к той части города, где Брунетти бывал редко. Раньше они с Паолой любили ужинать в одном здешнем рыбном ресторанчике, но после того как несколько лет назад там сменился владелец и качество еды резко ухудшилось, они перестали в нем бывать. В студенческие времена у Брунетти была подруга, которая жила в этом районе, но она умерла несколько лет назад.

Они миновали мост и двинулись через кампо Сан-Себастьяно, расположенную на пути к кампо Анжело Раффаэле. Вьянелло, который шел впереди, резко свернул налево в узкую калле, и впереди они увидели строительные леса, закрывающие фасад последнего дома в ряду других. Это четырехэтажное здание выглядело так, будто было заброшено уже много лет. Все говорило об этом: растрескавшаяся краска, кусками отслаивающаяся от зеленых ставен, трещины в мраморных водосточных желобах, сквозь которые вода вытекала на улицу мелкими ручейками. Внутри дома, очевидно, творились те же разор и запустение. Довольно обычное явление — по крайней мере для венецианцев, которым свойствен врожденный интерес к покупке и продаже домов, — заброшенный дом, зарегистрированный на конкретного человека, которому он не особенно нужен, и потому нет смысла тратить время и деньги на то, чтобы привести его в порядок.

Насколько полицейские могли судить, строительные леса стояли вокруг дома не первый год и давно не использовались. Не было никаких следов работ, как не было и свидетельств самоубийства, хотя Брунетти совершенно не был уверен, что эту гипотезу вообще стоит рассматривать.

Брунетти отошел от здания на такое большое расстояние, что уперся спиной в стену дома напротив. Он осмотрел весь фасад, но не обнаружил там никаких признаков жизни. Он пересек калле, завернул за угол и на этот раз исследовал ту сторону здания, которая не была закрыта строительными лесами. Там он увидел все те же признаки заброшенности. Он посмотрел налево от себя: калле упиралась в канал, а за ним виднелся большой сад.

Вьянелло, как обычно, в точности повторял действия Брунетти и так же внимательно осмотрел оба здания и сад. Он подошел и стал рядом с Брунетти:

— Мне кажется, это возможно.

Брунетти кивнул в знак согласия:

— Никто бы этого не заметил. В здании никого нет, и оно закрыто строительными лесами, к тому же нет никаких признаков того, что кто-то ухаживает за садом. Поэтому не было никого, кто бы мог видеть, как он падал.

— Если он упал, — добавил Вьянелло.

Помолчав, Брунетти спросил:

— У нас в распоряжении есть какие-нибудь рабочие версии?

— Нет, насколько я знаю. В отчетах смерть Росси значится как несчастный случай. Очевидно, местные полицейские из участка района Сан-Поло прибудут, чтобы посмотреть что к чему. А уж если они решат, что это был несчастный случай, считай, дело закрыто.

— Думаю, нам надо пойти и поговорить с ними.

Брунетти отошел от стены и повернулся к двери дома. Висячий дверной замок цепью был прикреплен к круглому железному блоку, встроенному в перемычку, поддерживающую мраморный каркас двери.

— Как он попал внутрь, чтобы выйти на строительные леса? — спросил Брунетти.

— Надеюсь, на этот вопрос нам смогут ответить в участке, — отозвался Вьянелло.

Надежда оказалась тщетной. Бонсуан доставил комиссара и сержанта на катере вверх по каналу Рио-ди-Сан-Агостино в полицейский участок, находящийся рядом с кампо Сан-Стин. Полицейский у входа узнал их обоих и тут же отвел к лейтенанту Туркати, дежурному офицеру. Это был невысокий, темноволосый мужчина, форма сидела на нем как влитая. Для Брунетти этого было достаточно, чтобы вести себя с ним официально и обращаться к нему в соответствии с его званием.

После того как все уселись и Брунетти объяснил, зачем они здесь, Туркати принес досье на Росси. Человек, позвонивший в полицию, сообщил о Росси и в «Скорую помощь». Поскольку в ближайшей больнице Джустиниано не могли оказать должной экстренной помощи, Росси доставили в Оспедале Сивиле.

— Сержант Франчи, осматривавший место происшествия, сейчас находится здесь? — спросил Брунетти, читая имя, которое значилось в отчете.

— А что? — спросил лейтенант.

— Я бы хотел уточнить у него некоторые подробности, — ответил Брунетти.

— Какие, например?

— Почему он подумал, что это несчастный случай. Были ли у Росси в кармане ключи от здания. Была ли кровь на строительных лесах.

— Понятно. — Лейтенант потянулся к телефону.

Пока они ожидали Франчи, Туркати спросил, не хотят ли Брунетти и Вьянелло кофе, но они отказались.

Несколько минут прошли в пустых разговорах, и наконец в комнату вошел молодой полицейский. У него были светлые волосы, подстриженные так коротко, что их почти не было видно; он выглядел таким юным, что ему едва ли приходилось бриться. Он отдал честь лейтенанту и стоял навытяжку, не глядя ни на Брунетти, ни на Вьянелло. «Да, вот так лейтенант Туркати воспитывает своих сотрудников», — подумал Брунетти.

— У наших коллег есть к вам несколько вопросов, Франчи, — сказал Туркати.

Полицейский вздохнул чуть свободнее, но Брунетти заметил, что он не слишком расслабился.

— Да, синьор, — сказал сержант, но все еще ел глазами начальство.

— Сержант Франчи, — начал Брунетти, — ваш отчет относительно обнаруженного около Анжело Раффаэле человека оформлен грамотно, но у меня есть несколько вопросов, и я бы хотел вам их задать.

Все еще стоя навытяжку перед лейтенантом, Франчи ответил:

— Да, синьор.

— Вы обыскали карманы этого человека?

— Нет, синьор. Я добрался туда, когда там уже были работники «скорой помощи». Они подняли его и положили на носилки, потом понесли в сторону катера.

Брунетти не спросил полицейского, почему короткое расстояние от отделения полиции он преодолел за то же время, что и бригада «скорой помощи», которой пришлось пересечь весь город.

— Вы написали в отчете, что он упал со строительных лесов. Мне хотелось бы знать, проверяли ли вы леса на предмет свидетельств в пользу этой версии. Возможно, обнаружили сломанные доски или кусок ткани от его одежды. Или пятна крови.

— Нет, синьор.

Брунетти подождал объяснений и, когда их не последовало, спросил:

— А почему вы этого не сделали, сержант?

— Я увидел его на земле, рядом со строительными лесами. Дверь в дом была открыта, и когда я заглянул в его бумажник, то понял, что он работал в Кадастровом отделе, то есть был здесь по работе. — Он замолчал и, поскольку Брунетти не реагировал, добавил: — Я понятно выражаюсь, синьор?

— Вы сказали, что к тому времени, когда вы добрались туда, его уже переносили на катер «скорой помощи»?

— Да, синьор.

— Тогда каким образом у вас оказался его бумажник?

— Он лежал на земле под пустой цементной машиной.

— А где находилось тело?

— На земле, синьор.

С трудом сохраняя спокойствие, Брунетти терпеливо спросил:

— Где было тело относительно строительных лесов?

Франчи обдумал вопрос и затем ответил:

— Слева от входной двери, синьор, примерно в метре от стены.

— А бумажник?

— Под цементной машиной, синьор, как я уже сказал.

— И когда вы нашли бумажник?

— После того как его отвезли в больницу. Я подумал, что должен все вокруг осмотреть, поэтому вошел в дом. Когда я пришел, дверь была открыта — об этом я написал в отчете. Еще раньше я заметил, что ставни как раз над тем местом, где он лежал, тоже были открыты, поэтому я не счел нужным подниматься наверх. Бумажник я увидел, уже когда выходил, подобрал его, там было удостоверение, выданное Кадастровым отделом, поэтому я сделал предположение, что он, должно быть, инспектировал здание или что-то в этом роде.

— Что еще было в бумажнике?

— Немного денег, синьор, и несколько пластиковых карт. Все это я принес сюда и вложил в пакет для улик. Полагаю, это указано в отчете.

Брунетти перевернул вторую страницу отчета и увидел запись о бумажнике.

Подняв глаза, он спросил Франчи:

— Когда вы были там, не заметили ли вы еще чего-нибудь?

— Что именно, синьор?

— Что-нибудь такое, что показалось вам необычным или странным?

— Нет, синьор. Вообще ничего.

— Понятно, — сказал Брунетти. — Спасибо, сержант Франчи. — И прежде чем тот ответил, Брунетти попросил его: — Вы могли бы принести мне этот бумажник?

Франчи посмотрел на лейтенанта, тот кивнул.

— Сейчас, синьор. — Франчи, резко повернувшись на каблуках, вышел из кабинета.

— Очень энергичный молодой человек, — заметил Брунетти.

— Да, — сказал лейтенант, — это один из моих лучших людей. — И он стал рассказывать, как хорошо Франчи учился, но не успел закончить, так как молодой полицейский вернулся с пластиковым пакетом, где лежал коричневый кожаный бумажник.

Франчи стоял в дверях, не зная, кому отдать пакет.

— Отдайте комиссару, — сказал лейтенант Туркати, и Франчи не смог скрыть удивления, сообразив, какое звание носит человек, который задавал ему вопросы. Он подошел к Брунетти, протянул ему пакет и отдал честь.

— Спасибо, сержант, — проговорил Брунетти, принимая пакет двумя пальцами за угол. Он достал носовой платок и осторожно завернул в него пакет. Затем, обращаясь к лейтенанту, сказал:

— Если хотите, я напишу расписку.

Лейтенант протянул через стол листок бумаги, и Брунетти написал на нем дату, свое имя, подтвердил, что получил бумажник, поставил подпись и отдал бумагу Туркати.

Вдвоем с Вьянелло они вышли из участка. В лицо им брызнул освежающий дождь.

Под усиливающимся дождем они проделали путь назад, радуясь, что Бонсуан настоял на том, чтобы подождать их. Когда они ступили на палубу катера, Брунетти посмотрел на часы и увидел, что времени шестой час, это означало, что пора возвращаться в квестуру. Они вошли в воды Большого канала, повернули направо и оказались на финишной прямой, которая вела их в квестуру, — мимо базилики и колокольни Сан-Марко, к мосту Понте-делла-Пьета.

В каюте Брунетти вытащил из кармана носовой платок с завернутым в него бумажником и протянул Вьянелло:

— Когда мы вернемся, вы не могли бы отнести это в отдел криминалистики, чтобы там проверили отпечатки пальцев? Думаю, в любом случае на полиэтиленовом пакете будут отпечатки пальцев Франчи, так что их они могут исключить. Отправьте кого-нибудь в больницу взять отпечатки Росси.

— Что-нибудь еще, синьор?

— Когда они закончат, принесите бумажник мне. Я хочу посмотреть, что в нем. И скажите криминалистам, что это срочно.

Вьянелло внимательно посмотрел на него и спросил:

— А если они не согласятся?

— Ну, тогда скажите Боччезе, что дело касается погибшего человека. Это заставит его работать немного быстрее.

— Боччезе будет первым, кто скажет, что для спешки нет причины, — заметил Вьянелло.

Брунетти предпочел сделать вид, что не слышал замечания.

Вьянелло положил завернутый в носовой платок пакет во внутренний карман мундира:

— Это все, синьор?

— Мне бы хотелось, чтобы синьорина Элеттра проверила все данные и выяснила, есть ли у нас что-нибудь на Росси. — Не то чтобы он верил, будто Росси может быть замешан в чем-нибудь криминальном, но жизнь преподносила ему и не такие сюрпризы, поэтому лучше проверить.

Вьянелло поднял руку:

— Простите, синьор. Не хочу прерывать вас, но, насколько я понял, мы будем расследовать этот случай как убийство?

Они оба знали, насколько трудно ответить на этот вопрос. До тех пор пока судья не подпишет соответствующее постановление, они не имели права начать официальное расследование, но прежде чем судья займется этим и станет квалифицировать этот случай как убийство, ему должны быть представлены убедительные доказательства преступления. Брунетти сомневался, что его мнение о Росси как о человеке, который боится высоты, сойдет за убедительное доказательство преступления, а уж тем более убийства.

— Мне придется сделать попытку убедить вице-квесторе, — сказал Брунетти.

— А-а, — протянул Вьянелло.

— Звучит скептически.

Вьянелло лишь поднял брови.

— Ему это не понравится, так ведь? — подсказал Брунетти. И вновь Вьянелло не отреагировал.

Патта разрешал полицейским открывать дело лишь тогда, когда имелись неопровержимые доказательства или когда на него оказывали такое давление, что он не мог сопротивляться. Шанс, что он даст добро на расследование дела, которое по всем признакам выглядело как несчастный случай, был невелик.

Брунетти тихо выругался. Конечно, он убежден в своей правоте. Однако насколько абсурдными должны казаться — и кажутся! — его подозрения тем, кто не видит в этой истории криминальной подоплеки. Здравый смысл подсказывал ему, чтобы он оставил подозрения и признал очевидное: Франко Росси погиб в результате несчастного случая при падении со строительных лесов.

И все же он обратился к Вьянелло:

— Завтра утром получите в больнице ключи и заглянете в его квартиру.

— А что мне там искать?

— Понятия не имею, — ответил Брунетти. — Посмотрите, может, найдете записную книжку, письма, имена друзей или родственников.

Брунетти был так поглощен своими размышлениями, что не заметил, как они повернули, и лишь мягкий удар катера о причал квестуры дал ему понять, что они уже на месте.

Они поднялись на причал. Брунетти взмахом руки поблагодарил Бонсуана, который возился с катером, закрепляя швартовы. Они с Вьянелло под дождем проследовали к входной двери в квестуру, которую открыл перед ними дежурный офицер. Не успел Брунетти поблагодарить его, как молодой человек сообщил:

— Вице-квесторе хочет видеть вас, комиссар.

— Он еще здесь? — удивился Брунетти.

— Да, синьор. Он сказал, чтобы я передал просьбу, как только вы приедете.

— Спасибо, — поблагодарил Брунетти и, обратившись к Вьянелло, сказал: — Придется поскорее идти наверх.

Первый пролет лестницы они одолели вместе, и ни тот, ни другой не желали строить предположения, что могло понадобиться от комиссара Патте. На первом этаже Вьянелло направился по коридору в отдел, где царил Боччезе — криминалист, человек бескомпромиссный, неторопливый и не желающий считаться со званиями и регалиями.

А Брунетти нехотя подошел к кабинету Патты. Синьорина Элеттра сидела за столом и, когда он вошел, подняла глаза. Она жестом подозвала его к себе, поскольку в это самое время взяла трубку и нажала на кнопку. Через секунду она произнесла:

— Брунетти здесь, синьор вице-квесторе, — и, выслушав Патту, ответила: — Конечно, синьор. — После чего положила трубку.

— Должно быть, он хочет попросить вас об услуге. Это единственная причина, почему он весь день не жаждал вашей крови, — успела сказать Элеттра перед тем, как дверь открылась и появился Патта.

Его серый костюм, как заметил Брунетти, был из кашемира, а галстук отличался прямо-таки английской респектабельностью. Хотя весна выдалась дождливой и холодной, красивое лицо Патты было гладким и загорелым. Он носил очки овальной формы в тонкой оправе. Это были пятые по счету очки, которые Брунетти видел на Патте за те годы, которые тот проработал в квестуре. Стиль и форма очередных очков всегда на несколько месяцев предвосхищали то, что все остальные начинали носить позже. Однажды Брунетти, не имея под рукой очков для чтения, взял со стола Патты его очки и надел их, чтобы рассмотреть фотографию, и только тогда обнаружил, что в оправу вставлены не линзы, а обычное стекло.

— Я как раз передала комиссару, что вы его ожидаете, синьор, — произнесла синьорина Элеттра.

Брунетти заметил, что на ее столе лежат две папки и три листа бумаги, которых, он был в этом уверен, еще минуту назад там не было.

— Да, и в самом деле, входите, синьор Брунетти, — сказал Патта, протягивая руку с таким выражением, что Брунетти невольно почудилось тревожное сходство с тем жестом, которым Клитемнестра выманивала Агамемнона из его колесницы. Он успел только бросить прощальный взгляд на синьорину Элеттру, тут Патта схватил его за руку и мягко втянул в свой кабинет.

Патта закрыл дверь и направился к двум креслам, которые он разместил перед окнами. Подождал, пока Брунетти подойдет к нему, предложил сесть, затем сел сам. Дизайнер интерьера назвал бы место, где стояли кресла, «уголком для разговоров».

— Я рад, что вы смогли уделить мне время, комиссар, — сказал Патта.

Услышав в его словах оттенок сарказма, Брунетти даже почувствовал облегчение.

— Мне надо было отлучиться, — объяснил он.

— Я думал, вы собирались уйти утром, — сказал Патта, теперь уже не забывая улыбнуться.

— Да, но потом мне пришлось отлучиться также и днем. Все произошло так неожиданно, что у меня не было времени дать вам знать.

— А разве у вас нет мобильного телефона, синьор комиссар?

Брунетти, ненавидевший мобильники и отказывающийся носить с собой телефон — это, конечно, было глупостью, неким луддитским предубеждением,^[9] — лишь ответил:

— У меня его при себе не было, синьор.

Ему хотелось спросить Патту, зачем он его вызвал, однако предупреждения синьорины Элеттры было достаточно, чтобы ни о чем не спрашивать и сохранять невозмутимое выражение лица, как если бы они были два незнакомых человека, ожидающих одного поезда.

— Мне нужно поговорить с вами, комиссар, — начал разговор Патта, откашливаясь. — Это касается… э-э… моих личных проблем.

Брунетти изо всех сил старался сохранять маску невозмутимости. На его лице нельзя было прочесть ничего, кроме вежливого пассивного интереса.

Патта откинулся на спинку кресла, вытянул ноги и скрестил лодыжки. Мгновение он пристально разглядывал свои до блеска начищенные ботинки, затем подобрал ноги и наклонился вперед. Пока он проделывал все это, Брунетти с удивлением осознал, что Патта, оказывается, уже в годах.

— Вернее, проблем моего сына, — произнес наконец вице-квесторе.

Брунетти знал, что у Патты два сына, Роберто и Салваторе, поэтому спросил:

— Которого, синьор?

— Роберто, малыша.

Брунетти прикинул, что Роберто, должно быть, теперь уже года двадцать три. Что ж, его собственная дочь Кьяра, хотя ей сейчас пятнадцать, все еще была его «малышкой» и, конечно, всегда ею будет.

— Он ведь учится в университете, синьор?

— Да, на финансово-экономическом, — ответил Патта, опять замолчал и уставился на свою ногу. — Он там уже несколько лет, — пояснил он, когда поднял глаза на Брунетти.

И вновь Брунетти был вынужден прилагать усилия, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. Он не хотел проявлять любопытство в отношении семейных дел Патты, при этом должен был казаться в меру заинтересованным и признательным за то, что вице-квесторе его в эти дела посвящает. Он кивнул, желая таким образом расположить начальника к откровенности, — тот же прием он использовал при допросе нервных свидетелей.

— Вы знаете кого-нибудь в Джезоло? — вдруг спросил Патта.

— Прошу прощения, синьор?

— В Джезоло, в тамошнем полицейском участке. Вы знаете кого-нибудь?

Брунетти на мгновение задумался. У него были связи с представителями полиции на материке, но он не знал никого с побережья Адриатики, где находилось огромное количество ночных клубов, отелей и дискотек. В Джезоло, курортном местечке, расположенном в получасе езды от исторического центра Венеции, клубилось множество туристов, останавливающихся в городке и каждое утро пересекающих на катерах Лагуну. В полиции Градо работала одна женщина, с которой он учился в университете, но в Джезоло у него не было знакомых.

— Нет, синьор, не знаю.

— А я так надеялся! — не смог скрыть разочарования Патта.

— Извините, синьор. — Брунетти проанализировал свои возможности, глядя на неподвижно сидящего Патту, который снова разглядывал ботинки, и решил рискнуть. — А почему вы спрашиваете, синьор?

Патта поднял на него глаза, отвел их, посмотрел снова. Наконец он сказал:

— Вчера вечером мне звонили из тамошней полиции. На них работает один человек — ну, вы понимаете, — информатор. Несколько недель назад он сообщил им, что Роберто продает наркотики.

Патта замолчал.

Когда стало понятно, что вице-квесторе не собирается посвящать его в подробности, Брунетти спросил:

— Почему они звонили вам, синьор?

Патта продолжал, словно не услышал вопроса Брунетти:

— Я подумал, возможно, вы знаете кого-то из сотрудников участка, кто мог бы дать нам более подробную информацию о том, что происходит: кто этот информатор и как далеко зашло расследование. — Брунетти помалкивал, и Патта добавил: — Вот такие дела.

— Да, синьор, сожалею, но я действительно никого там не знаю. — После минутной паузы он предложил: — Я могу спросить у Вьянелло. Он надежный человек и отличный офицер, на него можно положиться.

Патта еще посидел, глядя мимо Брунетти, и устало покачал головой, отклоняя возможность принять помощь от человека в форме.

— Это все, синьор? — сказал Брунетти и положил руки на подлокотники кресла, демонстрируя готовность уйти.

Заметив движение Брунетти, Патта заговорил, понизив голос:

— Роберто арестовали. — Он посмотрел на Брунетти. Тот не стал задавать вопросов. — Вчера вечером. Мне позвонили около часа. В одной из дискотек была драка, и, когда полиция приехала туда, чтобы навести порядок, задержали и обыскали нескольких человек. Должно быть, осведомитель подсказал им, чтобы они обыскали Роберто.

Брунетти хранил молчание. Если улики настолько явные, то ход дела уже не остановить, оно будет двигаться своим чередом — он знал это из своего многолетнего опыта.

— В кармане его куртки полицейские нашли конверт с экстази. — Он наклонился к Брунетти и спросил: — Вы ведь знаете, что это такое, комиссар?

Брунетти только кивнул, пораженный тем, что Патте могло прийти в голову, будто полицейский может этого не знать. Он чувствовал, что слова сейчас не нужны: если он попробует заговорить, Патта собьется и, подобно улитке, спрячется в свою раковину. Комиссар расслабился, насколько это было возможно, снял одну руку с подлокотника кресла и устроился в более удобной позе.

— Роберто сказал им, что кто-то, очевидно, подложил конверт в карман его куртки, когда увидел, что появилась полиция. Такое часто случается.

Брунетти знал это. Он знал также и то, что не менее часто этого не случается.

— Им, конечно, известно, чей сын Роберто, поэтому они позвонили мне и отпустили его под мое поручительство. На обратном пути он рассказал мне о конверте. — Вице-квесторе замолчал, Брунетти показалось, что теперь он сказал все.

— Они оставили конверт у себя как улику?

— Да. Кроме того, у него взяли отпечатки пальцев, чтобы сравнить их с теми, которые найдут на конверте.

— Если он вынул его из кармана и отдал, то его отпечатки обязательно там найдут, — сказал Брунетти.

— Я понимаю, — произнес Патта. — Поэтому пока не беспокоюсь. Я даже не потрудился вызвать своего адвоката. Нет никаких весомых улик, даже если на конверте окажутся отпечатки его пальцев. Возможно, Роберто действительно сказал правду: конверт попросту подбросили.

Брунетти кивнул в знак согласия, однако отметил про себя, что Патта говорит об этом лишь как о возможности.

Патта откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел в окно:

— Сегодня утром, после того как вы уехали, мне позвонили из Джезоло.

— Так вы поэтому хотели меня видеть?

— Нет, сегодня утром я хотел спросить о другом. Теперь это уже неважно.

— И что вам сообщили? — спросил Брунетти.

Патта отвел глаза от вида за окном:

— В конверте полицейские обнаружили сорок семь маленьких пакетиков, и в каждом из них лежала таблетка экстази.

Брунетти попытался прикинуть вес и стоимость наркотика, чтобы определить срок возможного наказания. Хорошо еще, что дури не так уж много и, если Роберто действительно влип в историю и ему кто-то подложил конверт в карман куртки, серьезное наказание ему не грозит.

— Его отпечатки пальцев были и на маленьких пакетиках тоже, — тихо проговорил Патта. — На всех.

Брунетти искренне сочувствовал расстроенному Патте, ему даже захотелось подойти и положить руку тому на плечо, но, выждав несколько мгновений, он только пробормотал:

— Мне очень жаль, синьор.

По-прежнему не глядя комиссару в глаза, вице-квесторе кивнул — то ли в знак признательности, то ли в благодарность за сочувствие.

После длинной минуты тишины Брунетти спросил:

— Это было в самом Джезоло или в Лидо?

Патта посмотрел на Брунетти и встряхнул головой, как боксер, пропустивший удар:

— Что?

— Где это произошло? В Джезоло или в Джезоло-Лидо?

— В Лидо.

— А где он был, когда его… — начал было Брунетти, но не смог произнести слово «арестовали» и сказал: —…задержали?

— Я только что сказал вам, — резко ответил Патта, — в Лидо-ди-Джезоло.

— Но в каком месте, синьор? В баре? В дискотеке?

Патта закрыл глаза, и Брунетти задался вопросом, сколько же времени его начальник, должно быть, провел, размышляя об этом случае, вспоминая события из жизни своего сына.

— В дискотеке. Заведение называется «Луксор», — наконец выговорил Патта.

Короткое «ох» сорвалось с губ Брунетти, и Патта открыл глаза:

— Что?

Брунетти объяснил:

— Когда-то я знавал человека, который имел к ней отношение.

Возникшая было надежда исчезла, и Патта потерял к этому интерес.

— Вы звонили адвокату, синьор? — спросил Брунетти.

— Да. Донатини.

Брунетти скрыл свое удивление за коротким кивком: адвокат, которого нанимали главным образом для защиты обвиняемых, связанных с мафией, будет оказывать юридическую помощь сыну вице-квесторе Патты!

— Хотел бы вас просить, комиссар…

Тут Патта замолчал, обдумывая, как ему лучше выразиться.

— Не стоит даже говорить об этом, синьор, — заверил его Брунетти. — Разумеется, я буду молчать.

Как бы он ни относился к тому, что делал Патта, он не хотел ставить начальника в неловкое положение, выслушивая просьбу никому не проговориться об их разговоре.

Патта немного успокоился, поднялся, проследовал вместе с Брунетти до двери и открыл ее перед ним. Он не предложил руки, однако произнес короткое «спасибо» и закрыл дверь.

Брунетти увидел, что синьорина Элеттра все еще сидит на своем рабочем месте, хотя вместо папок и бумаг у нее на столе лежало нечто объемное и глянцевое. Подойдя поближе, он обнаружил, что она изучает весенний выпуск журнала «Вог».

— Его сын? — спросила она, отрывая взгляд от журнала.

Вопрос был задан неожиданно, и Брунетти не нашелся что ответить и пошутил:

— Вы установили в кабинете начальника подслушивающее устройство? — И тут же подумал, а не сболтнул ли он лишнего.

— Нет. Сегодня утром ему позвонил молодой человек, он был очень взволнован, потом позвонил кто-то из полиции Джезоло. И когда вице-квесторе поговорил с ними, то попросил меня найти номер телефона Донатини.

Брунетти не в первый раз задумался о том, не предложить ли синьорине Элеттре бросить секретарскую работу и присоединиться к полицейскому корпусу — стать профессиональным детективом. Но он понимал, что она скорее умрет, чем наденет форму.

— Вы знаете его? — поинтересовался Брунетти.

— Кого — Донатини или молодого человека?

— И того и другого.

— Я знаю их обоих, — сказала она. И решительно заключила: — Оба они — дерьмо, но Донатини лучше одевается.

— Он вам что-нибудь объяснил? — кивнул Брунетти в сторону кабинета начальника.

— Нет, — равнодушно отозвалась первая красавица квестуры. — Но если бы мальчишка кого-нибудь изнасиловал, то это попало бы во все сегодняшние газеты. Поэтому предполагаю, что он запалился с наркотиками. Донатини должен будет все уладить.

— Вы думаете, он способен на изнасилование?

— Кто, Роберто?

— Да.

Она задумалась на мгновение и затем произнесла:

— Нет, мне кажется, нет. Он высокомерный, с большим самомнением, но не совсем уж испорченный.

Что-то заставило Брунетти спросить:

— А Донатини?

Тут синьора Элеттра без колебаний ответила:

— Этот способен на все.

Она разглядывала фотографии весенних моделей, лениво переворачивая страницы.

— Я и не знал, что вы знакомы с ним.

— Да, знакома.

И она перевернула очередную страницу.

— Он попросил меня помочь ему.

— Вице-квесторе?

Она удивленно подняла глаза.

— Да.

— И вы возьметесь за это?

— Если смогу, — ответил Брунетти.

Она внимательно посмотрела на него, затем вновь занялась журналом.

— Не думаю, что серый цвет долго будет в моде, — задумчиво произнесла она. — Мы все уже устали от него.

Синьорина Элеттра была одета в шелковую блузку персикового цвета и модный черный жакет с высоким воротом, элегантность которого способен был оценить даже неискушенный глаз комиссара Брунетти.

— Наверно, вы правы. — И он, пожелав ей хорошего вечера, вернулся в свой кабинет.

Ему пришлось позвонить в справочную, чтобы узнать телефон «Луксора», но, когда он набрал номер дискотеки, человек на другом конце провода сообщил ему, что синьора Берточчо здесь нет, и наотрез отказался дать номер его домашнего телефона. Брунетти не сказал, что он из полиции, еще раз позвонил в справочную, и ему без всяких проволочек назвали телефон квартиры Луки.

— Самовлюбленный дурак, — пробормотал Брунетти в адрес недоверчивого собеседника, набирая номер.

После третьего гудка низкий голос с хрипотцой произнес:

— Берточчо.

— Ciao, Лука, это Гвидо Брунетти. Как жизнь?

Официальный тон тут же сменился на дружеский.

— Чао, Гвидо! Прекрасно. От тебя целую вечность не было вестей. Как ты, как Паола, дети?

— Все отлично.

— Наконец-то ты решил принять мое предложение и прийти потанцевать до упаду?

Брунетти посмеялся над этой шуткой, которой был уже добрый десяток лет:

— Боюсь, что снова буду вынужден разочаровать тебя, Лука. Кому как не тебе знать, как сильно я мечтаю протанцевать до рассвета в компании таких же молодых людей, как мои собственные дети! Потому-то Паола и отказывается меня отпускать.

— Опасается сигаретного дыма? — предположил Лука. — Думает, что это плохо скажется на твоем здоровье?

— Скорее она опасается грома музыки. Боится, что у меня голова лопнет.

— Наверное, она права. — И, поскольку шутка исчерпала себя, Лука спросил: — Так почему ты звонишь? Насчет того парня, которого арестовали?

— Именно, — ответил Брунетти, нисколько не удивившись осведомленности Луки.

— Он сын твоего босса, так ведь?

— Да ты, похоже, все знаешь.

— Человек, в ведении которого находится пять дискотек, три гостиницы и шесть баров, должен знать все, особенно о людях, которых арестовывают в каком-нибудь из этих мест.

— Что ты еще о нем знаешь?

— Только то, что рассказали мне полицейские.

— Какие полицейские? Которые его арестовали или те, что работают на тебя?

Пауза, последовавшая за этим вопросом, дала понять Брунетти не только то, что он зашел слишком далеко, но и то, что, хотя Лука его давний друг, он всегда будет относиться к Брунетти как к полицейскому.

— Я не знаю, как ответить на этот вопрос, Гвидо, — произнес наконец Лука. Его речь прервал приступ кашля, который бывает у заядлого курильщика.

Берточчо кашлял довольно долго, Брунетти ждал, когда приступ пройдет, после чего сказал:

— Извини, Лука. Это была плохая шутка.

— Ничего страшного, Гвидо. Поверь мне, всякий, чья работа связана с людьми, нуждается в помощи со стороны полиции. И они в свою очередь рады получить любую возможную помощь от меня.

Брунетти, думая о маленьких пакетиках, осторожно передаваемых из рук в руки на разных молодежных тусовках города, спросил:

— И чем ты можешь им помочь, Лука?

— Тем, что держу на парковках дискотек частных охранников.

— Для чего? — Брунетти представились грабители и их жертвы — беспечные подростки, которые шатаются по дискотекам до трех утра.

— Чтобы забирать у молодых болванов ключи от машин, — последовал неожиданный ответ.

— И никто не жалуется?

— А кто должен жаловаться? Их родители? На то, что я не даю им уехать в стельку пьяными или выбиваю из их мозгов наркотики? Или полиция, потому что я делаю все возможное, чтобы они не врезались в деревья по краям автострады? Копы страшно довольны, что их не будят в три ночи для идентификации тел, которые надо вырезать из автомобилей. Можешь мне поверить, полиция рада оказать мне любую посильную помощь. — Он сделал паузу, и Брунетти услышал резкий звук чиркающей спички — Лука прикурил сигарету и сделал первую глубокую затяжку. — Так что ты хочешь, чтобы я сделал, — замял это дело?

— А ты мог бы?

Брунетти чуть ли не увидел воочию, как Лука пожимает плечами.

— Я не готов ответить на этот вопрос, пока не пойму, хочешь ты, чтобы я помог тебе, или нет.

— Помощь мне нужна, но не для того, чтобы замять дело, — в смысле вообще закрыть его. Я бы хотел, чтобы ты пока не сливал информацию газетам, если это возможно.

Лука некоторое время раздумывал.

— Я трачу огромные деньги на рекламу… — помолчав, произнес он.

— Это понимать как «да»?

Лука громко рассмеялся и смеялся так долго, что смех перешел в приступ кашля. Отдышавшись, Лука проговорил не без некоторого восхищения в голосе:

— Ты всегда стремишься к полной ясности, Гвидо. Уж и не знаю, как Паола выносит тебя.

— Мне так легче живется.

— Как полицейскому?

— Нет, как обычному человеку.

— Ну что ж. Тогда понимай это как «да». Я могу попридержать и не давать материал в местные газеты, а крупные издания вряд ли заинтересуются этой информацией.

— Патта — вице-квесторе Венеции, — возразил Брунетти в порыве патриотической гордыни.

— А для парней из Рима он — мелкая сошка, — охладил его пыл Лука.

Брунетти обдумал его слова:

— Полагаю, ты прав. — И быстро сменил тему разговора. — Что полицейские говорят о парнишке?

— Они взяли его в полубессознательном состоянии. Его отпечатки пальцев были на всех маленьких пакетиках.

— Ему уже предъявили обвинение?

— Нет. По крайней мере, мне так кажется.

— Чего они ждут?

— Хотят, чтобы он сказал им, от кого получил таблетки.

— А разве они не знают?

— Конечно знают. Но знать — не значит доказать, и я уверен, что ты в состоянии это понять.

Последнее замечание было произнесено не без иронии.

Брунетти порой казалось, что Италия — это страна, где все знают всё и всех, вот только рот открывать никто не хочет. У себя в гостиной любой итальянец в состоянии со знанием дела и подробностей прокомментировать тайные действия политиков, главарей мафии, кинозвезд. Но в ситуации, когда эти комментарии могли бы иметь юридические последствия, Италия превращается в государство немых.

— Лука, а ты-то знаешь, кто дал мальчику наркотик? — спросил Брунетти. — Ты мог бы назвать его имя?

— Мог бы, но не стану. Это никак не поможет. Над этим парнем есть кто-то еще, а над тем — еще. — Брунетти услышал, как он прикуривает следующую сигарету.

— Как ты думаешь, мальчик расколется?

— Будет молчать, если ему дорога жизнь, — ответил Лука и тут же прибавил: — Это, конечно, преувеличение. Скажем так: если не хочет, чтобы его серьезно покалечили.

— Даже в Джезоло? — спросил Брунетти. Неужели преступность из больших городов добралась уже и до этого сонного городка на Адриатике?

— Особенно в Джезоло, Гвидо.

— Так что будет с парнишкой дальше? — спросил Брунетти.

— Ты лучше меня должен знать ответ на этот вопрос, — сказал Лука. — Если это первое правонарушение, его пожурят и отпустят.

— Он уже дома.

— Мне это известно. Я говорю абстрактно. И тот факт, что его отец — полицейский, не навредит.

— Не навредит, если история не попадет в газеты.

— Я обещал тебе. На этот счет можешь быть уверен.

— Надеюсь, — отозвался Брунетти.

Поскольку тема была исчерпана, после затянувшейся паузы Брунетти осведомился:

— А что у тебя? Как ты сам, Лука?

Лука откашлялся, и от этих хрипов Брунетти стало не по себе.

— Все так же, — выговорил он наконец и снова стал кашлять.

— А как Мария?

— Эта корова? — рассердился Лука. — Все, что ей надо, — это мои деньги. Ее счастье, что я позволяю ей оставаться в доме.

— Лука, она мать твоих детей! — пробормотал Брунетти, чувствуя, что Берточчо еле сдерживается, чтобы не обрушить на него свой гнев. И он прав: зачем было лезть в его личную жизнь?

— Гвидо, я не буду с тобой это обсуждать.

— Прости, Лука. Ты знаешь, я говорю это только потому, что вы мне не чужие.

— И я это знаю, но все меняется. — Они помолчали, а когда Лука снова заговорил, голос его звучал отчужденно. — Я вообще не хочу говорить об этом, Гвидо.

— Понимаю, — согласился Брунетти. — Извини, что не звонил так долго.

Памятуя о дружбе, которая продолжалась много лет, Лука вежливо отозвался:

— Но ведь и я не звонил.

— Это неважно.

— Да, это неважно, — добродушно, со смехом согласился Лука, и смех перешел в приступ кашля.

Переждав приступ, приободренный Брунетти спросил:

— Если ты узнаешь еще что-нибудь, сообщишь мне?

— Конечно, — пообещал Лука, явно собираясь положить трубку.

И тогда Брунетти решился на последний вопрос:

— Лука, ты сказал, что знаешь и того, от кого мальчик получил наркотики, и тех, кто повыше?

В голосе Луки снова появилась настороженность:

— Что ты имеешь в виду?

— Занимаются ли они… — Брунетти был не вполне уверен, как назвать то, чем они занимаются. — Занимаются ли они этим бизнесом в Венеции?

— Ох, — вздохнул Лука. — Насколько я понимаю, в Венеции им негде развернуться. Население слишком старое, а молодежь, если нужно, едет на материк.

Безусловно, это было эгоистическое чувство, но Брунетти обрадовался услышанному. Да и любой человек, у которого двое детей-подростков, независимо от того, насколько он уверен в их сознательности и предпочтениях, будет рад узнать, что в городе, в котором они живут, в обороте не так уж много наркотиков.

Интуиция подсказала Брунетти, что больше никакой информации он от Луки не получит. Да и знание имен людей, которые продают наркотики, ничего не изменит.

— Спасибо, Лука. Береги себя.

— Ты тоже, Гвидо.

На следующий день Патта в квестуре не появился. Он, правда, позвонил синьорине Элеттре и сообщил то, что было уже и так очевидно: его весь день не будет. Синьорина Элеттра не стала задавать вопросов, перезвонила Брунетти и поспешила обрадовать: вице-квесторе нет, квесторе в отпуске в Ирландии, так что он, Брунетти, сейчас главный начальник.

В девять часов позвонил Вьянелло и сказал, что он получил в больнице ключи Росси и осматривает его квартиру. Ничего особенного не обнаружено, а из документов — лишь счета и платежки. Он нашел записную книжку с телефонами, и Пучетти всех обзвонил. Единственным родственником оказался дядя из Виченцы, который уже звонил в больницу и взял на себя хлопоты о похоронах. Вскоре после этого позвонил Боччезе, криминалист, и сообщил, что он отправил одного из своих помощников с бумажником Росси наверх, в кабинет Брунетти.

— Что нашли?

— Только отпечатки пальцев Росси и небольшое количество отпечатков, оставленных мальчиком, который нашел его.

Заинтригованный вероятностью существования еще одного свидетеля, Брунетти спросил:

— Каким мальчиком?

— Молодым офицером. Я не знаю его имени. Все они для меня дети.

— А, сержант Франчи.

— Ну, значит, Франчи, — равнодушно заметил Боччезе.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Я не смотрел, что там внутри, только снял отпечатки.

В дверях появился полицейский — один из новичков, которого Брунетти пока было неловко называть по имени. Брунетти взмахом руки пригласил его в кабинет, тот вошел и положил на стол бумажник, завернутый в полиэтиленовый пакет.

Брунетти переложил телефон к другому уху, прижав его щекой, и взял пакет. Открывая его, он спросил Боччезе:

— А внутри есть какие-нибудь отпечатки?

— Я же сказал, на бумажнике были только эти отпечатки, — отрезал криминалист и нажал на рычаг.

Брунетти положил трубку. О Боччезе творили, что он настолько виртуозен в своей профессии, что мог бы найти отпечатки пальцев даже на такой маслянистой субстанции, как душа политика, и поэтому ему было предоставлено больше свободы, чем большинству других сотрудников квестуры, и многое прощалось. Брунетти уже давно привык к постоянной раздражительности этого человека, вернее, за годы тесного общения был вынужден смириться с этим. Неприветливость Боччезе компенсировалась безупречным профессионализмом, который неоднократно сдерживал яростный скептицизм адвокатов по поводу найденных полицией улик.

Брунетти вытряхнул бумажник из пакета. Бумажник слегка изогнулся: принял форму бедра Росси, который, должно быть, носил его годами. Коричневая кожа в центре была смята, маленькая полоска застежки потерлась, обнажив тонкую серую ткань корда. Он открыл бумажник: в прорезях с левой стороны были четыре пластиковые карточки: банковские карты «Виза» и «Станда», удостоверение из Кадастрового отдела и карта венецианца, которая позволяла Росси платить за проезд меньшую сумму, чем туристы. Брунетти вытащил их и внимательно рассмотрел фотографии на последних двух карточках. Изображение становилось невидимым, когда свет падал на фотографии под определенным углом, но это был, без сомнения, Росси.

С правой стороны бумажника было маленькое отделение для мелочи, Брунетти поддел ногтем желтую кнопку и высыпал содержимое. На стол выпало несколько новых монет по тысяче лир, немного пятисотенных и три монеты разного размера по сто лир, которые в настоящее время находились в обращении. Брунетти всегда раздражали эти столировые монеты: почему деньги одинакового достоинства должны быть разной величины? И неужели это волнует его одного? Очевидно, у других итальянцев нервы крепче.

Брунетти открыл заднее отделение бумажника и вынул банкноты. Они были размещены в строгом порядке: сначала лежали самые крупные купюры, затем — по убывающей — шли остальные. Он посчитал банкноты — сто восемьдесят семь тысяч лир.

Он засунул пальцы в прорезь с левой стороны и вынул несколько неиспользованных билетов на вапоретто, счет из бара на три тысячи, триста лир и несколько марок по восемьсот лир. С другой стороны он нашел еще один счет из бара, на обратной стороне которого был записан телефонный номер. Судя по начальным цифрам, номер был не венецианский и код города не указан.

И это все. Ни имен, ни записки от покойного, которая пролила бы свет на то, что с ним произошло. Впрочем — он знал это по опыту, — ничего подобного никогда и не находят в бумажниках людей, которые умерли не своей смертью.

Брунетти положил деньги обратно в бумажник, а бумажник — в полиэтиленовый пакет. Потянулся за телефоном через стол и набрал номер Риццарди. К этому времени уже должны были сделать вскрытие, и ему хотелось узнать о происхождении странной вмятины на лбу Росси.

Доктор подошел к телефону после второго гудка, и они обменялись вежливыми приветствиями.

— Ты по поводу Росси? — поинтересовался Риццарди. Брунетти подтвердил. — Я тебе сам хотел звонить.

— Что-нибудь нашел?

— Думаю, да. На голове имеются две раны. Одна плоская, с частицами цемента. Она образовалась, когда он ударился о тротуар. Но слева от нее есть другая, она была нанесена предметом цилиндрической формы, чем-то вроде отрезка трубы, которые используются при возведении строительных лесов, хотя диаметр поменьше.

— И что же?

— А то, что в ране нет ржавчины. Эти трубы обычно грязные, ржавые, с потеками краски.

— В больнице, я думаю, раны промыли.

— Само собой, но во второй ране присутствуют следы металла. Только металла. А ни грязи, ни ржавчины, ни краски нет.

— Какого металла? — спросил Брунетти, подозревая, что именно этим открытием хотел поделиться Риццарди.

— Меди. — Поскольку Брунетти никак не отреагировал, Риццарди рискнул: — Это не мое дело — учить тебя, как выполнять свои обязанности, но я бы посоветовал вернуться на место преступления с оперативной группой как можно скорее.

— Да-да, конечно, — без обиды отозвался Брунетти, радуясь, что сегодня он в квестуре за главного. — Что еще ты обнаружил?

— Обе руки сломаны, думаю, ты знаешь об этом. У него на руках ушибы, но вероятнее всего это результат падения.

— Ты можешь сказать, с какой высоты он упал?

— Я не эксперт по таким делам: смерть от падения случается слишком редко. Но я проштудировал парочку книг и могу предположить, что приблизительно с десяти метров.

— С третьего этажа?

— Возможно. Со второго уж точно. Похоже, после падения он еще пытался ползти вперед. Брюки у него на коленях разорваны, сами колени в ссадинах, есть также несколько царапин на внутренней стороне одной лодыжки, но, я думаю, это из-за удара о тротуар.

— Можно ли сказать, какая рана стала причиной смерти? — прервал врача Брунетти.

— Нет, — ответил Риццарди не задумываясь.

Брунетти понял, что патологоанатом ожидал услышать этот вопрос и теперь ждет, что за ним последует. Однако Брунетти спросил о другом:

— Что-нибудь еще можешь сказать о Росси?

— Нет. Он был здоров и прожил бы долгую жизнь.

— Бедняга.

— Служитель морга говорит, ты его знал. Он что, действительно был твоим другом?

Брунетти ответил сразу, без колебаний:

— Да.

Брунетти позвонил в офис компании «Телеком», представился и объяснил, что ему надо отследить семизначный телефонный номер, однако код города неизвестен. Не могла бы компания предоставить ему список городов, в телефонных номерах которых присутствует этот набор? Даже не догадавшись проверить его личность, например, предложить перезвонить ему в квестуру, женщина попросила подождать, пока она посмотрит в своем компьютере. Через минуту она назвала четыре города — Пьяченцу, Феррару, Аквилею и Мессину.

Брунетти попросил найти в справочнике компании фамилии людей с соответствующими телефонными номерами, живущих в этих городах. Тут женщина вспомнила о правилах «Телекома», законе о неприкосновенности частной жизни и прочем подобном. Она объяснила, что не может раздавать номера кому попало, для этого требуется телефонный звонок из полиции или из какого-нибудь другого государственного учреждения. Терпеливо, не повышая голоса, Брунетти еще раз повторил, что он комиссар полиции и она может проверить это, позвонив ему в квестуру Венеции. Когда она поинтересовалась, какой у него номер, Брунетти еле удержался от того, чтобы порекомендовать ей проверить номер по телефонной книге, чтобы убедиться, что она действительно звонит в квестуру. Вместо этого он назвал ей номер, свою должность и положил трубку. Телефон зазвонил почти сразу же, и женщина продиктовала четыре имени и адреса.

В Пьяченце телефон с соответствующим номером принадлежал пункту проката автомобилей, а в Ферраре — конторе или магазину. В Аквилее и Мессине телефоны стояли в частных квартирах. Брунетти набрал номер в Пьяченце, подождал и, когда трубку взял какой-то мужчина, объяснил, что звонит из полиции Венеции и ему нужно, чтобы они проверили свою документацию и посмотрели, не сдавали ли в аренду машину человеку по имени Франко Росси из Венеции. Мужчина попросил, чтобы Брунетти подождал и прикрыл трубку рукой. Затем женщина попросила, чтобы он повторил свой вопрос. После этого его снова попросили минуту подождать. Минута растянулась на несколько, но в конце концов женщина вернулась и сказала, что, к сожалению, в их отчетах не значится клиент с таким именем.

В Ферраре откликнулся автоответчик, сообщивший, что это офис Гавини и Каппелли, предложил назвать имя, телефонный номер и объяснить причину звонка. Брунетти положил трубку.

В Аквилее он говорил, судя по всему, с пожилой женщиной, которая сказала, что никогда не слышала о Франко Росси. Номер в Мессине больше не обслуживался.

В бумажнике Росси Брунетти не нашел водительских прав. Хотя многие венецианцы не водят автомобиль, проверить все-таки стоило: отсутствие дорог едва ли может стать для итальянца помехой в удовлетворении своей страсти к скорости. Он позвонил в отдел магистратуры, где выдаются водительские удостоверения, и выяснил, что права были выданы девяти Франко Росси. Брунетти заглянул в удостоверение личности Росси, выданное Кадастровым отделом, и назвал дату рождения. Выяснилось, что этот Росси права не получал.

Брунетти еще раз набрал номер в Ферраре — вновь автоответчик. Тут зазвонил телефон на его столе.

— Комиссар? — Это был Вьянелло.

— Слушаю, сержант.

— Нам только что позвонили из участка в Каннареджо.

— Того, что расположен рядом с этой новой шикарной гостиницей «Тре Арчи»?

— Да, синьор.

— Что там?

— Какой-то мужчина сообщил, что из квартиры над ним доносится неприятный запах.

Брунетти ждал продолжения. Не нужно быть семи пядей во лбу, рассуждал он, чтобы сообразить, что комиссару полиции не будут звонить по поводу неисправного водопровода или невыброшенного гниющего мусора.

— Дверь вскрыли. Нашли труп молодого человека, студента, — сказал Вьянелло, положив конец умозрительным построениям Брунетти.

— Причина смерти?

— Они считают, похоже на передозировку.

— Как давно они звонили?

— Приблизительно десять минут назад.

— Надо ехать.

Когда они вышли из квестуры, Брунетти удивился, что на улице так тепло. Была у него такая странность: хотя он всегда знал, какой сегодня день недели и дату, ему частенько приходилось напрягаться, чтобы сообразить, весна на дворе или осень. Вот и сейчас, ощутив тепло, он вспомнил, что наступила весна и с каждым днем будет становиться все жарче.

В этот день на катере дежурил другой рулевой, некто Пертиле, которого Брунетти недолюбливал: тот был antipatico. Брунетти, Вьянелло и два криминалиста забрались на палубу, катер развернулся в зоне bacino^[10] и, когда они вошли в Арсенальный канал, Пертиле включил сирену и рванул на скорости, подрезав несколько вапоретто пятьдесят второго маршрута, которые только что отошли от остановки водных трамвайчиков «Тана».

— Это не эвакуация во время ядерной войны, Пертиле, — выговорил ему Брунетти.

Рулевой оглянулся, убрал руку со штурвала, и вой сирены прекратился. Брунетти казалось, что Пертиле продолжает вести катер на максимальной скорости, но воздержался от замечаний. Оставив Арсенальный позади, Пертиле резко повернул налево и проследовал мимо привычных остановок: «Больница», «Фондамента Нуова», «Ла-Мадонна-дель-Орто», «Сан-Алвизе», а затем свернул в начало канала Каннареджо. Как раз после первой остановки они заметили полицейского, стоящего на riva^[11] и помахавшего им, когда они приблизились.

Вьянелло бросил ему швартов. Увидев Брунетти, полицейский отдал честь и протянул руку, чтобы помочь комиссару выбраться из катера.

— Куда идти? — спросил Брунетти, как только вновь почувствовал твердую почву под ногами.

— Вниз по этой калле, синьор, — сказал полицейский, отходя от Брунетти и сворачивая в узкую улочку, которая пролегала между каналом и районом Каннареджо.

Остальные тоже вышли, и Вьянелло повернулся сказать Пертиле, чтобы тот подождал их. Брунетти шел рядом с полицейским, остальные — за ними гуськом.

Идти было недалеко, и спрашивать, какой именно дом, не пришлось: впереди, примерно метрах в двадцати, они увидели небольшую толпу перед входными дверями, у которых, сложив руки на груди, стоял полицейский в форме.

Когда Брунетти подошел, от кучки людей отделился мужчина, но не предпринял попытки приблизиться к полицейским. Он просто отошел от других и стоял, наблюдая за приближением полиции. Он был высокий, очень бледный, и у него был самый отвратительный нос горького пьяницы, который Брунетти когда-либо видел: воспаленный, неестественных размеров, изрытый ямками и почти синий на кончике. Его физиономия напомнила Брунетти лица, которые он когда-то видел на картине старого нидерландского мастера, кажется, она называлась «Христос, несущий крест»: отталкивающие, перекошенные, не предвещающие ничего, кроме боли и зла для всех, кто попадает в пределы их зловредного влияния. Понизив голос, Брунетти спросил:

— Это тот человек, который нашел тело?

— Да, синьор, — ответил полицейский, встречавший катер. — Он живет на первом этаже.

Они подошли к этому ожившему персонажу Иеронима Босха. Засунув руки в карманы, тот нетерпеливо раскачивался с пятки на носок, будто его ждала важная работа, а полиция задерживала его.

Брунетти остановился перед ним:

— Доброе утро, синьор. Это вы нам звонили?

— Да, это я. Удивлен, что вы потрудились так быстро сюда прибыть.

Голос его был злым и враждебным, и от него за версту разило алкоголем и кофе.

— Вы живете этажом ниже? — спокойно спросил Брунетти.

— Вот уже семь лет живу! И если это дерьмо, хозяин дома, думает, что может выкинуть меня, присылая уведомления о выселении, то мне только и остается, что послать его к растакой… — Он говорил с джудеккским акцентом и, как многие уроженцы этого острова, видимо, считал, что ругательства столь же необходимы для речи, как воздух для дыхания.

— Как долго ваш сосед здесь жил?

— Теперь-то уж не живет! — Мужчина наклонился вперед и зашелся в раскатистом смехе, который окончился приступом кашля.

— Как долго он жил здесь? — повторил вопрос Брунетти, переждав приступ.

Его собеседник выпрямился и пристально посмотрел на Брунетти. Комиссар заметил белые пятна, проступившие на покрасневшей коже лица джудеккца, и желтушные белки глаз. «Свидетель попался мало что грубый, так еще и больной гепатитом», — констатировал про себя Брунетти.

— Пару-тройку месяцев. Вам надо спросить хозяина. Я не был знаком с парнем, так, иногда встречал его на лестнице, и все.

— Кто-нибудь приходил к нему?

— Не знаю, — неожиданно резко ответил мужчина. — Я интересуюсь только своими собственными делами. К тому же он был студентом. Мне не о чем говорить с такими людьми. Дерьмо народ — думают, что они все знают.

— Он вел себя именно так? — спросил Брунетти.

Мужчина на мгновение задумался, озадаченный необходимостью проанализировать частный случай, чтобы понять, соответствует ли он его общему предубеждению.

— Да вроде нет, но, как я уже говорил вам, я и видел-то его всего несколько раз.

— Назовите свое имя сержанту, пожалуйста. Он запишет ваши данные, — сказал Брунетти, указывая на молодого полицейского, который встречал катер. Он сделал несколько шагов к входной двери, и тогда сзади раздался голос человека, которого он опрашивал:

— Его звали Марко!

Брунетти попросил Вьянелло выяснить все, что можно, у соседей, и тот с готовностью устремился к кучке любопытных, стоявших у входа.

Полицейский, охранявший дверь, выступил вперед.

— Второй этаж, синьор, — сказал он.

Брунетти взглянул на узкую лестницу. Позади него уже зажглись полицейские фонарики, но маломощные лампочки не слишком помогли, будто не хотели освещать убожество подъезда: краска отслоились от стен, сплошь покрытых небольшими выбоинами, из них торчали окурки, по полу были разбросаны обрывки бумаги.

Брунетти стал подниматься по ступенькам. Запах он почувствовал еще на первом этаже. Навязчивый, тяжелый, всепроникающий, он свидетельствовал о процессах гниения и тому подобной мерзости, в нем было что-то противное самой человеческой природе. По мере приближения ко второму этажу запах становился все сильнее, и Брунетти вздрогнул, представив себе огромное количество молекул, которые обрушивались на него, цеплялись за одежду, проникали в нос и горло, — жуткое напоминание о смерти.

Третий полицейский, выглядевший в тусклом свете жутко бледным, стоял у двери квартиры. Брунетти с сожалением убедился, что она закрыта, значит, запах усилится во сто крат, если они снова откроют ее. Полицейский отдал честь и тут же отступил, сделав четыре шага от двери.

— Вы можете пойти вниз, — сказал Брунетти, понимая, что молодой человек, должно быть, стоит здесь почти час. — Выйдите на свежий воздух.

— Спасибо, синьор, — поблагодарил тот, снова взял под козырек, обошел Брунетти и пулей вылетел на улицу.

Позади себя Брунетти услышал тяжелые шаги и грохот — это эксперты-криминалисты раскладывали свое оборудование.

Он собрал все свое мужество и подошел к двери, но распахнуть ее не успел — к нему обратился один из экспертов:

— Комиссар, сначала наденьте маску.

Брунетти обернулся. Криминалист разорвал полиэтиленовую упаковку с защитной маской и протянул ее Брунетти. Точно такую же маску он дал своему коллеге. Они зацепили резиновые тесемки за уши, закрыв рты и носы. Запах химикатов, которыми были обработаны маски, забивал зловоние.

Брунетти открыл дверь, и трупный запах ударил им в ноздри, пересилив химикаты. Комиссар посмотрел вокруг и увидел, что все окна были открыты (очевидно, полицией), то есть первоначальный вид места преступления был нарушен.

Хотя его ноги наотрез отказывались двигаться вперед, Брунетти шагнул через порог. Остальные столпились за ним. Гостиная была именно такая, как он и ожидал увидеть в студенческой квартире: разбитый диван покрыт куском яркой индийской ткани, переброшенной на спинку и заправленной под сиденье и в подлокотники, чтобы создавалась видимость обивки. У стены стоит длинный стол, на нем — бумаги, книги и апельсин, который уже оброс плесенью. Два стула были заняты книгами и одеждой.

Юноша лежал на полу кухни, растянувшись на спине. Из вены на левой руке, чуть ниже сгиба локтя, еще торчал шприц, убивший его. Правая согнутая рука прикрывала лицо, и Брунетти вспомнил жест своего сына — тот так же вскидывал руку, будто защищаясь, всякий раз, когда понимал, что совершил ошибку или сболтнул какую-нибудь глупость. На столе лежал привычный набор: ложка, свеча и крошечный пластиковый пакетик. Брунетти отвел глаза. Открытое окно кухни выходило на другое окно, закрытое ставнями и жалюзи.

Один из экспертов подошел сзади и посмотрел на юношу:

— Прикрыть его, синьор?

— Нет. Лучше оставьте все как есть, пока его не осмотрит доктор. Кто приедет?

— Гуэррьеро, синьор.

— Не Риццарди?

— Нет, синьор. Сегодня дежурит Гуэррьеро.

Брунетти кивнул и вернулся в гостиную. Резинка натерла ему щеку, поэтому он снял маску и положил ее в карман. Поначалу он чуть было не задохнулся от смрада, но вскоре притерпелся. На кухню вошел второй криминалист с фотокамерой и штативом. Брунетти слушал приглушенные звуки их голосов — они обсуждали, как лучше сделать снимки этой сцены в качестве наглядной части истории о том, как Марко, студент университета, умер со шприцем в вене, дабы сия поучительная история пополнила полицейские архивы Венеции, жемчужины Адриатики. Брунетти подошел к столу юноши и стал разглядывать кипы бумаг и книг, напомнившие ему и тот кавардак, который он сам создавал на своем столе, когда был студентом, и беспорядок, который оставлял каждое утро его сын, уходя в школу.

На внутренней обложке учебника по истории архитектуры Брунетти обнаружил его имя: Марко Ланди. Он медленно просматривал бумаги на столе, иногда останавливаясь, чтобы прочитать абзац или предложение. Как выяснилось, Марко писал работу, в которой исследовались сады четырех вилл восемнадцатого столетия, расположенных между Венецией и Падуей. Брунетти нашел книги и ксерокопии статей о ландшафтной архитектуре и несколько рисунков садов, которые, по-видимому, были сделаны умершим.

Брунетти долго изучал большой рисунок с подробным планом сада и указанием расположения каждого растения и дерева, воспроизведенных в мельчайших деталях. Он даже рассмотрел точное время на огромных солнечных часах слева от фонтана: четыре пятнадцать. Внизу, с правой стороны, позади толстого олеандра были нарисованы два откормленных кролика, с любопытством взирающих на зрителя. Он отложил этот рисунок и взял второй, по-видимому, имевший отношение к другому проекту, потому что на нем был изображен современный дом, выступающий далеко над обрывом. Брунетти внимательно рассмотрел рисунок и снова увидел кроликов: на сей раз они насмешливо выглядывали из-под чего-то, очень похожего на образчик современной скульптуры, установленной на лужайке перед домом.

Он стал изучать остальные рисунки Марко. И на каждом из них обязательно присутствовали кролики, причем иногда их было трудно заметить, так искусно они были спрятаны: на одном — в окне многоквартирного дома, на другом — выглядывали из-за лобового стекла автомобиля, припаркованного возле подъезда. Брунетти задался вопросом, как отнеслись к этим кроликам преподаватели Марко, развлекало это их или раздражало. А потом задумался, почему кролики и почему только два?

Тут он обратил внимание на написанное от руки письмо, лежащее слева от рисунков. На нем не было обратного адреса, только почтовый штемпель какого-то местечка в провинции Тренто. Краска на штемпеле размазалась, и это не позволяло прочесть название города. Он бросил беглый взгляд на последнюю страницу и увидел подпись «Mamma».

Перед тем как начать читать, Брунетти на мгновение обернулся. Письмо содержало обычные семейные новости: Papa занят весенней посадкой, Мария, младшая (как понял Брунетти) сестра Марко, делает успехи в школе, сама она в порядке и надеется, что Марко хорошо учится в университете и у него больше нет проблем.

Да, синьора, у вашего Марко никогда больше не будет проблем, но вы теперь до конца своих дней будете ощущать боль и горечь потери, и что еще ужаснее — укорять себя в том, что вы каким-то образом виноваты в трагедии, случившейся с вашим мальчиком.

Он положил письмо на место и быстро просмотрел остальные бумаги. Здесь были и другие письма от матери, но Брунетти не стал их читать. Наконец в верхнем ящике соснового комода, стоявшего слева от стола, он нашел записную книжку, а в ней — адрес родителей Марко и номер их телефона. Он опустил блокнот в карман пиджака.

Шум в дверях заставил его обернуться, и он увидел Джанпаоло Гуэррьеро, помощника Риццарди. Брунетти всегда казалось, что амбиции Гуэррьеро легко читаются на его худощавом молодом лице и даже в стремительных движениях, но, может быть, он просто знал, что доктор честолюбив, и почему-то никак не мог убедить себя, что это скорее достоинство, чем недостаток. Как и его начальник, Гуэррьеро тщательно одевался, и сегодня на нем был серый шерстяной костюм, в котором он выглядел элегантно и привлекательно. Позади него стояли два санитара из морга, одетые в белое. Брунетти кивнул в сторону кухни, и санитары направились туда, прихватив с собой свернутые носилки.

— Ни к чему не прикасайтесь, — крикнул им вслед Гуэррьеро, но это было излишне. Он протянул Брунетти руку. — Мне сказали, это смерть от передозировки.

— Похоже на то.

Гуэррьеро пошел на кухню, и Брунетти заметил на его сумке логотип «Prada».

Брунетти остался в гостиной и в ожидании Гуэррьеро снова стал рассматривать рисунки Марко, опершись руками о стол. Его губы дрогнули, когда он увидел кроликов, но улыбнуться он не смог.

Гуэррьеро находился в кухне совсем недолго. Он остановился в дверях, чтобы снять маску.

— Если это героин, — сказал патологоанатом, — думаю, он подействовал мгновенно. У него даже не было времени, чтобы вытащить иголку из вены.

Брунетти спросил:

— Как могло такое случиться, если он наркоман со стажем?

Гуэррьеро немного подумал:

— Если это героин, его как пить дать смешали с каким-нибудь дерьмом. Или же, если он какое-то время не употреблял наркотики, тогда могла последовать неадекватная реакция на дозу, которая не навредила бы ему при условии, что он вводит ее регулярно.

— А что, по-вашему, вероятнее? — спросил Брунетти, и, заметив, что Гуэррьеро собирается дать стандартный и, само собой, осторожный ответ, он поднял руку и уточнил: — Не для отчета.

Гуэррьеро молча раздумывал, и Брунетти не мог отделаться от мысли, что молодой врач взвешивает последствия: не навредит ли он себе как профессионалу, если сделает неофициальное заявление? Наконец Гуэррьеро сказал:

— Думаю, что вероятнее второе.

Брунетти не торопил, стоял рядом и ждал продолжения.

— Я не осматривал все тело, — сказал Гуэррьеро, — только руки, но не обнаружил свежих следов, а вот старых — много. Я сказал бы, что он не кололся в течение нескольких месяцев.

— Значит, опять начал?

— Да, похоже на то. Я смогу больше сказать вам после вскрытия.

— Спасибо, Dottore, — поблагодарил комиссар. — Его сейчас заберут?

— Да. Я сказал им, чтобы они положили тело в полиэтиленовый мешок. При открытых окнах все должно скоро выветриться.

— Хорошо. Спасибо.

В ответ Гуэррьеро поднял руку, будто отсалютовал.

— Когда вы сможете сделать вскрытие? — спросил Брунетти.

— Скорее всего завтра утром. Сейчас в больнице все происходит с задержкой. Странно, ведь весной умирает не так уж много людей. — Гуэррьеро стянул маску и стал засовывать ее в свою дорогущую сумку. — На кухонном столе я оставил его бумажник и прочие вещи, которые были в карманах.

— Еще раз спасибо. Позвоните мне, когда у вас будут результаты.

— Конечно, — ответил Гуэррьеро и после прощального рукопожатия вышел из квартиры.

Во время их короткого разговора Брунетти слышал звуки, доносящиеся из кухни. Как только Гуэррьеро ушел, появились два его помощника с носилками, однако теперь носилки были развернуты и обвисли от лежащего на них груза. Усилием воли Брунетти запретил себе думать о том, как санитары будут обращаться со своей ношей, спускаясь по узким ступенькам дома. Парни кивнули ему, но не остановились.

Они спускались по лестнице, и звуки их шагов становились все тише. Брунетти вернулся на кухню.

Тот эксперт, что был повыше — Брунетти казалось, что его зовут Сантини, но он не был в этом уверен, — посмотрел на него и сказал:

— Ничего интересного не нашли, синьор.

— Вы проверяли его документы? — спросил Брунетти, указывая на лежащие на столе бумажник, смятые купюры и монеты.

Напарник Сантини ответил за него:

— Нет, синьор. Мы думали, вы захотите сделать это сами.

— Здесь есть еще комнаты? — спросил Брунетти.

Сантини указал в противоположную сторону квартиры:

— Только ванная. Он, должно быть, спал на том диване в комнате.

— В ванной что-нибудь обнаружили?

Сантини предоставил право ответа своему напарнику, тот ответил:

— Там, синьор, только обычные для ванной вещи: аспирин, крем для бритья, упаковка одноразовых бритвенных станков — вообще никаких намеков на наркотики.

Брунетти показалось любопытным, что думают эксперты по этому поводу, и он осведомился:

— И что, по-вашему, это значит?

— Я сказал бы, что мальчик не употреблял наркотики, — без малейших колебаний ответил он.

Брунетти взглянул на Сантини, который кивнул в знак согласия со своим приятелем. А второй эксперт продолжал:

— Мы видели много таких детей, и большинство из них были по уши в этом дерьме. У них по всему телу проколы, не только на руках. — Он поднял руку и помахал, словно пытаясь отделаться от воспоминаний о молодых телах, которые ему довелось видеть распростертыми на полу. — У этого мальчика нет свежих следов от уколов.

Брунетти задумался, но его мысли прервал вопрос Сантини:

— Вам еще что-нибудь нужно, синьор?

— Нет, пожалуй. — Брунетти заметил, что они оба уже без масок и запах стал слабее даже здесь, в кухне, где юноша пролежал несколько дней. — Идите попейте кофе. Я еще посмотрю кое-что. — Он глянул на бумажник и купюры. — Потом все закрою и спущусь вниз.

Никто не возражал. Когда криминалисты ушли, Брунетти взял бумажник и подул на него, чтобы удалить следы мелкого серого порошка. Внутри обнаружилось пятьдесят семь тысяч лир. На столе лежали еще две тысячи и семьсот лир мелочью, которые вынули из карманов Марко. В одном из отделений бумажника комиссар нашел Carta d'identita^[12] Марко с датой его рождения. Одним движением он собрал все лежащее на столе и сложил в карман своего пиджака. На столе он заметил связку ключей от квартиры. Закрыл ставни и окна, запер дверь и пошел вниз.

Вьянелло стоял рядом с каким-то стариком, наклонившись, чтобы расслышать то, что тот монотонно бубнил. Когда Брунетти подошел поближе, Вьянелло покачал головой:

— Никто ничего не видел. Никто ничего не знает.

Вместе с Вьянелло и экспертами-криминалистами Брунетти поехал обратно в квестуру на полицейском катере, радуясь свежему ветру, который, как он надеялся, очистит их от трупного смрада, пропитавшего страшную квартиру. Комиссар знал, что он не успокоится, пока не сбросит с себя всю одежду и не смоет в душе под обжигающими струями воды прилипший к коже запах.

Эксперты забрали с собой в квестуру найденные в квартире Марко орудия смерти. Шансов, конечно, было немного, но все же существовала надежда на то, что на полиэтиленовом пакете, оставленном на кухонном столе, найдется хотя бы какой-то фрагмент отпечатков пальцев того, кто продал юноше наркотики.

Когда они подъехали к квестуре, рулевой не успел достаточно снизить скорость, и катер ударился о причал так сильно, что все стоявшие на палубе покачнулись. Один из экспертов придержал Брунетти за плечи, чтобы тот не упал на ступеньки, ведущие в каюту. Пертиле выключил мотор, выпрыгнул на берег с канатом и придерживал катер, пока его пассажиры перебирались вслед за ним. Комиссар, бросив недовольный взгляд на Пертиле, молча повел своих помощников в квестуру.

Брунетти направился прямиком в маленький кабинет синьорины Элеттры. Когда он вошел, она разговаривала по телефону и, увидев его, подняла руку — попросила подождать. Он чувствовал себя некомфортно, ему казалось, что за ним тянется шлейф ужасного запаха, поэтому он направился к открытому окну и встал рядом с большой вазой с лилиями, чей приторно-сладкий аромат заполонил окружающее пространство — тошнотворный запах, который он всегда терпеть не мог.

Видя, как он озабочен, синьорина Элеттра внимательно посмотрела на комиссара, отвела от уха телефонную трубку и другой рукой помахала в воздухе, изображая, что ее терпение в отношении собеседника уже на исходе. Приложив трубку к уху, она несколько раз пробормотала «да» и вдруг, явно не дослушав, сказала «спасибо», попрощалась и нажала на рычаг.

— Отнять столько времени, для того чтобы объяснить, почему он не может приехать сегодня вечером! — это все, что она предложила Брунетти в качестве объяснения. Не густо, и Брунетти на минутку задумался, кто тот человек, который отказался от свидания с синьориной Элеттрой.

— Тяжелый был выезд? — спросила она, прервав его размышления.

— Очень, — вздохнул Брунетти. — Парнишке было двадцать. Никто не знает, как долго он там пролежал.

— В этакой жаре! — заметила она с сочувствием.

Брунетти кивнул:

— Наркотики. Передозировка.

— Я спрашивала своих знакомых о наркотиках, все говорят одно и то же: в Венеции на них нет спроса — очень маленький рынок. — Она помолчала и прибавила: — И все же рынок достаточно велик, чтобы продать этому мальчику его смерть.

«Как странно слышать, — подумал Брунетти, — что она называет Марко «мальчиком», ведь она ненамного старше его».

— Я должен позвонить его родителям, — сказал Брунетти.

Синьорина Элеттра взглянула на часы, Брунетти — на свои. Подумать только, всего десять минут второго! Смерть лишала смысла реальное время, комиссару казалось, что он провел в той квартире не один день.

— Почему бы вам немного не подождать, синьор? — И, не дав ему возможности задать вопрос, пояснила свою мысль: — Его отец, наверное, скоро придет обедать. Мне кажется, родителям будет легче, если они будут вместе, когда вы сообщите такую страшную новость.

— Да, — согласился он. — Я не подумал об этом. Позвоню позже. — Он понятия не имел, чем заняться, чтобы заполнить промежуток между «теперь» и «позже».

Синьорина Элеттра повернулась к столу и дотронулась до какой-то кнопки на своем компьютере. Послышалось гудение, и экран погас.

— Я подумала, что сейчас мне лучше закончить и пойти пропустить un'ombra перед обедом. Не хотите составить мне компанию, синьор комиссар?

И она улыбнулась своей неслыханной дерзости: она приглашает женатого мужчину, своего начальника, — выпить!

Брунетти же, тронутый такой заботой, произнес:

— Да, с удовольствием, синьорина.

Заметив рядом со станцией телефонную будку, Брунетти, удивляясь самому себе, что вспомнил об этом, позвонил и отменил заказ на номер в отеле. Еле волоча ноги от усталости, они с Вьянелло сели на вапоретто восемьдесят второго маршрута, и весь путь до Риальто промолчали. Попрощались очень сдержанно, и Брунетти понес свою печаль домой — через мост, вниз, мимо закрытого уже рынка. Его настроение не смогли поднять ни восхитительные орхидеи в витрине Бьянката, ни изумительный запах, доносящийся с кухни квартиры, расположенной на втором этаже его дома.

Из его собственной квартиры доносились еще более соблазнительные запахи: из ванной пахло розмариновым шампунем, который Паола принесла домой на прошлой неделе; к тому же она готовила сосиски и перцы. Он надеялся, что и блюдо со свежеприготовленными спагетти она позаботится перед ними поставить.

Брунетти повесил куртку в шкаф. Когда он вошел в кухню, Кьяра, которая сидела за столом и колдовала над какой-то картой (на столе лежали книги, линейка и транспортир), подскочила к нему и обвила руками его шею. Он вспомнил о запахе в квартире Марко и лишь усилием воли не отстранился от дочери.

— Папа, — выпалила она еще до того, как он успел поцеловать ее или поздороваться, — можно я буду этим летом учиться ходить под парусом?

Брунетти посмотрел на нее в недоумении и перевел глаза на Паолу: может, она объяснит ему что к чему.

— Учиться ходить под парусом? — повторил он.

— Да, папа, — сказала Кьяра, глядя на него снизу вверх и улыбаясь. — У меня есть книга, я по ней пытаюсь учиться навигации, но думаю, что кто-то должен на практике научить меня, как управлять судном. — Она взяла его за руку и потянула к кухонному столу, сплошь покрытому картами всех видов — специальными картами с указанием отмелей и береговых линий в тех местах, где страны и континенты граничат с водой.

Кьяра встала рядом со столом, глядя в раскрытую книгу, под которой лежала другая, потолще.

— Смотри, пап, — сказала она, ткнув пальцем в страницу с цифрами, — если не будет облачности и у них есть компас, точные карты и хронометр, они запросто смогут определить, в какой примерно части света находятся.

— Кто сможет, мой ангел? — спросил он, открывая холодильник и вынимая бутылку токайского.

— Капитан Обри и его команда, — ответила дочь с такой интонацией, словно ответ был совершенно очевиден.

— А кто он, этот капитан Обри? — поинтересовался он.

— Капитан «Сюрприза»! — Она взглянула на него так, как смотрят на человека, признавшегося, что он не знает своего домашнего адреса.

— «Сюрприза»? — переспросил Брунетти, все еще ничего не понимая.

— Ну вот же, в книгах о войне с французами написано! — И до того как он успел обнаружить свое невежество, Кьяра прибавила: — Они ведь злые, эти французы?

Брунетти, отнюдь так не считавший, промолчал, по-прежнему пребывая в полном недоумении. Он налил себе стакан вина и сделал большой глоток, следом еще один. Глянул на карты и заметил, что на морях, закрашенных синим цветом, изображены старинные корабли с белыми облачками парусов. «А по углам карт, — подумал он, — должны быть изображены поднимающиеся из воды морские божества — тритоны, трубящие в раковины».

Он сдался:

— В каких книгах, Кьяра?

— Мама дала. Книги на английском языке, о морском капитане и его друге и о войне против Наполеона.

Ах, вот оно что! Он сделал еще один глоток вина.

— Они понравились тебе так же, как маме?

— Что ты! — удивилась Кьяра, глядя на него серьезными глазами. — Так, как мама, эти книги никто любить не может!

Четыре года назад жена Брунетти покинула его после почти двадцатилетней семейной жизни. Да, представьте себе! Бросила больше чем на месяц и все это время провела за чтением восемнадцати — он специально считал! — морских романов, в коих описывались бесконечные сражения между британцами и французами в эпоху наполеоновских войн. Ему этот месяц показался не менее бесконечным, поскольку он питался на скорую руку — непрожаренным мясом, черствым хлебом — и часто искал утешения в огромных порциях грога. Паола была так увлечена, что он как-то раз даже заглянул в одну из этих книг, чтобы было о чем разговаривать во время их редких совместных трапез. Но текст показался ему бессвязным и неинтересным, при этом роман был напичкан ненужными, на его взгляд, фактами и рассказами о странных животных, поэтому, пролистав несколько страниц, он оставил эту затею — раньше, чем успел познакомиться с капитаном Обри. К счастью, Паола читала быстро и, закончив изучение последнего романа, вернулась в двадцатое столетие, как раз поспев до начала цинги, которая грозила ей и ее семье, питайся они так еще несколько дней.

«Так вот что это за карты!» — подумал Брунетти, а вслух произнес:

— Я должен поговорить об этом с твоей матерью.

— О чем? — спросила Кьяра. Ее голова снова склонилась над картами и книгой, в левой руке она держала калькулятор — прибор, из-за которого капитан Обри ей бы наверняка позавидовал.

— Об уроках судовождения.

— Ах да, — отозвалась Кьяра, не отрывая глаз от страницы, — я очень хочу научиться управлять кораблем.

Брунетти предоставил дочери возможность заниматься своим делом, наполнил бокал, налил вина в другой и направился в кабинет Паолы. Дверь была открыта, жена лежала на диване, из-за книги виднелся только лоб.

— Капитан Обри, я полагаю, — произнес он по-английски.

Она положила книгу на живот и улыбнулась ему. Не отвечая, она потянулась и взяла принесенный им бокал. Сделала глоток, поджала ноги, чтобы дать ему возможность сесть, и, когда он расположился рядом, спросила:

— У тебя был тяжелый день?

Он, откинувшись на спинку дивана, положил ладонь на ее лодыжки:

— Мальчик умер от передозировки. Ему было только двадцать, студент архитектурного факультета.

Паола вздохнула:

— Как же нам повезло, что мы родились тогда, когда родились!

Он с удивлением посмотрел на нее, и она пояснила:

— До того, как появились наркотики. Ну то есть до того, как они стали общедоступны. — Она медленно отхлебнула вина. — Я курила марихуану, кажется, всего два раза в жизни. И слава богу, что все обошлось.

— За что «слава богу»?

— За то, что мне не понравилось. Если бы понравилось, я бы не остановилась и перешла на что-то более сильное. А что наркотики делают с людьми, ты знаешь лучше меня.

Он подумал: действительно повезло.

— От чего он умер? — спросила она.

— От героина.

Паола покачала головой и зябко повела плечами.

— Я только что общался с его родителями. Его отец — фермер. Они приехали из Трентино, чтобы опознать его, и уехали обратно.

— У них есть еще дети?

— Знаю, что есть младшая дочь.

— Хоть это хорошо. — Паола вытянула ноги и просунула ступни под его бедро. — Ты хочешь есть?

— Да, но сначала приму душ.

— Ладно. — Она с неохотой вытащила ноги и опустила на пол. — Я приготовила соус с перцами и сосисками. Когда все будет готово, пошлю за тобой Кьяру. — Она поставила недопитый стакан вина на столик у дивана и отправилась на кухню, чтобы закончить приготовления к ужину.

К тому времени, когда все сели за стол — после того как Раффи вернулся домой, а Паола разложила пасту по тарелкам, — настроение Брунетти немного улучшилось. Вид двух детей, наматывающих на вилки только что приготовленную папарделле, наполнил его чувством безопасности и ощущением благополучия, и он с аппетитом стал есть свою порцию. Паола продолжала хлопотать у плиты, снимая кожицу с красных перцев, чтобы они были мягкими и сладкими — как он любил. В сосисках встречались большие горошины душистого и белого перца, готовые, подобно глубинным вкусовым бомбам, взорваться при надкусывании. Да к тому же Джианни, мясник, всегда клал в сосиски много чеснока.

Все захотели добавки, которая по объему удивительно напоминала первую порцию. В итоге ни у кого не осталось в животе места ни для чего, кроме зеленого салата, но чуть позже каждый из них нашел крошечное местечко, чтобы утрамбовать туда маленькую порцию свежей клубники, сдобренной капелькой темного бальзамического уксуса.

И все это время Кьяра изображала из себя бывалого морехода, беспрерывно рассказывая о флоре и фауне дальних стран, сообщила родным шокирующий факт: большинство матросов восемнадцатого века не умели плавать, а потом начала описывать симптомы цинги, пока Паола не напомнила ей, что они за столом.

Дети разбежались: Раффи — к греческой грамматике, а Кьяра, если Брунетти правильно ее понял, торопилась стать свидетелем кораблекрушения в Южной Атлантике.

— Она собирается прочесть все эти книги? — спросил он, потягивая граппу. Он остался на кухне, составляя компанию Паоле, которая мыла посуду.

— Хотелось бы надеяться, — хмыкнула Паола, намыливая большую тарелку.

— Она читает их, потому что они так нравились тебе или потому, что они нравятся ей самой?

Энергически отчищая дно кастрюли, Паола осведомилась:

— Сколько ей лет?

— Пятнадцать.

— Ты можешь вспомнить хотя бы одну пятнадцатилетнюю девочку — и в нашем детстве, и среди Кьяриных подруг, — которая делает то, чего хочет ее мать?

— Ты хочешь сказать, у нас наступили трудные времена? — спросил он. Они пережили подростковые трудности Раффи, который, как казалось Брунетти, оставался подростком примерно до своего двадцатилетия. Неужели теперь все это придется испытать с Кьярой?!

— С девочками все по-другому, — утешила Паола, вытирая руки полотенцем. Она налила себе немного граппы и прислонилась к раковине.

— А в чем разница?

— Они возражают матерям, а не отцам.

«Хорошо это или плохо?» — задумался Брунетти.

Она пожала плечами:

— Это заложено в генах и в культуре, так что, хорошо это или плохо, но мы ничего не можем с этим поделать. Мы можем лишь надеяться, что долго это не продлится.

— А недолго — это сколько времени?

— Пока ей не исполнится восемнадцать.

Паола сделала еще один глоток, и они вместе стали придумывать, как бы облегчить себе родительскую каторгу.

— Давай отправим ее в монастырь, к кармелиткам. Пусть поживет там до совершеннолетия.

— Боюсь, не получится, — вздохнула Паола с деланым сожалением.

— Как ты думаешь, арабы именно потому отдают своих дочерей замуж еще совсем девчонками? Чтобы избежать неприятностей переходного возраста?

Паола вспомнила небольшую, но весьма неприятную сцену, которую Кьяра устроила этим утром, настаивая на необходимости иметь собственный телефон, и ответила убежденно:

— Я уверена в этом.

— Неудивительно, что люди говорят о мудрости Востока.

Она повернулась и поставила свой стакан на дно раковины:

— У меня еще осталось несколько работ, которые нужно проверить и выставить оценки. Не хочешь посидеть со мной и узнать, что твои греки делали по пути домой, пока я буду проверять?

Благодарный Брунетти встал и последовал за Паолой по коридору в ее кабинет.

На следующее утро Брунетти вынужден был сделать то, что делал крайне редко: подключить к своей работе одного из своих детей. Раффи нужно было идти в университет только к одиннадцати, а накануне он встречался с Сарой Пагануцци, поэтому к завтраку явился сияющим и веселым — в это время он редко бывал таким. Паола еще спала, а Кьяра была в ванной, так что на кухне отец с сыном были вдвоем.

— Раффи, — начал Брунетти, с аппетитом надкусывая свежую бриошь, — Раффи успел сбегать в ближайшую булочную. — Ты знаешь людей, которые продают у нас наркотики?

Раффи замер с булочкой в руках, не донеся ее до рта:

— У нас?

— В Венеции.

— Наркотики — в смысле сильнодействующие или легкие — вроде марихуаны?

Хотя Брунетти был слегка обеспокоен тем, что Раффи сделал такое различие, небрежно бросив фразу «легкие — вроде марихуаны», он ничего не стал спрашивать, только уточнил:

— Тяжелые наркотики, в частности, героин.

— Это ты из-за того студента, который умер от передозировки? — поинтересовался Раффи и, видя удивление отца, открыл «Газеттино» и показал заметку.

Брунетти обратил внимание на помещенную рядом с текстом фотографию размером не больше почтовой марки: юноша с темными волосами и глазами, узнать его было невозможно. С тем же успехом это мог быть и Раффи.

— Да, из-за него.

Раффи разломил остатки своей бриоши, один кусочек обмакнул в кофе.

— Ходят слухи, — нехотя признался он, — что в университете есть люди, которые могут достать такой товар.

— «Люди»?

— Студенты. Или, скажем так, — произнес он после минутного размышления, — люди, которые только числятся в списках студентов. — Он оперся локтями о стол и поднял чашку, обхватив ее ладонями, — этот жест он унаследовал от Паолы. — Ты хочешь, чтобы я поспрашивал?

— Нет! — отрезал Брунетти. Не успел сын отреагировать на категоричность его тона, как Брунетти добавил: — Я только хотел представить себе общую ситуацию — любопытно, что люди говорят. — Он уже расправился с булочками и допивал кофе.

— Брат Сары учится на факультете экономики. Я мог бы спросить еще и у него.

Искушение было велико, но Брунетти отклонил предложение:

— Нет, не беспокойся. Это не так уж важно.

Раффи поставил чашку на стол:

— Я не интересуюсь этим, ты сам знаешь, папа.

В его голосе слышались уверенность и достоинство взрослого человека. «А может, он просто хочет уверить меня, что он уже мужчина и я не должен о нем беспокоиться?» — подумал Брунетти.

— Рад это слышать, — сказал он вслух. Потянулся через стол, потрепал сына по руке и, поднявшись из-за стола, подошел к плите.

— Еще сварить? — спросил он, заглядывая в кофейник.

Раффи посмотрел на часы:

— Нет. Спасибо, папа, мне надо идти.

Он отодвинул стул, встал и вышел из кухни. Через несколько минут, в ожидании кофе, Брунетти отметил, что захлопнулась входная дверь. Он еще слышал звук шагов Раффи на первом пролете лестницы, а потом кофе забулькал и заглушил их.

Как и большинство итальянцев, Брунетти верил, что ведется учет всех телефонных звонков, сделанных на территории страны, и сохраняются копии всех факсов. Но как у очень немногих итальянцев, у него были основания считать, что это правда. Однако и те, кто верил, и те, кто был уверен, вели себя примерно одинаково: ничего важного и ничего такого, что могло быть инкриминировано говорящему или вызвать интерес каких-либо государственных служб, по телефону не обсуждалось. А если не было другого выхода, «деньги» в телефонных разговорах становились «вазами» или «цветами», а инвестиции или банковские счета называли «друзьями из зарубежных стран».

Брунетти понятия не имел, насколько широко распространена эта вера и насколько результативна подобная предосторожность, но, когда он позвонил своей приятельнице в «Банка ди Модена», он знал наверняка, что надо предложить ей встретиться за чашечкой кофе, вместо того чтобы тут же задать свой вопрос.

Поскольку банк находился на другой стороне моста Риальто, они решили выпить аперитив на кампо Сан-Лука. Брунетти пришлось проделать достаточно длинный путь — а нужно-то было задать всего лишь несколько вопросов, — но встреча была единственным способом поговорить с Франкой откровенно. Ничего никому не объясняя, он покинул кабинет и направился в сторону Сан-Марко.

Шагая по Рива-дельи-Скьявони, он несколько раз глянул на воду, ожидая увидеть буксиры, и был немало удивлен их отсутствием. Тут Брунетти неожиданно сообразил, что их убрали много лет назад, а он забыл об этом. Как он мог? Ведь ему это хорошо известно! Иногда он не может вспомнить номер своего телефона или лицо булочника. Он не в состоянии припомнить, сколько лет прошло с тех пор, как буксиры исчезли, оставив вдоль riva свободное пространство для лодок и катеров, без сомнения, более полезных для туристического бизнеса.

Какие они носили замечательные латинские названия! И были в любой момент готовы с пыхтением двинуться в путь, чтобы помочь судам, находящимся в водах Канала-делла-Джудекка. Суда, которые теперь ходили по городским каналам, очевидно, были слишком велики для этих храбрых маленьких буксиров и не нуждались в их помощи: чудовища, превышающие размером Базилику и напичканные тысячами кишащих на палубах как муравьи человечков, пришвартовывались у riva, бросали сходни и выпускали пассажиров побродить по городу.

Брунетти перестал об этом думать, пересекая площадь и сворачивая направо, к центру города, в сторону кампо Сан-Лука. Когда он подошел, Франка уже ждала его, разговаривая с каким-то мужчиной, который показался Брунетти смутно знакомым. Приблизившись, он увидел, что они обменялись рукопожатием. Мужчина повернул на кампо Манин, а Франка стала смотреть в окно книжного магазина.

— Ciao, Франка! — Брунетти был по-настоящему рад ее видеть. В школе они были друзьями, какое-то время даже больше, чем друзьями, но потом она встретила своего Марио, а Брунетти поступил в университет, где встретил свою Паолу. У нее были все те же блестящие белокурые волосы, немного светлее, чем у Паолы, и Брунетти теперь уже был достаточно осведомлен о таких вещах, чтобы понимать, что для поддержания этого оттенка ей нужно прилагать определенные усилия. Легкая полнота, которой двадцать лет назад Франка так стеснялась, в зрелые годы украшала ее; на лице — ни одной морщинки, и вряд ли ей приходилось благодарить за это хирурга-косметолога. В больших карих глазах вспыхнули знакомые теплые искорки, когда она услышала звук его голоса.

— Ciao, Гвидо!

Она откинула голову, подставляя щеки для поцелуев.

— Позволь угостить тебя коктейлем.

Он по старой привычке взял ее за руку и увлек по направлению к бару.

Они молча наблюдали, как бармен смешивает вино и минеральную воду, сверху наливает неразбавленный кампари, насаживает на край стаканов по ломтику лимона и привычным движением ставит их перед ними.

— Cin-cin, — произнесли они разом и сделали первый глоток.

Бармен поставил перед ними блюдце картофельных чипсов, но они не обратили на них внимания. Посетители прибывали и постепенно оттесняли их, пока они не оказались напротив окон, выходящих на улицу, через которые можно было наблюдать за жизнью города.

Франка понимала, что это деловая встреча. Если бы Брунетти хотел поболтать о ее семье, он сделал бы это по телефону, а не назначал встречу в баре, где всегда многолюдно и никто не сможет подслушать их разговор.

— Что ты хотел узнать, Гвидо? — спросила она и улыбнулась, желая смягчить резкость вопроса.

— Все, что ты можешь рассказать о ростовщиках.

Она на мгновение отвела взгляд:

— Кому нужна информация?

— Мне, конечно.

Ее губы дрогнули в улыбке.

— Понятно, что тебе, Гвидо, но ты спрашиваешь как полицейский, который ведет расследование, или просто хочешь ответить на вопрос какого-нибудь знакомого?

— Зачем тебе знать?

— Потому что в первом случае, боюсь, мне нечего тебе рассказать.

— А во втором?

— Тогда можем поговорить.

— Но в чем разница?

Он задал вопрос как бы между прочим и тут же шагнул к стойке за порцией картофельных чипсов, скорее чтобы дать ей время обдумать ответ, чем потому, что ему на самом деле хотелось перекусить.

Когда он вернулся, ответ был готов. От чипсов она отказалась, решительно покачав головой, и ему пришлось есть их самому.

— Если ты спрашиваешь как полицейский, то все, что я скажу тебе, мне, возможно, придется повторить в суде или тебе придется признаться, откуда ты получил информацию. — Он попытался возразить, но она не позволила. — Если это обычный дружеский разговор, то я расскажу тебе все, что смогу, но я должна быть уверена, что ты навсегда забудешь об этой встрече.

Франка была как никогда серьезна.

— Они что, так опасны? — не поверил Брунетти.

— Выйдем на улицу, — попросила она.

Франка пересекла кампо Сан-Лука и подошла к витрине книжного магазина. Случайно или намеренно, но Франка остановилась на значительном расстоянии от людей, находившихся в этой части кампо, — это были две старухи, склонившиеся друг к другу, опираясь на свои палки.

Брунетти встал рядом с Франкой, взглянул в витрину: отражение было неотчетливым и чуть искаженным, поэтому пара на стекле легко могла сойти за тех молодых людей, которые много лет назад часто встречались здесь за кофе с друзьями.

— Чего ты так боишься? — спросил Брунетти.

— Моему сыну пятнадцать, — сказала она вместо объяснения и в свою очередь спросила: — Почему ты хотел встретиться именно здесь, Гвидо?

Он улыбнулся:

— Я знаю, что ты занятой человек и живешь близко от бара, я посчитал, что здесь будет удобнее всего.

— Это единственная причина? — спросила она, переводя взгляд с отражения на реального Брунетти.

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Так ты действительно ничего не знаешь о ростовщиках? — удивилась Франка.

— Нет. Мне известно лишь то, что в нашем городе они есть. Но мы никогда не получали никаких официальных жалоб в их адрес.

— С ними ведь обычно имеет дело Финансовая гвардия?

Брунетти пожал плечами. Он не имел ни малейшего понятия, чем на самом деле занимаются сотрудники Корпуса финансовой гвардии.^[13] Он часто видел их, одетых в серую форму, украшенную яркой эмблемой: пылающий факел, подразумевающий, по всей вероятности, жгущее их сердца пламя справедливости. Однако ему как-то не довелось убедиться в положительных результатах их деятельности, разве что она стимулировала граждан изобретать новые способы уклонения от налогов.

Он кивнул, постеснявшись признаться в своей некомпетентности.

Франка отвернулась и обвела кампо глазами. Движением подбородка она указала на расположенный на другой стороне ресторан-столовую:

— Что ты видишь?

Через огромные окна хорошо просматривалось помещение с маленькими столиками, за которыми сидела в основном молодежь, с наслаждением уплетая фаст-фуд.

— Я вижу уничтожение двухтысячелетней культуры кулинарии, — сказал он со смехом.

— Да нет, что ты видишь снаружи? — серьезно спросила она.

Он взглянул в ту сторону еще раз, разочарованный, что она не оценила его шутку, и увидел перед рестораном двух занятых разговором мужчин в темных костюмах; у каждого в руках был портфель. Слева от них стояла молодая женщина, неловко прижимая к боку сумочку: она внимательно изучала записную книжку и одновременно пыталась набрать номер на мобильном телефоне. Позади нее бедно одетый мужчина лет шестидесяти, высокий и очень худой, наклонился, что-то говоря, к пожилой женщине во всем черном, сгорбленной прожитыми годами. Ее маленькие ручки цепко держали большую черную сумку. Лицо у нее было узкое, с длинным острым носом. Она напоминала какую-то из сумчатых зверюшек.

— Я вижу множество людей, которые делают то, что люди обычно делают на кампо Сан-Лука.

— Что именно? — спросила она, поднимая на него настороженный взгляд.

— Встречаются — случайно или по договоренности, разговаривают, заходят выпить, как и мы, а потом идут домой обедать, что и мы с тобой тоже проделаем.

— А эти двое? — Франка указала подбородком на худого мужчину и старуху.

— Она, похоже, находится на пути домой к обеду, только что отстояв длинную мессу в одной из небольших церквушек.

— А он?

Брунетти еще раз посмотрел на пожилую пару. Они были по-прежнему увлечены разговором.

— Синьора, сдается мне, пытается спасти его душу, а синьор решительно не желает спасаться, — ответил Брунетти.

— И правильно делает. Все равно ему нечего спасать, — заметила Франка.

Брунетти удивился, услышав от нее столь резкое высказывание: Франка в жизни ни о ком не сказала дурного слова.

— Да и ей наплевать на спасение его души, — добавила она холодно и безапелляционно.

Франка повернулась к книжному магазину и, стоя спиной к Брунетти, тихо сказала:

— Это Анжелина Волпато и ее муж, Массимо. Эти двое — самые страшные ростовщики в городе. Никто не знает, когда они начинали, но в течение последних десяти лет большинство людей обращалось именно к ним.

Брунетти заметил, что кто-то остановился рядом с ними: подошла женщина, чтобы рассмотреть книги на витрине. Франка замолчала. Когда женщина отошла, Франка продолжила:

— Люди знают, что они ссужают деньги под проценты, приходят сюда, разговаривают с ними, а потом Анжелина приглашает их к себе домой. Она настоящий вампир! — Франка с трудом перевела дыхание. — Оттуда она звонит нотариусу, и они подписывают бумаги. Она дает им деньги. Если нужно лишь несколько миллионов лир, заемщики поручаются своим имуществом. Но если сумма значительная — пятьдесят миллионов или больше, — то она мгновенно рассчитывает процент, хотя, как мне говорили, она неграмотна, как и ее муж. — Франка остановилась, запутавшись в собственных мыслях, вздохнула и закончила: — Если нужна очень крупная сумма, они соглашаются передать ей право собственности на дом, если к назначенному дню не сумеют выплатить условленную часть долга.

— И если они не сумеют?..

— Тогда ее юрист привлекает их к суду, поскольку у нее есть документ, подписанный у нотариуса.

Рассказывая, она не отводила взгляда от обложек книг, выложенных в витрине, а Брунетти в это время инспектировал свою память и совесть и был вынужден признаться самому себе, что услышанное было для него не ново. Точных деталей он, конечно, не знал, но хорошо представлял схему, по которой действуют ростовщики. Однако финансовые преступления — это головная боль Финансовой гвардии. Лишь обстоятельства и слепой случай привлекли его внимание к Анжелине Волпато и ее мужу, которые сейчас, в солнечный весенний полдень все еще беседовали на другой стороне маленькой венецианской площади.

— Какой процент они берут?

— Это зависит от того, в насколько отчаянном положении находится заемщик, — ответила Франка.

— А откуда они об этом положении узнают?

Она отвела взгляд от маленьких поросят в пожарных машинах, несущихся неведомо куда на обложке детской книжки, и с укоризной посмотрела на него:

— Ну, это тебе известно не хуже, чем мне. Когда человек вынужден просить банковский кредит, сотрудники банка узнают об этом к концу дня, члены их семей — утром, а весь город — к полудню.

Брунетти пришлось согласиться. Потому ли, что чуть ли не все жители Венеции связаны друг с другом кровным родством или дружбой, или просто потому, что этот город, сокровищница мировой культуры, остается, по сути, большой деревней, но ни один секрет сохранить в здешнем тесном мирке невозможно. Для него давно стало очевидным, что финансовые проблемы любого венецианца быстро становятся достоянием общественности.

— И все же, какой процент они требуют? — повторил он вопрос.

— Говорят, двадцать процентов в месяц. Но я слышала, что иногда и пятьдесят.

В Брунетти тут же заговорил венецианец.

— Это же шестьсот процентов в год! — вскричал он, не в силах скрыть негодования.

— Намного больше, если это составной процент, — поправила Франка, тем самым доказав, что ее предки прожили в Венеции на несколько веков дольше, чем предки Брунетти.

Брунетти снова взглянул на парочку. Они закончили разговор, и женщина пошла по направлению к Риальто, а мужчина двинулся в их сторону.

Когда он подошел ближе, Брунетти получил возможность разглядеть лицо: выпуклый лоб, кожу, свисающую складками, как от неизлечимой болезни, толстые губы и глаза с тяжелыми веками. У ростовщика была странная, какая-то птичья походка: ноги при ходьбе он слегка приподнимал и, не разгибая, ставил их на землю, как будто беспокоясь о том, чтобы не сбить каблуки туфель, которые уже не раз побывали в починке. На лице Волпато лежала печать возраста и болезни, но его неуклюжая походка — он повернул в сторону мэрии, и Брунетти наблюдал за ним со спины — оставляла странное ощущение юношеской неловкости.

Оглянувшись, комиссар увидел, что старуха исчезла, однако образ то ли сумчатого зверька, то ли грызуна вроде крысы, стоящей на задних лапах, врезался в память Брунетти.

— Откуда ты знаешь обо всем этом? — спросил он Франку.

— Не забывай, что я работаю в банке.

— И эти двое — последняя инстанция для людей, которые не могут ничего от вас получить?

Она кивнула.

— Но как люди о них узнают? — спросил он.

Она внимательно посмотрела на него, как будто размышляла, насколько ему можно доверять:

— Я слышала, что иногда ростовщиков рекомендуют сами работники банка.

— Что?!

— Когда люди пытаются взять кредит в банке и им отказывают, один из служащих как бы случайно предлагает им поговорить с Волпато. Или с тем ростовщиком, который платит ему процент.

— Какой процент? — спросил Брунетти ровным голосом.

Она пожала плечами:

— По-разному.

— От чего это зависит?

— От того, сколько одалживают. От договоренности хозяина или директора банка с ростовщиками. — Брунетти совсем уж было собрался разразиться возмущенной речью, но она не дала ему раскрыть рта: — Если людям нужны деньги, они где-нибудь их все равно раздобудут. Если не у друзей и родственников, если не официальным путем — в банке, то у людей вроде Волпато.

У Брунетти оставался последний вопрос. Настолько деликатный, что ответ на него можно было узнать, только ринувшись напролом. И он спросил:

— Это связано с мафией?

— А что не связано? — вопросом на вопрос ответила Франка, но, заметив, что он раздражен, добавила: — Извини, это была просто шутка. У меня нет прямых доказательств. Но если ты немного поразмыслишь, то поймешь, что это отличный способ отмыть деньги.

Брунетти кивнул. Только покровительство мафии могло гарантировать беспроблемное существование такого прибыльного дела, как ростовщичество, обеспечив невмешательство властей.

— Я испортила тебе аппетит? — спросила она, неожиданно улыбнувшись, и тут же стала прежней Франкой.

— Нет, нисколько, Франка.

— Почему ты интересуешься всем этим?

— Это может быть связано еще кое с чем.

— Почти все в этой жизни связано между собой. — Сделав этот философский вывод, Франка благоразумно закончила разговор, ни о чем больше не расспрашивая, — еще одно качество, которое он в ней высоко ценил. — Пойду домой, обедать. — И она потянулась поцеловать его в обе щеки.

— Спасибо, Франка. — Брунетти обнял ее, чувствуя, как успокаивает его ощущение ее сильного тела и еще более сильной воли. — Видеть тебя — всегда радость.

Она похлопала его по руке и пошла по улице. Глядя в ее удаляющуюся спину, он подумал, что не спросил Франку о других ростовщиках, а теперь уже неловко окликать ее и задавать новые вопросы. Да ему и не хотелось: он торопился домой.

По дороге Брунетти признался самому себе, что ему по-прежнему приятно обнимать уютное, такое знакомое тело Франки, и машинально перенесся мыслью в то время, когда он с ней встречался, а это было более двух десятков лет назад. Он вспомнил длительную ночную прогулку по пляжу Лидо в праздник Реденторе;^[14] в то время ему было, должно быть, лет семнадцать. Фейерверк давно уже закончился, и они гуляли, взявшись за руки, потом ожидали рассвета, не желая, чтобы ночь заканчивалась.

Но она закончилась, как и многое другое между ними, и теперь у нее был ее Марио, а у него — его Паола. Он зашел к Бьянкату и купил для Паолы дюжину ирисов, радостный от сознания, что может это сделать, счастливый от мысли, что она ждет его.

Когда он вошел, она была в кухне, сидела за столом и лущила молодой горошек.

— Risi е bisi, — произнес он вместо приветствия, увидев стручки, и протянул ирисы.

Улыбнувшись при виде цветов, Паола согласилась:

— Нет ничего лучше риса с зеленым горошком! — И подставила щеку для поцелуя.

Поцеловав ее, он шутливо спросил:

— А разве ты не принцесса и тебе не нужно положить горошины под матрац?

— Нет уж, лучше поедим ризи-э-бизи, — отказалась она. — Ты не поставишь цветы в вазу, а я пока закончу возиться? — попросила она, показав рукой на полный бумажный пакет гороховых стручков, лежащий перед ней на столе.

Он притянул стул к застекленному шкафу, взял со стола газету, постелил на сиденье и взобрался на стул, чтобы достать одну из высоких ваз, стоящих наверху.

— Думаю, подойдет синяя, — сказала она, внимательно наблюдая за ним.

Брунетти поставил стул на прежнее место и понес вазу к раковине:

— Сколько наливать?

— Половину. Что ты будешь есть?

— А что есть? — улыбнулся он.

— С воскресенья у меня остался ростбиф, могу нарезать салат.

— Кьяра ела мясо на этой неделе?

Неделю назад Кьяра, находясь под впечатлением статьи о современном способе забоя телят, объявила, что всю оставшуюся жизнь будет вегетарианкой.

— Разве ты не помнишь, она с удовольствием ела ростбиф в это воскресенье? — удивилась Паола.

— Ах да, конечно, — ответил он, вынимая цветы из бумаги, в которую их аккуратно упаковал Бьянкат. Вид у него был отсутствующий.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Каждый день что-нибудь да случается. — Он набрал в вазу воды. — Мы живем в порочном мире.

Она вернулась к своему горошку:

— Людям наших с тобой профессий это отлично известно.

Заинтригованный, он спросил:

— А тебе-то откуда?

Полицейский с двадцатилетним стажем, он считал себя чуть ли не единственным авторитетом по части человечества, сбившегося с пути истинного.

— Ты сталкиваешься с фактами морального упадка. Я наблюдаю то же самое в интеллектуальной и духовной сферах. — Паола произнесла эти фразы, как на лекции, будто пародируя саму себя, — она часто использовала этот приемчик, чтобы снять излишний пафос, когда серьезно говорила о своей работе. Усмехнулась и спросила уже нормальным голосом: — Кстати, что настроило тебя на такой философский лад?

— Сегодня мы с Франкой выпили по стаканчику.

— Как она?

— Прекрасно. Ее сын взрослеет, и, мне кажется, ей не слишком нравится работать в банке.

— А кому нравится? — задала риторический вопрос Паола, а потом вернулась к теме их разговора: — Почему встреча с Франкой заставила тебя вспомнить о греховности мира? Обычно встреча с прошлым вызывает противоположный эффект.

Брунетти медленно, один за другим, ставил ирисы в вазу, прокручивая в голове слова жены в поисках скрытого смысла, а может, и враждебности, и ничего такого не замечая. Паола не сомневалась, что он был рад встрече со старым другом, и радовалась вместе с ним, что они пообщались. Как хорошо, что она понимает его, с благодарностью подумал он, и на сердце стало тепло. Один из ирисов упал под стол. Он подобрал его, поставил вместе с другими и осторожно отодвинул вазу в сторону, на безопасное от края расстояние.

— Она дала мне понять, что боится за Пьетро, если расскажет мне о ростовщиках.

Паола подняла глаза от горошка:

— Ростовщики? А что они могут сделать?

— У Росси из Кадастрового отдела в бумажнике нашли телефонный номер адвоката, который вел против них несколько дел.

— Что за адвокат?

— Из Феррары.

— Это не тот, которого убили? — спросила она, внимательно глядя на него.

Брунетти кивнул:

— Судебный следователь, который занимается этим делом, исключил версию о причастности ростовщиков и, кажется, очень заинтересован в том, чтобы убедить меня, что на самом деле киллер убил не того человека.

После длинной паузы — Паола обдумывала услышанное — она спросила:

— Ты думаешь, смерть Росси и убийство этого адвоката как-то связаны?

— У меня нет никаких доказательств. Может, просто совпадение.

— Жизнь — это череда совпадений.

— А убийство — нет, поэтому я хочу выяснить, зачем Росси звонил адвокату.

Она прикрыла ладонями кучку забракованных стручков:

— А почему ты решил спросить о ростовщиках у Франки?

— Я подумал, что, работая в банке, она может знать о людях, которые дают в долг деньги.

— А я-то думала, что как раз банки существуют для того, чтобы одалживать деньги.

— Банк может и отказать в кредите. В любом случае банки не дают людям денег, не удостоверившись сначала, что те могут их вернуть.

— Но почему нужно было спрашивать у Франки?

Паола сидела неподвижно, положив руки на стол, и напоминала Брунетти следователя, ведущего допрос.

— Я подумал, она может что-то знать.

— Ты уже это говорил. И все же — почему именно Франка?

У него не было никакой причины скрывать, что имя Франки первым пришло ему на ум. Кроме того, они уже сто лет не встречались, неудивительно, что ему захотелось ее повидать — ничего более. Он засунул руки в карманы, потоптался на месте, переминаясь с ноги на ногу, и наконец ответил:

— Да просто так, взял и позвонил.

Паола кивнула и принялась за очередной стручок:

— Что она тебе рассказала и почему она боится за Пьетро?

— Франка упомянула о двух людях и даже показала их мне. Мы встретились на кампо Сан-Лука, и там была эта парочка. Им примерно по шестьдесят, как мне кажется. Она сказала, что они ссужают деньги под огромные проценты.

— А при чем тут Пьетро?

— По ее словам, не исключено, что существует связь между отмыванием денег мафии и ростовщичеством, но всего, что знает, она не захотела рассказать.

Паола коротко кивнула: она разделяла его мнение, что одного упоминания о мафии достаточно, чтобы заставить любую мать бояться за своего ребенка.

— Даже тебе? — только спросила она.

Брунетти отрицательно покачал головой. Она пристально посмотрела на мужа:

— Ну тогда это серьезно.

— Я тоже так думаю.

— А кого она показала тебе?

— Неких Анжелину и Массимо Волпато.

— Ты когда-нибудь слышал о них? — спросила она.

— Нет. И впервые увидел их двадцать минут назад.

— Что ты собираешься делать?

— Узнать о них все, что смогу.

— А потом?

— Это зависит от того, что я узнаю.

Помолчали.

— Знаешь, — вдруг сказала Паола, — я думала сегодня о тебе и о том, чем ты занимаешься, когда мыла окна.

Брунетти с удивлением взглянул на нее:

— Вот уж никогда бы не подумал, что тут есть что-то общее.

— Я мыла окна, а потом — зеркало в ванной, и мне пришла в голову мысль, что это похоже на твою работу.

Он был уверен, что Паола обязательно объяснит, что имеет в виду, даже если он промолчит, но он знал и то, что ей нравится чувствовать его заинтересованность, поэтому спросил:

— И что?

— Когда моешь оконное стекло, — задумчиво проговорила она, — никогда не бываешь уверен, что начисто оттер его, пока не закроешь. Только тогда видно, что остались пятна и разводы, и приходится вновь открывать его и домывать.

— А зеркало? — спросил он.

Она улыбнулась:

— А зеркало непрозрачное и закреплено под определенным углом.

— Не понял.

Она опустила глаза на кучку лущеного горошка — возможно, чтобы скрыть, как разочарована его недогадливостью, и объяснила:

— Так же и твоя работа: ты будто моешь зеркало — все уже чисто, все расставлено по полочкам, но начинаешь анализировать, задумываться, и зеркало превращается в недомытое окно — если смотришь на вещи под новым углом, многое меняется.

Брунетти долго обдумывал сказанное и заявил, пытаясь придать своему голосу побольше оптимизма:

— Надеюсь, мне все же каждый раз удавалось отмыть грязь.

— Ты это сказал, не я.

И, поскольку Брунетти не ответил, Паола сложила горошек в кастрюлю и поставила на плиту, заметив:

— Что бы ты ни делал, ты наверняка предпочитаешь делать это на полный желудок.

По пути он просмотрел бумаги: это была распечатка телефонных звонков, сделанных Росси с домашнего телефона и из Кадастрового отдела. На полях синьорина Элеттра пометила, что Росси не является абонентом ни одной из компаний мобильной связи, следовательно, он звонил по телефону, принадлежащему Кадастровому отделу. Четыре звонка из офиса были сделаны на один и тот же номер, начинающийся с кода Феррары, который, как помнилось Брунетти, принадлежал Каппелли и Гавини. Добравшись до рабочего места, он проверил — память его не подвела. Все звонки были сделаны за две недели, а последний — за день до убийства Каппелли. После этого несчастья Росси туда не звонил.

Брунетти долгое время сидел, пытаясь понять, что объединяло этих людей. Теперь он был уверен, что их обоих убили.

В ожидании синьорины Элеттры комиссар обдумал множество деталей: можно ли было из кабинета Росси в Кадастровом отделе говорить по телефону, надеясь, что не услышат сослуживцы; почему именно судебный следователь Риджетто был назначен вести дело об убийстве Каппелли; насколько вероятно предположение, будто профессиональный киллер мог принять за свою жертву другого человека, и почему после смерти Каппелли он не предпринял еще одну попытку добраться до «заказанного» Гавини. Брунетти пробежал глазами список людей, которые могли бы сообщить нужные сведения, но понял, что не представляет, какая, собственно, информация ему нужна. Конечно, надо разузнать как можно больше о чете Волпато, но не менее важно выяснить все о незаконных финансовых потоках в городе и тайных операциях, благодаря которым деньги попадают в руки его жителей и изымаются у них.

Как и большинство горожан, Брунетти знал, что регистрация продажи и передачи права собственности на недвижимость осуществляется в Кадастровом отделе, но он совсем не представлял, как это делается. Он вспомнил, с каким энтузиазмом Росси говорил о создании объединенной базы данных, рассредоточенных прежде по разным отделам. Росси считал, что новая система сэкономит массу времени и сделает информацию более доступной. Как жаль, что тогда Брунетти не догадался более подробно расспросить чиновника!

Из нижнего ящика стола он достал телефонную книгу, открыл ее на букве «Б». Набрал нужный номер и услышал женский голос:

— Агентство недвижимости Бусинторо, добрый день.

— Ciao, Стефания, — отозвался Брунетти.

— Что тебе нужно, Гвидо? — спросила она, не теряя времени на обмен любезностями.

— Информацию, — ответил он так же прямо.

— А зачем еще ты стал бы мне звонить? — заметила она безо всякого кокетства, которое обычно сквозило в ее голосе, когда она разговаривала с ним.

Он предпочел не заметить завуалированный упрек и явную критику, прозвучавшую в ее вопросе.

— Стефания, мне нужны сведения о Кадастровом отделе.

— О чем? — переспросила она нарочито озадаченным голосом.

— О Кадастровом отделе. Мне нужно знать, чем именно они занимаются, кто там работает и кому из сотрудников можно доверять.

— Это серьезная просьба, — сказала она.

— Именно поэтому я и звоню тебе.

— А я-то каждый день надеюсь, что ты позвонишь и попросишь совсем о другом…

Это неожиданно вернулось ее привычное кокетство; Стефания тешилась им как пятнадцатилетняя девочка, хотя была счастливой женой и матерью двух мальчишек-близнецов.

— О чем, мое сокровище? Только скажи! — произнес он сладким голосом.

— Как о чем? Помочь тебе купить квартиру, конечно! — с улыбкой ответила она.

— Не исключено, что мне придется сделать это, — сказал Брунетти серьезно.

— Боже! Что случилось?

— Мне сказали, что нашу квартиру собираются демонтировать.

— Что значит «демонтировать»?

— Да то и значит, что нам, возможно, придется искать другую.

В ответ на это патетическое заявление Брунетти, к своему изумлению, услышал взрыв звонкого смеха. Он не сразу понял, что вызвало приступ ее веселья: очевидная абсурдность ситуации или его, Брунетти, наивное удивление перед лицом суровой действительности. Как бы то ни было, реакция показалась ему довольно необычной.

Отсмеявшись, она заявила:

— Ты не способен быть серьезным.

— Да я серьезен, как надгробие! К нам приходил еще более серьезный молодой человек из Кадастрового отдела и поведал, что они не смогли найти ни документов на саму квартиру, ни разрешения на строительство, поэтому вполне вероятно, что будет сноситься надстроенный этаж.

— Наверно, ты что-то неправильно понял, — заметила она.

— Он несколько раз мне объяснил.

— Когда это было?

— Несколько месяцев назад.

— Тебе известно о решении?

— Нет. Именно поэтому я и звоню тебе.

— А почему не им?

— До этого я сначала хотел поговорить с тобой.

— Для чего?

— Чтобы ты ознакомила меня с правами и обязанностями. К тому же я хочу выяснить, что за люди принимают решения в этой конторе.

Стефания молчала, поэтому он задал вопрос:

— Ты знаешь людей, которые заправляют этим делом?

— Постольку, поскольку работаю в этой сфере.

— Ну и?

— Возглавляет Кадастровый отдел главный инженер, Фабрицио даль Карло, — начала Стефания и с откровенным презрением добавила: — Заносчивое дерьмо. У него есть помощник, Эспосито, но он ничтожество, никакой роли в отделе не играет — даль Карло держит всю власть в своих руках. Ну и еще синьорина Дольфин, Лоредана Дольфин, жизнь которой, по слухам, подчинена двум обстоятельствам: не позволять окружающим забывать о том, что она — прямой потомок дожа Джованни Дольфина, хотя сейчас вынуждена работать простой секретаршей в Кадастровом отделе… — Стефания вдруг перебила сама себя: — Я забыла годы его правления…

— Он был дожем с тысяча триста пятьдесят шестого по триста шестьдесят первый год и умер от чумы, — без запинки подсказал Брунетти и, чтобы вернуть ее к теме разговора, спросил: — А второе обстоятельство?

— Скрывать свое восхищение Фабрицио даль Карло, — закончила Стефания свою мысль и затем прибавила: — Мне сказали, что она больше преуспевает в первом, чем во втором. Даль Карло заставляет ее работать на износ, но, может, ей это нравится, хотя я не понимаю, какие чувства, кроме презрения, можно к нему испытывать.

— Между ними что-нибудь есть?

Стефания снова залилась смехом:

— Бог мой, нет, конечно! У него есть жена и по меньшей мере одна любовница, а Лоредана страшна как смертный грех и достаточно стара, чтобы быть его матерью. Думаю, он так занят своими дамами, что синьорине Дольфин нелегко найти время, чтобы обратить на себя его высочайшее внимание. — Стефания на минутку задумалась. — На самом деле все это грустно. Она отдала не один год жизни, верно служа этому третьесортному Ромео, вероятно, надеясь, что однажды он поймет, как сильно она его любит, она — потомок древнего рода Дольфин! Боже, какой бред! Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Ты говоришь об этом так, словно эта история всем известна.

— Так оно и есть. По крайней мере тем, кто с ними работает.

— И даже то, что у него есть другие женщины?

— Ну, предполагается, что это секрет. Так мне кажется.

— Но это не секрет?

— Нет. Все тайное становится явным, не так ли? Здесь, в Венеции, я имею в виду.

— Да, таков уж наш город, — признал Брунетти, мысленно благодаря за это небеса. — Может, припомнишь что-нибудь еще?

— Нет, больше ничего не приходит на ум, никаких сплетен… Но мне кажется, тебе следует прояснить ситуацию с твоей квартирой. Насколько я понимаю, идея создать единую базу данных в любом случае лишь прикрытие.

— Для чего?

— Говорят, какой-то умник из городской администрации сообразил, что большая часть реставрационных и строительных работ, выполненных за последние несколько лет, была проделана незаконно, точнее, большая часть фактически сделанной работы сильно отличается от утвержденных проектов. А потому будет лучше, если заявки и разрешения на строительство просто исчезнут. В результате никто и никогда не сможет проверить проекты и сравнить их с тем, что сделано на самом деле, — для этого и внедряется новая система объединенной информации.

— Не уверен, что понимаю тебя, Стефания.

— Да это же очевидно, Гвидо! — с укором воскликнула Стефания. — Документы передаются из кабинета в кабинет и посылаются из одной части города в другую. Неудивительно, что некоторые из бумаг теряются.

«Весьма изобретательно и эффективно! — оценил Брунетти. — Да и я могу использовать сей факт, чтобы объяснить, почему в Кадастровом отделе нет планов моей квартиры. А с тех, что есть у меня, сделать копию».

— И таким образом, — продолжил он за Стефанию, — если когда-либо возникнут вопросы по поводу расположения стены или наличия неуказанного окна, владелец представляет собственные планы…

— …которые, конечно же, полностью соответствуют фактической конструкции дома или квартиры, — закончила Стефания.

— А при отсутствии официальных планов, весьма кстати потерянных во время реорганизации архива, — сказал Брунетти под одобрительное бормотание Стефании, довольной, что он начал понимать, — ни у городского инспектора, ни у потенциального покупателя не будет возможности проверить соответствие выполненных строительных работ проекту. — И он замолчал, довольный своим открытием.

Брунетти с детства доводилось слышать, как венецианцы говорят о своем родном городе: «Tutto crolla, ma nulla crolla».^[15] И это была истинная правда: с тех пор как на местной болотистой почве появились первые постройки, прошло больше тысячи лет, строения ветшали, накренялись, проседали, но он не мог припомнить, чтобы какое-то из них на самом деле обрушилось. Конечно, он видел заброшенные здания с прохудившимися крышами, заколоченные дома, от которых остались одни коробки — внутренние стены были снесены, — но не было известно такого случая, чтобы дом обрушился на головы жильцов.

— Объединение и реорганизация — чья это была идея?

— Не знаю, — ответила Стефания. — И никогда не узнаю.

— А в других отделах муниципалитета известна эта история?

Она не дала прямого ответа:

— Сам посуди, Гвидо. Кто-то ведь должен был заметить, что какие-то документы исчезли, какие-то папки потерялись, и догадаться, что множество других бумаг будет потеряно по причине обычной халатности. И немудрено, что этот «кто-то» мог сообразить, как воспользоваться ситуацией, в которой определенным документам ничего не стоит «затеряться».

— Кому это выгодно? — спросил он.

— Во-первых, людям, которые являются собственниками домов, где проводились несанкционированные работы, а во-вторых, тем, кто должен был проверять ход строительных или реставрационных работ и принимать их, однако их сумели убедить. — Последнее слово в устах Стефании прозвучало явно иронически. — И они одобрили то, что получилось, независимо от того, что было указано в планах.

— А кто занимается проверкой и приемкой?

— Комитеты по строительству.

— Сколько их в городе?

— Один от каждого sestiere,^[16] всего шесть.

Брунетти представил себе масштаб и размах затеи с созданием объединенной компьютеризированной базы данных, количество людей, которые в ней принимают участие, и спросил:

— А разве не проще пойти и заплатить штраф, если выяснилось несоответствие работ представленным планам, вместо того чтобы бежать давать взятку?

— Именно так раньше и делалось, Гвидо. Но мы же теперь члены Европейского Союза! Стоит позволить себе небрежность по отношению к историческому наследию — плати жуткие штрафы Но этого мало! Тебя еще заставят все переделать согласно утвержденным документам. У меня был клиент, который без официального разрешения соорудил на крыше altana — такую небольшую террасу, примерно два на три метра. Но на него настучал сосед. Пришлось заплатить штраф. Сорок миллионов лир, Гвидо, — произнесла она с нажимом. — К тому же он вынужден был снести altana. В прежние времена он хоть террасу бы смог оставить… Это вступление в Европейский Союз, скажу я тебе, нас просто разорит. Скоро наступят времена, когда днем с огнем не сыщешь человека достаточно смелого, чтобы брать взятки!

Хотя Брунетти почувствовал в ее голосе негодование, он сомневался в том, что разделяет его.

— Стеффи, а кто, по-твоему, задумал и организовал всю аферу с реорганизацией архивов?

— Люди из Кадастрового отдела, — не задумываясь, ответила она. — Даль Карло непременно должен знать об этом, и я полагаю, у него своя доля в этой кормушке. В конце концов, на определенном этапе все планы обязательно проходят через его кабинет, и ему ничего не стоит уничтожить отдельные документы. — Стефания задумалась на мгновение, затем спросила: — Ты что, Гвидо, собираешься воспользоваться ситуацией и избавиться от ненужных планов?

— Я уже говорил тебе, нет никаких планов. Это, собственно, и привело их ко мне.

— Но если нет планов, ты можешь утверждать, что они были утеряны вместе с другими документами.

— Но как я докажу, что мой дом существует, что он действительно был построен?

Задавая этот вопрос, Брунетти осознал абсурдность ситуации: как можно доказать существование реальности?

Ее реакция последовала незамедлительно.

— Все, что тебе надо сделать, — найти архитектора, который нарисует тебе планы. — И, не дав Брунетти задать вопрос, который напрашивался сам собой, она ответила ему: — И сделать так, чтобы он поставил на них нужную дату.

— Стефания, да ведь этаж, в котором находится моя квартира, был пристроен пятьдесят лет назад! Может, прикажешь еще искусственно состарить бумагу, на которой будут нарисованы планы?

— Да перестань! Тебе надо заявить, что, скажем, лет пять назад ты делал ремонт и тогда были разработаны планы, соответствующие нынешнему состоянию квартиры. Вот эту дату и поставишь! — Брунетти будто онемел и только глазами хлопал, а она продолжала: — Если хочешь, я порекомендую архитектора, который выполнит эту работу. Нет ничего проще, Гвидо.

Она была так любезна, и ему не хотелось обижать ее, поэтому он сказал:

— Я должен посоветоваться с Паолой.

— Ну конечно! — вспомнила Стефания. — Какая же я дура! Это же выход, не так ли? Я уверена, ее отец знает людей, которые в два счета уладят проблему. Тогда тебе не нужно беспокоиться относительно архитектора.

Она замолчала: для нее вопрос был решен.

Брунетти уже приготовился было ответить, но тут Стефания сказала:

— У меня звонок на другой линии. Извини, это клиент. Сiао, Гвидо.

И она отключилась.

Некоторое время он размышлял об их разговоре. Реальность представляется Стефании материей послушной и текучей — если она вас не устраивает, следует лишь чуть-чуть надавить, исказить ее и приспособить к вашей точке зрения. Если же реальность сопротивляется, надо просто вытащить большую пушку и палить из нее деньгами. Легко и незатейливо.

Брунетти понял, что подобные размышления заведут его туда, куда бы он предпочел не заглядывать, и поэтому снова открыл телефонную книгу, нашел и набрал номер Кадастрового отдела. Он считал звонки — никто не брал трубку. Посмотрел на часы: было уже почти четыре. Тогда Брунетти положил трубку, поворчав про себя, что он дурак, если надеялся найти кого-нибудь на работе после полудня.

Он вытянулся на стуле и задрал ногу на открытый нижний ящик. Сложив руки на груди, он в очередной раз погрузился в воспоминания о визите Росси. Тот казался честным человеком, но ведь именно честные глаза и являются отличительной чертой истинного мошенника. Почему он так стремился увидеть, какими документами на квартиру располагает Брунетти, лично посетив его дом? Может, Росси приходил с целью выманить взятку, но потом отказался от этой мысли? Ведь когда Росси позвонил, он уже был в курсе служебного положения Брунетти.

Узнав, что синьор Брунетти, который не может найти планы своей квартиры, полицейский высокого ранга, Росси, предварительно собрав о комиссаре все возможные сведения, решил обратиться к нему по поводу тех нарушений, которые он обнаружил в Кадастровом отделе. Так? Не так?

Разрешения на незаконно построенные здания и оказание прочих услуг, за которые брались взятки, казались невинной шалостью на фоне плодородного поля коррупции, освоенного государственными учреждениями. Брунетти не мог себе представить, что кто-то будет рисковать многим, и уж точно не собственной жизнью, угрожая обнародовать некую хитроумную схему по разворовыванию общественных фондов. Афера с компьютеризацией и централизацией архивов, в результате которой были благополучно утеряны ставшие со временем неудобными документы, безусловно, способствовала увеличению ставок. Однако Брунетти не верил, что ставки высоки настолько, чтобы Росси заплатил за это своей жизнью.

Его размышления прервала синьорина Элеттра, влетевшая в его кабинет, не удосужившись постучаться.

— Я не помешала вам, синьор? — спросила она.

— Нет, нисколько. Я просто сидел и размышлял о коррупции.

— В глобальном смысле? Или о том, что у нас каждый чиновник ворует по мелочи? — поинтересовалась она.

— Скорее в глобальном, — признался он, снимая ногу с ящика.

— Коррупция — это как чтение Пруста, — невозмутимо произнесла она. — Думаешь, что прочитал семь книг эпопеи, и на этом все закончилось, но потом обнаруживаешь, что под первым слоем текста есть другой, требующий иного уровня восприятия, затем — еще один.

Он поднял глаза, ожидая продолжения, но она положила перед ним бумаги и сказала:

— Я заразилась от вас подозрительностью в отношении совпадений, синьор, поэтому я бы хотела, чтобы вы взглянули на фамилию владельцев этого дома.

— Волпато? — спросил он, понимая, однако, что это еще ничего не значит.

— Точно.

— Давно он им принадлежит?

Она наклонилась и вытащила третью страницу:

— Четыре года. Они купили его у некой Матильды Понзи. Вот тут указана цена.

Она ткнула пальчиком в цифру.

— Двести пятьдесят миллионов лир? — вырвался у Брунетти возглас изумления. — Дом в четыре этажа, и каждый этаж метров по сто пятьдесят!

— Это лишь декларированная цена, синьор, — заметила синьорина Элеттра.

Всем известно: чтобы уменьшить сумму налога, цена на недвижимость, указанная в купчей, всегда искусственно занижается. Реальная стоимость домов в Венеции примерно в два-три раза выше, чем объявлено в документах. О «реальной» и «декларированной» цене венецианцы говорят как о чем-то само собой разумеющемся, и только дураки или иностранцы могут подумать, что это одно и то же.

— Я понимаю, — кивнул Брунетти. — Но даже если та сумма, которую Волпато фактически выплатили, была в три раза больше, это все равно выгодная покупка.

— Если вы посмотрите на другие объекты недвижимости, ими приобретенные, — синьорина Элеттра произнесла последнее слово особенно выразительно, — вы увидите, что такая же удача сопутствует им в большей части их сделок.

Он вернулся к первой странице и бегло просмотрел содержащуюся в ней информацию. Действительно, получалось, что супруги Волпато довольно часто умудрялись находить дома, продающиеся буквально за гроши. Синьорина Элеттра обвела количество квадратных метров в каждом «приобретении», и Брунетти быстро прикинул, что они платят за квадратный метр меньше миллиона лир. То есть даже с учетом инфляции и разницы между декларированной и реальной ценой супруги неизменно покупают городскую недвижимость, уплачивая меньше одной трети от ее средней стоимости.

— Насколько я понял, на других страницах та же история? — поинтересовался Брунетти. Синьорина Элеттра кивнула. — Сколько здесь объектов недвижимости?

— Больше сорока, причем я даже не стала проверять прочее имущество, которое оформлено на фамилию Волпато.

— Понятно. — Комиссар уставился в листки документов. К последним страницам синьорина Элеттра прикрепила выписки из их индивидуальных и ряда совместных банковских счетов. — Как вам удалось это сделать? — начал он, но, заметив, как она при этих словах неожиданно переменилась в лице, тут же прибавил: —…так быстро?

— Помогли друзья, — ответила она и заговорила о другом: — Хотите посмотреть, какого рода информацию может предоставить компания «Телеком» по поводу их телефонных звонков?

Брунетти кивнул. Он был уверен, что она уже кое-что предприняла в этом направлении. Она улыбнулась и вышла из комнаты. Брунетти переключил внимание на документы и цифры. Сказать, что он был потрясен, — значит ничего не сказать. Он вспомнил впечатление, которое оставили у него Волпато: люди без образования, без положения в обществе и денег. А они, как следовало из этих документов, были владельцами огромных богатств. Если хотя бы половину этой недвижимости сдавать в аренду — а люди не приобретают дома в Венеции, чтобы позволять им пустовать, — то они, должно быть, имеют двадцать или тридцать миллионов лир в месяц — столько, сколько многие люди зарабатывают за год. Большая часть этого состояния была надежно размещена в четырех различных банках, более того, вложена в государственные облигации. Брунетти плохо разбирался и принципах работы миланской фондовой биржи, но достаточно для того, чтобы знать названия самых надежных акций. Вот в них-то Волпато и инвестировали сотни миллионов.

Он вспомнил потертые ручки пластиковой сумки синьоры Анжелины, заплатку на левом ботинке ее мужа. Что это: отличная маскировка, чтобы защититься от завистливых глаз горожан? Или жадность, граничащая с безумием? И как при всем этом прикажете относиться к тому факту, что израненное тело Франко Росси найдено перед зданием, принадлежащим супругам Волпато?

Почти час Брунетти провел в размышлениях о природе жадности — порока, склонность к которому у венецианцев в крови. С самого начала своего существования La Serenissima^[17] была торговой республикой, поэтому стремление разбогатеть у венецианцев обусловлено генетически. В отличие от расточительных южан, римлян и флорентинцев, которые зарабатывали деньги, чтобы с легкостью от них отказаться, — эти широкие натуры испытывали удовольствие, швыряя золотые кубки и блюда в реку, и тем демонстрировали свое презрение к богатству, — венецианцы учились приобретать и сохранять, оберегать, накапливать и приумножать, а также скрывать свои денежки. Правда, великолепные palazzi, дворцы, выстроенные по берегам Большого канала, так и кричали о богатстве своих хозяев. Но они принадлежали семействам Мочениго, Барбариго, которые были настолько щедро одарены богами коммерции, что любая их попытка скрыть благосостояние оказалась бы тщетной. Знатность и слава защищали их от заразы жадности.

Ее симптомы гораздо отчетливее проявлялись в менее влиятельных семьях: упитанные торговцы строили дворцы поскромнее — на задворках каналов, располагая их в непосредственной близости от своих товарных складов. Там они могли отогревать душу в отраженном сиянии пряностей и тканей, привезенных с Востока — Венеция была одним из узловых пунктов Великого шелкового пути, — отогревать ее втайне, никогда не показывая соседям, что припрятано за решетчатой оградой их складов.

На протяжении столетий это стремление к накоплению усиливалось и укоренялось в сознании граждан Венецианской республики. Этот феномен называли по-разному: бережливостью, расчетливостью, практичностью, да и сам Брунетти осознавал ценность таких качеств. Однако в гипертрофированной форме они превращались в беспощадную, жестокую алчность, болезнь, которая разрушала не только страдающую от нее личность, но и всех, кто входил в контакт с зараженным человеком.

Он вспомнил, как его, тогда начинающего детектива, пригласили быть понятым при вскрытии дома старухи, которая умерла зимой в общественной больнице. Врачи не смогли ее спасти: состояние умирающей осложнялось недоеданием и переохлаждением. Полицейские направились по адресу, указанному в удостоверении личности, сломали все замки на входной двери и вошли в квартиру площадью более двухсот квадратных метров, запущенную, провонявшую кошками, заваленную коробками со старыми газетами, поверх которых лежали кучи полиэтиленовых пакетов с ветошью и поношенной одеждой. В одной из комнат не было ничего, кроме стеклянных бутылок из-под вина, молока, маленьких пузырьков из-под лекарств. В другой стоял флорентийский гардероб пятнадцатого века — позже его оценили в сто двадцать миллионов лир.

Хотя на дворе стоял февраль, отопления не было, и не потому, что его не включили, а по той причине, что в доме вообще не было системы отопления. Брунетти поручили отыскать документы, которые могли бы помочь найти родственников старухи. Открыв ящик комода в ее спальне, он увидел пачку пятидесятитысячных банкнот, перевязанных куском грязной веревки, а его коллега, осматривавший гостиную, нашел кипу банковских книжек, и на каждой лежало не менее пятидесяти миллионов лир.

Тогда они покинули квартиру и, опечатав ее, уведомили сотрудников Финансовой гвардии, что им следует приехать и во всем разобраться. Позднее Брунетти узнал, что старуха не оставила завещания, поэтому родственники не получили ничего — более четырех миллиардов лир отошло государству.

Лучший друг Брунетти частенько говаривал, что мечтает о том, чтобы смерть забрала его, когда он выложит последнюю лиру на стойку бара и скажет: «Просекко^[18] для всех!» Почти так и случилось, только судьба отпустила ему на сорок лет меньше, чем этой старухе. Однако Брунетти знал, что у его друга и жизнь была счастливей, и смерть достойнее.

Он стряхнул с себя эти воспоминания, вытащил из ящика график текущих дежурств и порадовался, увидев, что Вьянелло на этой неделе дежурит в ночную смену. Сержант был дома и предавался увлекательнейшему занятию — красил кухню. Он с энтузиазмом согласился встретиться с комиссаром завтра утром в Кадастровом отделе.

У Брунетти в Корпусе финансовой гвардии друзей не было, и он не слишком переживал по этому поводу. Но теперь возникла необходимость получить доступ к информации, которой они могли располагать, чтобы иметь более-менее четкое представление о том, какая доля огромного богатства Волпато была официально задекларирована, то есть облагалась налогом. Вместо того чтобы утруждать себя размышлениями по поводу принятой бюрократической процедуры, в соответствии с которой следовало сделать запрос на получение информации, он набрал номер синьорины Элеттры и попросил ее заглянуть в их базу данных.

— О, Финансовая гвардия! — выдохнула она, даже не пытаясь скрыть восторга, с которым восприняла эту просьбу. — Я так давно хотела покопаться в их делишках!

— А что ж вы раньше этого не сделали, так сказать, от своего лица, синьорина? — поинтересовался он.

— Могла бы, конечно, синьор, — ответила она, удивленная его вопросом. — Но это было бы что-то вроде браконьерства, не так ли?

— А если я прошу вас сделать это?

— Тогда это охота на крупную дичь, синьор, — вздохнула она и положила трубку.

Он позвонил в отдел криминалистики и спросил, когда будет готов отчет об обследовании здания, возле которого было найдено тело Росси. После минутной задержки ему сказали, что бригада экспертов выезжала на место и обнаружила, что в доме начались строительные работы. Криминалисты не сочли возможным пачкать свои чистенькие формы ради сбора незначительных улик и вернулись в квестуру, даже не зайдя в дом.

Он собирался было списать очередную неудачу на общую некомпетентность и недостаток инициативы, однако догадался спросить:

— А сколько там было рабочих?

Его попросили подождать. В трубке что-то шуршало. Но вот один из сотрудников отдела подошел к телефону:

— Да, комиссар?

— Когда вы подошли к этому зданию, сколько там было рабочих?

— Я видел двоих, синьор, на третьем этаже.

— А на строительных лесах были люди?

— Я никого не видел, синьор.

— Значит, только двое?

— Да.

— Где они находились?

— У окна, синьор.

— Пожалуйста, расскажите подробно, что именно произошло, — попросил Брунетти.

— Мы попытались открыть замок, потом барабанили в дверь. Какой-то парень высунулся и спросил, что нам надо. Педоне объяснил, кто мы и зачем пришли, а парень и говорит: мол, они уже два дня работают в этом доме и переставляют вещи, поэтому тут много пыли и грязи и все уже не так, как было несколько дней назад. К нему подошел другой парень. Он молчал, но был с ног до головы покрыт пылью, так что было понятно, что они тут работают.

Повисла долгая пауза. Наконец Брунетти спросил:

— Ну а дальше?

— Педоне поинтересовался насчет окон, тех, что мы должны были осмотреть. А парень сказал, что они весь день перетаскивают через эти окна мешки с цементом. Ну Педоне и решил, что лезть туда — только напрасно время тратить.

Брунетти понимал, что негодовать бесполезно, и спросил о другом:

— Как они были одеты?

— Не понял, синьор.

— Они были одеты в рабочие комбинезоны?

— Не знаю, синьор. Они стояли у окна на третьем этаже, и мы смотрели на них снизу вверх, так что видели только головы и плечи. — Он немного подумал. — Мне кажется, на том, с которым мы разговаривали, была куртка.

— Тогда почему вы решили, что это рабочий?

— Потому что он так сказал, синьор. А иначе зачем бы он торчал в этом здании?

Брунетти, пожалуй, мог бы объяснить — зачем, однако не посчитал нужным высказываться. Он хотел было отдать криминалистам приказ вернуться к зданию, чтобы провести-таки процедуру осмотра места преступления, но передумал. Поблагодарил за информацию и положил трубку.

Десять лет назад подобный разговор вызвал бы у Брунетти приступ праведного гнева, а сейчас лишь в очередной раз подтвердил его нелицеприятное мнение о коллегах-полицейских. Бывали случаи, когда он задавался вопросом: а не состоит ли большинство из них на службе у мафии? Нет, утешал себя комиссар, это просто еще один пример столь свойственной венецианцам лености ума. А может, так проявляется отчаяние, которое он и сам неоднократно испытывал при мысли, что любая попытка помешать совершению преступления, предотвратить его или наказать преступника обречена на провал…

Почти физически ощущая, как на него угнетающе давят стены кабинета, он запер в ящике стола документы, касающиеся Волпато, и вышел из улицу. Весенний вечер соблазнял его своими прелестями: садилось солнце, громко пели птицы, с другой стороны канала доносился сладкий аромат глициний. К нему подбежала бездомная кошка, начала тереться о ноги. Брунетти наклонился и почесал ее за ухом, размышляя при этом, что делать дальше.

Он дошел до набережной, проделал часть пути на вапоретто и вскоре очутился неподалеку от калле, на которой нашли Росси. Свернув в переулок, он увидел то самое здание. Сейчас возле него не наблюдалось никаких признаков жизни. Рабочие не взбирались на строительные леса, ставни на окнах были плотно закрыты. Комиссар подошел к дому и стал внимательно рассматривать дверь, запертую на висячий замок. Замок выглядел внушительно, но шурупы, фиксирующие скобы, проржавели, и их легко можно было вынуть. Именно это он и сделал.

Дверь распахнулась. Брунетти шагнул внутрь. Из любопытства обернулся, чтобы посмотреть, сможет ли закрепить замок с внутренней стороны. И правда, шурупы можно было вставить обратно в дырки. Проделав все это, он остался доволен: снаружи дом казался надежно запертым.

В конце коридора Брунетти увидел лестницу. Поднимаясь на третий этаж по каменным ступеням, он не слышал своих шагов.

Наверху он на мгновение остановился, чтобы сориентироваться, так как немного запутался, пройдя несколько витков по лестнице. Свет падал откуда-то слева, поэтому комиссар решил, что это, должно быть, фасад, и повернулся туда лицом.

Сверху донесся какой-то звук, тихий и приглушенный. Он замер и стал вспоминать, где на сей раз оставил пистолет: дома, в небольшом металлическом сундучке, запертом на замок, или в кармане куртки, висящей в шкафу в кабинете. Брунетти решил, что бесполезно размышлять о том, где может быть пистолет, если он точно знает, что не взял его с собой.

Он ждал, сдерживая дыхание: у него было явное ощущение присутствия человека прямо над ним. Переступив через пустую пластмассовую бутылку, он подошел к дверному проему, взглянул на часы: шесть двадцать. На улице скоро начнет смеркаться, внутри уже было бы темно, если бы не отсветы заката, проникающие через окна.

Брунетти умел ждать. Когда он снова посмотрел на часы, было шесть тридцать пять. И вновь сверху донесся шум, раздавшийся уже ближе. Вскоре послышался тихий звук приближающихся шагов, поскрипывали ступени деревянной лестницы, ведущей с чердака.

Брунетти закрыл глаза и затаил дыхание. Расслышав шевеление на лестничной площадке прямо перед собой, он открыл глаза и, увидев какие-то неясные очертания, шагнул вперед с криком:

— Стоять! Полиция!

В ответ раздался животный крик ужаса. Чье-то тело рухнуло на пол почти к ногам Брунетти. Человек продолжал издавать пронзительные, писклявые звуки, от которых у комиссара зашевелились волосы на голове.

Он отступил назад и открыл окно, распахнул деревянные ставни, чтобы впустить в комнату угасающий дневной свет. На мгновение ослепленный, он повернулся и сделал шаг в сторону дверного проема, откуда все еще доносились звуки, теперь уже больше напоминающие человеческие.

Как только Брунетти увидел парнишку, свернувшегося калачиком на полу и закрывающего руками втянутую в плечи голову и тщедушное тело, пытаясь защитить их от ожидаемых пинков и ударов, он узнал его. Один из троицы наркоманов, совсем мальчишек — все немного старше двадцати. Ребята ошивались в окрестностях кампо Сан-Бортоло, перекочевывая из бара в бар, постепенно теряя связь с реальностью и плохо понимая, что день переходит в ночь, а один год сменяет следующий. Это был самый высокий из них, Джино Зеччино, которого часто арестовывали за торговлю наркотиками и несколько раз — за нападение на иностранцев или угрозы в их адрес. Брунетти не видел его почти год и поразился переменам в его внешности. Истощен до предела, на отросшие сальные волосы невозможно смотреть без отвращения, передние зубы отсутствуют, щеки ввалились. Он выглядел так, будто много дней ничего не ел. Джино был родом из Тревизо, близких в Венеции у него не было, он жил с двумя друзьями в доме за кампо Сан-Поло, уже давно хорошо известном полиции.

— Так это ты, Джино! — окликнул парня Брунетти. — Вставай.

Зеччино услышал свое имя, но не узнал голос. Он прекратил завывать, однако не двигался.

— Я сказал, встать! — крикнул Брунетти, вкладывая в свой голос как можно больше негодования. Он внимательно посмотрел на Зеччино: даже в тусклом свете были видны ссадины и полузажившие ранки на внутренней стороне его рук, где он пытался найти вены. — Встань, или я спущу твою задницу вниз по лестнице!

Брунетти использовал тот язык, который он слышал в барах и общаясь с заключенными в тюрьме, — для того, чтобы страх подстегнул угасающий рассудок Зеччино.

Юноша перекатился на бок и, все еще закрываясь руками, повернул голову на голос — глаза у него при этом были закрыты.

— Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой, — приказал Брунетти.

Зеччино отодвинулся назад, к стене, и сквозь едва приоткрытые щелочки глаз посмотрел на Брунетти, который возвышался над ним громадной тенью. Комиссар наклонился, схватил Зеччино двумя руками за куртку и легко поставил на ноги: парень практически ничего не весил.

Наркоман узнал Брунетти. От ужаса глаза его широко открылись, и он стал монотонно причитать:

— Я ничего не видел. Я ничего не видел. Я ничего не видел…

Брунетти грубо встряхнул его и прорычал прямо в лицо:

— Давай рассказывай, а не то!..

Охваченный страхом Зеччино пробормотал:

— Я услышал голоса внизу. Какие-то люди спорили. Не знаю о чем… Они были далеко. Потом на время замолчали, потом начали снова… Я их даже не видел, был наверху.

Он махнул рукой в сторону лестницы, ведущей на чердак.

— Что было дальше?

— Да не знаю я! Я слышал, как они поднялись сюда, кричали друг на друга… А тут моя подруга предложила мне еще дозу, и я не помню, что было потом.

Зеччино взглянул на Брунетти, силясь понять, поверил ли тот его истории.

— Я хочу знать, кто они такие. — Брунетти приблизил лицо к физиономии Зеччино и ощутил его зловонное дыхание.

Тот открыл было рот, но сразу закрыл и уставился в пол. Когда он наконец взглянул на Брунетти, в глазах его не было страха, они приняли иное выражение: какой-то тайный расчет делал их дьявольски хитрыми.

— Когда я уходил, тот парень лежал на земле, — выговорил он.

— Он двигался?

— Да, он шевелил одной ногой. Но у него не было…

Зеччино внезапно умолк.

— Не было чего? — пытался добиться Брунетти.

Поскольку Зеччино не отвечал, комиссар снова встряхнул его, и Зеччино тут же зашелся в прерывистых рыданиях. Из носа у него потекло на рукав куртки Брунетти. Он отпустил его, и Зеччино отполз обратно к стене.

— Кто с тобой был? — резко спросил комиссар.

— Моя подруга.

— Зачем вы сюда пришли?

— Чтобы трахнуться, — сказал Зеччино. — Мы всегда приходим сюда.

Брунетти перекорежило от отвращения.

— Кто были эти люди?

Брунетти сделал полшага в его сторону.

Инстинкт самосохранения победил страх Зеччино, и Брунетти потерял свое преимущество: оно испарилось так же быстро, как развеиваются иллюзии наркотического угара. Он стоял перед этой человеческой развалиной, лишь на несколько лет старше его сына, и понимал, что у него нет больше шансов узнать от Зеччино правду. Дышать одним воздухом с Зеччино, находиться с ним рядом было просто невыносимо, но все же комиссар заставил себя подойти к окну. Посмотрел вниз и увидел тротуар, на который выбросили Росси. Там не было никаких мешков с цементом, не было их и в комнате. Как и мнимые рабочие, они бесследно исчезли.

Даже не оглянувшись на Зеччино, Брунетти направился домой, но теперь его не радовали ни теплый весенний вечер, ни долгая прогулка вдоль канала, которой он решил себя вознаградить. Ему хотелось посмотреть на город, ощутить запах воды и утешиться бокалом вина в одном известном ему уютном местечке возле Академии, чтобы выбросить из головы Зеччино. Он вспомнил слова Паолы о том, как она рада, что ее интерес к наркотикам оказался исчерпан попыткой курения травки, — она испугалась последствий. Брунетти не пробовал наркотики даже в студенческие годы, хотя многие уверяли его, что это отличный способ освободиться от сдерживающих предрассудков среднего класса. Они не понимали, что к предрассудкам среднего класса он, собственно говоря, и стремился: это была его цель — стать его представителем.

Воспоминания о Зеччино все еще не оставляли Брунетти, путая мысли. У моста Академии он минуту колебался, но все же решил сделать круг и пойти через кампо Сан-Лука. Ступил на мост, глядя себе под ноги. Облицовочная плитка во многих местах осыпалась или потрескалась. Когда его ремонтировали? Три года назад? Два? А пора уже снова начинать… Интересно, кто и как заключает контракт на ремонтные работы?.. Сначала Зеччино говорил правду. Итак, он слышал спор. Росси разбился, но полз, пытаясь спастись… Его могла видеть и девушка, добровольно поднявшаяся в логово, которое Зеччино устроил на чердаке, куда ее влекла гремучая смесь: наркотики и — подумать только! — Джино Зеччино.

Комиссар с отвращением взглянул на оскорбляющее вкус здание банка Касса-ди-Риспармио, повернул налево, прошел мимо книжного магазина и оказался на кампо Сан-Лука. Он зашел в бар «Торино», заказал spritz — коктейль из белого вина и газированной воды со льдом и встал со стаканом у окна, разглядывая людей, гуляющих по площади.

Не было видно ни синьоры Волпато, ни ее мужа. Допив, поставил стакан на стойку и попросил у бармена счет.

— Что-то я не вижу синьоры Волпато, — сказал он небрежно, кивая головой в сторону кампо.

Протягивая ему счет и сдачу, бармен пояснил:

— Они обычно бывают здесь по утром, после десяти.

— Мне нужно поговорить с ней кое о чем.

Брунетти попытался придать голосу нервозность и улыбался не без смущения.

— Сожалею, — проговорил тот и повернулся к другому посетителю.

Брунетти покинул бар и, миновав несколько калле, вошел в аптеку, которая как раз закрывалась.

— Сiао, Гвидо, — приветствовал комиссара давний знакомый, помощник аптекаря Данило, запирая позади него дверь. — Сейчас я закончу, и мы пойдем выпьем.

Быстро, ловкими движениями, отработанными долгими годами практики, фармацевт вынул деньги из кассы, пересчитал их и отнес в служебное помещение. Через несколько минут Данило, уже одетый в кожаную куртку, показался на пороге.

Брунетти почувствовал на себе испытующий взгляд его мягких карих глаз и увидел прячущуюся в густой бороде улыбку.

— Похоже, рыщешь в поисках информации? — спросил Данило.

— Это так заметно?

Данило пожал плечами:

— Когда ты заходишь, чтобы купить лекарства, ты выглядишь обеспокоенным, когда заглядываешь, чтобы выпить, — расслабленным, но, если тебе нужно что-нибудь разузнать, ты выглядишь именно так.

Он свел брови и скосил глаза к переносице, изображая сумасшедшего.

— Va la,^[19] — произнес Брунетти, улыбнувшись пародии на себя.

— Что тебе нужно? — поинтересовался Данило. — Или кто?

Брунетти не сделал движения по направлению к двери, подумав, что, возможно, лучше поговорить в закрытой аптеке, чем в баре на площади.

— Анжелина и Массимо Волпато, — сказал он.

— Madre di Dio!^[20] — воскликнул Данило. — Лучше бы ты взял деньги у меня! Проходи. — Он схватил Брунетти за руку и увлек его за собой в комнату позади прилавка. — Я сам открою сейф, а полиции скажу, что у грабителя на лице была лыжная шапочка, обещаю. — Брунетти думал, что это шутка, пока Данило не продолжил: — Ты ведь не думаешь обращаться к ним, Гвидо? Правда-правда, у меня есть деньги в банке, и я уверен, что Мауро сможет дать тебе еще больше, — поручился он за своего босса.

— Нет-нет, — заверил друга Брунетти, успокоительным жестом похлопывая его по плечу. — Мне нужна лишь информация о них.

— Да неужто они наконец-то нарвались на крутого парня и тот подал на них жалобу? — с улыбкой спросил Данило. — Какое счастье!

— Ты хорошо их знаешь? — спросил Брунетти.

— Я знаю их уже много лет, — ответил Данило с гримасой отвращения. — Особенно ее. Она бывает здесь раз в неделю со своей фигуркой Девы Марии и четками в руках. — Он скрючил спину, сложил руки под подбородком, наклонил голову и искоса посмотрел на Брунетти, сделав губы бантиком. Перейдя со своего обычного трентинского диалекта на самый что ни на есть венецианский и придав голосу визгливость, он залепетал: — О, синьор Данило, вы не представляете, сколько добра я сделала людям в этом городе. Вы не знаете, сколько людей благодарны мне за это и молятся за меня. Нет, вы понятия не имеете!

Хотя Брунетти никогда не слышал, как говорит синьора Волпато, он увидел в этой карикатуре черты всех лицемеров, с которыми ему приходилось иметь дело.

Внезапно Данило выпрямился, и старуха, которую он изображал, исчезла.

— И как же ей удается с такой пользой для себя «делать столько добра людям»? — спросил Брунетти.

— Всем известно, что они ссужают деньги. Эта парочка всегда толчется на кампо по утрам, и люди знают, где их найти.

— Но как они узнают?

— А как люди узнают обо всем? — вместо ответа спросил Данило. — Слухом земля полнится. К Волпато идут игроки. И, конечно, те люди, у которых не хватает денег заплатить налоги или оплатить счета в конце месяца. Они подписывают бумагу, обязуясь вернуть долг к определенному сроку, и к этой сумме всегда добавляется процент. Но к сроку они вынуждены будут занять еще больше денег: игроки не выигрывают, а люди никогда не получают больше того, что приносит их бизнес.

— Что меня поражает, — произнес Брунетти после минутного размышления, — ведь все законно!

— Если у них на руках документ, составленный нотариусом и подписанный обеими сторонами, нет ничего более законного.

— А кто нотариусы?

Данило назвал троих — уважаемые граждане с обширной практикой в городе. Один из них работал на тестя Брунетти.

— Неужели именно они?

Брунетти не сумел скрыть своего удивления.

— Ты думаешь, Волпато публично объявляют, что приплачивают им? Или ты думаешь, нотариусы платят налоги с того, что зарабатывают у Волпато?

Брунетти нисколько не удивился, что нотариусы могут опуститься до того, чтобы стать составной частью такого грязного бизнеса, сюрпризом для него стали лишь названные другом имена: один из этих людей был рыцарем Мальтийского ордена, а другой — бывшим членом городского совета.

— Ну, пойдем выпьем, — предложил ему Данило, — и ты расскажешь мне, зачем тебе надо знать обо всем этом. — Взглянув на лицо Брунетти, он поспешно произнес: — А можешь и не рассказывать.

Пока они шли по узенькой калле к бару «Роза Сальва», Брунетти поведал другу лишь о том, что он интересуется ростовщиками города и их положением в обществе — между законом и криминальным миром. Среди клиентов Данило было много пожилых женщин, и большинство из них обожали его, поэтому он часто выступал в роли слушателя бесконечного потока сплетен. Любезный и терпеливый, всегда готовый выслушать, когда дамы хотели поговорить, он за годы работы в аптеке накопил столько сведений о жителях города, что порой становился для Брунетти неоценимым источником информации. Данило назвал Брунетти имена самых известных ростовщиков, охарактеризовав каждого и предоставив сведения о богатстве, которое им удалось скопить.

Данило говорил довольно долго, Брунетти даже не нужно было задавать ему никаких вопросов. Наконец, взглянув на часы, аптекарь сказал:

— Мне надо идти. Ужин в восемь.

Они вместе покинули бар и дошли до Риальто, неспешно беседуя о том о сем. На мосту они разошлись, и оба поспешили домой, к ужину.

Уже не первый день Брунетти перетасовывал, по-разному расставлял разрозненные кусочки информации, пытаясь создать логически непротиворечивую схему. Люди из Кадастрового отдела, насколько он понял, должны знать, кто из венецианцев собирается начать реставрационные работы или должен будет заплатить штраф за нелегальную реконструкцию в прошлом. Они должны знать и то, какова сумма штрафа. Не исключено даже, что они сами решают, какой должна быть эта сумма. Для этого им требуется информация о финансовом положении владельца недвижимости, а добыть ее не так уж трудно — ведь синьорина Элеттра, разумеется, не единственный компьютерный гений в городе. Ну а потом… Потом всякому, кто жалуется, что у него недостаточно денег, чтобы заплатить штраф, чиновники, должно быть, предлагают обратиться к Волпато.

Брунетти решил: пора нанести визит в Кадастровый отдел.

Брунетти плохо спал этой ночью, мешали мысли о событиях прошедшего дня. Он решил, что Зеччино, скорее всего, лгал ему и видел — или слышал — намного больше, чем рассказал. И почему он замолчал столь внезапно? Бесконечная ночь напомнила и о другом: об отказе Патты признать преступными делишки своего сына, о том, как несправедливо Лука относится к жене, о непрофессионализме некоторых сослуживцев, мешающем его повседневной работе. Кроме того, Брунетти никак не мог избавиться от мысли о двух молоденьких девушках — она больше всего беспокоила его. Одна из них растрачивала жизнь, предлагая себя грязному наркоману на заброшенных чердаках, а другая очутилась в ловушке, испытывая горе из-за смерти Марко и чувство вины, поскольку причиной его гибели был кто-то из ее близких. Жизненный опыт давно вытравил из Брунетти все остатки сентиментальности, но от мучительной жалости к этим девушкам он освободиться не мог.

Была ли она наверху, когда он обнаружил Зеччино? Ему так хотелось побыстрее покинуть тот дом, что он не стал подниматься на чердак, чтобы посмотреть, есть ли там кто-то еще. Тот факт, что Зеччино спустился вниз по лестнице, не означал, что парень собирался выходить; с тем же успехом он мог просто услышать шум, произведенный его, Брунетти, приходом, и отправиться проверить, что случилось. А девушка при этом осталась на чердаке.

Хорошо хоть Пучетти удалось выяснить, как имя той, второй девушки: Анна Мария Рати, живет с родителями и братом в Кастелло и учится на архитектурном факультете университета.

Часы уже пробили четыре. Комиссар в сотый раз тяжко вздохнул и решил еще раз сходить в тот дом сегодня утром — попытаться поговорить с Зеччино. Вскоре после этого он погрузился в спокойный сон и проснулся, когда Паола уже ушла в университет, а дети — на учебу.

Одевшись, он позвонил в квестуру, предупредил, что задержится, и вернулся в спальню за пистолетом. Влез на стул и увидел на верхней полке шкафа сундучок, который его отец в конце войны привез из России. Замок висел на месте, но он понятия не имел, куда подевался ключ. Он снял сундучок с полки, поставил на кровать. Сверху на крышке обнаружился прикрепленный листок бумаги, рукой Кьяры на нем было выведено:

Брунетти нашел ключ, подумал, стоит ли отвечать на записку дочери, и решил: нет, лучше не поощрять ее легкомыслия. Он зарядил пистолет, пристроил его в кобуру, поставил сундучок обратно в шкаф и вышел из дома.

Он позвонил в комнату для младших офицеров и попросил особенно внимательно читать сводки по городу, чтобы ни в коем случае не попустить информацию о пропавшей девушке примерно лет семнадцати. Дал распоряжение начать проверку отчетов в поисках заявления о пропаже, поступившего в течение нескольких последних недель. Однако он понимал, что заявления может и не быть: многие дети предоставлены сами себе, и родителей не пугает их длительное отсутствие. Комиссар не был уверен, что правильно указывает возраст. Девушка была такая тоненькая, хрупкая. Что, если ей и семнадцати еще не исполнилось? Впрочем, Риццарди, вероятно, сумел бы это определить. Брунетти было тягостно об этом думать.

Он спустился в мужскую уборную, тщательно вымыл руки, высушил и снова вымыл. Вернувшись к своему столу, он вынул из ящика листок бумаги и большими жирными буквами написал заголовок, который хотел бы увидеть в завтрашних газетах: «Жертва отомстила убийце роковым укусом». Он помедлил, размышляя, подобно Риццарди, о том, какие шрамы это событие на нем оставит, и, нарисовав галочку между словами «жертва» и «отомстила», приписал над ними «из могилы». Перечитал написанное и решил, что лишнее слово делает заголовок слишком длинным, он не поместится в строчку, и вычеркнул его.

Брунетти нашел в записной книжке нужный телефон и вновь набрал номер репортера криминальной хроники «Газеттино». Журналист, польщенный тем, что Брунетти понравился предыдущий текст, согласился посмотреть, что там может получиться с завтрашним номером. Он сказал, что ему нравится заголовок Брунетти и он удостоверится в том, что эта фраза будет воспроизведена в точности.

— Я не хочу, чтобы у тебя были какие-то проблемы, — заметил Брунетти. — Ты ведь ничем не рискуешь, если это будет напечатано?

Журналист громко рассмеялся:

— А ты боишься, что меня привлекут к суду за публикацию непроверенных сведений? Это меня-то!

Все еще смеясь, он стал прощаться, но Брунетти прервал его, поинтересовавшись:

— А ты не мог бы попробовать напечатать этот материал еще и в «Ла Нуова»? Нужно, чтобы информация попала в обе газеты.

— Нет ничего проще. Тамошние хакеры уже много лет постоянно копаются в наших компьютерах. Это экономит им расходы на репортера. Поэтому я просто внесу это в компьютер, и они воспользуются моим материалом, особенно если я сделаю из него настоящую сенсацию, — не смогут устоять. Но, боюсь, они придумают другой заголовок, — с видимым сожалением произнес он. — Они всегда изменяют хотя бы одно слово.

Довольный услышанным, Брунетти поблагодарил приятеля и положил трубку.

Чтобы чем-то себя занять, он спустился вниз, в кабинет синьорины Элеттры. Она сидела за столом, погрузившись в изучение журнала мод.

Услышав звук его шагов, она подняла глаза и улыбнулась:

— О, вы вернулись, комиссар! — Но, увидев выражение его лица, посерьезнела, закрыла журнал и вынула папку. — Я слышала о тех ребятах. Мне очень жаль.

Он не знал, следует ли благодарить за соболезнование, поэтому просто кивнул и раскрыл папку.

— Что-то новое о Волпато? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Из материалов понятно, что у них мощное прикрытие.

— Как вы думаете, кто? — поинтересовался Брунетти, мельком взглянув на первую страницу.

— Думаю, кто-то из Финансовой гвардии.

— Почему вы так считаете?

Она встала и наклонилась к папке.

— На второй странице, — подсказала она.

Когда он перевернул страницу, она указала на колонки цифр.

— Первая колонка — это год. Затем идет общее количество их декларированного состояния: банковские счета, квартиры, акции. Третий столбик — это сумма заявленного дохода.

— Так, интересно получается, — пробормотал Брунетти, изучая сведения. — В каждый следующий год они должны были бы получать все больше прибыли, поскольку продолжали приобретать недвижимость, акции и прочее, но цифры в третьем столбце почему-то уменьшаются. — Он взглянул на синьорину Элеттру. — А Финансовая гвардия их когда-нибудь проверяла?

— Ни-ког-да, — ответила она по слогам, качая головой. — Именно поэтому я и считаю, что их кто-то прикрывает.

— Вы добыли копии их налоговых деклараций?

— Конечно. — Она даже не пыталась скрыть, что гордится собой. — Сумма дохода одна и та же каждый год, но им удается доказывать, что они тратят целое состояние на инвестиции в свою собственность, причем из года в год, поэтому складывается такое впечатление, что они не получают прибыль от продажи своего имущества.

— Знаете имена покупателей? — спросил Брунетти, хотя он уже догадывался.

— Недавно, например, они продали квартиры двум членам городского совета и двум служащим Финансовой гвардии. Причем во всех случаях себе в убыток, особенно когда продавали квартиру полковнику. И вот еще. — Она перевернула страницу и указала на верхнюю строку. — Оказывается, они также продали две квартиры синьору Фабрицио даль Карло.

— Ничего себе! — выдохнул Брунетти. Он посмотрел на бумаги и с надеждой спросил: — А вы случайно?..

Ее торжествующая улыбка уже была ответом, вслух она только подтвердила:

— Тут все: его налоговые отчеты, список домов, которыми он владеет, его банковские счета, счета его жены — все.

— И что же? — задал он вопрос, сопротивляясь соблазну заглянуть в документ и желая доставить ей удовольствие самой сказать ему.

— Только чудо могло спасти его от аудита!

— И ведь никого не поймали за руку за все эти годы, — спокойно заметил Брунетти, — ни Волпато, ни даль Карло, ни других покупателей.

— Это вряд ли случится, пока недвижимость по такой цене доступна членам городского совета. — Вернувшись к первой странице, она добавила: — И полковникам Финансовой гвардии.

— Да, — согласился он, с тяжелым вздохом закрывая папку. — И полковникам. — Он засунул папку под мышку. — А номер их телефона?

Она усмехнулась:

— У Волпато нет телефона.

— Что? — не поверил Брунетти.

— Может, они слишком скупы, чтобы оплачивать телефонные счета, или пользуются мобильным, зарегистрированным на имя другого человека.

Да разве в наши дни есть люди, которые не пользуются телефоном? Брунетти и вообразить этого не мог. Особенно такие люди, как Волпато. Ведь им приходится постоянно контролировать процесс купли-продажи собственности, решать вопросы о предоставлении денежных ссуд, а для этого — поддерживать контакт с юристами, муниципальными служащими и нотариусами. Неужели при их богатстве им жалко денег на телефон?

Уже представив дальнейший ход расследования, Брунетти вспомнил о двоих убитых и обратился к синьорине Элеттре:

— Если получится, посмотрите, что можно найти о Джино Зеччино, ладно?

Она кивнула. Она уже знала имя.

— Мы еще не выяснили, кто эта девушка, — сказал он, и вдруг его поразила мысль, что они могут никогда об этом не узнать. — Сообщите мне, если вы разыщите хоть какие-нибудь сведения о ней.

— Непременно, синьор, — пообещала она.

У себя наверху Брунетти решил несколько расширить границы дезинформации, которая завтра утром должна была появиться в газетах, и следующие полтора часа провел у телефона, постоянно заглядывая в записную книжку и периодически названивая одному своему приятелю, чтобы тот дал ему номера телефонов людей, стоящих, так сказать, по обе стороны закона. С помощью лести, посулов, а иногда и прямых угроз он убедил многих людей публично заявить убийце, что после укуса своей жертвы он обречен на медленную и ужасную смерть. Вообще-то надежды нет, как нет и средств лечения. Правда, есть один-единственный шанс: если вовремя обработать место укуса экспериментальным раствором, полученным в иммунологической лаборатории Оспедале Сивиле, вирус можно нейтрализовать. Раствор передан врачами в отделение неотложной помощи этой больницы.

В ином случае смерти не избежать, и заголовок быстро окажется правдой — жертва и в самом деле «отомстит роковым укусом».

Комиссар понятия не имел, сработает ли его уловка, знал только, что живет в Венеции, городе слухов, где жители читают и верят, слушают и верят.

Он позвонил в больницу и уже хотел было поинтересоваться телефоном главного врача, но вдруг передумал и попросил соединить его с доктором Карраро из отделения неотложной помощи.

Карраро буркнул свое имя в трубку, будто недовольный, что его, врача, от которого зависит жизнь десятков пациентов, постоянно дергают к телефону из-за какой-нибудь ерунды.

— О, Dottore! — начал разговор Брунетти. — Как я рад снова беседовать с вами!

— Кто это? — грубо рявкнул собеседник.

— Комиссар Брунетти.

— Ах, да! Добрый день, комиссар.

Тон Карраро резко изменился.

— Dottore, похоже, мне потребуется ваша помощь.

Карраро словно воды в рот набрал.

— Мы должны решить, передавать ли результаты нашего расследования о случае преступной халатности в следственные органы. — Он слышал, как Карраро дышит в трубку на другом конце провода. — Я-то убежден, что в этом нет никакой необходимости. Всякое бывает. Этот человек все равно умер бы. Я считаю, что не следует создавать вам проблемы и впустую тратить время полицейских.

По-прежнему тишина.

— Вы слушаете, Dottore? — вкрадчиво спросил Брунетти.

— Да-да, конечно.

В голосе Карраро звучала теперь горячая симпатия к комиссару.

— Хорошо. Я знал, что вы будете счастливы услышать эти новости.

— Да, это так.

— И я подумал… — Брунетти старался говорить не вполне уверенно, будто эта мысль только что пришла ему в голову. — Не могу ли я попросить вас об услуге.

— Сделаю все, что от меня зависит, комиссар!

— Завтра или в ближайшие дни в отделение неотложной помощи может прийти мужчина со следами укуса, скорее всего, на руке. Вероятно, он скажет, что это собачий укус, либо он может заявить, что его куснула подружка.

Карраро хранил молчание.

— Вы слушаете, Dottore? — поинтересовался Брунетти, и в его голосе появились угрожающие нотки.

— Да.

— Так вот, когда появится этот человек, вы должны позвонить в квестуру, Dottore. Позвонить немедленно, вы меня понимаете? Немедленно, — повторил он и продиктовал Карраро номер. — Если вас не будет на месте, я надеюсь, вы оставите записку тому, кто будет вас замещать.

— А что мы должны делать с этим человеком, дожидаясь, пока вы приедете? — спросил Карраро уже своим обычным тоном.

— Да что угодно! Главное — задержать его, Dottore. Обманите, расскажите о каком-нибудь новом способе лечения ВИЧ-инфекции. Лишь бы выиграть время, чтобы мы успели добраться до больницы. Вы не должны выпускать его из отделения.

— А если мы не сможем остановить его? — не унимался Карраро.

Брунетти немного сомневался, что Карраро последует его советам, поэтому счел за благо солгать:

— Dottore, советую вам не забывать, что наши полномочия никто не отменял и расследование обстоятельств смерти Росси не будет закончено, пока я не отдам приказа. — В конце фразы он придал своему голосу побольше металла — для весомости. — Итак, надеюсь на вашу помощь.

И, обменявшись любезностями, они попрощались.

Теперь Брунетти оставалось ждать утреннего выпуска газет. Он нервничал: ожидание всегда подталкивало его к необдуманным поступкам. Ему было трудно противостоять желанию подразнить гусей. Он спустился вниз и направился в кабинет синьорины Элеттры.

Та читала книгу, подперев кулачками подбородок.

— Я не помешал?

Она подняла голову, улыбнулась и жестом дала понять абсурдность такой мысли.

— Синьорина, а у вас есть в собственности квартира?

Синьорина Элеттра давно привыкла к некоторым странностям комиссара, она не проявила любопытства и ответила «да», предоставив ему, если он посчитает нужным, объяснить свой вопрос. Однако он делать этого не стал.

Его следующее заявление могло бы сбить с толку кого угодно.

— Хотя, думаю, это не имеет значения, — сказал Брунетти.

— Для меня имеет, синьор, — заметила она.

— А, ну да, конечно. Но я имел в виду другое… — И, не тратя слов на объяснение недоразумения, попросил: — Синьорина, если вы не заняты, я бы хотел, чтобы вы для меня кое-что сделали.

Она потянулась к карандашу и блокноту, но он остановил ее:

— Нет, я хочу, чтобы вы пошли и кое с кем поговорили.

Брунетти пора было идти домой ужинать, однако он задержался, чтобы подписать разрешение на отправку тела Марко Ланди его родителям. Он позвонил вниз и спросил Вьянелло, не вызовется ли тот сопровождать тело до Трентино. Вьянелло согласился, заметив лишь, что завтра у него выходной и он не знает, нужно ли надевать форменную одежду.

Брунетти понятия не имел, нужно или нет, поэтому сказал:

— Я поменяю график дежурств. — И стал рыться в бумагах, которые получал каждую неделю, складывал в ящик стола и в конечном счете, не читая, выбрасывал. — Будем считать, что вы при исполнении служебных обязанностей — надевайте форму.

— А если они будут спрашивать о расследовании? — предположил Вьянелло.

— Они не будут спрашивать. Пока не будут, — ответил Брунетти, не отдавая себе отчета, почему он так думает, однако уверенный, что прав.

Возвратившись домой, он обнаружил Паолу на террасе. Она читала, сидя на плетеном стуле и положив одну ногу на другой (эти стулья стояли под открытым небом еще с прошлой осени). Улыбнулась мужу и убрала ногу со стула — он принял приглашение и сел напротив.

— Как прошел день? Устал? — поинтересовалась она.

Он уселся на стуле поудобнее, покачал головой, но при этом постарался улыбнуться:

— Обычно. Просто еще один рабочий день.

— Чем же ты все-таки занимался?

— Ростовщиками, коррупцией и человеческой жадностью.

— Просто еще один рабочий день… — Она вынула из книги конверт и наклонилась вперед, чтобы передать мужу. — Может, это тебе поможет.

Он взял его и стал рассматривать: конверт был с грифом Кадастрового отдела. Брунетти недоумевал: каким образом может помочь ему официальное письмо?

Он вынул вложенный в конверт лист бумаги.

— Это чудо? — спросил он, читая. И громко, с выражением продекламировал последнее предложение: — Вследствие предоставления необходимой документации вся предыдущая корреспонденция, исходящая из нашего учреждения, аннулируется согласно данному постановлению о разрешении на строительство.

Рука Брунетти, все еще держащая письмо, опустилась на колени.

— Это означает то, о чем я думаю? — осведомился он.

Паола кивнула, не улыбаясь и не отводя взгляд.

Он подыскивал слова и тон и, найдя их, спросил:

— А нельзя ли уточнить детали?

Она не замедлила объяснить:

— Из написанного я поняла, что это означает, что дело закрыто, они нашли необходимые документы и нам не придется ломать над этим голову.

— Нашли? — удивился он.

— Нашли, — подтвердила она.

Он посмотрел на единственный листок, который держал в руке, документ, в котором ему бросились в глаза слова «о разрешении на строительство», сложил его и сунул обратно в конверт, размышляя, что ему делать: спрашивать или не спрашивать.

Протянул жене конверт и спросил требовательным тоном:

— Твой отец имеет к этому какое-то отношение?

Он наблюдал за выражением лица Паолы. Двадцатилетний опыт общения с нею подсказал ему, что она долго размышляла, говорить ли ему правду и что в итоге отказалась от этой мысли.

— Возможно, — ответила она.

— Что это означает?

— Мы говорили о тебе, — начала она, и он постарался скрыть удивление: с каких это пор Паола обсуждает его со своим отцом? — Он спросил, как ты, как твоя работа, и я сказала, что сейчас у тебя больше проблем, чем обычно.

Он уж было собрался обвинить ее в разглашении его профессиональных секретов, но она объяснила:

— Разумеется, я никогда не рассказываю ему или кому-то еще подробностей, но я действительно сказала, что ты озабочен больше обычного.

— Озабочен?

— Да. Ситуацией с сыном Патты и тем, как он собирается решать эту проблему, — ответила она. — И этими бедными погибшими молодыми людьми. — Увидев выражение его лица, она поторопилась заверить: — Ничего этого я не упоминала, просто пыталась объяснить отцу, насколько трудно тебе в последнее время приходится. Не забывай, что я живу с тобой в одном доме и сплю в одной постели, так что и без ежедневных отчетов понимаю, что тебя беспокоит.

Она выпрямилась на стуле, словно решила, что разговор окончен и она может встать и пойти принести им выпить.

— Что еще ты сказала ему, Паола?

Он не собирался так легко сдаваться.

Она ответила не сразу, зато ответ был правдивым.

— Рассказала о недоразумении с Кадастровым отделом, о том, что предупреждение о демонтаже квартиры висит над нами как какой-то бюрократический дамоклов меч.

Брунетти продолжал настаивать, он хотел знать всю правду:

— И какова была его реакция?

— Он спросил, не может ли он чем-нибудь помочь.

Брунетти настолько устал за последние дни, что готов был махнуть рукой на происходящие за его спиной события и позволить им идти своим чередом. Однако ему было стыдно видеть спокойное двуличие Паолы — его жены, матери его детей, и он не смог промолчать.

— Я же велел тебе не делать этого! — повысил он голос, но тут же исправил свою резкость. — Я же просил тебя.

— Я помню. Поэтому я и не просила отца помочь.

— Не просила? Он сам догадался вмешаться в историю с нашей квартирой?

Брунетти почти кричал.

Она тоже рассердилась:

— Я не знаю, что он сделал! Может быть, он и не делал ничего.

Брунетти показал на конверт, который она держала в руках:

— По-моему, все ясно. Я просил тебя не принимать от него помощь, не вынуждать его использовать своих друзей и связи.

— Но ты не видишь ничего предосудительного в использовании наших, — уколола она мужа.

— Это другое, — упорствовал он.

— Почему?

— Потому что мы маленькие люди. У нас нет его власти. У нас нет уверенности, что мы всегда получим то, что хотим, и всегда сможем обойти закон.

— Ты и в самом деле считаешь, что есть разница? — в изумлении спросила она.

Брунетти кивнул.

— В таком случае, кто такой Патта? — спросила она. — Один из нас или один из сильных мира сего? — Если ты думаешь, что для маленьких людей в порядке вещей пытаться обойти систему, но это неправильно для людей, обладающих властью, то кто тогда Патта? — Видя, что муж колеблется, Паола уточнила: — Я спрашиваю потому, что ты, само собой, и не пытаешься скрыть свое отношение к тому, что он делает, чтобы спасти сына.

Его окатило волной ярости.

— Сын Патты — преступник!

— Но он все-таки его сын.

— И именно поэтому для твоего отца в порядке вещей попирать закон — потому что он делает это для своей дочери?

Как только эти слова слетели с его губ, он пожалел о них, и это сожаление смягчило его гнев, а потом и окончательно потушило его. Паола смотрела на него, приоткрыв рот от изумления, как будто он ее ударил.

Брунетти тут же пробормотал скороговоркой:

— Извини-извини. Я… я не то хотел сказать. — Он откинул голову на спинку стула. Боже, закрыть бы глаза и забыть обо всем! — Мне действительно очень жаль. Я не должен был этого говорить. — Он все же заставил себя еще раз извиниться.

— Да, ты не должен был.

— Это не правда, — буркнул он в качестве третьего извинения.

— Нет, — произнесла она очень спокойно. — Я думаю, именно поэтому ты и не должен был этого говорить. Потому что это правда. Он сделал это, потому что я — его дочь.

Брунетти собрался было возражать, что-то доказывать, но только устало выговорил:

— Я не могу и не хочу тратить на это силы, Паола.

— На что?

— На ссоры с тобой.

— А мы и не ссорились.

Ее голос звучал отстраненно, равнодушно и слегка высокомерно.

— О, ну вот, пожалуйста!

Брунетти опять начал раздражаться.

Помолчали, не глядя друг на друга. Наконец Паола спросила:

— Что, по-твоему, я должна сделать?

— Делать теперь уже нечего. — Он ткнул пальцем в сторону конверта. — Все сделали за нас… Паола, неужели мы и вправду не можем вернуться к идеалам нашей молодости?

— А ты бы хотел, чтобы я вернулась?.. Нет, это невозможно, я вынуждена признать. И потому последний мой вопрос риторический: ты действительно хотел бы, чтобы я вернулась к тем идеалам?

Брунетти встал и пошел к выходу с террасы.

«Да, — думал он, — возвращение к идеалам нашей юности — еще не гарантия мира в семье…»

Через несколько минут он появился с двумя бокалами шардоне. Они посидели полчаса, не касаясь серьезных тем, пока Паола не взглянула на часы — ей пора было начинать готовить ужин. Прихватив пустой стакан мужа, она наклонилась и, коснувшись его щеки, поцеловала в правое ухо.

Брунетти попытался найти хоть какое-то семейное сходство между этим неуклюжим гигантом и худощавой сутулящейся женщиной, которую видел в кабинете даль Карло. Не смог, но не осмелился спросить, связаны ли они родством, понимая, что лучше позволить задержанному говорить, коль скоро он, Брунетти, взял на себя роль человека, который заранее знает все, что может сказать его собеседник, и желает только уточнить незначительные детали и восстановить хронологию событий.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Дольфина.

Наконец он обратил на Брунетти страдальческий взгляд:

— Теперь вы знаете, что я граф. Мы — последние, после нас никого нет, потому что Лоредана… ну, в общем, она никогда не была замужем и… — Он поискал помощи на поверхности стола, но нужных слов не нашел. — Дольфин вздохнул и попытался объяснить еще раз: — Я не женат. Мне не интересно… э-э… все это… — И он неопределенно взмахнул рукой, как Вы отмахиваясь от «всего этого». — То есть мы — последние в роду, поэтому так важно, чтобы мы не запятнали честь древней фамилии. — Не отводя взгляда от Брунетти, он спросил: — Вы понимаете?

— Конечно, — кивнул Брунетти, хотя и вообразить не мог, что означает слово «честь» для человека, чье семейство имеет более чем восьмисотлетнюю историю. — Нужно прожить жизнь достойно. — Это все, что пришло комиссару в голову.

Дольфин закивал в ответ:

— И Лоредана тоже так говорит. Она всегда говорила мне это. Она говорит — неважно, что мы не богаты, ведь у нас есть имя.

Он делал ударение на каждом слове — так люди часто повторяют фразы или идеи, смысла которых на самом деле не понимают, — будто убеждают самих себя.

Тут Дольфин опустил голову и стал монотонно пересказывать историю своего знаменитого предка, дожа Джованни Дольфина. Брунетти слушал, странно успокоенный звучанием его голоса. Комиссар словно перенесся во времена своего детства, когда к ним в дом приходили соседские женщины, чтобы вместе читать молитвы, и поймал себя на том, что шепчет слова тех молитв. Он слушал тихий голос, чуть не засыпая, и очнулся только тогда, когда Дольфин сказал:

— …от чумы в тысяча триста шестьдесят первом году.

Дольфин посмотрел на него, и Брунетти кивнул в знак одобрения.

— Это почетно — носить такую фамилию, — сказал он: ему хотелось расположить к себе потомка дожа. — И очень ответственно.

— Вот и Лоредана все время говорит мне то же самое! — В глазах Дольфина читалось уважение, смешанное с восхищением: нашелся еще один человек, который способен понять ответственность, возложенную на них двоих. — Она сказала, что именно в этот раз мы должны сделать все возможное, чтобы отстоять честь и защитить имя. — На последних словах он запнулся, будто припоминая.

— Разумеется, — поддержал его Брунетти, — именно в этот раз.

Дольфин продолжал:

— Она сказала, что тот человек из ее отдела всегда завидовал ей из-за ее положения. — Видя замешательство Брунетти, он объяснил: — В обществе. — Брунетти понимающе кивнул. — Она долго не догадывалась, почему он так ненавидит ее. А потом он что-то натворил с документами. Она пыталась мне это объяснить, но я не понял. Он подделал документы, которые запутали дела в конторе, и взял деньги для чего-то там, а сказал на нас… — Опершись на ладони, он навалился на стол и, повысив голос, с волнением сказал: — Лоредана сказала, Дольфины ничего не делают за деньги! Деньги для Дольфинов ничего не значат.

Брунетти сделал успокаивающий жест. Дольфин вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Мы ничего не делаем за деньги, — с нажимом сказал он. — Весь город об этом знает. Только не за деньги. Она сказала, все поверят документам и разразится скандал. Имя Дольфинов будет опорочено. Лоредана сказала мне… нет, я сам это знал: никто не может безнаказанно клеветать на членов семьи Дольфин.

— Понятно, — согласился Брунетти. — То есть вы собирались привести его в полицию?

Дольфин взмахнул рукой, отметая саму мысль о полиции:

— Нет, была затронута наша честь, и поэтому мы имели право на наш собственный суд.

— Вот как?..

— Я его знал. Иногда я заходил… туда, к Лоредане. Если она утром успевала в магазины, я относил покупки домой. Приходил и помогал ей.

Последнюю фразу он произнес с бессознательной гордостью, как отец семейства, повествующий о своих заслугах. Джованни Дольфин явно не собирался ничего скрывать. Он старался рассказывать подробно, но комиссар видел — Дольфин начал волноваться, речь его сделалась отрывистой, сбивчивой.

— Она знала, куда он идет в тот день, и сказала: ты должен пойти за ним и попробовать с ним поговорить. Я так и сделал, но он притворился, что не понимает, сказал: «Нет, я ничего не делал с документами, это был тот, другой человек». Лоредана меня предупредила, что он обязательно солжет, будто здесь замешан какой-то другой человек из отдела, где она работает. Так что я ему не поверил: ведь на самом-то деле он все это затеял нарочно, потому что ему не удалось заполучить Лоредану. Вот он ее и ревновал.

Дольфин постарался сделать «умное» лицо, и Брунетти окончательно уверился, что он повторяет выученный урок.

— Что было дальше?

— Он назвал лгуном меня и попытался толкнуть, сказал, чтобы я его пропустил. Это было там… в том доме. — Его глаза расширились — то ли от страшного воспоминания, то ли от того, подумал Брунетти, что Дольфин вынужден рассказывать о недостойном поступке. — И он… он говорил мне «ты». Знал, что я граф, и все равно обращался ко мне так! — Дольфин посмотрел на Брунетти, как будто спрашивая, слышал ли тот что-либо подобное.

Ничего подобного Брунетти, разумеется, слышать не доводилось. Он покачал головой, словно в безмолвном удивлении, и задал вопрос, который его по-настоящему интересовал:

— И что вы сделали?

— Сказал, что знаю правду: он просто хочет навредить Лоредане, потому что ревнует ее. Он снова меня толкнул. Никто и никогда не поступал так со мной!

При этих словах у Дольфина гордо засверкали глаза. Брунетти заключил, что он ждет от людей почтительности к его титулу, а вовсе не страха перед его физической силой.

— Когда он толкнул меня, я отшатнулся и наступил на трубу, которая лежала на полу. Она откатилась, и я упал. А когда встал, труба была уже в моей руке. Он стоял ко мне спиной, но Дольфин никогда не ударит человека сзади, поэтому я его окликнул. Он обернулся и поднял руку — он замахнулся на меня!

Дольфин замялся, разглядывая свои руки: кулаки сжимались и разжимались на коленях, будто жили своей, отдельной от тела жизнью.

И рассказывал он теперь не комиссару — он заново переживал сцену, которая стояла у него перед глазами.

— Потом он попытался встать. Мы находились рядом с окном, а ставни были открыты. Он открыл их, когда вошел. Он пополз к окну. Я больше не испытывал злости. Нашу честь удалось отстоять. Поэтому я подошел посмотреть, не могу ли ему помочь. Но он боялся меня и, когда я приблизился, шагнул к подоконнику и вывалился в окно. Я подбежал, я попытался схватить его! — Его длинные пальцы с плоскими, будто расплющенными, кончиками сжались, тщетно пытаясь поймать что-то в воздухе. — Но он падал, и я не смог его удержать. — Дольфин прикрыл рукой глаза. Он тяжело дышал. — Я слышал, как он ударился о землю. Такой громкий звук! И тут кто-то подошел к двери комнаты. Я очень испугался, ведь я не знал, кто это, и сбежал вниз по лестнице.

— Куда вы пошли?

— Домой. Наступило уже время обеда, а Лоредана всегда беспокоится, если я опаздываю.

— Вы ей рассказали? — спросил Брунетти.

— О чем?

— О том, что произошло.

— Я не хотел говорить. Но она все поняла, когда увидела, что я не могу есть. Мне пришлось рассказать.

— А что сказала она?

— Что очень гордится мною, — ответил он, и его глаза осветились радостью. — Сказала, что я защитил честь семьи, а то, что произошло, — просто несчастный случай. Он толкнул меня. Клянусь Богом, это правда. Он сбил меня с ног.

Джованни перевел взгляд на дверь и, нервничая, спросил:

— Она знает, что я здесь?

Брунетти отрицательно покачал головой. Тогда Дольфин поднес ко рту свою огромную ручищу и постучал пальцами по нижней губе.

— Ох, как же она рассердится! Она не велела мне идти в больницу. Сказала, это ловушка. И была права. Я должен был послушаться ее. Она всегда права. Во всем и всегда права.

Он осторожно погладил место укола.

Брунетти задумался: какую долю правды сказала своему брату Лоредана Дольфин? Теперь Брунетти не сомневался, что Росси узнал о коррупции в Кадастровом отделе. Зато комиссар сильно сомневался в том, что в этой истории была замешана честь семьи Дольфин.

— Но вам пришлось снова вернуться в тот дом? — спросил он. Его беспокоило усиливающееся возбуждение Джованни.

— Когда произошел тот несчастный случай, там был человек… ну, кто принимает наркотики. Он пошел за мной, дошел до моего дома и спросил людей, кто я такой. Они сказали ему, ведь наше имя в Венеции знает каждый. — Брунетти услышал в голосе Джованни уже знакомые горделивые нотки. — Он дождался, пока я выйду из дома, и сказал мне, что все видел. Говорил, он мой друг и хочет помочь избежать неприятностей. Я поверил ему, и мы вернулись туда вместе и стали убирать ту комнату наверху. И тут вдруг приходят полицейские. Он что-то сказал им через окно, ну они и ушли. А когда они завернули за угол, он стал говорить, что, если я не дам ему денег, он позовет полицейских обратно и покажет им комнату. И все узнают, что это сделал я.

Дольфин замолчал, ожидая реакции Брунетти.

— А потом что было? — подтолкнул его комиссар.

— Я сказал ему: у меня нет денег, я всегда отдаю их Лоредане. Она знает, что с ними делать. Конечно, дома я сказал Лоредане. И мы туда вернулись.

Неподвижно застыв на стуле, он начал раскачивать головой из стороны в сторону.

— Мы? — переспросил Брунетти и сразу пожалел и о вопросе, и о том порыве, который вынудил его задать этот вопрос.

Вопрос и тон комиссара остановили монотонные движения, и Брунетти понял, что доверие Дольфина к нему испарилось: человек-гора сообразил, что в лагере противника прибыло.

Не дождавшись ответа, Брунетти окликнул:

— Синьор граф? Вы сказали, что вернулись в этот дом не один. Кто был с вами?

Дольфин поставил локти на стол, закрыл уши ладонями и принялся вновь раскачивать головой из стороны в сторону. Злясь на себя за то, что довел психически нестабильного человека до такого состояния, Брунетти встал и, понимая, что выбора у него нет, пошел звонить сестре графа Дольфин.

Она ответила официально:

— Резиденция Дольфин.

Брунетти поморщился, как от фальшивой ноты, быстро представился и объяснил цель своего звонка. Это ее не взволновало, а может, она была хорошей актрисой, сказала только, что позвонит своему адвокату и в ближайшее время приедет в квестуру. Она не проявила ни малейшего любопытства, узнав, что ее брата допрашивают в связи с убийством. Казалось, что она отвечает на обычный деловой звонок, выясняет недоразумение по поводу лишней линии на чертеже, за который не несет ответственности. Не являясь (насколько ему было известно) потомком дожа, Брунетти понятия не имел, как такие люди относятся к убийству, в котором замешан член семейства.

Брунетти не стал попусту тратить время и обдумывать, имела ли синьорина Дольфин какое-либо отношение к такому вульгарному явлению, как разветвленная система взяточничества, которую Росси, надо понимать, обнаружил в Кадастровом отделе: ведь «Дольфины ничего не делают за деньги».

Брунетти верил в это безоговорочно. Нет, систему коррупции наверняка наладил даль Карло — даль Карло, столь художественно изобразивший недоумение в ответ на вопрос комиссара, способен ли кто-то в его отделе брать взятки.

Что именно сделал слабый, глупый, кристально честный Росси? Предъявил даль Карло улики, угрожал изобличить его или сообщить в полицию? Как бы то ни было, он сделал это при открытой двери кабинета, рядом с которым сидел цербер в юбке с кукишем на затылке и тщетной надеждой на долгожданное свидание. А Каппелли? Может, разговор с Росси по телефону стоил ему жизни?

Комиссар почти не сомневался, что Лоредана Дольфин уже натаскала братца, внушив ему, что и как он должен говорить полицейским. Недаром же она предупредила его, чтобы он не ходил в больницу: она не догадалась бы, что это ловушка, если бы не знала, каким образом у Джованни на предплечье появился тот страшный укус. А он, бедняга, настолько одержим страхом перед ВИЧ-инфекцией, что не послушался сестру и попался в капкан Брунетти.

Дольфин прекратил отвечать на вопросы, когда случайно выпалил «мы» вместо «я». Брунетти был уверен в том, кто является второй частью этого рокового «мы», но он знал, что после первого же разговора адвоката Лореданы с Джованни возможность заполнить это белое пятно будет утеряна.

Меньше чем через час зазвонил телефон, и комиссару сообщили, что пришли синьорина Дольфин и адвокат Контарини. Брунетти попросил проводить их до его кабинета.

Она вошла первой — в сопровождении дежурного офицера. За ней следовал Контарини, толстый и неизменно улыбающийся, всегда способный найти нужную лазейку, гарантирующую его клиентам выгоду от любого юридического казуса.

Брунетти не предложил руки посетителям, только привстал на стуле.

Комиссар пристально смотрел на синьорину Дольфин, которая сидела с плотно сдвинутыми коленями, не касаясь спинки стула и аккуратно сложив руки на сумочке. Она выдержала его взгляд в гордом молчании. Выглядела графиня как тогда, когда он увидел ее возле кабинета даль Карло: деловая, стареющая дама, демонстрирующая к происходящему вежливый интерес, однако уверенная в том, что никакие житейские трудности ее не касаются.

— И что у вас есть против моего клиента? — спросил Контарини, дружелюбно улыбаясь.

— На допросе, запись которого сделана в квестуре сегодня днем, брат графини признался в убийстве Франческо Росси, служащего Кадастрового отдела, где синьорина Дольфин работает секретарем, — ответил Брунетти, кивнув в ее сторону.

Контарини и бровью не повел.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

— Он также показал, что позднее он вернулся на место преступления в сопровождении человека по имени Джино Зеччино и вместе они уничтожили следы его преступления. Зеччино впоследствии пытался шантажировать его. — Ни графиня, ни ее адвокат и тут не проявили к словам Брунетти особого интереса. — Некоторое время спустя Зеччино был найден убитым в том же здании. Рядом обнаружен труп молодой женщины, чья личность до сих пор не установлена.

Контарини, вероятно, решив, что больше Брунетти сказать нечего, поставил портфель на колени и начал рыться в бумагах. Брунетти вздрогнул: суетливые движения адвоката напомнили ему, как копался в своем портфеле Росси. Слегка пофыркивая от удовольствия, Контарини нашел искомый документ и протянул его к Брунетти.

— Как вы видите, комиссар, — сказал он, указывая на печать в верхней части документа, но не выпуская его из рук, — это свидетельство Министерства здравоохранения, выданное более десяти лет назад. — Он придвинул стул ближе к столу. Удостоверившись, что Брунетти внимательно рассматривает бумагу, он продолжил: — В нем сказано, что Джованни Дольфин… — Тут он замолчал, одарив Брунетти улыбкой акулы, готовящейся позавтракать человечинкой. И хотя ему было неудобно — текст был перевернут, — начал читать: — Человек с ограниченными возможностями, которому необходимо оказывать особое предпочтение при получении работы и к которому ни при каких обстоятельствах нельзя относиться предвзято по причине его неспособности выполнять задачи, выходящие за пределы его возможностей. — Его палец двинулся вниз по листу и дополз до последнего абзаца. — Джованни Дольфин объявляется умственно неполноценным и, следовательно, не может отвечать по всей строгости закона.

Контарини выпустил бумагу из рук и наблюдал за тем, как она скользит по поверхности стола к Брунетти. Все еще улыбаясь, он произнес:

— Это копия. Для ваших отчетов. Полагаю, вам когда-нибудь приходилось видеть такие документы, комиссар?

Все члены семьи Брунетти обожали играть в «Монополию». А вот теперь он наблюдал, как в жизни разыгрывается карточка «Бесплатный выход из тюрьмы».

Контарини закрыл портфель и встал:

— Я хотел бы увидеть своего клиента, если это возможно.

— Конечно, — сказал Брунетти, снимая телефонную трубку.

Все трое сидели молча, пока в дверь не постучал Пучетти.

— Пучетти, — обратился к нему комиссар, от взгляда которого не ускользнуло, что молодой человек запыхался, взлетая вверх по лестнице, — пожалуйста, проведите адвоката Контарини вниз, в комнату номер семь, чтобы он мог поговорить со своим клиентом.

Пучетти четко, по уставу, отдал честь. Контарини встал и вопросительно посмотрел на синьорину Дольфин, но она покачала головой и осталась на месте. Контарини произнес необходимые любезности и удалился, широко улыбаясь.

Брунетти и синьорина Дольфин остались вдвоем.

Она не торопилась начинать разговор. Обвела взглядом стены, мебель и только после этого заметила совершенно спокойным голосом:

— Теперь вы знаете, что ничего не можете с ним сделать. Он находится под защитой государства.

Брунетти выжидающе молчал: ему было любопытно, что еще она скажет.

— Что вы собираетесь предпринять? — осведомилась она наконец.

— Вы только что объяснили мне, синьорина, — ничего, — заметил он.

Они сидели как две надгробные статуи, пока, не выдержав, она не пояснила:

— Я не брата имела в виду. — Синьорина Дольфин отвела взгляд и посмотрела в окно, затем снова на Брунетти. — Я хочу знать, что вы собираетесь делать с ним.

Брунетти впервые увидел, как застывшая маска благовоспитанности дрогнула: на лице женщины читались волнение и страх. Играть с ней комиссару не хотелось, поэтому он не стал изображать непонимание.

— Вы имеете в виду даль Карло? — спросил он, не потрудившись назвать официальную должность мздоимца.

Она кивнула.

Брунетти, обдумывая ответ, представил, что могло бы случиться с его домом, если бы Кадастровый отдел был вынужден действовать в рамках закона.

— Я собираюсь отдать его на растерзание волкам, — сказал он не без тайного злорадства и сам удивился, какое удовольствие доставили ему эти слова.

Ее глаза широко открылись от изумления.

— Что вы имеете в виду?

— Я собираюсь передать его сотрудникам Корпуса финансовой гвардии. Они будут рады получить выписки из его банковских счетов, купчие на квартиры, которыми он владеет, номера счетов, на которые его жена, — последнее слово он произнес с особенным вкусом, — переводила деньги. И как только они начнут копаться в документах, да если еще гарантируют неприкосновенность каждому, от кого он получал взятки, они его уничтожат.

— Он потеряет работу, — еле выговорила она.

— Он потеряет все, — поправил ее Брунетти и выдавил угрюмую усмешку.

Ошеломленная, сраженная злобой, звучавшей в голосе комиссара, она сгорбилась на стуле.

— Хотите знать, что будет дальше?..

Брунетти все сильнее раздражался от сознания своего бессилия: независимо от того, что случится с даль Карло, он, комиссар венецианской полиции, ничего не сможет сделать ни с этой высокомерной особой, ни с ее братом. Волпато, эти стервятники, останутся на кампо Сан-Лука, а убийцу Марко никогда не найдут из-за той лжи, которую пришлось напечатать в газете, чтобы оградить сына Патты от опасности. Понимая, что синьорина Дольфин не несет никакой ответственности за последнее обстоятельство, но все еще испытывая непреодолимое желание предъявить ей счет, он продолжил:

— Газетчики — ребята дошлые, они быстро разберутся что к чему и свяжут воедино смерть Росси и гибель еще двух людей в том же самом доме. Они узнают, что имеется подозреваемый с отметинами от укуса инфицированной жертвы, который не подлежит уголовной ответственности, потому что он официально признан умственно неполноценным, и об участии в этом деле секретарши даль Карло, немолодой женщины, una zitella. — Он сам удивился тому презрению, которое вложил в слова «старая дева». — Una zitella nobile!^[24] — Он почти выплюнул последнее слово. — Которая безумно влюблена в своего босса — моложе ее, женатого человека — и которая приходится родной сестрой тому самому умственно неполноценному. Да уж не она ли стоит за убийством Росси?!

Она шарахнулась от него в неподдельном ужасе.

— И тогда журналисты придут к выводу, что даль Карло имеет непосредственное отношение к этим убийствам, и он никогда не отмоется от этого подозрения. И вы, — не аристократично ткнув в нее пальцем, воскликнул он, — вы будете причиной всего этого! Это будет ваш последний подарок главному инженеру даль Карло.

— Вы не можете так поступить, — проскрипела она срывающимся, не слушающимся голосом.

— А я никак поступать и не собираюсь, синьорина. Вы же только что поведали мне, что сделать я ничего не смогу. Но журналисты смогут. Кто знает, где эти ребята добывают свою информацию!.. И когда об этой истории расскажут газеты, вы можете не сомневаться, что люди, которые ее прочитают, поверят всему. А больше всего им понравится сообщение о zitella nobile с ее трогательной преданностью молодому мужчине. — Он перегнулся через стол и почти выкрикнул ей в лицо: — И они попросят подробностей. Они станут их смаковать!

Она, приоткрыв рот, замотала головой. Если бы он ударил ее, она перенесла бы это легче.

— Но вы не должны… вы не можете. Я — Дольфин, — пролепетала она.

Простодушная нелепость ее ответа потрясла Брунетти так, что от неожиданности он рассмеялся. Захохотал, в промежутках между приступами безудержного веселья пытаясь выговорить:

— Я знаю, знаю… Вы — Дольфин… а Дольфины… никогда ничего не делают… за деньги!

Она стоически дождалась, пока он успокоится, — выражение ее лица, покрасневшего, искаженного душевной мукой, довольно быстро отрезвило его. Сжимая сумочку — кожа на косточках пальцев побелела от напряжения, — она произнесла:

— Я сделала это ради любви.

— Ну, тогда помоги вам Бог, — ответил Брунетти и потянулся к телефону.

«Анабасис» — описание похода Кира против Артаксеркса и отступления греческого войска, в рядах которого находился автор сочинения, писатель и историк Ксенофонт (ок. 430–355 до н. э.). (Здесь и далее — примеч. ред.)

Встречающиеся здесь и далее термины «квестура», «квесторе» и «вице-квесторе» применительно к российским реалиям означают: «главное полицейское управление», «начальник полиции» и «заместитель начальника полиции».

Так венецианцы называют маленькие площади, расположенные обычно у церкви.

Dottore, Dottoressa — принятое в Италии обращение к людям с высшим образованием.

Выстроенный в 1792 году, театр «Ла Фениче» («Феникс»), третий по значению оперный театр в Италии, несколько раз сгорал буквально дотла. Последний пожар произошел в 1996 году. Реставрация здания длилась около восьми лет.

Санта-Кроче, Сан-Марко, Каннареджо, Дорсодуро, Сан-Поло, Кастелло — шесть центральных исторических районов Венеции.

Ежегодные наводнения; букв.: высокая вода (ит.).

Так на венецианском диалекте называется узкая улочка.

Луддиты — «разрушители машин» — участники стихийных выступлений рабочих (конец XVIII — начало XIX в.) против замены ручного труда машинным производством, ознаменовавшей начало промышленного переворота в Англии.

Акватория (ит.).

Берег (ит.).

Удостоверение личности (ит.).

Итальянская служба контроля за финансами.

В третье воскресенье июля венецианцы отмечают день чудесного избавления от эпидемии чумы, случившейся в 1575 г.

Всё рушится, но ничего не обрушилось (ит.).

Район (ит.).

Светлейшая — Венецианская республика 751-1797 гг.

Полуигристое вино, приготовленное из одноименного сорта винограда.

Похоже (ит.).

Матерь Божия! (ит.)

Войдите! (ит.)

Речь идет о стихотворении «Блоха» великого английского поэта Джона Донна (1572–1631).

Боже мой! (ит.)

Благородная старая дева! (ит.)