Старлею Юре Шихметову не только не дали капитана, но и изгнали из рядов настолько грубо и обидно, что сравнить это можно было только с внезапным изнасилованием в подворотне. Капитану положена была бы хоть маленькая, но своя квартирка в Железноводске, где базировались тылы бригады, а так — быстро сушите кальсоны, товарищ старлей, и в три дня освобождайте комнатку в офицерском общежитии, вам туда больше не надо. Вот ваши гражданские документы, вот немножко денег, и решительно ни в чём себе не отказывайте…

Юра долго и мучительно пытался понять, что произошло, но ни до чего определённого не додумался. Картина не складывалась, а главное — жгучая обида мешала сосредоточиться, подходить ко всему с холодным умом. Он взял билет в плацкартный вагон и купил новые белые штаны с карманами на бёдрах. Продолжая по инерции думать о произошедшем, он забрался на полку и стал смотреть в окно. Смешно и думать, что кто-то из генеральских сынков польстился на хлебное место командира разведвзвода. Единственное, что могло послужить причиной…

— …повесились у нас два пидорка. Синцзю, красивый японский обычай — двойное самоубийство влюблённых. Вернее, повесился один, второй в петлю залез, а спрыгнуть зассал и выбраться из петли не смог — руки они себе стяжками для кабелей связали, понимаешь, чтобы уж обратного пути не было; ха! так он и стоял на табуреточке часов восемь, пока старшина не заглянул в бойлерную. Надо было по-доброму табуреточку-то убрать, а старшина недальновидный оказался, вынул гада из петли. Ну и потом дело хитро повернули, что это он их, бедненьких, до самоубийства довёл — адвокаты набежали, матери солдатские, журналюги, пидорозащитники; хорошо, объект режимный, а то из Европарламента штук восемь страшных тёток в ворота ломились, мы уж просто заперлись изнутри и вениками накрылись. Я смелости набрался и на тёток этих с вышки в бинокль метров со ста посмотрел… бррр!.. это, скажу я вам, братцы, штука посильней, чем красота. Они, оказывается, идейные были, пидоры-то, люди всей просвещённой Европе известные, видные блогхеры… Случилось это как раз три месяца назад. То есть я и решил, наивный, что прокуроры разобрались, меня и на допросы перестали тягать… А в общем, не знаю. Что это мы пьём?..

Юра любил ездить плацкартными вагонами, особенно летом. В них можно было открывать окна, люди часто менялись, и вообще публика была проще и идейно ближе. У него с детства была особенность: он постоянно ощущал себя немного отдельно от людей, будто между ним и другими висела прозрачная, неощутимая, но прочная плёночка. Время от времени он пытался разорвать её.

Иногда она разрывалась, но чаще — нет.

— Это мы пьём хороший очищенный домашний самогон, настоянный на виноградных шкурках, — сказал сосед по полке.

— Горит?

— Ещё как. Так вот, брат, могу тебе сказать, что история твоя интересна со всех сторон. Прежде всего как демонстрация умения смотреть и не видеть.

— То есть? — не понял Юра.

— То есть я примерно понял, что у вас там произошло и почему тебя так вот по пицунде мешалкой отправили подальше. В подробностях я, конечно, рассказать не смогу, не был и, кроме тебя, ни с кем больше не беседовал, но одно могу гарантировать: ты про это дело что-то настоящее знаешь, но при этом сам даже не чувствуешь, что оно в тебе сидит, это знание. А командиры твои сообразили — ну и…

— Постой-постой. Как это может быть?

— Как тебе объяснить… ты кусочки картины все имеешь, только сложил их неправильно. Мозаики эти, как их… козы, позы…

— Паззлы?

— Во-во. Сложил не так, как надо, а так, как подсказали. И всё сошлось, и лишних нет, а что картинка дурацкая — так и жизнь у нас такая. Или ещё смешнее — был случай: мужик сфотографировал своих приятелей на шашлыках, а на заднем плане на фотокарточке его жена трахалась с каким-то другом семьи; так вот карточка пролежала у него в альбоме четыре года, прежде чем это увидели. Смешно, да? Ещё налить?

— Два глотка, не больше — а то жарко… Слушай, а ты откуда знаешь, что… ну… это…

— А я бывший следак. Причём хороший. Такие вот простенькие дела раскалывал как нечего делать. Потому и бывший теперь…

— Может, тогда и это расколешь? Мучает меня оно…

— Извини, не хочу. Надоедает в конце концов в говне рыться — даже за деньги. И — хочешь совет?

— Ну?

— Забей. Даже если ты и выстроишь верную картинку, ты всё равно ни проверить не сможешь, ни сделать что-то. Поэтому не жги напрасно мозг, он тебе на гражданке ой как пригодится. Ты сам откуда? Москвич?

— Нет, из Дмитрова.

— О, почти соседи. Я из Дубны. Серёгой меня зовут. Чем заниматься будешь, уже знаешь?

— Пока нет. Разберусь на месте.

— Если долго провисать будет, звони. Экспедиторы нам постоянно бывают нужны. Работа разъездная, но не слишком пыльная. Контора не богатая, но и не бедная… в общем, перебиться какое-то время можно. А там что-нибудь получше подыщешь, если не понравится. Может, и не захочешь подыскивать.

— Экспедитором… ну, почему нет. А ты там кто, в этой конторе?

— Разгребаю завалы в основном. И так, по мелочи. Пиши телефон…

— Щас, записульку достану… А что экспедировать-то?

— Жратву в основном. Консервы, пиво… в общем, всякое такое. Стиральный порошок ещё… Минимум романтики.

— Мне этой романтики, якорный бабай…

Юру уже несколько лет поражал очевидный для всех факт: можно сесть в плацкартный вагон и за полтора суток уехать из войны в Москву, где все заняты только собой и всякие там разведвзводы никому на хрен не нужны. А потом снова сесть в тот же вагон и вернуться на войну. Но теперь уже, наверное, обратной дороги ему не будет.

Поздно вечером поезд остановился в голой степи и какое-то время стоял безмолвно, а потом объявили, что впереди серьёзная авария и стоять придётся не меньше шести часов. Юра ушёл далеко в степь. Пахло прогретой землёй, дымком и почему-то сушёной вишней. Над горизонтом полыхала исполинская луна — раз в десять больше московской.

Кто-то пел у костра, кто-то даже плясал.

Простояли меньше шести: тепловоз загудел, собирая разбредшихся. Юра даже с сожалением забрался в вагон, лёг и скоро уснул. Серёга из Дубны давно похрапывал под простынёй.

Когда Юра проснулся, Серёги почему-то не оказалось на месте. Ну, не оказалось, и ладно. Человек в командировке…

Весна была долгая, холодная и противная, и даже первая половина июня выдалась так себе — пасмурно, дожди хоть не затяжные, но каждый день. Лето началось только после пятнадцатого. И тут Митрофаныч — один из двух директоров «Базиса», у которого именно в эти дни младшая сестрёнка выходила замуж, — решил устроить пикничок для своих: то есть и сотрудников, и клиентов, и просто друзей. Всего желающих набралось человек шестьдесят-семьдесят — непьющие на своих колёсах, для остальных был предусмотрен длинный вместительный жёлтый автобус. Кавалькада получилась впечатляющая: впереди лимузин, за ним десяток легковушек, за ними автобус, а за ним грузовичок с припасами. Неподалёку от Дубны на водохранилище у одного из Митрофанычевых друзей была своя турбаза, которую и сняли целиком.

Сначала было неплохо, но под вечер Юра резко загрустил; снова между ним и другими людьми повисла плёнка, на этот раз плотная и мутноватая. Он ушёл на берег. До заката оставалось часа два-три, небо было почти чистым, с лёгкими облачками по краям. На пляже немного в стороне громко пировала компания человек в десять, то ли свои, то ли чужие — в трусах не узнать; трое поохватистее забрели в воду по яйца и застыли в задумчивости. Юра посмотрел в другую сторону. Там далеко в залив выдавался длинный причал, и среди моторок рядом с ним покачивался на поплавках оранжевый дельтаплан с мотором. Любопытствуя, Юра пошёл туда. Под полосатым зонтиком загорала в одиночестве попой кверху голая девушка, читала книгу. Рядом лежали гигантские тёмные очки. Хорошо людям, подумал Юра.

Он забрался на причал, новые доски приятно пружинили под ногами; пахло тиной, водой и немножко бензином. Моторки тёрлись друг об дружку, издавали неожиданные звуки. Медленно он прошёл до конца причала, постоял, повернулся обратно. Остановился рядом с дельтапланом. Один поплавок его был изрядно помят. Сиденья располагались рядом — легкомысленные, из чёрного пластика, в дырочку. На крыле исполнен был номер: «ПР-17» и название «Пеликан». У причала аппарат удерживал простой велосипедный замок.

— Нравится? — спросил кто-то рядом.

— Да вот… заинтересовался, — сказал Юра, оборачиваясь.

Перед ним стоял совсем квадратный мужичок с головой в форме усеченной пирамиды. Мужичка украшали камуфляжные шорты с кобурой на поясе. Из кобуры высовывалась зализанная рукоятка какого-то револьвера; в револьверах Юра не разбирался, поскольку не понимал, в чём их смысл.

— Покататься хотите? — продолжал мужичок.

— Ваш, что ли?

— Нет. Я тут охранничаю. Так хотите?

— Не знаю. А почём?

— Полторы.

— Что, новыми?

— Копать мой лысый череп! Старыми, конечно.

— Всего-то?

— Ну. Можно, конечно, и больше. Если дольше. А так, над заливом — полторы.

— А давайте.

— Щас. Алё-она!!! Пассажир пришё-ооол!

Девушка под полосатым зонтом отложила книжку, села, сидя натянула шорты и футболку, нахлобучила на лицо огромные очки, на голову — белую кепку-трансвааль, встала, отряхнулась, попрыгала. Обуваться не стала, пошла по песку босиком, по кроссовке в каждой руке. Юра улыбался про себя.

— Здравствуйте, — сказала она, подойдя. — Вы, что ли, полетать хотите?

— Я, — сказал Юра. — Хотя мне жаль, что я вас отвлёк от… э-э…

— Нормально, — сказала Алёна. — Всё равно уже не загар, солнце низко. Вы на таких раньше летали?

— Нет, — признался Юра.

— Ну, тогда слушайте: пристёгивайтесь плотно, там перед сиденьем такая скоба есть обрезиненная — держитесь крепко, руками не машите. Блевать захочется — блюйте вправо от себя. Ну а всё прочее понятно интуитивно…

Всё это время Юра откровенно любовался лётчицей. Из-под кепки спереди выглядывал рыжевато-пшеничный чубчик, сзади — такой же хвостик с совершенно выгоревшими кончиками волос (когда успела?), а по бокам — округлые ушки, намекающие на мультяшную мышастость. При откровенной блондинистости брови были тёмные, тонкие и с ироническим изломом; в прищуренных глазах таился какой-то очень редкий невиданный цвет — неужели настолько синий? Короткий острый носик был лихо вздёрнут и украшен созвездием (прихватывающим и высокие скулы) неярких веснушек; губы хитро подрагивали.

— Вы думаете о чём-то другом, — сказала лётчица.

— Пытаюсь сообразить, что это за созвездие. — Юра показал пальцами на свою переносицу и скулы.

— Орион, — подсказала она. — С очень небольшим допуском. Так он будет выглядеть лет через пятьсот.

— Чертовски загадочно, — сказал Юра. — У вас нет родственников — путешественников во времени?

— Разве что дядя Митя, — сказала Алёна. — Иногда он откалывает совершено необъяснимые номера. Кстати, как вас зовут?

— Юра. Можно Гоша. Вообще-то Георгий, но от формы «Жора» меня начинает корёжить.

— Ни за что не подумала бы, — сказала Алёна. — Вам удивительно не идёт это имя. Давайте на время нашего знакомства вы будете… — Она прищурилась и наклонила голову. — Вла… нет, Ва… дим… Вадим, точно-точно, Вадим и сокращённо Дима. Дима… Да, вот это стопроцентно ваше. А я Алёна — ну да вы уже знаете. Полетели?

— А платить кому?

— Мне. Но давайте уже после. Федя сказал цену? Пятнадцать минут — полторы, полчаса — две, час — три. Спасжилет под сиденьем, сразу наденьте. Я сажусь первой, смотрите и делаете так же. Федя, оттолкнёшь нас?

— Оттолкну, — сказал охранник и веско добавил: — Не шали там.

Юра-Дима смотрел, как надо садиться: ногу на поплавок, взялся за стойку, вторую ногу сразу перекинул, чуть подтянулся, сел. Отлично. Так он и сделал, не допустив, кажется, ни малейшего промаха.

— Класс, — сказала Алёна. — Акробат?

— По горам лазил, — сказал Юра-Дима.

— Уважуха. А где?

— Кавказ, реже Тянь-Шань. Пару раз Памир.

Он натянул пронзительно жёлтый спасжилет.

— Надувать как?

— Он сам надуется, если что. Ноги вон в те стремена… да-да… и пристегнись. Теперь держи вот этот фартук — вот это колечко за тот крючок, а это — за этот. И всю скобу на себя до щелчка… так. Всё? Готов?

— Всегда готов, — сказал Юра-Дима.

— Ах да, — сказала Алёна. — Шлемы, блин. Ненавижу. Без шлема увидят — лицензию отберут. Правой рукой под сиденье… нашёл?

— Нашёл.

Шлем, к счастью, оказался лёгким, почти велосипедным: прочный, но очень ажурный внешний силовой каркас и мягкая внутренность. Юра перестал чувствовать его буквально через минуту.

— Федя, отпускай нас!

Самолётик отплыл от причала и медленно развернулся. Алёна нажала на кнопку пуска, и очень знакомо зажурчал стартёр. Потом мотор фыркнул и заработал.

Вопреки ожиданию он работал совсем негромко, не громче мотоциклетного с хорошим глушителем — то есть можно было переговариваться, даже не напрягая голос. Потом вступил пропеллер; свист и шелест рассекаемого воздуха оказались громче. Самолётик побежал по глади залива, заметно ускоряясь, — Юру вдавило в спинку. Самолётик подпрыгнул, стукнулся об воду, снова подпрыгнул — и теперь уже завис, а потом — у-ух! — взмыл, качнулся на воздушной волне, как гимнаст на батуте, и вдруг словно повис неподвижно, и стало намного тише, лишь только вода внизу, перечеркнутая стрелками ряби, улетала назад.

Алёна повернула к Юре сияющее лицо:

— Нравится?

— Зашибись!

— Куда летим?

— Куда хочешь!

— Ты сказал!

И — положила самолёт в вираж. Плоскость воды накренилась, солнце описало дугу и оказалось слева-сзади, а впереди прямой чертой легла почти прямая стрела пляжа.

— Острова здесь только сверху хорошие, — сказала Алёна. — Где грунт твёрдый, там намусорено, а где чисто — там болото. Но я знаю одно местечко…

— Садиться будем? — уточнил Юра.

— Даже и не знаю, — засмеялась Алёна. — Ты такой замороженный, что просто руки чешутся тебя расшевелить.

— Я замороженный? — удивился Юра. — Это я просто из-за толпы такой. Меня всегда в толпе начинает клинить. Особенно когда все пьют и веселятся. Тогда я или надираюсь, или ухожу. Сегодня вот ушёл.

— А зачем вообще приехал? Раз толпу не любишь?

— Воздухом подышать. Тебя вот встретил…

Он повернулся к Алёне, встретился с ней глазами — и вдруг понял, что взгляд оторвать не может.

Так прошли секунда или две.

Потом самолётик резко нырнул вниз, воздух засвистел в стойках и растяжках, взревел мотор. Вся конструкция затряслась, где-то внизу послышались частые хлопки. Юра покрепче вцепился в скобу. Два, считал он про себя, три, четыре… На счёт «семь» Алёна резко подала перекладину, которой управлялось мягкое треугольное крыло, вперёд, и Юру опять вдавило в сиденье. И тут же самолёт вошёл в крутой вираж над самой водой — так низко, что видно было, как от вылетающего из-под крыла воздуха вздымается бурунчик. Хлопки внизу продолжались. Юра перегнулся и посмотрел. Продолговатый кусок дюраля — видимо, крышка какого-то лючка — оторвался и, держась только на проволочке, лупил по поплавку.

— Дотянешься? — спросила Алёна как ни в чём не бывало.

— Вот этот, косой, можно отстегнуть?

— Ну, отстегни. Пока никто не видит.

Юра отстегнул один из привязных ремней, нагнулся вбок, дотянулся до злополучной крышки и дёрнул её на себя. Проволочка охотно лопнула.

— Куда теперь?

— А туда же, в люк то есть, и сунь. Потом приладим.

— Ага…

Он пропихнул крышку в люк — и она тут же принялась дребезжать там, как ложка в стакане.

— Ну и ладно, — сказал он.

— Потом приделаем, — повторила Алёна. Самолётик вновь круто набирал высоту.

— Конечно.

— А ты смелый.

— Я-то? Это не смелость. Это просто… Я же понимал, что ты нас не грохнешь.

— Правда?

— Ничего кроме. Ты давно летаешь?

— Давно. Лет десять.

— Ни фига себе! Это сколько же тебе лет?

— Двадцать три.

— И что? С тринадцати?

— Ага.

— Вроде же нельзя.

— А мы жили там, где никому до этого дела не было.

— Это где же?

— На Алтае. Недалеко от Рубцовска. Отец работал в лесоохране — я с ним сначала просто летала на разведку, съёмку вела, а потом он меня всему научил.

— А этот аппарат твой?

— О, если бы. Работаю на хозяина.

— Жаль.

— Почему?

— Так… Тебе бы это пошло — иметь свой маленький самолётик.

— Пока — дохляк… Эх, чёрт, занято моё любимое место! Вон, видишь — два катера стоят? Не повезло…

Юра посмотрел. У оконечности довольно большого острова чётко выделялась как будто вырезанная полукруглая бухточка, со всех сторон обрамлённая лесом; берег бухточки был чисто белого цвета, как мел, а вода — синее, чем в основном водохранилище. Но увы, действительно два катера приткнулись к пляжу, и кто-то барахтался в воде, а кто-то раскочегаривал большой мангал — к небу тянулась струйка дыма…

— Значит, не судьба, — сказала Алёна. — Катаемся дальше.

Они описали большой круг над водохранилищем, то забираясь на высоту, то спускаясь совсем низко, — так, что поплавки почти чиркали по гребням крошечных волн. Потом пролетели над лежащим в кустарнике старым пассажирским самолётом, местной достопримечательностью, — и вернулись к своему причалу.

— Ну что, понравилось? — спросила Алёна, когда они выбрались на прочное основание; всё равно покачивало, и спина, шея, затылок продолжали ощущать уже несуществующую вибрацию.

— Чертовски, — сказал Юра, выуживая деньги.

— Приходи ещё.

— Обязательно. Ты тут целыми днями, с утра до ночи?

— Вторник-четверг-суббота-воскресенье. По остальным дням я бываю свободна.

— Бываю?

— Ну… как правило, свободна. Так что…

— Тогда давай в следующий раз я тебя покатаю.

— Легко.

— Как тебя найти?

— Пиши…

В общем, с этого дня в монотонную жизнь Юры вдруг вплёлся синкопический ритм.

Она могла позвонить среди ночи и сказать: «Поехали купаться!» — и надо было радостно продирать глаза, хлопать энергетик из баночки и мчаться сквозь тьму в Дубну, к знакомой уже трёхэтажке на отшибе. Могла описать круг в небе, когда он шёл с работы. Могла подстерегать в засаде…

Как ни смешно, но отношения их долгое время оставались совершенно платоническими, и Юру почему-то это устраивало. Вернее, была какая-то двойственность: Алёнка очень нравилась ему как женщина, и он готов был в любой момент изменить положение вещей, — и в то же время ему нравилось, очень нравилось то, что между ними происходило сейчас, этакая игра в недоступность и в то же время — предельная откровенность; с Алёнкой можно было говорить обо всём, ничего не скрывая и ничего не стыдясь, и такого собеседника в жизни Юры до сих пор ещё не было ни разу, никогда.

— А вот тогда, в первый раз, помнишь — когда в той бухточке были катера, и ты сказала, что место занято, и садиться не будем — вот если бы тогда там никого не было и мы бы сели, что тогда? — спросил как-то Юра; они в порядке исключения просто сидели в кафе под навесом и ели мороженое из больших стеклянных креманок.

— Тогда? — Алёнка задумчиво вылизала ложечку; ложечка тоже была стеклянная. — Тогда, я думаю, мы бы потрахались на пляже, а потом ничего не было бы.

— Почему?

— Я бы тебя отшила. Я умею, ты не думай.

— Нет, почему отшила бы?

— Ну, не знаю. Я так загадала. Что, мол, ежели чё — то больше и ничё. А ежели ничё — то там как пойдёт.

— Странная ты.

— И не говори. Сама себе не перестаю удивляться. Ни днём, ни особенно ночью.

— Значит, мне проставиться надо тем шашлыкоедам, — серьёзно сказал Юра.

— Ты их сначала найди, — хмыкнула Алёнка.

— Катера «Питон» и «Игристый», пробью по базе — и вася.

— Что?

— Вася. Сокращённо от «Вася-не-чешись», что означает «дело сделано».

— Забавно. А у нас говорили «вася», когда всё накрылось. Думаю, так звали толстого белого полярного лиса. Так, значит, проставишься?

— Обязательно.

— Забились. Я проверю, ежели чё. Сверху, как известно, видно всё, ты так и знай…

Юра не сошёл. Просто жизнь его чётко разделилась на сон и явь: во сне он отбывал охранницкую повинность, спал, ел, делал что-то по хозяйству и даже съездил один раз на рыбалку; наяву же он возил Алёнку на авиасалоны, сидел с нею в театре, бродил по опавшим листьям, слушал её рассказы и рассказывал сам…

Однажды, уже в середине сентября, они возвращались вечером из леса — набрав опят, до которых Алёнка была большой охотницей, — и вдруг влетели в непроглядный туман. Как назло, накануне сдох навигатор. Юра пытался найти дорогу по бумажной карте, но где-то явно не туда свернул, потому что вместо ожидаемого шоссе под колёса подвернулась отсыпная грунтовка. Проехав километров пять наугад, Юра понял, что они попали в совершенно дикие места, найти которые в сверхнаселённой Московской области, всей, казалось, распроданной под дачи и малоэтажки, было приятной неожиданностью. Более того, скоро дорога упёрлась в брод через довольно широкую речку. Юра стал сверяться с картой, чтобы понять, куда их занесло (ибо в отличие от дорог речки текут в одну сторону, и это какой-никакой, а ориентир), Алёнка же высунулась в люк и стала светить жёлтой фарой-искателем куда-то вдаль. Потом она присела.

— Там что-то есть, — сказала она.

— В смысле? — рассеянно спросил Юра.

— Деревня или дачи. Ты же проедешь здесь?

— Конечно.

— А там можно будет спросить.

— Попробуем…

Брод оказался глубже, чем казался, вода подошла почти под окна, но машина справилась — хотя чуть позже в салоне запахло горячим паром, вода всё-таки добралась до двигателя. Надо будет проверить герметизацию, отметил про себя Юра.

То, что увидела Алёнка, оказалось не дачами и не деревней, а большим двором с домом в глубине, с ещё какими-то нереально проступающими сквозь туман постройками — наверное, ферма, предположила Алёнка, и Юра согласился.

Два окна в доме светились.

Юра подошёл к воротам. На столбе белым пятном выделялась кнопка звонка. Юра нажал. Слышно было, как внутри дома звякнул звонок.

Минуты две ничего не происходило. Потом по двору неторопливо и молча прошла огромная чёрная собака, легла около крыльца.

— Поедем отсюда, а? — тихо сказала Алёнка.

— Сейчас, — сказал Юра. — Спросим дорогу и поедем.

Дверь открылась. Огромный бесформенный силуэт практически загородил весь свет, скопившийся в прихожей, — как будто заткнул собой дыру, чтобы добро не разбазаривалось.

— Кто такие? — Голос был непонятно какой — мужской, женский? — но очень хриплый. — Чего надо?

— Заблудились, — сказал Юра. — Дорогу хотим спросить.

— Ну, спрашивайте.

— Дубна где?

Фигура сдвинулась немного вперёд, приобретя некоторую объёмность, подняла голову и после нескольких секунд размышления показала рукой сначала вверх, а потом широким жестом влево и назад, почти за свою спину:

— Туда.

— Оба-на, — сказал Юра. — А как на шоссе выехать?

— На шоссе можно и туда, — фигура показала рукой в ту сторону, откуда только что приехали Юра с Алёнкой, — и туда. — Теперь рука распростёрлась вправо. — Только там разрыли всё…

— А на карте не покажете?

— Не-а. На карте не покажу. А у вас что, нафигатора нет?

— Сдох.

— Таки плохо… По такому туману, да ночью… ни хрена не найдёте.

Хозяин подошёл вплотную к калитке. Теперь видно было, что это мужчина в широченном плаще; лицо у него было из тех, что называется «бабьим», с дряблым подбородком и щеками; волосы, слипшиеся, как под дождём, свисали по лбу и вискам.

— А переночевать у вас тут нельзя? — спросил Юра и почувствовал, что Алёнка дёргает его сзади за куртку. Но слово уже было сказано.

— Да почему нельзя? Можно. Денюжку какую дадите?

— Тысячи две старыми у нас с собой есть, — сказал Юра. — По грибы ездили, не запаслись.

В дверях появилась ещё одна фигура.

— Кто там, Вась?

— Да дубнинские… заплутали.

— Ну и чего ты людей за забором держишь? Зови в дом.

— Да я… Машину во двор закатывайте, — сказал хозяин Вася. — Тут, конечно, никто не шляется, но мало ли…

Хозяин отпер ворота, Юра сел за руль, Алёнка рядом.

— Ты что-то мне хотела сказать? — спросил Юра.

— Да нет… так… померещилось. Я же пуганая, ты знаешь.

Юра знал.

Он ввёл машину во двор, заглушил мотор, с хрустом затянул ручник. Свет фар заливал двор — и в тот момент, когда лампы погасли, погасло и всё вокруг, будто сгустилась мгла. И только через секунду проступили — тускло — и дверь с человеческим силуэтом, и окно прямо, и свет от другого, за углом, окна на земле…

— Прямо «Сайлент-Хилл» какой-то, — прошептала Алёнка.

Юра нащупал между сиденьями свой боевой фонарь, взял наизготовку и первым вылез из машины.

Чёрный пёс так и лежал неподвижно в позе сфинкса у крыльца.

— Кобзарь, — сказал Вася. — Это гости, понял?

Пёс наклонил голову.

— Гости, это Кобзарь. Всё знает, всё понимает. Но лучше по двору ночью зря не шастать.

— А в сортир?

— В доме сортир.

Выбралась Алёнка с рюкзачком, где у неё был аварийный запас. Юра запер машину.

— Ну, входите, гости нежданные, — сказала хозяйка. — Чем богаты…

В доме мощно пахло сушёными грибами; связки их в изобилии висели повсюду.

— Люда, — протянула ладошку хозяйка. Она была довольно высокая, худощавая, с уставшим малоподвижным лицом и неожиданно живыми глазами.

— Алёна.

— Юра.

— Ну а Васька… сейчас придёт. Он иногда болтает лишнего, не обращайте внимания. Ужинать будете? Мы-то уже, а вы…

— Ой, да не утруждайтесь, — сказала Алёна. — У нас с собой.

— Не по-людски… — уже спиной говорила Люда, склоняясь перед освещённым нутром холодильника, — сейчас, сейчас, хоть крошечку…

И почти мгновенно на столе образовались миска с картофельным салатом, тарелка крупно нарезанной ветчины и две миски с грибами: жареными, приправленными горчицей, и солёными, политыми подсолнечным маслом.

— Не стесняйтесь, я с вами просто за компанию посижу, а вы ешьте, ешьте, в городе еда не такая…

Появился хозяин Вася с бутылкой в руках и собранными в щепоть маленькими стаканчиками.

— Вот. Не знаю, как у вас заведено, а у нас принято перед ужином принять по маленькой…

— Васька!

— Сорок лет я Васька. Не возражай. Пьяным когда меня видела?

— Ладно, — смягчилась Люда, — капни по маленькой, что-то и я устала сегодня… Давайте за знакомство.

Разговор завязался. Хозяева оказались не совсем хозяевами, а арендаторами. Откуда сами? — переглянулись и на миг замялись. Из-под Любечей. Где это? Украина, белорусская граница…

— Зона? — спросила Алёна.

Две головы согласно кивнули. Только сейчас Юра увидел, как эти люди похожи друг на друга. У него круглое одутловатое лицо, у неё — длинное измятое, а вот поди ж ты… да, неспроста на переселенцев из окрестностей Зоны смотрели почему-то как на прокажённых; считалось, что соседство с ними то ли приносит несчастье, то ли они вообще заразные…

Большая часть переселенцев оказывалась в Сибири или на Дальнем Востоке, некоторая — в Поволжье, ещё сколько-то разбредалось по всему миру, хотя препоны, которые им чинил цивилизованный мир, ни в рамки здравого смысла, ни в рамки всяческих конвенций о беженцах и вынужденных переселенцах не укладывались; но давно уже было замечено, что Запад врёт как дышит.

То есть Россия тоже врёт, но когда она врёт, то за неё становится неловко — так неуклюже и неумело она это делает. А те… Виртуозы.

Поговорили на эту и другие интересные темы (в частности, что Люда была библиотекарем, а Василий — инженером-наладчиком автозаправочного оборудования), и незаметно оказалось, что времени уже двенадцать, а хозяевам вставать в пять. Люда проводила Юру и Алёнку в гостевую половину…

…и оказалось, что там одна кровать-полуторка, уже застеленная, и даже угол одеяла откинут.

— Якорный бабай… — сказал Юра. — Неловко их снова беспокоить… ладно, я тут на полу…

Алёнка молча села на край кровати, нахохлилась.

— Не надо на полу, — сказала она. — Иди сюда. Сядь. Дай руку…

— Ты дрожишь, — сказал Юра.

— Дрожу. Проклятая Зона, везде достанет. Ты…

— Что?

— Обними. Вот так. Всё. И молчи.

Они долго сидели в тишине, потом Алёнка осторожно освободилась из объятий, невесомо порхнула к выключателю и погасила свет.

— Так лучше, — сказала она.

И да: так хорошо, как в следующую неделю, Юре не было никогда в жизни. Казалось бы… а вот. И если верна теория «половинок», то это была та самая единственная его половинка, без которой он был нецелен. А теперь стал. Слепой прозрел, безногий пошёл, спящий проснулся. Пробило изоляцию. Прежде ничего подобного не случалось. Сколько у тебя женщин было? — пытался он себя осаживать и охлаждать. Тридцать, сорок? Да, отвечал он себе, где-то примерно столько… а толку? Можно считать, что не было ни одной. И вообще это что-то другое.

На работе над ним беззлобно посмеивались, он не замечал.

Нет, не неделю. Девять дней. Нехорошее словосочетание…

Потом разразилась катастрофа.

— Ну, у меня нет причин удерживать тебя. Ты мальчик большой, старлей. Хотя попытался я прозвонить эту контору… что-то мне не нравится. Ни к чему не могу придраться. Но что-то не то. В общем, бди.

— Так точно. Буду бдить. Держать ухо востро, а хвост пистолетом. Нос по ветру. Порох сухим.

…Сеть, всемогущая Сеть. Всего лишь за трое суток поисков по профильным форумам Юра нашёл несколько мест работы вблизи от Отрыва, где официально о заработке не сообщали, но обещали много бонусов и вкусностей. Изучая отзывы, он остановился на двух, отличающихся от остальных: ЧОП «Сталь» в Чернигове и отдел охраны предприятия «ВИАНТ» в Любечах. Опять Любечи, подумал он. Он позадавал вопросы в форум — и то, как ему отвечали, и как уходили от конкретики, и что там требовалось от новичков, — всё это в сумме склоняло его к Любечам. Он написал туда письмо и скоро получил ответ с неожиданно короткой анкетой, бланком заявления и трёхстраничным «испытательным» контрактом. Юра отнёс распечатки Митрофанычу, посоветоваться, и тот сказал, что никакой серьёзной подляны нет, разве что возможность продления испытательного срока — вещь несколько необычная, да тот факт, что окончательное решение об окладе и премиальных принимается по результатам промежуточных испытаний, тоже несколько непривычно, хотя на его, Митрофанычев, взгляд — вполне разумно; надо будет подумать.

И тогда Юра написал заявление об уходе.

— Две недели не буду заставлять отрабатывать, — сказал Митрофаныч, — но четыре дежурства по двенадцать ты мне отдай.

На последнем, четвёртом, Юру чуть не убили.

— Да, и ещё: когда я шёл сюда и проходил заброшенный дом напротив мебельной фабрики, мне показалось, что тянет тем же запашком: собачьей шерсти и болота. Но… как-то не захотелось… проверять.

— Напротив мебельной… Нам туда лезть не положено. Ладно, я потом позвоню, пусть РОВД проверит. Скажу, что подозрительные звуки. Ну что, Игорь, как тебе наш старлей?

— Наш старлей мне очень даже. Но мы его самого не спросили… а главное, не объяснили, что ему предстоит в случае согласия. Так ведь?

— Ну… в общем, да.

— Работать придётся в Зоне и в её ближайших окрестностях. Это трудно, опасно… хотя и не так, как в легендах. Иначе. Сама работа… борьба с бандитизмом, если совсем коротко. Там он цветёт так, как вам на Кавказе и не снилось. По-настоящему взяться у нас пока нет ни сил, ни законных средств, поэтому придётся действовать в режиме спецоперации. Из серьёзных плюсов, которые могу предложить, — это полный соцпакет категории А-ноль и жалованье примерно как у миротворцев ООН в зоне активных боевых действий.

— Откуда им положено немедленно эвакуироваться, — хмыкнул Юра.

— Нам это не грозит, — сказал Игорь Иванович. — То есть считайте, что оклад постоянно двойной. За год заработаете на домик в Крыму. Ну и как у всех: первый месяц учёба, потом ещё месяц испытательного срока, потом годичный контракт. Ы?

— А где вы базируетесь?

— Штаб в Гомеле, а реально база находится в белорусском Конотопе, не путать с украинским одноимённым. В тамошних реалиях ориентируетесь?

— С трудом. Хотя, как я понимаю, это болота?

— Болота и бездорожье. Но к Отрыву проложена бетонка.

— Это, якорный бабай, меняет всё дело. Я согласен. Лететь, ехать? Когда?

— Три дня на подбор хвостов хватит?

— Должно хватить.

— Тогда вот, — Игорь Иванович протянул визитку, — приезжаете в Гомель, находите наш офис, представляетесь — ну и вперёд. А почему «якорный»?

— Так он якоря отгрызает. Зверь такой: живёт в Волге, откусывает якоря. Все, кому надо, знают.

Охранное агентство называлось изысканно: «Волкодав».

Отрыв начинался лет десять назад как белорусская «игорная зона», созданная по примеру российских, но в отличие от последних — в правильной точке, в междуречье Днепра и Припяти, на тех местах, откуда после восемьдесят шестого года всех выселили, но где уже к двухтысячному уровень радиации снизился практически до фоновых значений; то есть вполне пригодные земли пустовали. Но и с этим проектом долго раскачивались, пока в ноль шестом не произошла Вторая катастрофа — и Зона вдруг в одночасье стала местом модным, легендарным, таинственным, сакральным; для кого-то поездка туда была не более чем сафари, а для кого-то — паломничеством. Разумеется, девятьсот девяносто девять из тысячи туристов законопослушно не пересекали обозначенных границ, довольствуясь наблюдением и аттракционами; остальных водили в буферном коридоре, показывая кладбища техники, заброшенные деревья да кучи костей — чудовищных мутантов и больных коров вперемешку…

Понятно, что как грибы выросли отели: от скромных туристических до вполне себе пятизвёздных — тех, что при казино. Всё как-то цеплялось одно за другое: экзотика, ощущение опасности и тайны, близость настоящего преступного мира, почти безопасного для посторонних, причастность к нелегальному обороту предметов неизвестного происхождения — возможно, инопланетных? Всё это будоражило кровь. Если на витринах сувенирных лавочек лежали имитации найденных в Зоне редчайших артефактов, то за углом из-под полы можно было купить и настоящий, обладающий какими-нибудь сверхъестественными свойствами: например, приносить удачу в игре. Немало умельцев, располагая всего лишь газовой горелкой, доставшимся от родителей советским копеечным хрустальным сервизом, набором солей и минеральных пигментов, книжкой «Цветное стекло — своими руками» или подшивкой журнала «Химия и жизнь» за семьдесят шестой, кажется, год — сделали себе состояния, и немалые состояния. Особенно ценились «чёрные глаза» с голубоватым отливом, переливающиеся «нити» и алая «аура». Впрочем, и настоящий артефакт тоже можно было купить — зная, понятное дело, явки и пароли…

Сейчас Отрыв принимал за раз где-то шестьдесят-восемьдесят тысяч туристов, к услугам которых были три десятка казино, более сотни залов игральных автоматов, два десятка варьете, сотни ресторанов и баров, всепогодный крытый парк для гуляний с тысячами певчих птиц на деревьях, ипподром, гоночная трасса, дельфинарий, пингвинарий, четыре парка аттракционов, причём один из них — крупнейший в Восточной Европе… Юра понимал, что всё он не обойдёт, не успеет, поэтому рассчитывал больше на чутьё и на удачу. Он прошёлся по парку с аттракционами, стоящему на самом берегу Днепра, справедливо полагая, что именно там должен бы базироваться маленький гидросамолётик для катания, но ничего не увидел. Потом он почувствовал голод и наконец сообразил, что последний раз перекусил утром в автомобиле, когда они с Александром Антоновичем покидали стройку. Тогда они съели по бутерброду с копчёной сомятиной и выпили по бутылке пива — благо, с недавних пор вышло водителям вновь такое послабление.

Он наугад сунулся в ближайший ресторанчик, на котором было написано «Квітка кохання». Уже давно в негласном соревновании национальных кухонь украинская была признанным лидером, а Киев постепенно приобретал славу кулинарной Мекки Восточной Европы — впрочем, надеясь в перспективе потягаться и с Парижем, и с Римом.

Этот ресторанчик был маленький, столиков на двенадцать в двух разнесённых зальчиках, и, хотя время было межуточное, не пустовал. Юра пробрался в зал для некурящих (там было свободнее) и сел в уголке. В центре зала под потолком, держась за невидимую нить, медленно кружилась мавка с рыбьим хвостом.

— Чего изволите?

Официантка была томная, большая, с косой вокруг головы.

— На ваше усмотрение, — сказал Юра. — Нужно восстановить силы, но не обжираться, потому что ещё бегать и бегать.

— Поняла. — Официантка улыбнулась и скрылась с поразительной для её габаритов лёгкостью. Может, на ней надувные накладки, неуверенно подумал Юра, а сама она гимнастка?..

Юра восстановил силы маленьким стаканчиком самогона, полумиской подлинного киевского борща и бараниной с черносливом. Стоило это по среднерусским меркам сущие копейки; впрочем, Юра знал, что это особенность Отрыва, здесь всё продаётся едва ли не ниже себестоимости — разницу доплачивают игорные заведения; а, скажем, крупно проигравшиеся могут по специальной «чёрной карточке» один день жить бесплатно и бесплатно питаться два дня.

Расплачиваясь, Юра поинтересовался у официантки, не знает ли она, где здесь катают по воздуху, и оказалось, что да, знает — надо пройти через крытый парк, потом немного вперёд и налево — там ипподром, а сразу за ипподромом — лётное поле.

Оставив добрые чаевые, Юра понёсся в указанном направлении. Шаблонно мыслишь, ругал он себя на бегу, с какой стати — вода? Здесь летать над сушей, здесь поплавки не нужны…

Хотя погода была не такая уж и лётная, у полосатого павильончика толпился народ. Слышны были моторы — на стоянке техники возились с ярко-жёлтой «моравой», а на полосу заходил незнакомый Юре самолёт, похожий на микроавтобус с прилепленным сверху крылом. Под навесами стояли ещё несколько машин, пёстрых, как тропические бабочки.

Сунувшись в несколько дверей, Юра наконец нашёл незанятого человека. Это был, понятное дело, охранник. Он пил чай.

— Здравствуйте, — сказал Юра. — Скажите, пожалуйста, у вас тут работает Алёна Кутур? Лётчица?

— Я их по именам не помню, — честно сказал охранник. — Новенькая, что ли?

— Да.

— А сейчас спрошу. Подождите здесь.

Он накрыл кружку сложенной газетой и вышел.

Через минуту вернулся.

— Сейчас начальник подойдёт, он всё знает. А вам до неё какое дело есть?

— Просто… Нет, дел нет. А увидеть надо. Плохо попрощались.

— А-а… Тогда конечно. Да вот и он, начальник.

Юра повернулся. Перед ним стоял совсем низенький мужичок лет пятидесяти.

— Здравствуйте…

— Здорово, коль не шутишь. Кутур, говоришь? Есть такая. И что?

— Меня Юра зовут, — сказал Юра. — Я… в общем, нам с ней нужно увидеться. Хотя бы пару слов…

— Это от тебя она сбежала?

— Сбежала? Когда?

— Не когда, а куда. Сюда. Из Дубны своей.

— Да она не сбегала. Работу предложили… я наоборот, я её ни за что бы не отпустил…

Мужичок пристально смотрел на него с полминуты, потом кивнул:

— Верю. Так кто ты ей?

— Хочу на ней жениться, — рубанул Юра.

— Тут уже тоже многие хотят, — сказал начальник. — Ой, да ладно, не бледней. Алёнка девка правильная, хоть и оторва.

— Я не бледнею, — сказал Юра.

Он хотел сказать, что бледнеет только от гнева, а не от страха там или от неожиданностей, но понял, что запутается в объяснениях.

— Так вы её позовёте?

— Выходной у неё сегодня, — сказал мужичок. — Завтра к одиннадцати приходи.

— Чёрт, — сказал Юра. — Завтра к семи мне надо быть в Гомеле. Убываю к месту службы. А позвонить ей можно?

— Можно.

Начальник достал телефон, полистал меню. Подождал.

— Не отвечает, — сказал он. — Спит, может быть.

— А я её могу найти?

— Не знаю. Она где-то комнату снимает, на пару с этой… дочкой Андановича… Дмитро, как её?..

— Альбина, — сказал охранник.

— Нет, не Альбина, ты путаешь.

— Тогда Алевтина.

— Вот это точно. Алевтина. Гимнастка, выступает в «Мистрале». Если её найдёшь — и всё объяснишь — и она тебе поверит…

— Может, вы мне Алёнкин телефон дадите?

— Извини. Всё-таки я тебя первый раз вижу.

— Да-да, я понимаю. Ну тогда, если я её вдруг не найду — предайте ей, что я номер не менял и что очень жду её звонка. Передадите? Юра. Рука и сердце. И полмира в придачу.

— Передам.

— Ой. Вы, пожалуйста, номер этот запишите, вдруг она аппарат потеряла… или потёрла…

Он продиктовал номер.

— Так я пойду. Алевтина, «Мистраль». Гимнастка. Буду искать.

— Или завтра в одиннадцать, — сказал начальник.

Юра развёл руками.

По дороге Юру затрясло. Он понял вдруг, что ни за что, ни под каким видом не встретит сегодня Алёнку, что обстоятельства всё время будут складываться так, что они с ней будут вращаться по разным орбитам, не пересекаясь и не сталкиваясь. Просто сегодня такая ночь. Нет смысла ломить наперекор судьбе. Может быть, наоборот: имеет смысл попытаться обмануть судьбу: сделать вид, что ты никого не ищешь, сесть под деревом и терпеливо ждать — или даже запустить приманку?.. Он шёл и думал над этим, потому что иначе было бы совсем невмоготу. Он зря приехал. Ничего не получится. Всё напрасно. Не сегодня. Надо ждать. Ты в засаде. Кто сколько ждёт в засаде, потом столько живёт в раю.

Бар-бильярдная «Катманду» располагалась в полуподземелье — под как бы приподнявшейся бетонной плитой. Найти его можно было только благодаря огромной переливающейся всеми цветами мандале.

Внизу было душновато и — очевидно, для антуража — накурено благовониями. На Юрин вкус, с этим они переборщили.

За всеми шестью столами шла игра, азартный треск шаров метался под потолком, публика иногда сдержанно аплодировала. Алёны видно не было. Юра подошёл к стойке, взял лимонной водки и тарталетки с ветчиной и сыром. Спросил бармена про Алёну. Да, она заходит сюда, играет, хорошо играет, её уже знают. Но сегодня ещё не появлялась. Может, позже.

Юра с полчаса смотрел, как играют. Сам он игру любил, но недавний опыт общения с Юсуфом намекал, что следует проявлять осторожность. Тем более что начинал учиться он неправильно: на базе в Дербенте имелся один стол, весь в горбах, шары набирались из разных комплектов, и надтреснутые не выбрасывали. Тут хорошему не научишься, тут только дурному научишься…

Времени было уже половина десятого. Юра положил себе выехать в четыре утра; маршрутки на Гомель уходили каждый час днём и каждые два часа — ночью.

Юра оставил бармену записку для Алёны и вышел наружу. Стало основательно прохладнее, сыпал мелкий дождик. Из-за этого миллионы огней Отрыва слились в единое световое тело, невероятно сложную объёмную и, кажется, четырёхмерную фигуру — для описания её нельзя было создать формулу, её нельзя было нарисовать на листе бумаги, и для неё не было придумано слов…

Людей, как ни странно, меньше не стало. На площади танцевали под маленький этнический оркестрик, ни одного инструмента Юра раньше и в глаза не видел. Рядом, распространяя тревожный запах керосина, четыре девушки в очень смелых нарядах устраивали огненное шоу, вращая вокруг себя множество клубков огня по сложным, невообразимым орбитам. А дальше — играли во что-то вроде хоккея, гоняя по асфальту яркий вспыхивающий от ударов мяч разноцветными флюоресцирующими клюшками…

Побродив около часа, Юра оказался перед огромной подковой — правда, открытым концом вниз, то есть обещающей быстрое разорение и полную утечку удачи. Однако оттуда доносились приятный музыка и голос, не сильно заглушаемые обычным в таких местах галдежом. Юра вошёл под подкову, здесь был полумрак, но столики и свободные места можно было рассмотреть. Юра присел, ему тут же подсунули меню. Он снова взял лимонной водки, чтобы не смешивать, и стал смотреть и слушать.

Пела девочка — под рояль, скрипку и флейту. Ансамбль располагался на освещённом возвышении, и Юре показалось, что там уместнее смотрелся бы ринг, нежели рояль. Однако вот же…

Вокруг захлопали, кто-то даже встал. Девочка раскланивалась. Юра сообразил, что смутно её помнит. Господи, подумал он, она же приезжала в часть в прошлом году, и как раз после её приезда случился прорыв со стороны Шеки сразу по нескольким перевалам, и нас бросили на помощь горным стрелкам, которых отрезали, и именно тогда штабную машину подорвали направленным фугасом, и Юре просто посекло мелкими осколками плечо, шею и затылок, а водителя и Витьку Панфилова, который никогда не любил ездить на переднем сиденье, а сейчас почему-то поехал, изодрало, как картечью, причём Витька ещё два часа жил… Как же её зовут? Имя почему-то напоминало кошачье. Чара? Нет, Чана. Чанита.

Да уж. Скуки точно не было.

Понимая, что ещё немного, и его прорвёт, и никакой силы воли не хватит, чтобы остановить и удержать раскручивающуюся пружину, Юра тихонечко пошёл к выходу. Но, наверное, опоздал.

Байк у Тайвы был старый и тёртый: «Хонда АХ1», Юра его сразу узнал: когда он покупал свой ТГНБ, ему предложили такой же в качестве «спасательной шлюпки». Производство их уже давно прекратили, но байки были реально неубиваемые.

Дождь уже прекратился, дорога в свете фары блестела, время от времени её пересекали полосы тумана. От набегающего воздуха сначала мёрзли колени, но потом холод как-то уравновесился теплом мотора. Отрыв вскоре остался позади, но свет его огней был настолько силён, что ещё долго, если поднять взгляд, верхушки деревьев ярко выделялись на фоне чёрного неба.

Сначала Юра целомудренно держал Тайву за талию, чуть откинувшись в седле, но скоро она решительно переместила его руки так, что теперь он прижимался к ней всем телом, обхватив чуть пониже груди. Дорога скоро стала неровной, в выбоинах, между которыми Тайва лавировала, как заправский слаломист. А потом асфальт оборвался, и пошла типичная военная бетонка с грубыми стыками между плит. Слева, если присмотреться, можно было увидеть бесконечную цепочку столбов, а потом в неё дополнительным звеном встроилась решётчатая вышка…

— Это Зона? — крикнул Юра.

Тайва энергично кивнула шлемом.

Это Зона, подумал Юра и стал смотреть в ту сторону. Он не знал, что ожидал увидеть. Какие-нибудь багровые сполохи на горизонте. Но там стояла непроницаемая тьма. Наверное, даже ощутимая тьма. Плотная, как бетон.

Дорога пошла немного в горку, тон мотора изменился. Потом появился знак близкого поворота налево. Но там, где дорога начала заворачивать, Тайва сбросила скорость и повернула направо, на почти невидимую тропу. Потом затормозила и погасила фару.

— Что? — спросил Юра.

— Пусть глаза привыкнут…

— А потом?

— Увидишь.

Она соскользнула с мотоцикла и взмахом руки велела Юре сделать то же самое. Он встал на землю, чувствуя, как она подрагивает под ногами. Тайва пошла влево от тропы, продолжая манить его за собой. Через несколько шагов возник бетонный барьер высотой примерно по пояс.

Тайва сняла шлем.

— Смотри туда, — и показала рукой вперёд.

Некоторое время Юра ничего не видел. Но потом глаза действительно привыкли.

На полгоризонта развалилась огромная лоснящаяся туша, почти сливающаяся с темнотой, — но только почти. Туша совершала какие-то движения, по ней пробегали медленные волны и стремительные судороги, и где-то глубоко под студенистой кожей туши разгоралось мертвенное свечение (так светятся гнилушки и трупы-«подснежники»), мерцало, гасло, разгоралось в других местах; потом где-то вдали, на пределе слышимости, завыла сирена, и тонкие лучи прожекторов бестолково заметались над землёй, перекрещиваясь и сталкиваясь.

— Это Зона? — почему-то шёпотом спросил Юра.

— Ага, — сказала Тайва. — Её такую можно только отсюда увидеть. Она не знает, что здесь дырка есть, и поэтому не замыливает глаза.

— А днём?

— Нет. Днём её вообще не видно. Поехали. Теперь ты знаешь.

— Знаю что?

— Во что ты вляпался.

— А-а. Ну да…

Ещё не остывший мотор завёлся с полоборота, и они покатили дальше. Тропа скоро расширилась и стала прямой, как стрела, и Юра сообразил, что это насыпь железной дороги, скорее всего узкоколейки, с которой убраны рельсы и шпалы.

Тайва переключила свет, и теперь фара, как прожектор, била вперёд метров на семьдесят. Свет её был голубоватый. Запрещённый криптон, подумал Юра. И алкоголя у нас в крови… ну, немало. И скорость… он чуть-чуть потянулся вперёд, посмотрел на спидометр — сто десять. Ни фига себе… Тайва снова поймала его руку и ещё раз переместила — теперь прямо на свою грудь. Потом другую. И прибавила ходу. Только сейчас мотоцикл слегка затрясся. Куртка на Тайве была хоть и ветрозащитная, но мягкая, «мембранка», буквально как шёлк с шёлковой подкладкой, и Юра чувствовал всё. Он начал легонько стискивать груди и отпускать, стискивать и отпускать. Он почти весь ушёл туда, ближе к своим ладоням. Мотоцикл летел уже по какой-то трубе, пробитой светом в податливом пространстве. Юрина рука сама по себе нашла язычок замка, потянула вниз, вниз, потом проникла за пазуху. Контраст между жаром тела и холодом набегающего ночного воздуха был обжигающим. Твёрдый и маленький, как пулька, сосок сам тыкался в пальцы. Так длилось упоительно долго. Что-то постороннее, инородное, отторгаемое, — пролетело мимо, несколько раз отразив звук мотора: ррр-ррр-ррр-ррр… Наконец Тайва сбросила скорость — и, клюнув вперёд, мотоцикл замер. Шлем как будто сам собой слетел с её головы, с костяным стуком упал и покатился…

— Да, вот так, — хрипло сказала Тайва. — Ну, невозможно же… постой, я сама…

— Моё имя Леонид Ильич, фамилия Чернобрив, и это не повод для шуток. Я ваш инструктор по выживанию. Курс выживания у нас подразделяется на четыре уровня сложности, я веду начальный и высший. Так что с теми, кто не отсеется, мы ещё встретимся…

Инструктор походил на скелет, обвязанный толстыми верёвками и одетый в мешковатый синий комбинезон. Кожа на лице и кистях рук казалась пергаментной, глаза сидели глубоко в глазницах и почти не были видны, брови и волосы отсутствовали начисто. Он вроде бы не прихрамывал, но в руках его была палка с набалдашником в виде собачьей головы с прижатыми ушами.

— Первое, что я вам должен сказать: вся информация, которой располагаю я, располагают силовые ведомства всех заинтересованных стран, располагает мировая наука и вообще всё прогрессивное человечество, — неточна и неполна. Вбейте себе в башку сразу, или если этого мало, то сделайте татуировку на болту, чтобы каждый раз, как берёте его в руки, видели: «Зона — сука». Она врёт всегда. Всегда и во всём. И тем не менее лучше знать не всё и знать, что знаешь не всё, чем не знать ничего. Проверено практикой. Вот вы, курсант…

— Курсант Большаков!

— Что вы знаете о Зоне? В трёх словах.

— Почти ни хера.

— А чуть более развёрнуто?

— Образовалась в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году в результате взрыва…

— Садитесь. Вот вам ошибка номер один — самая распространённая. Скорее всего сам взрыв на Чернобыльской АЭС стал результатом какого-то невыясненного проявления уже существовавшей к тому времени аномальной зоны под индексом КЛ-19. Всего к тому времени на территории Советского Союза было найдено двадцать две зоны различной интенсивности проявления и различных размеров, причём КЛ-19 не была ни самой крупной, ни самой интенсивной. Сейчас на той же примерно территории число аномальных зон удвоилось. В зарубежных странах, где уже давно велись аналогичные исследовательские работы, ещё тогда было обнаружено порядка двухсот зон, с последними данными я не знаком. Выявить систему в их расположении не удалось до сих пор… Большинство зон можно обнаружить только с помощью специальных приборов, в некоторых — пропадает связь и перестаёт работать электроника, меньшая часть оказывает воздействие на человека — например, лишает его способности ориентироваться или связно мыслить. Наконец, есть такие зоны — их единицы, — где люди и предметы пропадают или появляются ниоткуда… в общем, это всё весьма любопытно, но это не основная тема занятия. Кто пожелает, может воспользоваться библиотекой. Итак, в начале восемьдесят шестого года Припятская зона КЛ-19 внезапно расширилась с прежних размеров полкилометра на полтора до шесть на двенадцать — и захватила в том числе территорию злополучного четвёртого энергоблока. Это заметили не сразу…

— Простите, Леонид Ильич, можно вопрос? Курсант Хромченко.

— Коротко.

— Почему АЭС построили вблизи аномальной зоны?

— Потому что в то время ничего не знали об аномальных зонах. Вернее, не было систематизированных знаний. Зону КЛ-19 нанесли на карту только в восемьдесят втором году. Но, анализируя происшествия в этом районе, можно сказать, что зона старая и находится на этом месте с середины девятнадцатого века как минимум. Я ответил?

— Если можно, ещё. Я читал, что около всех АЭС и других атомных объектов находятся аномальные зоны…

— Я такого не читал. Найдёте, принесёте мне, обсудим. Продолжаю. Какого рода воздействие стало причиной взрыва, установить не удалось, предполагается чисто психогенное. Может быть. Потом была эпопея с ликвидацией физических последствий аварии, и было не до аномальных явлений. Только в ноль втором году провели замеры и обвешивание и обнаружили, что зона изменила конфигурацию и немного увеличила площадь, про этом интенсивность появлений упала. Потом на Украине стало не до аномальных явлений, потом российских и белорусских исследователей выперли — а в ноль седьмом произошла катастрофа, природы которой мы не знаем до сих пор. С тех пор зона КЛ-19, или просто Зона, давно вышла за пределы тридцатикилометровой зоны отчуждения Чернобыльской АЭС и на сегодняшний день представляет собой, грубо говоря, ромб с длинной диагональю в сто шестьдесят километров и короткой — в шестьдесят. Исходная Припятская аномальная зона лежит, как видите, в самом юго-восточном остром углу этого ромба… Кроме того, имеются два метастаза, которые территориально оторваны от КЛ-19, но морфологически с нею полностью совпадают — это КЛ-19/1, размером двадцать шесть на шестнадцать километров, вот здесь, на границе Украины и Курской и Белгородской областей, и КЛ-19/2, примерно на полпути между Киевом и Харьковом, эта Зона пока маленькая, десять на десять километров, и слабо выраженная. Что всё это значит, спросите вы? Да хрен его знает, ответим мы — и будем правы. Да, курсант?

— Курсант Прилепа. Товарищ инструктор, я правильно понимаю, что… что старая зона… то есть зона отчуждения по аварии… что она почти ни при чём?

— Сядьте. Учитесь более чётко формулировать вопросы. Отвечу так, как понял. В физическом смысле — да, ни при чём. Но Зона — Зона с большой буквы — это не только физика и не столько физика. Можно сказать, что с научной точки зрения её существовать не может, поскольку там нарушаются все известные нам физические законы. Однако Зона существует, и не просто существует, а чрезвычайно сильно влияет на нашу жизнь. Что, курсант? Непонятно?

— Курсант Прилепа. А как же радиоактивность? И мутанты? И…

— Сядьте. Да, радиоактивность. Практически любой предмет, вынесенный из Зоны, фонит. То есть от него исходит ионизирующее излучение — обычно гамма. Но откуда оно берётся, совершенно непонятно, поскольку никаких нестабильных атомов в предмете не выявляется. Возьмём два образца: который хотя бы месяц пролежал в Зоне, фонит, а контрольный — нет, при этом изотопный состав обоих абсолютно идентичен. Объяснения этому нет. Также в Зоне зафиксирован точечный, а главное, узконаправленный источник гамма-излучения такой мощности, которую обеспечили бы примерно три тонны кобальта-60… вам это что-то говорит? Нет? Скажем так: любая живая тварь в этом луче сгорает в долю секунды в тонкий пепел… кости мгновенно раскаляются до двух тысяч градусов и взрываются. Источник находится в левой фаре старого «запорожца», почему-то стоящего на крыше гаража в городе Припять, неподалёку от железной дороги. Хорошо, что этот гамма-пучок упирается в железнодорожную насыпь… Добраться до «запора» нет никакой возможности: гараж тот сам по себе — смертельная ловушка… Впрочем, я углубился в детали. Так вот, учёные говорят, что такого источника в природе существовать не может. Но он существует, и я видел, как он действует. Теперь мутанты. Так называемые мутанты. Тоже следует разделять: есть небольшое количество реальных радиоактивных мутантов, образовавшихся вследствие взрыва восемьдесят шестого года, — это в основном насекомые, растения, лягушки. И так называемые мутанты — примерно полсотни видов, не имеющих предка… то есть они ни от кого не происходили, и даже безглазые собаки лишь внешне похожи, но имеют совсем другой генотип. Теперь предвижу вопрос: инопланетные ли они существа? Отвечаю: наука ответа не даёт. Скорее всего, говорят нам учёные, это какое-то странное ответвление земной биосферы, изолят, наподобие какой-нибудь Новой Зеландии, только отколовшейся ещё раньше, сразу после динозавров. И всё. Дальше этого смелого предположения наша наука не продвинулась. Но поскольку зверьё получается земного происхождения, то оно всё съедобное — хотя вкусными можно назвать только молоденьких поросят. Что ещё более интересно, так это то, что все без исключения звери — хищники или падальщики, травоядных нет, даже свиньи — стопроцентные хищники, а это, как вы понимаете, совершенно невозможная ситуация, пищевая цепочка без важнейшего звена, травоядных, существовать не может, первичному белку неоткуда браться — однако же вот: существует. За счёт чего? Учёный мир разводит руками. Впрочем, про зверьё Зоны у нас ещё будет отдельное занятие, да и не одно… А теперь вернёмся к главному, ради чего организовано и наше подразделение, и вообще творится вся эта жуткая поебень, — то есть к экономике Зоны.

Инструктор прошёлся перед партами, опустив голову и задумавшись. Все молчали.

— Итак: Зона является месторождением большой номенклатуры так называемых артефактов. Название неправильно, поскольку подразумевает создание этих объектов посредством рук и искусства — что, надо полагать, неверно. Впрочем, это общеизвестно. Однако, раз уж слово укоренилось, мы его используем как термин. По самым скромным подсчётам, за год в Зоне добывается ценностей на двенадцать миллиардов евро. Это то, что легально. Три четверти добычи идёт в ювелирную промышленность, оставшаяся четверть делится между ВПК, медициной, высокими технологиями и так далее. Сколько ценностей не учитывается, уходит по криминальным каналам и в криминал, мы точно не знаем, но уж точно не меньше половины от названной суммы. Для чего используются артефакты криминальным миром, мы тоже не знаем. Есть подпольные целители, ворожеи, исполнители желаний — но наверняка это не всё. Впрочем, что происходит с уже покинувшими Зону артефактами — этот вопрос должны задавать себе ФСБ, УНБ и КГБ, а наша забота — сделать так, чтобы перекрыть этот поток здесь. Что?

— Курсант Хромченко. Я не понял. Всё дело упирается в бабло?

— Садитесь. Нет, не только в бабло. Бесконтрольное расползание и бесконтрольное использование артефактов несёт непосредственную угрозу населению, суть которой я пока не имею права раскрывать перед вами. А так да, курсант, я с вами согласен — рисковать жизнью за чужое бабло как-то некузяво… что?

— Курсант Шихметов. Простите, я сам с собой.

— Садитесь. Подтверждаю внутренний диалог курсанта Шихметова. Да, приходилось и приходится. И не только здесь. Жизнь несправедлива, ребята, и вряд ли вас на дорогу сюда подвигли романтические предрассудки. У каждого из вас проблемы, которые, как вы полагаете, можно решить с помощью денег. Не стану изображать из себя великого учителя жизни, но замечу, что есть и другие способы заработать не меньше, но при этом не рвя жопу на британский флаг — что вам неминуемо придётся делать у нас. В общем, думайте ещё и над этим. Возвращаясь к артефактам. Каталог зарегистрированных имеется в ваших методичках, там же обозначены места наибольшего распространения, условия возникновения, сфера применения и прочее. Если я не ошибаюсь, в каталоге сейчас двести шестнадцать позиций. И, как видите, в таблице оставлены пустые клетки. Это значит, что список время от времени пополняется. Исторически сложилось так, что добыча артефактов в Зоне производится артельным старательским методом, сравнимым с добычей золота или заготовкой грибов. Возможно, что это действительно единственно возможный способ добычи; возможно, что таким образом корпорации просто экономят на расходах; не знаю. Примем это как данность. Есть шесть крупных артелей, именующих себя кланами; старатели предпочитают называться сталкерами; это дань романтике восемьдесят шестого года, тогда сталкерами называли разведчиков-радиометристов; само же слово восходит к романам Киплинга «Сталки и компания» и Стругацких «Пикник на обочине» — кто ещё не читал, прочитайте в обязательном порядке, буду принимать зачёт. Предвижу вопрос «зачем?» — и тут же отвечаю: поскольку эти произведения оказывают до сих пор сильнейшее воздействие на фольклор старателей, формируют их поведение и реакции. Вам нужно будет находить с ними общий язык и при необходимости смотреть на мир их глазами… чья мать Тереза?

— Курсант Голиков. Мать Тереза — монахиня, то есть мать в переносном смысле. Я имел в виду, что…

— Садитесь. Да, не в последнюю очередь задачей нашего подразделения будет формирование доверия к себе, поскольку все наши предшественники только и делали, что применяли грубую силу. Многие действия национальных администраций, да и международных сил, могут быть объяснимы только абстиненцией после приёма тяжёлых наркотиков. Они здесь устроили вялотекущую гражданскую войну всех против всех…

Он помолчал.

— Криминалитет и в Зоне, и особенно вокруг неё чрезвычайно силён, это настоящая мафия, наверное, одна из самых влиятельных и жестоких за всю историю, располагающая огромными деньгами, оружием вплоть до тяжёлого, покровителями на самом верху… Лет десять назад они практически оттеснили государства от рынка артефактов, попытались создать монополию по типу алмазной — и это почти получилось. В самой Зоне установился бандитский беспредел. Тогда и начала создаваться наша контора, МАБОП. Мы помогли сталкерским кланам оружием, послали добровольцев, опытных командиров. Удалось практически очистить Зону от бандитов. Но вмешались их высокие покровители… впрочем, восстановить бандитскую власть им всё равно не удалось, а создание монополии пресекли уже другие ведомства… Мы несколько отвлеклись, да. Что ещё следует знать о Зоне? Да, она опасна, в ней существуют смертельные или калечащие ловушки, их мы будем изучать и в классе, и на полигоне; однако при минимальной осмотрительности большинства ловушек можно избежать благодаря детектирующей аппаратуре; есть, правда, несколько типов, которые не детектируются, например, «суперклей» или «простая советская разрезалка пополам» — но «разрезалки» редки, неподвижны и работают точно по расписанию, так что через них при необходимости даже можно пройти, зная ритм срабатывания, — а попавшего в «суперклей» человека легко спасти, просто выстрелив ему под ноги. Да, в Зоне водятся опасные животные, и с ними мы тоже будем знакомиться в зверинце и на практических рейдах; скажу сразу, что изучать мы их будем односторонне: повадки и как убить. Запомните: подготовленному, экипированному и правильно вооружённому человеку в Зоне бояться, в сущности, нечего. Но есть необъяснимые пока психологические феномены… Слушаю.

— Курсант Кисленький. Товарищ инструктор, вот вы говорите — зверьё. Мутировало или нет, не важно. Но другое. А как же люди, которые мутировали? Или они тоже из какой-то Новой Зеландии?

— Садитесь. Именно к этому я и перехожу. В сталкерском фольклоре существуют легенды о человекообразных существах: контролёрах, бюрерах, снорках, навках, изломах, безлицых — ну и ещё нескольких более редких типах. Учёные подтверждают существование бюреров, это мелкие обезьяны, адаптированные к жизни под землёй; никаких признаков интеллекта у них не отмечено. Существование прочих гоминидных существ просто не подтверждается. Но легенды сильнее. Вот вам пример немного другой: все знают, что Зона буквально вымощена человеческими костями, костями сталкеров. Что буквально каждый артефакт оплачен человеческой жизнью. Ну и прочее. Между тем объективный подсчёт даёт нам другие цифры: если не считать гигантского выброса одиннадцатого года, когда чудовищное количество зверья прорвалось за периметр, а затыкать этот прорыв бросили солдат только что призванных, из учебной части, и они там не столько зверья, сколько друг друга положили, и если не считать жертв откровенных бандитских разборок в карантинной зоне, — так вот, если считать только саму Зону, то за предыдущие десять лет, без года нынешнего, итог которого не подбит, — там погибло двести восемнадцать человек. Спокойно. Конечно, подсчёты могут быть не полны, сколько-то сумело просочиться в Зону и помереть там, не оставив ни следа, — но это может идти речь о десятках человек, а не о сотнях и тем более тысячах. Возьмём любую из сталкерских войн: послушаешь, какая-то Курская дуга, бандюки впереди, солдаты справа, мутанты слева, «монолитовцы» сзади, сверху писмейкеры на «вертушках», а снизу подземные бюреры подкапываются — и всё, конечно, трупами завалено, и мы, по колено в крови… Начинаешь считать: хоп, шесть убитых, восемь раненых — с обеих сторон. То же самое и про рейды. Ушло восемь, вернулся один. Всех отмычек потеряли, всех стажёров… Начинаем считать: тот-то подвернул ногу и вернулся, тот-то свернул в бар и завис, те двое вообще в другое место шли… ну и так далее. Тот, который один вернулся: ну как же так, я же помню!.. на куски!.. в кровавые брызги!.. Короче говоря, Зона сама по себе является чем-то вроде сильного галлюциногена, который решительно изменяет восприятие реальной действительности. Наверное, не на всех этот галлюциноген действует одинаково, поэтому и все описания Зоны… в общем, двух одинаковых вы не найдёте. Слушаю.

— Курсант Кисленький. Товарищ инструктор, я так и не понял: так что, всё это просто выдумки — ну, про людей-мутантов?..

— Садитесь. Нет. Это не выдумки. Какие-то реалии за этим стоят, но всё очень сильно приправлено воспалённым воображением. Ну, вспомните себя ребёнком: вот вы оказываетесь в тёмной комнате…

— Ага… — сказал курсант Кисленький и задумался.

— Впрочем, сказанное относится только к тем, кто именно погиб. Поскольку есть странная категория существ, часть из которых, вероятно, тоже бывшие люди…

— Зомби? Курсант Шихметов.

— Да, курсант Шихметов, именно зомби. И вот на них нам с вами предстоит обратить самое пристальное внимание… Зомби появились в Зоне не сразу после Второй катастрофы, первые случаи датируются ноль девятым годом. Тогда же военным удалось получить несколько образцов для исследования. Это были люди в крайней степени истощения и практически без высшей нервной деятельности. Некоторые из них после пленения погибли, двум или трём удалось поддержать жизнь искусственно где-то до полугода. Из-за того, кстати, что военные с ними столько возились, и родилась легенда, что именно военные их и создали или что это жертвы каких-то военных разработок — какие-то лучи, выжигающие мозг, и прочие страшилки. Всё это чушь. Так, кстати, и не удалось разобраться, что или кто поражает нервную ткань и почему значительная часть коры мозга отключается. Мозг зомби совершенно идентичен мозгу нормального человека, просто почему-то не функционирует. Вернее, не функционируют его участки, отвечающие за высшую нервную деятельность… А с двенадцатого года количество зомби резко увеличилось, и среди взятых образцов оказались такие, которые людьми никогда не были… ходячие манекены, копии. Потом этих псевдолюдей стало по-настоящему много. Когда был прорыв на Киев, на месте боя насчитали больше двух тысяч убитых зомби, да ещё неизвестное число утонуло. Но и бывшие люди среди них тоже иногда попадаются. Но сколько их, каков процент, как они попадают в Зону — мы не знаем. Отличить внешне бывшего человека от псевдочеловека невозможно, а только при детальном осмотре: скажем, у псевдолюдей нет папиллярных линий на пальцах, нет гениталий, нет подкожных вен… ну, на вскрытии сразу видно, что совсем другой организм… кстати, у них и мозга нет в нашем понимании, какое-то губчатое тело. Сейчас мы всех просим, что если попадается зомби-человек, чтобы хотя бы предоставляли образец ткани для ДНК-анализа. Уже человек десять так нашли, и, повторяю, совершенно непонятно, как эти люди в Зону попали, не имели они никакого отношения к Зоне, да и пропали далеко от неё — в Канаде в какой-нибудь или на Каймановых островах… В общем, тайна сия пока что велика есть. Так. На сегодня достаточно, все в тир, потом в библиотеку, вам выдадут комплект литературы — учить по возможности наизусть. Свободны. Курсант Шихметов.

— Я.

— Задержитесь на пару минут.

— Светличный сказал, что вы сталкивались со слепым псом и кем-то ещё в Дмитрове?

— Так точно.

— Можете показать на карте города, где именно?

— Конечно.

Инструктор достал навигатор, вывел карту. Юра нашёл автостоянку.

— Вот здесь.

— А теперь масштаб помельче… Вы не видели, откуда они появились?

— Нет. Впрочем, когда уже шёл обратно… — И Юра рассказал о заброшенном доме, откуда шёл запах болота и псины.

— Да, Светличный упоминал. Но дом проверили и ничего необычного там не нашли… Теперь скажите мне, Юрий: как именно вы определили постороннее присутствие?

— Трудно сказать. Кажется, по запаху.

— На автостоянке?

— В смысле?

— Ну, там же пахнет соляром, маслом…

— Не знаю. У меня так и в рейдах бывало: какое-то обострение чувств. Но, мне кажется, это нормально. Многие…

— Понятно. Значит, так: хотите ли вы пройти дополнительные тесты — и, если результат будет положительный, подвергнуться… м-м… в общем, пройти курс активизации способностей?

— Каких способностей?

— Тех, которые будут выявлены. Если всё пройдёт нормально, будете работать в отдельной группе. В моей. С приличной прибавкой к окладу. Но, повторяю, сначала тесты, потом активизация.

— Я не привык принимать решения с такими скудными данными.

— И тем не менее.

— Я согласен, — неожиданно для себя сказал Юра. — Куда явиться?

— В восемнадцать тридцать в изолятор. Назовётесь, вас проводят.

— Изолятор — это?..

— Медсанчасть, отдельный вход с дальнего торца.

— Будет исполнено.

— Отставить казарму.

— Есть отставить казарму.

Вторая порция тестов была действительно такая, какой её изобразил Кисленький: Юру облепили датчиками, подключили к вискам электроды и объяснили, что сейчас перед ним разные люди будут разговаривать на разные темы, и его. Юры, задача — выявлять в разговорах ложь и нажимать на кнопку; если он ошибётся, то получит удар током, безопасный, но болезненный.

— Именно ложь или беспредметное гониво?

— Именно ложь. Во всех скетчах актёры чётко знают, говорят они партнёру правду или обманывают его.

— Не хотелось бы, конечно, зависеть от уровня мастерства ваших лаборантов…

— Это не лаборанты. Это профессиональные игроки. Мы их изредка привлекаем.

— Игроки? Во что?

— Это закрытая информация.

Тест Юра прошёл всего с одной ошибкой. Возможно, если бы испытания продолжались, он наделал бы ещё, потому что стал уставать, но пришёл Чернобрив и сказал: достаточно.

Юру отмыли от токопроводящего геля и вручили инструктору.

— Ну что, курсант? — пристально вглядываясь в ещё влажное Юрино лицо, спросил Чернобрив. — Готовы рассмотреть моё предложение?

— Но теперь я могу узнать о нём более подробно?

— Да. Теперь — да. Итак, итак, итак… Вы обратили внимание, наверное, как всем вам сразу постарались внушить, что большая часть происходящего в Зоне — видимость, а вернее, сложная полисенсорная иллюзия или даже галлюцинация, данная нам в ощущениях. Нормальный неподготовленный человек, попав в Зону, целиком и полостью подпадает под эту иллюзию — а чтобы потом не заработать шизофрению и раздвоение личности, тут же выносит те свои впечатления и тот свой опыт и за пределы Зоны. В сталкеры идут не только и не столько асоциальные типы — однако почти все они быстро, за месяцы и даже за недели, становятся тяжёлыми социопатами. Теперь внешний мир они видят весьма своеобразно… примерно как с похмелья или при наркотической абстиненции. Имеете опыт?

— Только похмелья. Ну да, я, кажется, понял, о чём вы говорите.

— Большая часть из них селится совсем рядом с Зоной, меньшая — вообще из Зоны не выходит, разве что по какой-то крайней надобности, и тут же назад; ну и есть такие, которые могут жить только в центральных областях Зоны, в периферийных областях им становится худо. И разговоры: мир вокруг Зоны — страшная клоака, яма с червями… Ничего не напоминает?

— Напоминает, — медленно сказал Юра.

Некоторые сёла вдоль «золотой тропы» после её закупорки так примерно и выглядели: на удалении те, у кого ещё сохранился рассудок и кое-какое имущество, ближе к сараям — те, которые уже почти ничего не понимают, а в самих сараях — даже и не люди, а какие-то гоблины вперемежку с покойниками… это был ответный удар наркобаронов: раздавать неразбодяженный героин и «ак-кели» местному населению почти бесплатно. Новые власти получили четверть населения — тяжёлых неизлечимых наркоманов…

— Вам неизбежно придётся уходить с головой в эту коллективную галлюцинацию — и, чтобы сохранять возможность вернуть вас потом к нормальной жизни, мы будем долбить, и долбить, и долбить в одну точку: на самом деле жизнь другая, вы находитесь под воздействием наркотика, не забывайте об этом. К сожалению, действенной химической защиты пока ещё не существует, только психологическая. Глубокий многослойный гипноз и всё такое. Но основой всегда остаётся рациональное начало: понимать умом, что картина вокруг тебя — лишь декорация, маска, скрывающая что-то другое… Так вот, дорогой мой Юрий Викторович: есть предположение, что люди с таким психотипом, как у вас, могут дать реальное описание Зоны. Проникнуть, так сказать, под вуаль.

— Иванович. Зачем?

— Извини, перепутал. Ну, должны же мы понять наконец, с чем имеем дело.

— И для этого нужно что-то со мной ещё сделать?

— Да. Скажем так: ничего необратимого. Ничего опасного. Хотя впечатления могут остаться… яркие.

— Уже кто-то?..

— Закрытая информация.

— Я не могу принимать решения, не зная…

— Я думаю, ты его уже принял. Хотя отказаться можешь в любой момент, даже в самый последний. В любом случае тебе нужно пройти полный курс общих тренировок, а мне — подобрать ещё как минимум двух бойцов. С другой стороны, начиная с сегодняшнего дня у тебя будет сорок пять минут индивидуальных дополнительных занятий. И с сегодняшнего же дня пойдёт полуторный оклад. После… м-м… инициации — двойной с плюсом.

— Где-то нужно расписаться?

— Пока нет.

— Пошёл!

Пошёл — это вовсе не значит, что сразу рванул с места. Быстро, но без суеты проверил дыхательную маску, поправил очки-полярики, плотно, как маска ныряльщика, прилипшие к лицу, взглянул на ПДА, выключил-включил индикатор СВЧ-поля и квазигравитации, подпрыгнул на месте, активизируя динамические подошвы ботинок, а заодно проверив, не брякает ли что, тронул кобуру с пистолетом, передёрнул затвор ружья (в патронах картечь), сдвинул предохранитель вверх, вдохнул-выдохнул… и экономным стелющимся шагом побежал к первой вешке. В наушниках успокаивающе тикал метроном.

Первая вешка — это кол с обрывами колючей проволоки. Кол стоит на невысокой насыпи, и пока до него не добежишь, дистанцию не увидишь. Гравий насыпи обильно полит тяжёлым маслом, блестят рельсы.

Стоп.

Пока никто не нападает, можно пять секунд потратить, чтобы оглядеться.

От кола вниз идут три протоптанные дорожки, дальше они теряются в бурьяне, вторая вешка — накренившийся столб с обрывками проводов, до него метров двести. Левая дорожка — там трава гуще, и торчат те репейники, которые потом не отодрать даже от кевлара. По большому счёту, это не так страшно… Средняя дорожка — какие-то неприятные кустики, словно опутанные паутиной. Правая даёт большого крюка и проходит возле густых камышей… В общем, Илья Муромец, налево пойдёшь — штаны потеряешь, направо — голову сложишь, прямо — пидорасом станешь…

Идём направо.

Почему? Просто так. Кустики не нравятся. А в камышах — ну разве что мелкие кабанчики…

Там же, справа, метрах в тридцати по насыпи по обе стороны рельсов обильно белели чьи-то косточки. Ну а как же. Косточки в ряд, звёздочки в ряд, трамвай переехал отряд октябрят… Юра уже спускался по тропе. Сиська налево, сиська направо — с ними погибла вожатая Клава… бля!

Щебень вдруг стал скользким, как лёд. Ноги сделали попытку разъехаться. Юра рывком развернулся к склону боком, согнул ноги в коленях, зафиксировал голеностопы, вцепляясь отвердевшими ребордами в неровности грунта. Замер, ловя равновесие. «Совковое масло», аномалия безопасная, но противная. Главное — не встать на четыре кости…

Чуть двигая стопами, он начал спускаться вниз. Пятно, зараза, могло оказаться безразмерным, не так давно кто-то из ребят влетел на такое же на шоссе — и так и не смог выбраться сам, пришлось искать верёвку и вытаскивать на верёвке. Со стороны выглядит смешно…

Кончилось. Ха-ха. Ну, слава Зоне.

Будем считать, пронесло.

Мельком взглянул на ПДА. Ничего. Ни аномалий, ни органики.

Побежали.

Это сталкеры-старатели по Зоне не бегают, ходят солидно, озираясь по сторонам и заглядывая под каждый кустик. Нам, кабанам, такая роскошь недоступна. Тринадцать километров в час — минимум. При двадцати шести кэгэ на себе. Ладно, груз не в счёт, по горам приходилось и сорок шесть таскать…

Бип. Бип-бип.

Кто-то появился.

Впереди справа. Органика, от пятидесяти до ста кэгэ. Кабан. Картечь? Нет, поменяем.

Не сбавляя шаг, сменил магазин — на оболочечные экспансивные. Первый выстрел будет картечным и скорее всего просто обозлит кабанчика — он наклонит башку и попрёт. И тогда надо бить в загривок. Черепа у этих тварей каменные, и кость в два пальца толщиной…

Бип-бип-бип!..

Ну и где ты? А, вижу.

Картечь скашивает несколько камышин, и зверь на долю секунды теряется — не от боли, конечно, а оттого, что внезапно видит стрелка. Потом — приседает, как пёс, и прыгает. Про этих кабанов говорят, что они могут прыгнуть на тридцать метров и залезть на дерево. Юра бьёт его влёт, куда-то попадает — зверь, касаясь земли, не повторяет прыжок, а тормозит юзом, грязь летит из-под задних копыт… Ещё пуля — прицельно в лопатку. Всё.

Страшная штука — экспансивная пуля. Потом на вскрытии посмотрим, что там у него вынесло. Сердце и позвоночник скорее всего.

Не задерживаемся.

З-з-з!

Что это?

На ПДА чисто, но это ничего не значит. Аномалии, определяемые по СВЧ-полю, могут быть не точечными, а рассредоточенными. «Жаровня», например. Или «подземная гроза». Тормозим.

Где?

Слева от тропы трава желтее. Чуть-чуть. Так бы и внимания не обратил…

Обойдём?

Бип.

Ещё один кабан?

Бип-бип-бип-бип-бип!..

Стадо. Зар-раза…

Уходим влево. Вокруг желтоватого пятна.

З-з-з! З-з-з!

Что ещё? Красненький кружочек. И судя по специфической примятости травы — «карусель». Метров пятьдесят в диаметре.

Обходим и её? Пожалуй, да.

Бип-бип-бип-бип-бип!.. Бип-бип-бип-бип-бип!..

Вот оно и стадо. С десяток спин.

Продолжаем движение. Возможно, разойдёмся.

Ага, щаз. Так нам и дали разойтись миром.

Стадо разделяется. Шесть спин встают на след, три — обходят с другой стороны. Это хорошо, где они пройдут, пройду и я. И бежать им дальше, а значит, опоздают.

А теперь — дискотека!..

Ручная граната — пошла. И ещё до взрыва — два выстрела по передним. В гранате газ, вернее, мельчайший порошок, близкий родственник тому снадобью, которым обездвиживают тигров. Совсем обездвижить кабанов за считаные секунды он не сможет, но силу и резвость подрежет.

Юра выпустил по пуле в замешкавшихся свиней, сменил магазин и оглянулся. Пошедшая в обход троица была ещё метрах в шестидесяти. Видимо, близость аномалий заставляла зверей бежать медленнее и аккуратнее. Юра вернулся к основной стае, аккуратно и прицельно всадил по пуле в каждую тушку, сменил магазин, развернулся — как раз вовремя. Несшийся чуть впереди секач как раз прыгнул и словил пулю в грудь, Юра выстрелил по левому от себя, попал в голову — брызнули клочья содранной кожи и ухо, выстрелил ещё — и снова в голый уже череп, и только третьей пулей метров с десяти перебил позвоночник, и зверь покатился, раскидывая неожиданно длинные ноги, а где третий? — а третий, шарахнувшись в сторону, зацепил «карусель» и сейчас медленно поднимался в воздух, судорожно пытаясь дотянуться до земли… Юра оглянулся через плечо — не встаёт ли кто? — нет, все лежали смирно. И тогда он распластался ничком, жалея, что не может зажать уши…

Чудовищный визг растягиваемого, выкручиваемого и ломаемого очень прочного зверя завершился долгим хряским звуком. Юра чуть выждал и приподнялся. Слава Зоне, разорвало кабана немного в стороне, и кровь с дерьмом улетели мимо. А могло и накрыть…

Так вот оно и бывает в Зоне.

Взгляд на ПДА. Чисто. Детектор продолжал зуммерить. Юра прошёл мимо двух убитых кабанов, отметив, что первому из них вывернуло наружу несколько рёбер. Неплохо, неплохо. Охотиться, конечно, с таким ружьём стрёмно, из туши получается сплошное рагу…

По следам кабанов Юра вернулся на тропинку. Взгляд вперёд. Чисто. На ПДА. Чисто. Побежали.

Естественно, Юра пришёл в себя тут же, правда, уже снаружи гипносферы. На лицо лилась вода, он замотал головой и зафыркал.

— Неплохо, курсант. — Голос над ним был гулкий и незнакомый. Впрочем, после гипносферы долго не узнавались ни голоса, ни лица.

Юра сел.

— Что это было? — спросил он хрипло.

— Никто не знает. Аномалия «сорок один бэ» по каталогу Васечкина. Зафиксирована один раз, описана частично. Вот так оно и бывает в Зоне, курсант.

— Это я уже понял… В чём моя ошибка?

— После дезактивации аномалии, особенно неизвестной тебе или сомнительной, нужно выждать как минимум десять минут.

— А если бы я выждал?

— Она бы тебя накрыла на краю котлована. Тоже ничего приятного, но отделался бы ожогами. А потом она выдохлась бы на час-полтора.

— А если бы я её не трогал?

— Она тебя уже почуяла.

— М-м… А у этого квеста было безупречное решение?

— Подсунуть ей какую-нибудь живность. Впрочем, это условно. Что делать с реальной «сорок первой», мы пока не знаем. Всё, курсант, на сегодня хватит. Отдыхать.

— В библиотеке?

— В бане. Марш.

Вошёл Чернобрив, следом за ним — скуластая стриженая девица не в полицейском синем, а в военном зелено-коричневом полевом камуфляже с нашивками украинского прапорщика. Юра и Назаренко, уже полчаса сидевшие в приёмной изолятора, вскочили.

— Садитесь, господа. Сейчас беседа у нас пойдёт без чинов. Знакомьтесь: Настя Малая, военный сталкер. Саша Назаренко, Юра Шихметов. Вчера Настя уволилась из армии и с сегодняшнего дня работает у нас. Я думаю, вы уже догадались обо всём?

— Мы — ваша личная группа, — сказал Назаренко.

— «Личная» — неправильное слово. Просто — моя группа. Да. Опять же — только после того, как подпишете контракт. Пока, чисто предварительно, будете тренироваться вместе. Да, и для ясности: Настя замужем, так что хвосты, господа гусары, можете прибрать. Верно я говорю, дочка?

— Верно, батя, — и Настя изобразила хищную полуулыбочку.

— Ой, — сказал Юра. — Кажется, я догадался.

— Было трудно? — участливо спросил Чернобрив.

— Аналитические способности притупились, — сказал Юра. — Ноги тренируем и руки, а мозг не задействован…

— Я ничего не понял, — сказал Назаренко честно.

— Вот видите, Леонид Ильич, — сказал Юра, — до чего нашего брата физподготовка доводит. Два и два сложить не в состоянии. Для танкистов: Леонид Ильич не желает видеть ни тебя, ни меня своими зятьями. Теперь понял?

— Чёрт, точно, — сказал Назаренко. — Они же на одно лицо…

И хотя изуродованное ожогом, с провалившимися глазами, без бровей и с губами в ниточку худое лицо Чернобрива, казалось бы, просто ну ничем не было похоже на скуластое, пухлогубое, хитро- и живоглазое лицо Насти — после произнесённых слов стало уже несомненно, что оба эти лица вылеплены одним мастером…

— Ну вот и познакомились, — сказал Чернобрив. — Теперь я немного расскажу о том, чем мы будем заниматься. Помните кино «Матрица»?

— Любимый фильм детства, — сказал Назаренко. Юра кивнул.

— Так вот: представьте себе, что фильм «Матрица» снят самой Матрицей для того, чтобы все считали, что всё показанное в нём — просто выдумки для праздного развлечения.

— Э-э… — сказал Назаренко.

— Есть такое слово: «мизинтерпретация», — сказал Чернобрив. — Означает намеренно искажённую интерпретацию с целью скомпрометировать концепцию, или источник, или… ну, в нашем случае — Зону. Причём мизинтерпретатором является сама Зона.

— Зачем? — спросил Юра.

— Не знаю. — Чернобрив сплёл пальцы и хрустнул суставами. — Например, чтобы мы как можно дольше относились к ней легкомысленно. Или потребительски. Или просто не выработали однозначной реакции. Как сейчас — подавляющая часть населения.

— А при чём тут Матрица? — спросил Назаренко.

— Это просто метафора. Представим себе: Матрица существует, и она сама снимает про себя фильм, в котором действительные факты перемежаются всё более и более нелепым и бездарным вымыслом, в результате чего и факты как-то сами собой перестают быть фактами… Таким же способом спецслужбы лет двадцать назад мизинтерпретировали феномен НЛО…

— А что, на самом деле летают? — сразу спросил Юра.

— Летают, но не по небу, — сказал Чернобрив. — Тут, — и он показал на свой бритый череп.

— Э-э… — повторил Назаренко.

— Но об этом когда-нибудь в другой раз, — сказал Чернобрив. — Хотя НЛО и Зона — явления в чём-то сходные и одинаково непонятые… заметьте, я не говорю: непонятные. Так вот, наша задача будет — увидеть в Зоне не только то, что она нам показывает, но и то, что там есть на самом деле.

— И для этого мы должны будем наглотаться каких-то колёс? — спросил Юра.

— Скорее, вколоть антидот, — сказал Чернобрив.

— Как-то… щекотно, — сказал Юра.

— Химия может и не понадобиться, — сказал Чернобрив, — но это мы выясним только после первых рейдов. И вообще… было бы это опасно…

— Ну да, — сказал Юра.

— Есть люди, — продолжал Чернобрив, — которые и без химии что-то там видят. Вот, например… — Он открыл стол, вынул несколько папок, разложил перед собой. — Скажем, этот… Чириковер Лев Савельевич, тысяча девятьсот семьдесят пятый, Киев, химик-фармаколог, был судим, отсидел, вышел… с ноль восьмого — сталкер Дырявый. Три года находился в Зоне практически безвылазно, прославился как первооткрыватель артефактов «пружина», «алая заря» и «бараний рог», один из тех, кто дошёл до Монолита и вернулся… так, тут не… ага… в одиннадцатом попал под выброс — и выжил. Но, как считают многие, повредился рассудком. Утверждал, что Зона — это гигантский организм-паразит, который паразитирует не просто на территории, а на людях, наподобие жуков-ламехуз в муравейнике — то есть вырабатывает какую-то субстанцию, и муравьи его не атакуют, а наоборот: кормят и заботятся. Ну, понятно, что никто его не слушал, он забросил старательство и долго пытался найти истинный Центр Зоны, поскольку-де Монолит — это просто один из артефактов, большой, но не более того, — и всё, в тринадцатом году пропал без вести. Другой: Таранов Игорь Никитович, семьдесят девятого года, Петербург, биохимик и биофизик, доктор биологических наук с ноль девятого, сотрудник МИИАТа, профессор и тэдэ, и тэпэ. В четырнадцатом году в Зоне, научном городке, произошла катастрофа — никто не знает, что там случилось, или происшествие строго засекречено, нам так и не понятно до сих пор, выжили тогда девятнадцать человек из пятидесяти трёх… и Таранов всех уцелевших вывел за периметр, но как, какой дорогой — этого никто рассказать не мог. У всех без исключения было чувство, что всё, что происходит с ними, происходит во сне и развивается по логике сна. Потом, если заинтересуетесь — подробности все у меня есть… Так вот, Таранов тоже поначалу утверждал, что как бы видел сон и во сне совершал какие-то поступки. Но потом он написал и выложил в сети статью «Зона порабощения», в которой проводил параллели между Зоной и человечеством, с одной стороны, и снова муравейником и каким-то подземным грибком, которому уже пятьсот миллионов лет и который своими спорами порабощает муравьёв и заставляет работать на себя, и даже умирать они приходят туда, куда нужно отнести прорастающие в их телах споры и дать продолжение грибнице, и якобы все миграции и войны муравьёв обусловлены прежде всего нуждами этого грибка. В статье, к сожалению, он упомянул Чёрный камень Каабы, утверждая, что это бывший Монолит, а вся Аравия прежде была Зоной, — и вскоре его убил какой-то исламский фанатик…

— Фармаколог видит во всём наркотики, биолог — заразу, — сказал Юра. — А кто ещё?

— Военные видели чёрных людей в чёрном, против которых оружие было бессильно — пули просто вываливались из стволов. Бывший католический священник нашёл спуск в ад. Бывший сисадмин обнаружил сеть из живых мозгов, деревьев и подземных коммуникаций; хотел найти центральный сервер, но напоролся на бандюков. Ну и так далее. У всех упомянутых восприятие изменялось после какого-то шокогенного воздействия…

— И какое же шокогенное воздействие будет оказано на нас? — спросил Юра.

— Никакого не будет, — сказал Чернобрив. — Будет лёгкая химия, которая достаточно быстро выводится. Слышали про такую дурь — «спираль»?

— Которую вкалывают алкоголикам? — спросил Назаренко.

Настя хихикнула.

— Алкоголикам не вкалывают, а вшивают, и не «спираль», а «эспераль», — сказал Чернобрив. — А ты не хихикай. Это хорошо, когда мужики таких деталей не знают. Когда знают — вот тогда плохо.

— Я что-то слышал, — сказал Юра и стал вспоминать.

— Это вещество, добываемое где-то в Зоне, — сказал Чернобрив. — В необработанном чистом виде очень опасно, может сразу загнать человека в мир его снов, причём иногда безвозвратно. Но в смеси с некоторыми…

— Вспомнил, — сказал Юра. — «Спираль» с «дум-мумиё» — человек засыпает весь переломанный, а просыпается здоровый.

— Как-как? «Спираль» плюс «дум-мумиё»? И где такое применяют?

— В цирке, — сказал Юра. — По крайней мере так мне сказали.

— Интересно… — Чернобрив потёр лицо. — Надо будет нашим живодёрам намекнуть… Хм… А пропорции не сказали?

— Нет. Но я могу спросить.

— Будет просто замечательно. Видишь, Настя, идея простейшая, вроде бы на поверхности, а наши не допёрли. Так вот, молодые люди, будет использоваться эта самая «спираль», но чрезвычайно ослабленная, разведённая в миллионы раз — в каком-то смысле у вас постепенно будет выработан иммунитет против воздействия Зоны. Помните царя Мидаса? У которого ослиные уши и который прикосновением всё обращал в золото?

Так вот, исторический Мидас выработал в себе иммунитет ко всем известным на тот момент ядам, принимая их каждый день в гомеопатических дозах. Ну, не иммунитет, конечно, это я неправильное слово сказал, — а невосприимчивость, устойчивость…

— Это уже опробовано? — спросил Юра. — И каковы результаты?

— Опробовано, — сказала Настя. — Можете не ссать, мальчики.

Автобус простоял на КПП полчаса, пропуская вперёд себя крытые грузовики, бэтээры и бээмпэшки с эмблемами СКК, Смешанной контрольной комиссии, для простоты (хотя и неправильно) называемой «миротворческой». Юра слышал, что уже после Нового года СКК распускают, и охраной Зоны будут заниматься ЧОПы (в том числе и «Волкодав») и войска МВД Евро-Азиатского Союза; но пока что СКК существовала и старалась напоследок наделать побольше шума и взметнуть побольше пыли. А может быть, и замести какие-нибудь стрёмные следы. Рассказывали о «миротворцах» много всего нехорошего.

Позади почти сплошняком лежал снег, и только на болотце чернела вода и торчали косо, будто придавленные ветром, стебли камыша. Ну и дорога, конечно, сильно выделялась на белом… Зато небо было голубым, подёрнутым высокими перистыми облаками, сулящими свежесть. Впереди же, сразу за первой линией проволоки, снег лежал пятнами, а дальше и пятен не было, сплошная блёклая серо-зелёная трава, серо-жёлто-буро-зелёные кусты и деревья — и блёклые голубовато-серые облака, висящие низко, чуть заметно двигались слева направо; со спутников постоянно был виден как бы вытянутый овальный циклон, спиральные рукава облаков и очень мало просветов, и только где-то ближе к середине его чернело круглое отверстие километров пять-шесть в диаметре. Ничего особенного под «глазом Зоны» не происходило, да он и не висел всё время в одном месте, а ползал над довольно обширной местностью. Наверное, наблюдал.

Внешний ряд ограждения, обратил внимание Юра, был выполнен явно на скорую руку и явно из материалов б/у: на деревянных кольях виднелись следы побелки, а проволока проржавела не то что до рыжины, а местами дочерна. Зато внутренний ряд, метрах в пятидесяти от того, отличался добротностью и наверняка стоил бешеных денег: бетонные столбы, а между ними густо натянута не проволока даже, а стальная лента «репейник» с зазубренными шипами, из которых не выпутаться. Сами ворота были сдвижные, из толстого железа; такие, Юра знал, удержат и несущийся на полной скорости «Урал»; помнутся, покорёжатся, но удержат. Две пулемётные вышки с бронеколпаками справа и слева от ворот придавали этому узлу дополнительную неуязвимость; а позади, метрах в двухстах, Юра заметил, когда ехали, минимум четыре замаскированные огневые точки. Здесь предполагали держаться долго…

Наконец кто-то где-то принял решение, из вагончика вышел поджарый майор в малиновом берете, заглянул в автобус, удостоверился, что никто не пропал и не появились лишние; козырнул Чернобриву:

— Проезжайте.

Ворота с лязгом отъехали в сторону, автобус тронулся, мягко перевалил через рельс…

— Здравствуй, Зона, — тихо сказал кто-то сзади.

Юра прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. Ещё ничего не произошло, а его начало вдруг охватывать чувство неизбежной неудачи, бесславного провала… Потом он отчётливо ощутил на себе чей-то взгляд. Пристальный внимательный взгляд. В его взводе был сержант Гарик Береш, из обрусевших венгров; он говорил, что чувствует, когда в него целятся, особенно если целится снайпер. И действительно, несколько раз он буквально чудом ускользал от выстрела. Увы: подорвался на мине… не насмерть, но так, что лучше бы насмерть.

Юра осторожно оглянулся. Да, на него смотрели. Но это была всего лишь Настя.

— Как ты? — спросила она одними губами.

Юра дёрнул щекой: хреново. Он понял, что чувствует себя как при стремительной смене погоды. Распирает башку, тошнит…

— Пройдёт, — сказала она.

Но — долго не проходило.

Ему вкололи третий и последний укол, он мгновенно уснул — и тут начался выброс. Юру, естественно, спустили в убежище, но ему снилось, что наоборот — его забыли наверху. Забыли одного. А он очнулся и не мог понять, что происходит. Чудовищной детализации был сон…

Всё было распахнуто настежь: двери, окна, люк в потолке. Неземной розовый свет проникал, казалось, даже сквозь стены. Юра встал, натянул штаны и бушлат, обулся. Ботинки были не армейские, как принято, а полуспортивные: высокие мягкие чёрные кроссовки на меху с цифрами «16» на язычке. Что это значило, Юра не знал.

Сквозь него прокатывались какие-то волны — ощущение было похоже на то, как если на концерте встать у раструба колонки. Нельзя сказать, что неприятно, однако тревожно.

Юра подошел к двери.

Небо на глазах превращалось в воспалённую открытую рану. Оно сминалось влажными складками, и тут же из складок начинала сочиться кровь и густыми потоками устремляться к земле. Где-то по краям, над горизонтом, проступали осколки костей. Несколько солнц быстро летали позади неба, просвечивая его навылет, и тогда в рубиновом светящемся желе становились видны какие-то жилы, длинные тонкие кости, похожие на стволы старого бамбука, суставы, плотные пульсирующие органы…

Почему-то совсем не было страшно.

Волны, проходящие сквозь тело, приподнимали его и опускали, приподнимали и опускали.

Юра вышел наружу.

Рубиновый свет объял его целиком; коже он казался мягким и влажным, как язык щенка.

Сразу за медпунктом начиналась спортплощадка: турники, брёвна, муляж стены трёхэтажного дома… Почему-то сейчас эти обычные предметы выглядели чрезвычайно добротными, сваренными и сколоченными на века. Зато земля, в которую были врыты трубы и столбы, казалась размытой и подрагивающей.

Небо над головой начало медленно и тошнотворно поворачиваться. С него лило всё сильнее, и кое-где эти потоки уже касались далёких лесистых холмов. Вся листва сейчас была от пронзительно-оранжевого цвета до черного лакового. Нарастал какой-то звук, смутно знакомый.

Не чувствуя ног, не зная зачем, Юра пересёк спортплощадку и подошёл к самой проволочной ограде. По ту сторону проволоки начиналось болото: кровь вместо воды и чёрный обугленный камыш. В болоте сидела, завалившись по рубку и выставив корму, машина разминирования, вся обросшая рыжим волосом. Сейчас её словно невидимыми тросами медленно тянули вперёд и вверх, и глубоко ушедший в трясину трал вздымал на поверхность исполинский ком грязи и спутанных корней. Но это происходило как бы на экране, и чем дальше, тем грубее становилось изображение, полностью пропала глубина, выцвели краски, кадры задёргались… Потом Юра без всякого удивления увидел, как из-под края экрана, в который на глазах превратился пейзаж, выбрались два человечка в чёрном, подхватили материю и с видимым усилием поволокли в сторону, и ровно по танку пробежала щель, расширилась, — и с ржавым застоявшимся скрипом занавес — теперь видно было, что это именно занавес — стал раздвигаться.

По ту сторону ничего не было видно; глаза Юры, привыкшие хоть и к алому, но яркому свету, с трудом различали оттенки чёрного.

Кажется, там была ночь, платформа электричек с небольшим навесом от дождя и снега, одинокий фонарь; под навесом сидел человек; человеку было холодно, ветер косо нёс дождь, или снег, или ледяную крупу, попадая в конус света, льдинки остро вспыхивали на миг, как бы воспламеняясь, и тут же пропадали. Раздался далёкий гудок, и человек шевельнулся…

Юру отвлёк треск позади. Словно великан шагал по огромным пустым деревянным ящикам. Он оглянулся. Жилые вагончики один за другим складывались внутрь себя, как китайские «волшебные шкатулки», реквизит фокусника; в детстве у него был набор таких, семь штук, и если знать, куда нажимать, то в самую большую можно было поместить шесть тех, которые поменьше, хотя каждая была вроде бы полна игрушек, конфет, чего-то ещё. Обманка была в том, что все думали, что они вставляются одна в другую, как матрёшки, то есть маленькая в ту, что чуть побольше, и так далее; но матрёшки-то пустые; шкатулки же хитрым образом превращались в плоский блинчик толщиной в тонкую книжку и складывались одна на другую — а потом, когда ты их вынимал, мгновенно расправлялись и снова делались шкатулками… И сейчас он видел как бы повторение этого фокуса, у вагончика втягивалась крыша, стены падали сверху, всё это невозможным образом складывалось пополам, и ещё раз пополам, собиралось в гармошку, — и почти исчезало. И так быстро, вагончик за вагончиком… У сборных домиков стены, наоборот, падали наружу, образуя крест, над которым каким-то образом держалась крыша, потом стены стремительно втягивались под пол, мебель опрокидывалась внутрь себя и исчезала, крыша ложилась на всё это сверху — и снова пополам и ещё раз пополам, и в гармошку — и вот почти ничего… Дёрн, которым выложено было пространство между строениями, скатывался, как линолеум, в несколько рулонов, и под ним Юра с оторопью увидел чёрный надтреснутый лёд. Лёд был толстый, но прозрачный, такой бывает на реках вблизи стремнин. Дёрн уже скатался почти весь, и Юра, движимый смутным любопытством, сошёл с последнего кусочка — размером с поддверный коврик — и ступил на лёд. Вот для чего нужны были кроссовки с мягкой подошвой, догадался он: они почти не скользили.

Всё, что осталось от базы, было разбросано по льду в кажущемся беспорядке, но Юра откуда-то знал, что всё занимает свои нужные места и по тайному сигналу будет развёрнуто вновь — может быть, во что-то совсем другое.

Ледяное поле тянулось от горизонта до горизонта, и только впереди неясно проступали горы — светлее льда, темнее неба, — да позади всё так же возвышалась платформа для электричек с одиноким фонарём и навесом, но уже пустая; видимо, поезд останавливался, когда Юра смотрел в другую сторону.

Он направился к платформе.

Под платформой и под стенками, на которых держался навес, скопилось немного снега. Он был серый, с вкраплениями пыли или пепла. Юра не стал искать лесенку, а просто опёрся рукой о край платформы и легко вспрыгнул на неё. К стенке навеса был приклеен большой лист бумаги, расчерченный вручную, — расписание. Все названия были незнакомы.

Потом Юра подошёл к другому краю платформы. Там действительно лежали рельсы узкоколейки — прямо на льду. Шпалы были длинные и не очень ровные, но, похоже, именно это и нужно было, чтобы удерживать на льду немалый вес состава.

Гудок прозвучал неожиданно громко, Юра даже подпрыгнул. К платформе подкатывал фиолетовый мотовоз с пустой открытой платформой впереди и двумя пассажирскими вагонами сзади. Скрежеща тормозами, поезд остановился. Двери открылись.

Юра вошёл в вагон.

Вагон был полутёмен и почти пуст, только на одном обитом дерматином сиденье спал, подобрав ноги, мужичок в сером ватнике и серых валенках, в кожаной с торчащим рыжим мехом шапке, опущенный козырёк закрывал пол-лица, — а на другом, привалившись к стенке, неподвижно смотрела в окно женщина в толстой армейской защитного цвета куртке и с головой, укутанной лисьей пуховой шалью.

Двери закрылись, поезд, зарычав, тронулся. Казалось, что рельсы под ним без стыков — настолько плавно он набирал скорость. Юра сел на холодное сиденье напротив женщины и тоже стал смотреть в окно. Там была ночь, монотонно-светлое небо, горы на горизонте и бегущий мимо чёрный лёд с прожилками трещин. Скоро рисунок льда стал казаться богатым, разнообразным, умным, тонким, многозначительным; он завораживал.

Потом позади поезда и на некотором отдалении от него на льду образовалось бегущее световое пятно, как будто из-под воды вверх бил луч прожектора. Постепенно оно приблизилось к поезду и поравнялось с вагоном. Да, что-то охваченное светом неслось под водой. Юра видел, как напряглась женщина. Раздался удар и скрежет, и там, где было пятно, полетели вверх и вперёд куски и глыбы льда. Это был долгий и медленный взрыв. Потом из-подо льда показалась броневая башня подводной лодки с крутящимися клыкастыми щитами сверху и впереди — наверное, подобными прокладывают туннели в скалах. Башня была такой формы, что отваливала лёд вправо и влево, как плуг отваливает землю. Позади лодки оставалась полоса белой кипящей воды.

Потом на башне откинулся люк, по пояс высунулся кто-то с ракетницей и выпустил несколько красных ракет наперерез поезду.

Поезд стал тормозить.

— Это за мной, — сказала женщина. Она размотала с головы шаль и подала её Юре. Под шалью она была значительно моложе — но, пожалуй, и всё. Не то что красавицей её нельзя было назвать, наоборот: она была страшна. Узкий высокий лоб, по-плохому прищуренные глаза почти без бровей и ресниц, тонкий кривой хрящеватый нос, провалившиеся щёки, бледные губы и выступающий острый подбородок — и при этом свалявшиеся волосики цвета красного дерева, в которые на затылке зачем-то впихнут был изогнутый богатый гребень. — Пусть будет у вас, передайте…

Поезд встал резко, как будто налетел на препятствие. Женщина упала обратно на сиденье, Юру по инерции бросило на неё.

— Извините, — сказал он, выкарабкиваясь обратно.

В вагон вошли двое, оба в чёрных бушлатах. Не моряки, скорее заключённые. Оружия Юра не заметил, но держались они так, как будто оно у них было — не на виду, но было.

— Ну вот, — сказал один, щеря неровные коричневые зубы. — Пойдём. Так надо, сестра.

— Да, — сказала женщина, поднялась и медленно пошла к тем двоим. — Да, так надо…

И тут что-то случилось — так быстро, что Юра не сумел ничего заметить и тем более понять. Оба в чёрном вдруг мгновенно стали мёртвые, они ещё не упали, они ещё и сами не поняли, что мертвы, и тупо пялились друг на друга, а женщина проскользнула между ними, что-то пряча в рукава, и обернулась к Юре, и посмотрела на него, и он изумился, потому что сейчас она была прекрасна — со своим высоким лбом, приопущенными веками над бездной глаз, насмешливым и гордым изгибом нервного рта… и взметнувшиеся красные волосы, лёгкие, как пламя…

— Передайте Алёне, чтоб она ничего такого себе не думала, я её очень люблю, — сказала она и выпрыгнула в дверь.

В окно Юра видел, как она стремительно — люди не могут так — несётся к полынье, из которой торчит башня (рубка, вспомнил Юра, правильно это называется рубкой, от слова «рубить», прорубаться сквозь лёд, и лодка не подводная, а подлёдная), — и там начинается какая-то невидимая глазу суета, паника начинается, вода идёт бурунами и пеной…

Она сказала: передайте Алёне… очень люблю…

Стряхнув с себя оцепенение, Юра бросился следом.

Едва он отбежал от вагона шагов тридцать, поезд взревел дизелем, лязгнул буферами и тронулся. Что-то ещё услышал Юра и оглянулся. В окно колотила кулаками и беззвучно кричала Алёнка. Это она спала на сиденье, в рыжей шапке, телогрейке и в валенках. А теперь проклятый поезд всё набирал и набирал скорость, и Юра бросился к нему, уже понимая, что не успеет, не успеет, не успеет, не успеет… и всё же бежал, и расстояние сначала даже сокращалось, а потом принялось увеличиваться, а он бежал, и вот уже ничего не осталось, кроме двух красных огней, ничего не осталось, ничего не…

— Курсант Шихметов!

— Здесь.

— Назначаетесь старшим группы. Задача: пройти на колёсах вдоль кабельного канала, обнаружить возможное повреждение. Если повреждение не будет обнаружено, дойти до КПП и там доложить обстановку любому офицеру — СКК или Союзных войск. Также связаться с комендантом базы Кузмичем или с замдиректора Светличным. Всё ясно?

— Так точно. Разрешите вопрос?

— Слушаю.

— Наши дальнейшие действия, если связь не восстановится.

— Если не получите приказа от коменданта или Светличного — просто возвращайтесь. Если получите — выполняйте.

— Разрешите идти?

— Идите. Успеха, старлей. И… будьте предельно осторожны. Предельно.

— Есть.

— Как второго? — спросил Юра.

— А какого? — не понял Светличный; он выглядел так, будто не спал уже неделю и не брился четыре дня.

Юра для проверки посмотрел на свои часы. В окошечках календаря была ожидаемая дата: 30 и «ноя». Он показал часы Светличному.

— Ёш, — сказал Светличный. — Тогда понятно, почему вся электроника слилась. Дядя Петя, слышишь?

— Что? — как бы проснулся дядя Петя.

— Помнишь семнадцатый год?

— А что там помнить надо?

— Когда часы разошлись.

— Помню. Долго возиться пришлось.

— Вот. Но тогда — на два часа, а сейчас — на двое суток.

— Возиться всё одно столько же.

— Ну, как знаешь… Ладно, Юра. Хорошо, что хоть вы целыми добрались. Значит, говоришь, немцы? — вернулся он к началу разговора, отложив не подписанный ещё акт.

— Камуфляж определённо немецкий, у меня комплект точно такой есть — для рыбалки. И стреляли, думаю, из «панцерфауста-3» — потому что перед выстрелом мы работу дальномера засекли. А больше я РПГ с лазерным дальномером не знаю. И, главное, точно пальнули метров с трёхсот — вон, спасибо Насте, вывернулись…

— Ясно, ясно… Но пока никакой информации о пропавших немцах не поступало, мы запрос отправили. Да и нет тут немцев уже давно — года три или четыре, точно не помню.

— После скандала с «Сименсом», — сказал дядя Петя. — Не сразу, но очень скоро.

— Угу, угу, угу, — как игрушечная сова, закивал головой Светличный. — Точно.

— А через год вообще всех иностранцев попёрли, — сказал дядя Петя. — Чтобы воровать не мешали.

— Ну да, — сказал Светличный. — А то будто только наши воровали.

— Не сравнить, — сказал дядя Петя.

— Ладно тебе. Ты слухами питаешься, а я в реале это видел. Они тут себя как в колонии вели. Или на оккупированной территории. Потому и огребли.

— Ой, да ладно, — дядя Петя махнул рукой. — Много я этих сказок слышал…

— В свободное время поговорим, — сказал Светличный. — Сейчас не до завалинки с семечками. В общем, получается, ребята, что? Нужно вам в лагерь новое оборудование забросить. И, может быть, не только в ваш лагерь. Юра, ещё в два места завернёте?

— По пути?

— Нет, не совсем. Одно недалеко, крюк километров в десять по чистой дороге, а второе, к сожалению, — только через Киров…

— Это плохо? — спросил Юра.

На него все посмотрели как на идиота.

— Да, — сказал он. — Ничего не знаю. Первый раз слышу. Мама, я урод? Или что?

— Ничего, — сказал Светличный. — Всё бывает. Видишь ли, из Кирова часть жителей отказалась эвакуироваться.

— И?..

— И они там живут вот уже пятнадцать лет.

— Ни хера ж… прошу прощения у дам и начальников… Мутанты, что ли, какие? Зомби?

— Нет. Просто люди. Партизанская республика Киров. Про неё как-то не принято распространяться… хотя вроде бы все всё знают…

— Так, начинаю понимать. И на чём поднимаются эти партизаны? Кого крышуют?

— Вот учитесь, — сказал Светличный. — Сразу виден профи. А то: за свободу! против произвола! Крышуют они огуречные фермы, но мы думаем, что не только их.

— Что? Какие фермы?

— Кхм. Вас на занятиях что, в вакууме держали? Про «кировские огурчики» ничего не слышал?

— Зачем ты тогда в Отрыв ездил? — спросил Назаренко.

— Не понимаю, — сказал Юра.

— «Кировские огурчики». Средство для поднятия… ну, скажем так: тонуса. Круче всякой там «виагры». Вот такая двухсотграммовая баночка стоит семьсот новыми.

— Нехило, — сказал Юра.

— Причём при анализе — просто огурчики. Ничем не отличаются от нежинских, разве что те вкуснее.

— Забавно. Не слышал. Наверное, ещё рано интересоваться, поэтому.

— Ну так что?

— Не знаю. А какие у них отношения с нами? В смысле, у партизан. Не у огурчиков.

— Сложные. Но у них со всеми — сложные. Они во всех видят врагов.

— Могут и пальнуть?

— Ну, если им что-то не понравится…

— А куда ехать?

— А вот здесь, — Светличный ткнул пальцем в карту, — это километров семь восточнее Кирова, застряла научная экспедиция. То есть мы предполагаем, что они там, потому что это была последняя точка, откуда они вышли на связь.

— Они могли пережить выброс?

— Да, там как раз есть оборудованное партизанское убежище. Эти ребята понарыли очень много нор в окрестностях городка. Для себя и друзей. Или сдают за деньги. В смысле, не за деньги…

— Я понимаю. А объехать эту республику по кривой никак?

— Там могут возникнуть куда большие сложности.

— Ясно. Ребята, как?

— Ну, раз надо… — неуверенно сказал Назаренко.

— Сам решай, командир, — и Настя откинулась на спинку стула, скрестив на груди руки.

Светличный с непонятным интересом на неё посмотрел. Покачал головой.

— Я опять чего-то не знаю? — спросил Юра.

— Муж у неё там. Скорее всего там. — Светличный поднялся, с хрустом потянулся. — Командир такие вещи должен знать, могла сказать и сама.

— Да, Игорь Иванович, — смиренно отозвалась Настя. — Могла.

— Но не сказала.

— Не хотела влиять на принятие решения командиром.

— Вас, барышни, не поймёшь, — сказал Юра. — Так вам не так и этак не этак. Внимания много, внимания мало… Сложная конструкция.

— Эр-тэ-эф-эм, — сказала Настя. — Рид зе факинг мануал.

— Это Стендаля, что ли? На книжки времени нет. Руки тренируем, ноги… Ладно, хорош трепаться. Игорь Иванович, давайте задание, постараемся всё сделать. Какую валюту принимают эти партизаны?

— Да всякую. Жидкую, патроны, лекарства… Придумаем что-нибудь. Ах да, чёрт… за всеми этими перебродами запамятовал… Юра, тебе тут звонили из Киева несколько раз, я сказал, что передам и что ты…

— Связи же нет.

— Это проводная.

— А где аппарат?

— В соседней комнате, там Валечка, скажешь, что я разрешил.

Негнущимися пальцами он набрал номер Эллы. Элла ответила сразу.

Алёнка пропала. Сказала, что поедет куда-то на один день — за подарком для него, для Юры. И не вернулась. И не отвечает. И никто из знакомых ничего сказать не может. И в полиции тоже ничего сказать не могут. Объявили в розыск. Но пока — никаких следов.

— Дорога-то есть, — сказал Малой, выпуская плотный клуб дыма; дорвался, бедняга. — Да только нехорошая та дорога…

Сидели в добротном партизанском блиндаже: двое научников, двое «волкодавов» — их охрана и проводники, — Юра с Настей, гауптман Шаффхаузер; все прочие разместились снаружи, под навесом.

— В чём нехорошая? — спросил Юра.

— Шесть аномальных полей — на карте они отмечены; поля малостабильные, могут смещаться. Что не есть гут. Вот здесь образовались подземные полости, случаются провалы — а иной раз выход какой-то дряни наружу. Что-то вроде газа, но не газ. Кевлар с тефлоновым покрытием этот не-газ прожигает минут за пятнадцать. Наконец, почему-то вот здесь и здесь, — Малой мундштуком трубки ткнул в карту, — несколько раз отмечалось массовое появление мутантов. Гон. Куда гон, откуда — непонятно. Но подвернуться под такое легко, а выжить, когда гон через тебя идёт, трудно. Так что мой вам совет — подумать про другой маршрут.

— Другой, Костя, — только через Киров, — сказала Настя. — А я немцев туда ни за что бы не повела. Моему чутью ты доверяешь?

— Ну, в общем… скорее, да.

— Вот и я об этом. А если дать крюка на юг?

— До железки? Но это пешком придётся.

— Конечно, пешком.

— Нет, я бы не стал. Тоже очень нехорошие места. Туда просто так никто не суётся. Думаю, остаётся нам одно — отсюда вдоль просёлка на Лисаву, от Лисавы на восток, на Углы, и оттуда уже строго на север, до КПП. По опыту — не самый безопасный маршрут, но лучше других.

— Ты сказал — вдоль просёлка?

— Ну да. Машина там не пройдёт: завалы. Только пешком. Машиной путь единственный — через Киров.

— Настя, — спросил Юра. — А почему ты говоришь, что немцам через Киров опасно?

— А, ты же всё проспал… Там, видишь ли, сорок второй год.

— Где?

— В Кирове. Не настоящий, конечно, а в головах. Вот так, в гребёнку с нынешним, но всё равно. Я тебе потом кое-что расскажу, попозже…

— Типа — они мозгами поплыли?

— Сложно сказать. Может, они, а может, мы — с их точки зрения. Но давай сейчас не углубляться…

И тут Юра понял, что Настя ему движением глаз показывает на гауптмана, который делал вид, что ничего не понимает.

Гауптман, между прочим, был симпатичным мужиком, с которым Юра был бы не прочь посидеть за пивком где-нибудь в нейтральной стране — скажем, в Швеции. В Швеции в своё время Юре очень понравилось. Устраивали совместные манёвры по блокированию горных перевалов. Потом шведы угощали.

— Хорошо, — сказал Юра. — Тогда, может быть, сделаем так… — Он замолчал, готовясь выложить свой простой незатейливый планчик, но тут вошёл дядя Петя.

— Рапортую: связь восстановлена. А вот регистрационную аппаратуру вашу можно за ноги и об угол. Проще новую купить.

— Дядя Петя, — Малой встал, — что ты такое говоришь? Где я тебе что куплю?

— А вот пойдём, Констин Егорыч, посекретничаем… — и сам повернулся и ушёл.

— Прошу прощения. — Малой развёл руками и вышел следом.

— Дядя Петя нехилую деньгу за эту командировку срубит, — сказал второй научник, Кравец.

— Ну, хоть кому-то польза от всего этого, — проворчала Настя.

— Продолжаю, — сказал Юра. — Дядя Петя, как я понимаю, пока остаётся тут. Настя, ты с Сашей поведёшь машину через Киров — к КПП. А я туда же через Лисаву и Углы проведу немцев — пешком.

— Ты псих, командир? Зачем?

— Не оставлять же их здесь.

— Не оставлять, но…

— Вызвать вертолёт?

— Конечно. Связь установилась. Вызвать вертолёт… хотя, хотя…

— Здесь зона, закрытая для полётов, — сказал Кравец. — Аномальные поля. Вон, можно немного отойти и торчащими хвостами полюбоваться. Два «еврокоптера» и «сто семьдесят первый». И не сказать, что ребята наобум сунулись…

— Понятно, — сказал Юра. — Тогда без вариантов.

— Э-э… Юра, — сказал один из охранников. — Я думаю, будет разумно мне пойти с вами. Здесь мы просто сидим, ждём движения. А так — всё-таки ещё один обученный…

— Хорошо, я свяжусь с начальством, и обсудим.

— Имейте в виду, что я сказал.

— Буду.

Вернулся Малой, весь немного ошарашенный.

— Всё нормально, — сказал он, предупреждая вопросы. — Мы остаёмся на месте. Для немцев велено выделить проводника и отвести к КПП. Остальным — срочно в «Ромашку». Дядя Петя пока побудет тут.

— Что за завалы по пути на Лисаву? — спросил Юра.

— Хорошие завалы, годные… Нет, машина там не пройдёт — даже в три бензопилы не пробиться. Разве что танк с бульдозерным ножом, но у нас таких нет. Только пешком.

— Понятно. Костя, покажите мне, где ваша почта-телеграф?

Окна первого этажа изнутри до половины были заложены кирпичами на цементном растворе, а выше свободно висели толстые железные листы, все в бугорках: снаружи в здание много и охотно стреляли чем-то не слишком бронебойным. Внутри не было ни одного предмета мебели, за исключением привинченных к стене металлических шкафов, но не оружейных или сейфовых, а как будто бы для одежды. В центре комнаты было сооружено что-то вроде очага из кирпичей и круглой неровно обрезанной железяки — вероятно, крышки от бочки. Над очагом была зарешеченная дыра в потолке, ведущая на второй этаж. Что забавно, в сортире из крана тонкой струйкой текла вода, и один из унитазов работал. На стене чёрной краской кто-то изобразил кулак, отрывающий мужские сморщенные гениталии, стрелу, указывающую на унитаз, и надпись: «Помногу не срать, суки!»

Паша перевёл написанное на немецкий. Аудитория восприняла с пониманием.

Пока ещё не стемнело. Юра организовал стремительную вылазку за сушняком. Приволокли четыре дрына толщиной в руку. По идее, этого должно было хватить до утра. Оставив немцев разделывать дрова, он с Пашей поднялся наверх.

— Не нравится мне, что так тихо, — сказал Паша.

— Ну… — Юра пожал плечами. — Конечно, странно. Но если так продержится до конца…

— Смотри, — сказал Паша, показывая куда-то мимо Юры.

Юра оглянулся и долго ничего не мог понять. Потом до него дошло.

Отсюда, со второго этажа, открывался прямой вид на Углы. Во всяком случае, ничего, кроме Углов, там быть не могло. Видны были несколько домиков, кусок какой-то хозяйственной постройки, стоящие просто в чистом поле ворота… Сумерки уже почти перешли в ночь, но дома были видны ясно, словно их что-то подсвечивало, причём подсвечивало снизу, от земли. Но мало того: и некоторые окна светились тоже.

— Вот так и возникают сказки про радиацию, — пробормотал Юра.

— Мы здесь проходили, — сказал Паша. — Никакого свечения, всё дохлое. Пыль, волос…

— Выброс же был, — сказал Юра. — И этот… временной сдвиг.

— Вот именно, — сказал Паша.

Юра взял бинокль, разложил, включил. Бинокль бибикнул, сигнализируя, что подстроился к освещению. Юра поднёс его к глазам.

Сначала ему показалось, что дома стоят в воде. То, что было землёю, текло и переливалось. Слабый свет исходил от него, но и этого света хватало, чтобы видеть всё. Это…

— Ё-у… — протянул Юра.

— Что?

— Глянь. — Юра подал Гусю бинокль.

Скрестив руки на груди, он стоял и смотрел то на Гуся, то на посёлок, то снова на Гуся, напряжённо размышляя о чём-то, чего сам не понимал и внутренним своим слухом не слышал — как будто думал на зверином языке, самому ему казавшемся бормотанием.

Потом Юра взял себя в руки.

— Что ты видишь? — спросил он.

— Это Нюрка, — глухо сказал Гусь.

— Кто?

— Аномалия такая. Сам до сих пор не видел, только описывали… Она, по идее, безвредная, ей, главное, под ноги не подворачиваться.

— Ну да, — хмыкнул Юра.

Он отобрал у Паши бинокль и снова приник к окулярам. Огромная мерцающая фигура, которой ближайший дом был по локоть, по-прежнему топталась без видимой цели, то становясь плотной, то почти пропадая; пыль, мелкие камешки, мусор, палые листья наполняли её и мерцали в ней, как искусственные снежинки в рождественских шариках-метелях. Только здесь был не шарик, а вполне человеческая фигура: тяжёлые слоноподобные ноги, отвисшая задница, складчатые бока, брюхо-фартук… Хорошо, что выше мерцающий свет почти не доставал; Юре почему-то казалось, что всё это уродливое тело выполнено в мельчайших подробностях и явно изваяно с натуры. А видеть эти подробности ему совсем не хотелось.

— Нюрка «навью икру» оставляет, — сказал Паша.

— Но искать мы её не будем, — сказал Юра.

— Почему? За неё хорошие бабки отваливают. Что, вольным оставлять? Их тут завтра будет как мух.

— Чтобы не задерживаться. Я, понимаешь, в прошлом пеший разведчик, у меня жопа — главный орган чувств…

— Понял, — сказал Паша. — Значит…

Что «значит», он договорить не успел.

— Понятно, — сказал Светличный. — Письменный рапорт жду завтра. Ребята твои до лагеря добрались живыми, только машину угробили. Подробностей не знаю. Сейчас прими тонизирующего, садись в мой «корвет» и поезжай на базу, водителя я предупредил…

— Игорь Иванович, — перебил его Юра, — я хотел попросить…

— Догадываюсь, о чём. Тебя на базе как раз следователь ждёт.

— Следователь? — тупо переспросил Юра.

— Да. По поводу исчезновения госпожи Кутур Елены Вячеславовны. Оно?

— Да.

— Ну вот. Давай разберись со следователем, а потом обсудим остальное.

Юра нашёл зелёный побитый «корвет» Светличного, забрался в прокуренный салон, что-то сказал водителю — и уснул. Видимо, кучка таблеток и капсул, выданных ему Быстрорезом, действовала не сразу.

Да, наверное, так. Ибо через сорок минут езды не по самой ровной дороге он проснулся бодрым и необоснованно весёлым. Вернее, не весёлым, а просто дурным. Хотелось беспричинно хихикать. Над всем.

Чтобы убить эту попавшую в рот смешинку, он заглянул в столовую и быстро накидал себе чего-то в желудок. Потом пошёл искать следователя.

События следующих двух или трёх — а может, всего одного? — дней были настолько в дыму, что Юра потом не мог восстановить ни их порядок, ни значимость, ни даже припомнить наличие. Смешались следователь и Быстрорез, Светличный и какой-то чин из СКК… объяснения, уточнения, вопросы, вопросы, вопросы…

Один только момент Юра запомнил ясно. Он умолил ещё раз пустить его к Алёне. К тому, что осталось от Алёны. Он поклялся, что не сорвётся и не наделает глупостей. Почему-то все хором решили, что он хочет её убить, чтобы не мучилась. Он стоял у решётки и звал её всеми самыми ласковыми именами, которые они успели придумать когда-то, а неживая кукла сидела перед ним в позе васнецовской Алёнушки и смотрела куда-то вбок и вниз, что-то бормоча и водя пальцем по грязному полу; но был миг, когда Юре показалось: она услышала… она услышала и что-то поняла, потому что приподняла голову, замолчала и стала слушать — но то, что она слышала, было, наверное, страшно далёким и совсем непонятным, и она снова опустила лицо и снова стала чертить пальцем по полу, и тогда Юра стал как заворожённый смотреть на этот палец, как он выписывает неровную сужающуюся спираль, выписывает, срывается, начинает сначала, потом ещё раз, ещё раз, ещё, и ещё, и ещё.

План был примитивен и по этой причине казался безотказным: Элла повторяет маршрут Алёнки, а Юра со стороны следит за нею и вмешивается в нужный момент.

— «…это настоящая мафия, наверное, одна из самых влиятельных и жестоких за всю историю, располагающая огромными деньгами, оружием вплоть до тяжёлого, покровителями на самом верху…» — Юра прокручивал раз за разом записанную на диктофон лекцию Чернобрива; ну да, думал он, мафия, и что теперь, не жить? Просто иметь в виду. Никаких кавалерийских атак и захватов штабов, а — по-пластунски, по метру в неделю, сливаясь с местностью до степени полного исчезновения…

Квартира Эли, хоть и сравнительно большая, оказалась удивительно неудобной для жизни, это был какой-то авторский проект девяностых, сделанный вопреки традициям и здравому смыслу; кроме того, всё тут пыталось отклеиться, развалиться, петли скрипели, из окон дуло, батареи грелись сами, но ничего не нагревали, трубы по ночам начинали петь, а внутри стен что-то сыпалось. Дабы не слишком стеснять Элю, Юра купил спальный мешок и пенку — и устроился ночевать в застеклённой лоджии. Там же он пытался думать. С какого-то момента это начало получаться.

Первым делом нужны были маячки, которые не засекались бы самыми распространёнными детекторами; таковые нашлись, хоть и с трудом. В дремлющем состоянии их нельзя было определить ничем, кроме стационарных сканеров в аэропортах; они срабатывали только в ответ на запрос, и ответный сигнал подавался короткий, в несколько миллисекунд; кроме того, некоторые из них требовали дополнительной инициации: дёрнул, нажал, подбросил, уронил, заморозил, согрел. Юра купил семь штук: чётки, брелок, серьги, зажигалку, глотательную капсулу, бегунок для «молнии», стельку в ботинок. Антенна пеленгатора была достаточно громоздка, но её удалось пристроить между подкладкой его куртки и верхом; изображение через блютуз выводилось на тусклый экранчик простенького КПК, внешне напоминающего навигатор, но умеющего только показывать направление на маячок и расстояние до него; карты он скачивать и привязывать к местности не умел, и это был большой минус.

Чтобы минимизировать возможность обнаружения, решили не использовать никакие потайные средства связи. И вообще пользоваться связью только в самых крайних случаях. Но тут уж — предусмотреть всё, чтобы никаких внезапно севших батареек и кончившихся денег на счетах.

Потом Юра озаботился оружием. Первым его побуждением было купить привычный «Секач» или его гражданского братца «Вепря» — благо, лицензия позволяла. Но по размышлении он решил обзавестись чем-то более компактным и специализированным — поскольку главным противником его скорее всего будут не монстры, а люди. Поэтому, потолкавшись по магазинам и стрелковым клубам, он приобрёл бэушный пистолет-пулемёт «Каштан» с глушителем, к нему — компактный ночной охотничий прицел, пару запасных магазинов и три сотни патронов простых и три сотни ПСВ, правда, китайского производства. Бронебойные патроны для своего «ТТ» Юре пришлось поискать — нужно было заказывать в Германии и ждать несколько дней, и поэтому на случай встречи с бронированным противником он, поколебавшись между сильно потёртой «Гюрзой» и новёхоньким «Пять-семь», взял «Гюрзу» — просто как оружие более знакомое и идейно близкое.

Гранаты, к сожалению, в свободной продаже отсутствовали.

Перед Обуховичами был наспех поставленный блокпост с двумя БМП и четырьмя сложенными из мешков с песком и бетонных шпал пулемётными гнёздами, и Юру решительным жестом отправили на обочину. Там уже стояло десятка три разномастных легковушек, между которыми прохаживались замёрзшие солдатики в старого образца шинелях и каких-то странных шапочках; потом он сообразил, что это строительные подшлемники. Впрочем, короткие автоматы они держали наготове и вообще вели себя свирепо. Юра представился вразвалочку подошедшему к нему сержанту, предъявил удостоверение частного сыщика и лицензию на оружие — после чего был с матерным ворчанием препровождён в стоящий чуть в стороне автобус с занавешенными (а при ближайшем рассмотрении — забранными бронеставнями) окнами.

Начальников там было двое: военный майор и полицейский капитан. Судя по свежему запаху озона, они только что разругались вдрызг — с метанием молний — и теперь друг на друга даже не смотрели.

— Що тобі? — глядя сквозь Юру, спросил полицейский сержанта.

— Він зі зброєю, пан капітан.

— Так? — капитан свёл зрачки на Юре.

— Так точно, — подтвердил Юра.

— Документы.

Юра повернулся к сержанту. Тот, не стронувшись с места, но вытянув нереально длинную руку, вручил капитану Юрино удостоверение, лицензию и водительские права. Капитан опытным взором окинул бумаги.

— Зброя?

Юра опустил на пол сумку, вынул «Каштан» без магазина, показал, не выпуская из рук, номер; потом точно так же поступил с «Гюрзой».

— Всё?

— Так точно. Боевое ружьё «Секач» и пистолет «ТТ» оставлены в сейфе.

— Что делаете здесь?

— Выполняю задание заказчика.

— Что именно?

— Негласно охраняю его жену. Вернее, ещё не охраняю — только еду к потенциально опасному месту.

— Откуда сами?

— Из Конотопа. Из белорусского Конотопа.

— И чего это белорусский сыскарь на украинской территории?..

— Клиент мне доверяет, закон не запрещает…

— Закон не запрещает… незабаром знову під москалів ляжемо — отож веселощі будуть!

— Да и сейчас вон смотрю — веселье в разгаре. Не просветите, что происходит?

— Никто не знает, что происходит, — сказал, не оборачиваясь, майор. Он стоял, сцепив за спиной руки, и слегка покачивался с носка на пятку. — Цыганский табор тут недалеко недавно перестреляли — семнадцать трупов, три десятка раненых. Цыгане, похоже, кого-то мочат в ответ. Понять бы, кого.

— Спасибо, — сказал Юра.

— Мы собираем по полусотне машин в колонну и отправляем под охраной, — продолжал майор. — Моих солдат уже не хватает. Я имею право мобилизовать вас и отправить охранять конвой.

— Так точно, можете, — сказал Юра. — Но я прошу вас не делать этого. Я ведь и безо всякой мобилизации буду охранять колонну, в которой окажется автомобиль моего принципала. Но лучше, если я при этом буду не засвеченным.

Майор помолчал.

— Що з його документами? — спросил он полицейского капитана.

Тот, не ответив, вернул их Юре. Майор побагровел ушами, но промолчал.

— Какую машину вы ожидаете? — спросил полицейский.

— Синий микроавтобус «Фиат-лама», должен проехать здесь около семи часов утра.

— Через четыре часа… А дальше?

— Следовать за ним. Куда идёт автобус, клиент не знает. Жена втайне от него отправилась то ли в какое-то паломничество, то ли на поклонение мощам — он, повторяю, не знает. Реально не знает. Но подозревает, что её таким способом пытаются похитить.

— Поклонение мощам? Синий «Фиат»? — Майор наконец повернулся. — Лёва, это то, что я тебе говорил! Это то, что ты не захотел слушать! Это люди пропадают один за одним, а полиции, тягнути ей й захищати, и дела никакого нет! Пан агент, вы кто по званию?

— Старший лейтенант. Запаса.

— Армия?

— Российская.

— Воевал?

— Так точно.

— Слушай. Я тебя как офицер офицера прошу… мы тут, видишь — по рукам и ногам… вломи им, братишка. А ты, Лёва, ничего не слышал. Понял?

— Та що я міг почути? — развёл руками полицейский.

Около полудня отметка на экране наконец остановилась, и Юра подумал, что это финиш — ну или по крайней мере промежуточный финиш. Дорога вымотала его, особенно последние пятнадцать километров — лесистая, с короткими, но крутыми и осклизлыми подъёмами и спусками, с узловатыми корнями под колёсами, с какой-то непонятной вонью, будто кто-то полил мазутом падаль… За последней деревней, полупустой и агрессивно-подозрительной, больше не попадалось ни души — то есть ни гражданских, ни солдат, ни скота, — и даже серые вороны, прежде обсыпавшие все придорожные деревья и столбы, куда-то пропали. Дважды дорога вплотную приближалась к ограде Зоны, здесь как будто совершенно не интересной никому, заросшей между кольями сухой травой, оплетённой то ли хмелем, то ли каким-то другим вьюнком, с сухими ветками, застрявшими в ржавой проволоке. И по ту сторону Зона, сколько можно было видеть, казалась совершенно безжизненной — серая осока, какие-то колючие непроходимые заросли, лужи с ржавой водой…

Когда до отметки, а значит, до Эли, осталось метров триста, Юра заглушил мотор, откатил мотоцикл в кусты, положил на бок, привалил сверху ветками и забросал палой листвой так, что с двух шагов не увидеть и без пеленгатора (маячок он засунул в инструментальный ящик) не найти. Потом быстро собрал «Каштан», рассовал по карманам запасные магазины, пристроил кобуру с «Гюрзой» на клипсе за поясом, надел куртку и рюкзак, спрятал «Каштан» за полу, осмотрелся, как мог; вроде бы ничего не торчало. Подхватил на плечо сумку — и двинулся через лес напрямик, стараясь производить поменьше шума.

Снег лежал пятнами, иногда тонким слоем — проступали упавшие веточки и листья, — а иногда толстым, может быть, и по колено. Такие пятна Юра старался обходить.

Вскоре запахло дымом.

А потом отметка Эли на экранчике пеленгатора взяла и исчезла. Отметка мотоцикла осталась, а Эли — нет. Такого не могло быть, на Эле было семь маячков, причём три работали постоянно, однако же…

Юра стоял у дороги, идущей над берегом длинного и узкого пруда. Несколько сбросивших листья деревьев, обхвата в три каждое, стояли у самой воды, и одно склонялось, много лет готовое упасть. Кора деревьев до роста человека была зеленоватая, а выше почти белая, и на нижних ветвях висели длинными мочалами высохшие водоросли. На другом берегу пруда, полого поднимающемся вверх, к густому еловому лесу, тоже стояло дерево, ещё более необычное: наверное, это была исполинская плакучая ива, сбросившая листья, но вся опутанная голубой паутиной и похожая теперь на гигантский шатёр. Рядом с деревом был полосатый квадратик пашни, и по нему двигалась крошечная лошадка и почти незаметный крестьянин. В самом конце пруда среди обычных ив виднелся дом-баржа с чёрным низом и красными стенами и крышей. По другую сторону дороги тоже была низина, и было понятно, что дорога проложена по дамбе. Низина вся заросла грубой травой, а местами — кустарником и деревьями. На многих деревьях были листья, зелёные и жёлтые вперемешку. Похоже, что траву тут косили — несколько десятков разнокалиберных стожков сена серело поодаль. У самой дороги, покосившись, стояла избушка с высокой крышей, крытой будто бы крупной чешуёй. Окна избушки были без стёкол, затянутые лишь сеткой; одну стену подпирало огромное колесо с деревянными спицами и толстым железным ободом.

Над всем этим парило тонкое белое небо с ослепительным пятном посередине…

Юра посмотрел на пеленгатор. Отметки мотоцикла не было, зато отчётливо виднелась отметка Эли: где-то в двух километрах — вон туда, назад. Юра повернулся. Позади был лес, мощный коренной лес, какие видеть приходилось нечасто. Дорога раздваивалась: одна колея шла мимо леса слева, другая — углублялась в самую чащу. Туда, в чащу, и вели Элю. И других, кто был с ней.

На экране ПДА не было ничего.

Юра кивнул сам себе, приложил к губам гармонику и заиграл, не закрывая глаз, а лишь прикрыв их немного. Высветились стена слева и стена справа, на них-то и были изображены буколические пейзажи. Дыра обратно оказалась дренажной полузабитой трубой, проходящей под дорогой. И другие дыры в стенах он видел, но они мало интересовали его сейчас…

Аккуратно уложив гармонику в кисет, а кисет спрятав на самое дно кармана, Юра расстегнул куртку — иначе вскипишь, — засунул поглубже под локоть «Каштан» и размеренно, вперевалочку, медленно набирая скорость, побежал по дороге — туда, к лесу, в лес, сквозь лес…

Пахло хвоей и собственным застарелым потом.

Когда расстояние сократилось метров до двухсот, он перешёл на шаг, восстановил дыхание, свернул в лес, аккуратно и медленно пошёл рядом с дорогой. Отметка Эли стояла на месте — должно быть, сделали привал. Юра ещё чуть-чуть сдвинулся в сторону от дороги. Здесь непроницаемые кусты кончились, началась усыпанная сухими шишками поляна-шатёр — под длиннющими и разлапистыми сучьями исполинской ели, таких Юра никогда в жизни не видел и не думал, что такие могут быть; может, это и не ель вовсе, а какая-нибудь секвойя, с некоторым даже испугом подумал он, от края поляны и до ствола — метров семьдесят… но шишки откровенно еловые, хотя и большие. Ну очень большие! Но по пять… Идти по такой поляне, не производя шума и треска, было невозможно, и он двинулся в обход. И через несколько минут вышел к сарайчику.

Похоже, местные жители извлекали какую-то выгоду из еловых шишек: рядом с сарайчиком высилась гора лузги, стояло решётчатое колесо-грохот, валялись на боку три вместительные тачки. Пеленгатор показывал, что Эля находится либо в самом сарайчике, либо сразу за ним. Юра выключил КПК, чтобы он в ненужный момент не запищал, и продолжил движение в обход. Скоро ему стало понятно, что придётся прижиматься к избушке: плотный молодой, да ещё почему-то на три четверти высохший ельник преградил путь, бесшумно по нему не пройти…

Наверное, если подуть в гармонику, здесь обозначится какая-нибудь стена, мельком подумал Юра. Вообще обо всём этом следовало как-нибудь спокойно подумать, но до спокойствия ещё требовалось дожить.

Медленно-медленно он оттянул затвор «Каштана», потом так же медленно вышел из-за деревьев и сделал несколько шагов по открытому месту. Здесь была невысокая трава и толстый пружинящий слой хвои; в хвое, к сожалению, было множество мелких сухих веточек… ему казалось, что треск разносится на километр вокруг. Потом под ногой оказалось что-то твёрдое — замшелое бревно. И потом ещё бревно. Стараясь ступать именно по ним, Юра вплотную приблизился к сарайчику. Ага, сарайчик был на полозьях — то есть эти брёвна служили чем-то вроде рельсов. Так, теперь… что? К стене были прибиты толстые бруски — готовая лестница. Забраться на крышу… Юра присмотрелся. Крыша из горбыля. Ненадёжно. Да и потом — это только на большую дистанцию хорошо лупить с крыш, а на малой можешь больше проиграть, чем выиграть. Мобильность огня хуже, да и тушка твоя куда более открыта — хотя молодым это надо показывать, сами не понимают…

Он дошёл до угла и принюхался. За углом курили.

Молча.

Обычно, когда мужики курят вдвоём, они хоть что-то, да говорят. Здесь же царило полнейшее молчание. Он даже слышал поцыкивание затяжек и довольное «уффф» выдохов струйкой дыма. Курил один. Значит, почти наверняка и стоял — один.

Знать бы, в какую сторону лицом…

И тут послышались шаги. Второй шёл открыто, шумно, что-то нёс.

— Ну, ты, пря, ходишь-та, — недовольно сказал голос — густой, с хрипотцой.

— Не стужай, Савельич, — сказал другой голос, попроще. — Тама бережок пооплыл, пришлось-та пару сажень туды-сюды. И то баю, не шибко скулёмил, чё.

— Да ничё, чё. Я тут, пря, морокую — куды Глушка делся, то смахал его кто, то чё.

— Тута я, дядя. Примай ушат.

Что-то тяжёлое поставили на что-то деревянное.

Если бы у Юры была задача освободить Элю и вернуться с ней назад — лучшего момента было бы не найти. Сторожа чем-то заняты, возвращаться недалеко… Он прокрутил в голове этот вариант и подтвердил: да, легко. Нечего делать. Два пальца об асфальт. Только вот — шли не за этим.

С другой стороны, понятно, что всё развивается не по плану, причём настолько не по плану, что, может быть, до полной своей противоположности… и далеко не факт, что Элю (и других, напомнил он себе; она не одна там) ведут именно в то место, куда предполагалось первоначально. И ведут скорее всего не те, кто должен был вести. И, не исключено, не за тем.

Якорный бабай, ну нереально же так: объявление в газете, телефонная барышня, автобус, регулярно уходящий с одного и того же места, — и чтобы все, кто позвонил, кто сел в автобус, не возвращались, пропадали, превращались в зомби и блуждали по Зоне… Не бывает. Совершенно очевидно, что из тысяч поехавших пропадали единицы, причём пропадали мотивированно — хотя бы для тех, кто ездил с ними, а может, и для родственников, друзей… может, там так хитро отбирали, чтобы без друзей и родственников? И ведь наверняка все сами шли куда надо и никого никуда не гнали под конвоем…

Итак: прервать операцию — или же продолжить, не имея достаточной информации? Черт, да попросту не имея никакой информации…

Значит, её надо добыть. Потолковать с кем-нибудь из местных. Кто в теме.

В общем, ждём. Не делаем резких движений.

Юра посмотрел на часы. Они стояли.

Было почти жарко.

Деревня Бархотка не походила ни на белорусские, ни на украинские, ни на российские и вообще ни на какие виденные Юрой деревни. Возможно, неуверенно подумал он, на крымские приморские… только без моря. Вместо моря было серое полуболото-полуозеро с множеством больших и маленьких островков — и уходящей куда-то в туманный горизонт железнодорожной насыпью.

— Пойдём, — сказал Юра лошадке и тронул поводья.

Сцена из вестерна, подумал он мрачно: ковбой входит в городок, ведя в поводу мустанга, на спине которого лежит мёртвый молодой вакеро… и жители городка медленно поворачивают головы в его сторону, не переставая заниматься своими делами…

Беда в том, что этот городок был пуст. Или казался пустым. Стук копыт по светлым плиткам дикого камня отдавался от подслеповатых окон с тюлевыми занавесками внутри, полуприкрытых снаружи пёстрыми вылинявшими половичками-шторами, затенённых свисающими сверху ветвями плодовых деревьев; от плотно сбитых сухих заборов с наглухо закрытыми воротами; от рядов пустых бочек, непонятно зачем стоящих вдоль дороги.

А потом он увидел навес, под которым угадывались пара длинных высоких столов и, кажется, буфетная стойка.

Юра, не отпуская поводьев, вошёл под навес. Пахло прокисшим пивом.

— Эй! — позвал он. — Есть кто-нибудь?

Слышно было, что есть, но никто не появлялся.

— Ну, пожалуйста, — сказал Юра. — Я хочу пить. И я ищу учителя. Николая Ильича. Можете подсказать?

Где-то в глубине помещения, за перегородкой, громко заспорили шёпотом.

— Я вас слышу, — сказал Юра. — Да что здесь такое происходит?

Там уже ругались почти вслух. Наконец появилась немолодая женщина в фартуке и с серой тряпкой в руке.

— Ты кто? — спросила она.

— Меня зовут Юра, — сказал Юра. — Я сам по себе. Мне нужен учитель.

— Зачем?

— Затем, что девочка… — он вдруг понял, что начинает свирепеть внутри, и приказал себе сдерживаться, — затем, что девочка… перед смертью… звала его. Этого достаточно?

— Какая девочка?

— Вот эта. — Юра показал себе за спину.

Женщина приподнялась на носках, заглядывая, и вдруг ахнула.

— А остальные?..

— Про остальных не знаю.

— Они живые?

— Живых я не видел. Вернее, эта ещё была жива.

— Тарас! Иди сюда…

Пришёл Тарас — низкий и кривоногий.

— Ты посмотри! Это же учителева девчонка… и остальные, говорит…

— Вижу. — И Тарас нехорошо прищурился на Юру. — А ты сам-то кто?

— Зовут Юра. Сам я — сам по себе.

— Таких не бывает.

— Бывают.

— Ну, допустим. Так чего надо?

— Учителя найти. Девочку ему передать. Всё. И если воды нальёте…

— Воды ему… Вон, видишь, платан высокий стоит? От него направо — сразу видно, что школа, с огородом. Учитель с обратной стороны живёт. Давай двигай.

— И вам не хворать, приветливые люди, — сказал Юра и пошёл прочь.

Интересно, подумал он, у этих говор совершенно среднерусский. А тех, в лесу, временами хрен понять было. Впрочем…

Он достал КПК и вызвал пеленгатор. Эля была в семи километрах отсюда. Похоже, бандиты с пленниками двигались медленно. Или даже стояли на месте.

Кстати, КПК надо бы подзарядить…

Темнота упала, как в тропиках — мгновенно и тотально. И почему-то тут же стало теплее. Монокуляр ночного видения давал прекрасную картинку, но поле зрения у него было всё-таки маловатым. Трудно бесшумно передвигаться по лесу, глядя попеременно то себе под ноги, то немного вперёд, то снова под ноги. Тропа была действительно плотно прибитая, но почему-то до крайности извилистая, причём извилистая на первый взгляд немотивированно. Но Юра прекрасно знал, что если тропа огибает что-то невидимое тебе, то надо перестать верить глазам и идти по тропе.

Голоса и мелькание голубоватых лучей фонариков он услышал и увидел одновременно.

Не торопясь Юра сначала внимательно посмотрел по сторонам, наметил толстый кряжистый ствол шагах в двадцати от тропы; шаг за шагом, всматриваясь, чтобы не наступить на сухую ветку или не влипнуть в чвакающую грязь, дошёл до ствола; встал за ним. И только теперь начал ловить объективом приближающуюся группу людей.

Они шли медленно. Впереди двое в коротких куртках и с автоматами на груди (что там у них? то ли «пятёрки», то ли укороченные «калаши», не разобрать…), за ними, как детский сад на прогулке, попарно… так… три, четыре… пять пар людей, а было семеро, где они троих подобрали? — и замыкает… нет, ещё две пары, взявшись за руки, а вот уже за ними — те, кто замыкает — трое, гуськом, у двоих за спинами что-то длинноствольное, у третьего АКМ — вырисовываются характерные мушка и газоотвод.

Судя по количеству бойцов и составу вооружения, это был полностью (или частично) другой отряд. Там были четверо с бесшумками — да, вероятно, «пятёрками». А здесь пять бойцов, бесшумок только две… Ладно, плевать. Лишь бы Эля была тут.

Рискуя, что свет экранчика КПК выдаст его, Юра всё-таки включил и быстро выключил пеленгатор. Эля была тут. Всё нормально. Допустим, у них что-то вроде эстафеты, или просто двое бойцов повезли хоронить убитого, а трое новых привели откуда-то ещё семерых пленников. Примерно так, да.

Прислонившись спиной к дереву, Юра взял «Каштан», выдвинул приклад, приложил к плечу, включил прицел и посмотрел просто в лес. Картинка была идеальная — видно как днём, только в желтовато-серых тонах. Оттянул затвор. На всякий случай проверил гранаты: висят на груди, не потерял. Постоял, считая про себя до двухсот. За это время конвой должен поравняться с ним.

Но нет, они шли медленнее, чем показалось поначалу, и только на «двести шестьдесят» зазвучали шаги и глухие усталые голоса.

— …а он, типа, вези всех, пусть вон хоть Михель… а мусора отсосут… а я ж, типа, при понятиях, мне бакланить не в масть… не, падла, это лишак…

— …расклад простой: мусора склеили ласты одному гондону… и палево попёрло… там слово за слово — волыны на лапы, и понеслась. Гондон и отхитрожопился. Мусора его угандошили, глядь, а оно опа! — ещё три жмура. Кто успел?.. — на шершавого и ну крутить…

Интересно, подумал Юра. Бандосов он видел достаточное количество — и в Москве, и, главное, на Кавказе. Бандос, что кавказец, что русский, что в летах, что совсем молодой, — человек солидный, сдержанный, силу свою знает и вгнилую пальцы не гнёт. Одет солидно и дорого, даже если это камуфло. И разговаривают иначе: скупо, чётко, без эмоций. А эти — как в заповеднике каком-то отсиживались, лихие девяностые заспиртованные… чёрт знает что.

Впрочем, это ведь не самая удивительная вещь в Зоне, не так ли? — спросил он себя и сам себе ответил: — Нет, не самая. Но одна из.

Высунувшись из-за дерева, он приложился к прицелу.

Вот она, Эля. Идёт, пошатываясь. Но лучше многих. Ну, должны же встать на ночёвку?..

И, как бы перехватив его мысленный посыл, передний бандит остановился, повернулся и, светя на подконвойных, поднял руку:

— Писец, кочумаем! Место сухое, костерок ща запоганим. Поссать — вон за те кустики. Бежать не советую, или, сука, утонете, или сожрут. Догонять никого не буду, спасать — тоже. Грач, Мыкола, Тихарь, сделайте дрова…

Как ни странно, Юра проснулся сам. Было страшно тихо. Рядом, привалившись к нему и почти не дыша, спала Эля. Он осторожно, чтобы не разбудить, высвободился, уложил её на то место, где сидел, и медленно привстал.

Костёр, кажется, потух. Оттуда тянуло влажным дымом.

Было ещё темно, хотя уже не глаз выколи — наверное, самое начало утра. И было тепло, тепло и душно, как в предбаннике.

Стоял туман, хотя при такой температуре вроде бы не бывает туманов; не слишком густой — но луч фонарика сразу же высветил только сам себя, свой собственный голубоватый конус, а всё остальное кругом сделал невидимым и чёрным.

Юра выключил фонарь и сунул руку в карман за монокуляром.

Карман был пуст.

Что за чёрт?

Он обхлопал себя по всем карманам, курточным и жилеточным, внутренним и внешним. И понял, что пропало многое. Ч-чёрт…

Уже понимая, что случилось, но всё-таки надеясь, что ошибся. Юра пошёл к стоянке. Да, вот она. Кострище ещё дымится.

И — никого. Снялись и тихо ушли. Сами. КПК забрали, суки, и ПДА забрали. Зачем они им?.. «ТТ» дарёный — тоже забрали. Ну, это хотя бы понятно…

Хорошо хоть, что оставили «Каштан» (по какому-то наитию он повесил его под шинель, и похитители не рискнули резать ремень и вытаскивать пэпэшку) и гармоники.

Но — почему ушли?

Не знаю… можно догадываться: например, все они оплатили тур к месту исполнения всех желаний и вносить какие-то изменения не хотели. Не сходится: так и так маршрут и цель оставались теми же. Скорее, кто-то из получивших оружие решил получить и те ништяки, которые полагались пригнавшим конвой. Или — кого-то на входе надо приносить в жертву, а без этого никак. Или что-то ещё…

Ничего не знаю, с досадой подумал Юра. Догнать и спросить?

Потешить любопытство.

На фиг.

Он осмотрел поляну. Так, шмотки унесли, мою сумку унесли, рюкзак тоже унесли. Остались у меня пэпэ, два магазина к нему… а это что? А это обтирочные концы, они их не заметили или решили, что обойдутся. И самогон, как ни странно, — бутылка откатилась, не нашли. Может, ещё что-то? Юра походил вокруг костра. Светало очень быстро. Валялся скомканный свитер, вставший колом от засохшей крови, валялись откуда-то взявшиеся резиновые сапоги. И всё.

Ну и ладно.

Юра почти бегом вернулся к Эле. Та так и лежала в чертовски неудобной позе; да жива ли она? — вдруг пробило Юру. Он наклонился. Жива.

— Подъём, — похлопал он её по плечу. — Мы уже всё проспали.

— Что? — Открыв глаза, но продолжая спать, Эля похожа была на страшного совёнка. — Куда попали?

— Проспали.

— Самолёт? Нет, ещё не скоро… Да ну, перестань, какое может быть зависание, не смеши…

Она завозилась, устраиваясь поудобнее. Теперь Юра увидел, что на спине у неё приторочен рюкзачок.

— Эль, так мы идём или нет?

— Да-да-да, сейчас-сейчас, просто три секунды…

Юру вдруг заколотило — то есть по-настоящему, руки прыгали, и зубы пришлось сжать, чтобы не стучали. Тихо, сказал он себе, тихо. Они же всё-таки сёстры…

Эля говорила голосом Алёнки и с Алёнкиными интонациями.

А потом было так: туман рассеялся внезапно, как и появился, и вокруг оказалась сочная зелёная долина. Журчал небольшой быстрый ручей, прыгал с камня на камень; длинная трава склонялась над водой, касалась воды, погружалась в поток и трепетала там. Впереди, в полукилометре, не больше, начинался лес. Тёмный и густой настолько, что казался не просто непроходимым — видел Юра непроходимые леса, — а просто сплошным, как древняя пирамида. Он и был подобен уступчатой пирамиде — каждый следующий ярус нависал над предыдущим, и корявые узловатые сучья — каждый, наверное, толщиной в столетний платан — сплетались, будто лианы; а может, это и вправду лианы, подумал Юра, может, всё это буйство — один бесконечный стебель? Или весь этот лес — одно дерево, подобно какому-нибудь чудовищному баньяну? Скорее всего…

Эля вдруг выдохнула судорожно и стала оседать на землю. Юра успел её подхватить. Она вдруг показалась ему очень тяжёлой. И он сам себе показался очень тяжёлым. Ноги дрожали, будто держали двойной или тройной вес. И всё же он сумел не упасть, а мягко сесть рядом с замшелым камнем и посадить Элю.

— Слабость, — сказала она.

Юра только кивнул.

— Как ты думаешь, где другие? — спросила она.

— Не знаю, — сказал он. — А ты ничего не слышишь?

— Ничего, — сказала она. — Навалилось… этакая огромная подушка. Не слышу, не чувствую… плохо мне… дай полежу.

— Конечно, — сказал Юра и придержал её под затылок, когда она без сил повалилась на бок.

Это её спасло.

Пуля попала в камень там, где только что была Элина голова. Юра почувствовал удар в висок и щёку, и тут же правый глаз закрылся. Тело отреагировало раньше, чем до измученного мозга дошло, что возникла какая-то опасность и надо принимать меры. Нет, тело само распласталось по земле, вжалось, пожалело, что нет лопатки, постаралось определить, откуда прилетела пуля… Потом оно же придержало пытавшуюся вскочить Элю и потащило её за камень, под прикрытие. Ещё одна пуля ударила в камень по касательной и с резким жужжанием ушла рикошетом в небо. Ни первого, ни второго выстрелов Юра не услышал. Наверное, стреляли из чего-то наподобие «винтореза», что плохо — при всех своих недостатках «винторез» был чертовски опасным оружием. А тут ещё глаз… Юра приложил ладонь, потом посмотрел на неё. Вроде бы только кровь. Может, обойдётся. Было бы обидно потерять глаз от какой-то каменной крошки.

— Кто это? — спросила Эля, лёжа на спине и глядя на Юру жутко, безотрывно. — Те? Наши?

— Вряд ли, — сказал Юра. — У них снайперки не было. Кто-то другой. Ты как?

— Как нашатырю нюхнула, — вдруг хихикнула Эля. Это было нехорошее хихиканье, оно могло перейти в истерику. Но могло и не перейти.

— Лежи, не подымайся.

— Да, мой лейтенант.

— Попробуй… увидеть.

— Их?

— Ну да.

— Попробую.

Выглядывать поверх камня — дураков нет. Но что-то же надо делать…

Он отполз от камня шагов на пять, собрался, подскочил и снова упал. Через секунду свистнуло — не очень близко. Снайпер метрах в трёхстах… но это ерунда.

Потому что как минимум четверо, пригнувшись, приближались к ним, обхватывая камень с флангов.

Юра перекатился к камню.

— Плохо, — сказал он.

— Вижу, — сказала Эля. — Злые.

— Что им нужно, интересно?

— Мы.

— Ладно, потом разберёмся… чёрт.

— Там есть ещё. Один. Сзади. Он без оружия, но… давит. Это он нас…

— Понял, — догадался Юра. — Менталист, он же контролёр. Это хорошо, что мы с тобой запивали водку самогоном.

— Что?

— Потом объясню…

Контролёр, подумал он. С какими-то бандосами. А ведь нам кранты, ребята.

Двух шагов не дошли… обидно.

Сдаться?

И поступить в зомби.

— Юра, — ткнула его в бок Эля. — Держи.

— Что это?

Это была пуговица. Вернее, капсула с дум-мумиё в виде пуговицы. Он совсем про неё забыл. Свою отдал Серёге, а про Элину забыл.

— Я же ещё живой, — сказал он.

— Заранее.

— Нет, — сказал он. — У меня есть идея получше.

Он лёг на спину, расстегнул шинель и засунул руку во внутренний карман жилетки. Неужели и это спёрли? Слава богу, на месте.

Ухватив пузырёк двумя пальцами, Юра вытащил его и тут же уронил. Да что за чёрт. Проклятый контролёр…

Ни хрена руки не слушались.

— Помоги, — сказал он, и Эля поняла без слов, зашарила руками по полам распахнутой шинели. Нашла. Зубами открутила пробку.

— Что это?

— Давай… все.

Она высыпала ему прямо в рот желатиновые капсулы. Юра языком направил несколько между зубами и раздавил. Потом ещё и ещё — пока было что давить.

У снадобья был беспомощный сладковатый вкус.

Ну, Быстрорез… на тебя, гада, вся надежда…

Сначала закружилась и опустела голова, а потом Юра вдруг услышал совсем рядом писк медицинского монитора и бубнящие голоса: «…четвёртые сутки, и если быть точным — семьдесят восемь часов калий заметно ниже нормы, но по серотонину и норадреналину нет, свёртываемость остаётся очень высокой, протромбиновый индекс таламонал, я думаю, пока отменять не будем, пусть…» — это было так реально, что он даже чуть приподнялся и стал озираться вокруг, ожидая увидеть врачей… примерно так же он пришёл в себя в госпитале в Дербенте три года назад — и сейчас сверкнуло то ли понимание, то ли надежда, что вот оно: бред закончился, и он наконец очнулся.

Вместо этого он увидел два чёрных кружка автоматных дул, глядящих ему прямо в глаза.

— Ну що, москалик, добігався? Сталася дупа?

Юра хотел что-то ответить, но только скривился. Бандос был тощенький и молоденький, лет семнадцати, с быстрыми злыми глазками.

«…я не могу сказать, что есть объективное ухудшение параметров, но почему-то он загружается… — продолжали бубнить голоса, — …что мы могли упустить?..»

— Знаете, люблю теплої осінньої днини побродити по лісу з двостволкою, — сказал другой бандос, старший, толстый сам и с толстым холёным лицом, с пущенным по виску оселедцем.

— На полювання? — подсказал молодой; это у них явно была проработанная хохма.

— Ні, по гриби… Бувало, підійдеш так до грибників — і скажеш просто: ого! скільки грибочків назбирали!

Подошли ещё двое, остановились поодаль. Юра вдруг понял, что отчётливо видит обоих, хотя они стоят на противоположных сторонах — один справа от него, другой слева. Причём тот, который слева, оказывается за камнем…

Потом он увидел контролёра.

Лысый мужичок в хорошей и дорогой, но совсем не по размеру кожаной куртке брёл к ним, сильно подволакивая ногу. Он был сосредоточен и зол — зол тем, что с этими двумя у него что-то не совсем получилось, пришлось их просто глушить, то ли на предыдущих слишком много сил потратил, то ли ещё что, ладно, сейчас разберёмся… Но тут контролёр почувствовал неладное и замер.

А Юра тем временем увидел снайпера.

Снайпер стоял за деревом, положив винтовку на торчащий сучок, и через прицел разглядывал происходящее. Ему тоже что-то не нравилось. Он был самый опытный здесь и самый главный — именно потому, что опытный. Ему этого даже никогда не приходилось доказывать. И именно в силу опытности он был достаточно осторожен. Внутренний голос сейчас подсказывал ему: сматывайся. Бросай всё и сматывайся. Но вместо этого он поймал в прицел голову контролёра (Мирон, откуда-то узнал Юра, его зовут Мирон; а снайпера зовут Лев Савельевич, и прозвище у него Дырявый) и нажал спуск.

Контролёр исчез. Потух. Юра тут же почувствовал, что тяжёлую душную подушку, давившую на мозг, нехотя убрали.

— Грибочки, говоришь? — спросил он бандоса с оселедцем. — Будут вам сейчас грибочки.

Бандос поднял автомат и выстрелил в того, молоденького. Тут же рядом стукнула ещё очередь, и один из вновь подошедших, взмахнув руками, рухнул в траву.

Двое оставшихся в ужасе уставились друг на друга. Они понимали, что происходит.

— Остаться должен один, — сказал Юра.

Толстый бандос успел выстрелить раньше. Второй схватился за живот и со стоном сел. Повалился на бок, засучил ногами и замер.

— И это не ты, — продолжал Юра.

Пуля снайпера ударила толстого точно в левую лопатку и толкнула вперёд. Он умер раньше, чем упал.

— Что происходит? — прошептала Эля.

— Это я их, — сказал Юра. — Пока не вставай. Потом, всё потом…

Снайпер, оставив винтовку у дерева, шёл к ним. На само деле он хотел остановиться, упасть, бежать в другую сторону, но тело решило иначе. Юра чувствовал его нарастающий ужас.

Да, Дырявый, подумал Юра, ты ведь небось верил в свое бессмертие? Что не ты, а другие всегда будут вот так идти туда, куда не хотят? Исчезать, испаряться, умирать на ходу? Вот и посмотрим сейчас, из какого сорта говна ты сделан…

— Алёнка, — сказала вдруг Эля. — Это Алёна! Эй!

— Где? — спросил Юра.

— Да вот же она! — И показала на зелёную пирамиду. На чащу.

Юра, стараясь не отвлекаться от Дырявого, посмотрел в ту сторону.

Это было…

Алёна повернула к Юре сияющее лицо:

— Нравится?

— Зашибись!

— Куда летим?

— Куда хочешь!

— Ты сказал!

И — положила самолёт в вираж. Плоскость воды накренилась, солнце описало дугу и оказалось слева-сзади, а впереди прямой чертой легла почти прямая стрела пляжа.

— Острова здесь только сверху хорошие, — сказала Алёна. — Где грунт твёрдый, там намусорено, а где чисто — там болото. Но я знаю одно местечко…

— Садиться будем? — уточнил Юра.

— Даже и не знаю, — засмеялась Алёна. — Ты такой замороженный, что просто руки чешутся тебя расшевелить.

— Я замороженный? — удивился Юра. — Это я просто из-за толпы такой. Меня всегда в толпе начинает клинить. Особенно когда все пьют и веселятся. Тогда я или надираюсь, или ухожу. Сегодня вот ушёл.

— А зачем вообще приехал? Раз толпу не любишь?

— Воздухом подышать. — Он повернулся к Алёне, встретился с ней глазами — и вдруг понял, что взгляд оторвать не может.

Так прошли секунда или две.

Потом самолётик резко нырнул вниз, воздух засвистел в стойках и растяжках, взревел мотор. Вся конструкция затряслась, где-то внизу послышались частые хлопки. Юра покрепче вцепился в скобу. Два, считал он про себя, три, четыре… На счёт «семь» Алёна резко подала перекладину, которой управлялось мягкое треугольное крыло, вперёд, и Юру опять вдавило в сиденье. И тут же самолёт вошёл в крутой вираж над самой водой — так низко, что видно было, как от вылетающего из-под крыла воздуха вздымается бурунчик. А в следующее мгновение конец крыла зацепил волну, рассек её — и всё зеркало водохранилища подскочило и с размаху ударило Юру в лицо.

Он, наверное, не терял сознания — иначе захлебнулся бы. Вокруг было светло и мутно. Он нащупал застёжки ремней и отстегнул одну, потом другую. Протянул руку туда, где сидела Алёна, но рука попала в пустоту. Потом — наткнулась на спинку сиденья. Видимо, пилотессу выбросило при ударе… Юра оттолкнулся от стойки и стал грести в ту сторону, где светлее и куда всплывали пузыри.

Он вынырнул, хватая ртом воздух. Совсем рядом, взметнув фонтан брызг, вылетел поплавок, немного постоял вертикально — и рухнул, едва не огрев Юру по голове. И тут же вслед за поплавком, на миг выскочив по пояс из-под воды, появилась Алёна. Она оглядывалась по сторонам, но Юра находился точно за её спиной, и она не увидела его. Тогда, изогнувшись, она нырнула. Юра тоже нырнул, в три гребка подплыл к ней сверху-сзади — и похлопал по плечу. Алёна развернулась к нему…

…Вторая очередь прошла ниже, но все уже, слава богу, лежали. Сейчас начнут орать, подумал Юра. Он, изо всех сил стараясь не высовываться, шарил биноклем по-над краем лощинки, которая так удачно подвернулась, но ничего подозрительного увидеть не мог. Откуда же он лупит?..

Потом он сообразил взглянуть на ПДА. Ему всё с приседаниями вернули — и приборы, и патроны, и гранаты, — только выведи, батюшко… Он вывел. Прямо под пулемёт.

Но вроде бы никого не задело.

Блин.

Экранчик ПДА был буквально испещрён пометками аномалий. Мы вот здесь, а дальше… ой. Просто ой.

Зато поблизости не было ни одной нераспознанной (а значит, вражеской) отметки других людей и вообще никакой органики, и была лишь одна зелёненькая — «свой» — метрах в двухстах… вон в том направлении. Так, смотрим.

Ни черта не видно. Два кривых деревца, заросли ивняка, ручей.

Тогда Юра стал по ПДА вызывать этого «своего».

— Отметка Б-406, Б-406, я — Б-618, Б-618, видишь меня?

Молчание.

— Б-406, Б-406, я — Б-618, Б-618, это ты, зараза, по мне садишь очередями?..

— Вижу. Вижу тебя, Б-618, ты кто?

— Курсант Шихметов, бюро «Волкодав».

— Юрка? Ты как сюда мог попасть?

— А ты кто?

— Настя Малая.

— Да чёрт!.. Настя, какого хрена ты в меня шмаляешь? У меня тут семнадцать человек гражданских, а вокруг поле аномалий…

— Вообще не двигайтесь, Юра. Замрите. Там поле аномалий.

— Я уже увидел. Все лежат. Ты почему в нас стреляешь?

— Я думала, это банда. Банда ушла в аномалии. Я одна, Юра. Наши будут только через час.

— Банда? Какая банда?

— Человек восемь. Они где-то там, Юра. Будь осторожен.

— Я осторожен, Настя. Почему ты одна?

— Потому что. Все погибли. Тут брод был заминирован. По сторонам «карусели», а посередине фугас. Я одна.

— Сейчас я медленно встану, ты меня увидишь.

— Да.

— У тебя есть вешки?

— Уже нет.

— Понял. А ты ходить можешь?

— Нет, Юра. Я без ноги. Я под наркотиком, Юра, потому и… Извини.

— Понял. Настя, ты жди. Я сейчас медленно иду к тебе.

Юра отключил связь и вывел ПДА в режим наивысшего разрешения. Так он давал все возможные препятствия на расстоянии только до тридцати метров, зато с очень высокой точностью.

Сосредоточились.

Гаек нет. Ну да ладно. Зато есть патроны.

— Вы двое, — позвал он Серёгиных бойцов, одного звали Матвей, другого Максим, но запомнить, кто есть кто, Юра не мог, да особенно и не стремился. — Ты, толстый. И ты, Эля. Сейчас мы идём очень-очень медленно, и вы ступаете за мной след в след. Эля, вот тебе примерно две сотни, — он ссыпал в оттопыренные карманы куртки макаровские патроны из разорванных пачек, — будешь каждый шаг бросать по одному себе под ноги. Дамы, пойдёте тогда, когда я дам отмашку, понятно? Чётко по дорожке из патронов. По одной. Торопиться некуда. Тоже понятно? На самых ответственных местах буду оставлять по одному из мужиков в качестве вешек. Вешки, всех пропустите, пойдёте последними. Тоже понятно? Ну и отлично. Тогда движемся в таком порядке: я первый, Эля за мной — отстаёт на шаг, дальше толстый, дальше Максим, последний Матвей. Всё всем ясно?

Ясно было всем.

— Ну, тогда…

Юра ещё раз сверился с ПДА, потом поднёс к губам гармонику и заиграл. Тут же реальность как бы подёрнулась зеленоватой рябью, и совсем рядом — протянуть руку — он увидел шипы. Чуть ближе, чем обещал ПДА.

— Шаг в шаг, — напомнил он.

Стихи Ирины Андронати.