Люди болтали: типа, Большой Ник — самый что ни на есть настоящий наследник Аль Капоне, только на современный лад. Он слухов таких не отрицал, да и не подтверждал тоже. И правильно, чего самому на себя криминал возводить.
Покупал он — что душе приглянется: особняк в двадцать три комнаты в пригороде Чикаго, а второй — в семнадцать комнат — в Майами. Лошадок, там, скаковых, яхту в девяносто футов длиной. Одних костюмов — сто пятнадцать. А еще, среди прочего, вкладывал он денежки в одного боксера среднего веса, в Берни О'Хэйра, по прозванию Вышибала из Шенандоа.
И даже когда тот О'Хэйр на один глаз ослеп — на тернистом пути к вершине боксерской карьеры, значит, — не бросил его Большой Ник, а включил в маленькую армию своих телохранителей.
А Большой Ник — он ведь каждый год, незадолго до Рождества, праздник устраивал. Для детишек своих ребят. Ну, вот. Стало быть, праздник на вечер намечен, а утром Берни О'Хэйр, Вышибала из Шенандоа, со своей половиной, Вандой, и с сынишкой своим четырехлетним, Уилли, в дорогой торговый квартал Чикаго за покупками отправился.
Приходят, это, они втроем в ювелирный магазин, и тут вдруг малыш Уилли ныть принялся и за штаны отцовы цепляться — что твой пьяный звонарь за веревку колокола.
Берни, мужик молодой, но крутой, исполнительный, вся морда — в шрамах, подносик бархатный с часами отложил, брюки за ремень ухватил, поправил.
— Штаны мои отпусти, Уилли! Отпусти, слышь? — И к Ванде поворачивается. — Вот ты мне скажи: как прикажешь Большому Нику подарочек к Рождеству выбирать, ежели Уилли вот-вот штаны с меня стащит? Убрала б ты его от меня, а, Ван? Что вообще на пацана накатило?
— Здесь где-то, верно, Санта-Клаус, — отвечает Ванда.
— Откуда бы взяться Санта-Клаусам в ювелирных магазинах, — говорит Берни, а потом к продавцу поворачивается: — У вас тут Санта-Клаусов ведь никаких нет, так?
— Что вы, сэр, — продавец говорит. Тут на его морде улыбочка так и расцветает, перегибается он через прилавок и — Уилли: — Но если этому мальчугану вдруг захочется побеседовать со старым добрым святым Ником, мне так кажется, что он найдет этого веселого повелителя эльфов прямо в...
— Еще чего, — буркнул Берни.
Продавец аж побелел.
— Сэр, я всего лишь пытаюсь объяснить, что Санта-Клаус есть в соседнем универмаге, и ваш малыш...
— Ты чё — не видишь, что только сильней пацана раздразниваешь? — рычит Берни. Присаживается он на корточки перед Уилли. — Уилли, парень, никаких таких Санта-Клаусов на милю вокруг не сыскать. Этот чувак просто волну тебе гонит. Нету никакого Санты в соседнем доме.
— Да вон же, пап, вон! — кричит Уилли. И тычет пальчиком в крошечную фигурку в красном, что стоит на больших часах позади прилавка.
— Умереть, не встать! — говорит тут Берни с изумлением, аж по коленке себя прихлопнув. — У пацана-то, как до Санта-Клаусов доходит, глаз прям орлиный. — И ухмыляется этак успокоительно: — Да чего ты, Уилли, сынок, я на тебя прямо удивляюсь. Этот Санта — маленький, к тому же — пластмассовый. Ничего он тебе не сделает.
— Ненавижу его, — хнычет Уилли.
— Сколько хотите за эту штуковину? — спрашивает Берни.
— Это вы о пластмассовом Санта-Клаусе, сэр? — переспрашивает продавец, изумленный до крайности. — Боже, да это же всего лишь праздничное украшение. Вы, я уверен, сколько угодно таких за пять—десять центов в любой дешевой лавчонке купите.
— А мне надо этого, — рыкнул Берни. — И немедленно.
Продавец фигурку ему протянул.
— Совершенно бесплатно, сэр, — говорит. — Подарок от магазина.
Берет Берни Санта-Клауса, швыряет на каменный пол.
— Гляди, — говорит, — Уилли, сынок, чё щас папка твой с этим старым бородатым хрычом сделает.
И каблуком с размаху — по фигурке:
— И — эхх!
Уилли сначала улыбнулся этак бледненько, а потом, глядя, как каблук отцовский на статуэтку снова и снова обрушивается, и смеяться стал.
— А теперь сам давай, Уилли, — говорит Берни. — Кто его, на фиг, боится, да?
— Я его старую башку разобью, — лепечет счастливый Уилли. — В куски его расколочу!
И сам давай скакать по Рождественскому Деду.
— Умно с твоей стороны, умнее некуда, — зашипела тут Ванда. — Сначала целый год требуешь, чтоб я приучила его хорошо относиться к Санте, а потом сам же этакие фокусы выкидываешь!
— Должен же я был сделать хоть что-нибудь, чтоб заставить его заткнуться малость! — огрызается Берни. — Ну ладно, ладно уж. Может, теперь побудем малек в тишине и покое, чтоб я мог хорошенько часы рассмотреть? Вон те, с бриллиантами на циферблате, — сколько?
— Триста долларов, включая налоги, сэр, — говорит клерк.
— А в темноте они светятся? Мне надо, чтоб светились.
— Разумеется, сэр, циферблат — светящийся.
— Тогда беру, — кивает Берни.
— Триста баксов! — стонет Ванда с отчаянием. — Господи милосердный, Берни...
— Чё ты имеешь в виду под «господи милосердный», женщина?! — ревет Берни. — Да мне со стыда бы сгореть, что дарю ему такой вот никчемушный кусок дерьма. Что самому Большому Нику эта дешевка паршивая, часы всего за триста баксов? Ты чё-то рот открываешь, а вот не слыхал я, чтоб ты особо рот открывала по случаю бабок, которые на счет наш банковский так и текут. Большой Ник нам — самый настоящий Санта-Клаус, нравится тебе или нет!
— Не нравится, — отвечает Ванда. — Ни мне не нравится, ни Уилли. Посмотри на бедного малыша — у него же все Рождество испорчено!
— А-а, вон ты про что, — Берни говорит. — Да все не так уж и плохо. Со стороны Большого Ника это очень даже добросердечно — праздник для детишек устраивать. Я чё в виду имею — одно дело, что из этого получается, а другое — хочет-то он, как лучше.
— Да уж, доброе у него сердце! — усмехается Ванда. — Как лучше, точно! Выряжается в костюм Санта-Клауса, чтоб детишки вокруг него собачонками прыгали. А он попутно у них всю подноготную их родителей выспрашивает.
Покивал Берни покорно.
— Все так, а что поделаешь?
— Завяжи, — говорит Ванда. — Другую работу себе найди.
— Да что еще я делать-то умею, а, Ван? Всю жизнь же только и делал, что дрался. И потом, где я найду такие бабки, как те, что Большой Ник мне платит? Вот ты скажи — где?
К соседнему прилавку подходит тут высокий, расфуфыренный господин с усиками, в поводу — жена, вся в норке, и сынок. Примерно Уиллиных лет сынишка, — все сопел да на дверь входную оглядывался с опаской.
— Ишь ты, — Берни говорит, — да это ж мистер и миссис Пуллман. Ты, Ван, поди, их помнишь с прошлого Рождества.
— Бухгалтер Большого Ника, да? — спрашивает Ванда.
— Не-е, адвокат его. — Берни рукой Пуллману помахал — в знак приветствия. — Здрасьте, мистер Пуллман.
— А-а, добрый вечер, — поздоровался и Пуллман, без особой, надо заметить, теплоты. А супруге объяснил: — Телохранитель Большого Ника. Ты, должно быть, помнишь его с прошлого Рождества.
— Вы, гляжу я, как все добрые люди — тоже рождественские подарки в последний момент покупаете, — говорит Берни.
— Да уж, — отвечает Пуллман и на сынишку своего, Ричарда, косится. — Можешь ты перестать наконец сопеть?
— У ребенка это психосоматическое, — встряла миссис Пуллман. — Стоит ему увидеть Санта-Клауса — и все, сразу же начинается сопение. Но ведь невозможно же привести ребенка незадолго до Рождества в торговый район — и не встретить
— Не нужен мне сын-сопляк, — прогремел тут Пуллман. — Ричард! Возьми себя в руки! Санта-Клаус — друг и тебе, и мне, и вообще всем нам.
— Лучше бы он у себя на Северном полюсе так и сидел, — отвечает Ричард.
— Чтоб у него там нос отмерз, — добавляет Уилли.
— И чтоб его ведьмедь полярный сожрал, — подытоживает Ричард.
— Не «ведьмедь», а медведь. Полярный медведь, — поправляет миссис Пуллман.
— Зачем ты поощряешь ненависть мальчика к Санта-Клаусу?! — возмутился Пуллман.
А миссис Пуллман ему:
— А к чему притворство?
У продавца глаза мало из орбит не выкатились.
— Порой, дорогуша, — замечает Пуллман, — мне кажется, что ты уже подзабыла, в каком положении мы находились, пока не повстречали нашего рождественского эльфа. В весьма плачевном.
— Мое мнение — или самоуважение, или смерть, — огрызнулась миссис Пуллман.
— Большие деньги — подмоченная совесть, — отвечает Пуллман. — Одно приходит вместе с другим. И мы все в одной лодке. — Поворачивается он к продавцу, говорит: — Мне, пожалуйста, что-нибудь дико дорогое и совершенно безвкусное, и неплохо было бы, чтоб оно еще светилось в темноте и обладало встроенным барометром. — Складывает большой и указательный пальцы — жеманно так. — Понимаете примерно, какую вещицу я ищу?
— С сожалением признаю: вы обратились именно туда, куда надо, — кивает продавец. — У нас есть модель «Мэйфлауэра». Сплошная хромированная сталь, а иллюминаторы изнутри красными лампочками подсвечены. Правда, маленькая незадача: встроены в нее часы, а не барометр. А барометр встроен в статуэтку бравого воина. Серебряная статуэтка, и у воина вместо глаз — рубины. Гм.
— Я вот думаю, — вступает миссис Пуллман, — а нельзя ли поставить статуэтку бравого моряка на палубу «Мэйфлауэра»?
— В правильном направлении мыслишь, — одобрил Пуллман. — Даже удивительно, право. И подумать не мог, что ты однажды научишься понимать Большого Ника столь глубоко. — Потер он устало глаза. — Господи, — говорит, — да что ж ему все-таки нужно, что нужно?! Берни, у тебя какие-нибудь идеи есть?
— Ничего ему не надо, — отвечает Берни. — У него всего на свете — куры не клюют. Только он говорит: мол, все равно подарки получать любит. Для того, значит, чтоб они ему про всех его друзей напоминали, сколько ни есть.
— Видимо, он считает, что таким путем друзей легче
— Не, — отвечает Берни, — Большому Нику друзья и впрямь важны. Ему по сто раз на дню надо толковать, как его все любят, а то он из себя выходит, мебель крушить принимается, во как.
Пуллман покивал задумчиво.
— Ричард, — сказал сынишке, — ты помнишь, что должен сказать Санта-Клаусу, когда тот тебя спросит, как мамочка с папочкой относятся к дяде Большому Нику?
— Мамочка с папочкой любят Большого Ника, — гундосит Ричард. — Мамочка с папочкой считают, что он — настоящий джентльмен.
— А ты, Уилли, чё скажешь? — спрашивает Берни своего отпрыска.
— Мамочка с папочкой говорят, мы дяде Большому Нику всем обязаны, — пищит Уилли. — Большой Ник — он добрый, щедрый.
— Все вокруг любят Большого Ника, — отчеканила Ванда.
— А кто не любил — тот отдыхает на дне озера Мичиган, надежно упакованный в цемент, — добавил Пуллман и мило улыбнулся продавцу, что как раз поднес ему модель «Мэйфлауэра» и статуэтку бравого моряка. — В самый раз, как раз то, что нужно. Последний вопрос: а в темноте они светятся?
В день детского праздника Берни О'Хэйр стоял на страже у парадного входа в особняк Большого Ника. В данный момент он как раз мистера и миссис Пуллман с сынишкой приветствовал.
— Хо-хо-хо, — шепнул Берни.
— Хо-хо-хо, — Пуллман ему в ответ.
— Ну, чё, Ричард, — говорит Берни Пуллману-младшему, — я гляжу, ты сегодня вроде как утихомирился?
— Мне папочка половинку снотворной таблетки дал, — пищит Ричард.
— Что, — спрашивает миссис Пуллман, — хозяин дома принял уже достаточную дозу горячительного напитка?
— Извиняйте, не попал? — дивится Берни.
— Я вас спрашиваю: он уже нажрался?
— А рыбы в воде живут или как? — хмыкает Берни.
— А солнце каждый день встает? — подтягивает Пуллман.
Тут загудел маленький телефон внутренней связи на стене.
— Чё, Ник? — говорит Берни.
— Они все уже? — интересуется кто-то сурово.
— Точно, Ник. Только что Пуллманы прибыли, а они — последние. Остальные в гостиной уже дожидаются.
— Займись там, — бурчит Ник и вешает трубку.
Вздохнул Берни тяжело. Гирлянду колокольчиков из стенного шкафа вытащил, систему сигнализации вырубил, спрятался в кусты на лужайке.
Потряс колокольчики. Заорал во всю мочь:
— Эй, ребятня! Санта-Клаус прибыл! И олешки его — Большерогий, Быстроногий, Серебряное копытце и Золотой глазок! Люди добрые! Прям у нас на крыше приземлились-то! А вон Санта уже и в дом залазит — через окошко спальной!
А после в дом зашел, колокольцы снова в шкаф упрятал, дверь на все засовы и запоры запер, систему сигнализации обратно включил, а после — прямиком в гостиную, где двенадцать ребятишек и восемь пар папаш с мамашами сидели тихонечко.
Все мужики, что там были, на Ника работали. И Берни — тот единственный из них был, что типичным «быком» смотрелся. Остальные на вид — ни дать, ни взять, респектабельные, честные предприниматели. Трудились они у Ника в штаб-квартире, где никаким насилием и жестокостью даже не пахло. Типа, бухгалтерские книги вели, финансовые и юридические консультации предоставляли, а так же разъясняли Нику, как с преступной его деятельностью управляться самыми что ни на есть современными, значит, научными методами. Белая кость средь его людей, короче. Плюс, у всех — детишки, достаточно мелкие, чтоб еще в Санта-Клауса верить.
— С Рождеством вас всех! — хрипло ревет Санта-Клаус, и его тяжелые черные ботинки грохочут вниз по лестнице.
Уилли из объятий материнских вывернулся. Бросился к Берни — отец всяко лучше защитит.
Внизу лестницы Санта-Клаус на перила облокотился. Борода — из ваты, а из-под белых усов сигара торчит. Заплывшие глазки хитро косят, перебегают по лицам приглашенных. Толстый этот Санта-Клаус, и лицо — бледное, отечное. А перегаром от него так и разит.
— Вот сей момент приперся из собственной мастерской на Северном полюсе, — сообщает этак с вызовом. — Чё тут, никто даже и не поздоровается с самим святым Ником?
Родители, что в комнате сидели, так и зашикали на детишек, сидевших, ровно каменные, — давайте, мол.
— Громче уже! — ревет Санта. — Не в мертвецкой сидим.
И пальцем-сосиской на Ричарда Пуллмана кажет:
— Ты, сынок, хорошим пацаном был, точно?
Мистер Пуллман сынишку стиснул, точно волынщик — инструмент свой.
— Да-а! — взвизгнул Ричард.
— Без базара? — спрашивает Санта подозрительно. — С папой-мамой не борзел?
— Не-ет! — кричит Ричард.
— Лады, — говорит Санта. — Прикинь, может, я тебе электрическую железную дорогу привез. А может, и нет.
Порылся он в груде разноцветных свертков под огромной елкой.
— Куда ж я задевал эту гребаную железную дорогу, а? — а после вдруг нашел сверток, на котором имя Ричарда было написано. — Ну, чё, — хочешь?
— Ага, — шепчет Ричард.
— Ну, тогда и веди себя так, чтоб я это понял! — ворчит Санта.
Малыш Ричард, бедняга, только слюну сглотнул.
— Ты, пацан, прикинь вообще, сколько эта дорога стоит? — говорит Санта. — Сто двадцать четыре бакса с мелочью! — Выдерживает драматическую паузу. — И это — ежели только
Наклонился он над Ричардом:
— Ну, сынок, скажи теперь спасибо!
Мистер Пуллман снова бока Ричарда сжал.
— Спа-асибо, — протянул Ричард.
— Да уж точно «спасибо», без базара, — ухмыльнулся Санта с этаким горьким сарказмом. — Со своего старика ты железную дорогу за сто двадцать четыре пятьдесят хрен когда получишь, век свободы не видать. Слышь, пацан, я те вот чё скажу: кабы не я, папаша твой по сей день не знал бы, как за больничные счета расплатиться и чем кредиты отдавать. Я так понимаю, это здесь все помнят.
Мистер Пуллман зашептал что-то сынишке.
— Чё за хрень такая? — спрашивает Санта. — Ну, пацан, говори — чё тебе твой папаша шепнул?
— Папа сказал: «Камень ударит, а злое слово — так пролетит», — похоже, Ричарду было неловко за отцовы высказывания. Не говоря уж про миссис Пуллман, — она так устыдилась, что только воздух ртом хватать могла.
— Ха! — ухмыльнулся Санта. — Мощно сказано. Башку об заклад поставлю — он эту фразочку раз десять на дню изрекает, не меньше. Ну ладно, — а вот чё он про Большого Ника дома болтает, а? Давай, Ричард, — ты с самим Санта-Клаусом базаришь, а у меня там, на Северном полюсе, особая книжка заныкана — про детишек, которые неправду говорят. Так и чё твой папашка по-настоящему думает про Большого Ника?
Пуллман взор в никуда устремил — с таким, значит, видом, ровно ему и дела нет до того, что Ричард ответит.
— Мамочка с папочкой, — выдал Ричард урок, как по нотам, — говорят: Большой Ник — истинный джентльмен. Мамочка с папочкой любят Большого Ника.
— Ладно, сынок, — заулыбался Санта, — вот тебе твоя дорога железная. Хороший ты пацан.
— Спасибо, — пищит Ричард.
— А тут у меня еще огроменная кукла для красотули Гвен Зерба, — говорит Санта, очередной сверток из-под елки извлекая. — Только ты, Гвен, сначала сюда выйди. Давай на ушко с тобой пошепчемся, а, детка? Чтоб никто нас с тобой не подслушивал?
Главный бухгалтер Большого Ника так поддал дочурке в спину — она к Санта— Клаусу прямо бегом выбежала. А папаша сам — маленький он был, толстенький такой — ухмыльнулся двусмысленно, уши навострил, да и позеленел слегка. Кончились вопросы. Выдохнул Зерба с облегчением, снова малость порозовел. Санта-Клаус до ушей улыбается, Гвен куклу в свой угол тащит.
— Уилли О'Хэйр! — возглашает Санта-Клаус. — Говори Санте все, как на духу, — получишь клевый кораблик. Что твои старичок со старушкой там треплят про Большого Ника?
— Говорят — они ему многим обязаны, — отвечает Уилли покорно.
Санта-Клаус так хохотом и взорвался.
— Да уж без балды — обязаны, сынок! Прикинь, Уилли, где бы твой папашка был сейчас без Большого Ника? Совсем бы крышей поехал, сам с собой болтал бы, в башке — пустота кромешная, мозги наперекосяк. Вот тебе, пацан, твой кораблик. И это — с Рождеством тебя.
— Вам тоже счастливого Рождества, — ответил воспитанный Уилли. — Извиняюсь, а тряпочку мне можно?
— Тряпочку? — подивился Санта.
— Пожалуйста, — тянет Уилли. — Мне бы кораблик протереть.
— Уилли! — так и ахнули хором Берни с Вандой.
— Тихо, тихо, без понтов, — говорит Санта. — Пускай пацан выскажется. Тебе
— Грязь с него стереть бы и кровь, — отвечает Уилли.
— Кровь?! — рычит Санта. — Грязь?!
— Уилли! — вопиет Берни.
— Мама говорит: все, что мы от Санты получаем, кровью заляпано, — объясняет Уилли и указывает на миссис Пуллман. — А вон та тетя говорит: Санта грязный.
— Ничего, ничего подобного я в жизни не говорила! — визжит миссис Пуллман.
— Говорила-говорила, — вступает Ричард, — я сам слышал.
— А мой папочка, — светски нарушает Гвен Зерба неловкое молчание, — говорит: что собаку целовать, что Санта-Клауса.
— Гвен! — стонет ее отец.
— А я собачку свою каждый день целую, — продолжает Гвен, явно намеренная мысль свою до конца довести, — и ни разу не заболела. Вот.
— Наверно, мы кровь с грязью и дома отмыть сумеем, — говорит Уилли задумчиво.
— Ах ты, чистоплюй мелкий, сучонок! — ревет Санта-Клаус и уже замахивается — вмазать, значит, Уилли.
Берни тут вскочил молнией — и руки Санты накрепко перехватил.
— Пожалуйста, — говорит. — Пацан ничего такого в виду не имел.
— Руки поганые от меня убери! — орет Санта. — Тебе чё — совсем жить надоело?!
Отпустил Берни Санта-Клауса.
— Чё, — спрашивает Санта, — и «извиняюсь» не скажешь? Я-то думал, уж на извинения тебя хватит.
— Прости меня, Санта-Клаус, пожалуйста, — говорит Берни... и тут же кулак свой огромный в зубы Санты впечатывает, прямехонько, значит, в сигару. И влетает Санта точно в рождественскую елку, а после и вниз сползает, за гирлянды цепляясь и срывая их.
Детишки так завопили от восторга — в комнате больше ничего не слыхать стало. А Берни только ухмыльнулся широко да руки победным жестом над головой вскинул, дескать, вот он, пояс мой чемпионский!
— Заткните детишек, вы! — зарычал Санта-Клаус. — Щас же заткните — или все вы, считай, покойники!
Папаши с мамашами кинулись было к ребяткам, да куда — как их утихомиришь! Вырвались из рук — прыгают, кричат, свистят, над поверженным Сантой измываются...
— Пускай он бороду свою сожрет, Берни!
— Северным оленям его скорми!
— Сволочи вы бескультурные! Все — покойники! — в голос орет Санта, так и лежа на полу. — Да я таких, как вы, оптом по двадцать пять баксов за нос закажу, так мне еще и скидка выйдет — по пятеро трупов за сотню! Валите отсюда!
Как же счастливы были детишки! Даже пальтишки не стали надевать — так и выбежали, танцуя, из дома. И распевали при этом «Бубенцы, бубенцы... чтоб те, старый хрыч», «Мишурою подавись, старый Санта-Клаус»[1] и еще всякое, в том же духе. Слишком они юны и невинны были, чтоб понять: ни черта не изменилось в общей экономической структуре, в которой отцы их по горло увязли. Слишком часто они в кино видали: один хороший хук главного героя в челюсть главного злодея — и ад превращается, значит, в истинный рай на земле.
Санта-Клаус — тот, размахивая руками, следом за детишками родителей из дома выставлял.
— Я вас достану, куда бы вы ни схоронились! — орал. — Я вам столько добра сделал, а вы вон как мне заплатили! Что ж, и я вам заплачу, да еще и с лихвой. Я ваши задницы с лица земли сотру!
— А мой папка Санте врезал, так врезал! — вопил Уилли.
— Все, я покойник. — О'Хэйр супружнице шепнул.
А она в ответ:
— Видать, и я покойница. Только дело, почитай, того стоило. Ты только глянь, до чего ж ребятишки радуются!
Что их ждало? Ясное дело — смерть от пуль киллера, ежели, конечно, не успеют забиться в какую ни то богом забытую глушь, до которой у мафии руки еще не дошли. К Пуллманам, кстати, это тоже относилось.
Святой Николай снова в дом вбежал, а после опять выскочил, в руках — цельная кипа свертков в ярких праздничных упаковках. По белой бороде — алые потеки крови, что у него из носа хлестала. Сорвал он с одного подарочка упаковку. Зажигалку вытащил — большую, в виде рыцаря в полном доспехе. Прочитал карточку, к ней приложенную, а там — «Большому Нику, моему дорогому и единственному. Люблю тебя безумно». И — подпись знаменитой кинозвезды голливудской.
После раскрывает еще один пакет, красивее даже.
— Ага, — говорит, — долгий путь проделал подарочек от дорогого друга в Италии!
Рванул изо всех сил алую ленточку. Взрыв раздался — не только бороду окровавленную и шапочку красную, мехом отороченную, с него снес, но и нос с подбородком заодно. Ну, и бардак же! Стоило б сказать — что за жуткое зрелище для бедных малышей, но нет — кто-кто, а уж дети такую картинку на все блага мира не променяли бы.
Уехала полиция, увезла в морг труп, от шеи вниз разряженный на манер Криса Крингла[2]. А супружница О'Хэйра вот что мужу сказала:
— Я так понимаю, это Рождество ребятишки не скоро позабудут. Сердцем чую — так оно и будет.
Сынишка же их, Уилли, тот и сувениром обзавелся — на память. Поздравительная открытка то была, что к бомбе прилагалась. И написано на ней было: «Счастливого Рождества самому славному парню на свете». А подписано коротко — «Семья».
Так вот жестко и закончилась эта сказка. А папашам детишек еще и новую работу пришлось искать. Хо-хо-хо!
Автор иронически обыгрывает популярные рождественские песенки «Бубенцы, бубенцы радостно звенят» и «Ты явись, явись, явись, старый Санта-Клаус».