Каждый год, в первое июльское воскресенье, таёжную деревушку Чара посещал знаменитый фокусник и гипнотизёр Корбероз. Вообще-то он был волшебником, так как умел творить чудеса, но в нашей обычной жизни не принято называть людей волшебниками, даже если они и творят чудеса, поэтому за Корберозом держалось звание фокусника и гипнотизёра, впрочем, иногда слышалось и «маг» с «чародеем», что было ближе к истине. Почему Корбероз посещал именно Чару — неизвестно. Но можно предположить несколько причин. Потому, например, что в селении с таким названием легче чародействовать. Или, например, потому что очень любил детей и хотел доставить редкое удовольствие ребятишкам, отрезанном от большого мира сотнями километров, где радио и то говорит с хрипом, а телевизионную станцию «Орбита» все собираются строить, но откладывают из-за более срочных и важных дел, хотя многие сельчане уже приобрели телевизоры.

Словом, неважно почему, но ровно в двенадцать часов, без афиш и каких-либо объявлений фокусник являлся.

На парашюте.

К полдню у мостика на каменистом берегу небольшой речушки, тоже Чары, толпилась, задрав головы к небу, вся детвора.

А вот самый зоркий крикнул:

— Вон он!

— Где?

— Во-он! Летит!

— Ага!

— Ура-а!

— Да здравствует Корбероз! — приплясывая, подхватили ребята, заметив радужную точку в небе.

Фокусник снижался под общее ликованье. Едва ноги его коснулись земли, парашют превратился в облачко разноцветных снежинок, которые мгновенным холодом обдали визжащую детвору. Корбероз был весёлым, хотя и пожилым человеком, с маленькой бородкой, которая сливалась с усами, и они образовывали вокруг рта пушистое русое кольцо. На фокуснике был пятнистый комбинезон и заячья шапка.

— Здравствуйте, чарики! — поприветствовал он, обхватив руками ближайших к себе ребят.

— Здрасте! — отозвалась детвора.

— Не замёрзли?

— Нет!

— А я, грустно признаться, замёрз! В небе холодно! Там вечная зима. Надо бы погреться! — поёживаясь, проговорил он, опустился на корточки, пошоркал ладони и простёр их над голым галечником. Обычно маги, чтобы разбудить волшебные силы» бормочут какие-нибудь заклинания, но Корбероз был, наверное, таким всемогущим, что не нуждался в дополнительных чарах. И как только он вытянул руки, так между камней закудрявился дымок и выросло пламя.

— О-о-о! — уважительно протянули ребята.

— Я не только замёрз, но и проголодался, — признался фокусник. — А вы, конечно, не догадались прихватить кусочек хлеба! Вы думаете, что фокусники могут и не есть — на то, мол, они и фокусники! Так ведь? Ай-яй-яй! — ласково укорил он ребятишек, и они, кто смущённо потупился, кто полез в карман — не завалялся ли там какой-нибудь огрызок, а кто даже навострился сбегать домой. — Ладно-ладно, — успокоил их Корбероз, — что-нибудь придумаем! На то мы и фокусники! А вот тот мальчуган, в отцовской кепке, поможет мне, не правда ли?

Мальчуган в отцовской кепке насупился от волнения, а Корбероз поднял правую руку и щёлкнул пальцами. Кепка сорвалась с головы малыша и сама бросилась в огонь. Ах, никогда-то нам не привыкнуть к чудесам! Хоть и знаем, что это всего лишь игра, но душа все равно уходит в пятки! Конечно, кепка не сгорела! Она обернулась — сковородкой!

— О-о! — обрадовались ребята.

— Так! Что бы нам теперь такое поджарить? — задумался фокусник и снял свою заячью шапку. — Может, вот это?.. Из шапки, пожалуй, выйдет отличное жаркое! А ну-ка попробуем! — И он с размаху хлопнул шапку оземь.

Шапка стала зайцем.

Увидев, что он очутился среди людей, заяц от испуга крутанул двойное сальто-мортале и давай, ища лазейку, бешено носиться кругами вдоль плотного кольца ребят, которые азартно гикали на него и топали ногами. Перед мальчишкой в красной рубахе зверёк неожиданно замер и привстал на задние лапы, перебирая передними и прядя ушами.

— Васька, хватай его!

— За уши!

— На жаркое!

Но Васька, тоже неожиданно, не только не схватил косого, а наоборот — расставил ноги и махнул рукой, дескать, шмыгай. И заяц, конечно, шмыгнул! Выскочив к мостику, он что было духу стреканул по узкому жердевому настилу на ту сторону речки.

— Эх, ты!

— Растяпа!

— Трус! — напустились друзья на Васю.

— Он плакал, — потупившись, объяснил мальчик. — У него были слезы в глазах! Вас бы так!

— Ничего, ребята! — успокоил всех Корбероз. — Может, и хорошо, что серый удрал! Мне, признаться, было бы очень жаль поджаривать на сковородке такого

миленького зверька! Однако, ужасно хочется есть! Чего бы перекусить? Разве что вот это? — Он расстегнул ремешок на комбинезоне и оглядел его. — Конечно, это не зайчатина, но все же!.. Девочка, вот ты, босоногая, в жёлтом платьице, сполосни, пожалуйста, ремешок, я его поджарю!

Фокусник ни разу никому не сделал ничего худого, поэтому девочка охотно, без боязни взяла ремешок и, держа его на вытянутых руках, осторожно двинулась к речке, зная, что чудо произойдёт вот-вот, но какое и в какой именно момент — неизвестно. Забредя по щиколотку, она погрузила ремешок в воду и тут же, ойкнув, резко выпрямилась — в ее руках билась щучка.

Вот оно, чудо!

Друзья закричали девочке:

— Любка, кидай ее на берег!

— Скорей!

— Подальше!

Люба умела, конечно, обращаться с рыбой, но тут не только не швырнула ее на берег, а наоборот — разжала пальцы, развела руки, щука плюхнулась в воду и была такова.

— Разиня.

— Дура!

— Трусиха! — обрушились на неё ребята.

— Ага, она сказала «ох»! — оправдывалась девочка, выходя на берег. — Вас бы так!

Чародей нахмурился.

— Э-э, так разбежится вся моя одежда, ия останусь голым! — заключил он. — Но ничего! Признаться, и эту симпатичную рыбку мне было бы жаль поджаривать! Придётся есть глазунью, которую я, грустно призваться, не очень люблю.

Фокусник присел, взял из-под ног овальный камешек» тюкнул его о край сковороды и вылил на раскалённое дно яйцо, потом второе и третье, а четвертым потряс, как солонкой, и из негр брызнула соль. Заметив у одного из пацанов рогатку, торчавшую из кармана, он поднял левую руку и щёлкнул пальцами. Рогатка тотчас прыгнула в сковородку, превратившись в вилку.

— Во даёт! — возликовали ребята.

Все ждали, что и есть Корбероз будет как-то по-чудному: может, через нос, может, через уши, а может, глазами, но увы, даже фокусники едят обычно.

Расправившись с глазуньей, Корбероз сказал:

— Все! Магическая разминка закончилась! — И сделал руками короткий и повелительный жест, по которому вилка-рогатка улетела в карман своего хозяина, кепка-сковорода вернулась на голову своего владельца, и костерок исчез, втянувшись в камни.

— О-о! — восторженным вздохом подытожили ребята деяния фокусника.

А вот заячья шапка и ремешок пропали безвозвратно.

— Переходим к главному! — торжественно объявил «чародей, и детвора с новым оживлением загомонила, зная, что главное — это испытание сказочного совершеннолетия.

— Итак, дорогие чарики, кому нынче исполняется «ЧД минус два» года, прошу подойти ко мне!

Ребята знали, что эта формула означает «чёртова дюжина минус два», то есть одиннадцать, но просто цифра звучала бы скучновато, а формула — загадочно, поэтому-то, видно, Корбероз и пользовался ею.

«ЧД минус 2» исполнялось нынче троим. И они вышли. Это были Вася в красной рубахе, который дал убежать зайцу, босоногая Люба, выпустившая щуку, и хулиганистый Ромка с рогаткой.

— Ну-с, очень хорошо-с! — старомодно заметил фокусник, оглядывая их, — значит, трое? И кто же будет первым? — Ромка хоть и подбадривал себя тем, что растягивал резинки на рогатке, но промолчал. Люба отступила на полшага, и первым оказался Вася. — Прекрасно! Хочешь попасть в сказку?.. Если не хочешь, то и пытаться не надо. Тут дело добровольное.

— Хочу, — тихо ответил Вася.

— Молодец. Кто в одиннадцать лет не попадает, в сказку, тот не попадает в неё никогда.

— Очень хочу! — добавил мальчик.

— Что ж, попробуем! — Корбероз поднял круглый пятнистый камень и устремил на него долгий пронзительный взгляд. — Держи, Бася! Теперь это не простой камень, а волшебный! Он учитывает свойства твоего сердца, твоего ума и твою мускулатуру! Напоминаю: если перебросишь его через речку — будешь в сказке, если нет — нет! Ну! Ни пуха, ни пера!

Вася взял камень, умоляюще посмотрел на него, взвешивая в ладони, и метнул изо всех сил. При таком броске мелькнуть бы камню пулей, но он полетел медленно, как бы раздумывая. Однако уже по траектории было ясно, что речку он перелетит. И он перелетел! Проскочив незримую границу воды и суши на той стороне, камень вдруг, не коснувшись земли, опять взмыл вверх, развернулся и полетел обратно. Но теперь это был уже не камень, а птичка. Маленькая, в ярком, радужном оперении, она безошибочно нашла Васю, села на его плечо и защебетала ему на ухо что-то благодарное.

— Поздравляю! — сказал фокусник. — Завтра ты окажешься в сказочной стране! И птичка эта, которую ты расколдовал, будет твоей проводницей!

— Вич-вич! — подтвердила птичка.

— Ура-а! — закричали ребята.

— Спасибо! — сказал Вася, сияя от счастья и прикасаясь щекой к птичьей головке..

— Не за что! Ты, Вася, достоин сказки! Следующий!

— Я! — нетерпеливо выпалил хулиганистый Ромка, пряча рогатку. — Я хочу в сказку!

— Прошу! — И фокусник протянул ему камень. -

— Такой маленький?

— Зато волшебный! Напоминаю, если ты…

— Знаю-знаю! — перебил Ромка. — Считайте, что камень уже там! Отойдите-ка!

И, разбежавшись шагов на пять, он пустил камень. Взвившись так высоко, точно собирался перелететь не только речку, но и лес на той стороне, камень вдруг точно споткнулся обо что-то в воздухе, резко свернул вниз и булькнул в воду.

— У-у! — недовольно загудела детвора.

— Сорвался! — подосадовал Ромка.

— Волшебные камни не срываются, — заметил фокусник.

— Как же не срываются, когда сорвался! — горячился Ромка. — Дайте еще раз бросить!

— Волшебные камни дважды не бросают! — так же спокойно ответил Корбероз. — Чем-то ты не угодил камню! Значит, что-то в тебе ненормальное, нехорошее!

— Что нехорошее? Мускулатура? А вот! — И сдвинув рукав к плечу, Ромка обнажил свой крепкий бицепс. — Видали? Что, ненормально? А вот это видали? — Он стал подряд хватать камни и пулять их через речку, и все они падали на том берегу. — Вот! Ненормально?

— Значит, сердце!

— Да у меня бычье сердце! По здоровью, конечно, а не по размерам!

— Это хорошо, но лучше простое человечье, чуткое и отзывчивое!.. Или ум подкачал! В общем, Рома, не будем спорить. Я тут, грустно признаться, ни при чем! Камню виднее! Не разрешает он тебе вход в сказку, значит, так и надо. Только жаль, что в нем, в камне, который ты бросил, погибла живая душа, такая же, как Васина проводница! — печально вздохнул фокусник.

— Вич-вич! — подтвердила птичка.

На миг ребята притихли, осмысливая случившееся.

— Что, выходит, я не попаду в сказочную страну? — ужаснулся Ромка, поняв, наконец, самое главное.

— Выходит, нет!

— А если хорошенько подумать? — не унимался мальчишка.

— Бесполезно! Камень сам продумал за всех и про все!

— Никак-никак?

— Ну, может быть, как-то и попадёшь, но с моей помощью — нет! — отрезал Корбероз.

— Ага! Дохляк Васька попадёт, а я - нет! Где же справедливость? А еще моей рогаткой яичницу ели! — все более возмущался Ромка. — Я знаю, вы нарочно переколдовали камень? Это нечестно!

— Следующий! — устало сказал фокусник.

Ворча, Ромка отступил, снова достал свою рогатку и принялся нервно растягивать резинку. Перед гипнотизёром осталась одна Люба. Когда он подал ей волшебный камешек, она ойкнула, затрясла испуганно головой и спрятала руки за спину.

— Ты не хочешь в сказку? — спросил Корбероз.

— Хочу! Но боюсь!

— А ты соберись с духом! — успокоил ее фокусник.

— Давай, Люба!

— Смелей!

Она взяла камешек нежно, как птенчика, и так же нежно, даже не зажав его в пальцах как следует, бросила с девчачьей неловкостью. Причём, бросила не прямо, а куда-то вбок, и обычный камень не долетел бы даже до воды… но этот изловчился, выпрямил полет и полетел дальше, вернее, не полетел, а как бы поплыл, почти горизонтально — вот уж поистине волшебный! Но и он не выдержал до конца, обессилел и упал точно на стыке воды и суши.

— А-а! — злорадно крикнул Ромка, крутя рогаткой. — И Любка не попадёт в сказочную страну!

— Люба закусила нижнюю губу.

Но тут наполовину вымокший камень вдруг ожил и забился, сея радужные искры, — у него выросли крылышки, и он стал полукамнем-полуптицей. Ойкнув, ребята замерли, наблюдая, потом перевели тревожные взгляды на фокусника.

— Вот так вещь! — удивился Корбероз. — Грустно признаться, но в моей практике это первый случай. — Он резко, словно что-то брызгая с пальцев, выбросил пятерню в сторону несчастного гибрида, полуптица превратилась в птицу и с паническим щебетом порхнула прочь.

Ребятня облегчённо вздохнула.

— А я? — спросила Люба.

— А ты очень хочешь в сказку? — спросил фокусник.

— Очень! — выпалила девочка, вся сжимаясь и подпирая кулачками подбородок. — Очень!

— Тогда сделаем так: вы с Васей отправитесь в сказочную страну с одной птичкой! Это не по правилам, грустно признаться, но нет правил без исключений!

— Спасибо! — сказала Люба, просияв.

— Ты заслужила это исключение!

— Ага, Любке так можно, а мне нельзя! — завопил Ромка. — Тогда вот вашей птичке, чтобы никто не попал в сказку! — И он выстрелил из рогатки.

С Васиного плеча птичка упала на камни.

Девочки охнули, а мальчишки накинулись на Ромку: кто-то отругал его, кто-то дал подзатыльника, а кто-то отобрал рогатку и сломал ее. Люба подняла птичку.

Со всех сторон посыпалось:

— Как она?

— Жива?

— Шевелится?

— Жива, — ответил Вася, — только крыло перебито.

И опять напустился на Ромку:

— У, балбес!

— Не зря тебя в сказку не берут!

— Корбероз, наколдуйте ему что-нибудь такое! — сердито сказала одна девочка.

— Что именно? — спросил фокусник.

— Ну, чтобы он знал, противный!

— Я подумаю, — ответил Корбероз и так пристально посмотрел на Ромку, что он смутился и бочком потёрся в задние ряды. — Путешествие чуть не сорвалось. Ну-ка! — Он взял птичку себе на ладонь и обследовал ее крыло. — М-да! Но ничего! Там, в сказочной стране, раны заживают быстрее! — И он вернул птичку Васе. — Значит, так, Люба и Вася! Слушайте внимательно! — Ребята обступили фокусника плотнее, потому что он заговорил тише и таинственней, и о самом главном — как попасть в сказку. Каждый раз туда вёл новый путь — то через колодец, то на воздушном шаре, то полчаса идти с завязанными глазами, что же будет сейчас? — Лягте спать сегодня пораньше. Ночью будет гроза — дождь, гром и молнии… А утром, в шесть часов, гроза отойдёт в сторону, выглянет солнце и над речкой вспыхнет радуга. По ней вы перейдёте в сказочную страну!

— По радуге? — уточнил Вася.

— Да.

— В шесть часов?

— Да.

— А если проспим? — насторожилась Люба.

— Не проспите. Об этот позаботится птичка!

— Вич-вич! — щебетнула та.

— Понятно?.. Итак, вас будет трое! А может быть… постойте-ка. Ведь птичка ранена… Может быть, я вам подыщу кого-нибудь четвёртого, для компании.

— Давайте! — обрадовался Вася.

— Меня! — крикнул Ромка, выскочив вперёд.

— Тебя нельзя! — отрезал Корбероз. — Раз волшебный камень тебя забраковал, значит, нельзя.

— В виде исключения! — не унимался Ромка.

— Никаких исключений! В виде исключения я подыщу ребятам более надёжного попутчика. Может быть!

Люба спросила:

— А что там делать?

— В сказке-то? Вот уж не знаю. Моё дело — пустить вас туда, остальное решайте сами. Можете просто постоять там или посидеть, или немного погулять туда-сюда, или полежать и покувыркаться на сказочной траве. Даже это будет вам интересно — ведь страна-то сказочная! И вообще, милые мои детки, о чем мы толкуем? О сказке! Да как мы смеем так хладнокровно-безучастно рассуждать о сказке? Это же сказка! Понимаете? Сказ-ка! Самое красочное, самое увлекательное, самое яркое, самое — самое на свете! Я, например, согласен последние годы свои отдать за то, чтобы хоть одним глазком в щёлочку заглянуть в сказочный мир! Но мне уже нельзя! Я стар для сказки! Хорошо хоть вас еще могу пускать туда! А вот когда и эта возможность уйдёт от меня, тогда можно и жизнь закруглять! А пока… Пока мы живём! И да здравствует сказка! Правильно я говорю?

— Правильно! — хором ответила детвора.

— Ну, то-то! — И Корбероз опять обратился к Любе с Васей: — Вдруг что-нибудь интересное увидите или дело найдётся — потом расскажите мне. Я веду учёт всех сказочных происшествий. А если дел не найдётся, то минут через пятнадцать радуга снова повиснет в этом месте, и вы спокойно вернётесь домой и ляжете досыпать. Договорились?

— Договорились! — ответил Вася.

— Вот и чудесно! А если дело найдётся, то время не ограничено, вернётесь, когда закончите дело, даже не сами вернётесь, а вас вернёт сама сказочная страна в благодарность за то, что вы сделали доброе дело.

— А вдруг они злое сделают? — спросил опять осмелевший Ромка.

— Злого они не сделают, — уверенно заявил Корбероз и снова обратился к Любе с Васей: — Но если вдруг вам станет очень боязно и трудно, прямо невмоготу; вы можете мигом вернуться домой. Для этого надо свернуть птичке голову.

— Как это? — испугалась Люба.

— Нет-нет! — запротестовал Вася и тут же спросил:

— И что, опасность исчезнет?

— Опасность останется, исчезнете вы!

— А птичка?

— Станет камнем.

— Вич-вич! — подтвердила птичка.

— Ну, счастливых приключений! Грустно признаться, но мне пора! До будущего года, чарики!

Фокусник лёг на берег, его пятнистый комбинезон стал быстро сливаться с камнями, и через какие-то секунды Корбероз исчез.

Все так и было: дождь, гром и молнии.

В шесть часов птичка разбудила Васю. Он посадил ее на плечо и осторожно прокрался к двери. Любин дом был по соседству. Ее угловая комнатка выходила в садик. Туда и шмыгнул Вася. Окно было высоко, палочки под рукой не оказалось, но на углу стояла кадушка с дождевой водой, откуда можно было дотянуться. Вася накрыл кадку мокрым деревянным кругом, взобрался на него и постучал в стекло. Створки, распахнулись, Люба сунула Васе корзинку и следом, с его помощью, спустилась на землю сама.

— А корзинка зачем? — шепнул он.

— Еда! Хоть сказка, а есть-то надо!

— А у меня нож и спички!

— Вич-вич! — одобрила птичка.

— А где четвёртый? — спохватилась Люба. — Фокусник же сказал, что будет четвёртый!

— Он сказал: может быть! Значит, может и не быть! Или, может, у радуги ждёт! Или по дороге!

Едва они выскользнули из садика, как позади что-то стукнуло, Ребята обернулись. Деревянный круг почему-то слетел с кадушки, но не упал плашмя, как ему положено, а встал на ребро, ни на что не опираясь. Мало того, он вдруг покатился к ним.

— Кш-кщ! — как петуха, пугнула его девочка.

— Но круг, не слушая ее, подкатился и по-свойски ткнулся им в колени. Деревянная ручка, скреплявшая все доски круга, походила на широкий рот, а два разновеликих сучка над ней — на глаза. В деревяшке явно угадывалась человечность.

И Васю вдруг осенило:

— Слушай, не четвёртый ли это?

— Вич-вич! — поддакнула птичка.

— Неужели? — изумилась Люба, Дотрагиваясь до круга и пошатывая его, — он наклонялся и тут же выпрямлялся, как ванька-встанька. — Хм! Ты с нами? — Круг радостно пробуксовал на месте. — Смотри-ка, с нами!

— Значит, четвёртый! Все в сборе!

— Поехали!

Гроза уползла на запад, и в тот момент, когда ребята выбежали к обрывчику, открылось солнце, и над речкой, близ мостика, на фоне темных туч и тёмного от сырости леса, вспыхнула яркая радуга. Птичка защебетала. Дети спрыгнули вниз, приблизились к ослепительному подножию радуги и робко коснулись ее — она была влажной, холодной и твёрдой. И Вася понял, для чего понадобилась такая затяжная гроза — чтобы радуга затвердела.

Круг первым покатился наверх.

— А как же мы? — смутилась Люба. — Она ведь скользкая!

— Ну-ка!

Вася занёс ногу, и под ней тут же образовалась радужная ступенька, а самый крайний цвет, фиолетовый, вдруг отделился от остальных и превратился в перила. Ухватившись за них, ребята стали осторожно подниматься. Земля удалялась. От высоты захватывало дух. На самом куполе приостановились. Далеко внизу блестела река, матово зеленел лес и парили, подсыхая на солнце, крыши домов. Дух захватило еще сильней, когда они обнаружили, что пройдённый кусок радуги растаял, и что они стоят на краю обрыва. Боясь, как бы радуга не начала таять и под ними, ребята поспешили вниз, хотя и спешить опасались — вдруг ступеньки не успеют вырасти, тогда, поскользнувшись, скатишься, как с горы, и расшибёшься. Но ступеньки вырастали своевременно и своевременно исчезали, так что друзья благополучно спустились на землю, где их уже поджидал опередивший их круг.

— Уф! — выдохнули они.

Радуга пропала, пропала речка и родная деревня — они очутились на незнакомой поляне.

— Приветствую вас в сказочной стране! — сказала птичка. — Наконец-то я могу представиться! Меня зовут Ду-ю-ду! — И она склонила головку к раненому крылу.

— Ду-ю-ду, тебе больно? — спросила Люба.

— Не очень. Мне больше больно от того, что я не могу летать. Какая же я проводница без полёта? Я вам нужна в небе, а не на плече! Лишняя тяжесть.

Вася улыбнулся.

— Ты пушинка, а не тяжесть.

— Кха-кха! — стеснительно кашлянул круг, шевельнув ручкой-ртом и распахнув разновеликие сучки-глаза. — Уж если кто тяжёл, так это я! Кха-кха! Простите за хрипоту. Ночью был ливень, и я насквозь промок! Ваш покорный слуга Пи-эр-квадрат! — И круг галантно наклонился на сорок пять градусов.

— Как? — не поняла Люба.

— Пи-эр-квадрат! — повторил круг.

— Это же формула площади круга, — сказал Вася.

— Верно. Ты знаешь геометрию?

— Он всё знает! — ответила за мальчика девочка.

— Неужели? А что такое радиус? Или диаметр? И что больше? Быстро отвечай! — внезапно насел круг.

— Диаметр, в два раза!

— Хм, знает! — почти недовольно заключил круг, обращаясь к Любе. — Молодец! Приятно оказаться в такой компании! Но я тебя, Вася, на чем-нибудь подловлю! Математика бездонна. Да, моё имя площадь круга! Этой формулой мы и знамениты! Впрочем, если длинновато, зовите меня просто Пи-эр, без квадрата! А то квадрат — мой вечный противник! Квадратура круга! А почему, собственно, не круглотура квадрата? Впрочем, извините! Итак, прошу любить и жаловать — Пи-эр.

— Слушай, дружище! А если мы будем звать тебя

Пьером — по-французски? Или Петей — по-русски? — вдруг придумал Вася.

Но круг возразил:

— Не надо! Зачем? Это же человеческие имена, а я не человек и не хочу им быть. Я хочу быть тем, кто есть — математическим существом. Поэтому и зовите меня по-математически — Пи-эром! Ясно? — решительно и сурово заявил круг.

— Ясно!

— Это все равно, как если бы тебя называли Шариком — по-собачьи! — не унимался круг, задетый за живое.

— Ясно-ясно, Пи-эр!

— Вот так!

— Мы очень рады, Пи-эр! — пискнула птичка.

— Я тоже, хотя не помню, как и почему с вами очутился. Помню только, что лежал на кадушке, и меня поливало дождевой водой, а потом мне вдруг захотелось спрыгнуть с кадушки и покатиться за вами, что я и сделал! Вот и все! А почему так — не знаю!

— Очень просто. Фокусник решил, что четвертым нашим спутником будет то существо, к которому Вася первым прикоснётся утром. Им оказался ты! — пояснила Ду-ю-ду и вдруг всполошилась: — Ой, справа опасность!

Из-под ближайших кустов показался рысёнок и сказал, глядя в сторону:

— Никакой опасности. Это я!

— О, и ты говоришь по-человечьи? — удивился Вася.

— Еще не разучился. Я только что был человеком, — проворчал зверёк, с виноватым видом приближаясь к ребятам. — Не узнаете? Конечно, где меня теперь узнать! Я бы сам себя не узнал, если бы не знал, кто я. Я Ромка.

— Как — Ромка? — поразилась Люба.

— А вот так, Ромка — и все!

— Ой, боюсь! — трепыхнулась Ду-ю-ду.

— Не бойся! — успокоил ее Вася. — Он тебя не достанет, а рогатки у него, видишь, нету!

Ромку-человека Вася не любил, а после выстрела по птичке вообще возненавидел, но тут был не человек, а маленький, печально-сердитый кутёнок, и Васино сердце дрогнуло. Он опустился перед ним на корточки и спросил:

— А почему ты стал рысёнком?

— Не знаю.

— Как это не знаешь? Вот мы были людьми и остались людьми, а почему ты стал зверем?

— Не знаю, — повторил Ромка. — Мне тоже захотелось в сказочную страну. Я не спал всю ночь, вас подкарауливал. А потом крался за вами. Вы — к радуге, я — к радуге! Вы — по радуге, а она тю-тю! Тогда я — по мостику! И вот — на ушах кисточки и хвост обрубком. Нахимичил фокусник! Да, забыл! За мной Чарли увязался! Я — за вами, а Чарли — за мной. (Чарли звали Ромкиного пса.) Но когда я побежал по мостику, он остановился. Я звал, звал — не пошёл, башкой помотал и домой поплёлся, дурак!

— Пёс-то как раз и умный, а ты дурак, — рассудила сдержанно Люба. — Раз тебе запретили соваться в сказку, зачем полез?

— Мало ли что! Я запретов не признаю! Даже мамкиных, не то что какого-то фокусника Корбероза! Меня можно отговорить, мне можно отсоветовать, и то если нежно и ласково, а не тяп-ляп! Запомните раз и навсегда: Ромке нельзя запретить то, что он хочет.

— Вот из-за этого ты и стал зверем!

— Вам еще повезло, что Чарли-предатель не пошёл со мной. Он, наверняка, превратился бы во льва. Вы бы тогда не разговаривали со мной так грубо и нахально, а дрожали бы сейчас, как осиновые листочки! — мечтательно проговорил Ромка.

— Если бы Чарли стал львом, он первым делом сожрал бы тебя самого, еще в кустах, — заявила Люба. — Но скорее всего, если уж ты превратился в рысенка, то Чарли твой стал бы какой-нибудь крысой!

— Сама ты крыса!

— Ладно, тише! Каждый стал тем, кем достоин стать! — командирски подытожил Вася. — Ты и в качестве рысенка можешь нам пригодиться, если хочешь, конечно!

— Не хочу, конечно!

— Ну, тогда уматывай отсюда и не мешай нам!

— Ага, уматывай! Сами уматывайте!

— И умотаем, только разберёмся куда! — И Вася посмотрел вокруг.

— Непорядок! — высказался Пи-эр, с интересом слушавший эту перепалку.

— А это что за образина? — спросил рысёнок.

— Сам ты образина, причём необразованная! — огрызнулся Пи-эр. — Не узнаешь меня? Я — круг, самая совершенная в мире фигура! Меня вычислить можно, а тебя?.. Волосатик!

— Кто необразованный? — возмутился Ромка. — Я необразованный? Да я первый ученик в классе!

— С конца списка! — уточнила Люба.

— Тогда скажи, что такое хорда? У меня экзамен быстрый!

Рысёнок смутился было, а потом вдруг сел и замахал лапой, как дирижёр.

блеющим голосом продекламировал он стихи, где-то, конечно, подхваченные, так как даже такую ерунду и несуразицу Ромка не смог бы сочинить.

На это Пи-эр ответил с чисто ребячьей задиристостью:

— Сам ты козья морда!.. Нет, правда, что такое хорда? Кто знает? Ответьте, успокойте меня! А то вдруг я сумасшедший, и такого понятия вообще нет на земле!

— Есть, Пи-эр, успокойся! — сказал Вася. — Хорда — это прямая, соединяющая две точки окружности.

— Молодец!

— Скажу больше: хорда, проходящая через центр, называется диаметром, половина которого — радиус, которым ты клянёшься!

— Вася, ты гений, клянусь радиусом!

— Если бы так легко давалась гениальность, то половина нашего класса была бы гениями, даже Ромка был бы талантом, а то он лентяй и тупица!

— Ты тут поосторожней в выражениях, — оскорбился рысёнок, — а то я припомню тебе там, когда вернёмся!

— А я и там повторю, как говорил не раз! Ну, ладно! Кончаем ссоры. Это Пи-эр, наш новый друг. Все мы теперь друзья, раз тут оказались.

— А птичку звать Ду-ю-ду, — представила Люба. — У тебя нет желания извиниться перед ней за свой дурацкий поступок.

— Наоборот. У меня есть желание свернуть ей шею вообще, потому что я хочу домой.

— Нахал! Хулиган! — выпалил Пи-эр.

— Нет уж! Не за тем мы сюда пришли, чтобы сразу уходить! — возразил Вася. — Ты же сам хотел!

— Если б человеком!

— Что заработал, тем и стал! — повторила Люба Васину мысль.

— Не хочу я быть рысёнком!

— Потерпи маленько.

— Не хочу терпеть! Хочу домой! Ну, ребята! То ли дело наша деревня, речка, печка, папка с мамкой! То ли дело сидеть за столом и лопать вареники со сметаной! Ну что вам птичка? Я вам потом штук десять поймаю! Или продайте мне ее, а! Я вам рубль дам, у меня копилка есть!

Вася перебил:

— Кончай базар! Мы же в сказке!

— Что тут сказочного?

При этом Ромкином восклицании все притихли, оглядываясь. Они верили, что попали в сказочную страну, но во всем окружающем — в небе, в деревьях и кустах — явно не хватало чего-то ярко чудесного, а в человечьих голосах птицы, зверька и деревяшки особой диковины не было. Ведь обыкновенная корова так чётко вытягивает «му-у», что от этого «му-у» до слова «привет» всего одно усилие.

Пи-эр, вращаясь как локатор, предложил:

— Может, за деревьями?

— Что за деревьями? — не понял рысёнок.

— Чудеса!

— А тебе-то зачем чудеса, лепёшка косоглазая? — опять вспыхнул Ромка.

Но Вася пристрожился:

— А ну тише, петухи!

— Взлететь бы да взглянуть! — вздохнула Ду-ю-ду.

— Можно и пройтись, — сказал Вася.

— Так мы и сделаем! Только, чур, сначала перекусим! — предложила практичная Люба, поставила корзинку на траву и жестом пригласила всех. — Прошу.

Вася присел на торчавшую рядом коряжку, похожую на пару старых сапог вверх подошвами. Присел и тотчас кувыркнулся на спину, потому что коряжка под ним вдруг провалилась в землю. Птичка упала в траву. Рысёнок прыгнул на неё и… трахнулся лбом о доски. Пи-эр успел встать на его пути. Ромка хотел со злости цапнуть его за ручку, но круг сам цапнул его за нос и, развернувшись, щекой шлёпнул еще по заду. Рысёнок кувыркнулся, завыл и кинулся прочь.

Поднялась суматоха.

— Получил? — крикнул вдогонку Вася. — И еще получишь, когда вернёмся домой!

— Спасибо, Пи-эр! — просвистела птичка.

— Не за что!

А в это время из-под земли, метрах в трёх от ребят, вынырнул, как поплавок из воды, низенький и худенький старичок с блестящей лысиной во всю голову, с ушами, загнутыми вниз, с рыжей бородой веером и в тех самых стареньких сапогах, которые Вася принял за коряжку.

Все замерли.

Встряхнувшись, как после купанья, старичок зевнул и спросил как ни в чем не бывало:

— Уже утро? Быстро? Я, кажется, не выспался! — Он еще раз зевнул и поёжился.

— Извините, это я вас разбудил! — сказал Вася. — Я думал, это коряжка торчит, а это…

— Мои ноги! — с улыбкой закончил дед. — М-да! Я, признаться, вчера так устал, что мне, смешно сказать, не хватило сил толком занырнуть! Так и уснул.

— В земле? — уточнила Люба.

— Да. Я сплю только в земле. Причём, желательно именно вверх ногами — так сон крепче. А вы разве не знаете меня?.. О, простите, вы, кажется, оттуда! — догадался дедуля, показывая рукой куда-то за ребячьи спины. — Тогда поясню. Я умею нырять в землю как в воду. Бульк — и нету! Вот так! — Старичок молодо подпрыгнул, изогнулся в воздухе и так спикировал вниз головой, что одно из двух — земля или череп — должны были треснуть, но почва беззвучно расступилась и бесследно поглотила деда. — Ку-ку! — чуть погодя раздалось позади ребят — старичок стоял уже там, и только ребята оглянулись, он снова нырнул, без прыжка, и показался сбоку. — Ку-ку! Ну, еще разок, для утренней гимнастики! — Дед что-то хитро прикинул, нырнул, и тут же ребячья корзинка с едой взвилась в воздух перед их носами, аккуратно покоясь на дедовской лысине.

Ребята зааплодировали, а Пи-эр крикнул:

— Браво!

— Вот и сказочное существо! — обрадовалась Ду-ю-ду.

— Уф! Кажется, разогрелся! — Дедок снял с головы корзину. — Извините за шалость! Детство из меня еще не выветрилось, не с кем было играть! Честь имею представиться: обитатель этого леса Земленыр!

— А я Пи-эр квадрат!

— Очень приятно!

— Мои друзья: Люба, Вася и Ду-ю-ду!

— Рад познакомиться!

— Мы тоже! — ответили ребята.

Уважаемый Земленыр! Ты мне понравился с первого нырка! — воскликнул Пи-эр. — Можно я буду звать тебя просто Зем? А ты меня — просто Пи-эр! — с улыбкой предложил круг. — Люблю сокращения! У нас в математике так принято!

— Невежливо, — шепнула Люба. — Дедушка ведь!

— Нет, пожалуйста! — охотно согласился старичок. — Как говорится, хоть горшком назови, только в печку не ставь. Или у вас так не говорят?

— Говорят, — ответила Люба.

— Вот и хорошо! Это я внешне дедушка, а внутри — мальчишка. К тому же Земленыр — моё прозвище. Птицы и звери прозвали. А своё настоящее имя я уже трижды забыл. Итак, честь имею — Зем!

— Замечательно, Зем! Клянусь радиусом! Кстати, ты знаешь, что такое радиус?

— Радиус?

— Да. He подсказывать!

— Радиус — это что-то вроде спицы в колесе, — не очень уверенно ответил Земленыр.

— Почти правильно! Ура Зем-Зему!

И тут из кустов донеслось:

— Дед, отбери у них птичку!

— Как это — отбери? — нахмурился старичок. — Я что, разбойник или грабитель? Я человек мирный и добрый, спросите хоть кого? И потом — зачем отбирать?

— Чтобы оторвать ей голову.

— Вот как? — удивился Земленыр, еще более нахмурясь.

— Кстати, а кто ты такой? Я что-то не помню тебя!

— Это наш, — сказал Вася и коротко пояснил, как и что приключилось с Ромкой.

— Какое бессердечие! — печально вздохнул Земленыр, осматривая крыло Ду-ю-ду и почмокивая пухлыми губами. — Открытый перелом! Какое бессердечие!.. Сгинь с глаз моих, нечестивец! — вдруг крикнул он, ни к кому не обращаясь, но рысёнок все понял и, пятясь, исчез в кустах, и лишь тут старик обернулся в ту сторону. — Безобразие!.. У нас тут тоже не гладят по голове за такие штучки!.. Чш-ш, бедненькая, потерпи, — нежно сказал он птичке, — я окажу тебе первую помощь!

На старике был широкий пояс, вроде патронташа, с ячейками, из которых торчали берестяные гильзы. Он вынул одну, посыпал из неё порошком на ранку, потом посыпал из второй.

— Это чтобы не было заражения… А это чтобы не было больно! У меня с собой вся аптека. На что только под землёй не натыкаешься. Да и сон стал не тот. А тут лизнёшь и — как убитый! Вот так, Ду-ю-ду! Легче?

— Кажется.

— Срастётся, дедушка? - спросил Вася.

— Едва ли. Я, к сожалению, не волшебник! А это крыло рабочая кость. Даже у нас, в сказочной стране, она крепко-накрепко не срастётся, — заключил дед и, чуть подумав, проговорил:

— Вот если бы ее смазать…

— Чем? — встрепенулась Люба.

— Одной мазью.

— Какой?

— Матушка моя, помню, была кудесницей. Каких только лекарств ни делала! Кто только к ней ни ходил: безногие, безрукие… А то и, глядишь, безголового несут, а голова отдельно, в тряпке! А уходили все людьми. Профессора с ней советовались. Король у неё лечился! Соседние правители тайком слуг с золотом присылали за флакончиком микстуры. Чудеса творила! Себе третий глаз на лбу приживила, а потом вывела! Младшего братишку однажды чем-то смазала — улетел! Взвился прямо с кровати, пробил потолок с крышей и улетел, навсегда! Погоревала матушка, поохала и давай другую мазь готовить — для меня. Зачем ей это надо было — не знаю. Какая-то страсть к открытиям. Изготовила, и — попробуем, говорит, сынок!.. Слушайте, а почему бы нам не перекусить? — перебил вдруг сам себя Земленыр. — Простите за плохое гостеприимство, но у меня ни кола ни двора! Даже, смешно сказать, стола нету!

— Стол есть! — заявил Пи-эр и рухнул плашмя на Траву.

— Отлично! — одобрил Земленыр и похлопал по гладкой поверхности. — Ты мне, Пи-эр, тоже понравился с первого оборота! Молодец, кружок! Раз — и стол!

— Для друзей — хоть на дрова!

— И улыбка твоя нравится! Широкая!

— Уж улыбаться, так во весь диаметр! — заявил польщённый Пи-эр и дёрнул рукояткой. — Ты знаешь, что такое диаметр? Нет. Диаметр — это… — начал было он.

Но Люба прервала:

— Науку потом! Не шевелись, если ты стол! — И принялась расставлять молоко, хлеб, яички и огурцы с зелёным луком, стараясь не загораживать Пи-эру глаза.

Земленыр вдруг хлопнул себя по лысине и вскочил.

— Минутку, ребята! — Он сориентировался, отбежал немного, нырнул и появился с берестяным туеском. — Мёд! Дома у меня нет, но есть кладовые! Правда, смешно сказать, я забываю, куда что прячу, но где мёд — помню!

Дед присоединил туесок к общему угощению, все расселись вокруг Пи-эра и стали аппетитно завтракать. Птичку Вася кормил крошками с ладони. Пи-эр восхищённо хлопал глазами, переводя взгляд с одного на другого. Сам он отказался от еды, заметив, что вообще не ест, а лишь пьёт воду, чтобы не рассохнуться, но поскольку влаги в нем после дождливой ночи скопилось с избытком, то ему даже полезнее чуть подсушиться.

Из кустов выглянул рысёнок, увидел пиршество, облизнулся и крикнул:

— А мне?

— Лови мышей! — ответил Вася.

— Жадюги! А еще люди! Животных не уважаете! — проворчал Ромка и снова скрылся в кустах.

— А что с мазью, Зем? — спросила Ду-ю-ду.

— С мазью опять вышло горе. Я ведь тут в изгнании, отшельником живу. И все с той мази началось… Смазала меня матушка. И вроде ничего не случилось. Но как-то я запнулся во дворе и упал вниз головой. И вдруг — нырк! — исчез! А вынырнул уже за забором, в чужом дворе. Вот она, мазь-то какая вышла! Обо мне заговорили. Матушка довольная. Его величество узнал, явился, посмотрел и — не положено, говорит, в землю нырять! Это же чудо, говорит, а чудес не бывает! Мы, говорит, не потерпим чудес в нашем здоровом королевстве! Да и опасно — можно всяких подкопов под трон наделать! Приказал разучиться! Матушка туда-сюда, одну мазь втирает, другую, одну микстуру пью, другую — никак! Ныряю — и все! Его величество, Барбитур Неприхотливый, кажется, разгневался — удалить за пределы королевства приказал! Схватили меня, пихнули в карету, везли-везли и высадили в этом лесу. Хоть заныряйся, сказали, и умчались. И вот я тут с детства по сей день, — без особой печали, но задумчиво закончил дедушка свой рассказ. — Забредают ко мне иногда странники то из ближайших королевств, то с вашей стороны.

Ребята были тронуты.

— А вы не пытались бежать? — спросил Вася.

— Трижды. И меня трижды ловили. Били и отвозили обратно. Я сам пробовал варить всякие зелья, чтобы снять с себя это окаянное земленырство, но тщетно. С годами вроде бы привык к одиночеству и чужбине и успокоился, но это только кажется. А вот заговорил с вами о родной сторонушке, и сердчишко затрепыхало, потянуло туда. Конечно, все мои сверстники сейчас или глубокие старики, морщинистые и безобразные, вроде меня, или вообще перемёрли, но сама Родина вечно молода и красива!.. Но вот, разбередил я себе душу, разнежился, того и гляди слеза пойдёт! Но нечего зазря раскисать! — Старик вздохнул, покачал головой, потом оживлённо хлопнул себя по коленям. — К чему я все это рассказал? К тому, что если бы смазать крылышко Ду-ю-ду какой-нибудь матушкиной мазью — вот бы польза была!

— Давайте! — воскликнула Люба.

— Но матушки уже нет. Не вынесла она моего изгнания, оскорбила короля, отказалась лечить и вскоре, я слышал, умерла. Еще бы, обоих сыновей лишилась.

— Как жаль! — вздохнула Люба.

— Да, матушки нет, но целы ее лекарства.

— Неужели? — встрепенулась Ду-ю-ду.

— Должны быть целы. Дело в том, что в последний день, перед тем, как меня схватили, неожиданно схватили, естественно, — засаду устроили, иначе бы я унырнул — ищи тогда, свищи меня! Фигушки! Не перекапывать же все королевство! А матушка почуяла угрозу и велела мне упрятать все склянки в нашем саду под землю. Сложила все в ларец, и я упрятал. Не помню точно — куда, но упрятал!

— Ура! — коротко сказал Пи-эр.

— Ура-то ура, да не совсем, — посожалел старик. — Ведь это где-то далеко, а где именно, я сам толком не знаю.

— Дойдём! — заверил Вася.

— Докатимся! — поддержал Пи-эр.

— Нам все равно делать нечего. А тут хоть Ду-ю-ду вылечим. Не можем же мы ее так оставить. Да ведь, моя хорошая? — проговорила Люба, прикасаясь к птичке.

Земленыр вздохнул:

— Ах, милые мои! Легко сказать «дойдём-докатимся»! Вокруг злющая охрана злющих королей! А на дорогах, говорят, появились какие-то страшные штуки!

— Какие? — шевельнулся Пи-эр.

— Например, опасность ШБ!

— ШБ? — вздрогнула Люба. — Что это такое?

— Никто не знает. Опасность ШБ — и все! Или вот другая опасность: РП — тоже неизвестная! Одну проскочишь — во вторую попадёшь! А еще говорят — третья есть! HP! Ни пройти, ни проехать! Смерть! Нет ничего хуже неизвестности! Где она? Откуда нагрянет? Может, уже над головой? — Дед, а следом и остальные, посмотрели вверх, но в солнечном небе было чисто и спокойно. Дед виновато кашлянул. — Смолоду я смелым был, а теперь, смешно признаться, трусоват, кажется! Конечно, очень может быть, что все эти опасности — пшик, но, с другой стороны, может быть, и не пшик!

— Тогда не надо, я против! — заявила вдруг птичка. — Если бы чик-чирик — и готово, тогда можно было бы рискнуть, а подвергаться опасности из-за меня одной — нет, я против! Будь я царь-птица или хотя бы жар-птица — дело бы другое, а то я — обыкновенная пичужка! Нет-нет, и не думайте даже!

— Ты пичужка необыкновенная! — заявила Люба.

— Ты живая — и в этом твоя высшая ценность! — встрял Земленыр. — И ты должна жить полноценной птичьей жизнью — летать, прежде всего!

— Это, конечно, хорошо бы!

— Ну, вот видишь!

— Но ради одной моей жизни нельзя рисковать!

— Можно! — грозно перебил старик. — И должно! Всеобщая жизнь на земле состоит из отдельных жизней: из моей, твоей, рысёнковой! И если мы не будем беречь каждую отдельную жизнь, мы не сбережём и всеобщую! Так что, Ду-ю-ду, помалкивай и слушайся старших! А кто здесь старший? Я!

— Правильно говорит Зем! — поддержал Пи-эр. — Подумаешь, опасности!

— Нас же четверо! — посчитала Люба. — Опасность, поделённая на четыре, это всего четверть опасности, так вроде в математике, а, Пи-эр?

— Так, клянусь радиусом!

— А если еще поделить на храбрость, — сказал Вася, — то остаётся пустяк!

— Нет! — возразил Пи-эр. — На храбрость не делят, а умножают. Правда, это не математический закон, а скорее — психологический, но все равно закон, а всякий закон можно выразить математически. Хотите, прямо у вас на глазах я выведу формулу относительной

опасности? А любая опасность относительна, как и все на свете. Итак, следите за моею мыслью! ОО = РО: (Н х Хр), где ОО — относительная опасность, РО — реальная опасность, то есть та, которая существует в действительности, Н — количество людей, а Хр — храбрость, стало быть. Чем, значит, храбрость больше, тем ОО меньше — тут обратно пропорциональная зависимость. Улавливаете суть формулы?

— Конечно, Пи-эр! — отозвался Вася. — Отличная формула!

— Да-да! — поддержала Люба. — Формула оптимизма — ябы так сказала! Молодец, Пи-эр!

— Причём, это она в самом упрощённом виде. А для полноты, чувствую, в неё надо ввести еще синус дружбы, тангенс находчивости, логарифм проворности и еще кое-какие коэффициенты помельче. Таких понятий нет, конечно, в математике, но они есть в жизни — значит, они подвластны математической обработке! Таким образом, опасности, которые поджидают нас, сводятся к величинам, стремящимся к нулю, то есть к безопасностям? Так чего же нам бояться, я вас спрашиваю? — воскликнул Пи-эр.

— Нечего! Ура. Пи-эру! — провозгласил Вася, похлопывая по тому месту круга, которое называлось бы макушкой, если бы она была. — Ещё раз спасибо Корберозу, что он присоединил к нам именно Пи-эра! Фокусник знал, чего нам не будет хватать — ума и расчёта!

— И философичности! — добавил гордо Пи-эр.

— А у меня тоже есть еще один маленький секрет, который нам тоже поможет, — призналась заметно повеселевшая Ду-ю-ду.

— Значит, делим опасность еще и на секрет Ду-ю-ду, — радостно заключил Вася. — И от опасности остаётся…

— Мокрое место, — подытожила Люба.

— Одно философское понятие, — ввернул свой термин Пи-эр.

— Вы думаете? — усомнился Земленыр, сбитый с толку затяжными математическими рассуждениями и расчётами.

— Так получается!

— Что ж, в такой математике есть что-то ободряющее! — уже веселее проговорил старик.

А Вася сказал, почёсывая птичке клювик:

— Самое главное, что придаст нам дополнительные силы, это сознание того, что, отправляясь в далёкий и опасный путь, мы убьём сразу двух зайцев, если можно так говорить в сказочной стране, — оговорился он, оглядываясь.

— Можно-можно, у нас так говорят, — успокоил его Земленыр. — Зайцы везде — козлы отпущения.

— Ага. Итак, отправляясь в путь, мы убиваем сразу двух зайцев: вылечим тебя, Ду-ю-ду, и Земленыра!

— Ну, тогда другое дело! — смягчилась птичка.

— Но я здоров! — возразил старик и даже стукнул себя кулаком по груди.

— Ты болен в другом смысле, Зем. Ты живёшь на чужбине — а это нездоровое явление! — рассудил мальчик.

— А в этом ты, дружок, прав, пожалуй! Да, жизнь вне Родины — горькая штука, прямо болезнь действительно, причём — неизлечимая. Никакие пилюли и порошки не помогают. Только сама Родина может исцелить.

— Итак: кто за поход, прошу…

— Подожди, Вася! Не торопись! — прервал старик. — Нельзя же так с бухты-барахты!

— Можно! Именно так! — заверил мальчик.

— Надо обсудить, взвесить!

— Обсуждать и взвешивать будем в пути! Главное сейчас — отправиться! Решительно и без оглядки! Про все мифические опасности мы уже знаем, степень риска подсчитали, остальное — по ходу действия.

— И все же я против того, чтобы из-за меня, — завёл было старик ту же песню, что и Ду-ю-ду, но Вася остановил его и прямо спросил:

— Зем, ты хочешь домой?

— Домой? — голос деда дрогнул.

— Да. На Родину! Только честно!

— Если честно — хочу, но вообще-то можно еще потерпеть!

— Никаких «вообще»!.. Итак, повторяю: кто за поход, прошу поднять руку или подать голос! Единодушно! Отправляемся немедленно!

— Да уберите с меня скорей еду, я хочу вскочить и крикнуть ура! — взмолился Пи-эр.

— Спасибо, ребята! — растроганно сказал старик. — Я, признаться, так ждал этого, но боялся думать об этом. Но коли так, то и мне придётся идти с вами, тем более что без меня вы не найдёте лекарства, даже если доберётесь до нашего королевства и попадёте в наш сад. Найти могу только я! Получается, что в любом случае мне просто необходимо идти с вами! Не могу сказать, что меня это очень радует, я имею в виду опасности, но это очень радует мальчишку, который так и пляшет во мне, ожидая приключений! И выходит, что опасность, поделённая уже не на четыре, а на пять частей, это вообще — пшик на постном масле! Даже еще меньше, так ведь, Пи-эр?

— Разумеется!

— В путь, друзья!

Шаря в кустах в поисках пищи, рысёнок ругал себя за то, что выдал ребятам своё присутствие. Надо было просто выждать удобный момент и сцапать птичку. Сидел бы сейчас дома, макал вареники в сметану, а тут… К Ваське с Любкой теперь не подступись. Придётся подыскивать союзника!

В животе урчало от голода.

В сырой ямке Ромка заметил лягушку. Ни в пищу, ни в союзники она не годилась, и он, дав ей шлепка, побрёл дальше. С трухлявой колодины на ель с писком сиганул бурундук и, замерев вниз головой, не мигая уставился на Ромку. «Может, его в союзники? — подумал рысёнок. — Нет, съесть бы еще можно, а для союзника мал и глуп!» И поскоблив кору, поплёлся дальше.

— Ни еды, ни союзника!

Он вышел на поляну и прилёг возле пенька. Вдруг против солнца что-то мелькнуло, и на пень, прямо перед Ромкиным носом, опустилась большая птица с добычей в когтях. Это был старый коршун Унш, которому только что и, может быть, в последний раз повезло на охоте, вернее — на прогулке. Настоящая

охота на полноценную дичь запрещалась в этом сказочном лесу, поэтому коршун просто прогуливался по воздуху, для утренней гимнастики, зорко, однако, посматривая вниз, ибо разминка — разминкой, а голод — голодом. И вот заметил странно летящего, будто лишённого глаз, рябчика. Рябчик сел на ветку и тотчас кувыркнулся с неё. Унш спикировал. Дряхлый до предела или до предела больной, рябчик лежал на траве, подёргивая лапами. Он явно умирал. Ударами клюва коршун ускорил кончину, впился в жертву когтями и метнулся прочь, чтобы не подоспели вездесущие свидетели его проступка и не завопили: «Позор коршуну Уншу!», ибо нельзя добивать живое существо — оно может оклематься и одарить мир своим немощным, но жизнерадостным писком во славу волшебного леса, где молодые и здоровые едва влачили своё существование. Увидев настороженного рысенка, коршун с ужасом понял, что попался — быстро взлететь ему не хватит сил, зверь успеет сцапать его. Оставалось защищаться сидя, и Унш воинственно раздвинул клюв. Но рысёнок не собирался нападать. Он живо сообразил, что судьба посылает ему сразу и пищу и союзника.

И Ромка бодро сказал:

— Привет!

— Привет! — чуть помедлив, ответил Унш.

— Кого поймал?

— Рябчика.

— Оставишь?

Унш не ел уже двое суток, и рябчика ему самому едва ли хватит, но лучше поделиться частью, чем потерять все, включая и собственные перья, и он протянул:

— Вообще-то…

— Я не даром прошу! На обмен! Ты мне — кусочек рябчика, я тебе — секрет!

Поняв, наконец, что зверёк простоват и неопытен, коршун хотел было взлететь, но последние слова остановили его. Уншу в жизни приходилось больше рассчитывать на хитрость и уловки, чем на силу, поэтому лишние знания не помешали бы.

И он скособочил голову.

— Секрет?

— И еще какой!

— Хм! Я тебе — мясо, а ты мне — секрет? Неравноценно!

— Мясной секрет!

— Это как же?

— В нем много-много мяса! На всю жизнь! Твоё счастье, что ты встретил меня! — разошёлся Ромка. — Когда ты летел над лесом, видел на поляне старика?

— Видел. Это наш Земленыр.

— Правильно. А ребятишек с ним видел?

— Видел. Мальчишку и девчонку.

— О! Это мои эти… как их… враги! — Ромка чуть не сказал «друзья». — А у мальчишки… Э-э, сперва угости!

Коршун оторвал одно крылышко. Ромка проглотил его не жуя, вместе с перьями, — и продолжил:

— А у мальчишки на плече сидит птичка. Видел?

— Видел.

— Так вот, стоит… Дай еще! — Унш бросил второе крылышко. — Так вот, стоит эту птичку съесть — век будешь сытым! Никаких забот! Ну, как секрет?

— А не врёшь?

— Да чтоб мне не быть рысёнком!

Это была суровая клятва.

— Хорошо, — сказал Унш. — Но почему ты сам, вместо того чтобы побираться, не съешь ее?

— Пробовал. Не подпустили! Отлупили. Во, пощупай! — показал он шишку на лбу. — С земли трудно! А тебе с неба — раз плюнуть! Крутись около, и чуть зазеваются — хвать!

— Да уж знаю, что делать!

Унш вытянул полуоблезшую шею и прислушался. Будущая вечная сытость толкала его на немедленную слежку, но сиюминутный голод требовал утоления, и коршун принялся торопливо рвать рябчика, соря в морду рысенка пёстрые перья.

Шли лесом.

Как Вася ни оберегал Ду-ю-ду от веток, они то и дело задевали ее и раз даже смахнули с плеча. Это было и больно и опасно, потому что подлый Ромка мелькал поблизости. Тогда Земленыр ловко сплёл из прутиков маленькую клетку, и птичка радостно перебралась, туда.

К полдню выбрались на опушку.

Перед ними лежало огромное, без единого деревами кустика, поле, заросшее высокой редкой травой, над которой возвышались какие-то двухголовые жёлто-красные цветы. Сильно палило солнце. Низко кружил старый коршун.^

Земленыр сказал:

— Это конец моим владениям.

— А дальше куда? — спросил Вася.

— Где-то есть дорога, но мы пойдём через поле, чтобы никого не встретить. На запад, за солнцем!

Вася повернулся к лесу и крикнул:

— Ромка! Ты где?.. Эй, уши с кисточкой! — Рысёнок не отзывался. — Я знаю, ты здесь!

— А его зачем? — нахмурился Пи-эр.

— Пропадёт без нас.

— И пусть!

— Нельзя! Человек все же! — И опять крикнул в лес:

— В общем, слушай! Мы пошли в аптеку за лекарством, чтобы вылечить Ду-ю-ду! А ты или жди нас тут, или беги за нами! Только подальше! Понял?

— Понял! — раздалось из чащи.

Земленыр махнул рукой.

— Курс — перпендикулярно!

— Это по моей части! — воскликнул Пи-эр. — Перпендикулярно-радиально-диаметрально! — И он гордо покатился вперёд.

Жёсткая, тощая трава доходила до груди. Почва была сухой, твёрдой и в трещинах. Именно из трещин росли цветы, оказавшиеся с длинными колючками. Если бы они стояли сплошь, было бы не пройти, но они торчали строго в шахматном порядке метрах в двух друг от друга, словно их специально посадили. Мясистый стебель на середине раздваивался и оканчивался двумя цветками: большим красным раструбом и жёлтым пушистым шариком величиной со взрослый кулак. Поодиночке или по три-четыре они почему-то не росли, обязательно по два.

— Я читала одну сказку, — вспомнила Люба. — Там было маковое поле. И там герои чем-то надышались и уснули. Интересно, не случится ли и с нами такое?

— Не знаю, — буркнул дед.

— Будем надеяться, что нет, — заметила Ду-ю-ду.

— Тем более что цветы ничем не пахнут, — сказала девочка, сунув нос в раструб. — А красивые! Особенно вот этот, колокольчиком. Тебе нравится, Ду-ю-ду?

— Нравится.

— Ну, если вам нравится, то… — Вася срезал раструб и протянул Любе. — Пожалуйста!

И тут случилось странное: жёлтый шарик глухо лопнул, брызнув прозрачной тёплой жидкостью, а срезанный цветок пронзительно завопил. От неожиданности Вася выпустил его, но и упав, тот продолжал вопить, покуда Земленыр не придавил его сапогом. Но — жуткое дело! — затрубили соседние цветы, да так оглашено, что путники зажали уши и прищурили глаза.

Тотчас на горизонте показались клубы пыли, неся в себе какое-то грязное чёрное ядро.

— Карета! — прошептала Люба.

— Вот она, неизвестная опасность, — заметил Земленыр.

— Ну-ка, где? — заволновался, подпрыгивая Пи-эр.

— Прячьтесь, — посоветовала Ду-ю-ду.

— Бесполезно, — сказал Вася, — коршун нас выдаст. К тому же, цветы орут только вокруг нас. Это сигнал тревоги. Нас засекли! Может, назад, в лес?

Но лес был уже далеко.

Карета между тем затормозила против них в стороне, где пролегала, очевидно, дорога. Два карлика, сидевшие на козлах, сдёрнули с верха кареты ходули, вскочили на них и огромными шагами, возвышаясь над полем, двинулись к путешественникам.

Люба шепнула:

— Дедушка Зем, унырни!

— Успею, внучка.

— А ты, Пи-эр, прикинься мёртвым!

— На за что! Где это видано, чтобы живые прикидывались мёртвыми? — возмутился Пи-эр. — Да я их всех задавлю, клянусь радиусом. Где они там?

— Не кричи! Мёртвый ты нам быстрее поможешь. Это приказ! — почти пригрозил Вася.

Пи-эр нехотя повалился на землю.

Тут же над ними выросли две фигуры с грязными и Потными лицами, в мундирах, разрисованных теми же красно-жёлтыми цветами. Спрыгнув с ходулей, они оказались ростом с Васю, но коренастей и мощней. Это были охранники Игл и Снэйк, которые нахальством и грубостью походили друг на друга, отличались же только носами: у первого нос был узкий, с ноздрями-щелями, у второго — широкий, с ноздрями-норами. Выхватив из-за пояса пистолеты, карлики бабахнули в воздух, и раструбы мигом утихли.

— Вы арестованы! — гнусаво крикнул Игл.

— За что? — спросил Вася.

— За вторжение на Водосборное Поле!

— Но мы ничего не сделали!

— А это что? — Снейк поднял раздавленный раструб. — Вещественное доказательство! А вот сломанная коробочка! И вон! И вон! — тыкал он во все стороны.

— Где? Все целы! — воскликнула Люба. — А эта лопнула сама!

— Какой ущерб! Ты видишь, Игл?

— Ещё бы, Снэйк! — охотно подхватил узконосый. — Изверги! Они хотели погубить наше поле! А какие у них чистенькие личики, ты глянь, Снэйк! Прямо ангелочки! Представляешь, сколько драгоценной воды извели эти чистоплюи, чтобы так отмыться!

— Негодяи!

— Народ умирает от жажды, а они рожи моют! — И в благородном гневе Игл аж затопал ногами.

Люба попробовала объясниться:

— Мы еще дома умылись. Мы из страны, где много воды, целая речка — пей, мойся, купайся!

Но охранники перебили:

— Чушь!

— Вам не отвертеться!

И перезарядили пистолеты.

Люба с надеждой повернулась к Земленыру, но тот сам с датской растерянностью хлопал глазами. Тогда девочка решила схитрить и виновато пролепетала:

— Извините, мы не знали!

— Мы иностранцы! — поддержал Вася.

— Мы в лес вернёмся, вон в тот! — очнулся и Земленыр. — Отпустите нас, дяденьки!

— Отпустить? Как бы ни так! — взорвался широконосый и поднял пистолет. — Марш в карету, разбойники! Шеф разберётся, из какой вы страны! Э, а ходули? Уж не думаете ли вы, что мы их сами потащим? А это что за деревяшка? И как она сюда попала? — Он пнул круг ногой. Возьмите и ее! Пригодится на растопку! Мы часто жжём костры — готовим удобрение для Поля.

Земленыр кивнул ребятам, — мол, соглашайтесь, и взвалил на, себя одну пару ходуль. На другую Вася уложил Пи-эра, шепнув ему, чтобы он не вздумал оживать раньше времени, поставил на него корзину с клеткой, и все это они с Любой понесли как носилки. Ходули были тяжёлые да и отсыревший круг тоже, но Люба закусила нижнюю губу и терпела. Коршун Унш, видя, что клетку оставили одну, обрадовался и просвистел так низко над нею, что будь он молод и проворен, схватил бы ее на лету, но прежних сил не было, и Унш не рискнул, чтобы не выдать своих намерений.

На дороге карлики пихнули пленников с багажом в карету, забросили наверх ходули и, ругнув задремавших лошадей, помчались обратно. А за ними, захлёбываясь пылью и проклиная свет, нёсся что было духу рысёнок Ромка.

Шефа охраны звали Дабл-Чин. Двойное имя в Безводном Королевстве означало аристократическое происхождение, дававшее право служить в начальниках. Но несмотря на своё благородное происхождение, Дабл-Чин имел грубые манеры, нелепую громоздкую фигуру, слоновую походку и безобразную физиономию, на которой отдельные детали — брови, нос, губы, подбородок сами по себе были вроде бы породисто-правильны, но в сочетании друг с другом представляли отвратительнейшую комбинацию, о чем можно сказать лишь одно: «Таких не бывает!» Вдобавок физиономия шефа была такой потной и грязной, что глаза его напоминали сырые желтки на чёрной нечищеной сковороде.

Начальник метался по кабинету. Будь тут деревянный пол, он бы гремел и охал, но пол был земляным — для прохлады и влажности — и глушил грузную поступь шефа, который с нетерпением ждал возвращения кареты. Покой Водосборного Поля редко нарушался, и чем реже он нарушался, тем значительней становилось это событие для прокисавших от безделья служак, потому что в них с утроенной силой взыгрывал пыл усердия и бдительности. И теперь начальник азартно представлял, на каком медленном, сперва словесном, а потом натуральном, огне он будет поджаривать — пойманных злодеев, как они будут молить о пощаде и предлагать жалкие выкупы…. Но никакой пощады, ибо нет в королевстве преступления страшнее, чем покушение на Поле.

Посреди караульни, на возвышении, состоящем из четырёх поставленных друг на друга и все уменьшающихся табуреток, сидел слухач, с двумя резиновыми трубками в ушах. Эти трубки сквозь потолок выходили на крышу и соединялись там с двумя огромными раструбами-звукоуловителями, которые поворачивались в любом направлении. Всякий мало-мальски громкий звук, — а цветы вопили чересчур даже громко для такой аппаратуры, — улавливался слухачом, который объявлял тревогу и указывал направление, откуда слышались сигналы. Караульня стояла посреди Водосборного Поля, и от неё, как от ступицы спицы, отходило около десятка радиальных дорог, рассекавших поле так, что в какой угодно уголок стража могла попасть быстро и без помех.

Мутный свет лился сквозь большое окно, сплошь засиженное мухами и затянутое паутиной. Ни разу никому в этом помещении не пришла в голову мысль если не помыть его, то хотя бы протереть насухо.

— Едут! — крикнул слухач.

— Наконец-то! — обрадовался Дабл-Чин и важно уселся на лавку за массивный стол, на котором, кроме массивных счетов и пустого кувшина, ничего не было.

Вскоре под окном всхрапнули кони, и на какое-то время в караульне потемнело от наружного облака пыли.

Стражники ввели пленников.

— Один! — начальник щёлкнул костяшкой, и из-под его руки поднялось облачко пыли — давненько тут ничего не считали. — Два! Толково! Три! Сногсшибательно! Целый отряд бандитов! Повезло вам, ребятки, — схватить такую банду!

— Мы не бандиты! — сказал Вася.

— Ну, конечно! — с улыбкой согласился начальник, распаляя себя. — Вы невинные! Вы святые!

— А вот доказательство их невинности! — в тон шефу добавил Игл, бросая на стол измятый и поблёкший раструб. — Они рубили их направо и налево!

— Враки! — заявила Люба.

— Шеф, — более спокойно начал Земленыр. — Смешно сказать, но ваша стража преувеличивает! Никакие мы не бандиты! Просто вам нужно добраться до Королевства Берёзовых Рощ! Может, слышали о таком?

— Конечно, слышали!

— А не скажете ли, далеко до него?

— Скажем, почему не сказать! Не очень далеко, но вам все равно до него не добраться!

— Как так? — удивился Земленыр.

— Да уж так! Слишком много опасностей на этом пути, и одно страшнее другого!

— Мы все преодолеем! — воскликнул, Вася.

— Сомневаюсь! Вам из первого-то не выпутаться!

— Из какого это? — спросила Люба.

— Да вот из этого, в котором вы сейчас находитесь: опасность ВП — Водосборное Поле! Вы что думаете, мы тут с вами развлекаемся? В сыщики-разбойники играем? — Начальник вскочил из-за стола. — Не будьте простачками! Эта игра для вас дымком попахивает, потому что вы — разбойники настоящие, а мы — настоящие охранники, и честно исполним свой долг! У нас правило: кто к нам попался, тот и виноват! Даже больше: чем не виновней, тем виноватей. Итак, вы иностранцы?

— Да!

— Отлично! Значит, мы вас можем обвинить еще и

в шпионаже! — заключил Дабл-Чин. — Но не будем!

— Вот спасибо!

— Молчать, несчастные! — крикнул начальник так, что у слухача выпали из ушей резиновые трубки. — Вы обвиняетесь в более страшном: в покушении на Водосборное Поле, в том, что причинили Водосборному Полю невосполнимый ущерб… Сколько шаров они сгубили? — обратился он к стражникам, опять усаживаясь за стол и придвигая к себе огромные счёты.

— Сто! — не задумываясь я враз ответили оба стражника.

— Сто! — повторил шеф и откинул влево костяшку.

— Враки! — выпалила Люба, — Только один! И то случайно!

— Ах, значит, требуется уточнение! — заметил начальник. — Давайте уточним. Игл, припомни-ка точнее! Ты ведь считал?

— А как же! Сто пятьдесят! — отчеканил остроносый Игл.

— Да где у вас совесть? — возмутился Вася.

— пять не точно? Безобразие! — проворчал начальник. — Снэйк, уточни!

— Двести! — гаркнул Снэйк. — Я, шеф, дважды пересчитал!

Стало ясно, что с каждым уточнением цифра будет расти и расти, пока не станет фантастической, поэтому Земленыр торопливо согласился:

— Совершенно верно, шеф! Двести!

— Или опять не точно?.. Смелей, не стесняйтесь, добивайтесь справедливости!

— Точно-точно — двести!

— Ну, то-то! А то — один! Мошенники! Мою стражу не проведёшь! В каждом шаре к осени скапливается до ста граммов воды. Итого, значит, вы уничтожили двадцать литров драгоценнейшей влаги! Целых двадцать! Представить страшно!

— Двадцать литров! — ужаснулись и стражники, а узконосый Игл присвистнул и сказал:

— И это еще не все, шеф! С учётом того, что…

Дабл-Чин понимающе подхватил:

— Верно, Игл! С учётом того, что… прибавляем еще пять литров!

— С учётом чего? — спросила Люба.

— С учётом вопроса прибавляем еще три литра!

— А принимая во внимание то, что… — как бы припомнил Снэйк.

— Верно, Снэйк! — радостно подхватил начальник. — Принимая во внимание то, что… набрасываем еще пять литров.

— Что принимая во внимание? — не выдержал явного издевательства Вася.

— Принимая во внимание уточнение, набрасываем еще два литра…

— Кошмар! — только и сказала Люба, видя, что их случайное прегрешение нахально раздувается до масштабов космического преступления, и, как бы подтверждая это, Игл опять спохватился:

— А мы упустили из виду, что…

— Верно, Игл! - обрадовался начальник новой формулировке. — Это мы совершенно упустили из виду! Значит, плюсуем еще пять литров! — Он занёс руку над счетами и, алчно пошевеливая грязными пальцами, поднял на пленников свои мутные желтки, как бы ожидая уточнений, но на сей раз никто не стал уточнять, что именно упущено из виду. Начальник со вздохом сожаления смахнул прежде набранные костяшки и звонко метнул новые. — В результате сорок литров!

— Сорок литров! — снова ужаснулись стражники.

— Ах, злодеи! Для нашего бедного безводного королевства это целое море! — воскликнул свирепо начальник, вскочив и зашагав туда-сюда перед пленниками. — Мы не моемся, не стираемся — экономим каждую каплю! А они! Разбойники! Его величество только раз в месяц позволяет себе чистить зубы! А они!.. У нас, чем грязнее человек, тем он порядочней и благородней, потому что бережёт святую влагу! А раз чистый — значит, плут, ворует воду!.. Вот вы куда ухлопали сорок литров, мошенники, — на свои рожи!.. Молчать! Вам не выкрутиться! Или хотите пощады попросить?

Вася пожал плечами, а Люба сказала:

— Да мы больше не будем! Честное слово!

— Пионерское! — добавил Вася на всякий случай.

— Ого! — как бы поразился начальник. — А это что такое «пионерское»?

— Это то же честное слово, только надёжнее, крепче!

— Крепче? Одно честное слова крепче другого? Чудеса! Вы слышите? — обратился Дабл-Чин к подчинённым. — Взамен драгоценной воды эти несчастные вполне серьёзно дают нам аж два честных слова! Что будем делать? У-а-ха-ха! — шеф разразился таким хохотом, что со стола клубами поднялась Пыль. — Такой товар в нашем королевстве не в ходу, честное слово! Ой, не могу! Они больше не будут! Вы слышали? У-а-ха-ха! Конечно, вы больше не будете, потому что вас самих больше не будет! Вы пойдёте на удобрение. Поле наше скудеет, и мы удобряем его всем, что подвернётся под руку. А кратчайший путь к удобрению — через огонь. Так что извините! Игл, займись костром! Да не жалей дров, учти, что их трое!.. Хотя стой, доведём допрос до конца… Что же еще?.. Может, хотите предложить выкуп.

— Смешно сказать, но денег у нас нет! Драгоценностей — тоже! Если бы знал, что пригодятся, насобирал бы, но — увы! — Земленыр развёл руки и печально опустил глаза. — Охрана от смеха прямо скорчилась, а слухач едва не свалился со своих табуреток, Земленыр между тем беспокойно прошёлся взад-вперёд по караульне, плотно, притирая подошвы сапог к земляному полу и склоняя голову влево-вправо, словно к чему-то прислушиваясь. И он действительно прислушивался, но не ушами, а ногами. Его чуткие ступни уловили неглубоко под землёй лёгкое журчание, похожее на ручей. — Тихо! — крикнул старик. — Да, мы предлагаем выкуп, но не денежный.

— А какой же? — спросил начальник. — Надеюсь, что-нибудь повесомее честных слов?

— Да, товар натуральный. Это даже не выкуп, а просто возмещение. Мы вам вернем то, что якобы взяли у вас.

— А что же вы у нас взяли? — удивился шеф.

— Якобы взяли! — уточнил Земленыр.

— Ну, якобы! Какая разница!

— Большая! Если мы взяли, значит, мы — мошенники, а если якобы взяли, значит, мошенники — вы!

— Как ты смеешь, старикашка! Да я вас! — Дабл-Чин поставил друг на друга свои огромные волосатые кулаки, сжал их, точно сдавливая воображаемую шею, и резко сдёрнул верхний кулак с нижнего, как бы отрывая воображаемую голову. — Игл, готовь костёр! — Стражник выскочил. — Итак, что же вы якобы взяли?

— Воду.

— Ах, воду! Вы хотите вернуть воду?

— Да.

— У-а-ха-ха!

— Сколько там?

— Сорок литров. Вот эту флягу. — Начальник выдвинул из-под стола высокий медный сосуд, разрисованный теми же цветами. — Здесь как раз пятьдесят, то есть сорок литров!

— Шеф! — позвал сверху слухач, — на звукоуловителе сидит коршун и все время орёт: «Отдайте птицу!»

— Какую птицу?

Люба увела клетку с Ду-ю-ду за спину.

— Не знаю. Уже хрипит, а все орёт!

— Ну и пусть орёт. Не до птиц тут. Тут птички покрупнее попались. А вообще хорошо бы всех птиц изловить и пустить на удобрение! Сколько они нам за лето коробочек расклёвывают — не счесть! Страшные убытки! А то расставить бы по Полю с тысячу силков — милое дело! Ладно, мы после об этом подумаем, а пока, прошу, возвращайте воду, а мы посмотрим, как вы это сделаете. Игл, иди сюда, повеселимся! — позвал шеф, выглянув в дверь. — У-а-ха-ха!

— Только дайте честное слово, что после того как вы получите воду, вы отпустите нас на свободу, — потребовал Земленыр.

— Даю! Хоть тыщу честных слов! — усмехнулся Дабл-Чин.

Земленыр разулся, вернее, просто выпрыгнул из сапог, взял со стола кувшин, вытряхнул из него засохших мух и тараканов, нащупал косыми ступнями место, где журчало сильней, озорно подмигнул ребятам, подскочил и головой врезался туда, где стоял. И исчез. Вскоре здесь же и вынырнул с кувшином, полным прозрачной воды.

— Раз! — отсчитал он, опрокинул кувшин во флягу и снова исчез под землёй.

Стражники, тычась лбами, склонились над флягой, запустили руки внутрь и забулькали там, потом заоблизывали пальцы, принюхиваясь и приговаривая:

— Вода! Настоящая вода!

— Два! — отсчитал Земленыр, выныривая и выливая новую порцию, и так продолжалось до тех пор, пока он не сказал:

— Десять! Все! — Фляга была полна с краями.

— А она не отравлена? — спросил сверху слухач.

— Пожалуйста! — Земленыр отхлебнул выпиравшую из горловины излишнюю воду и довольно крякнул. Стражники тоже сунулись было попробовать, но перед их носами начальник захлопнул крышку и щёлкнул замком.

— Перебьётесь! А флягу эту сейчас же — прямо во дворец! Досрочная вода! Пусть его величество порадуется. Может, наградит нас хотя бы отпуском — тошно торчать в этой дыре.

Стражники только завозили распухшими языками по треснутым пересохшим губам.

— Пить хотите? — участливо спросил Земленыр. — Что ж, для окончательного доверия и мира между нами я достану еще воды!

— Браво! — крикнули стражники, потирая руки.

— Только, шеф, давайте так: услуга за услугу. Мы вас угощаем водой, вы нас — сведениями о тех опасностях, которые поджидают нас на пути в Королевство Берёзовых Рощ!

— Я их толком не знаю, право слово! Знаю, что они есть, такие, например: опасность ШБ и еще опасность HP, но что это конкретно — не имею понятия! Посланники из вашей страны редко до нас добираются, и то Полоумные от страха, из них слова дельного не вытянешь. А наши делегации вообще не возвращаются обратно. Унас даже дипломатические отношения прекратились из-за этого. Так что ничем не могу помочь! А вам обязательно туда нужно?

— Обязательно!

— А то остались бы у нас. Наш король, Жимжим второй, будет рад приютить таких замечательных гостей!

— Спасибо, — ответил Земленыр. — Как-нибудь в другой раз, а сейчас нам во что бы то ни стало надо домой! Ну что ж, раз услуга за услугу не получается, я напою вас просто так, от чистого сердца! — И Земленыр старичок унырнул.

На сей раз он дольше не появлялся, а когда из земли показался кувшин, начальник схватил его, не

Земленыру полностью выбраться и жадным глотками ополовинил посудину.

— И я хочу? — сказала Люба, протягивая руку, но Земленыр отвёл ее со словами:

— Мы всегда сумеем, девочка, пусть почтенные господа утолят жажду… Ну, что, мы свободны? — спросил старик, когда последний слухач допил воду и вытер вислые усы. — Открывайте двери.

— Минуточку-минуточку терпения, — проговорил начальник, поспешно выстраивая в уме новую каверзу, новую хитрость, чтобы задержать пришельцев. Он сообразил, что этот чудо-старик может заменить собой целое Водосборное Поле, если приковать его тут цепью и заставлять добывать воду день и ночь. Словом, нельзя просто так, за какое-то паршивое честное слово отпускать его. — М-м… Дело в том, что вы — слишком опасные преступники, и без разрешения его величества мы не вправе освободить вас. За это нас просто пустят на удобрение. К тому же, вы расплатились с нами нашей же водой, водой, которая течет в нашей земле. Вот если бы вы заплатили своей водой, тогда другое дело, тогда еще можно было подумать.

— На воде не написано, чья она, — сказал Земленыр. — Этот ручей течет в другое королевство, значит, он чужой!

— Но пока он течет в нашей земле, он наш, так что не спорьте!

— Какое нахальство! — выпалила Люба.

— Молчать! По крайней мере, вы заработали милость: смерть через сожжение вам, может быть, заменят расстрелом. А это, согласитесь, куда проще и легче и вам и нам. Снэйк, живо на лошадь и — во дворец! А ты, дедуся, достань-ка еще кувшинчик — про запас.

— Вы бесчестные люди! — решительно заявил Земленыр. — Поэтому — ни капли больше! Хоть умирайте от жажды! А своему королю я скажу, когда вернусь на родину, чтобы он с вашим королём не имел никаких дел! Раз подчинённые бесчестные, значит, и сам он бесчестный. Хотя и наш король не мёд!

— Как ты смеешь, лысый бродяга! — возмутился начальник и хотел еще что-то добавить или сделать, но вдруг пошатнулся, повалился на лавку и захрапел, уткнувшись лбом в столешницу. Снэйк, ринувшийся

исполнять приказ, рухнул у порога, Игл зевнул так потянулся, что у него хрустнули позвонки, потом Медленно стал оседать, точно подтаивая на пол.

— Что это с ними? — тревожно спросил из-под потолка слухач.

— Устали и уснули, — просто ответил дед, — и ты сейчас уснёшь.

— Нет, я не усну! Измена! — вяло крикнул Слухач, клюнул носом, сонно кувыркнулся и шлёпнулся на пыльный травяной коврик. Пирамида табуреток рухнула и завалила его.

— Вот и все! — подытожил Земленыр. — Уснули, разбойники! Двести цветков им погубили! Сорок литров воды! Обопьетесь, чумазые! Я предчувствовал, что эти служаки по доброй воле не отпустят нас, и в последний кувшин подсыпал снотворного, весь пакетик, — и он погладил свой патронташ в котором одна — ячейка опустела.

— Вот теперь мы действительно свободны!

— И долго они проспят? — спросила Люба.

— Достаточно, чтобы нам удрать отсюда. А потом еще полдня они будут очухиваться, припоминая, что же случилось и не приснилась ли им вся эта история с пленниками. Химия у меня надёжная, но спешить все же надо, потому что неизвестно, что за мозги у охранников — вдруг даже эта лошадиная доза на них слабо подействует? Так что вперёд!

И компания покинула караульню. У лежавшего возле порога Снэйка Земленыр выхватил из-за пояса пистолет и продул запылённый ствол. Лошади стояли нераспряжёнными.

— Пи-эр, ты жив? — крикнул Вася.

— Ох, не знаю! — отозвался круг, вздымаясь на верху кареты. — Может, жив, а может, уже одно философское понятие от меня осталось. Изжарился на солнце — беда, пить хочу так, как никогда не хотел! — И он спрыгнул вниз, громыхнув досточками. — Где вчерашняя гроза?

— Сейчас, милок! — живо среагировал Земленыр. — Только от смерти нельзя спасти, от остального — можно! — Он сбегал в караульню, принёс кувшин воды, напоил всех и с обеих сторон обильно смочил покряхтывавшего Пи-эра.

— Охо-хо, красотища, клянусь радиусом! — восторгался круг. — Сухость для меня — наивысшее зло! Болезнь номер один. Лучше гниль, чем сухость! Спасибо, Зем! Я снова свеж и силен!

Увлажнив напоследок свою лысину, старик хотел отбросить кувшин, но Люба остановила его:

— Зем, дай его мне!

— Он почти пустой!

— Ничего! Наполним чем-нибудь! Чую, он нам еще пригодится!

— Возьми!

— А это не будет воровством? — насторожилась девочка.

— Нет, конечно! Мы честно, вернее, с честной хитростью победили чумазых, значит, имеем право на трофей: кувшин да вот пистолет! Можно еще что-нибудь прихватить, если хотите!

— Не надо! — ответила Люба и поставила холодный, приятно освежавший ладони сосуд в корзинку.

— Тогда в карету! — скомандовал дед и, когда все уселись, забрался на козлы. Не зная, какая из десятка дорог является выездом с Водосборного Поля, Земленыр жахнул из пистолета и дёрнул вожжами, доверяя самим лошадям. Те уверенно выбрали путь и понеслись.

Из тени караульного строения выскочил рысёнок Ромка, с раструба-звукоуловителя снялся коршун Унш, и эта парочка, не успев толком отдохнуть от прежнего бега-лета, опять устремилась в погоню.

Водосборное Поле еще долго тянулось вдоль дороги. Жара, мелькание цветов, мерная рысца тройки, ухабы — все это укачало Земленыра, н он чуть не прозевал развилку. У полосатого столба он осадил лошадей. На фанерной стрелке, указывавшей направо, было написано «БЕЗВОДНОЕ КОРОЛЕВСТВО» (БВК).

— БВК! — повторил старик. — Опасность БВК? Не слышал такой, но она похоже есть, раз написано. Прочь отсюда!

Но куда?

От второй стрелки время оставило только раздвоённый хвостик да гвоздь, на котором этот хвостик покачивался. Сколько дед ни вглядывался в обломок, ни буквочки на нем не различил, но сердцем почуял что и вторая дорога неизбежно ведёт к какой-то опасности. Но вдруг — нет? Он приказал друзьям высаживаться, спустил на землю изнемогавшего от безделья Пи-эра, выпряг одну лошадь, остальных понуждал, и пустая карета покатила в Безводное королевство.

— Ну, что там было у вас? — нетерпеливо спрашивал крут, тычась в колени Земленыра.

— Потом, Пи-эр! Потом, дружище, расскажу, а сейчас некогда, надо поскорей скрыться с глаз долой, а то, неровен час, примчится кто-нибудь из чумазых!

— Понял! — И Пи-эр отступился;

— Прошу всех на лошадь! — распорядился Земленыр.

— Кроме меня, — заявил Пи-эр. — Я уже досыта накатался, пора размять косточки, то есть досточки!

— Все, кроме Пи-эра! — согласился старик.

А всех-то было всего Вася да Люба с Ду-ю-ду в клетке. Они охотно и ловко взобрались на лошадиный круп и, прижавшись друг к другу, удобно устроились там, так как ездить верхом было для них не в диковинку.

— Но-о! — Земленыр дёрнул узду и повёл лошадь за собой, Пи-эр храбро покатился вперёд, позади опять запылил рысёнок, а сверху устало замахал крыльями коршун Унш. На горизонте темнела длинная широкая полоса, похожая на лес. Дорога вела прямо туда.

Ду-ю-ду было томительно-стыдно в клетке, не столько из-за самой клетки, сколько из-за своего вынужденного безделья. Ей, работнице и проводнице, наступило самое время действовать, летать туда-сюда, разведывать, изучать, чтобы попавшим в сказку героям было спокойно и безопасно путешествовать, а она сидит, как клушка, растопырив перья. Сперва ее в руках несли, теперь вот на лошади везут, а она, бесстыжая, не может ничем отплатить этим сердобольным людям, даже наоборот — как бы вынуждает их работать на себя, ведь это ради неё они отправились в далёкий рискованный путь! Конечно, будь Она здорова, разве они попали бы в лапы этим наглым стражникам? Разумеется, нет! Она бы все разузнала и не пустила бы их на это треклятое поле! Ах ты, крыло-крылышко! Она ворохнула им и от боли упала на грудку. Есть в запасе у Ду-ю-ду одно средство подняться в воздух, но оно срабатывает, когда подворачивается особое, редкое растение. «Может, оно тут растет? Хоть какой-то вклад должна же я внести в путешествие?» — решилась птичка и пропищала:

— Вася, высади меня!

— Зачем?

— Секрет!

Люба с Васей сползли с лошади и выпустили Ду-ю-ду на зелёную полянку, где она живо Зашныряла между травинок, обрывая клювом какие-то листочки, потом попросила Васю развести маленький костерок, и когда сухие прутики загорелись, — пригодились Васины спички! — кинула в пламя свои листики. От них повалил густой фиолетовый дым. Птичка начала жадно глотать этот дым, легонько подпрыгивая и взмахивая здоровым крылом и вдруг стала медленно подниматься над землёй.

— Куда ты, маленькая? — перехватив ее, сказала Люба и оглядела небо. — Так нельзя, тут где-то коршун шастает. — Она достала из корзинки катушку ниток, привязала, конец за лапку и отпустила. Ду-ю-ду, разматывая катушку, взмыла вверх. Подъёмная сила быстро кончилась, и Ду-ю-ду замерла в высоте. Вдруг какая-то пичужка, маленькая, как Ду-ю-ду, смело опустилась на Любино плечо, что-то щебетнула ей на ухо, взвилась к Ду-ю-ду и принялась ей что-то поспешно начирикивать.

— Что-что? — расспрашивала Ду-ю-ду. — Не понимаю. А ты можешь по-человечески?.. Тогда помедленнее, а то я почти забыла птичий язык, Что-что? Да неужели? Хорошо, передам! — Незнакомка отлетела на несколько метров в сторону леса, возвратилась и опять принялась щебетать. — Не понимаю, ничего не понимаю! Как обидно! Да я вижу, что ты говоришь что-то важное, но не могу понять! Извини, сестрёнка!

Отдыхавший неподалёку рысёнок вдруг завопил что есть духу:

— Унш! Унш! Где ты, бездельник? Хватай птицу, пока есть возможность! Быстрей хватай!

— Ду-ю-ду, вниз! — увидев, что коршун появился, закричала Люба и давай проворно наматывать нитку на кисть-локоть, как она привыкла обращаться с бельевой верёвкой.

Унш спикировал, но поздно — птица была уже в руках девочки. Выходя из пике, коршун сгоряча не рассчитал, врезался в лошадиный живот, чуть не свернув себе голову, упал, взлетел, упал снова, сбитый палкой, которую бросил Вася, и снова взлетел. Низом-низом он дотянул до рысенка, плюхнулся рядом, и они заспорили, обвиняя друг друга в том, что проворонили явную возможность расправиться с птичкой.

— Снюхались, подлые! Ну, я вам сейчас покажу, клянусь радиусом! — деревянно проскрипел Пи-эр чем злее он становился, тем более деревенел его голос, — шмыгнул в колючий кустарник и, по-за кустами подкравшись к заговорщикам, выскочил прямо на них с криком:

— Дави волосатиков!

Рысёнок метнулся влево, коршун — вправо. Круг кинулся за птицей, видя, что она больше устала. В самом деле, Унш из последних сил молотил крыльями по траве, с трудом волоча себя, но все же, теряя перья, он умудрился взлететь из-под самого, так сказать носа Пи-эра. Но и после этого разозлённый круг продолжал преследование, давя тень коршуна и выкрикивая какие-то математические проклятия. Наконец он вернулся к своим и, улёгшись возле клетки, спросил:

— Ну и как, Ду-ю-ду? О чем вы там секретничали наверху? ~

— Ах, какая досада! Какая жалость! — огорчённо вздохнула Ду-ю-ду. — Ей так много хотелось мне рассказать, но мы говорили на разных языках! Это так ужасно — не понимать друг друга! Я лишь поняла, что она — моя сестра, что она тоже родилась из камня, но она родилась в два приёма, пройдя стадию полукамня.

— Ой! — вырвалось у Любы.

— Поэтому она стала обычной птицей, а не чудесной, как я, родившаяся сразу, живёт в обычном лесу и по-человечески, конечно, — ни бе ни ме ни кукареку.

— Это же моя птичка! — воскликнула вдруг все понявшая девочка.

— Да, Люба, твоя! И она передаёт тебе привет!

— Спасибо! Бедная! Она, небось, жаловалась, что страдает.

— Да нет, жалоб я не разобрала как будто. А что ей страдать. Не страдает она. Вполне здорова, летает себе куда хочет. В этом смысле ей даже лучше, чем мне… И еще я поняла, что впереди нас поджидает какая-то опасность. Она предупреждает нас об этом в благодарность за то, что Люба, пусть наполовину, но расколдовала ее из камня и дала ей жизнь.

— Какая опасность? — насторожился Земленыр.

— Я не поняла.

— А сама ты что сверху видела? — спросил Пи-эр.

— Лес.

— Мы его и так видим. А что за лесом?

— Не разглядела. Надо было выше взлететь.

— А мне кажется, что ты все видишь и все знаешь без полёта, — проворчал Пи-эр, все еще опечаленной неудачной погоней.

— Как же я могу все знать без полёта? — удивилась Ду-ю-ду. — Ты без катания что-нибудь узнаешь?

— Нет, конечно, потому что я тут не был. А вот ты хитришь. По-моему, ты уже была в этих местах. Признайся, Ду-ю-ду!

— Признаюсь, что нет! Честное птичье!

— Тогда какая же из тебя проводница? — наседал хмуро круг.

— Сама удивляюсь. Наверное, фокусник просто ошибся, назвав меня проводницей. Помощница — это вернее, а еще вернее — могла бы быть помощницей, если бы… — И она ворохнула разбитым крылышком. — Я в этих местах, как и вы, впервые. Для меня это путешествие — тоже награда, правда, не знаю за что. Была обычным камнем — и вдруг! Больше того, от нашего путешествия зависит не только моё здоровье, но и вся судьба: если оно закончится благополучно, я навсегда останусь птицей и буду жить в волшебном лесу, если — нет, я снова превращусь в камень, и кто знает, когда мне опять выпадет счастье снова стать птицей и выпадет ли вообще. Мёртвых камней много, и всем хочется ожить.

— М-да! Сложно и заманчиво. Извини, Ду-ю-ду! Это я что-то разнервничался! Но будем оптимистами! То есть я-то оптимист! Я вас призываю!

— И мы не меньше оптимисты! — заверила Люба и погладила головку Ду-ю-ду. — Жить тебе, моя хорошая, в волшебном лесу!

— Кстати, вернёмся к нашему лесу впереди. И как он, Ду-ю-ду?

— Большой и мрачный. По-моему, именно там нас ждут неприятности и приключения. А может, И гибель!

— Тьфу-тьфу-тьфу! — отшептался Земленыр.

— Гибель нам ни к чему, а вот приключения — это хорошо-о-о! — радостно протянул Пи-эр и вскочил ванькой-встанькой на ребро, выказывая свою немедленную готовность к приключениям. Пи-эру, как и Ду-ю-ду тоже было несколько досадно оттого, что он принимает слабое участие в делах товарищей, и в новых испытаниях он надеялся сполна проявить свою доблесть. — Правда, ведь хорошо, Зем?

— Хорошо то, что хорошо кончается, — философски ответил дед и скомандовал: — По коням!

И путешественники отправились дальше.

Быстро вечерело.

Вскоре путники вошли в длинную тень леса, за который село солнце и мрачность которого все увеличивалась по мере приближения к нему, точно в самой его середине таился источник мрака, который и сочился сквозь деревья. Вечер ещё более усиливал впечатление. Странность леса была ещё и в том, что у него не было опушки — ни кустов, ни молодых деревьев. Старые могучие лиственницы сразу вставали гигантским частоколом, а перед ними тянулось пустое пространство, поросшее только травой, да и та росла, казалось, неохотно, а как бы через силу, и поэтому была невзрачной, с желтизной и какой-то измято-пришибленной. Дорога свернула на это голое пространство, огибая, похоже, лес, но Пи-эр, разглядев тропу, отделившуюся от дороги и шедшую, похоже, напрямик, свернул на неё, бормоча замысловатые формулы, в которых проскакивали синусы и косинусы, углы, альфа и бэта, частица пи и, уж конечно, радиус.

— Пи-эр, ты куда? — окликнул Земленыр.

— За мной! Так в три раза короче, чем вкруговую, я вычислил по закруглению опушки. А ведь мы торопимся, если я все правильно понимаю!

— Да, Пи-эр, ты правильно понимаешь! Время для нас — самый ценный капитал!

— К тому же в случае погони они ринутся именно по дороге, а тропу в панике не заметят.

И Пи-эр покатился дальше, увлекая за собой остальных. Путники сразу же окунулись в ещё больший сумрак. Лес и внутри был странен — слишком чистым и строгим, опять же без кустиков и подлеска, словно зелёная молодь почему-то сбежала отсюда.

Если обычный лес можно сравнить с обыкновенной жилой комнатой, где всего понемногу и не в очень большом порядке, то этот лес напоминал музей, где ничего лишнего, зато — в чётком порядке. Но и жизнью в нем не пахло. Почти все стволы были с ободранной, местами — до древесины, корой, с наплывами янтарно застывшей смолы, как будто неведомый зверь точил о них свои могучие когти, взмётываясь порой до середины дерева — ну и ростик чувствовался в нем, ну и силушка!

— Смерть! — вдруг выкрикнул Пи-эр и стремительно прикатил обратно. — Клянусь радиусом, там — смерть!

— Я же говорила! — пропищала Ду-ю-ду.

Впереди поперёк тропы лежал скелет огромного зверя — лося, судя по черепу с рогами. Как раз этого скелета и не хватало для полной картины музейности! Ещё бы сюда — стеклянный колпак! Путешественники невольно, с дрожью в теле, почувствовали себя тоже музейными экспонатами, по крайней мере, ощутили возможность стать ими в виде таких вот живописных костей. В скелете действительно была какая-то жуткая красота. До матовой белизны обработанный муравьями и дождями, он был целёхонек, лишь посредине хребет и ребра были раздроблены. Каким же монстром должен был быть зверь, чья лапа раздавила лося, как букашку! И все в страхе подумали, что не тропой ли этого монстра они двигаются и не в самое ли его логово, и даже оглянулись, ожидая уже увидеть его, конечно же, огненные глазищи. Но вокруг было пусто, только чуть поодаль Вася заметил ещё одну груду белых костей. Ох, и прожорлив, наверно, директор этого музея!

Вдруг Вася увидел, как из-за ближайшей лиственницы выглянул заяц и лапой поманил его к себе, быстро моргая круглыми глазами и выказывая этим требовательное нетерпение. Ясно было, что это простой заяц, а не чудовище, и можно было бы подойти, но кто знает порядки в этой сказочной стране: кто что ест и какие у кого аппетиты. Подойдёшь к зайцу, а он — хап! — и оттяпает тебе башку, может, заяц здесь главнее льва или, может, хищник прикинулся зайцем, чтобы нарочно заманивать простаков, хотя зачем хищнику хитрить, когда он и так шутя справился бы с ними. Вася как от внезапного озноба передёрнул лопатками, перевёл взгляд на другое дерево, подальше, но там сейчас же выглянул тот же заяц и с ещё большим нетерпением, даже морща нос, стал подзывать мальчика к себе. Вася махнул рукой, словно отгоняя видение, и проговорил:

— Предлагаю вернуться!

— Я тоже! — поддержала Люба.

— Эх, сейчас бы полетать да поразузнавать! — вздохнула Ду-ю-ду.

— Без полётов видно, что гиблое место, — заключил Вася и заметил, что заяц, не переставая подзывать, повелительно топнул задней лапой. — Возвращаемся!

— Ни в коем случае! Только вперёд! — запротестовал Пи-эр и радостно заподпрыгивал на месте, предвкушая близкие приключения. — Я покачусь впереди и первым кинусь на зверя! Клянусь радиусом! Я заткну ему глотку, застряну поперёк горла, и он околеет! Клянусь радиусом! Так что вам, ребята, нечего бояться. Кроме того, зверь после такого пира, — Пи-эр кивнул на скелет, — наверняка завалился спать на неделю.

— И потом, мне кажется, что мы уже прошли пол леса, и теперь все равно — что взад, что вперёд, — рассудил Земленыр. — А раз все равно, то лучше вперёд!

— Браво, Зем! — воскликнул Пи-эр. — Ты настоящий философ! Вперёд, друзья! Клянусь радиусом, мы победим!

Земленыр выхватил пистолет, потряс им, но, вспомнив, что патронов нету, хотел зашвырнуть его подальше, но Вася остановил:

— Зем, отдай его мне!

— Зачем? Это теперь игрушка!

— Вот я и поиграю!

— Пожалуйста! — И старик метнул оружие мальчику. Вася ловко поймал его и переложил из ладони в ладонь.

С дубовой рукояткой, однокурковый, с коротким массивным стволом с небольшим раструбом, как у ракетницы, пистолет был тяжёленьким и аккуратным. На рукоятке был глубоко вырезан, а на сизых щёчках ствола бугрился вензель, замысловато сплетённый из трёх букв — БВК, что, очевидно, означало принадлежность Безводному Королевству, но так же легко могло означать принадлежность Бровину Василию Кузьмичу, кем и являлся мальчик. Сама судьба посылала ему подарок! Такому пистолету не обязательно патроны, такой одним своим видом устрашит кого угодно! Теперь — хоть на край света! Хоть к черту на рога! Однако жаль, что патронов нет, хотя бы парочку. Да что там парочку! Хотя б один — для полноты счастья! Пусть бы и стрелять не пришлось, но возможность в любой момент жахнуть — это было бы замечательно!.. Нажав внешний, за скобой, крючок, Вася переломил пистолет, нюхнул острый пороховой запашок. Потом продул ствол и с хозяйской солидностью, поджав и без того тощий живот, сунул пистолет за ремень штанов. И крикнул:

— Вперед!

Все обрели силу и уверенность, кто — в оружии, кто — в рассуждении, лишь у Любы ничего не было, кроме веры в друзей. Но это была величайшая опора, поэтому девочка выпрямилась в седле и сказала:

— И я согласна!

— Ура! — коротко рявкнул Пи-эр и покатился вперёд.

Земленыр дёрнул узду, конь, с храпом покосившись на кости, опасливо перешагнул скелет, и отряд продолжал путь.

Двигались, пока угадывалась тропа. Не раз ещё встречали и кости и трупы недавно убитых зверей, крупных и мелких, но больше не пугались их. Наконец Земленыр объявил привал и попросил ребят собрать хворосту для костра.

Едва Вася отошёл дерева на три, как ему под ноги бросился все тот же настырный заяц, и мальчик от неожиданности сел на землю.

— Вася, не пугайся, — в рифму сказал зверёк. — Я — тот самый заяц, которого ты спас. Ну, когда меня хотели поймать, ты пропустил меня, и я по мосту учесал в лес. Вспомнил?

— Вспомнил — обрадовался Вася.

— Спасибо тебе!

— Пустяк.

— Не пустяк. Ты мне подарил вторую жизнь. Понимаешь, я уже однажды жил, охотник меня застрелил и сделал из меня шапку. Шапка эта попала к фокуснику, и он снова превратил меня в зайца, но снова хотел прикончить и пустить на жаркое. Ты спас меня для второй, как видишь, жизни. За добро я плачу добром и хочу спасти твою первую и единственную жизнь. У нас тут, в сказочной стране, можно жить по нескольку раз, а у вас, я знаю, живут по разу, поэтому ваша жизнь ценнее. Слушай! Вам грозит страшная беда. Дело в том, что лес, в который вы попали, — коварный лес. Это Шарнирный Бор. Слышал про такой?

— Нет.

— А про опасность ШБ слышал?

— ШБ? Да. Шеф охраны про что-то такое говорил.

— Во-во! Опасность ШБ — это и есть Шарнирный Бор! Жуть сплошная! — воскликнул косой, и в густеющем сумраке дико полыхнули белки его округлённых глаз. — На ночь все деревья ложатся спать и давят, конечно, всех, кто им подвернётся! Вот ведь страх-то! Медведи, волки, лисы — давит без разбора! А сколько нашего брата тут погибло — не счесть! Я бы ни за какие морковки и кочерыжки не сунулся сюда — брр! — если бы не узнал тебя. А то вдруг смотрю — Вася в красной рубахе, мой спаситель! Ну, я и сиганул за вами! Предупрежу, думаю! Опоздал, кажется! Дело в том, что вы сейчас находитесь в самой середине бора, и до полночи, когда валятся деревья, вам не успеть выбраться отсюда. Я и то еле-еле успею, если нажму во все лопатки. А вы… Подзывал же я тебя раньше, почему не подошёл?

— Я не понял, — слукавил мальчик.

— Понял! Ты побоялся! — уличил его заяц. — Думал, что я тебя съем! Меня самого как бы кто не съел! Все поджилки трясутся!

— Да, я побоялся!

— Вот и расплачивайся за свой страх! А мне пора убегать, извини! Моя шкура хоть и маленькая, но мне дорога!

— Беги, дружище!

— Э-хе-хе! Все бегом да бегом! Не жизнь, а сплошной марафон!.. Прямо не знаю, что делать, как вам помочь? Пропали вы! Ой, пропали, бедные! — запричитал заяц. — Ещё хорошо, если сразу убьёт! А если только покалечит? Муки смертные! Правда, есть тут поблизости ямка, но маленькая, все вы не поместитесь, а вот для тебя одного, моего спасителя, как раз бы! Айда!

— Спасибо, серый! Спасибо! Нельзя мне одному спасаться! Ты беги давай, а то пропадёшь из-за нас! А я пойду к друзьям! Мы должны все спастись! И мы что-нибудь придумаем! Не может не быть выхода! У нас дедушка Земленыр — голова! Мы только что тоже чуть не погибли, но дедушка нашёл выход!

— Хоть бы! Хоть бы! Ну, ни пуха ни пера, как сказал перед выстрелом охотник, убивший меня! — проверещал заяц и, мелькнув белёсым пятном, растворился в низовой темноте, спасая свою, вновь обретённую жизнь.

Вася рассказал друзьям о грозящей катастрофе. И странное дело: вместо паники, вместо того, чтобы тотчас искать путь к спасению, все бросились на колени перед ближайшим, деревом и стали рассматривать его комель — где же это шарнир. Тяга к чуду, к неизвестности оказалась сильнее страха смерти. Действительно, ствол над землёй имел округлое утолщение, по обеим сторонам которого была заметна ось шарнира, без коры и затёкшая смолой. Выходило, что никакого обмана — деревья ложатся — вот откуда скелеты в лесу, вот почему нет кустов и подлеска и жёлтая трава — все ломается и сминается. И вот почему кора на боках ободрана — при падении деревья шоркаются друг о друга. В самом деле — жуть! Какая-то чудовищная мясорубка!

— Что же делать? — спросила Люба.

— Во-первых, отпустить лошадь, — сказал Земленыр, отвязал её, повернул в ту сторону, откуда пришли, ударил хворостиной и гикнул.

Лошадь побежала, но не очень прытко, потому что лес был таким частым, что шибко не расскачешься — голова поворачивает налево, а зад ещё не вышел из правого поворота.

— Во-вторых, — продолжил Вася, отдалился немного и крикнул:

— Ромка!.. Слышишь, Роман-болван! А-у, где ты?

— Здесь! — отозвался рысёнок.

— Иди-ка сюда, дело есть! Да не бойся, не набьём. — Рысёнок бесшумно приблизился, посвечивая глазами. — Немедленно убирайся из леса! — жёстко сказал Вася и коротко объяснил причину. Ромка недоверчиво молчал. — Ты слышишь?

— Слышу.

— А почему не бежишь!? Дорога каждая секунда! Дуй за лошадью! Даже опереди её, иначе — каюк!

— А вы? — спросил рысёнок. — А вы-то что не убегаете?

— Мы не успеем, не те ноги! Жми!

— Ладно.

Ромка стреканул по тропе, вскоре догнал лошадь, но вдруг остановился, задумавшись. Ему показалось, что недавние друзья обманывают его. Как там надули, так и здесь хотят надуть и отделаться от него. Не на того напали! Он будет бродить вокруг да около и подсматривать. Может, стоит предупредить Унша? Он дремлет где-то наверху. Хотя Унш вне опасности, взлетит и все, а прозевает, то так ему, разине, и надо — упустил столько случаев сцапать птичку! Уже давно бы дома был и отсыпался!

И Ромка побрёл назад.

Время летело быстро, а думалось медленно, вернее, тоже быстро, но суматошно, и выход не находился. Если бы все мысли, возникавшие в мозгу, выстроились в одну цепочку и в одном направлении, то они бы наверняка уже достигли цели, но это было очень трудно, вот они и кувыркались как попало.

Первой нарушила молчание Ду-ю-ду:

— Да бросьте вы ломать комедию! — почти гневно прощебетала она. — Ведь ясно же, что выход есть, единственный выход, и вы о нем прекрасно знаете, это — свернуть мне шею! Вот и сворачивайте! Кто посмелей!

— Ду-ю-ду, не говори глупостей! — прервал её Вася. — Ты мешаешь нам размышлять.

— Тут не о чем размышлять. Другого выхода просто нет! Спасибо вам за терпение и благородство, за то, что дали мне пожить лишний денёк! Но хватит! Не бойтесь, я готова к худшему! Я с самого начала была готова! Поймите: сколько бы вы ни думали, дело все равно кончится этим, я чую! Так что не теряйте времени! Жаль, что я сама не могу оторвать себе голову, чтобы уберечь вас от неприятной процедуры.

На фоне предстоящей катастрофы Васе вдруг так заманчиво представился родной тёплый дом, широкие полати с ворохом стёганых, ярколоскутных одеял, запах свежевыпеченного хлеба и струйка холодного молока из запотелой крынки в стакан, что ему немедленно захотелось прервать это сказочное путешествие, и пальцы сами свернулись в безжалостные кулаки. Но мальчик встряхнулся, отгоняя соблазнительные видения, погладил клетку и сказал:

— Вот увидишь, Ду-ю-ду, мы ещё побегаем и полетаем!

— Ой, нет!

— Ты ещё птенчиков выведешь! — заверила Люба.

— О чем она говорит? Что предлагает птичка? — не понял Земленыр.

Ребята объяснили ему условия возвращения домой, которые задал фокусник Корбероз.

— Однако жестокий этот ваш фокусник! — тихо заметил дед и громче добавил: — Нет, Ду-ю-душка, у нас этот номер не пройдёт! На то нам и даны головы, чтобы бороться за жизнь до конца!

— Уже конец!

— Нет ещё!

Становилось прохладнее. Люба заикнулась о костре, но Земленыр запретил, опасаясь, что в случае повала от огня может заняться весь лес.

— Ну и пусть сгорит! Зачем он, этот изверг-лес нужен? — в сердцах заявил Вася.

— Почему изверг? — насторожился старик. — Изверг — это существо ненормальное, злое, а в природе ненормального нет, запомни это, мой юный друг! В природе есть загадочное и таинственное, то есть пока неизученное и непонятное. А если вдуматься? Почему бы, например, не предположить, что этому лесу для жизни нужно мясо?

— Лесу — мясо? — испуганно переспросил Вася.

— Да. Лесу — мясо. Тебе для жизни каждый день нужен хлеб, так ведь?

— Так. Даже сейчас.

— Вот видишь! А лесу нужно мясо. Как только мы это допустим, так сразу же возникает другой вопрос: а как его добыть? Ведь ни рук, ни орудия у леса нет. И у него постепенно выработался такой способ охоты: падать и давить. Чем не охота? Логично?

— Вроде бы, — согласился мальчик.

— Вполне логично! — горячо отозвался Пи-эр. — Мне даже нравятся твои рассуждения, Зем!

— Спасибо, кружок-дружок! Тогда я их продолжу. Ведь есть же растения-хищники, есть отдельные деревья-хищники. Почему бы не быть целому лесу-хищнику? Нет, Вася, нельзя судить и действовать опрометчиво, особенно в отношении природы. Нельзя уничтожать то, что не нравится или непонятно, — на голой земле останешься, а там и землю по ветру пустишь — зачем, скажешь, она, такая голая? Вот и наш король так же рассудил: зачем я, ныряющий в землю, нужен? Ни зачем! Убрать меня! И убрали. Нет, ребятки, что природа сотворила, то, значит, и должно быть! Она — высший разум! Правильно, Пи-эр?

— Абсолютно верно, Зем! — поддержал круг. — У меня даже возникла мысль: а не создать ли нам общество мыслителей?

— Общество?

— А что? Или хотя бы кружок! Ты да я да мы с тобой! Я ведь тоже любитель порассуждать! Впрочем, мы отвлеклись. Опасность приближается. Думайте, друзья, думайте! Я уверен, что выход должен быть! Только надо хорошенько думать! Можно сузить задачу вот такими логическими рассуждениями. Сколько нас? Пятеро? Но беда грозит не всем. Мне, например, не грозит. Я сейчас все измерю, рассчитаю и так встану на ребро, что меня ни одно дерево не заденет. Дальше. За Ду-ю-ду тоже можно не бояться — она маленькая, в любой лунке сбережётся. Зем унырнёт. Значит, задача упростилась — надо спасать лишь Любу и Васю! Это уже легче! Ну, как, Зем, мои рассуждения?

— Очень стройные и своевременные! — одобрил дед.

Пи-эр просиял улыбкой, которую можно было бы назвать «от уха и до уха», если бы у круга были уши, и важно стал раскатывать между деревьями, бормоча какие-то формулы и вычисления и время от времени призывая думать и рассуждать логически.

Вася пожалел, что не узнал у зайца, где та ямка. Туда бы спрятать Любу, и тогда дело сузилось бы вообще до него одного, а одному и пропасть — небольшая потеря, хотя обидно, конечно!

— Эврика! — вдруг воскликнул Пи-эр. — Знаете что, друзья мои мыслители? Я уже обследовал все ближайшие деревья, рассчитал ориентацию их шарниров и могу для каждого из вас, то есть для Любы и для Васи, составить формулы безопасности, безопасной стоянки, то есть места, где вам надлежит встать и где вас не заденет ни один ствол, как это я сделал для себя. Это именно тот пятачок, на котором я сейчас стою. И стоя именно в той, безопасной позиции. Но, вы, к сожалению, всего-навсего люди, в вас недостаточно хладнокровия, и едва начнётся лесоповал, вы испугаетесь, сдвинетесь с места или просто откачнётесь от перпендикуляра и за это поплатитесь! Успех можно гарантировать при абсолютной хладнокровности, а этого вы мне обещать не можете, не так ли? Так, увы и ах! Вот ты, Люба, что сделаешь, когда рядом с тобой грохнется огромная лиственница?

— Я? Я взвизгну и отскочу! — без раздумий ответила девочка.

— Вот именно! И попадёшь как раз под другое падающее дерево! Так что пас, отставить эту идею!

— А может, все же попробуем, Пи-эр, а? Ведь другого выхода все равно нету? — попросил Вася. — Хотя бы со мной! Для опыта! У меня тоже душа с математическим уклоном. Я понимаю, что формула — штука жёсткая и суровая, с ней шутить нельзя!

— Правильно, Вася. Спасибо за добрые слова о формуле. Она действительно штука жёсткая, но ты сам-то не жёсткий, тебя нельзя вбить, как кол, или поставить мертвяком. Ты обязательно вздрогнешь, когда рядом ухнет толстенное дерево да ещё хлестнёт тебя при этом ветками по лицу, вздрогнешь ведь?

— Наверно.

— Вот видишь! Вздрогнешь или повернёшься из любопытства. И тут же тебя прихлопнет! Нет уж, никаких опытов над вашим братом! Только я один смогу выдержать настоящую осаду. У меня нервы закалённый, мозг сосредоточенней, да и тело крепче! Меня, если что, и починить можно — гвоздём ли сбить, на клей ли посадить. А ваш брат склеивается плохо. Так что — снимаю своё предложение!

— А хорошо бы всем взлететь или унырнуть! — мечтательно заметила Ду-ю-ду.

Это замечание подтолкнуло Васю на новую мысль.

— Зем, — сказал он, — давай рассуждать логически: если ты с кувшином заныривал, то почему бы не занырнуть со мной?

Вот что значит цепочка мыслей в одном направлении!

— Молодец, Вася! — одобрил Пи-эр. — Мы тебя принимаем в кружок мыслителей!

— А правда! — задумался Земленыр. — А ну, давай попробуем! Встань вот сюда и запри дыхание! Внимание! Оп-ля!

Дед занырнул под мальчика, дёрнул его вниз, и Вася исчез. На том месте, где он стоял осталась лишь маленькая воронка. Девочка охнула от испуга, а потом ойкнула от радости, когда Вася появился снова, цел и невредим. Люба обняла его и со слезами счастья запрыгала, приговаривая:

— Мы спасены! Мы спасены! Спасибо, Зем!

— Я-то что! Спасибо матушке, которая сделала

меня ныряющим, — ответил дед. — Только знаете что? Разуйтесь. Босых земля легче принимает.

— Ну, и как там? — жутким шепотком спросила Люба Васю.

— Ничего. Только холодно и давит.

Они уселись потеснее и стали ждать полночи. Налетел порыв ветра, лиственницы зашумели и заскрипели. Это походило на разминку. И вот где-то неподалёку раздался затяжной зловещий скрежет. Именно так должен скрежетать огромный, смазанный чем-то неподходящим шарнир. Потом тяжело ухнуло, земля дрогнула, из темноты ударила волна воздуха. Небо ходуном заходило над головами путешественников — это дёргались, готовясь к жуткому полёту, вершины деревьев. Валились они не враз, а в какой-то согласованной очерёдности, причём если две лиственницы падали одновременно и вдруг схлёстывались макушками, то не продолжали упорствовать, пересиливая друг друга в озлобленном единоборстве, а старались разойтись мирно и как бы даже разумно: они снова выпрямлялись и валились опять, потише, чуть меняя угол падения, чтобы избежать повторного сцепления.

Справа и слева хлестали оземь гигантские хвойные метлы, угрожающий скрежет летел со всех сторон. В разгар этого душераздирающего концерта Земленыр крикнул:

— Ребята, глубже вдох! И… — Он нырнул и задёрнул ребят в землю.

И вовремя, потому что тут же прямо им на головы упало то дерево, возле которого они сидели. И осталось бы от них мокрое место или, как говорит Пи-эр, одно философское понятие. Пи-эру, который наблюдал за этим диковинным процессом, даже показалось, что это не Земленыр втянул детей, а их, как гвозди, вдавило дерево — вот до чего враз произошли два эти действия.

От опасения за ребят стойкий Пи-эр вдруг пошатнулся, и в этот момент на него низверглась тяжесть. Вскоре чудовищная молотьба стихла.

Земленыр, понимая, что каждая лишняя секунда пребывания без воздуха может оказаться трагической для ребят, потому что они не могли дышать под землёй, как мог он, высунулся наружу, нашарил в темноте между упавшими стволами пространство пошире и вытолкнул друзей. Они уже изнемогали и так шумно, затяжно и глубоко задышали, словно все их внутренности представляли собой одни сплошные лёгкие. Всласть, до головокружения, надышавшись, ребята окликнули:

— Ду-ю-ду!

— Пи-эр!

— Я тут! — отозвалась птичка из-под завала. — Все в порядке.

— И я тут! Тоже все в порядке, но требуется, кажется, мелкий ремонт, — бодро, но с некоторой картавостью ответил круг.

Дело в том, что Пи-эр либо чуточку ошибся в ночных расчётах, либо слишком переволновался за друзей и сдвинулся с места, но одним из деревьев ему начисто снесло рукоятку, которая служила ему губами и без которой правильность его речи нарушилась.

Ощупав повреждение, Земленыр заметил:

— Пустяк, Пи-эр, не унывай! Починю — будешь как новенький!

Ощупала перелом и Люба, и он показался ей весьма серьёзным, и она тревожно спросила:

— Слушай, Пи-эр, а ты не помрёшь от этой раны?

— Что ты, девочка! Ни в коем случае! Мы, математические личности, не погибаем от такой ерунды! Даже квадраты выживают, не говоря уж о кругах! Физиономия моя — да, несколько изменила обличье, изуродовалась, так сказать, да и то с вашей, человеческой, точки зрения, с математической же — никакого ущерба, — глубокомысленно ответил круг. — Меня нельзя ни убить, ни повесить. И уж тем более нельзя утопить. И съесть меня невозможно. Так что я неприступен со всех сторон, со мной трудно бороться. И все-таки у меня есть изъян. Скажу по секрету, я могу только сгореть, и то если сухой. Вот тогда я потеряю всякий облик: и человеческий, и математический — одно философское понятие останется. Мокрый, я бессмертен! Поэтому-то мне на всякий случай нужно время от времени намокать!

— Впереди река, Пи-эр, — напомнил Вася, — так что бессмертие тебе обеспечено!

— Приятно слышать, клянусь радиусом!

Откуда-то натянуло тумана, и Земленыр позволил запалить осторожный костерок, возле которого путешественники бессонно прогрелись до утра, слушая, по просьбе Пи-эра, рассказ Земленыра о том, как он провёл охранников Водосборного Поля. От восторга круг бормотал что-то нечленораздельное.

Между тем постепенно светало, и поверженный Бор проступал все чётче и чётче. Казалось, тут прошёл разъярённый богатырь со своим всесокрушающим мечом. Но странно, что хаотичности, неразберихи в лесоповале не было, наоборот — деревья улеглись как бы разумно, в строгом, раз и навсегда заведённом порядке.

Утро пришло свежее, чистое и мирное. Как деревья почувствовали его — неизвестно. Корой ли ощутили особое состояние воздуха или торчащими высоко ветками уловили ещё загоризонтные лучи солнца, корнями ли распознали прилив утренних соков, но вдруг какая-то живительная сила ударила им в шарниры — и началось воскрешение ото сна. Первой очнулась гигантская лиственница неподалёку. Она сонно ворохнулась, как бы потягиваясь, и, выгибаясь, словно спиннинг, на блесну которого попался по меньшей мере крокодил, взметнула в небо свою вершину. Следом таким же образом, скрипя и покряхтывая, выпрямился весь лес и затих умиротворённо, безразличный к тому, что он натворил.

А натворил он, похоже, немало.

Где-то вдалеке ревел какой-то, видимо, крупный зверь, а поблизости скулило какое-то, видимо, маленькое существо.

Это был рысёнок Ромка. Как он ни метался, увёртываясь от падающих деревьев, ему все же отдавило зад, и он мучился, волоча себя на передних лапах. Коршун сочувственно скакал рядом.

— Больно?

— Ужасно!

— Тогда лежи спокойно! Куда ползёшь?

— К людям.

— Они тебя добьют!

— Нет, они — мои друзья!

— Люди — твои друзья?

— Да. Я ведь тоже недавно был человеком там, дома. А ты разве не был человеком?

— Не знаю. По-моему, нет. Сколько я себя помню, я всегда коршун, и всегда голодный.

— А я был человеком, всегда сытым, но всегда, кажется, подлым, вот за это меня и превратили в рысёнка. А они остались людьми, потому что были добрыми. Они и сейчас добрые. Это ведь они меня предупредили, что лес упадёт, а я, дубина, не поверил. Я и тебя не хотел предупреждать, — грустно признался рысёнок.

Но вечером Ромка все же не выдержал и предупредил коршуна, однако Унш отнёсся к известию странно.

— Вот и хорошо! — сказал он. — Мяса будет много!

— Дурак! Я ведь тоже погибну!

— И ты мясо!

— Живодёр ты, а не друг!

— Да и ты не травой питаешься, все рябчиков просишь… Не спеши, передохни.

— Интересно, а как они уцелели? — спросил вдруг рысёнок, кивая в сторону людей.

— С ними Земленыр. Он, наверно, что-то придумал. Это хитрый и умный дед. Я его знаю, в одном лесу жили.

— У деда есть всякие порошки, может, вылечит, — с надеждой протянул Ромка.

— Добьют они тебя, вот увидишь!

— Ну и пусть добивают! Я, может, это заслужил! То есть, конечно, заслужил своей подлостью. Но надо хоть перед смертью прощение попросить, а там — пусть добьют!

— Для этого не стоит столько мучиться и так далеко ползти! Я могу тут же по-дружески тебя прикончить!

И не дав рысёнку сообразить ответ, Унш прыгнул ему на шею и двумя отработанными клевками по голове доконал его. И сразу понял, что друг стал просто мясом, как он и предсказывал, — и у коршуна мигом взыграл аппетит. Он попробовал рвануть рысёнка лапами, но бессильные когти забились только шерстью, пустил в ход клюв — шерсть забила и клюв. «Да ну его, этого доходягу!» Унш взлетел на ветку повыше и задумался.

Вообще-то рысёнок ничего плохого ему не сделал, даже наоборот — пусть они и не украли птицу, но, гоняясь за ней, попали в этот шарнирный бор, на эту бойню, где мяса хватит до конца дней. Но с другой стороны, какой из рысёнка теперь спутник, с перебитым-то хребтом? Будет только мешать, требуя присмотра и кормёжки, обуза и нахлебник! Так что он правильно сделал, укокошив дружка, а то, неровен час, как бы и самому пострадать не пришлось.

И Унш вспомнил, как вчера, ещё в том лесу, когда он принёс совсем пустяковую добычу и съел её, не поделившись с рысёнком, тот вдруг бросился на него, и коршун еле-еле увернулся, а то осталась бы от него кучка старых и грязных перьев. Унш затаил зло на рысёнка и вот теперь рассчитался с ним сполна. Отныне он будет жить в одиночку и останется в этом бору навсегда. И, утешенный такими рассуждениями, Унш снялся с ветки и полетел осматривать свои неожиданные владения.

Единственным лежащим деревом осталось то, возле которого расположились путники. Изредка по лиственнице пробегал нервный ток, она вздрагивала, напрягалась, но, едва приподняв вершину, бессильно падала опять. Её огромный шарнир, подёрнутый янтарной смолистой плёнкой, поблёскивал устрашающе-болезненно, как вскрытый коленный сустав.

А Земленыр между тем принялся за ремонт круга. Уложив его плашмя, он наскрёб прутиком смолы с края шарнира, смазал место отлома, посыпал каким-то серебристым порошком из своей патронташной аптечки, приложил рукоятку и так навалился всей тяжестью, что оба крякнули, и дед и круг.

— Готово! Больной, встаньте! — Пи-эр встал. — Больной, скажите «а-а»!

— А-б-в-г-д!.. Е-к-л-м-н! — с отличным произношением выпалил Пи-эр. — О-п-р-с-т!..

— Достаточно! Очень хорошо! Вы здоровы, больной! На сто лет хватит!

Пи-эр улыбнулся во весь диаметр, хохотнул и заносился вокруг Земленыра, бормоча бесконечные благодарности.

— Не за что, дружище, не за что!

— Если бы у нас был кружок исцелителей, мы бы в него первым приняли тебя!

— Спасибо, Пи-эр! Мне хватит и кружка мыслителей! А ты лучше поищи тропу. Нам пора в путь, а то как бы вторая ночь не застигла нас тут. Мне кажется, нам двигаться вон туда.

— Нет, Зем, вот сюда! — Вася показал в противоположную сторону.

— Смешно сказать, но мы можем заблудиться!

— Ни в коем случае! — заверил Пи-эр и давай кататься между деревьями, но деревья так расхлестали еле приметную тропу, что она растворилась на земле. — Увы и ах! Ничего не вижу! — горестно признался Пи-эр.

— Мне бы моё крылышко! — проверещала Ду-ю-ду. — Как бы я сейчас взлетела и все разглядела! Горе-проводница!

Лиственница дрогнула и стала медленно приподниматься.

— Я сейчас взлечу! — сказал Вася, запрыгнул на дерево, быстро пробежал к вершине и устроился там в развилке, крепко обхватив ногами ветки. Не успели друзья осмыслить, что он делает, как дерево с шумом унесло его вверх. С разгона оно так сильно отшатнулось в противоположную сторону, что Вася чуть не сорвался и в страхе крикнул «мама», подумав, что лиственница хочет улечься на другой бок и расплющить его в лепёшку. Но дерево, поколыхавшись, успокоилось, успокоился и мальчик и стал озираться, вскарабкавшись ещё повыше. Шарнирный Бор во все стороны тянулся одинаково далеко и везде за ним виднелась степь, лишь в одном месте блестела вода, прямо под солнцем.

— Река! — крикнул Вася.

— Река? — радостно переспросил Земленыр. — Ты видишь реку?

— Да.

— Прекрасно, Вася! Значит, мы — на верном пути. А мост видишь?

— Нет, моста не вижу.

— Найдём! В дорогу!

Рядом на ветку шумно и неуклюже, сорвавшись при первой попытке, опустился старый коршун и неожиданно спросил:

— Слушай, мальчик, а рысёнок — ваш друг?

— Какой рысёнок?

— Ромка.

— Друг. А что?

— Хороший друг?

— Не очень! Вернее — плохой: злой, вредный! Но ничего, мы его перевоспитаем! Вот вернёмся домой и возьмёмся за него!

— Вы не вернётесь домой! — сказал вдруг коршун.

— Почему? — Руки Васи дрогнули.

— А если и вернётесь, то без Ромки, — уточнил коршун.

— Да почему?

— Потому что его уже нет!

— Как нет?

— Он мёртвый!

— Мёртвый?! — Руки ослабли ещё сильней, сук, на котором Вася стоял одной ногой, подломился, и мальчик чуть не сорвался, он успел обхватить ствол ногами и медленно пополз вниз. Ему удалось притормозить скольжение, и он тотчас поднял голову к птице, — Что случилось с ним?

— Его деревом пришибло.

— Я же его предупредил!

— Он не поверил.

— Вот дубина!

— Согласен! — бесстрастно ответил Унш.

— Слушай, а может он ещё жив? Может, просто ранен?

— Убит. В этом я разбираюсь.

— Проклятье! Вниз! Скорей вниз!

— Вася! — окликнула Люба.

— Иду! — привычно отозвался мальчик. — Не отходите, ждите меня! — И стал осторожно спускаться, боясь от волнения потерять равновесие.

Толстая смолистая лиственница на две трети высоты была голой, без веток, обломанных ежедневным падением, а сучки, оставшиеся от них, высохли и превратились в шилья и ножи, терзавшие тело. И лишь невероятные ловкость и опытность Васи, которые он приобрёл, залезая безо всяких приспособлений по кедрам за ещё зелёными августовскими шишками, помогли ему не сорваться и не сломать шею. Зато от рубахи спереди остались одни ремки[1], сквозь которые виднелись кровоточащие ссадины, разглядев которые, Земленыр ахнул и тут же принялся было прижигать их чем-то из своей аптечки, похожим на йод по цвету, запаху и действию.

— Потом, Зем, потом! — Вася отстранился, оглядываясь, — Где же он, где? Эй, птица, где человек?

Коршун снялся с вершины и, планируя, уточнил:

— Не человек, а рысёнок!

— Кому — рысёнок, кому — человек!

— Ну, как знаете! — Унш приземлился неподалёку и оттуда крикнул:

— Вот он, ваш друг!

Люди подошли. Увидев неподвижно простёртого, взъерошенного рысёнка, Люба ойкнула, присела и воскликнула:

— Ромка!.. Что это с ним? — И оглянулась на друзей.

— Мёртв! — ответил Унш и, запрыгнув на рысёнка, бесцеремонно прошёлся по нему.

— Что за дурацкие шутки! — возмутилась девочка. — Кш!

— Это не шутки! — спрыгнув, отрезал коршун. — Со смертью не шутят даже в сказочной стране!

Люба погладила рысёнка, плотнее прижала к его телу ладонь и радостно прошептала:

— Он живой! Он тёплый! — Взяла его на руки и выпрямилась. — Да-да, он тёплый, я чувствую!

Вася тоже пощупал, а Земленыр припал ухом к груди зверька и послушал.

— Бьётся! Сердце! Слабо, но бьётся! — закричал он.

— Зем, миленький, родненький, оживи его! — взмолилась Люба.

— Об этом и просить не надо! Я сам понимаю! Минутку! — Старик извлёк из патронташа одну из гильз, вынул пробку, оттянул рысёнку губу, обнажив зубы, и стал сквозь них сыпать в рот белый порошок, приговаривая: — Глотни, дружок, глотни! Или хоть языком шевельни, чтобы в слюну попало!.. Ну-ну, приятель! — И Земленыр слегка потормошил зверька.

Но Ромка ни языком не шевельнул, ни глотка не сделал, а только вздохнул глубоко, дёрнулся, вытягиваясь на Любиных руках, и застыл.

— Что это он, а Зем? — испугалась девочка.

— Беда, кажется, — ответил дед и опять припал ухом. — Все! Не бьётся! Вот теперь он мёртв!

Люба расплакалась навзрыд, качнула Ромку раза два, словно баюкая, и тихонько, с Васиной помощью, опустила на землю.

— Все? — спросил коршун и опять запрыгнул на рысёнка. — Я же говорил!

— Кш!.. Если бы ты сразу нас позвал! — упрекнул мальчик. — Ты ведь тоже, кажется, сдружился с ним!

— Маленько. Но и мне он оказался плохим другом.

— В чем, например?

— Например, во всем!

— Слушай, птица, ты ведь Унш? — приглядевшись к коршуну, спросил старик.

— Унш.

— То-то я смотрю — знакомое обличье!

— А ты — Земленыр!

— Правильно!

— Здорово, старина!

— Привет, пернатый! У тебя в хвосте, смотрю, уже совсем не осталось перьев!

— Да и твоя лысина, вижу, не очень раскудрявилась! — в тон деду ответил Унш.

— Такая работа — землёй отполировало! Далеко же мы умотали от нашего леса! Я-то по делу, а ты зачем?

Коршун рассказал про знакомство с рысёнком и про все остальное, включая охоту за птицей.

— Ах, вон в чем дело! — с досадой воскликнул старик. — Ты же умный, Унш! По крайней мере, до сих пор был умным, а такой глупости поверил? Никакого вечного мяса птичка наша не принесёт! А рысёнку она нужна была совсем для другого!

— Дед, ты ведь тоже умница! — встрепенулся коршун. — И должен понять, как мне захотелось поверить в это вечное мясо! Как я устал бороться за каждый кусок в нашем прекрасном сказочном лесу! В нем все звери и птицы — братья, никого не ударь, не клюнь, не убей, разумеется, и уж тем более — не сожри! Такой шум подымут — страсть! Все грамотные, воспитанные, все так прекрасно говорят по-человечески, что аж тошно! Никто не каркнет, не рыкнет, ни взвоет — нельзя, плохой, видите ли, тон. Только и слышно: «Спасибо! Пожалуйста!.. Простите!.. Здравствуйте! Как поживаете?» Да какая, к черту, жизнь? Маята одна!

Украдкой чихнуть невозможно — обязательно какая-нибудь змея скажет: «Будьте здоровы!» А с чего быть здоровым, спрашивается? Мяса-то нету! Падали и той нету — все долгожители! Вот тоже странность: жрать нечего, а все долгожители! Сказка в чистом виде! Нет уж, если лес сказочный, то будьте добры, пусть не каждый день, но через день — рябчика мне на стол! Где взять? Не знаю! Добывать не разрешаете — дайте сами! А то развели философию! Иной рябчишка уже на крыле не держится, самое время его сожрать, но нельзя: рябчик — брат, он тоже, видите ли, мыслящее существо, с ним надо по-братски! Чихать я хотел на такое братство! Нет, старина, сказка хороша на час, а на всю жизнь — это скука смертельная! Мне в этом смысле очень понравился Шарнирный Бор! Ни «здравствуй!», ни «прощай!», ни «извините!», а хлоп — и пол-леса трупов! Вот это природа! Вот это жизнь, я понимаю! Это по мне! — захлёбывался от восторга Унш.

— Тоже мыслитель! — кивнул Земленыр на коршуна.

— Да уж! — язвительно протянул круг.

— Может, примем в наш кружок?

— Ни в коем случае! — заявил Пи-эр. — Мыслитель мыслителю — рознь! Этот — злой и мрачный! Он запросто, как дважды два — четыре, докажет, что мы — враги друг другу!

— И враги! И докажу! — взъярился Унш. — Помыкался бы ты с моё, деревянный леший, по-другому бы заговорил!

— И мне доставалось, не волнуйся! На меня столько грязи лилось — прямо конец света, но я всегда знал, что пройдёт свежий дождь, и я отмоюсь! Настоящий мыслитель должен доказывать, что все живущие — братья, именно так, как в вашем лесу!

— Разевай рот! Вот он, один из этих братьев, — Унш клюнул рысёнка. — Лжец и обманщик!

— Один обманул — не значит, что все лгуны.

— Значит!

— Ах, Ромка-Роман, что ты натворил? — вздохнул Вася.

Люба вдруг спохватилась:

— А что мы скажем тете Вере?

— Тетя Вера не знает, что он за нами увязался!.. Что-нибудь придумаем!

— Ну-ка, ну-ка! — Пи-эр почти наехал на рысенка, низко наклонился над ним и некоторое время задумчиво покачался. — М-да! Мне очень жаль, приятель, что мы не поняли друг друга и расстаемся врагами! Очень жаль! Я бы даже всплакнул, будь во мне хоть капля лишней влаги! Но я пересох и не мешало бы попить, а то мои косточки-досточки начинают хлябать. Я это называю «нервы расшатываются».

— Впереди река, Пи-эр! — напомнил Вася. — Накупаемся и напьёмся! Потерпи!

— Конечно, потерплю!

— В кувшине маленько осталось, — сказала Люба. — Давай, Пи-эр, я тебя освежу!

— Если общество не возражает! — оговорился круг.

— Какой разговор, Пи-эр! — заметил старик.

— И мне капельку! — пискнула Ду-ю-ду.

— Ладно, миленькая! — И девочка стала тонкой струйкой поливать подкатившего под кувшин Пи-эра, который покряхтывал от удовольствия и покачивался из стороны в сторону, разгоняя водичку по всем щёлкам-трещинкам. Последние капли она слила в ладонь и напоила сквозь прутики Ду-ю-ду.

— Люба, береги кувшин — он волшебный! — шепнул Вася.

— С чего ты взял?

— Чую!

— Мало ли что! А что он может?

— Не знаю, потом проявится. Это же сказочная страна, здесь все должно быть необыкновенным! Даже вот это, например. — Он поднял обломок свежей веточки и спрятал его в карман.

— Чудак! — только и сказала Люба, однако кувшин уложила в корзинку с особой заботой.

— Кстати, Ду-ю-ду, больше опасаться нечего, можешь выходить! — Мальчик открыл дверцу, и птичка по его руке поднялась на плечо и, счастливая от вновь обретённой свободы и оттого, что вновь соединилась со своим хозяином, со щебетом огляделась и стала охорашиваться.

— Ну, нам пора! — сказал дед.

— Но труп как нельзя оставлять, — заметил Вася. — Зем, будь добр, похорони его!

— Пожалуйста! — Старик нырнул, и тело рысенка тотчас провалилось.

Люба охнула ещё раз.

А Вася поднял валявшийся рядом прутик, воткнул его в место погребения и надломил вершинку — вышло что-то вроде крестика — маленькая памятка о непутёвом друге. Потом, отдавая последнюю почесть Ромке-человеку, Вася выхватил пистолет, но, спуская курок, вспомнил, что ствол пуст, он сам же продул его вчера. Однако выстрел прогремел, заряд прошелестел в вершине ближайшей лиственницы, и в руку сильно отдало. Мысли мальчика заметались: «Как? Откуда? Кто и когда мог зарядить, если пистолет все время торчал у меня за поясом?» И вдруг одна поразительная догадка осенила Васю: «Раз пистолет никто не заряжал, значит, он сам зарядился, значит, патрон сам вырос, созрел в стволе, как созревает горошина в стручке!» Иных объяснений просто не могло быть! И выходило, что это волшебный пистолет! А почему бы и нет, если вокруг сказочная страна? Выбросив стреляную гильзу, Вася опять тщательно продул ствол, даже посмотрел на свет — пусто, и сделал для себя два решительных заключения: во-первых, его смелая догадка нуждается во временной тайне и, во-вторых, — в проверке.

Выскочив наружу, Земленыр сразу засуетился.

— Вася, в какой стороне река?

— Вон там! — показал мальчик.

— В путь! Королевство Берёзовых Рощ, чую, уже не за горами! Почему чую? Поясню! Всякий раз, когда я сбегал из сказочного леса, я рано или поздно натыкался на какую-то реку, находил мост, переходил его, и вскоре меня, смешно сказать, хватали барбитураты, как у нас называют солдат охраны в честь короля Барбитура. Меня хватали так быстро, что я не успевал занырнуть, избивали, понятно, кидали в карету и везли, смешно сказать, обратно, вполне возможно, что вокруг Шарнирного Бора. Так вот спрашивается: с какой стати барбитураты околачиваются возле моста? А с той, логически рассуждая, что там у них сторожевой пост! Почему? Да потому, вероятно, что неподалёку уже королевство, иначе зачем бы им торчать вдали от границы? Логично? — Члены кружка мыслителей согласились, и старик заключил:

— Получается, что мы — почти у цели!

— Ты слышишь? — спросила девочка у птички, которая, как и в начале пути, сидела на Васином плече. — Мы приближаемся к той подземной аптечке, что вылечит тебя!

— Я очень рада! — отозвалась Ду-ю-ду.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — дед поплевал через левое плечо. — Иди у вас так не делают?

— Делают, — ответила Люба. — Или ещё говорят: чур-чур-чур!

— Правильно! Можно: чур-чур-чур!

— Это чтобы не накаркать беды.

— Именно! Итак, Вася, куда нам? Унш, ты можешь присоединяться к нам, если хочешь и если дашь слово…

— Никаких слов я не дам и присоединяться ни к кому не буду! — сурово ответил коршун, косясь в воронку, где исчез рысёнок. — Побоку всех попутчиков и всех компаньонов! Я остаюсь один в этом лесу! Он мой! И отныне я тут царь и бог!

— Ну, тогда счастливо!

— До свидания, Земленыр!

— Скорее — прощай!

— Ты что, не собираешься возвращаться?

— Нет, если удастся. Мне ведь тоже надоела сказочная жизнь, хочется нормальной. Смотри не объедайся мясом — под старость это вредно! Да и помочь будет некому!

— Чур-чур-чур!.. Кар-кар-кар! — вдруг перешёл Унш на свой птичий язык, как бы окончательно порывая со сказочной страной, или, скорее всего, это сама сказочная страна окончательно отвергла коршуна, лишив его самого волшебного дара — человеческой речи.

Через несколько часов ускоренного марша путники оставили позади сумрак и смрад Шарнирного Бора и вышли на солнечный простор к неширокой речке. Уже привыкшие встречать на каждом шагу опасности и неприятности, они и тут насторожились, и не случайно — неподалёку зловеще чернели обугленные опоры сгоревшего моста, которые в двух-трёх местах ещё дымились.

— Тот самый, через который я переходил, — печально заметил Земленыр. — Какой же злодей спалил его? Ищи теперь, свищи другой!

— А мы вплавь! — сказал Вася без особого, впрочем, восторга.

Особенно сильно поразился Пи-эр, который вдруг в этих дымящихся головёшках как бы увидел прообраз своей смерти. Сперва он замер вкопанно, потом содрогнулся и, крякнув, ринулся что есть духу к реке, словно уже объятый пламенем, и с обрывчика сиганул в поток. Вася на ходу принялся раздеваться. Он бы с удовольствием искупался нагишом, как они, пацаны, обычно и делали без девчонок, а тут было целое общество, поэтому мальчик остался в трусах, красной рубахой старательно обмотал пистолет, который сперва украдкой проверил и из которого, к великому восторгу, извлёк созревший, ещё тёпленький, патрон, освобождая место новому плоду. Одежду, свёрнутую в тугой комок, положил на траву, сверху посадил птичку и наказал:

— Охраняй, Ду-ю-ду! Секретный объект! Арсенал!

— Слушаюсь, товарищ Вася! — по-военному ответила птичка и замерла.

— Как водичка? — крикнул мальчик подвывавшему от восторга Пи-эру.

— Охо-хо! Что надо!

— А глубина?

— Не могу достать. Лёгкий. — Круг вздыбился, ухнул вниз, но тут же выскочил, как поплавок. — Не могу!

— Закон Архимеда! — Вася прыгнул солдатиком, его скрыло с ручками, но дна он не достал, ошпарило холодом и понесло так стремительно, что он испугался и что есть силы поплыл против течения. Но куда там! Пи-эр перехватил его, поднырнул и неведомой силой вынес на сушу.

— Ну и течение! — прохрипел Вася. — В нашей Чаре вода стоячая по сравнению с этой! Ну, а вы что? — спросил он Любу и Земленыра, которые замерли у воды, с опаской вглядываясь в её мутную стремнину.

— Мы ангины боимся, — ответила девочка и дед поддакнул:

— Да-да, ангина — ужасная штука!

— Лучше бы наоборот — горяченького чаю! Вася, готовь костёр. И сам погреешься, тоже ведь ангинистый, нынче всю весну проболел!

— И не всю, только две недели. Это я, дурак, сосулек наелся. Кстати, сосулечку бы сейчас! — сердито покосившись на палящее солнце, мечтательно произнёс мальчик и сразу почти ощутил, как по раскалённому от жары горлу скользнул ледяной комочек. — Люба, а хорошо бы перед чаем пожевать чего-нибудь, а!

— Васенька, пожевать нечего, даже для Ду-ю-ду не хватит, — и Люба вытряхнула крошки на Васину рубаху. — Клюй, моя хорошая! И тебя заморили.

Но старик вдруг оживился.

— Пожевать — это можно! Это я мигом! Жаль, что кладовых моих тут нет, но положить на зуб что-нибудь всегда найдётся! — сказал он, нырнул, походил вблизи поверхности, как крот, взбугривая землю, и появился с пучком корешков. Промыв их и ногтями содрав кожицу, он протянул угощение друзьям и, подавая пример, сам принялся жевать крупный корень, причмокивая и высасывая сок. — О! Чем не хлеб? Лучше хлеба! А витаминов — тьма тьмущая! Пробуйте! Зубам износа не будет! Смелей!

Люба с Васей для приличия взяли по корешку, но девочка выплюнула его, не начав жевать, а мальчик не только прожевал, но и мужественно проглотил, однако от добавки отказался и, пряча гримасу горечи, кинулся собирать по берегу сухие обломки коры, веток и обугленных жердей, которых, благо, было во множестве и которые будто кто-то специально наготовил для путешественников, только что не сгрёб в вороха.

Земленыр глянул на ребят с печальным сожалением, сунул в рот остатки корешков и стал помогать Васе.

А Пи-эр продолжал бултыхаться, пропитываясь бессмертием.

Люба присела у воды, набрала полкувшина, а выпрямиться не смогла: испуг парализовал её. Прямо перед ней высунулась огромная щучья голова и щёлкнула зубастой пастью.

— Здравствуй, Люба!

— Здравствуйте!

— Не надо на «вы»! Я ещё молодая, хотя на вид такая большая и жирная! Вот когда мы встретимся лет через сто пятьдесят, то есть старушками, перейдём на «вы», а пока мы молоды, будем тыкать друг другу — это озорней и проще.

— Ой, что ты! — воскликнула Люба. — Люди столько не живут, сто пятьдесят лет!

— Это простые люди не живут, а те, кто побывал в сказочном мире, могут почти все, вплоть до чудес, вот увидишь, потому что они приносят с собой частицу сказочного духа! — заверила щука.

— Правда?

— Честно щучье!

— Вот здорово!

— Итак, да здравствует встреча через сто пятьдесят лет! А пока… ты хоть узнаешь меня?

— Нет?

— А если подумать?

— Ой, неужели ты — та самая щука, которую…

— Та самая!

— …которую мы весной съели, извини, на папин день рождения? Ох, и вкусно было! Извини!

— Во-первых, моя милая, это очень неприлично — есть щук! Непристойно! И недостойно цивилизованного мира! Ну, дикари нас едят — понятно, они и друг друга едят — что с них спросишь? А вы-то?!

— У нас принято есть щук! — смело заявила девочка. — В ухе, жареную, запечённую и солёную даже — в любом виде! Но запечённые в печи в сметане вы лучше всего, извини!

— Скверная привычка! Значит, вы ещё недостаточно цивилизованные! Впрочем, кончим об этом!

У нас, например, принято глотать ершей, пескарей и прочую мелочь, и мы глотаем их безо всяких извинений! В-третьих… Люба, ты слушаешь меня? Советую слушать, иногда я высказываю ценные мысли!

— Да-да, я внимательно слушаю, — ответила девочка, которую на миг отвлекла мысль, что щука, кажется, — большая любительница порассуждать и что её, наверно, можно было бы принять в кружок мыслителей.

— Так вот, в-третьих, я не та щука, которую вы съели на папин день рождения. В-четвертых, ту вы уже не встретите никогда и нигде, даже в сказочной стране! Разве что — во сне, и то с голодухи. Но я, в-пятых, та, которую чуть не съели! А это большая разница! Я жива, а та — царствие ей небесное! Надеюсь, я не менее вкусна, а более, чем та, но пусть моя вкуснота навсегда останется моим личным достоянием! Не возражаешь?

— Пусть! — согласилась девочка.

— И пусть не родится тот, кто смог бы сказать обо мне: «Ах, как она была вкусна!» Пусть!

— Пусть! Живи сто лет!

— Как же сто, если мы договорились встретиться через сто пятьдесят? Значит, минимум — лет сто семьдесят! Для простоты расчёта — все двести!

— Пусть двести!

— Это срок! Спасибо! А ты все ещё не узнала меня?

— Нет. Вы такие похожие.

— Не больше, чем вы. Но тебя-то я сразу узнала, и не только по жёлтому платью, а вообще! Глаз — вот в чем дело. У меня глаз — алмаз!.. Ну?

— Сдаюсь! — сказала Люба.

— А помнишь ремешок фокусника Корбероза?

— А! — воскликнула девочка. — Неужели это ты?

— Я!

— Ты вроде была поменьше, — усомнилась Люба.

— Раздобрела! — довольно произнесла щука и вытянулась, показывая свою Широкую зеленовато-пятнистую спину. — Тут такие харчи! Охотиться почти не надо, сами лезут в рот! Полнею, как на дрожжах! Я это, Люба, я, не сомневайся! Тогда я не успела отблагодарить тебя, не до того было, а сейчас — самое время! Спасибо тебе, красавица! Дай бог здоровья и хорошего женишка! Или у вас так не говорят?

— Говорят! И ещё не так! — смутилась Люба. — Но мне до жениха ещё далеко!

— А по-моему, не очень, метров десять! — ответила щука, дёрнув головой в сторону Васи, который волок на костёр целую корягу.

— Я имею в виду расстояние не в метрах, а во времени, — пояснила девочка.

— Расстояние во времени ещё короче, чем в метрах, уж поверь мне! Это только кажется, что далеко и долго, а на самом деле все близко, все рядом, один удар хвоста — и там!.. Мне ещё вчера, когда я опоясывала комбинезон Корбероза, казалось, что мне далеко-предалеко до щучьего облика, а сегодня я уже щука плюс в сказочной стране! Далёкое приближается, близкое удаляется — это прелестное свойство жизни. Скоро сама поймёшь! Ты подарила мне эту жизнь — проси что хочешь взамен! Правда, чудес я не обещаю, потому что я всего лишь взбалмошная и болтливая, но не волшебная щука, так что договора типа «по щучьему велению, по моему хотению» у нас не получится, что-нибудь попроще!

— А мне и ничего не надо!

— А если подумать?

— Если подумать, то все равно — ничего!

— Так не бывает! Живым всегда что-то надо, по себе знаю! Поесть, попить, на солнце погреться, в тени постоять.

— Да, вот поесть можно бы! — спохватилась Люба.

— Вот видишь!

— И то не мне, а Васе! Он будущий мужчина, а мужчины всегда много едят!

— Понимаю! Ну что ж, поесть так поесть! Разносолами я не богата, а вот рыбой помогу!

Щука ударила хвостом, ушла в глубину и тут же к ногам Любы один за другим стали падать, ловко швыряемые щучьей головой, пескари, ерши и окуни.

— Хватит! — остановила девочка щучью прыть, когда кувшин наполнился. — Даёшь уху! Ещё бы картошечки!

— Чего нет, того нет! — клацнула зубами щука.

— И на том спасибо!

А Пи-эр продолжал бултыхаться.

— Это ваш там резвится? — спросила щука.

— Наш! — ответила Люба, сама поражаясь нежности и теплоте, с которыми вдруг отозвалась о вчера ещё безразличной для неё деревяшке, а сегодня таком милом и строго-забавном существе, без которого их компания была бы просто немыслимой. «Сближать и сдруживать — это тоже, наверно, прелестное свойство жизни, — на щучий манер подумала девочка, радостно удивляясь своей рассудительности. — Так, чего доброго, и я попаду в кружок мыслителей. Вот смеху-то будет! А, собственно, почему бы и нет? Рассуждать, оказывается, так приятно!»

А Пи-эр продолжал бултыхаться.

— Скажи ему, чтобы не заплывал далеко, — сказала Щука.

— А что?

— Опасно для жизни!

— Он деревянный, не потонет!

— Не в этом дело!

— А в чем?

— Секрет. Но тебе я скажу.

— Пи-эр, вернись! — крикнула Люба, и тот послушно поплыл назад. — Щучка, погоди, на секрет я позову друзей.

— Не надо! Не твои друзья, а ты подарила мне жизнь, и благодарна я только тебе.

— Но я все равно скажу друзьям!

— Это твоё дело, а моё — спасти тебя, как спасла меня ты. Правильно?

— Ну, хорошо!

— Ты слышала про опасность HP?

— Наверно. Мы, по-моему, уже про весь алфавит опасностей слышали. И не только слышали. Но и хлебнули!

— Так вот, перед вами опасность HP! Нож-Река! Или Река-Ножницы — все равно суть не меняется, не меняется и название. Это особенная река, купаться в ней можно, но переплыть её нельзя. Она губит всех, кто достигает середины! Она хитро устроена — делится пополам, как бы на две реки, одна половина течет на восток, вторая — на запад, а в середине быстрые течения встречаются, как лезвия ножниц, и перерезают все, что им попадается. — Люба хлопала глазами. — Не понимаешь?.. Тогда смотри! — Щука перехватила проплывавшую мимо хворостину, понеслась с нею к середине реки и вскоре вернулась. Хворостина укоротилась, вершинку ей словно отхватило ножом. — Вот так бывает с каждым, кто пересекает реку, все равно — бревно или соломинка.

Подошли Вася с Земленыром, приплыл Пи-эр, Люба познакомила их со щукой и рассказала об опасности HP. Компания приуныла.

— Так вот откуда эти аккуратные дровишки на берегу! — догадался Вася. — Их речка нарезала и наколола! Занятно! Кстати, Люба, костёр готов, можешь ставить свой чай.

— Будет уха! — с гордостью за свою хозяйскую расторопность сказала девочка, показывая рыбу. Мальчик аппетитно потёр ладони.

Земленыр, снова и снова осматривая обугленные остатки моста, спросил:

— А кроме этого, мост ещё есть?

— Нет. Это был единственный. Вчера сгорел, точнее — его сожгли солдаты охраны. Какая глупость — уничтожать то, что охраняешь!

— Да, глупость, — согласился старик, — но лишь с первого взгляда. А какая на них была форма? Не заметила?

— Кто не заметила? Я? Да за кого вы меня принимаете? Пожар начался вечером, ещё при солнце. Я все отлично заметила и запомнила! Берестяной расцветки — белая, с черными мазками. Правда, к концу пожара она стала скорее чёрной с белыми мазками.

— Это барбитураты, солдаты Королевства Берёзовых Рощ. Смешно сказать, но это моя родная армия! Я ведь оттуда родом.

— Не слышала о таком. Где это?

— Там, недалеко, — Земленыр неопределённо махнул рукой.

— Не знаю. Вообще в знаниях о суше у меня большие пробелы, но о реке я знаю все, уверяю вас. Да, сгорел начисто! — вернулась она к разговору о пожаре. — Не скрою, это было величественнейшее зрелище в нашем пустынном и диком крае! — Щука описала на воде большой круг, рассекая поверхность спинным плавником. Фигурой этой она выражала, очевидно, своё благодушное настроение. — Все рыбье стеклось полюбоваться огнём. Особенно любопытные даже поджарились и уплыли вниз кверху брюшками. А на берег сбежалось зверье, но оно трусливее — издали смотрело. Красиво было: сыпались искры, стреляли бревна, летели головёшки, шипели угли. Фантастическая ночь! Жечь солдаты начали с этой стороны и, отступая, заваливали мост соломой. Командовал поджогом тощий, длинноволосый, с крючковатым подбородком — каков мой глаз! — офицер, с большой голубой медалью на груди. Нет, каков глаз?

— Потрясающий! — воскликнул Пи-эр, поддерживая бурное щучье настроение.

— А вы — заметила ли? Хм! Я даже, рискуя свариться, разыграла офицера. Захлебнувшись дымом, он раскашлялся и перегнулся через перила глотнуть свежего воздуха. А мост сидел низко. И тут я как высунулась да как крикну: «Именем короля, что здесь происходит? Кто приказал?» Бедняга, видать, был не храброго десятка и — кувырк! — прямо на меня. Я со злости хотела ему нос откусить, но, к его счастью, была сытой, поэтому откусила голубую медаль. А он выплыл. Хорошо, что на той стороне упал, а то бы — каюк!

— А где медаль? — спросил Вася.

— Выплюнула, как блесну! Лежит где-то на дне, песочком затягивается.

— А найти можешь? — что-то прикинув, поинтересовался Земленыр.

— Могу, конечно!

— Найди, голубушка! Найди, милая! — взмолился дед. — Эта медаль, чую, нам здорово пригодится!

— Просите Любу, — ответила щука. — Я к её услугам!

— Найди! — с улыбкой повелела девочка.

Круто развернувшись, щука исчезла и вскоре появилась, держа в зубах большую, отлитую из какого-то голубого металла, медаль с обрывком плотной белой ткани, к которой была пристёгнута.

Взяв её и рассмотрев, Земленыр бросил медаль в Любину корзинку.

— Не потеряй! — и обратился к щуке: — Ну, спасибо, соседка, и за подарок, и за полезные сообщения. Но беда в том, что нам надо именно на ту сторону, в Королевство Берёзовых Рощ! Эта сторона нам уже осточертела! Как же попасть туда?

— А по воздуху можно? — спросила Ду-ю-ду.

— Пожалуйста!

— Ах, моё крылышко! — опять вздохнула птичка.

— Даже я, когда в приподнятом настроении или в случае опасности, пересекаю нож по воздуху. Разгоняюсь как следует и перепрыгиваю. Рискованно, конечно, маленький просчёт — и нет башки, но интересно! У нас тут одна столетняя щука обитает, чтоб ей ни дна ни покрышки, от старости выжила из ума, наверно, — жрёт всех подряд, даже родственников. Раза два за мной гонялась, дура! О, идея! Заманю-ка я старую ведьму под нож: разгонюсь и сигану вверх, а у неё реакция уже не та — влипнет, как миленькая!

— Ну, всем не взлететь, — заметил Пи-эр, явно отяжелевший после купанья. — Надо срочно открывать заседание кружка мыслителей! Авось, что-нибудь придумаем.

Люба почувствовала, что кувшин, который она продолжала держать в руках, сильно разогрелся, и не без удивления опустив его на землю, спросил:

— А можно мне, не члену кружка, одну мысль высказать?

— Конечно, можно! — важно разрешил Пи-эр. — На мысли у нас запретов и ограничений нет.

— Тогда я тоже попробую рассуждать логически: если Земленыр ныряет в землю, как в воду, то почему бы по воде ему не ходить, как по земле?

— Грандиозная идея! — воскликнул круг. — Люба, ты достойна нашего кружка!

— Ну-ка, Зем, пробуй!

— А что, вполне возможно! Я такой! — хвастливо отозвался старик, смело шагнул с берега и с бульканьем скрылся в глубине. Всплыв, он забарахтался, истошно крича:

— Тону! Спасите!

Вася с Пи-эром кинулись на выручку разом и вытолкали деда на берег. Оказалось, что Земленыр не только ходить по воде не может, но и плавать не умеет, что он вообще отродясь не окунался в воду.

— Вот вам и грандиозная идея! Нет, девочка, тебе ещё рано в кружок мыслителей — чуть не утопила старика, — откашливаясь, ворчал дед.

— Зем, ты не прав! — возразил круг. — Мысль как правильное умозаключение ценна сама по себе, а не из-за своей мгновенной пользы. Одна мысль не принесла пользу, а вторая перевернёт земной шар, в лучшем, конечно, смысле слова. Важно, чтобы здравые мысли рождались! Для этого и существует наш кружок и наши головы. А Любина мысль — шедевр. Краткая и стройная! Земля и вода и ты, Зем, посередине! И ничего лишнего! Блестяще! Никто из нас не додумался, а Люба — пожалуйста! Талант! На досуге мы ещё порассуждаем об этом!

Щука хохотала, тряся по жабры высунутой головой, потом осеклась и громко объявила:

— Внимание! Вам повезло! Я знаю второй секрет Нож-Реки. Ради Любы я открою его, но при условии, что вы примете её в свой кружок этих, как их?

— Мыслителей, — подсказал Вася.

— Да-да, мыслителей! Люба, ты ведь хочешь этого?

— Хочу.

— Считай, что ты уже вступила! — И щука сделала круг по воде.

— Нет! — горько заявила девочка. — Так нечестно. Насильно я не хочу! Надо, чтобы меня приняли добровольно!

— Браво, девочка! — воскликнул Пи-эр. — Отличное заявление! Оно подтверждает, что ты достойна нашего кружка! Не будем откладывать дело в долгий ящик! Как председатель я ставлю вопрос на голосование: кто за то, чтобы принять Любу в наше общество? Я — за!

— И я! — Вася поднял руку.

Земленыр задумчиво оглядел каждого, гмыкнул и тоже поднял руку.

— Единогласно! — заключил Пи-эр. — Поздравляю тебя, девочка! И вас, друзья, с приобретением ценного товарища!

— Спасибо, кружочек-дружочек! — Люба шагнула к Пи-эру и ласково прижалась к его холодным досточкам.

— Ну, хорошо! Пусть будет по-вашему, законно. Не помогла, так ускорила — тоже заслуга! — подытожила щука. — А теперь, — внимание! Второй секрет! Раз в сутки, в полдень, Нож-Река останавливается. Оба течения замирают на некоторое время и меняются направлениями. В этот момент её и можно пересечь! Ясно? Ну, желаю удачи! Люба, до встречи через сто пятьдесят лет!

— Минуточку, соседка! — окликнул её Земленыр. — А что охрана, убралась домой?

— Не знаю, не видела. Говорю, что я в земных делах не сведуща.

— А сколько их было?

— Четверо: трое солдат и офицер. Спрашивай ещё, старик, мне нравится, как ты ко мне обращаешься — соседка. Обычно меня зовут злюка, злодейка, а тут — соседка. А почему — соседка?

— Все мы на земле соседи, — просто ответил дед.

— Вот это правильно!

— Тогда ещё вопрос: как ты, соседка, думаешь, знают барбитураты о секретах Нож-Реки?

— Могу только предполагать. С таким же успехом можете предполагать и вы. Охрана сменяется раз в полгода. Представьте себе — полгода безделья и ничего вокруг, кроме моста и реки, поневоле заметишь. Так что о первом секрете они скорее всего знают, может быть, даже на чьём-то горьком опыте — не исключено, что кто-то из солдат, купаясь, далеко заплыл. Кстати, один из них хромой. А вот второй секрет не такой очевидный, хотя не такой уж и скрытный. Словом, и да и нет.

— Логично! Спасибо!

— Ну, счастливо, соседи!

Щука пошла описывать круги, все больше и больше, и вот на самом большом, набрав критическую скорость, она, как ракета, сорвалась по касательной орбиты и канула в неизвестность, откуда и появилась.

— Подходящей попутчицей могла бы быть, умей она жить без воды! — вздохнул Пи-эр.

— Да, славная щучка! — согласилась Люба.

— Я тоже долго не могу без воды, но и на суше временно чувствую себя превосходно. В этом смысле я — амфибия, — рассудил круг.

Люба уловила ноздрями запах укропа и лаврового листа, глянула на кувшин — он булькал. Стоял на сырой траве, метрах в пяти от костра, из пены торчали рыбьи головки с белыми глазами.

— Уха готова! — объявила девочка и добавила тише, только для Васи:

— Ты прав — кувшин волшебный, сам варит!

— Я же говорил! Вот здорово!

— Прошу к столу!

Пи-эр услужливо распластался на земле кверху ручкой и зачмокал, распаляя у присутствующих и без того адский аппетит. Вася отыскал на берегу берёзовый коротыш, привычно снял с него ножом большой шмат бересты, вырезал из него три круглых блина, согнул их воронками и защемил складки раздвоенными концами прутиков — получились отличные ложки. Земленыр разыскал в кустах лопухи, и три листа стали тарелками, на которые Люба и разложила поровну рыбу, а хлебать принялись из общего. Уха удалась на славу, в ней было все необходимое, даже картошка. И Люба рассудила, что кувшин варит, наверное, не что попало, не что взбредёт на ум владельцу, а лишь то, для чего есть исходный продукт. Значит, круглый лодырь, который не умеет и не может для себя палец о палец ударить, помрёт с голоду даже с этим кувшином-полусамоваром, для которого сперва нужно что-то добыть, а уж потом он сварит.

«Что ж, — подумала Люба, — в этом есть, пожалуй, высокая мудрость: даже чудеса ограничиваются во всемогуществе, чтобы человек не разбаловался и не разленился окончательно. Очень мудро!»

Что в ухе главное? Рыба! Рыба есть, остальное, побочное, кувшин, значит, вырабатывает сам. Впрочем, это предположение предстояло ещё проверить.

Ели торопливо, подгоняемые Земленыром, который, сев лицом к Нож-Реке, не спускал с неё глаз, следя за плывущими предметами, и два раза вскрикивал: «Все! Остановилась!», но ошибался.

Люба наелась быстро. Швырнула пару ложек юшки, обобрала губами одну рыбинку — и сыта. И стала с удовольствием наблюдать, как едят мужики. А Вася с Земленыром насыщались страстно, самозабвенно.

— Люба, последи за рекой, коли ты насытилась, — сказал дед.

— Ладно, не волнуйся!

Какое-то время она следила за течением, потом отвлеклась: прибирая ложку в корзинку, Люба наткнулась на голубую медаль и принялась рассматривать её. На лицевой стороне было лишь одно слово «ЗА», а за что — неизвестно, ни многоточия, ни чёрточки не было, даже никакого намекающего рисуночка. Голая плоскость и — «ЗА». Или в королевстве и без уточнений было известно, за что именно даётся такая медаль, или медаль выпустили на всякий случай, на такой, например: надо обязательно награждать, а награждать не за что — вот и выдают медаль «ЗА», мол, отвяжись, худая жизнь. На реверсе, то есть за обратной стороне, курчавились, цепляясь одна за другую, три буквы — КБР.

— К, Б, Р, — тихо проговорила девочка, повторила ещё раз и вздрогнула — что-то очень знакомое, какое то близкое имя пульсировало в этих трёх буквах, означавших, разумеется, всего лишь Королевство Берёзовых Рощ. И Люба лихорадочно, как в бреду, начала подбирать промежуточные гласные и нашёптывать возникающие слова: КОБУРА, КОБРА, КАБАРГА, КАРБЮРАТОР, КАБАРЕ и вдруг возникло, выскочило то слово, чьё биение она ощущала — КОРБЕРОЗ.

— Что ты сказала? — насторожился Земленыр.

— Ничего, это я так! — смутилась и отмахнулась Люба, про себя, однако тростя[2]. «Корбероз, Корбероз, Корбероз!» Это же имя фокусника, который отправил их в сказочную страну. Какое отношение фокусник Корбероз имеет к Королевству Берёзовых Рощ… Над этим Люба не стала размышлять, она сразу же, чутьём, поняла, что имеет. Она пристальней всмотрелась в профиль Земленыра и отметила, что большим лобным выступом дед очень походил на Корбероза. Как и почему? Эти вопросы опять же до поры до времени не интересовали девочку. Она просто набиралась впечатлений для более глубоких обобщений, как и положено члену кружка мыслителей. А пока лишь факты. При этом Люба постоянно помнила, что у Земленыра был младший брат, улетевший в небо, а Корбероз всегда спускался с неба. Словом, Любино воображение разыгралось не на шутку, и она радовалась этому тихой тайной радостью.

Заметив, что Вася сливает в свою ложку густой осадок ухи, Люба вскочила и сказала:

— Перейдём к чаю!

— Некогда! — отрезал Земленыр.

— Ой, дедушка! Без чая еда не еда! — хныкнула Люба, жаждавшая не столько чая, сколько новой проверки возможностей кувшина. — Хоть по глотку! Это очень полезно!

— Знаю! Я сам люблю чай! Это идеальный стариковский напиток, прочищает кишки и мозги, но чай будем пить только на той стороне! Ещё ведь надо плот мастерить!

— Какой плот, Зем? А я-то на что? — обиженно проворчал Пи-эр и встал на ребро. — Плот — это прямоугольник или, ещё хуже, квадрат. У них большое сопротивление, а у меня отличная гидродинамика!

— Ты же меня не удержишь, а плавать я не умею, — напомнил Земленыр.

— А цепляться ты умеешь?

— Умею.

— Вот и уцепишься за меня, остальные — тоже! И никакой самодеятельности, слышите? Вася, это в первую очередь касается тебя!

— Слышу! И понял.

— Все! Остановилась! — опять крикнул дед.

На сей раз да, все плывшее замерло. Круг скатился с обрывчика, на него поместили одежду, корзинку, куда Люба старательно уложила кувшин и все три берестяные ложки-черпаки, поверх посадили Ду-ю-ду, потом сами с ойканьем погрузились в воду, мёртвой хваткой уцепились за край, и Пи-эр неведомой силой повлёк честную компанию на тот берег. Все трепетали, ибо не знали, сколько времени продлится затишье, и не могли определить середину реки. Будь воды разноцветные, тогда бы просто, но и вблизи и вдали все было одинаково: тот же матовый отсвет и тот же речной мусор. Но по инерции движения этого мусора Пи-эр произвёл необходимые расчёты и торжественно объявил:

— Внимание! Приближаемся к середине!

Путешественники невольно напряглись и даже придержали дыхание, но круг тут же произнёс:

— Отбой! Опасность миновала!

И сразу после этих слов пловцы вдруг ощутили, как вода всей своей массой колыхнулась и тронулась, а позади что-то мерзко захрустело и затрещало — это заработал водяной нож. И люди судорожно, на всякий случай, поджали ноги.

И таково было душевное напряжение, что на противоположный берег выбирались разбитые от усталости, хотя устать должен был только Пи-эр, но именно он-то и не устал ни капельки — деревянные нервы оказались выносливее. Зато какое облегчение испытали путешественники, оглянувшись назад. Они думали, что самое страшное уже пройдено, что до победы осталось одно пустяковое усилие. Даже солнце тут не жгло, а мягко грело.

И не знали они, что преодолели только половину пути, причём — лёгкую, с природными преградами, что самые сложные людские преграды начнутся через полчаса, когда они, блаженно напившись чаю, подойдут к сгоревшему мосту, найдут там дорогу и двинутся по ней, уверенные, что она ведёт в Королевство Берёзовых Рощ.

Двигались не обычной цепочкой, а шеренгой, заняв полностью ширину дороги — две едва заметные колеи, заросшие муравой и не помнящие, наверно, когда тут в последний раз проскрипело колесо. Земленыр бодро шагал посредине, по правой колее шёл Вася, по левой Люба, Пи-эр катился по обочине.

Вокруг были только степь, небо да рыхлый мутный горизонт.

На небе, в самой вышине, грозно громоздились друг против друга две огромные багровые тучи, похожие на две крепости, даже с зубцами на башнях, с которых, кажется, палили пушки, потому что виднелись клубочки дымков от выстрелов, и солнце, зажатое между этими крепостями, представлялось раскалённым ядром, пущенным одним из противников. Степь зеленела травостоем да колками прореженного леса.

— Это к несчастью! — сказала Люба, показывая на тучи-крепости.

— Не может быть! — успокоил её Земленыр. — Хотя чем черт не шутит, пока бог спит! Видите вон тот камень? — спросил дед, замедляя шаг и кивая на огромную глыбу впереди у дороги.

— В сказках такие встречаются на распутьях, где написано, что случится, если куда-то идти, — припомнила Люба.

— Верно, девочка. Но тут распутья нет, надписей — тоже, а вот сказочная страна ещё, наверно, продолжается, хотя наше Королевство Берёзовых Рощ, уверяю вас, совершенно обыкновенное. Только я да мой бедный брат нарушили эту обыкновенность, за что и были наказаны: брат улетел навечно неизвестно куда, меня увезли к черту на кулички. И не думаю, что за время моего отсутствия там прибавилось сказочности, скорей — наоборот, потому что боятся у нас необыкновенного, а это, увы, признак, тупикового развития, а то и — вырождения, но об этом порассуждаем на досуге. А пока скажу, что в том камне таится угроза, друзья мои. Всякий раз, когда я убегал из волшебного леса, — а последний раз это было, смешно сказать, полвека назад, — я добирался до этого моста, переходил его, вот так же брёл по дороге, вот так же было пустынно и вот так же торчал этот камень. Но вдруг из-за него выскакивали два дюжих парняги с ружьями и, крикнув: «Стой! Кто такой?» — упирались мне ружьями в грудь.

— Все было так же! — повторил дед, с печалью и обречённостью в голосе.

— Так же, да не совсем! — заметил Пи-эр. — Тогда ты был один, а сейчас нас четверо!

— Может, откроем заседание кружка мыслителей? — робко предложил Вася. — И обмозгуем это дело?

— Совсем обюрократились! — вспылила Люба. — Что ни шаг, то подавай им кружок, как будто без заседания нельзя высказаться! Говорите — и все! У меня, например, предложение: сбегать и проверить!

— Здравое предложение! Сбегать — это по моей части! — отозвался Пи-эр.

— Лучше бы, конечно, слетать! — вздохнула Ду-ю-ду. — Неужели я так и не стану полезной для вас?

— Станешь, Ду-ю-ду! Обязательно станешь, — заверила девочка. — Вот вылечит тебя дедушка Зем — и станешь! Ты нам так поможешь, что сейчас даже трудно представить!

— Да?

— Непременно!

— Скорей бы!

Прыти после купанья у Пи-эра поубавилось, и он, до свинцовой тяжести пропитанный водой, неторопливо покатился вперёд, стряхивая со своей окружности налипавшие пласты песка и пыли и обрастая ими вновь, да так густо, что казался обтянутым шиной. Дважды объехав камень, Пи-эр вернулся и доложил:

— Никого! Клянусь радиусом!

И группа двинулась дальше.

— Стой! Кто такие? — раздалось вдруг, и из-за камня, с которым поравнялись путники, выскочили два ражих[3] молодца с ружьями. Они были так юны, что, кажется, смущались этого и отпустили для суровости: один — усики, второй — жидкую бородёнку, которые, однако, делали их не суровыми, а смешными, несмотря на всю серьёзность и ружья. Имена у них тоже были забавными: усатого звали Нюкстёзя, бородатого — Блефтяфтя. Конечно, это были не официальные имена — этих имён не помнил никто, даже они сами, — а прозвища, идущие с детства, когда они, шепелявя и картавя, без конца, направо и налево, повторяли полюбившиеся фразу и слово: первый — «Ну так что же?», а получалось — «Нюкстёзя?», второй — «Блестяще!» — «Блефтяфтя!» Комичности добавляли кирпичная краснота их физиономий и тугие, едва стянутые на груди мундиры, сковывавшие движение. Видно было, что мундиры эти недавно постирали, неумело, поспешно, очевидно, в холодной воде и без мыла, пытаясь удалить копоть и сажу. Мундиры здорово сели, им не дали просохнуть и напялили на плечищи, и теперь они выглядели жёвано и куце — руки почти по локоть торчали из рукавов. Чернота не только не отмылась, но ещё более разбухла и из пятен превратилась в общую грязь, сквозь которую все же угадывалась расцветка под бересту.

— Барбитуратики! Родные мои! — воскликнул Земленыр и полез было к солдатам с объятиями, так как искренне обрадовался встрече через столько лет разлуки с соотечественниками, молодость которых лишь усиливала радость, ибо они не могли дежурить на границе с тех давних пор и, значит, не могли узнать его, как случалось все те разы, потому что свои побеги Земленыр, тоже по молодости, делал ритмично через год и почти приучил охрану к своему появлению у моста.

— Руки прочь, дед! — крикнул с усиками. — Вы арестованы!

— Как? Опять?.. Ничего нового за полста лет! Все именно так и было! — с досадой протянул старик.

— Но нас-то четверо! — напомнил Пи-эр и кинулся на ближайшего барбитурата, но тот ловко, не сводя прицела с людей, двинул прикладом, и круг, не успев увернуться, плашмя рухнул в придорожную пыль. — Ах, ты так? — отплёвываясь, рявкнул Пи-эр и попытался вскочить, но Нюкстёзя наступил на него обеими ногами, и прижулькнутый круг утихомирился.

Васю так и подмывало выхватить из-за пояса из-под рубахи пистолет и шарарахнуть в усатого нахала. Мальчик был сыном охотника, исколесил окрестную тайгу с ружьём вдоль и поперёк, добывая рябчиков и глухарей, и рука его не дрожала, беря на мушку мелкую живность, даже сохатого бил с отцовской, правда, подстраховкой, но выстрелить в человека — это было вне Васиных понятий и сил, особенно в сказочной стране. Уж где-где, а в сказке-то все должно решаться миром и честью.

— Ну так что же, гуси-лебеди? С нами шутки плохи! — пристрожил усатый. — Без фокусов! Вас уже трое!

— Нет, все ещё четверо! — прощебетала Ду-ю-ду.

— Мелочь не в счёт! — отмахнулся Нюкстёзя, не скрыв, однако, удивления. — Слышь, Блефтяфтя, доложи Сильвуплету! А то ещё побегут, стрелять придётся. Будут трупы! А нам нужны не трупы, а живые диверсанты!

— Блестяще! — отозвался бородатый, открыл вдруг в камне — в камне! — дверцу — дверцу! — и пропал внутри, но вскоре высунулся опять. — Прошу! По одному!

Пленники, как во сне, осторожно шагнули внутрь камня, щурясь из боязни неизбежно разбить себе лбы обо что-то острое и твёрдое, но не разбили и удивлённо огляделись.

Камень оказался пустым и был вообще не камнем, а фанерно-деревянной конструкцией, сколоченной, бугристо обмазанной глиной и раскрашенной под каменную глыбу. В стенках светились смотровые щели. По всему выходило, что это был наблюдательный пункт барбитуратов. У ног приподнялся люк и показалась лохматая голова.

— Ну, где они? — спросила она.

— Вот они, господин офицер! — отчеканил солдат, вытянувшись.

— Прошу! — сказал лохматый приятным тоном, и голова его не исчезла, а как бы уползла в глубину, откуда предупредила: — Только осторожней, ступеньки крутые!

— Вещи оставьте здесь! — губошлёпно и как-то несерьёзно распорядился Блефтяфтя, и пока путники соображали, что это значит, проворная рука сняла с Земленыра патронташ и дёрнула Любину корзину, из которой девочка успела, однако, выхватить кувшин и голубую медаль, но кувшин барбитурат отобрал, а медаль не заметил. Васю же солдат лишь похлопал по бокам, а карманы с патроном и складнем не доглядел, как и пистолет на животе. Бородач был неопытным в обыске. — Блестяще! — пожалуйста! Стоп! А это?.. — Блефтяфтя потянулся было к Ду-ю-ду на Васином плече, но мальчик отвёл его руку, говоря:

— Это не вещь, а живое существо!

— Да-да! Не тронь меня! — взвизгнула птичка и живо перебралась с правого плеча на левое, подальше от грубой солдатской руки, которую, однако, успела клюнуть.

У Блефтяфти отвисла нижняя челюсть.

Троица оказалась в землянке. Над головой — бревенчатый накат, стенки забраны жердяником, выступы у стен устланы свежим сеном. Здесь держалась приятная прохлада, пахло сыростью и ароматом свежескошенной травы. В пол был вкопан столик о трёх ножках, на котором в трёхтрековом подсвечнике горело три свечи и возле которого стояло три чурбака. В левом торце землянки стояла небольшая железная печурка, уставленная грязной посудой, рядом на столбике висел умывальник, ритмично, словно отсчитывая время, капавший в таз. В правом торце виднелась дверь, ведущая, видно, в какие-то подсобные помещения.

Посреди землянки возвышался человек, расставив ноги в блестящих сапогах и уперев руки в бока, точно он занимался гимнастикой. Высоты жилья не хватало для его роста, поэтому он свернул голову набок и прижался одним ухом к потолку, как бы прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Щука заметила правильно: высокий и тощий. Он казался столбом, подпирающим потолок. Простерев руки вперёд, но не шелохнувшись телом, словно привык к роли подпорки, офицер воскликнул:

— Какая радость, господа! Вы и не представляете! С одной стороны, я, к сожалению, скорее всего расстреляю вас, но с другой — какая радость! За четыре месяца дежурства — ни одной живой души. Вы первые! Дикое, захолустное место! Хуже того! В захолустье хоть какая-то жизнь да есть, а тут — никакой! Только противные солдатские рожи! Пошли прочь! — вдруг крикнул он, и наверху, у люка, послышалось какое-то движение — солдаты, видимо, подслушивали. — И вот вы! Это праздник! Надо отметить! Что предпочитаете, господа: вино, карты?

— Вопрос! — ответил Вася.

— Я слушаю.

— За что это вы хотите нас расстрелять?

— Вы сами отлично знаете: за диверсию! За поджог моста!

— Но…

— Никаких «но», дослушайте сначала мои соображения! С одной стороны, я вам очень благодарен, что вы сожгли мост! Кому он тут нужен? Не перебивайте! — воскликнул он хрипло, видя, что старик набрал в грудь воздуха для протеста. — Да, именно благодарен, ибо теперь здесь, в этом проклятом месте, нам нечего охранять и можно, грубо говоря, сматываться домой. Мы уже послали вчера гонца с докладом и с просьбой отозвать нас. Но, с другой стороны, я вынужден для начала вас арестовать, а там и расстрелять, возможно, если вам не удастся оправдаться. А оправдаться вам, наверняка, не удастся, потому что какое может быть оправдание, если мост сгорел, пропала собственность королевства, порученная нашей охране. У нас нет выбора: либо мы с вас снимем кожу, либо его величество — с нас! Но, как вы понимаете, своя рубашка ближе к телу, тем более — кожа! И мы не упустим возможности сберечь ее! Или я скверно рассуждаю?

Трудно разговаривать с человеком, не глядя ему в лицо, а тут было трудно и в лицо-то глядеть, едва белевшее в припотолочном чаду свечей.

— Дяденька, — сказал Вася, — вам же так неудобно стоять!

— И больно! — добавила Люба.

Действительно, голова его была согнута так неестественно, почти под прямым углом и так защемлена между накатом и телом-столбом, что казалось странным, что она круглая, когда должна быть расплющенной.

— Да, и неудобно и больно, — согласился офицер, — но что поделаешь, если я урод?

— А почему бы вам не выпилить дыру в потолке для головы?

— Оригинально, мальчик! Спасибо! Я над этим тоже много думал и нашёл более остроумное, по-моему, решение! Извольте убедиться! — Он наклонился, пленники при этом вобрали головы в плечи и ссутулились из боязни, что потолок обрушится на них, коли подпорка убралась, — но все осталось на месте, офицер приподнял с пола маленькую крышку, под которой обнаружился приямок, куда долговязый и переступил и, довольный, выпрямился. Теперь голова его уместилась под накатом. И у Земленыра блеснула озорная мысль — задёрнуть Сильвуплета в землю так, чтобы в лунке осталась торчать одна лишь голова, словно капустный кочан, а потом бы прикрыть её крышкой, а самим спрятаться и позвать солдат. То-то был бы их ужас, когда они, подняв крышку, обнаружили бы там живую голову своего начальника. Этот розыгрыш во всех деталях так понравился деду, что он, заранее расхохотавшись, едва не приступил к его исполнению, но вовремя представил все тяжкие последствия своей шутки. Во-первых, при малейшем вскрике офицера, а он не может не вскрикнуть, когда его потянут под землю, из люка грянут ружейные выстрелы. Во-вторых, если выстрелы не грянут, то грянет разоблачение Земленыра, о котором барбитураты и по долгу службы и по-житейски обязаны знать или слышать, ибо в самом народе о нем, наверняка, уже сложились легенды. И вместо мгновенной смерти от пули придёт затяжная смерть в ссылке, потому что его немедленно скрутят и вернут — найдут способ вернуть! — в тот же лес, а со спутниками варварски-безобразно расправятся. И сорвётся при самом завершении такая грандиозная экспедиция, в которую вложено столько усилий, волнений и мужества! Нет, будь он один, можно было бы, пожалуй, попробовать шутку, но рисковать целым коллективом и целым делом нельзя! Шутки прочь! И Земленыр тоскливо отряхнул ладони неведомо от чего.

А Сильвуплет между тем, как бы защемлённый в приямке и не имея возможности переступить для поддержания равновесия, мотался из стороны в сторону, словно некий чудовищный гибрид человека и растения, изредка придерживаясь за накат, и похвалялся:

— Не правда ли, моя идея остроумнее?

— Да, очень остроумно! — поддакнул Вася.

— Солдаты предлагали обить потолок сенными матами.

— Тоже здравая мысль!

— Да, но усложнённая. Надо плести маты, закреплять, а потом они станут крошиться, попадать в пищу, в глаза — осложнения. А ямка — просто! Выбросили десять лопат земли — и все! Значительно проще, чем делать дыру в потолке или матах!

— Да, просто и остроумно! Но ещё проще и остроумнее — сесть, — подсказал Вася и кивнул на чурбак.

— Правильно, юноша! О, ты сообразительный малый! Далеко пойдёшь!

— Если не расстреляете.

— Вот именно. Молодец!

Офицер с явным облегчением сел, жестом предложил сесть и остальным, и лишь тут наши путешественники смогли толком разглядеть его. Молодое, гладко выбритое лицо, с уродливо длинным, как зачаток хобота, носом — и здесь подтвердилась щучья наблюдательность! Казалось, что сильно отвислый нос и сильно загнутый вверх, как вешалка, подбородок образовывали когда-то некую единую декоративную деталь, что-то вроде ручки, как у пивной кружки, а потом хозяин для удобства приёма пищи часть этой ручки отбил, и остатки превратились: верхний — в нос, нижний — в подбородок. На офицере был такой же грязный китель, как и на солдатах, только с берестяными погонами, которых тоже коснулась копоть и, видно, жар, потому-то они покорёжились и обшелушились. От левого лацкана кителя был оторван порядочный кусок.

— Я хотел было углубить всю землянку, — продолжил офицер свою мысль, — а потом нашёл более остроумное решение. Знаете, я привык во всем искать остроумные варианты! Я приказал отрыть себе особую комнату, но своим габаритам! — Он кивнул на дверь и хохотнул, хотя ничего остроумного в этом действии не было. — И уж там-то я блаженствую! — И Сильвуплет потянулся, выламывая руки и ноги и этим показывая, как он блаженствует. — Очевидно, именно в моей комнате вам и придётся сидеть под арестом в ожидании казни. Как порядочный человек, я обещаю не затягивать дела.

— Да нет, мы не спешим, можно и затянуть, тем более, вопрос о поджигателях совершенно тёмен, — заметил Земленыр.

— Почему же тёмен, когда ясен?

— Почему же ясен, когда тёмен? И вся «тёмность» в том, господин офицер…

— Зовите меня просто Сильвуплетом — это моё родное имя, от которого я уже начинаю отвыкать. Все господин офицер да господин офицер — надоело!

— Хорошо! Итак, Сильвуплет, вся загвоздка в том, что мы не сжигали моста. Мы вышли к реке, когда от моста остались, как говорится, ножки да рожки. Вот ведь какая история, господин, простите, Сильвуплет!

— Вот вы и попались, господа хорошие! Ловлю вас на лжи! — И Сильвуплет хищно потёр ладони. — Если бы мост был сожжён, то как бы вы переправились через реку?

— Обыкновенно — по плоту! Вернее, на нашем друге и помощнике, который играл роль плота!

— Опять ложь! Эта река необыкновенная, это Нож-Река!

— Мы знали!

— И её обыкновенно пересечь невозможно!

— Ошибаетесь, Сильвуплет, возможно! Раз мы здесь — значит, возможно. К вашему сведению, раз в сутки Нож-Река останавливается на отдых и…

— Чертовщина! Как вы узнали про это?

— В реке живёт наша помощница!

— Чепуха! У вас слишком много помощников! — пробрюзжал офицер.

— Да! И мы горды этим! — заявил дед.

— Но все равно, мост подожгли вы! Не знаю, зачем, но вы! Я в этом так уверен, что даже не хочу знать, кто вы такие и откуда?

— И напрасно!

— Нет, по данному делу это меня не интересует. С абстрактными злодеями проще расправляться: виноват — к стенке — пли! — и никаких переживаний! А то расспросишь, расчувствуешься, начнёшь жалеть, и все кувырком — не служба будет, а квашня!

Сильвуплет при этом победоносно улыбнулся. Но улыбка не шла ему — рот неимоверно растягивался, нос и подбородок сближались почти до соприкосновения, и лицо переставало походить на лицо, а голова снова как бы становилась пивной кружкой. Впрочем, не шла ему и серьёзность с рассудительностью, в его устах все казалось ложным и притворным — несимпатичный облик.

— Логично-то логично, но… — возразил Земленыр и помедлил, дав растаять офицерской улыбке. — Мы не единственные, кто мог поджечь мост. Впрочем, я, кажется, уже перехожу к защите, но прежде чем перейти к ней на полную мощность, я бы хотел сделать одно любопытное предложение. Не возражаете?

— Я вас слушаю! — отозвался офицер, поудобнее притираясь к чурбаку.

— Сильвуплет, мне очень нравится, что вы во всем стараетесь найти остроумное решение!

— Это мой принцип!

— Очень мило! Знаете, мы близки по духу. Я тоже не люблю будничных, лобовых действий, без игры ума и воображения. Так вот, нельзя ли и в нашем деле, коль такое завелось, то есть вместо ареста и расстрела поискать что-нибудь более остроумное? Ну, арест — это ещё куда ни шло, а вот расстрел — ну, совершенно не остроумно, более того — глупо!

— Вы так думаете?

— Разумеется!

— Хм, неожиданный поворот! — Сильвуплет оторопело уставился в пол и запустил обе пятерни в свою кудлатую шевелюру, массируя кожу и этим как бы возбуждая мозговую активность, которая, вполне возможно, могла пригаснуть от одних приказов и постоянного перекоса головы. — А что тут может быть более остроумного? — спросил наконец он.

— Например, отпустить!

— Браво! — воскликнула Ду-ю-ду.

— Отпустить? — Офицер прыжком перелетел на сенное ложе, улёгся и вперил глаза в потолок, потом приподнялся на локтях и переспросил: — Я не ослышался? Отпустить?

— Да-да! Поистине остроумное решение — отпустить! До расстрела и дурак бы додумался, а вот отпустить — это в высшей степени оригинально! Это поступок мудреца!

— Браво-браво! — поддержала опять Ду-ю-ду.

— Кто сказал «браво»? — вдруг насторожился Сильвуплет.

— Я! — призналась Ду-ю-ду.

— Кто это я? — не понял офицер.

— Я! Я! — И Ду-ю-ду, чтобы привлечь внимание Сильвуплета, осторожно прошлась с одного плеча Васи на другое. Мальчик даже ссутулился, чтобы ей легче было шагать.

— Ты? Птица? — поразился офицер.

— Да, я птица!

— Нет, это невозможно! Нам это нельзя! Нам запрещено, чтобы были чудеса!

— Но если вам запрещено, это не значит, что чудес вообще нет, — заявила Ду-ю-ду. — Вы верите своим глазам? Вы же видите — я есть! Я — чудо! Значит, чудеса есть! Логично?

— Чур-чур-чур! — отмахнулся Сильвуплет, беспомощно улыбаясь и опять обращая свою голову в подобие пивной кружки. — Ну, ладно, одно маленькое чудо я Как-нибудь переживу, тем более что к делу оно не относится! А к делу относится вот такой вопрос: как же вас отпустить, когда вы даже не попробовали оправдаться?

— Мы попробуем, немедленно! И ручаюсь, что это нам удастся! — заверил дед.

— Но даже если оправдаетесь, то как же мост, на кого свалить вину? Нас же взгреют, мягко говоря, за него!

— И об этом можно подумать. Можем даже вместе подумать! У нас три светлых головы, то есть четыре, прости, Ду-ю-ду, да плюс ваша — наверняка мы найдём что-нибудь остроумное.

— Гроза! — тут же выдала Люба. — Которая, кстати, сегодня может разразиться.

— О! — воскликнул дед. — Гроза! Замечательно! Что может быть естественнее грозы в степи? Тучи, гром! Трах-тарарах! Молния попадает в сухой мост, и начинается пожар! Логично?

— Логично, но я не люблю грозы! У нас тут сразу становится грязно, сыро, холодно — брр! И так живём как кроты, а то совсем как черви! Нет, грозу лучше не надо! — закапризничал офицер.

— Тогда пираты подожгли! — предложил Вася.

— Какие тут пираты? За четыре месяца я ни одной лодчонки на воде не видел. Дикий край!

— Не важно, что нет. Главное — могут быть. На реках положено водиться разбойникам!

— Да, тут разбойники есть, но не на воде, а на суше, — задумчиво припомнил Сильвуплет. — Вы слышали про опасность РП?

— Краем уха.

— Ваше счастье! А мы по горло сыты этими шельмами! Настрадались — дальше некуда! Никакой управы на них — вот уж истинные разбойники! Вы думаете, почему мы в землянке живём? От бедности? От лени? Ничего подобного! Из-за этих каналий. Трижды возводили шикарные особняки — сжигали! Пришлось в землю зарыться, чтоб им ни дна ни покрышки! А как быть с наблюдательным пунктом, спрашивается? Один сколотили — сгорел, второй — сгорел! Тогда кто-то нашёл остроумное решение: замаскировать его под камень — стоит! Эти злыдни так и считают его камнем, даже не приближаются.

Путешественники ничего не понимали, и Земленыр спросил:

— А кто же эти РП?

— Раскалённые Пауты! Рыскают по степи всеми ночами. Мы даже конюшню под землёй сделали. Лошадей пасём только днём. Как-то одна лошадь слишком далеко ушла в степь, и к вечеру мы не смогли найти её. И вдруг в полночь — дикое ржание. Выскакиваем — а это наш Буланый летит домой что есть духу и весь аж светится, облепленный раскалёнными паутами. Чем поможешь? Ничем! Будь он поумней, сам бы к реке кинулся, но — скотина! Мы спрятались и наблюдаем. Ближе, ближе. Видим… ужас: это же огненный скелет скачет, как бы по инерции — до того быстро твари зажарили его и сожрали. Подскакал и рухнул у камня — груда костей! Вот гады что вытворяют! А мост почему-то не трогали, вот уже лет пятьдесят стоял.

— Это, конечно, страшно! Но когда я сказал, что мы не единственные, кто мог поджечь мост, я имел в виду не РП, а совсем других, — сказал Земленыр. Вас, барбитуратов. Вы сами сожгли мост! Как это ни странно!

— Сами? Мы что, сумасшедшие?

— Не знаю. Но наши сведения абсолютно точны! Хотите подробности?

Сильвуплет пересел снова на чурбак и воззрился на Земленыра.

— Интересно. Давайте.

— Солдат было трое. Жечь начали вечером с того берега. Командовал поджогом офицер.

— Вот это здорово! Я же здесь единственный офицер! — воскликнул Сильвуплет.

— Стало быть, вы и командовали! — безжалостно заключил старик. — Приметы офицера такие: длинный и тощий.

Сильвуплет вытянул ноги поперёк всей землянки и заметил:

— Похоже.

— Нос висюлькой.

Тот схватился за нос, помял его, щёлкнул по нему и опять согласился:

— Похоже. Нет, хитрецы, меня не проведёте! Это очень просто: смотрите на меня и описываете. Вы придумайте что-нибудь поостроумнее!

— Можно. Помните, вы захлебнулись дымом и склонились над водой? А в это время вам кто-то крикнул: «Именем короля! Что здесь происходит?»

— И это можно придумать, — небрежно ответил Сильвуплет, пристальней, однако, оглядывая троицу и даже хохотнув — Уж не вы ли это крикнули?

— Нет, не мы! Но слушайте дальше. Вы с перепугу сорвались в воду, но, к счастью, выплыли. До купанья у вас вот здесь, на лацкане, висела голубая медаль, а после купанья медаль исчезла. Не так ли, Сильвуплет? Согласитесь, что такое не придумаешь, если не знаешь! — Офицер схватился за порванный лацкан, словно загораживая его — Ну что, убедительно я оправдываюсь? Вы признаетесь, что сами сожгли мост? Или нужны ещё доказательства?

— И про медаль можно сочинить, — не сдавался Сильвуплет.

— Хорошо! Копнём глубже! — начал сердиться Земленыр. — У вас была медаль?

— Была.

— А сейчас её нету… Где она?

— Это не ваше дело. За медаль я отвечаю перед его величеством, и я отвечу, если придётся.

— Трудно вам будет ответить что-либо вразумительное, потому что ваша медаль у нас. Люба! — Девочка разжала ладонь. — Вот она! — Сильвуплет резко вскочил, прямо взвился, ударился макушкой о накат и снова упал на чурбак, причём голова осталась после удара скособоченной, именно поэтому он, видимо, и промахнулся, метнув к медали свою метровую длань. — Не спешите, Сильвуплет! Вы её получите после обещания отпустить нас. Мы её нашли на дне реки! Точнее, не мы — у нас, как видите, нет жабр! — а наша верная водная помощница.

Новое чудо почти потрясло Сильвуплета, и он испуганно спросил:

— Кто же вы в конце концов?

— Вот с этого, уважаемый начальник, и следовало начинать, а то «диверсанты!», «расстрел!» Моё имя, к сожалению, засекречено. Скажу лишь, что я тоже берёзорощевец, подданный его величества Барбитура. Я дипломатический работник, по заданию министерства иностранных дел я готовил одну очень ответственную операцию в Безводном Королевстве, — робко начал сочинять старик, хотя понимал, что робкая ложь может лишь испортить дело, что тут надо лгать крупно, вдохновенно, в государственном масштабе, и чем глобальнее будет ложь, тем ему больше поверят, и деда понесло: — К несчастью, тамошние работники оказались не дураки — меня раскрыли и всю мою семью схватили. Мне с детьми чудом удалось бежать — это мои дети, как вы понимаете! — Он указал на Любу с Васей, — а наша бедная мама осталась в руках полиции! — Земленыр сокрушённо уронил голову на кулаки, поставленные на стол, и из его груди вырвались рыдания.

Ребята с удивлением и интересом слушали рассказ старика, при последнем его восклицании Люба не выдержала и заплакала навзрыд. Она вспомнила свою настоящую маму, представила её ужас, когда она утром не обнаружила дочери, и её тщетную беготню по деревне.

— Успокойся, дочка! — Земленыр приласкал девочку.

— Да, да, успокойтесь! — поддержал и Сильвуплет. — Может, все обойдётся!

— Вряд ли! Они там такие жестокие! — воскликнула Люба. — Бедная мамочка!

Вася удивлялся теперь уже игре двух артистов, понимая, что от этой игры зависит их жизнь, но хоть как-то подыграть им не находил в себе способностей, лишь сказал, тронув клювик Ду-ю-ду:

— Вот кто помог нам спастись! А сама чуть не погибла!

— Мою жену может спасти от расправы только срочный протест нашего министерства иностранных дел! Срочный! Понимаете? А вы тут нас держите!

— Но я же не знал!

— Так вот знайте. Итак, вы не только отпускаете нас, но и даёте нам карету с лошадьми, чтоб мы наверстали упущенное время, — повелительно заявил Земленыр.

— Карету — пожалуйста, но лошадей, клянусь, нету! Одну сожрали РП, на второй ускакал Барбитурат с донесением.

— Это хромой? — спросила Ду-ю-ду, тоже понимая, что офицера нельзя сейчас выпускать из состояния потрясения.

— Да, хромой! И это вы знаете?

— Конечно! — ответил Земленыр, благодарно кивнув птичке. — Тогда мы будем добираться сами! Только напишите бумагу. Я знаю, что для въезда в столицу нужно разрешение.

— Да-да, таков порядок. Я все сделаю.

— И немедленно!

— Только распоряжусь кое о чем. — Офицер поднялся. — Конечно, я здесь полновластный хозяин, но и солдат надо поставить в известность.

— Пожалуйста! — разрешил дед. — Только без глупостей! Не вздумайте приказать солдатам силой отобрать у нас медаль и прикончить нас! Птичка все равно упорхнёт и все расскажет кому надо! Вам же будет хуже!

— Что вы! У меня ничего подобного и нет в мыслях! — солгал Сильвуплет, потому что именно эти мысли мелькнули у него.

— И ещё! Наверху остался ещё один наш помощник. Он несколько странного вида, не упадите в обморок и прикажите обращаться с ним повежливей!

— Хорошо! Сколько же у вас помощников?! — не то спросил, не то восторгнулся офицер.

— Сколько надо, чтобы чувствовать себя в безопасности! Причём везде: на земле, в воде и в воздухе!

— И под землёй! — добавила Люба.

— Завидую! Мне бы так! А то три тупых лоботряса! Хорошо хоть, что особой помощи тут не требуется: только охотиться и варить — на это им хватает ума и сноровки. Преданные, конечно, как псы! Нюкстёзя! — вдруг крикнул он.

В люк свесилась голова.

— Я здесь, господин Сильвуплет!

— Ты собака!

— Гав! Гав!

— Молодец! Блефтяфтя! — Свесилась вторая голова. — Ты петух!

— Ку-ка-ре-ку!

— Молодец! Отбой! — Головы исчезли. — Единственное развлечение! Ну, разве это общество для меня? Ладно, скоро конец службе. Я уверен, что Хромой привезёт разрешение покинуть пост. Скорей бы! А пока прошу в мою комнату!

— Все же арест?

— Нет, но для порядка!

Пленники прошли в темницу и услышали, как за ними щёлкнул замок.

— Ну, детки, нам снова, кажется, повезло! — сказал Земленыр восторженным шёпотом, в темноте прижимая к себе ребят.

— Зем, ты отличный сочинитель! — похвалил Вася.

— В жизни надо уметь все! А давайте-ка ещё раз поразим уважаемого Сильвуплета, чтобы ускорить наше освобождение! Он думает, что надёжно упрятал нас, а мы… Люба, приготовься! И… Оп! — Дед нырнул в земляной пол, схватил девочку за ноги и вытолкнул её в передней комнате.

Воспользовавшись мигом одиночества, Вася достал пистолет, переломил его и пощупал канал ствола. Ещё у Нож-Реки он тайком проверял пистолет — в стволе образовалось облачко, туманность будущего патрона, с малиновым зародышем капсюля, а сейчас патрон уже твёрдо сидел там, но был ещё тёплым — очевидно, дозревал, набираясь пороховой спелости. И мальчик обрадованно припрятал оружие.

Явился Земленыр.

— Готов, сынок?

— Я-то готов, а как Ду-ю-ду? Она же мигом пропадёт под землёй!

— М-да, ты прав! Был бы кувшин, я бы её в кувшине протащил. Хотя стоп — идея! Птичка, не волнуйся, я тебя не съем! — Он вдруг сунул Ду-ю-ду себе в рот, нырнул, прихватил Васю и, оказавшись рядом с Любой, вынул изо рта Ду-ю-ду и снова посадил на Васино плечо. — Все в порядке!.. Мы, конечно, могли бы и наверху показаться, но это, боюсь, перепугает барбитуратов насмерть, и они откроют огонь, а быть убитым перед самой свободой — это, согласитесь, не очень остроумно! Ч-ш-ш! Сели!

Сильвуплет, низвергшийся в люк, долго в немом оцепенении смотрел на сидящую за столом троицу, потом подёргал висячий замок на своей комнате, открыл его, заглянул внутрь, потом пожал плечами и бессильно опустился на пол. Очередное чудо доконало его.

— Опять какой-то помощник?.. Безобразие! Мне что-то страшновато, — сказал он, тряся головой. — В самом деле, надо скорее избавиться от вас, а то я, кажется, начинаю сходить с ума!

Он достал из-под стола лист бумаги, чернильницу с гусиным пером, что-то быстро написав, протянул Земленыру. В бумаге значилось вот что: «Податели сего законно миновали пост «Камень» и допускаются в пределы КБР, вплоть до столицы». Печать и подпись, красивая, крупная, без разрыва букв — БАРБСИЛЬВУПЛЕТ.

— Спасибо! Возьмите медаль.

Передавая её, Люба спросила:

— Скажите, а что это за награда — «за»? За что?

Поцеловав медаль и прижав её к порванному лацкану, офицер ответил:

— За все! Это высшая награда королевства! У нас есть несколько жёлтых медалей: за храбрость, за мудрый совет и так далее, а голубая — одна, за все в целом! Награждённых этой медалью мало, по пальцам перечтёшь. Вместе с медалью дарится имение и титул барба. У нас даже «праздник голубой медали» есть! Впрочем, вы же сами знаете, — добавил он, обращаясь к Земленыру.

Старик давно, если не начисто забыл, то почти забыл своё детство и все те порядки и установления, среди которых жил и которым, очевидно, так или иначе подчинялся, но колебаться и делать растерянный вид не годилось, поэтому он утвердительно дёрнул головой и воскликнул:

— Ещё бы! Я сам рассчитывал за свою операцию в Безводном Королевстве получить голубую медаль и титул барба. Имение-то у меня есть, ещё предки заработали, а вот титул барба не помешал бы, но не судьба, видно!

— Не будем отчаиваться!

— Не будем! Впереди ещё много жизни! Главное — вызволить из лап этих чумазых нашу маму!

— Мама! — простонала Люба.

— Я надеюсь, что вам это удастся! У вас столько энергии и помощников! — взбодрил их Сильвуплет. — Я вам очень благодарен за медаль. Без неё я лишился бы имени и титула барба, а для порядочного человека это равносильно смерти. Так что вы в некотором смысле вернули мне жизнь!

— А вот я бы не сказал, что мы вам очень благодарны за эту задержку, но мы рады, что вы в конце концов проявили благоразумие. И ещё скажу лично вам, Сильвуплет, пока не слышат ваши подданные: вы, Сильвуплет, — злодей высшей пробы! — Голова офицера на резко выпрямившемся теле взметнулась вверх и разлетелась бы, наверно, вдребезги, хряснувшись о накат, не сделай он привычно спасательного шага в приямок. — Да-да, высшей пробы! Ибо простой злодей, сотворив зло, надолго забирается в нору и отсиживается там, а вы ищете виновника зла, содеянного вами же! Это уже сверхзлодейство! И, по идее, вас надо бы наказать, но я повременю. Отныне мы будем жить в одном городе — в столице КБР Оскорбине, я стану следить за вами неусыпно, и, если вы продолжите ваши злодейские художества, я накажу вас. Я или мои помощники, которые более всемогущи! Дети мои, будьте свидетелями! — Вася и Люба торжественно закивали, и у перепуганного Сильвуплета коленки заходили ходуном. Чтобы отвлечься и успокоиться, он решил пристегнуть голубую медаль к уцелевшему лацкану, но не удалось, потому что дрожали руки. — А теперь, на прощанье, я объясню вам причину, по которой вы сожгли мост, хотя вы и сами прекрасно знаете, однако… Вам осточертело служить здесь!

— Осточертело! — как эхо отозвался офицер.

— Никому не нужен этот дурацкий отдалённый мост в пустынной местности!

— Никому!

— Никакие докладные и протесты не помогают!

— Не помогают! Я горы бумаг извёл, доказывая бессмысленность этого поста, но от начальства — как от стенки горох, охраняй — и не пикай!

— И вы решились на крайний шаг — сжечь мост, единственный объект охраны!

— Да!

— Признаюсь, что и это ваше решение весьма остроумное, хотя и с риском. При случае я торжественно засвидетельствую, что мост сожгли эти, как их…

— РП! Раскалённые Пауты!

— Именно! До свидания!

Поднявшись в «камень», путешественники под строгим взглядом Блефтяфти взяли свои вещи и вышли наружу. Нюкстёзя с ружьём наизготовку охранял все ещё лежавшего Пи-эра, грозя изрешетить его в случае неповиновения. Хотя это ничем и не грозило математической сути круга, он решил, что и хорохориться попусту ни к чему. Но при виде друзей, живых и здоровых, он вскочил и, вибрируя от радости, втиснулся между Васей и Земленыром, получая от них успокоительные поглаживания и шлепки.

— Сколько до Оскорбина и как нам идти? — спросил дед.

— Все время по дороге. Завтра будете в Оскорбине. Если хромой скоро вернётся, мы на карете догоним вас и подвезём, если нет, — не взыщите!

— Прощай, пост «Камень»! — И путники, помахав руками, отправились в новый путь.

— Да, господа, забыл предупредить! — обернувшись, крикнул Земленыр. — Не вздумайте стрелять нам в спины! Наши помощники немедленно уничтожат вас!

— Будьте спокойны! — заверил Сильвуплет и приказал барбитуратам скрыться в камне, оставив ружья. Скрылся и сам, несколько сконфуженный, потому что прозорливый старик угадал его преступную мысль пустить пули вдогонку, но угроза приглушила её, а здравый смысл успокоил: рисковать не надо, они и так погибнут, ибо уже вечерело, скоро вылетят на свой разбой РП, от которых одно спасение — подземелье, а пункты ночёвок, отрытых вдоль дороги на всякий случай, Сильвуплет не упомянул даже. «На том свете вы будете завтра, а не в Оскорбине!» — мстительно подумал офицер, глянув в последний раз на удаляющуюся подозрительную компанию.

Враждебная тишина провожала путников.

Да, вечерело — значит, почти полдня пробыли путники в плену у барбитуратов. От крепостей-туч, суливших грозу, не осталось ни зубчика, а лишь какие-то безобразные лохмы, не сулящие ничего и только омрачавшие золотистую вечернюю голубизну неба. Солнце-ядро, так и не растратив своего запала, скатилось к горизонту и начало вдавливаться в дальний околок, сразу обрекая землю на сумрак и прохладу.

Шли допоздна. Пи-эр настоял на том, чтобы ему во всех подробностях изложили то, что произошло в землянке, потом одобрил действия друзей, глубоко задумался и спросил, что же случится с бедными жителями Оскорбина, когда они увидят его, независимо катящегося на улице да ещё говорящего.

— Я тебе отвечу, мой славный друг, — сказал Земленыр. — С бедными жителями Оскорбина ничего страшного не случится. От силы, две-три слабонервных оскорбинки упадут в обморок да рассвистятся мальчишки, преследуя нас. А вот что случится с бедным Пи-эром — даже подумать — дрожь пробирает!

— Что, Зем?

— Только не волнуйся заранее! На свист и крики прибегут мужики с топорами и спичками, и случится то, чего ты больше всего опасаешься: они исколотят тебя в щепки и сожгут!

— Что ты говоришь, Зем!

— Увы, это чистейшая правда. Уж коли оскорбинцам и вообще берёзоворощевцам запрещено созерцание чудес, они сделают все, чтобы таковых и не наблюдалось. Помню, в детстве я не раз видел, как по нашей улице проводили вязанных и в кровь избитых то якобы ведьм, то якобы колдунов. Они умирали, не доходя до площади, где было положено казнить всяких кудесников. С моей матушкой тоже чуть не расправились, но заступился король, и страсти ограничились моей высылкой… Но мы что-нибудь придумаем, Пи-эр! Кружок мыслителей продолжает работу! Учтите, что достаётся не только самим чудотворцам, но и спутникам, так что мы обязательно придумаем что-нибудь остроумное!.. Ну, на первый случай, тебе, Пи-эр, придётся просто помолчать и стать частично зависимым, то есть ты как бы не сам будешь катиться, а мы с Васей будем как бы катить тебя, вот так. — И Земленыр с мальчиком лёгкими шлепками и подзатыльниками принялись взбадривать круг, ускоряя его движение. — И никто не поймёт, что ты — чудо. Обычное колесо — и только!

— Обидно, — буркнул Пи-эр, — и унизительно! Как будто я калека.

— Зато безопасно.

— Размечтались! — заметила Люба. — Сперва надо добраться до Оскорбина.

— Доберёмся! Кто нам теперь помешает! — храбрился Пи-эр.

— А РП? — напомнил Земленыр. Он ни на миг не забывал о Раскалённых Паутах и с тревогой всматривался в даль, но пока все было спокойно. Устраивать ночлег на дороге или около дороги было рискованно, потому что РП разбойничали, очевидно, именно вдоль дороги, поэтому старик повёл свой отряд на отдых в сторону, к недалёкому леску. Но то, что в ночи казалось близким, в действительности было далеко и, не дойдя до него неизвестно сколько, старик скомандовал:

— Привал!

Пи-эр с радостью завалился в сырую траву — лёгкий дождик все же выпал. Вася с Любой опустились на корточки, ощупывая вокруг и прикидывая, стоит ли ложиться или лучше вот так сидючи спиной к спине и продремать.

— Костра не развести, одна трава, — заключил Вася.

— И нельзя! — предупредил старик. — Чтобы не привлечь внимания Раскалённых Паутов.

— Зем, а ты веришь в РП? — спросила Люба.

— А ты — нет? — в свою очередь спросил дед.

— Нет. Это слишком страшно! — ответила девочка, всей душой желая, чтобы Земленыр поддержал её неверие.

Старику тоже хотелось успокоить детей, но в то же время требовалась серьёзная оценка положения, и он рассудил здраво и безжалостно:

— Не страшнее Шарнирного Бора, но ведь ШБ существует, значит, существует и РП! У Сильвуплета не было причин лгать нам и запугивать нас. И потом: землянка, ложный камень, лошадь, превращённая в живой скелет, — все это слишком правдиво, чтобы быть ложью. Да это и закономерно, — по-моему: чем ближе мы к цели, тем серьёзнее перед нами препятствия, тем мужественнее мы должны быть.

— А вон костёр, кто-то греется, не боится, — сказала Люба, показывая к горизонту, который хоть и ниточкой, но светился.

Действительно, вдали виднелся шарообразный свет, который, казалось, натёк и сгустился из щели горизонта. От этого сгустка временами отделялись снопы искр, но не уносились, как положено искрам, вверх и не исчезали, а снова оседали в огонь или, отплыв в сторону, возвращались назад.

У Земленыра обмерла душа.

— Ребятки, это не костёр. Боюсь, что это и есть РП, — прошептал он. — Худо же нам придётся, если нас заметят! До леса не добежать!

И словно подтверждая дедовские опасения, один огненный комок, отделившись от общей массы, не слился с нею снова, а как бы в невесомости поплыл над степью, рыская влево и вправо.

— Замрите! — приказал старик, но и без того никто не шевелился, заворожённый волшебной картиной.

Огненный клубок замер в отдалении и вдруг начал игольчато-импульсивно мерцать. Что-то зловещее было в этом мерцании и означать оно могло разное: и самодовольный восторг хищника и сигнал кому-то, а скорее всего и то и другое, но суть была, несомненно, в том, что РП учуяли, уловили присутствие жертвы. Костер-ядро на горизонте в ответ тоже замерцал, дескать, намёк понял, и раздвоился. Разбойники организовывались для нападения.

Ближний рой прекратил мерцание, шевельнулся и двинулся в сторону путешественников, набирая скорость и тонко, сверляще-въедливо зазвенев.

— На нас! — воскликнула Люба. — Зем, уныривай! Спасайся!

— Успею! Я-то спасусь, а вот как вы?

— Может, обойдётся, — неуверенно произнесла девочка. — Может, пронесёт?

— Едва ли.

— А если просто лечь в траву? — робко предложила Люба.

— Им только и подавай лежачих! Если они коня на скаку сожрали, то нас, лежачих, мигом оголят до костей! — резонно возразил Вася. — А так мы ещё попрыгаем!

— Кружок мыслителей, не сдавайся! — призвал Земленыр.

Раскалённый рой приближался, разрастаясь на глазах. Никакой надежды на то, что пронесёт, не оставалось. Не оставалось времени не только заседать кружку, но даже высказать толковую мысль не оставалось времени, тем более — осуществить её. Одним словом, спасения не было.

— Ребятки, милые! Я прихватил бы вас с собой под землю, — занырнув и высунув голову, проговорил с жалостью старик. — Но эти злыдни, по-моему, просто так не отстанут! Они и под землёй учуят нас и будут долго кружить над нами, так долго, что вы задохнётесь. Короче, выбирайте: или задохнуться в бездействии или…

— …умереть, сражаясь! — договорил Вася.

— Я буду отмахиваться корзинкой! — заявила девочка. — Ой, мамочка, они снижаются!

И тут Пи-эр крикнул:

— Друзья, прячьтесь за меня! — и выкатился вперёд, выставляя свою грудь, если можно так назвать Пи-эровскую фигуру, впрочем, в зависимости от различных ситуаций его тело с одинаковой правильностью можно было называть по-разному: и лицо, и грудь, и живот. Но сейчас это, безусловно, была грудь, надёжная грудь друга.

— Стой!

Вася бросился к Пи-эру, уронил его, и в тот момент, когда рой, снизившись, пошёл в лобовую атаку рассыпчатым клубком, мальчик выхватил пистолет, прицелился и нажал курок. Три страстных мысли-желания были у него сейчас: во-первых, чтобы патрон оказался дозревшим, во-вторых, чтобы он оказался с дробью, а не с пулей, которая против паутов была бы почти бесполезной и, в-третьих, чтобы не случилось осечки. Все три желания сбылись, слившись в оглушительный выстрел. Рой словно взорвался изнутри, и сотня огненных капель просыпалась на землю, как будто угли из переполненной шумовки, которой черпанули из-под прогоревших дров и сильно встряхнули.

Падая во влажную траву, РП потухали, умирая. Два-три паута на излёте прожгли Васины штаны и рубаху и коснулись тела. С болью и омерзением мальчик смахнул их. Один паут застрял в Любиных волосах, и Вася щелчком выбил его оттуда.

Остатки роя взвились вверх, сбились, ошалело гудя, в нестройную группу и понеслись обратно. А навстречу уже летел второй рой. Вася перезарядил пистолет и вторым выстрелом разметал разбойников, но приближалось третье звено, к которому примкнули все выжившие пауты.

— Все, патронов больше нет! — горестно сказал Вася, пряча оружие. — Зем, уныривай!

— Успею! — ответил старик, однако занырнул и высунул голову, чтобы хоть советом помочь в неизбежной беде.

— Друзья, за меня! — скомандовал Пи-эр, вскакивая. — Противник ослаб, а я пропитан бессмертием!

— Ой, а Ду-ю-ду? — вспомнил Вася, придерживая птичку на плече. — Куда бы тебя, моя маленькая, спрятать на время?.. В кувшин! Люба, давай кувшин!

— Скорей, друзья! — призвал Пи-эр.

Спрятав Ду-ю-ду, ребята подкошенно упали за круг, как за стенку, по которой тотчас же словно свинцовый горох, тяжело и дробно, прошлась первая очередь РП.

— Налетай, мерзавцы! Жри меня! Посмотрим, кто кого! — кричал Пи-эр, хватая обожжёнными губами Распалённых Паутов и тут же выплёвывая их черными пилюлями. Врезаясь в его мокрую грудь, РП с шипением гасли и замертво отваливались, но им на смену налетали и наползали новые слои. Грудь Пи-эра покрылась струпьями и язвами, он окутался паром и дымом, вертелся из стороны в сторону, не позволяя паутам облетать себя и напасть на друзей. — Куда, гады? Стой! Кш-кш! — Тусклые, съёжившиеся трупики так и сыпались с него градом. Не на того напали, клянусь радиусом! Крепись, друзья!

Раскалённое полчище таяло на глазах, и победа казалась уже близкой, но паутов было слишком много, своей смертью они высушивали круг и постепенно так высушили, что от последнего полуживого паута Пи-эр вспыхнул, весь, разом, как факел. Круг откатился от ребят и принялся суматошно кувыркаться в траве, как кувыркается, носясь по двору, обезглавленный и вырвавшийся из рук петух. Но пламя цепко держалось за Пи-эра. Сбитое с одной стороны, оно перехлёстывалось на другую. Скинув рубаху, на помощь кинулся Вася. Земленыр с Любой работали пучками травы, но тщетно, ядрёными, со смолистыми прожилками были досточки Пи-эра. Сам он сперва с весёлыми выкриками, даже озорно боролся с огнём, потом начал сыпать математические проклятия, потом смолк — ручка-рот отгорела и отвалилась. Последними словами его были:

— Эх, жаль, бессмертия чуть-чуть не хватило. Но мы победили! А пока погрейтесь возле меня, я знаю, вам холодно! — Тут силы покинули Пи-эра. Какое-то время он ещё полыхал стоя, потом рухнул, разломился пополам и догорел лёжа.

Друзья понуро стояли возле затухающих углей до тех пор, пока в них не исчез последний огонёк.

— Прощай, Пи-эр! — сказал Земленыр. — Ты был настоящим другом! Прощай!

— Прощай, председатель кружка мыслителей! — с трудом проговорил Вася.

— Да подождите вы прощаться! — сердито выговорила Люба, присела и простёрла руки над ещё державшими жар углями.

— Чего ждать? — не понял Вася.

— Не знаю! — ответила девочка. — Может, Пи-эр воскреснет! Это ведь сказочная страна! Умудрился же Зем обхитрить стражников Водосборного Поля! Вот и Пи-эр, может, придумал такую хитрость — сгореть! Может, он понарошку сгорел, чтобы обмануть Раскалённых Паутов! А сейчас вдруг вскочит, цел и невредим, и крикнет: «Я жив, клянусь радиусом!»

Эта мысль понравилась Земленыру с Васей, и они замерли с покорным молчанием. Прошла минута, две, пять — никто не смел нарушить тишину и покой торжественного ожидания чуда, потом девочка печально вздохнула, выпрямилась и предложила:

— А давайте позовём его!.. Три, четыре!

И все враз прокричали во все стороны степного безбрежья:

— Пи-эр… Пи-эр!.. Пи-эр! — Ответом было космическое молчание и перемигиванье звёзд.

Люба вынула из кувшина птичку и сказала:

— Ду-ю-ду, наш Пи-эр умер, видно, по-настоящему!

— Я все слышала, поняла и скорблю вместе с вами.

— А ты не сможешь как-нибудь помочь?

— В чем?

— Чтобы оживить его. Может, золу чем-нибудь сбрызнуть надо, а? Или, может, ты слово какое знаешь, а? Или что другое, а? — торопливо перебрала девочка возможные способы оживления, на что птичка ответила:

— Нет, Люба! Кое-что я действительно знаю и могу, но воскрешать из мёртвых — увы, к сожалению!.. Но Пи-эр и не умер! В философском понятии, конечно. Мы будем помнить его живым столько, сколько будем жить сами! Не правда ли, друзья?

— Правда, Ду-ю-ду! Очень мудро ты это сказала и своевременно! — воскликнул Земленыр. — Представляю, как бы обрадовался Пи-эр этим словам!

У Любы на глазах навернулись слезы, и она тихонько всхлипнула.

А вокруг сгустилась непроглядная ночь, и прохлада пробирала до костей. И тут оказалось, что Пи-эр не только жизнь свою отдал за товарищей, но даже и тем, что от него осталось — углями и пеплом — послужил им. Вася с Любой, отгребая прах в сторону, обнаружили, что земля под ними хорошо прогрелась, и улеглись на неё, тесно прижавшись друг к другу спинами и накрывшись Васиной рубахой, которую после спуска с лиственницы и после тушения Пи-эра и рубахой-то назвать было нельзя, а так — рваная и обгорелая тряпка с рукавами, но хоть какую-то долю драгоценного человеческого тепла она удерживала. Себе в изголовье девочка положила корзину, Васе — кувшин, куда с радостью снова забралась тоже озябшая Ду-ю-ду. Земленыр устало занырнул, и на земляном пятачке, где только что разыгралась драма, воцарились покой и тишина.

Первой проснулась Ду-ю-ду, хотела выбраться из кувшина, но…

Вторым проснулся Вася, проверил, тут ли птичка, не обнаружил её и…

Затем, озябнув со спины, пробудилась Люба, не нашла ни Васи, ни Ду-ю-ду и…

Последним очнулся Земленыр. Никого не обнаружив, он не испугался, и…

Если было бы ещё кому проснуться, он не нашёл бы и старика.

Странные дела! Куда же они все подевались?

Итак, первой, вместе с солнышком, проснулась Ду-ю-ду, хотела выбраться из кувшина, но наткнулась на Васин кулак, которым была заткнута горловина. Во сне ли он поправлял изголовье, проверял, тут ли птичка или хотел защитить её от холода, но как запустил в кувшин руку, так и оставил её там, сжав в кулак. Ду-ю-ду видела сон, что она сделала для друзей что-то весьма полезное, и с этим приятным ощущением открыла глаза. Она лежала, как и легла ночью, в медном кувшине, и ничего не только весьма, но даже и крошечку полезного сделано не было. Она огорчилась и задумалась, а чего же полезного все-таки можно сделать? К сожалению, возможности Ду-ю-ду в этом суровом мире были крайне ограничены — только всплыть на воздух, и то если найдётся трава «невесомости». Ну хоть это сделать! Тем более что во вчерашней суматохе и панике потерялись, наверно, все ориентиры, и никто не знает, куда дальше двигаться. Васин кулак, как камень, преграждал путь. Птичка поклёвывала его в ноготь большого пальца, кулак разжался и выполз, а мальчик при этом лишь глубоко вздохнул. Выбравшись из сосуда, Ду-ю-ду шмыгнула в травяные заросли. К счастью, травы «невесомости» оказалось в изобилии. Птичка сделала две ходки, принесла два клювика травы, разгребла золу, отыскала живой уголёк, раздула его здоровым крылом, подкормила сухими былинками, проклюнувшийся язычок пламени накрыла своей травкой и давай вдыхать и наглатываться фиолетового дыма, и тут же оторвалась от земли и медленно поднялась над местом ночлега.

Вторым проснулся Вася, проверил, тут ли Ду-ю-ду, не обнаружил и тревожно сел. Под боком мирно посапывала Люба, в метре от их изголовий торчали из земли обшарпанные сапоги Земленыра такой же коряжкой, какой они торчали перед самым знакомством — деду, кажется, снова не хватило сил занырнуть как следует. А вот птички не было.

— Ду-ю-ду! — тихонько позвал он и посвистел.

— Вася, я тут! — отозвалась птичка.

— Где?

— Посмотри вверх!

— Ах ты, озорница! А вдруг опять коршун? — Вася вынул из-за пояса пистолет и проверил, как дела с поспеванием очередного заряда, хотя и без проверки, по теплу, которое испускал ствол, догадывался, что реакция идёт полным ходом. Да, новый патрон уже сгустился, но был ещё мягким.

— Коршун остался в Шарнирном Бору! — напомнила Ду-ю-ду.

— Он не один на свете!

Вася обозрел небесные окрестности — ничего опасного не было заметно, только стайка пичужек резвилась неподалёку в солнечных лучах, но кто знает, какой облик примет новая опасность в этом сказочном мире? Так что в одиночестве Ду-ю-ду оставлять нельзя. И мальчик отчаянно, с замиранием сердца склонился над фиолетовым дымком — и вот уже сам в позе сидящего йога поплыл вверх.

— Так кто из нас озорник? — спросила Ду-ю-ду. — Я-то по делу, а ты?

— И я по делу — охранять тебя, а заодно и просто так! — ответил мальчик, потягиваясь и припоминая чувство, которое растекалось по его телу: где и когда он испытывал подобный восторг? А в том, что испытывал, и не единожды, не было ни малейших сомнений! Тело не забывает таких переживаний! И вспомнил! Это когда они с пацанами уходили в лес, выбирали высокую тонкую берёзу, нагибали её, забравшись втроём-вчетвером, а потом одному доверяли зацепиться за вершину, спрыгивали — и счастливец возносился в небо. То был краткий, но невыразимо волнующий миг, а это была волшебная вечность. Там Вася держался за берёзу и чувствовал, что его возносит посторонняя сила, а тут вознесение шло, напирало изнутри, само собой, рождалось в каждой клеточке, и каждая клеточка рвалась ввысь и увлекала за собой. И если в будущем ему суждено будет стать космонавтом — а это вполне реально при его данных, физических и нравственных, не зря же он попал в сказку, — то с состоянием невесомости он встретится как со старым знакомым.

Озябнув, пробудилась Люба, не нашла рядом Васи и удивилась, что она, такая чуткая, просыпавшаяся дома на полатях от легчайшего звука соприкосновенья сковородника со сковородой по утрам, когда мама напекала на большую семью гору блинов, тут не услышала, не очнулась. Впрочем, сама же и объяснила эту промашку.

(Продолжение после восемнадцатой главы.)

Ночью, когда Вася уже начал подёргиваться, засыпая, Люба продолжала переживать гибель Пи-эра и не могла уснуть. Переживал и Земленыр, ныряя и выныривая и не находя покоя ни в каком положении.

Девочка расслышала его движения и позвала:

— Зем! Дедушка Зем!

— Что, моя красавица? — отозвался старик совсем рядом, и Люба, протянув руку, нащупала дедовскую лысую голову в полуметре от корзины. — Я здесь, здесь! Слушаю тебя.

— Тебе так удобно?

— Вполне.

— Давай поговорим немножко!

— Давай. Тебе страшно?

— Нет. Жалко Пи-эра!

— Очень жалко! Отличный был товарищ! И умница!

— Расскажи мне что-нибудь о своём брате!

Старик почему-то не удивился этой просьбе и

охотно, словно это отвечало его душевным потребностям, откликнулся:

— Ах, девочка, ты не можешь даже представить, как я его любил, своего единственного братца!

— Почему же не могу? Могу! У меня у самой пятеро сестёр и братьев, и я их всех очень люблю!

— Нет, милая, пять любовей — это не то! Вот если бы твоих пять любовей слить в одну, тогда, может быть, и получилась бы моя любовь к брату. В большой семье большой любви не бывает, она разлита как бы равномерно по всем.

— Почему Ж6 не бывает? — обиделась девочка и ворохнулась, так что Вася аж всхрапнул и сильнее потянул на себя рубаху.

— Да потому что не выходит по расчётам, — спокойно ответил Земленыр. — Положим, всю любовь, отпущенную природой человеку — а её отпускается очень много! — мы примем за единицу, за большую, но единицу! Тогда каждой твоей сестре и каждому братцу приходится по одной пятой твоей любви, а с учётом матери и отца — по одной седьмой! А вот моему брату досталась вся единица моей любви! Маму мы тоже любили, разумеется, но не так, больше побаивались, чем любили. Об отце мы не имели понятия, может, его вовсе не было, может, мать нас в пробирке вывела — она же вон какой кудесницей была. И вообще по отношению к нам она вела себя чересчур жестоко-деловито, не случайны же эти рискованные эксперименты над нами, словно мы были не её родные дети, а какие-то подопытные зверьки, которых отловили бог знает где и прислали ей для работы. И нам с братом не оставалось ничего больше, как любить друг друга. И мы любили. Я, по крайней мере, и надеюсь, он отвечал мне теми же чувствами. Поэтому-то когда брат улетел, другими словами — погиб! — я убивался сильнее матери, потому что у неё остался ещё я, а у меня никого не осталось. У неё погибла половина любви, а у меня — вся единица! Катастрофа! Я понимаю, девочка, что грешно подходить к любви с Пи-эровскими, математическими мерками. Это грубо, но все же, в конечном счёте, верно! Вот представь, что у тебя умерла сестрёнка, тьфу-тьфу-тьфу, конечно!

— Брат! — перебила Люба.

— Ну, или брат!

— Да не «или», а на самом деле у нас погиб брат

Витька. Провалился на коньках под лёд и утонул, под окном прямо, на озере, два года назад!

— Ты горевала?

— Ещё бы! Мы все целую неделю ревели, и потом, как глянем на озеро, так — в слезы, особенно мама. Пришлось новый дом построить в другом конце деревни, чтобы озера не видеть, но мама все равно ходит туда плакать.

— Вот видишь! А теперь представь, что утонули все твои братья и сестры!

— Чур-чур-чур! — выпалила Люба.

— Конечно, чур-чур-чур, но чисто умозрительно! Вот только тогда твоё горе сравнялось бы с моим! Впрочем, я, может быть, рассуждаю дико, ведь как-никак, а я добрых полвека прожил в одиночестве, без людей, но любовь к людям, к брату я, кажется, сохранил в первозданной свежести! А за что, спрашивается, нам было любить друг друга? Мы были такими разными во всем: в характерах, привычках, вкусах. Но любовь — тайна, она не требует расшифровки «за что». Скорее наоборот — если ты знаешь, за что любишь, значит, ты просто не любишь! А ты как думаешь, Люба?

— Не знаю, Зем! А в чем вы были разными? Конкретно!

— Ну, например он очень боялся темноты, а я — нисколечко! Или вот: я безумно обожал яичницу, он её терпеть не мог!

— Яичницу? — переспросила Люба.

— Да, обыкновенную глазунью. Его тошнило от неё, а я, бывало, с полдесятка яиц уплету и смотрю, не добавят ли ещё! — Люба живо вспомнила, как фокусник Корбероз готовил из речных камней яичницу и как грустно ел её Ромкиной вилкой-рогаткой. — И прозвища дала нам мама наоборотные.

— Как это — наоборотные?

— Ну, например, одного звать Сон, а второго…

— Нос! — радостно догадалась Люба.

Ей вообще было приятно и радостно разговаривать со стариком. Она рассчитывала, что он отделается двумя тремя простенькими фразами, и уж никак не ожидала большого и серьёзного разговора. И о чем? О любви и смерти! На эти запретные для детей темы! Получалось целое заседание кружка мыслителей. Особую прелесть беседе придавала таинственность ночи, её безмолвие и звёздная веснушчатость. Будь Земленыр в своём полном, так сказать, объёме, впечатление было бы, пожалуй, слабее, чем так, когда торчала одна голова, едва светлевшая в ночной темноте, как капустный кочан. Порой Любе становилось на миг жутковато: уж не сама ли ночь общается с нею?

Чувствовалось, что деду для выразительности и полноценности разговора не хватает движений, жестов и он заменяет их щёлканьем языка, цыканьем, похлопываньем губ и покашливанием.

— Верно: сон — нос. Или кот — ток! Только здесь оба слова со смыслом, а у нас со смыслом было одно, брайтово, кажется, или наоборот. Но я, к сожалению, начисто забыл, какие это были имена, осталось лишь смутное ощущение чего-то дурашливо-ласкового. И фамилию забыл, вроде бы совершенно простенькую! Боюсь, что эта моя забывчивость причинит нам немало затруднений, когда мы войдём в Оскорбин… Что ещё? Роста мы были одинакового, оба коротышки, и на здоровье оба не жаловались… М-да, где-то сейчас лежат его родные косточки? Или так и летают по воздуху скелетом, как та лошадь по степи, и не на что им наткнуться, чтобы рассыпаться! — Земленыр глубоко вздохнул и цыкнул зубом.

— И ещё есть одно различие, — вдруг сказала Люба, — у тебя привычка вставлять в речь фразу «смешно сказать», а у него — «грустно признаться». Так ведь?

— Так! Именно «грустно признаться»! Слушай, девочка, откуда ты это знаешь?

— Я кудесница! — заявила Люба с гордым удовольствием, оттого что так ловко разрешила — как бы это сказать? — не загадку, а жизненную ситуацию.

— Нет, правда, Люба, как? Откуда? — от нетерпения дед вынырнул и сел на корточки перед Любой.

— Зем, ты уверен, что брат твой погиб?

— На сто процентов! Будь он жив, он бы искал меня!

— А может, он ищет!

— Смешно сказать, но что-то незаметно его поисков.

— А может, это трудно! Может, он залетел туда, откуда добраться до нас невозможно!

— Для братовой любви нет ничего невозможного, девочка! Не попади я в эту пожизненную ссылку, я бы всю землю перекопал, вернее, все бы облака перелопатил, а нашёл бы его! Королю бы упал в ноги, чтобы помог! А что я там мог, в лесу, хоть и волшебном? Ничего! Только нырял да разводил тары-бары с лесными обитателями. Без людей ничего не сделаешь! Хорошо хоть вас под старость встретил, пусть вы и «оттуда»!

— Зем, а до нас ты встречал кого-нибудь «оттуда», как ты говоришь, из нашего нормального, поправдешного мира?

— Грустно признаться, нет! Но слышал о пришельцах от зверей и птиц. Вы мне очень понравились, и отсюда я делаю заключение, что ваш мир организован толково!

— Да, он ладно скроен и крепко сшит, как говорит мой папа-плотник о хорошо построенном доме. Но о самом главном про нас ты, Зем, не догадываешься даже! Мы — посланники твоего брата! — с хрипотцой от волнения высказала она только что родившуюся, но исподволь и помимо её воли, как патрон в Васином пистолете, созревавшую мысль, семена которой проклюнулись ещё при рассматривании медали «ЗА» с вензелем «КБР». Теперь вся логическая цепочка замкнулась, и Люба была полностью уверена, что замкнулась правильно, поэтому она смело повторила: — Посланники твоего брата! Привет тебе, Зем, от брата!

— От брата? — изумился старик и онемел.

— Да. Жив он и здоров! И разыскивает тебя изо всей мочи: каждый год направляет сюда своих посланников, и обидно, что ты с ними до сих пор не встретился.

— Не могу поверить!

— Честное пионерское! И чтобы ты не сомневался, скажу, что никаких затруднений с твоей забывчивостью у нас не будет, потому что я знаю вашу фамилию!

— Нашу фамилию?

— Да! Корбероз!

— Точно!

— Именно так зовут фокусника, который нас сюда отправил! И это, без сомнения, твой брат! В отличие от тебя он запомнил свою фамилию!

— Он жил среди людей! Нет, невероятно! Я все ещё не могу поверить! А как он к вам попал? — насторожился старик.

— Не знаю! Можно только догадываться, отталкиваясь от твоего же рассказа. Дело было, например, так: значит, улетел твой брат?

— Улетел!

— И вот, значит, летел он летел в вашем небе, а потом через какую-то дыру или щель случайно попал в наше небо, в наш мир!

— Так-так-так! В ваш мир! Значит, миров много?

— Да, Зем, выходит, что много! Смотри: наш мир, ваш и вот этот сказочный. Про них мы знаем точно! А про сколько, наверно, ещё не знаем!

— Не знаем!

Вот теперь-то их беседа точно перерастала в заседание кружка мыслителей. Любе даже захотелось разбудить Васю, чтобы и он насладился этой беседой, но он спал так хорошо, так натруженно крепко, что она пожалела его тревожить, решив, что постарается за двоих, и горячо продолжила:

— Да-да, Зем! И, наверно, эти миры как-то соединяются между собой, значит, имеют общую границу, через которую и можно проникнуть из одного мира в другой!..

— Так-так-так!

— Но тайны этих границ настолько, наверно, велики, что не каждый может постичь их, иначе бы все только и делали что бродили туда-сюда, выискивая, где лучше, и вышла бы одна толчея и путаница.

— Так-так-так!

— А твоему брату, значит, как-то удалось нащупать одну такую лазейку…

— Он чертовски талантлив!

— Безусловно! И вот он стал пользоваться этой лазейкой. Самому ему, видно, никак нельзя сюда, иначе бы он давно проник и во всем разобрался. Но так уж, видно, устроено, что в сказку имеют доступ лишь дети в возрасте «ЧД минус два», то есть одиннадцати лет.

— Так-так-так!

— Вот и все!

— А как он жил у вас? Почему не пропал?

— Ну, как он жил — он сам тебе при встрече расскажет, а мы опять же можем лишь догадываться, строить предположения. Если хочешь, я построю!

— Ну-ка, ну-ка!

— Не век же ему летать! Приземлился, видно, где-то у нас, в Сибири, в каком-то городке или посёлке на улице. Приземлился и лежит себе. А у нас лежать на улицах не положено. Милиция тут как тут! Кто? Откуда? Почему голый? Он ведь голый улетел?

— Голый!

— Ну, вот, а голому тем более на улице нельзя. Милиция сердится, а он, видно, — тык-мык, несёт какую-то чепуху про мазь, про полет в небе. Ах, так? В больницу его, в детский дом! А уж там пропасть не дадут. Вырос, проявил, наверно, способности, выучился на фокусника и работает, наверно, в цирке. Иногда прилетает к нам, в Чару. А может не только в Чару! — вдруг возникла у Любы новая мысль. — Может, он в разное время посещает разные места и отовсюду отправляет своих гонцов? Может, одновременно с нами по всем углам сказочной страны бродят толпы наших искателей приключений, и никто из них толком не знает, что же, собственно, надо искать. Не знали и мы, потому что никаких наказов, никаких инструкций Корбероз не даёт. Тоже, наверно, нельзя. И на тебя, Зем, мы наткнулись чисто случайно!

— Но не случайно заинтересовались мной! — напомнил дед. — И не случайно я заинтересовался вами! Значит, вы — истинные посланцы! Ну, и хитёр братец! Знает, кого посылать!

— Он скорее умный, чем хитрый! Он, похоже, понял и рассчитал, что искать тебя надо не в Китае или во Франции, то есть не в нашем мире, а где-то рядом, но в другом… как это говорят?.. в другом измерении! Я не знаю, что это такое, но слышала. И ещё понял фокусник, что попасть туда можно лишь через сказочную страну. И он оказался прав!

— Братишка! — простонал Земленыр.

— Ещё я думаю, что брат твой не просто фокусник, но и волшебник немного, потому что он творит настоящие чудеса! Но до всемогущества, которым обладают настоящие волшебники, ему чего-то не хватает! — заключила Люба.

— Меня! Меня ему не хватает!

— Может быть! И вот когда вы встретитесь, вы оба станете всемогущими!

— Спасибо, девочка! Спасибо, умница, за открытие! Ты сама волшебница! О, как я счастлив, впервые за шестьдесят лет! — воскликнул Земленыр.

— Ч-ш-ш, Зем!

— Ах, да! Ч-ш-ш! — приговаривая «Корбероз, Корбероз!», старик принялся проныривать под ребятами с одной стороны на другую, наслаждаясь, словно напоследок, своим сказочным умением. Намаявшись, он, наконец, сказал:

— Ну все, светает! Приятного сна! — и удалился на покой, то есть занырнул.

Вот по всему поэтому Люба не выспалась и нисколько не печалилась об этом. И душа её, осчастливившая другую душу, ликовала. Перекатившись на спину, она не сразу, а лишь приморгавшись к морю света, различила над собой в небе Васино тело, раскинувшееся крестом, и резко села, испуганная. Заметив её пробуждение, Вася позвал:

— Люба, иди к нам!

— К нам! К нам! — заверещала Ду-ю-ду. — Там ещё остался дымок, быстрее!

И девочке страстно захотелось в небо. Она встала на четвереньки, подползла к тлеющим травинкам, надышались — интересно, что фиолетовый дымок не раздирал горло до кашля, а наоборот, — обласкивал, смягчал его! — и пошла вверх, привычно зажав подол платья между колен, чтобы он не раздувался колоколом.

— Привет! — сказала она, подлетая к друзьям.

— Привет! Неплохо придумала Ду-ю-ду для разминки, да?

— Неплохо! — Любина душевная лёгкость слилась с физической лёгкостью, и девочка чувствовала себя убаюкивающе превосходно.

— Посмотри вокруг! Что нового? — спросил Вася.

— Все новое!.. А! Какая красота! — воскликнула Люба и сделала было подпрыгивающие движения, как она любила выражать свою радость на земле, но из этого получилось лишь нелепое дрыганье. Из-за горизонта, в противоположной солнцу стороне, поднимались две зубчатые башни и несколько шпилей какого-то города. Башни очень походили на те, что вчера представляли облака. — Это, наверно, и есть столица КБР Оскорбин!

— Наверно! Подождём Земленыра!

Земленыр очнулся последним. Не обнаружив друзей, он без паники уселся возле корзины с кувшином и стал ждать, уверенный, что ребята его просто разыгрывают, что они где-то здесь и что ничего худого с ними не могло случиться. Дети спасовали перед таким терпением, и Люба крикнула:

— Зем, мы тут! — Старик задрал голову, но не удивился. — Давай к нам! У нас хорошо!

— Глупости! Под старость в воздухе порхать! — проворчал он. — И вы спускайтесь! Спешить надо!

— А куда? Ты знаешь, в какую сторону идти?

— Знаю.

— Ну, и куда?

— Вон туда! — И Земленыр махнул рукой к чистому горизонту.

— Вот и нет! Вот и нет! — возликовала Люба. — Мы видим какой-то город! Поднимайся к нам, и ты увидишь! Где мы только не были: на земле, под землёй, на воде, а вот в небе первый раз!

— В небе! Смешно сказать, но я его побаиваюсь! Не забывайте, что мой бедный брат улетел именно в небо! А вдруг и я улечу?

— Мы тебя поймаем! — успокоил Вася.

— Ну, пожалуйста, дедушка Корбероз! — напомнила Люба ночной разговор. — По земле мы и дома находимся! Надо полетать, пока летается!

— Ну, ловите, если ваш дым подействует на мои старые кости. — И Земленыр подставил лицо дыму. Почувствовав, что отрывается от земли, он ойкнул и задрыгался, как младенец, которого первый раз окунули в корыто. — Ой-ой-ой! Не хочу!

Но неодолимая сила властно влекла его вверх, однако ловить старика не пришлось: он завис, не дотянув до ребят с метр. Дёргаясь навстречу друг другу, Вася с дедом сблизились немного, так что мальчику удалось ухватить его сапог и подтянуть к себе. Сам он невольно снизился, но его, в свою очередь, придержала Люба. Выровнявшись таким образом, они взялись за руки, как парашютисты при затяжном прыжке, образовав треугольную звезду, в середину которой вплыла Ду-ю-ду, подгребая здоровым крылом.

— Я буду капитаном нашего экипажа, — сказала она. — Маленький экипаж — маленький капитан.

— Я предлагаю вот так и причалить к городу, дождавшись попутного ветра, — проговорила Люба. — Какие будут соображения?

— Никаких соображений не будет! — отрезал Земленыр. — Идея, конечно, красивая! Остроумная, как сказал бы Сильвуплет! Но вы забыли, что мои соотечественники боятся и ненавидят чудеса! Они подстрелят нас ещё до подлёта к городу… Порезвитесь, пока мы далеко!

— Был бы Пи-эр, мы бы привязали к нему верёвочку, и он бы тянул нас, как воздушные шарики, — мечтательно проговорила Люба, которую все не покидало чувство, что круг не погиб, а находится лишь во временной отлучке и вот-вот-таки объявится: то ли из пепла воспрянет, то ли прикатит со стороны. Даже слух свой девочка держала настороже — не раздастся ли в звонком утреннем разноголосье знакомое простуженное покашливание «кхе-кхе!».

Но, к великому огорчению, мир уже освоился с потерей Пи-эра и уверенно жил без него.

Пошарив окрест глазами, Вася спросил:

— Зем, почему ваша земля называется Королевством Берёзовых Рощ, а ни одной не то что берёзовой рощи, но даже берёзки не видно? Должно же быть какое-то соответствие!

— Должно, Вася, быть! Должно! Но… Грустно признаться, тут произошла историческая осечка. Ещё два века назад, когда правил Барбитур-Пышный или Барбитур-Великолепный, точно не помню, был сочинён указ о переименовании нашего Серого Королевства в Королевство Берёзовых Рощ, для чего повелевалось всем жителям столицы развести сады с берёзами, а поселянам — рассадить повсюду целые берёзовые рощи. Переименовали с радостью, а вот насчёт берёзовых посадок никто палец о палец не ударил. Как было двести лет назад, так и сейчас. Во всей столице только в саду нашей усадьбы растут несколько берёз, а поселяне посадили, что под руку подвернулось. Зато его величеству открылась законная возможность пополнять вечно тощую королевскую казну — брать с каждого дома штраф за невыполнение указа. До чего же народ ленив! До глупости! Аж зло берет! Давно бы насадили берёз и жили припеваючи, как птицы! Но где там! Два века платят штрафы — и большие штрафы! — а лопатой копнуть — ни-ни!

— А может, это протест? — предположил Вася.

— Какой протест? Против хорошего не протестуют. Полезное же дело — лес сажать, украшать землю! Я вот посмотрю-посмотрю да возьмусь на своей усадьбе саженцы берёзовые выращивать и раздавать людям.

— Хорошая идея! — одобрила Люба.

— Зем, а у вас было имение? _;— переспросил Вася.

— Почему «было»? Оно есть! Именно туда мы и направляемся! Мы были одной из зажиточных семей Оскорбина. Я не знаю, что сделалось с нашим богатством. Может, разворовали, а может, Барбитур взял в свою казну как штраф за мамины фокусы. — И дед устремил сосредоточенный взгляд на городские башни, словно по ним мог определить судьбу своего состояния, потом вздохнул и, размягчённый воспоминаниями, продолжал: — С трёх до десяти лет мы с братом успели получить приличное образование, на это мама денег не жалела. У нас, помню, было пять учителей-мужчин, подчёркиваю — мужчин, которые были в десять раз дороже, чем учителя-женщины, потому что их приходилось выписывать из-за границы, так как свои учителя-мужчины у нам почему-то вывелись. Король и его советники где-то что-то прошляпили, упустили, и мужской пол начисто исчез из системы образования и воспитания, и это пагубно отразилось на подрастающем поколении. Держу пари, что, например, господин Сильвуплет воспитывался без мужского влияния! Наши учителя были очень учены и строги. Причём мамаша дала им право пороть нас берёзовыми розгами — вот на что сгодились наши берёзы! Смешно сказать, но розги эти должны были заготавливать мы сами! Представляете? — Земленыр грустно усмехнулся. — Пользовались ли они своим правом? Разумеется, и весьма охотно! Когда мы ленились, конечно. Это редко, но случалось. А вообще мы были послушны и прилежны, особенно брат! И если бы не мамины эксперименты с мазями, быть бы нам большими людьми! Я бы наверняка стал учителем! Чувствую в себе такую жилку! И порол бы я сейчас вашего брата! Думаете, я не бываю сердитым и злым? Бываю! Таким, что страсть! Но вы, надеюсь, по себе знаете вкус берёзовой каши, а? Тоже, небось, доставалось!

— Только не от учителей, а от пап и мам, — поспешно, со знанием дела, уточнил Вася. — И не розги, а ремень или вожжи! А то и уздечка с медными бляшками. — И при одном лишь упоминании этой уздечки у Васи зазудилось одно место, а Люба, вздохнув, перевела разговор на другое:

— Не исполнилась мечта Пи-эра — не прокатился он по улицам Оскорбина!

Все опустили глаза долу на печальное пепелище, и Вася сумрачно заметил:

— Неизвестно ещё, протопаем ли мы!

— Протопаем! — заверил дед. — Выше нос!

— Выше некуда, мы в небе! — ответил мальчик и спросил: — Зем, а почему ты не удивляешься, что я стрелял незаряженным пистолетом?

— Потому что я вообще ничему не удивляюсь! В отличие от своих соотечественников я верю в чудеса, люблю их и очень сожалею, что не могу творить их! Зато я сам чудо, не правда ли? — с гордостью заявил Земленыр.

— Конечно, Зем! — подхватила Люба. — Тебя хоть сейчас в музей чудес! — И вдруг спросила: — Зем, а учителем чего ты бы стал? Какого предмета!

— Всех!

— Ого!

— А что?

— Такого учебника даже нет.

— Я бы сам написал. И уж поверьте: вас бы за уши не оттянуть от него, потому что это был бы учебник-сказка! Не верите?

— Верим!

Тут потянул утренний ветерок, и воздухоплавателей стало сносить в сторону.

— Ой, нет-нет, мне это не нравится! Хочу на землю! — закапризничал дед. — Ду-ю-ду, выключи меня, пожалуйста, чтобы я опустился; теня тошнит от вашего плавания!

— Не могу, Зем! — ответила птичка. — Действие дыма не выключается, оно само постепенно рассосётся, и вы медленно спуститесь. Это недолго длится, вот-вот начнётся.

В самом деле, началось. Первым стал тяжелеть Земленыр, хоть он и последним одымился — его старое тело действительно, наверно, слабее других подверглось воздействию дыма. Он потянул вниз остальных. Ду-ю-ду коготками зацепилась за Васину рубашку и снизилась тоже. Они аккуратненько совершили мягкую посадку на животы в траву метрах в двадцати от кострища, к которому тотчас вернулись.

— К великому горю, Пи-эра больше нет, чтобы прокатить нас по небу! — опять вздохнула Люба, оглядывая золу.

— И верёвки нет, — заметил дед.

— Верёвочку можно сделать вот из чего! — Девочка вынула из корзины катушку ниток. — Свить в несколько раз — и удержит, мы дрыгаться не будем, — говорила она и между тем в корзину через край стала нагребать пепла и золы, помогая ногой, объяснив: — На память о Пи-эре!

Старик вдруг рассердился и выговорил, морщась от ревнивой досады:

— Ну что вы заладили «Пи-эр!» да «Пи-эр»?.. Конечно, это ужасно, что он погиб! Я знаю, как вы его любили, и я его любил не меньше! Но что поделаешь? Судьба отняла его у нас, но вы не остались одни, не осиротели! У вас остался я! А это не мало, заверяю вас! Так что не кисните и выше нос!.. Вы полетать хотите? Хорошо! Взлетайте, я вас покатаю, если вам это доставляет удовольствие! Мне все равно по земле топать!

— Ура-а! — воскликнули ребята, а Люба, почувствовавшая подавленное настроение Земленыра, добавила тихо, тронув его за плечо:

— Дедушка Зем, не думай, пожалуйста, что мы любим тебя меньше, чем Пи-эра! Но ведь он погиб, понимаешь? И потом, он не человек, понимаешь? А был с нами как человек и даже больше, понимаешь?

— Понимаю, девочка! Спасибо! — И старик пожал её руку на своём плече.

А Ду-ю-ду уже делала рейс за рейсом, нося в клювике пучочки заветной травы.

— Ду, покажи, где растёт твоя «невесомка», я нарву сразу целую охапку! — сказал Вася.

— Нет, ты напутаешь! Она растёт отдельными травинками и похожа на другие, но главное, её надо смачивать моей слюной!

— Тогда другое дело! — Мальчик раздул углей побольше, зачерпнул их кувшином, накидал туда сухой травы и сверху припорошил «невесомкой», а остальное спрятал в карман — на всякий случай, как истинный крестьянин. Потом они надышались и поднялись метров на пятнадцать. Вася держал в руках кувшин с травяным кляпом в горловине, Люба — катушку ниток. Привязав себе на шею конец нитки, она выпустила катушку. Земленыр поймал её, закрепил нитку петелькой, чтобы она не разматывалась, и Люба подняла катушку снова, сняла петлю, обмотнула нитку опять вокруг шеи и бросила катушку обратно. Так, подтягивая и бросая, они размотали весь юрок, и получилась восьмипрядная крепкая нить. Земленыр подхватил корзинку и двинулся, держа нить в зубах, Люба с Васей поплыли за ним. Хоть по высокой траве брести было затруднительно, старик, чтобы избежать лишних встреч, не стал выбираться на дорогу, которая виднелась неподалёку слева. Когда действие дыма ослабевало, Вася вынимал кляп из кувшина, выпуская наружу фиолетовый дым, и ребята подзаправлялись прямо в воздухе. Ду-ю-ду подольше хватало разовой заправки. Она то неподвижно сидела на Васином плече, то начинала неуверенно прогуливаться по его плечам, спине и ногам и походила на космонавта, который из орбитальной станции вышел в открытый космос для осмотра наружных приборов и проверки состояния обшивки. Как раз обшивка-то, красная рубаха, выглядела невзрачно — во многих местах прожжённая и обгоревшая при тушении Пи-эра, — словно корабль попал под метеоритный дождь или прошёл сквозь хвост кометы. Но птичка была спокойна и даже порой играла — забиралась под рубаху через одну прореху, и выбиралась через другую, щекоча коготками Васю, который хихикал и извивался, но так осторожно, чтобы складками рубахи не придавить Ду-ю-ду.

Земленыр оказался отличным ходоком. Он как включился, так часа три не останавливался, неутомимо рассекая сапогами плотный травостой.

За это время Люба успела не спеша и толком рассказать Васе о ночной беседе с Земленыром, прибавляя подробности, до которых додумалась позже. Ребята плыли на боку, лицом друг к другу и держась руками, зажав меж ладонями буксировочную нить. Мальчик смотрел на девочку во все глаза и к концу рассказа пришёл не к естественному, казалось бы, заключению, что Люба необычайно умна и наблюдательна, а к несколько нелогичному выводу, что Люба очень красива. Очень может быть, что этот сдвиг произошёл под влиянием сказочной страны и невесомости, но также вполне возможно, что это сам Вася возмужал и развился за время путешествия. Во всяком случае, его вывод был не хуже первого, даже скорее лучше, потому что об уме человека можно заключить довольно быстро и при всяких обстоятельствах, а вот к пониманию, красоты приходят трудно, многое испытав и пережив, что, похоже, и случилось с Васей. При этом открытии душа его как бы взмыла ещё выше, и он увидел себя в красной рубахе и Любу в жёлтом платье, плывущими на фоне зелёной травы, как два лепестка двух разных цветков, случайно соприкоснувшихся в небе. Это тоже было очень красиво. У красоты есть одно поистине волшебное свойство: открытая в одном месте, она немедленно становится вездесущей. И на Васю со всех сторон прямо хлынула красота! Ещё красивей стал вырастающий из горизонта Оскорбин, появились вдалеке крепенькие, как молоденькие подосиновики, белые домики с оранжевыми крышами — очень красивые! А это что там движется?.. Неужели?

— Люба! Коровы! — выпучив глаза, прошептал Вася, уже отвыкший удивляться, но тут удивлённый так, как если бы в воздухе, над его родной Чарой появились летучие рыбы.

— Где? — встрепенулась Люба.

— Вон, справа! Целое стадо!

— Ой, правда! Миленькие вы мои! — нежно протянула девочка.

Волнение ребят по нити передалось Земленыру, он остановился и задрал голову.

— Что там такое, а?

— Коровы, деда! Справа!

— Вижу! О, и дома! Что же вы молчите, разведчики! Это уже пригород! Срочно снижаемся! — И он начал выбирать буксир, укладывая его кольцами и прижимая к земле сапогом. Кстати, кончился и дымовой заряд, и ребята опустились на ноги. — Все, детки, на этом воздушная прогулка закончена! Дальше — опасно! Обратите внимание на место приземления!

Это было большое круглое пятно полувыгоревшей, полупочерневшей травы. Вздрогнув, ребята поняли, что это тот самый, так сказать, плацдарм, где группировались Раскалённые Пауты и откуда они, разбившись на рои, совершали свои варварские налёты. Тщательно осматривая пятно и окрестности, старик подумал о том, что где-то поблизости находится, вероятно, та адская кузница, где неведомая сила выковывает этих паутов, и тот дьявольский горн, в котором они раскаляются от разбойничьей злобы, и что хорошо бы отыскать эти мрачные заведения и навести там человеческий порядок. Если жестокость Шарнирного Бора Земленыр как-то оправдывал, то Раскалённых Паутов считал чистейшим злом, потому что Шарнирный Бор действовал сам за себя, от своего имени, а Раскалённые Пауты, по глубокой уверенности деда, были страшным оружием в чьих-то преступных руках, а это явное нарушение законов естества и должно караться незамедлительно, но подвергаться новому риску в совершенной близи конца их похода было неразумно, и дед решил, что как-нибудь позже специально займётся этим расследованием, ибо зло никогда не должно процветать: ни в сказке, ни в реальности. К тому же зло живуче и ползуче, укоренившись в сказке, оно переползёт в реальность, а прижившись в реальности, проникнет и в сказку при таких зыбких незримых границах.

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете! — сказал вдруг Земленыр. — Вы думаете: всех мы уничтожили РП или нет?

— Да, Зем, я именно об этом подумал, — признался Вася.

— И я! — отозвалась Люба.

— Вот видите! Я умею читать мысли! Я был бы неплохим учителем, верно? А все просто: я сам об этом думаю! И не знаю ответа. Может быть, всех, но может быть, и не всех, а лишь тех, что были отряжены на разбой только в эту ночь, а в следующую — вылетит новый расчёт. Может быть, у них есть график дежурств. Зло хитро, так что все может быть! Но свою ночь мы выстояли — это главное, а теперь…

— А я вот ещё о чем думаю, Зем! Как по-твоему, те коровы, они волшебные? — спросил Вася.

— По-моему, нет.

— А по-моему, да! Ведь мы все ещё в сказочной стране!

— А вот об этом надо порассуждать! Я-то думаю, что мы сейчас на самой границе двух миров: сказки и не сказки. Судите сами! Позади нас хулиганили РП, а впереди — целёхонькие деревянные домики и спокойно разгуливают живёхонькие коровки. Значит, РП там не разбойничают, значит, они там не имеют силы, значит, тут, на этом месте, кончается их власть. Логично?

— Логично! — враз ответили ребята.

— А кроме того, вот тут, — старик постучал себя по груди, — я чувствую прилив сил и молодости! Гляньте, морщинки мои не разгладились? Впрочем, достаточно того, что они разгладились на душе! А это под силу только родной земле! А посему, — Земленыр взял ребят за руки, сделал с ними несколько шагов вперёд, за пределы опалённого круга, и торжественно произнёс:

— Приветствую вас на моей Родине! — У деда осёкся голос, и он опустил голову, промаргиваясь. — Извините! Сбылась моя мечта!

Чуть выждав и дав Земленыру сполна пережить встречу с родиной, Вася, которому было жаль расставаться со сказочной страной, хоть он там и хлебнул лиха, проговорил:

— А мы сейчас легко проверим, кончилась сказка или нет. Ду-ю-ду, скажи нам что-нибудь!

— Что именно?

— Спасибо, хватит и этого! Видишь ли, Зем, наша Ду-ю-ду говорит по-человечески только в сказочной стране. У нас в Чаре она только щебетала, а раз тут говорит, значит, мы все еще в сказке.

— Как же так? — смутился старик, щупая грудь. — Нутром чую, что я уже дома!

— Ошибается, Зем, твоё нутро!

— Душа не может ошибиться!

— Не спорьте, я вам все разъясню! — вмешалась птичка. — Хоть вы и мудрые, хоть и есть у вас кружок мыслителей, но и я кое-что знаю и чувствую. Позвольте высказаться, уважаемые философы?

— Какой разговор, Ду-ю-ду! Говори! И никакие мы не философы! Просто так получилось, что нам пришлось много размышлять и рассуждать — вот мы и научились философствовать.

— Да, я понимаю! Так вот, прав Земленыр, и душа его не ошиблась: сказочная страна действительно осталась позади!

— Ха-ха-ха! — возликовал дед.

— Но прав и Вася! — сказала Ду-ю-ду. — Сказочная страна продолжается, и для тех, кто в ней побывал, она теперь никогда не кончится! Ослабит своё действие, но не прекратит!

— Ха-ха-ха! — возликовал Вася.

— Дело в том, что мы пропитались этой сказочностью, как губка водой, и отряхнуться от неё по-собачьи мы уже не можем. Говоря научно, как выразился бы Пи-эр, мы зарядились словно аккумуляторы, сказочной энергией, и долго ещё будем не только сами питаться ею, но и заряжать других.

— Как хорошо! — девочка всплеснула руками.

— И ещё один совет, но это уж напоследок, перед расставанием!

— Неужели мы когда-нибудь расстанемся? — удивился Вася.

— Очень скоро, если все завершится благополучно. Всему на свете бывает конец, и плохому, и хорошему! Телесно мы расстанемся, но духовно — никогда! Но об этом — тоже потом! Чу! Опасность!

В гулкой, знойной тишине полдня раздалось вдруг ржание, стук колёс и кучерское гиканье. По дороге слева, совсем неподалёку, катила карета, одного взгляда на которую было достаточно, чтобы понять, что это возвращается со своего тьму-тараканьего поста «Камень», получив стало быть, на то разрешение, барб Сильвуплет, — голова его торчала над каретой, в верху которой была, очевидно, вырезана дыра. Казалось, что это едет не барб, крупный королевский сановник, а преступник, которого поймали и посадили в тюрьму на колёсах, для надёжности зажав шею в какие-то специальные колодки. Невольно представлялось, что там, внутри кареты, схвачены колодками или цепями и руки его и ноги. Правда, для арестанта голова вертелась чересчур шустро.

— Сильвуплет! — прошептал, оглядываясь вокруг, Земленыр. — Ложись! — И когда ребята упали в траву и отползли за пышный куст, росший неподалёку, добавил:

— Карету испортил, остряк! Дай ему власть, он весь мир подгонит под себя! Лучше ему не попадаться на глаза, а то как бы этот остряк не подложил нам свинью! Или у вас так не говорят?

— Говорят, — заверила Люба.

— Я смотрю, у вас говорят в точности как у нас. Это очень интересно! Может быть, мы вообще не в разных мирах живём, а в одном, но на разных улицах, а? — озорно предположил Земленыр, обращаясь к Любе.

— Может быть! — охотно согласилась та.

— Как называется ваш посёлок?

— Чара.

— Чара! Красивое название! А вдруг Чара — это вывернутый наизнанку Оскорбин?

— Деда, это, наверно, и есть другое измерение, когда вывернуто наизнанку, — заключила девочка.

— Надо поразмыслить на досуге, если он будет.

Карета, рассчитанная на пару лошадей и загруженная четырьмя седоками — на козлах подпрыгивали Нюкстёзя и Блефтяфтя, а на запятках мотался, стало быть, хромой, — еле тащилась одной лошадкой, несмотря на понуканья и хлысты, но вот поравнявшись с кустом, за котором прятались ребята, коняга побежал резвее, словно начался спуск, хотя местность была вокруг плоской. Скорее всего, животному, как и Земленыру, придала сил родная земля.

— Ну, пронесло! — вздохнул старик, поднимаясь из травы. — Я не очень доверяю людям типа Сильвуплета. Смесь надменности и трусости рождает подлость. Там он трусил, а здесь может опять расхрабриться и отомстить нам за своё поражение.

Когда карета исчезла, оставив после себя неподвижный пыльный шлейф, Земленыр вывел друзей на дорогу, и они двинулись к Оскорбину, который вырастал на глазах.

Прежде чем наши путники подошли к столице, они оказались свидетелями одной любопытной сцены.

Вдоль дороги им стали попадаться отдельные домики, которых становилось все больше и больше, и наконец они слились в некий посёлок. Перед каждым домиком теснился крохотный садик с тополями и акациями, а позади простирались обширные огороды с мощными подсолнухами по периметру. Домики были симпатичные, с черепичными оранжевыми крышами и стенами, обитыми деревянными плашками, раскрашенными под бересту, то есть белым с черными мазками.

Посреди улицы пылил небольшой отряд барбитуратов во главе с низеньким кругленьким офицериком, с сумкой, как у школьника, через плечо и с огромной амбарной книгой под мышкой.

— Стой! — гаркнул офицер против одного из домиков, отряд замер, остановились и наши путешественники, словно команда относилась и к ним, при этом офицер недоуменно покосился на них и, наверное бы, что-нибудь выговорил, но промолчал, видя, что это всего лишь старик и дети. Выхватив амбарную книгу из-под руки, он открыл её на закладке — носовом платке, трубно прочистил нос и объявил:

— Дом номер пять-а-бис-дробь-два! Хозяин Фью-Фиок! Хозяин!

С крыльца сбежал маленький, упитанный, мужичок, очень похожий по комплекции на офицера, и угодливо вытянулся:

— Я Фью-Фиок!

— Хм! — фыркнул офицер, оглядев Фью-Фиока с головы до ног и, обнаружив сходство с собой, почему-то остался недоволен этим сходством. — Что новенького, хозяин?

— Много новенького, господин инспектор! Даже вот штаны новенькие! — бестрепетно ответил Фью-Фиок и оттянул в стороны штанины. — Правда, из старой мешковины!

— Не валяй дурака, Фью-Фиок! Плевать мне на твои штаны! — взбешённо крикнул офицер и действительно плюнул и действительно на штаны, чего мужичок как будто бы и не заметил. — Изменения с прошлого года есть?

— Есть!

— Какие?

— У нас родилась дочь! — радостно ответил Фью-Фиок и кивнул на крыльцо, где в тени козырька сгрудились все его чада и домочадцы мал мала меньше. — Прелестная девочка! О! Это она! Слышите? — воскликнул гордо Фью-Фиок при вдруг раздавшемся на крыльце плаче.

— Какая девочка, идиот? Пропадите вы пропадом вместе с вашей девочкой! — проорал офицер. — По мне хоть дважды в год рожайте! Я о других, болван, изменениях спрашиваю! О берёзах! Я инспектор берёзового фонда, понял? Появились берёзы?

— Сами смотрите! Может, и появились! — равнодушно ответил мужичок, чем ещё больше рассердил офицера.

— Какой же ты хозяин, если ничего не знаешь про свой двор?

— Как не знать! Знаю, что нужно, а что не нужно, на то другие знатоки найдутся! Смотрите сами, может, что и выросло!

— Но вы что-нибудь садили?

— Что-то ребятишки садили!

— Есть! Папа, есть одна берёза! — раздался с крыльца звонкий мальчишеский голос, и из толпы высвободился крепыш в странной, какой-то двуклювой кепочке, из-за двух козырьков сзади и спереди, что придавало ему воинственный вид.

— Мой первенец! — представил его отец. — Смышлёный малый! Рубаха-парень! Сорвиголова! Звать его тоже Фью-Фиок. Так сказать, Фью-Фиок-младший! Красиво? Я Фью-Фиок-старший, он — младший, но скоро станет средним, так как мы собираемся родить ещё одного сына и назовём его также Фью-Фиоком! Вот он станет младшим, а пока Фью-Фиок-младший — этот! Золото, а не сын! Помощник! Моя правая рука! Все лето бродил с друзьями по степным колкам. Причём сам бродил, должен отметить, добровольно, из чистого понимания семейной нужды, а не то чтобы я его взашей вытурил, как другие! Сам! И — нашёл!

— А почему только одну? — спросил инспектор. — Уж если привалило счастье, набрёл на берёзы, надо было все выкопать!

— Сынок, почему?

— Мы все и выкопали, но разделили, и вышло по одной, — охотно пояснил малый.

— Видите? Он у меня — сама справедливость, господин инспектор! Умница! Светлая головка!

— Прекрати молоть чепуху! — прервал офицер излияния чадолюбивого отца. — Отряд, на осмотр — марш!

Многочисленное потомство на крыльце, испустив вопли и визг, полезло внутрь дома, давя друг друга. Лишь Фью-Фиок-младший остался спокоен. Он помог малышам убраться прочь, запер дверь на щеколду, обменялся с отцом ободряющими взглядами и, сделав руки фертом, прижался животом к перильцам, по-дятлиному отведя голову назад, словно изготовившись долбануть кого-то. Вася почувствовал в нем сверстника по годам и друга по духу и характеру, и происходящее ещё сильнее заинтересовало его.

А барбитураты между тем рассыпались по двору и садику, где принялись осматривать, ощупывать и встряхивать молодые деревца.

— Будь я хоть капельку волшебником, — тихо проговорил Земленыр, — я бы сейчас эти тополишки превратил в берёзки!

— Зачем? — не поняла Люба.

— Наблюдай дальше!

Чуть выждав и дав солдатам разобраться в обстановке, инспектор достал из сумки блокнот, открыл его снизу вверх и стал оглашать пункты штрафного предписания:

— Итак, подведём итоги! Берёза номер один! Есть?

— Нету! — ответили агенты.

— Есть! — крикнул Фью-Фиок-младший и сиганул через перильца в садик. — А это что, не берёза?

— Да, какой-то хвостик торчит! Кажись, берёзовый! — подтвердил солдат.

— Живой? Зеленеет? — уточнил офицер. — А то, бывает, натычут сухих прутиков, и считают за дерево! Или перекрасят тополь под берёзу! Хитёр народ! Ой, хитёр!

— Зеленеет, с листиками!

— Хорошо, значит, ставлю плюс! Дальше. Берёза номер два, есть?

— Нету!

— Прочерк! Берёза номер три, есть?

— Нету!

— Прочерк!

И тут выбежавший со двора барбитурат доложил:

— Господин инспектор, в поленнице найдено берёзовое полено.

— Очень хорошо! Жулье! Сажать берёзы их нету, а губить — тут как тут!

— Это не мы, — возразил хозяин. — Дрова куплены на дровяном складе!

— Молчать! И до дровяного склада доберёмся!

— Ага, молчать! — донёсся из садика голос Фью-Фиока-младшего. — А вы за молчание лишнюю сотню барбитов набросите!

— Барбит — наша денежная единица, — пояснил Земленыр.

— Как наш рубль?

— Наверно! В одном барбите десять тибрабов, мелочь.

— Сколько надо, столько и набросим! — ответил офицер. — Слушайте постановление. — Офицер проставил в уже готовом бланке цифры и прочитал: — «За нарушение королевского указа о необходимости иметь на участке не менее трёх берёз Фью-Фиок, владелец дома номер пять-а-бис-дробь-два посёлка Шуры-Муры, подвергается штрафу: за отсутствие второй берёзы 200 барбитов, за отсутствие третьей берёзы — 400 барбитов, за пользование берёзовыми дровами в размере одного полена — 100 барбитов, итого — 700 барбитов. Указанную сумму внести в королевскую казну в течение трёх дней. За уклонение от уплаты — конфискация всего имущества и суд». Ну, это ты знаешь. Распишись!

— Не буду! Господин инспектор, у меня только четыреста барбитов скоплено для штрафа! Могу хоть сейчас заплатить!

— Семьсот в течение трёх дней — и точка! А вы чего не видели? — крикнул вдруг офицер на людей, собравшихся вокруг. — Нашли цирк! Сейчас с вами будет то же самое, так что, чем глазеть тут бестолково, осматривали бы лучше свои поленницы! Понимаете? Пользуйтесь моей добротой! Разойдись. — И соседи с гомоном разбрелись по своим дворам, где тотчас загремели обрушиваемые поленницы и зашуршали перебираемые поленья.

Земленыр сделал шаг вперёд и тронул за плечо офицера:

— Господин, простите, не имею чести знать вашего имени, а нельзя ли пощадить этих бедных людей?

— Меня звать очень просто — Абдрюкулон? Запомнили? Аб…

— Аб.

— Дрю.

— Дрю.

— Кулон.

— Кулон!

— Вот и все!

— Абдрюкулон! Какая прелесть. Вы случайно не барб?

— Нет ещё, но мечтаю об этом! — аппетитно отозвался офицер и аж проглотил слюнки.

— И правильно делаете, ибо ваше имя — как раз для барба создано! Вы только прислушайтесь: барб Абдрюкулон! Звучит?

— Звучит! Спасибо! А вот пощадить бедных людей нельзя. Впрочем, можно, если вот тут, — он пощёлкал пальцами по кувшину, который держал Вася, — если вот тут у вас золото и если вы тотчас внесёте за этих бедных людей требуемую сумму.

— Увы, господин Абдрюкулёк, — начал мальчик, но офицер сердито поправил его:

— Кулон, мальчик!

— Кулон, извините! У нас тут не золото! Тут дороже золота!

— Что же, позвольте узнать?

— Жизнь! — Вася наклонил сосуд, и Ду-ю-ду съехала ему на ладонь. — Живая душа! Чш-ш, Ду-ю-ду! — Но птичка и без предупреждения понимала, что заговорить сейчас по-человечески — это все равно что подписать себе смертный приговор, и лишь едва пискнула.

— Неостроумно, молодой человек! — Инспектор дёрнул носом и потерял к кувшину всякий интерес.

— И у меня с собой ни барбита! — старик похлопал себя по карманам.

— Тогда помалкивай, дед!

— Пощадите, господин инспектор! — взмолился хозяин. — А к будущему году сынишка посадит все три берёзы! Сынок, обещаешь?

— Обещаю! — ответил Фью-Фиок-младший из-за акаций.

— Слышите? А уж он у меня такой: как скажет, так и будет!

— Вечно одно и то же: пощадить! — устало отдулся Абдрюкулон. — А что я могу сделать? Мой долг — штрафовать, а не щадить! За штрафы, а не пощаду его величество Барбитур-Альбинос платит мне жалованье из тех, может быть, денег, что я добываю…

А Фью-Фиок-младший выбрался из садика между тем, открыл дверь, и на крыльцо, как под напором, выдавилась опять вся масса детворы, на этот раз голая совершенно, только на головах сидели двуклювые шапчонки, отчего они походили на неоперившихся голодных птенцов, почуявших корм. Они повернули козырьки-клювики на офицера и так уставились на него глазёнками, что сердце инспектора дрогнуло и он сказал: — Конечно, я не зверь! Ну, хорошо! Будем считать, что мои агенты не заметили берёзового полена, и сотню барбитов я зачёркиваю!

Фью-Фиок-старший сделал знак, и малышня на крыльце дружно отвесила офицеру нижайший поклон. Поклонился и хозяин, говоря:

— Вот уж благодарим! Но осталось ещё шестьсот! Это же разорение!

— Ничего, переживёшь! В прошлом году, небось, не меньше было, выжили!

— Какой выжили! Обнищали совсем! Гляньте! — Он повернулся перед офицером, показывая свои сплошь залатанные разноцветными латками штаны. — Думаете, это мода? Это нищета!

Земленыр опять тронул офицера за плечо, говоря:

— Господин Абдрюкулон, как порядочный человек вы должны проявить жалость к несчастным людям!

— О какой порядочности может идти речь, если я в мундире и на службе? Вот когда я буду в гражданской форме прогуливаться по бульвару, вот тогда требуйте от меня порядочности, да и то… смотря что под этим понимать. Порядочность — это хобби бездельников. Нет, я, конечно, и на работе не зверь, но все имеет свои границы. А, собственно, кто вы такие?

— Перекати-поле, — небрежно ответил Земленыр, рассчитывая шутя отделаться от бдительности офицера.

Но не тут-то было.

— Кто? Перекати-поле? — рявкнул он.

— То есть случайные прохожие.

— Случайные? Как это «случайные»? У нас случайным не положено! Это непорядок! Документы! — со злостью, что какие-то бродяги мешают его основной работе, потребовал инспектор. Старик подал Сильвуплетову бумагу, прочитав которую офицер удивился — очень уж значительными для случайных прохожих оказались на бумаге подпись и печать. И он пристальнее пригляделся к этим прохожим, словно ища в их лицах каких-то дополнительных знаков и примет, которые бы соответствовали документу, и, видимо, нашёл, потому что успокоился и опять уставился в бумагу, затяжно и так умилённо улыбаясь, что от этого умиления аж вспотел, причём, как почудилось Васе, не просто вспотел, а вспотел мёдом — лицо его покрылось крупными янтарными каплями, вытирать которые он не спешил, словно чувствовал удовольствие от этого пота. — Сам барб Сильвуплет подписал! Это большая честь! — Он обмахнулся листком, как веером, и потянул носом. — Божественный аромат!.. К вашему сведению, наша парфюмерная фабрика выпускает духи с названием «Сильвуплет», в честь барба, разумеется, и, надо признать, духи эти пользуются большим успехом, и не только среди дам!.. — Он ещё раз глубоко вздохнул и как-то неохотно вернул документ. — Кстати, барб Сильвуплет только что проехал здесь.

— Мы знаем. Он предлагал подвезти нас, но мы отказались — бедной лошадке и без того тяжело да и Оскорбин уже рядом, — сочинил старик, чтобы ещё более закрепить доверие офицера.

— Продолжайте свой путь! И мой вам совет, странники: реже попадайтесь на глаза! Чужих у нас не очень балуют вниманием и уважением. И скажите спасибо судьбе, что вам попался именно я, человек покладистый! А другой даже на подпись Сильвуплета махнул бы рукой, засадил бы вас в арестантскую и давай бы пытать! У нас в каждом селе есть арестантская! Школы не в каждом, а арестантская в каждом! Ещё бы! С таким народцем держи ухо востро! Так что ступайте и не вмешивайтесь не в своё дело! У нас это не принято!

— Да-да, господин покладистый, то есть господин инспектор, мы сейчас пойдём, вот только как-то бы хотелось помочь этой бедной семье!

— Ой, бедной! Ой, бедной — беднее некуда! — заголосил хозяин, воздевая к небу руки.

— Цыц! — осадил его офицер.

— Господин Абдрюкулон, будущий барб должен быть милосердным, — продолжал увещевать Земленыр.

— Вот уж нет, каким угодно, только не милосердным! Не знаете вы наших Порядков!.. Кстати, в следующем доме будет та же самая картина! Всем не поможешь!

— Всем — нет, а этим — надо бы! — не сдавался старик.

— Ой, надо бы! Ох, как надо бы! — подхватил Фью-Фиок-старший. — Спасибо, люди добрые, за добрые слова! А то ведь 700 барбитов — шутка ли? Да за весь огород нам столько не выручить, а ещё самим питаться! Вон их сколько, ртов-то, — кивнул он на крыльцо, где, как по команде, завертелись все головы. — И в каждый рот — положи!

— Уже 600 осталось, — учтиво напомнил офицер.

— Да хоть и 600! Пощадите!

— Пощадите! — нахально прокричал из садика Фью-Фиок-младший.

С другого бока к инспектору подшагнул Вася и торжественно произнёс:

— Господин Абдрюкулон, я чувствую, что в душе вы — сама доброта, но не смеете нарушить служебного долга. Это понятно и это делает вам честь! Но если хорошенько подумать, а я хорошо подумал, то открывается ещё одна возможность снизить штраф, не нарушая долга. Честно, так сказать!

Все воззрились сперва на Васю, потом на офицера, и под этими перекрёстными взглядами он почувствовал себя как-то неуютно. Получилось так, что его как бы окружили со всех сторон: перед ним огорчённо и боевито маячил Фью-Фиок-старший, у левого плеча стоял Земленыр, справа подступил мальчишка, а сзади замерла девочка, которая пока помалкивала, но у которой был такой вид, что и она могла в любой момент заявить что-то каверзное. Послать всех к чертям у офицера не поворачивался язык, потому что люди вели себя спокойно и уважительно, опасаться он, разумеется, не опасался: ещё не было случая, чтобы на королевского служителя нападали, а вот неловкость он чувствовал и из любопытства решил поиграть в поддавки.

— Какая же это возможность, юный странник? — спросил он.

— Пожалуйста! Какой штраф следует за отсутствие первой берёзы? — уточнил мальчик.

— Сто барбитов.

— А за третью — 400, так?

— Да, от берёзы к берёзе сумма штрафа удваивается. Это очень мудро!

— Да-да, очень! И вы можете поступить не менее мудро: считать что посажена не первая берёзка, дешёвая, а третья, самая дорогая, и штраф сразу упадёт с 400 до 100 барбитов, и таким образом вы сэкономите семье ещё триста барбитов.

— Но это вопреки здравому смыслу! — не сдавался офицер. — Как может быть третья без первой и второй? Чепуха!

— Плевать на здравый смысл, лишь бы свой долг не нарушить! — нашёлся Земленыр.

— Да и здравый смысл не страдает, — подала наконец голос Люба. — Допустим, что росли все три берёзы, но две первые засохли или сломались, и вот осталась только одна третья. Логично?

— Логично! — крикнули все вокруг, и инспектор не заметил, как от игры в поддавки перешёл к полному согласию.

— Да, такое можно допустить, — сказал он, — то есть именно так оно сплошь и рядом бывает. Что ж, я не зверь! Ну, страннички, вы меня, кажется, убедили! Будем считать, что посажена третья берёза. Тогда, стало быть, штраф сводится к трёмстам барбитов. — Все радостно зашумели, но офицер вдруг спохватился: — Э-э, стой-стой! Это слишком мало, тем более что у вас уже готово 400 барбитов! Значит, берёзовое полено я восстанавливаю, потому что это истинное нарушение долга! Агенты мои видели полено и вдруг — не видели! Это нечестно. Так что плюс ещё сотня барбитов! Распишись, хозяин!

— И зачем я только заикнулся про эти деньги! — вздохнул Фью-Фиок-старший, расписываясь. — Глупо вышло! Целую сотню бы сберегли! И вообще со штрафами какая-то глупость происходит! Двести лет неизвестно за что платим шальные деньги! Если уж с умом разобраться, то надо бы сперва озеленить страну, потом называть её Королевством Берёзовых Рощ, а не наоборот. Назвали черт знает как, а теперь подгоняют под название! — ворчал хозяин, пряча штрафное предписание куда-то далеко, в потайной карман внутри штанов.

— Молчать! — пристрожился инспектор. — Не твоего ума дело. Радуйся, что тебе повезло, и помалкивай, а то мигом все переиграю!

— Что вы! Что вы, господин инспектор! Это я так, про себя! Не обращайте внимания! Громадное вам спасибо! И вам, странники! — Фью-Фиок-старший дважды низко поклонился и попятился к крыльцу, растопырив руки, как клушка крылья, защищая свой выводок.

А в это время с крыльца скатился Фью-Фиок-младший и проворно совершил такие действия: пожал руку Васе (крепко пожал!), поцеловал в щеку Любу (крепко поцеловал!) и ткнулся лбом в плечо Земленыру (крепко ткнулся!), потом отбежал к отцу, вместе они допятились до крыльца, сели на нижнюю ступеньку, и их тотчас густо, как тесто, облепила, обволокла голая детвора.

Офицер скомандовал:

— Отряд, стройся! — Оба отряда построились. — Шагом марш!

И два отряда мирно разошлись: барбитураты отправились выполнять свой чёрный служебный долг по ограблению народа, а наши путники пустились в другую сторону исполнять свой светлый человеческий долг.

Ворота в Оскорбин миновали незамеченными, хотя специально не хитрили, а пристроились за возом с сеном и миновали. Да и стража, похоже, давно потеряла бдительность — до того редки были в городе чужестранцы. Так бы они и пошли дальше, но на возу сидел мальчишка, который все понял и подмигнул Земленыру, как заговорщик, мол, не волнуйтесь, я — молчок. Старику это не понравилось. Не хватало, чтобы какой-то молокосос считал их мошенниками! Он придержал ребят и вернулся к воротам, предъявляя бумагу. Не дочитав её стражник, махнул рукой, дескать, проходите. Они догнали воз и снова пошли за ним, причём Земленыр, поддразнивая мальчишку, помахал документом, потом сунул его за голенище и показал ещё язык. Посрамлённый малец отвернулся.

Осложнения нагрянули с неожиданной стороны: старик не имел понятия, куда двигаться, потому что совершенно не знал своего родного города. Воспитываемые дома и стращаемые матерью, братья редко отпрашивались порезвиться во внешний мир, так как все нужное для игр, развлечений, развития и закалки было сооружено во дворе и в саду. Но и выйдя за ворота, они не решались знакомиться с уличными огольцами и удаляться дальше квартала-двух, чтобы слуга в любую минуту мог их дозваться. Что уж тут говорить об окраинах.

Но делу было легко помочь.

Земленыр поймал перебегавшего перекрёсток мальчишку с деревянной трещоткой, которую он что есть духу крутил над головой, отвёл на песчаный тротуар и спросил:

— Слушай, малец, ты хорошо знаешь город?

— Как свой карман, в котором пусто!

— Хочешь, чтобы там появился барбит?

— Целый барбит?

— Целый и новенький!

— Да я бы и против старого полбарбита не возражал! — смутился малый, перестав трещать.

— Нет только целый, только новенький и только барбит! — настаивал дед.

— Что угодно, господин?

— Знаешь, где тут усадьба с садом и тремя берёзами?

— Кто же не знает! Это усадьба Корберозов!

— Чш-ш!

— Слушаюсь! Там не только берёзы растут, но и яблони со сливами, самые вкусные в городе!

— Во-во! Веди нас туда кратчайшим путём!

— Слушаюсь! Но эта усадьба…

— Никаких «но»…

Снова запустив свою трещотку, мальчишка свернул в боковую улочку и понёсся так быстро, причём не оглядываясь, словно возглавлял ватагу лихих сверстников, что гости едва поспевали за ним. Чувствовалось, что малому привычны такие марш-броски. Через полчаса блужданий и шараханий по уличным лабиринтам проводник остановился перед глухими железными дверями, которые Земленыр узнал сразу — на обеих створках, из угла в угол, вниз головой возлегали огромные бронзовые крокодилы, геральдическая святыня, мифические зачинатели рода Корберозов. Земленыр прослезился и припал головой к одному из них, поглаживая его холодный выпуклый живот, потом посмотрел наверх, где из кирпичной арки должна была торчать гипсовая крокодилья пасть, но пасти не было, торчал только ржавый арматурный каркас — время раскрошило и выветрило украшение. Старик взял висевший на цепи молоток, тоже в виде крокодила, и постучал в боковую дверь, которая тут же открылась, и старый слуга, с такими длинными усами, что концы их он зажимал под мышками, спросил:

— Что угодно, господа?

Земленыр узнал его и даже, к счастью, вспомнил имя и тихо, но проникновенно сказал:

— Добрый вечер, Корк! Я Корбероз! Чш-ш! Все вопросы потом, а сейчас дай мне, пожалуйста, барбит!

— С собой у меня лишь тибрабы, — ответил слуга, пуча глаза и нерешительно позвенев мелочью в кармане.

— Годятся и тибрабы, — из-за спины Земленыра подал голос мальчишка.

— Нет, тибрабы не годятся! — возразил дед. — Мы же договорились: только целый, только новенький и только барбит! Наш договор нерушим! Слушай, Корк, у тебя, я знаю, есть сбережения! Вынеси один барбит, я его должен вот этому замечательному товарищу! — И Земленыр приобнял оборванца за плечи.

— Кто замечательный, этот тип? — опешенно воскликнул слуга, тотчас вооружаясь стоявшей неподалёку метлой. — Да это образина мне все глаза промозолила со стены нашего сада! Я устал гонять его! Разрази меня гром, если не далее, как вчера, я его огрел вот этой метлой! Оборванец чёртов! Вы гляньте ладом на его рожу, на его штаны, рубаху! Это же разбойник! Проходимец!

— Да, физиономия у него, смешно сказать, не конфетная, зато сколько в ней смелости и задора! Не правда ли? Да, штаны порваны, но их можно починить! Да, рубаха грязная, но её можно выстирать! Но где бы взять такую улыбку, если бы её не было! Нет, Корк, что ни говори, а он замечательный малый!

— Бандит! — настаивал слуга.

— Нет! Он так энергично и успешно привёл к финишу наше затяжное и опасное путешествие, что любо-дорого! И за это я пообещал ему новенький барбит!

— Господин, а господин, пусть барбит, но лучше тибрабами. Мне нужна мелочь — расплатиться с долгами. Все равно придётся разменивать, а вдруг меняла придерётся: откуда? где взял? Украл! Держите вора! И тут же пострадавший найдётся! Подымут шум, схватят, отлупят да ещё в кутузку посадят! Сами знаете, как обращаются с нашим братом! Так что лучше мелочью.

— Хорошо, мелочью! Слышишь, Корк? Он помнит о долгах, а ты его ругаешь! Тот большой человек, кто помнит и возвращает долги! Раскошеливайся, Корк!

Растерянный вконец слуга, и не узнавая Корбероза и не смея ослушаться его требований, неохотно извлёк из кармана всю мелочь и ещё неохотнее ссыпал её в руку Земленыра, а тот, не считая, пересыпал её в ладонь мальчишки, который тут же принялся считать монеты!

— Столько денег прощелыге! Ой-ой-ой! Глаза бы мои не смотрели! — продолжал скорбеть слуга.

— Успокойся, Корк! Я тебе верну с лихвой! Кстати, отныне он может в любое время дня и ночи стучаться в эту дверь…

— Я ему постучусь! — пригрозил слуга, тряся метлой.

— И рвать в саду все, что захочет.

— Я ему сорву!

— Может даже ночевать у нас, если у него нет другого пристанища!

— Я ему поночую!

— Господин, — сказал мальчишка, — тут больше барбита, что делать?

— Дай сюда! — воскликнул слуга.

— Нет-нет, оставь себе! — распорядился Земленыр. — Считай, что тебе повезло!

— Я отберу! И вдобавок дам по шее! — пригрозил слуга.

— Ты сперва догони меня, ржавый гвоздь! — весело крикнул мальчишка и, крутанув трещотку, понёсся бог весть куда.

— Стой! Молодой человек! Стой! — вдруг закричал Земленыр, размахивая руками, но мальчишка, решив, очевидно, что у него все же хотят забрать лишние тибрабы, припустил ещё пуще. — Удрал, сорванец! Какую непростительную ошибку я сделал! Непоправимую промашку — не узнал, как его зовут! — сокрушённо воскликнул старик, шлёпая себя руками по коленям.

— Эка непоправимость! — удивился слуга. — Этого пройдоху тут каждая собака знает как облупленного! Это же Нимб!

— Нимб! Замечательное имя!

— Самое разбойничье! У него и братец ещё есть — Лимб, тоже разбойник! Они на пару промышляют. Нимб, к примеру, забирается в сад, рвёт яблоки и кидает через стену, а там Лимб с мешком ловит. Или наоборот. Этак за ночь они могут целый сад обработать! Безобразники! — сердито заключил слуга.

— А что поделаешь — возраст такой, когда хочется дерзить и дерзать! Ему сколько? Лет одиннадцать, не больше. «ЧД минус два» — такую формулу мы придумали в детстве для себя, ожидая, что именно в этом возрасте с нами что-то случится! Да и ты, Корк, припомни себя в эти годы, ты что, сидел паинькой и говорил умные речи?

— Да нет, и я резвился напропалую! — с улыбкой согласился слуга.

— Вот именно! Кто в одиннадцать лет не пробует на ощупь и на зуб этот мир, в котором ему жить, тот вырастает получеловеком, безруким и беззубым, в аллегорическом смысле, конечно. Так что Нимб сейчас в самом соке возраста «ЧД минус два!» Великие дни.

— Жулик он! — не сдавался слуга.

— Ой, Корк, ты мне что-то не нравишься! Какой-то злой, подозрительный! — недовольно выговорил Земленыр.

— Вы мне тоже не нравитесь, господин неизвестный! — ответил слуга. — Пришли в чужой дом и командуете!

— Как в чужой? Я же сказал: я — Корбероз!

— Мало ли что вы сказали! Господа Корберозы пропали ещё вон когда! — И слуга неопределённо взмахнул метлой. Интересно, что при всех движениях руками, порой очень резких и широких, он не отжимал от боков локтей и не выпускал из-под мышек усов, так что казалось, что он ими, как вожжами, правит сам собой и вот-вот по-кучерскому закричит: «Но-о!» или «Тпру-у!..»

— Пропали, да не совсем, Корк! — уточнил Земленыр.

— И тут вы ошибаетесь, господин, я не Корк, а Крок!

— Ну Крок! Какая разница?

— Большая! Корк был мой батюшка, царствие ему небесное, а я — Крок! Господ Корберозов я помню вот такусенькими, когда и сам был мальцом, игрывал, бывало, с ними.

— А! Так ты сынишка старого Корка? — воскликнул Земленыр. — Как же! Помню-помню! У него был сын, шустрячок такой! Верно, мы, я и брат, игрывали с ним! Только у него ещё не было таких усов, — пошутил Земленыр и рассмеялся, надеясь рассеять последние сомнения слуги. — Из-за них-то я тебя и спутал с твоим отцом. У него были такие же усы, и он так же носил их под мышкой! Значит, ты Крок! Сверстник! Друг детства! — Земленыр кинулся к слуге и крепко обнял его вместе с метлой. — Приветствую тебя, дружище! Я так рад! Столько лет прошло! Невероятно! И вот я дома!

— Если вы Корбероз, то который? — не сдавался слуга, высвобождаясь из объятий. — Ведь один из них волей матушки — фьють-фьють! — И Крок потыкал метлой в небо. — А другой, опять же волей матушки, — бульк-бульк! — И он постучал ручкой по земле. — Который же вы?

— Я вот который! — сказал Земленыр, оглянулся на освещённый фонарём подъезд и, убедившись, что нигде никого нет, нырнул и вынырнул у ног слуги.

У бедного Крока подломились коленки, он пошатнулся, охнул и рухнул бы наземь, не подхвати его Земленыр.

— Спокойно, Крок, спокойно! Теперь ты веришь?

— Так это вы, Лопушок Корбероз!

— Да-да, Крок, я! Именно Лопушок! Наконец-то слышу своё истинное имя! Лопушок! Так просто и так мило! Какже я забыл его! Годы!

— Да-да, годы! Были все юнцы-юнцы и вдруг — старики! А ну, Лопушок, дай-ка и я тебя обниму! — И Крок, выпустив из-под мышек усы, но не выпустив метлы, так стиснул своего господина, что тот крякнул. — А знаете ли вы, Лопушок, что я чуть не оказался на вашем месте, то есть чуть не стал земленыром?.. Когда ваша матушка изготовила эту мазь, она просила позволения у моего батюшки испытать на мне зелье, но мой старик оперся — нет и все! Вот тогда-то и пришёл ваш черед! А будь мой батюшка посговорчивей, нырял бы я сейчас неизвестно где и неизвестно во что.

— Очень интересно! А я, Крок, не жалею, что жизнь моя так круто повернулась. Дело не в самих поворотах, а в том, как ими распорядиться! Вот я вернулся — значит, не так плохо распорядился! И братца еще вернем, дай срок! Как его? Кошупол!

— Верно, Кошупол! Ой, извините! — спохватился вдруг слуга, отвернулся, отработанным движением кистей захлестнул усы под мышки и лишь после этого повернулся опять, с несколько устыженным выражением морщинистого лица, словно распущенные усы почитались такой же неприличной оплошностью, как не застёгнутые штаны или рубашка наизнанку. — Ну и постарели же вы, Лопушок! Мне приятнее звать вас именно так, по-мальчишески.

— Пожалуйста, Крок! Какой разговор!

— Спасибо! Вот теперь окончательно узнаю вас! Господа Корберозы были всегда добры к нам! Ой, а это кто? — воскликнул вдруг слуга, хотевший закрыть калитку и заметивший Любу и Васю, сиротливо прижавшихся к воротам и не смевших шагнуть во двор, где и Земленыр еще не чувствовал себя хозяином. — Тоже, небось, друзья?

— Тоже! — улыбаясь ответил Земленыр.

— И тоже, небось, замечательные?

— Выше! Это превосходные друзья!

— Им, небось, тоже по барбиту выложить?

— Больше!.. Прошу вас, ребята! — Он ввёл их во двор. — Приветствую вас в своём имении. — И опять обратился к слуге: — Больше, Крок! Им я отдам все своё богатство, если они возьмут и если ты сберёг его!

Слуга помрачнел, отвёл глаза в сторону и, выпустив правый ус, сказал:

— Сберечь-то сберёг, да вот только теперь это богатство не ваше, господин Лопушок!

— А чьё? Кто посмел?

— Его величество Барбитур-Альбинос. В прошлом году он подарил ваше имение новому барбу Сильвуплету!

— Сильвуплету? — взвизгнул Земленыр. — Этому дылде?

— Да! Вы знаете его?

— Знаю! — Земленыру хотелось затопать ногами, накричать на слугу, проклясть Сильвуплета и самого короля, но он смирил себя, живо рассудив, что в этой ситуации никто не виноват: ни Барбитур, который, очевидно, решил, что изгнанника давно нет в живых, ни новоиспечённый барб, которому вообще нет нужды задумываться, чьё состояние ему перепадает, ни уж тем более Крок, который при всей преданности Корберозам совершенно бессилен и бесправен перед лицом власти. Земленыр все же топнул, но лишь спросил:

— Это, наверно, Сильвуплет разбил голову крокодила над воротами?

— Да, мой господин! Он и с ворот сдирал, но не смог!

— Ясно! Новый король! Новый барб! Своих зверей хочет понатыкать и понавешать! Посмотрим, как ему это удастся! — пророкотал Земленыр. — Кстати, Крок, я уже несколько раз слышу это имя — Барбитур-Альбинос. Понятно, что за моё отсутствие король сменился, может быть, даже не один, но почему «Альбинос»?

— Очень просто. Обычно короли были пиковые, чёрной масти, то есть брюнеты, а тут родился рыжий. Его бы перекрасить или назвать выродком, но нет, назвали Альбиносом.

— Ясно!

— Господин Лопушок, барб Сильвуплет сейчас дома, он только что вернулся со службы и пирует с тремя своими подчинёнными. Слышите? — Из дома доносилась нестройная песня. — Вы можете с ним обо всем переговорить.

— И немедленно! — воскликнул Земленыр. — Хотя стоп! Ни в коем случае! Все разговоры и выяснения завтра. А сейчас у нас есть дела поважнее. Уже смеркается, надо спешить… Ду-ю-ду, ты жива? — шепнул старик в кувшин.

— Жива, — ответила тихо птичка.

— Молодец! Еще капельку терпения — и ты вернёшься в небо, как я — домой!

— Жду!

— Крок, никому ни звука о моем появлении. И вообще забудь про нас! Считай, что все это тебе приснилось!

В это время высокие парадные двустворчатые двери с треском распахнулись, и пьяная троица — Сильвуплет, Нюкстёзя и Блефтяфтя, — шатаясь и горланя что-то сумбурно-весёлое, вывалилась на площадку. Земленыр мигом завалился за клумбу и жестом уложил рядом Любу и Васю.

— Крок, — окликнул Сильвуплет. — С кем это ты там?

— Нищие.

— Гони их в шею!

— Метлой! — подсказал Нюкстёзя.

— Собак надо завести! Р-р! — представил Блефтяфтя, рухнув на четвереньки, и затрясся жирными щёками. — Собаки — лучшее средство против нищих! Р-р!..

— Они и так понимают, люди же. Ушли, — ответил слуга, запирая ворота на железный засов.

— Да, нищие — тоже люди, — вдруг согласился Сильвуплет. — А вы, — он погрозил пальцем барбитуратам, — не задирайте, подлые, нос! А то!.. Крок, скажи им: пусть завтра приходят, у нас от стола останется кое-что вкусненькое и поесть и попить. Впрочем, Крок, всеми остатками ты можешь распорядиться по своему усмотрению!

— Спасибо, барб! — И слуга поклонился.

То ли Сильвуплет заподозрил что-то неладное, то ли просто захотел размять свои мосластые ноги, но он вдруг сбежал с крыльца и широко зашагал к воротам, прямо на клумбу, за которой притаились путешественники. Крок сорвался с места и, обогнув клумбу, замер перед хозяином навытяжку.

— Все в порядке, барб! Не волнуйтесь!

— Если все в порядке, то почему ты так стоишь?

— Как?

— То есть как «как?». Не по форме! Ты забыл, что при моем появлении должен принимать стойку смирно? А ты?

— Я и стою смирно! — И без того стоявший истуканом слуга для выразительности еще прижал метлу к плечу.

— Разве? А мне кажется, что ты качаешься.

— Никак нет, барб! Осмелюсь доложить, это вы качаетесь!

— Я? Не может быть! Хотя вполне может быть, что я качаюсь, мы же гуляем! Но заметь, Крок, я хоть и качаюсь, но стою на ногах, а мои барбитураты уже на карачках, хотя пьём одинаково. — Нюкстёзя при этих словах тоже упал на четвереньки и услужливо гавкнул. Сильвуплет вернулся к ним, потрепал их растрёпанные шевелюры и изрёк: — Слабочки, собачки! Отставить гавк! Вы пока не псы!

— А кто? — кувыркнувшись на спину, спросил Блефтяфтя.

— Вы пока… — Сильвуплет задумался, массируя череп пятерней, — Вы пока эти… как их… человеки!

— Это тяжёлая роль, барб! — простонали оба.

— Ну, ладно, подхалимы, если уж хотите оставаться псами, то вы голодные, и вот вам жирная кость! — И он швырнул им воображаемый мосол, из-за которого барбитураты схватились с настоящей собачьей яростью, воя и кусая друг друга. — Стоп! Очень хорошо! Спасибо! А теперь, когда мы передохнули маленько, проветрились, хлебнули кислорода, пойдёмте хлебнём чего-нибудь покрепче. — Барбитураты одобрительно гавкнули. — Пошли, мои верные псы! Стая, домой! — Раскинутыми руками Сильвуплет загнал солдат и закрыл за собой дверь.

С минуту было тихо.

Земленыр поднялся и подытожил:

— Гуляют, значит? Гуляй — гуляй, барб! Догуливай свои последние денёчки! Впрочем, кто знает, может быть, мне и не придётся возиться с ним. Даже лучше бы не возиться, а без лишней суеты организовать бы свои дела. Но в любом случае, Крок, нас не было и нет! Договорились?

— Слушаюсь, господин Лопушок!

— Крок, а у тебя нет ощущения, что Лопушок звучит как-то не так, а? Несерьёзно и несолидно! Какой же я сейчас, смешно сказать, Лопушок? Лопух, репей, чертополох, если уж на то пошло, но «господин лопух» звучит еще хуже. Так что давай остановимся на Корберозе или, если угодно, на Земленыре — это мне привычнее.

— Слушаюсь, господин Земленыр!

— Без господина, просто Земленыр.

— Слушаюсь, Земленыр!

— Во! Самое то! Ничего, Крок, мы еще вознесём своего крокодила над воротами! — Земленыр заправил слуге выпавший ус под мышку, — Молодцом! Впрочем, тебе, может быть, приятнее служить Сильвуплету? Решай сам!

— Нет, не приятнее. Барб Сильвуплет хоть и умён, кажется, но зол и криклив не по делу. Ему все вроде бы мало чести оказывают. Я вообще сведён до садовника и дворника-сторожа, а в дом меня не пускают. Я обижен, поэтому служу плохо, — признался Крок. — Сами видите. Если бы я хорошо служил, как прежде, разве бы я впустил вас, незнакомых, во двор и стал бы на целый час разводить тары-бары? Конечно, нет. Холодно мне как-то с Сильвуплетом, сиротливо, нет никаких воспоминаний, как с вами, например!

— Я тебя понимаю, Крок! Мужайся! Ну, друзья, последний рывок!

И схватив ребят за руки, старик повлёк их в сад, расположенный за домом. Три берёзы они увидели сразу, как только повернули за угол. Среди общей зелени они выделялись как три мощных, высоко бьющих фонтана. Земленыр не помнил, куда он спрятал ларец с чудодейственными медикаментами, но, бегло осмотрев сад, без сомнений нырнул под берёзы.

Выскочив на противоположной стороне, он решительными взмахами ладоней, словно рубя воздух, наметил себе несколько пересекающихся направлений для нырков и без промедления приступил к исполнению. Ребята, кинувшиеся было к нему, замерли опять, поняв, что лучше не гоняться за стариком, а смирно ждать результата. И результат не замедлил явиться. Земленыр после двух-трёх погружений вынырнул — наконец с небольшим ларцом, тут же уселся и взмахами рук подозвал ребят.

— Вот оно, наше сокровище, ради которого мы… — дед не договорил, смахнул с ларца землю и, отщёлкнув две петельки по бокам, откинул крышку. Под ней блеснуло несколько десятков пузырьков и баночек разной высоты и пузатистости, со стеклянными, деревянными, пробковыми и даже тряпичными затычками, с марлевыми повязками и ватными тампонами. — Все в целости, в сохранности! — заключил Земленыр. — Ду-ю-ду, иди ко мне, будем пробовать. — Вася вытряхнул птичку в ладони старика. — Ну, милая, сама выбирай себе лекарство. Я тут понимаю столько же, сколько и ты.

Ду-ю-ду с ладони перебралась в ларец, устроилась на флакончике с пробкой, где лапки не скользили, и клюнула ближайшую баночку, сказав при этом:

— Вот оно!

— Дай-то бог! Ну-ка! — Земленыр открыл баночку, подцепил пальцем белой мази и обильно смазал перелом. Мгновенного оживления не последовало. Чуть подождали, но и тут ничего не произошло. Не последовало срастания косточки и после второй, и после третьей, и после десятой склянки. Как было крыло безжизненно обвислым, так и осталось, лишь чирикала Ду-ю-ду оживлённее в ожидании исцеления.

— А давайте вот это попробуем, которое под Ду-ю-ду, — предложил Вася, запиравший дыхание при каждой новой попытке.

— Давайте это, — согласился дед, пересадил птичку опять на ладонь, откупорил пузырёк и наклонил его над переломом. Вытекло всего две капли золотистой жидкости, которую Земленыр старательно размазал по ранке травинкой.

И вдруг у всех на глазах косточки стянулись, подёрнулись белёсой плёнкой, под которой тут же проступили сухожилия, и все это мигом покрылось сероватым пушком. Ду-ю-ду недоверчиво шевельнула крылом, подобрала его и радостно прощебетала:

— Неужели?

— Кажется, свершилось! — сказал Земленыр, легонько дёрнул вверх ладонью, птичка спорхнула с неё и со щебетом скрылась в кроне берёз.

— Ура! — коротко и хрипло, оттого что пришлось сдерживать голос, воскликнул Вася.

— Значит, не зря мы старались, — заключила Люба.

— Мягко сказано — старались, мы почти гибли за это, а кто-то погиб действительно. Смешно сказать, но мы… — не договорив, Земленыр отбросил пустой пузырёк, закрыл ларец и поставил его на траву. — Да, смешно сказать, но мы вопреки всем злым чудесам совершили доброе чудо — вернули жизнь живому существу. Это, ребятки, величайшее из чудес. По отдельности мы можем творить лишь мелкие чудеса, а все вместе — великие, как видите! А то ли будет, когда мы встретимся с братишкой! Мы завалим мир чудесами! Приходите к нам через пару лет!

— Увы, Зем, — сказал Вася, — через пару лет нам уже не будет «ЧД минус два», и вход в сказку для нас уже будет закрыт. Другие придут.

— А вы в обход сказочной страны, прямо в Королевство Берёзовых Рощ. Я думаю, что, соединившись с Кошуполом, мы будем жить здесь, а не у вас, потому что это наша Родина. А может быть, то здесь, то там. Найдём пути, проторим тропы и — милости просим! — продолжая сидеть на земле, весело рассудил старик.

Да, радостно было рассуждать, когда дело сделано и все беды позади.

— Уж лучше вы нас сами найдите потом, — посоветовала Люба.

— Хорошо! Посмотрим, — Земленыр притянул к лицу низко провисшую берёзовую ветку, пощекотал ею свою лысину и вернулся вдруг к уже однажды высказанной мысли: — Нет, ребята, не учителем мне надо становиться, а садовником. В данный момент это важнее, а учителем — позже, когда народ вздохнёт свободнее. А пока его надо из кабалы вытянуть, из нищеты и грязи, надо заняться разведением берёзовых саженцев. — И старик подёргал ветку, как бы спрашивая у самого дерева о своей правоте. — От моих берёз можно взять миллион побегов, если с умом взяться. Лет пяток — и народу обеспечено процветание, правда, пока лишь берёзовое, но дальше — больше, а там можно будет и за учёбу детей приняться! А? Как оценивает кружок мыслителей эту идею?

Ребята ни обдумать вопроса, ни ответить не успели — сверху мягким комочком упала на Васино плечо Ду-ю-ду и защебетала в захлёб:

— Думаете, я улетела? Нетушки! С друзьями так легко не прощаются! Вася! — Мальчик повернул к ней голову, птичка ткнулась клювиком ему в губы, от чего они как бы подёрнулись ледком. — Прощай, Вася, мой славный хозяин! Я буду помнить тебя всю жизнь! Да будет с тобой мир и счастье! — Перепорхнув на Любино плечо, она проделала то же самое, но с другими словами: — Да будет с тобой мир и любовь! — Потом перемахнула на лысину Земленыра, прошлась по ней, подскрёбывая жёлтую кожу коготками, и тюкнула несколько раз клювом, приговаривая: — Да будет с тобой мир и дружба брата! Он дал мне жизнь, и ты, Зем, закрепил её! Спасибо вам всем! Еще раз прошу вас простить свою проводницу-бездельницу, но, может, в будущем я еще пригожусь вам! А теперь прощайте! Я возвращаюсь в волшебный лес! — И Ду-ю-ду навсегда исчезла в угасающем небе.

Лишь секунды длилась печальная тишина расставания, потом Земленыр вдруг ойкнул, и ребята увидели, что загнутые уши его с капустным хрустом распрямились, и отполированная плешь потускнела и стала быстро покрываться чем-то вроде пуха.

— Зем, ты тоже оперяешься! — сказал Вася.

— Чую! — ответил дед и пощупал голову. — Да, оперяюсь и, кажется, знаю, что это такое. — Он встал на колени и несколько раз, словно верующий, ткнулся лбом в землю. — Не лезет! — Дед вскочил и заплясал. — Не лезет! Ребятки, голова моя больше не проваливается в землю! Я больше не земленыр! Ура! Ду-ю-ду сняла с меня волшебство! Какая молодчина! Я не чудо отныне, но обычный человек! Как хорошо! Смешно сказать, но мне хочется кричать и плакать! Наверно, и с вами должно что-то случиться, а, ребятки? Что-то хорошее, я имею в виду!

— Мы должны вернуться домой, — сказала Люба. — Корбероз так и обещал: дело, говорит, сделаете и вернётесь домой.

— Да, родной дом — это лучшая награда! — согласился Земленыр и засуетился, оглядываясь и охлопывая свои карманы. — Что бы такое вам на память подарить? Ларец с пузырьками? Рискованно. Вдруг то, что для нас лекарство, для вас — яд!.. Лучше не связываться, я его лучше тут поглубже закопаю — земля ничего не боится.

— Монету бы! — вырвалось у Васи, — Барбит или тибраб — вот был бы сувенир!

— Ох, и бесстыжий ты, Васька! Совсем совесть потерял! — сердито воскликнула девочка. — Зем и без того столько для нас сделал, а тебе все мало!

— Я же сказал «бы», значит, не обязательно! — оправдался Вася.

— К сожалению, у меня — ни монетки! Крок! — позвал он, но слуги не было видно. — Да и он все отдал Лимбу-Нимбу. К Сильвуплету идти рискованно. А вообще-то тибраб был бы отличным сувениром, Вася прав! А вот сувенир не хуже! — дед расстегнул свой патронташ и вручил мальчику. — Держи, сынок! Тут вся походная аптечка! Ты же охотник, пригодится!

— Спасибо, Зем! — Дедовский-то живот патронташ охватывал дважды, а Васю он опоясал трижды и еще слабина осталась. — О, идея! Зем, обними меня! — Старик крепко обнял его, и в этот момент Вася обхватил деда патронташем и застегнул пряжку у себя на боку. — Все, Зем, ты наш!

— Не понял! — удивился Земленыр.

— Чего тут не понимать? Сейчас мы вернёмся домой, и ты вернёшься с нами! Мы тебя похищаем, чтобы ты скорее встретился с братом.

— Думаешь, это возможно? — покряхтывая, спросил Земленыр.

— А почему бы и нет? Ремень толстый, двоих выдержит, так и полетим вместе!

— Дело не в ремне, а в том, не будет ли это нарушением каких-то сказочных норм и правил? — озабоченно рассудил старик, ворочаясь в тесноте стянутого патронташа.

— Не знаю, — смутился Вася.

— Я тоже, но думаю, что нормы и правила надо уважать даже в сказке, иначе она отомстит.

— Попробуем на всякий случай!

— Правда, и тут у меня еще дел предостаточно: Раскалённые Пауты, Сильвуплет, даже его величество Барбитур-Альбинос. Да ладно, разберусь, когда с братишкой сюда вернёмся!

— Даже легче будет!

— Правильно! Эх, была ни была! Испыток не убыток! — Дед успокоился и покорно прижался к мальчику.

По Васиным губам вдруг снова пробежал холодок, как при поцелуе Ду-ю-ду, холодок этот затем резко ушёл в пятки, как бы заземлился, и вот снизу, от ног по его телу, как огни по новогодней ёлке, побежали наверх ознобные мурашки, достигли головы и словно зажгли в ней самый главный огонёк — звезду. В мозгу Васи что-то вспыхнуло, и он стал терять сознание, отлично понимая, что это приступили к своей службе неведомые сверхъестественные силы, которым, видно, поручено переправить их домой, а для этого им нужна, разумеется, полная тайна и бесконтрольность, иначе какое же это будет волшебство, если за ним можно наблюдать, а именно этого Васе и хотелось — пронаблюдать, пусть не весь процесс, а хотя бы начало, первые импульсы, по которым позже можно было бы догадаться и о целом процессе, как по одной кости вымершего животного восстанавливают весь скелет. И Вася напрягся, сопротивляясь потере сознания. Но сказочные силы надавили какие-то дополнительные кнопки, и Васин мозг начал как бы таять, но перед самым последним мигом, самыми крохами чувств он успел ощутить, как вдруг лопнул патронташ и как тёплое тело Земленыра отделилось от его, Васиного, и дедовская рука что-то с хрустом сунула ему в карман. «Эй, стойте! Погодите!» — хотел было закричать мальчик, но не было уже ни сил, ни воли — все исчезло.

Вася очнулся вроде бы сразу же после того, как впал в спячку, как ему показалось, и именно потому очнулся, как ему опять же показалось, что кто-то уловил его страстный призыв «постойте!» и прервал процесс перемещения. Мальчик обрадовался, но тут же удивился: почему он лежит, а не стоит? И почему над ним не высокие шатающиеся кроны берёз, а низкий, неподвижный потолок? Он сел и мигом понял, что ничего прежнего нет: ни сада, ни Земленыра, ни патронташа, что перемещение уже произошло, и он в одних трусах и майке лежит дома в своей кровати, а рядом на табуретке — привычно брошенные брюки и красная рубаха. Но о том, как произошло это перемещение, у мальчика не было ни малейшего представления. Целиком ли он летел по воздуху или, распавшись на атомы и молекулы, перетёк как-то в кровать и тут снова собрался? Волшебство осталось тайной. Ну и хорошо! А то человек и так сует свой нос в каждую щель: что? как? почему? Пусть хоть сказка останется запретной зоной для науки, а то скучно станет жить, если все познаешь! А Земленыр остался по ту сторону границы. Стало быть, Вася действительно нарушил какой-то сказочный порядок, и сказка отомстила, не пропустив старика. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь, сказке видней, а если каждый будет соваться в неё со своими идеями и бреднями, то от неё живо останутся рожки да ножки. А вот где пистолет? Или и он остался по ту сторону? А может, вообще ничего не было, никаких поразительных приключений, а был лишь поразительный сон? Мальчик сунул руку под подушку и успокоился — пистолет был здесь. Выхватив, он переломил его, вынул холодный, давно перезревший патрон и хотел было одеться, но, приподняв осторожно за воротник остатки своей красной рубахи, понял, что от неё осталось лишь одно философское понятие и что даже огородное пугало оскорбится, если на его крестовину накинуть эти отрепья. Скомкать их, сунуть в печку да поднести спичку, но судьбу ребячьей одежды, как, впрочем, и всей их жизни, решают родители. Мать наверняка помнит эту новую баскую рубашку, и ей легче будет понять и простить сыну износ или порчу вещи, чем пропажу, ибо износ — дело житейское, а пропажа — вопиющая бесхозяйственность. Вася достал из тумбочки, тоже послевоенного дедовского производства, голубую безрукавку, облачился в неё и натянул брюки, которые сохранились несравненно лучше, потому что мать сшила их из какого-то полубрезента.

Судя по тому, как косо падали солнечные лучи из окна, Вася определил, что сейчас позднее утро, часов десять. Значит, дома он отсутствовал часа четыре, а в сказке прошло около двух суток. Занятно! Патрон Вася спустил в карман, а пистолет… куда бы его запрятать понадёжнее? В сумрачном углу горбился большой деревянный сундук, крест-накрест обитый полосами жести. Над ним висело Васино одноствольное ружье шестнадцатого калибра. А стоял сундук на двух крупных берёзовых поленьях, так что между ним и полом образовалась широкая полость, куда, в пыльную темноту, и пихнул мальчик свою драгоценность, на время, конечно, пока не найдёт более достойного места. «А может быть, это утро уже второго или третьего дня?» — тревожно вдруг подумалось мальчику, то он тотчас отмёл эту мысль как невозможную, иначе в доме был бы вселенский переполох, а между тем жизнь вокруг вроде бы текла спокойно. Из кухни доносился мирный гомон братьев и сестёр, которых было шестеро, а всего, значит, у матери было семеро детей, как козлят у сказочной козы. Был даже свой волк, дедушка, державший в ежовых рукавицах всю семью. Васе хотелось хоть мельком взглянуть на них, но ничего особенного с родными за это время не могло случиться, а вот с Любой — могло!

При движениях в кармане брюк что-то похрустывало и топорщилось. Вася вспомнил последний жест Земленыра и вынул сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул и, поражённый, сел на кровать — это был пропуск Сильвуплета в Королевство Берёзовых Рощ. Ну, дедок! Ну, голова! Лучшего сувенира и придумать было нельзя! Вася снял со старомодной этажерки, сделанной дедом сразу после войны, прошлогодний дневник, который теперь вряд ли кому понадобится, и заложил документ за матовую полиэтиленовую обложку. Потом, полный радости, подошёл к подоконнику, уставленному горшками с гераньками, и занёс было ногу, чтобы перелезть его, но вдруг почувствовал, что в кармане осталось еще что-то колючее, и вынул веточку лиственницы, подобранную в Шарнирном Бору. Обследовал ею. Поскольку в кармане все это время было сыро и даже мокро от купанья в Нож-Реке, веточка не высохла и зелено топорщила свои хвоинки. Первым движением мальчика было выбросить ею за окно, но потом пришла здравая мысль, что ведь она — ОТТУДА — значит, имеет ценность. Вася пальцем провертел дырку в земле одного цветка, воткнул туда веточку и плотно обжал — авось примется. Лишь после этого утренним путём через окно, створки которого так и остались незакрытыми, он вылез в огород, в картошку, дальше протиснулся между жердин в Любин огород и через калитку — в их двор, посреди которого лежала здоровенная колодина с выдолбленной на всю длину поилкой для скота, до краёв наполненной водой. В это время на крыльцо из сеней с плачем выбежала Люба и, запнувшись о порог, упала, обвиснув, на перила.

— Вася! — только и успела выкрикнуть девочка, как следом выскочила мать, тётка Ненила, с какой-то сыромятиной в руке и давай охаживать ею дочь, приговаривая:

— Женихаться, да? Гулять, да? Я тебе покажу гулянье, лахудра ты этакая! Рано еще! Платье уханькала! Только что справили платье и — нету, бесстыжая! Гляньте-ка на неё, люди добрые!

Из добрых людей был один Вася, которому показалась дикой эта картина: чтобы Любу, героиню их сказочных приключений, эту Жанну Д'Арк из Чары, без которой их путешествие провалилось бы, и вот чтобы эту мужественную девочку так примитивно лупили ремнём.

— Люба! — выкрикнул он, перемахнул колодину, распугав кур, взбежал на крыльцо и схватил тётку Ненилу за руку. — Не надо, тёть Ненила. Не надо! Она со мной была!

— Ну, и что из этого? Что теперь, молиться на неё, раз она с тобой была? — на момент усмирившись, спросила она.

— Нас было много. Мы жгли костры, играли, прыгали. У меня вон тоже рубаха пропала, считай. Моя мама так и сказала, когда увидела, — приврал Вася, чувствуя, однако, что, засеки мать его странную утреннюю отлучку, и ему бы не сдобровать, хотя как старшему сыну, верному помощнику и даже в некотором роде добытчику, ему прощались мелкие грешки и разрешалась лёгкая самовольность. — Мама понимает. Поймите и вы. Вчера же праздник был!

— Какой еще праздник в разгаре лета?

— День Военно-Морского Флота!-

— А при чем тут вы?

— А при том, что это общенародный праздник, а мы — тоже народ!

— Народ? Вот и получайте, народ! — Но как ни пыталась сильная тётка Ненила освободить руку с уздечкой из цепких Васиных пальцев, ей это не удавалось. Тогда она давай просто мотать рукой, зло и как попало дёргая мальчика из стороны в сторону, дважды зацепила ему ухо и несколько раз достала Любину спину, правда, уже не так хлёстко, потом вдруг бросила сыромятину на крыльцо, плюнула и скрылась в сенях, сильно хлопнув дверью и продолжая облегчать душу: — Женихайтесь, сколько влезет!

Вася приподнял Любу, и она, встав на ноги, приобняла его и припала головой к его плечу, и вышло как-то так, что Вася невольно прижал ею к себе и поцеловал в щеку, приговаривая:

— Успокойся! Все в порядке! Мы живы-здоровы! Мы дома! — Он поглаживал и потряхивал ею плечо.

Девочке были приятны его слова и эти лёгкие объятия, и вообще она чувствовала, что с ней происходит что-то странное — мать ею лупцует, и весьма больно, она боль ощущает, но с каким-то безразличием, а вспоминает поцелуй Фью-Фиока-младшего. И в сущности, ничего странного тут не было. Люба была нормальной здоровой девочкой, и ей уже втайне грезились дружба и любовь мальчика, и Фью-Фиок оказался первым мальчишкой, который так легко и просто преодолел колючий барьер стыдливости, и это, естественно, понравилось и запомнилось девочке. И теперь ею удивляла противоположность отношений к себе: в сказке ею целовали, а в настоящей жизни бьют. И эта противоположность была очень досадной и обидной. Лучше бы ею лупили в сказке, а тут целовали, а еще бы лучше — чтобы нигде не обижали, но везде любили. И то, что Вася подоспел на выручку, обнял ею и поцеловал, показалось девочке продолжением сказки. Ей стало так хорошо, что она утихла и подняла заплаканное лицо. Вася вытер ей слезинки у носа и сказал:

— Надо умыться.

Она кивнула, взяла его за руку и свела с крыльца во двор с таким видом, с каким принцесса показывает принцу свой дворец. У колоды она опустилась на корточки, смахнула в сторону плававшие на поверхности соломинки, листья и перья, смочила лицо водой, но тут же фыркнула и поморщилась — вода дурно пахла, поскольку колода служила не только поилкой, но и купальней для птичьей мелкоты, вечно куда-то спешащие овцы ступали сюда ногами, а поросёнок Петька, известный нахал и невежа, любил даже принимать тут в жару прохладительные ванны.

— Пойдём в другое место, — сказала Люба, опять взяла Васю за руку и, словно в бальном танце, провела его под своё окно, к дождевой кадушке, где еще недавно нежился, пропитываясь бессмертием, доблестный Пи-эр.

Вода была такой прозрачной и спокойной, что казалась подёрнутой ледком, как это бывает при первых осенних заморозках. Люба ладонью разбила эту хрустальную гладь, жадно, словно утоляя жажду, умылась и плеснула Васе в лицо. И Вася умылся. Вода пахла дождём, сырым деревом, пылью и еще чем-то, и, хотя ребята не принюхивались к Пи-эру, им казалось, что пахнет именно Пи-эром. И утёрлись они странным, неожиданным для себя образом. Мальчик выхватил из брюк рубаху и предложил Любе в качестве полотенца сухой и чистый перед, а девочка качнула бёдрами, колыхнув своё платье, Вася опустился на колено и промокнул подолом своё лицо. Совершив эту прекрасную процедуру, похожую на какой-то ритуал, сути которого они сами не понимали, но ощущали в нем какую-то чрезвычайную, как будто вынесенную из сказки приятность, они улыбнулись. Все сближало их в этой старой, но словно обновлённой жизни.

— Знаешь, Вася, о чем я сейчас подумала? — спросила вдруг Люба, прижимая горячие ладони к холодным бокам кадушки. — Я подумала, что если бы Пи-эр не погиб, а вернулся вместе с нами, то он должен был бы снова лечь на эту кадушку.

— Почему «должен»? — не понял мальчик.

— А что ему еще оставалось бы делать? У нас каждый должен заниматься своим делом. Его дело — лежать на кадушке. Вот скука-то была бы и обида! Это после всего-всего!..

— Да, пожалуй! — согласился Вася.

— И еще я подумала, хотя нет, молчу, еще не подумала! — Она вдруг смутилась и зря смутилась, потому что мысль ей пришла неожиданная и глубокая, а именно такая: потому Пи-эр не воскрес и не вернулся, что ему не нашлось бы в этом мире достойной благородной работы, а раз такой работы нет, то незачем и оживать и даже жить! Любина идея простёрлась еще дальше, что вообще все живое живёт на свете лишь потому, что каждому есть дело, каждый к чему-то призван и что убери это призвание — жизнь сразу теряет смысл и приходит смерть, ведь смерть — это, в сущности, ненужность в жизни.

Люба слукавила, сказав, что не додумала мысль. Нет, она ею прекрасно додумала, но ей стало неловко перед Васей, что она самостоятельно, без него, вроде бы продолжает работу кружка мыслителей, когда надобность в этом отпала, ибо там, в сказочной стране, от мыслей зависела жизнь, а тут жизнь текла своим чередом, и мысли приобретали абстрактную подкладку. С другой стороны, девочка и не чувствовала себя виноватой в том, что мысли рождались помимо ею воли и были такими оторванными от сиюминутных потребностей, хотя именно в таких мыслях Пи-эр находил высшую ценность. Но это — Пи-эр! А отныне верховным судьёй всех ею дел и помыслов становился Вася, со своими понятиями обо всем, и к ним надо было если не подлаживаться впрямую, то, по крайней мере, стараться предчувствовать Васину реакцию и стараться, чтобы эта реакция была положительной, как выразился бы Пи-эр, иначе их необыкновенная дружба может захиреть, чего нельзя было допустить.

Видя, что и Вася как-то смущён, Люба, возвращаясь к насущным делам, спросила:

— Ну, что дальше будем делать?

— Как что? Побежали!

— Куда?

— Туда!

— К тете Вере?

— Конечно!

— Ой, Ромка! Ой, несчастная тётя Вера! Вася, я не смогу ей всю правду в глаза сказать.

— Я скажу.

— И ты не скажешь!

— Почему?

— Потому что страшно.

— Но не страшнее, чем в Шарнирном Бору! И потом, у нас нет другого выхода!

— Есть!

— Какой?

— Написать тете Вере письмо и все объяснить заочно, так сказать!

— Она же все равно прибежит к нам и расспросов не избежать! — возразил Вася.

— Вообще-то да… Тогда можно по-другому: давай сходим к твоему тёзке, к Василию Парфёнычу, расскажем все ему, а уж он пусть сообщит тете Вере — у взрослых это легче получается.

— Ты думаешь?

— Конечно. Они привычнее к несчастьям!

Василий Парфёнович был начальником Чарского

участка леспромхоза, то есть, по сути, хозяином Чары, который решал все жизненные вопросы от выполнения плана по лесозаготовкам до работы поселковой библиотеки, от здоровья конторского сторожа деда Фёдора до успеваемости отпетого двоечника Димки Кудеева. Поэтому-то Люба и вспомнила Василия Парфёновича. Но Вася и тут нашёл контрдоводы.

— Не пойдёт! — сказал он. — Во-первых, Василию Парфёнычу все равно придётся подробно рассказывать, и это будет сложней, чем тете Вере, потому что он дотошный, у него будет больше всяких «как» и «почему». Во-вторых, тётя Вера в конце концов к нам же придёт узнать все из первых, так сказать, рук. Согласна? В общем, Люба, нам не уйти от тяжкого разговора с тётей Верой. Согласна?

— Согласна, но учти, Вася, я ничего не скажу! — повторила девочка со вздохом.

— Скажу я! Сказал — скажу, значит — скажу! Хотя меня никто и не выбирал командиром нашего путешествия, но я почему-то все время чувствовал свою ответственность, чувствовал, что именно я командир!

— Правильно! Я тоже так чувствовала! Потому что, во-первых, Ду-ю-ду — твоя проводница — это раз! Во-вторых, ты — мужчина — это два.

— Спасибо! Но все же настоящим командиром был, конечно, Земленыр! Интересно, как он там сейчас, наш старикан?

— В порядке, наверно!

— Успокойся и пошли!

Из трубы Ромкиного дома запоздало и одиноко валил свежий густой дым, валил неохотно, прямо насильно выдавливался. Казалось, он с большей бы охотой просидел в родном дымоходе, чем выползать наружу, где его ждёт медленное, но верное растворение.

У калитки ребят встретил добродушный Чарли, молодой дворняга чёрной масти, из-за которой Ромка и назвал его Чарли, уверенный, что на каком-то европейском языке это слово означает «чёрный». Его длинный хвост лежал на спине таким аккуратным кольцом, что Пи-эр наверняка пришёл бы в восторг от этой идеальной, пусть и волосатой окружности, постоянный радиус которой можно было вычислить. На морде пса не читалось ни отчаянья, ни горя, ни даже грусти. По двору никто не бегал и не вопил от беды. Из дома тоже не доносилось ни плача, ни причитаний.

— Еще не знают, — шепнул Вася, присел и потрепал собачий загривок. — Ну что, дружище! Похоронили мы твоего хозяина, понимаешь? Чарли! Вот такая скверная вещь!

Чарли не понимал и сунулся за лаской и к Любе. Она, привыкшая больше ласкать поросёнка Петьку, почесала ему за ухом, чем пёс вполне удовлетворился.

Во двор ребята вошли решительно, но на крыльце мужество покинуло их, и они замялись, то хватаясь за скобу, то отстраняясь, словно она обжигалась. Протоптаться бы им тут, наверно, до вечера, если бы тётя Вера не выглянула сама за какой-то надобностью.

— Вы что, ребятки?

— Здрасте!

— Милости прошу!

— Нет, мы ненадолго! Тетя Вера! — не находя слов, Люба бессильно вскинула руки женщине на плечи и припала головой к ею груди, порывисто, со всхлипом дыша. — Не могу! Говори, Вася! Только вы не волнуйтесь, тётя Вера!

— Да что вы, ей-богу! Что с вами? Я-то спокойна! — Тетя Вера взяла в ладони Любину голову и пристально заглянула ей в глаза, в которых читались смятение и боль. — Да что с вами, ребятки?

— Тетя Вера, мы пришли сообщить вам печальное известие! — сразу взял быка за рога Вася.

— Господи! Что еще такое? Что за сумасшедший день выдался!

— Вы не волнуйтесь!

— Да я не волнуюсь! Я уже наволновалась! — И тётя Вера тронула повязку на голове, от которой шибануло уксусом. — Все еще трещит! Ну, что там у вас?

— Дело в том, — продолжала Люба, — что Ромка… Не могу! Вась.

— Так вы о Ромке? Ну, это я уже знаю! С этой вестью вы уже опоздали! Я ему за это уже всыпала!

Вася вздрогнул и спросил:

— Кому всыпали?

— Да кому же, Ромке, понятно, оболтусу треклятому!

— Как вы могли ему всыпать, если он погиб? — упавшим голосом, не выдержав медлительности разговора, спросила Люба и разрыдалась в грудь тете Вере.

— Как это погиб? Еще чего не хватало! — воскликнула женщина и в сердцах добавила: — Да лучше бы он пропал, змей подколодный, чем маяться мне с ним!.. А кто вам сказал, что он погиб? — вдруг расплакалась она.

— Мы сами видели!

— А это вы видели? — Женщина рванула внутреннюю дверь, и ребята увидели Ромку, который спокойненько сидел за столом и уплетал за обе щеки что-то крупное и белое, то ли вареники в сметане, то ли пельмени.

— Ромка! — оглашено крикнули Вася с Любой.

— Ребя! — заорал и Ромка, увидев их, подавился и,

кашляя, бросился навстречу.

В сенях они слепились в один прыгающий и гогочущий комок. Из потока сумбурных восклицаний то и дело выделялось одно слово — «живой».

— А кто тогда погиб, если вы видели? — все еще тревожно спросила тётя Вера, поправляя съехавшее на глаза полотенце.

— Тетя Вера, мы, значит, ошиблись! Значит, никто не погиб!

— Черти полосатые! Рождаетесь на горе матерям! Проходите, и на вас вареников хватит!

•— Сейчас, мам! Чуть переговорим и зайдём! — заверил Ромка и закрыл, чуть не прищемив матери нос, дверь. — Значит, и вы вернулись! Значит, все же свернули голову птичке! Припёрло! Я же с самого начала говорил!

— Нет, наоборот! Мы добрались до Королевства Берёзовых Рощ, вылечили Ду-ю-ду, и потом нас перенесло домой. А вот ты-то как выжил? Мы же тебя похоронили! Тебя же деревом…

— Помню! Я все помню! И как деревом и как коршун Унш долбанул меня в голову. Вот видите? — И Ромка показал глубокий шрам за ухом. — Кстати, как Унш?

— Остался в Шарнирном Бору — там мяса много.

— Мерзавец! В друзья навязался! — с отвращением

припомнил Ромка, вдруг задрал рубаху — на его боку краснела, смазанная йодом, обширная, от плеча до бедра, ссадина. — Это от дерева. Я мамке сказал, что с обрыва сорвался. Поверила, но все равно отмутузила полотенцем!.. Как коршун добил меня, так потерял сознание и потом очнулся дома, в постели, у мамки под мышкой. Она, оказывается, ждала меня в моей кровати, и начала, и начала!..

— Вот те раз! — удивилась Люба. — Выходит, что в сказке мы не могли умереть! Смерть там означает жизнь тут!

— Возвращение к этой жизни! Ну и молодец, Кошупол Корбероз! Очень мудро придумал! А то разве справедливо было бы погибнуть в сказке?

— Но боязнь смерти была настоящей! И опасности были настоящие! И Пи-эр сгорел по-настоящему!

— Пи-эр сгорел?

— Да! Ой, что с нами было после Шарнирного Бора!

Они бы говорили еще и еще, но их опять, уже сердитее, позвала тётя Вера, и, чтобы не вызывать подозрений и нового гнева, ребята вошли в дом и уселись за стол, тем более что аппетит нагуляли волчий. Ромка ёрзал-ёрзал от какого-то нетерпения, потом не выдержал и, жестом попросив друзей сойтись к миске головами, сказал:

— Я, конечно, подло поступил, что сломал крыло Ду-ю-ду, и прошу за это прощения, но и вы должны сказать мне спасибо за это сломанное крыло, иначе бы вам нечего было делать в сказке и вы бы не совершили такого интересного путешествия.

Это заявление было таким нахально-неожиданным, что ребята не сразу нашлись что ответить, а лишь прошептали «ч-ш-ш!», но в их сердцах уже поселилось лёгкое разочарование. Они надеялись, что сказка проучила Ромку раз и навсегда, что она пошатнула и расставила по надлежащим местам его зыбкие представления о добре и зле и что теперь он стал совершенно другим человеком, однако все, как видно, получилась сложней. Вася вдруг понял, что по-настоящему подл не тот, кто просто поступает подло, но тот, кто, поступая подло, думает, что совершает благодеяние. Семена подлости, неизвестно откуда попавшие в Ромкину натуру, пустили в ней, похоже, такие мощные корни, что даже сам осознавая это, он старается все же в своей подлости отыскать крупицы и зерна порядочности и пользы.

И ребятам подумалось, что им придётся еще много повозиться с другом, прежде чем он станет настоящим другом, и новыми глазами они глянули на него, глазами скульптора на кусок глины.

Ну что ж, они повозятся, тем более что в сказке они получили мощную подзарядку всех своих сил, тех самых, которые учитывает волшебный камень, когда перелетает реку. И если уж этих сил хватило, чтобы разбудить в мёртвом камне живую птицу, то их хватит и для того, чтобы в отпетом разгильдяе и лоботрясе пробудить светлую душу.

Вскоре, через несколько дней после возвращения домой, Любе пришла в голову мысль, что поскольку все, кто совершил сказочное путешествие, остались живы, даже Ромка, вернувшийся в сущности с того света, то почему бы не ожить и не вернуться Пи-эру? Правда, в отличие от Ромки, который просто умер, но тело его осталось целым, Пи-эр лишился тела, оно обратилось в прах, осталось лишь философское понятие, так что нечему, собственно, было возвращаться. Но для сказочных возможностей это не казалось препятствием, дело скорее всего могло сводиться к срокам оживления: Ромка — раньше, Пи-эр — позже. И каждое утро девочка с трепетом высовывалась из окна и смотрела на кадку с дождевой водой — не лежит ли поверх ею милое косоглазое существо. Она даже время от времени щупала пи-эровскую золу, которую сохранила в корзинке и надёжно припрятала в сенях, — не теплеет ли она, предвещая счастливое превращение, но та была бездушно холодна, со свинцово-тяжёлыми бляшками спёкшихся Раскалённых Паутов.

Но время шло, Пи-эр не возрождался. Прошло лето, миновала осень. Дождевую кадушку отец опрокинул, подсушил и укатил в сарай. Вместе с кадушкой укатилась и Любина затаённая надежда, которой она не делилась даже с Васей.

А у Васи в это время роились в голове свои мысли об их путешествии, и мыслил он шире и глубже, как и положено командиру. Брожение ума началось с пистолета. Мальчик накопил уже с полпортфеля патронов, а пистолет все неустанно продолжал «плодоносить». И что поразительно, Вася не сделал ни единого выстрела, хоть и подмывало его сбегать в лес и погрохотать вволю, но ему казалось почти кощунством тратить волшебство на свои прихоти. Да и пистолет он, проявляя железную выдержку, никому не показывал, даже младшим братишкам, хотя отлично понимал, как бы осчастливил их, позволив лишь прикоснуться к оружию. Но внутренний голос словно повелевал: «Нельзя!.. Ни-ни!..» Лишь на одну дерзость решился Вася: он вынул пыж, сотканный из непонятно какого материала, и высыпал на ладонь дробь. Она была мельче самой мелкой, с какой мальчик сталкивался на охоте, — прямо свинцовое просо. Если бы дать ей номер, то он был бы, наверно, одиннадцатый или двенадцатый. И дробовинок было несчётно; значит, не случайно они отбились от полчищ Раскалённых Паутов. Так же бережно Вася запечатал патрон.

И Люба маялась с волшебным кувшином, как жулик с украденной вещью, то и дело перепрятывая его, чтобы мать ненароком не наткнулась и не вышло бы из этого какого-либо конфуза или неприятности. Бедная девочка не посмела даже угостить волшебным чаем своих домочадцев из опасения, что тогда придётся рассказать, откуда взялся кувшин, а значит, и рассказать все, а это, считала она, было недопустимым. Лишь однажды вечером, сойдясь у огородной межи и затаившись в пышной картофельной ботве, Люба с Васей попили чудесного чая, да и то не ради самого чая, а просто хотели узнать, не утратил ли сосуд своей волшебной способности. Не утратил. Надо сказать, что кувшин знал толк в заварке, в ней чувствовалась мята, зверобой и еще что-то несусветно вкусное, так что остатки чая Вася слил в ковш и отнёс своим «козлятам», которые разодрались из-за лишнего глотка. И все, опять секрет и подполье. А почему, собственно, они хранят про себя, делают тайну из своего путешествии? Кто велел им молчать? Никто! Может быть, именно для того они и оказались избранными, чтобы поделиться переживаниями с другими? Ведь всех враз не впустишь, наверно, в сказку! Так почему бы не собрать круг сверстников, не поведать им о приключениях, не попить чайку из диковинного кувшина и не жахнуть разок-другой из пистолета?

Да нипочему! Так и надо сделать!

Вася, сам чувствуя себя счастливейшим человеком, вдруг уверенно подумал, что и всякий, кто так или иначе соприкоснётся с живой сказкой, через которую они с Любой прошли, неизбежно станет счастливым тоже.

Эта уверенность подхлестнула мальчика. Надо организовать «Клуб-сказку»! Такое название вспыхнуло сразу, и других вариантов не возникло. Кружок мыслителей, созданный Пи-эром, продолжал действовать! Кто хоть раз вкусил блаженство от рождения свежей мысли, тот обречён на мыслетворчество, тому дух поиска и открытий нового уже не даст покоя.

Вася поделился своими соображениями с Любой, и та охотно приняла их. Потом мальчик нашёл тех двух пацанов, которые в прошлом году ходили в сказку, поговорил с ними, и они, чуть покривлявшись для солидности, дали согласие, тут же наперебой начав рассказывать, как им было велено среди ночи спуститься в заброшенный колодец за селом, в котором была вода и из которого их выловили огромным ведром дети великанов. Хоть ему было интересно, но Вася прервал их, сказав, что обо всем этом у них еще будет время рассказать на заседании «Клуба-сказки».

Дальше встал вопрос: где собираться?

Самый очевидный ответ, что собираться можно поочерёдно в домах членов кружка, пришлось отмести из-за неизбежных осложнений с родными, которые, конечно же, затерзают вопросами и не дадут сосредоточиться. Школы своей в Чаре не было, детей возили за десять километров в районный центр, но был клуб с кинозалом и библиотекой. К библиотекарю-то, Ларисе Ивановне, рыжей молодой девице в очках с тонкой золотистой оправой, и явился одним сентябрьским вечером Вася, явился с пистолетом, для большей убедительности своих слов. Нелишне отметить, что Вася был на хорошем счёту у Ларисы Ивановны, и она внимательно выслушала его, тем более что в помещении не было ни души, а мальчик, развивая идею клуба, поигрывал пистолетом и даже показал созревающий патрон и заставил пощупать его, чтобы увериться, что он тёплый. Следует пояснить, что у библиотекаря был обширный план работы с читателями, с детьми в том числе, и план этот горел из года в год по всем пунктам, за что самой Ларисе Ивановне нагорало от начальства, поэтому она очень обрадовалась Васиному предложению, воскликнув: «На ловца и зверь бежит!». Её, сказать по правде, несколько смущало сомнительно-странное содержание будущей работы клуба. Если бы ребята взялись изучать жизнь и творчество мировых писателей-сказочников, то это было бы понятно, хотя и не совсем обычно для глубинки, а то они собирались рассказывать друг другу свои сказки и похождения. От этого веяло сумасбродством, но кто знает, на что способны дети. Во всяком случае, лиха беда начало, а дальше она, взрослая и умная воспитательница, подправит ребячьи заскоки и свернёт их на накатанный путь. Поэтому Лариса Ивановна с радостью разрешила ребятам собираться раз в неделю в служебной комнате библиотеки и тотчас включила эту затею в свой план, рассчитывая одним этим пунктом перекрыть весь десяток прочих, замшелых и опостылевших до тошноты пунктов, а может быть, наоборот, загремит она в тартарары с этим пунктом и — прощай, библиотекарство! — если оценят ею жест как антипедагогический или, что еще хуже, идейно ущербный.

Но вызов судьбе был брошен.

Пока организовывались, набралось восемь человек: трое, с Ромкой, разумеется, «земленырцев», как себя назвали ребята, двое — из колодца, «колодезников», да трое тех, кого помогла выявить Лариса Ивановна, которым в будущем году исполняется «ЧД минус два», то есть кому выпадет шанс спутешествовать ТУДА, а потом, проявив сверхчутьё, на огонёк забрели еще трое, и таким образом костяк «Клуба-сказки» составился из одиннадцати членов, то есть опять же «ЧД минус два», что было весьма примечательно и воодушевляюще, ибо сулило успех.

Председателем, по предложению Любы, выбрали Васю, секретарём, по предложению Васи, — Любу.

И работа пошла.

Первое заседание Вася открыл показом сказочных сувениров, кувшина и пистолета. Вот когда пришлось горько посожалеть о том, что не удалось заполучить ни барбита, ни тибраба! Вася спросил и у «колодезников», нет ли и у них вещественных доказательств пребывания в сказочной стране. «Колодезники» были интересными ребятами, интересными по чисто внешним данным.

Во-первых, они были схожи лицом, как братья, хотя никаким родством между ними и не пахло. Во-вторых, они походили друг на друга фигурами — оба рослые и тощие, один, правда, чуть поплотнее. И в-третьих, их обоих звали Костями, так что клубники некоторое, время путались, а потом Вася, чтобы упростить общение, предложил одного из них, что поплечистее, звать Костя-Кость, а второго — Костя-Гвоздь, что было принято с весёлым одобрением как самими Костями, так и аудиторией. И вот оба Кости ответили, что нет, они не догадались ничего прихватить, а если бы даже и догадались, то все равно ничего бы из этого не вышло, потому что великаньи сувениры им не под силу.

— Не пуговицу же, — заключил Костя-Кость.

— А почему бы и не пуговицу? — задумчиво возразил председатель. — По пуговице можно представить костюм, по костюму — людей, по людям — дома, по домам — город, по городу — страну. Так что пуговица — большая ценность! Даже если бы вы занозу в пальце принесли, было бы хорошо! Вы бы знали, что она — ОТТУДА! А мы бы ею в стеклянную баночку да под крышечку и, пожалуйста, — экспонат! Со временем мы бы создали музей!

— Если бы у меня была заноза, я бы свой палец за деньги показывал! — сказал Костя-Гвоздь. — Вот, мол, сказочная заноза — гони пятак!

— А если бы не на пальце заноза, а ниже, откуда хвост растет? — спросил Ромка.

— Тогда — рубль! — не растерялся Костя-Гвоздь.

Все засмеялись, а Люба тихо заметила:

— Твой палец и без занозы можно показывать как диковинку — он же был в сказке! И вообще все мы, кто там был, сами по себе целиком годимся в экспонаты, нас можно в музее показывать!

— Правильно, Люба! — подхватил Вася. — Потому что сказка — это не только то, что происходит, но и то, с кем происходит. Например, вот это, — он вынул из кармана складень и коробку спичек, — тоже экспонаты! Они участвовали в наших делах!

Вскочил Ромка и оттопырил ухо.

— Значит, и мой шрам — экспонат?

— Конечно!

— Эх, к этому шраму да еще бы чучело коршуна Унша!

— Почему чучело? Тогда уж лучше бы живого! — развила мысль Люба.

— Ну, живой бы он у меня и пяти минут не пробыл! — мстительно заявил Ромка и аж скрипнул зубами. — Предатель!

— А всего бы лучше — языка взять! — выпалил вдруг Костя-Кость и напряг свои бицепсы.

— Конечно бы! — согласился Вася. — Мы его чуть не взяли, но он выскользнул в последний миг. — Сказал и тут же пожалел о сказанном, потому что, хоть и красиво звучало «взять языка в сказке», но было неверным по существу. Языка берут во вражеском тылу, а сказка, наоборот, желанная и родная территория. А уж к Земленыру все это и подавно не подходило. — А вам советую, — спасительно обратился он к кандидатам, — за год овладеть фотографией и взять с собой фотоаппарат. Не знаю, может, и нельзя, но попробовать надо.

— Ладно, возьмём!

— Сперва камень перекиньте! — вспомнив свой горький опыт, предостерёг Ромка.

— Рома, а ты шибко-то не ершись, тебе особо-то нечем хвастаться! — осадила его Люба.

— Перекинем, не беспокойся!

— Я тоже думал — перекину, да не тут-то было!

— А что могут ваши сувениры? Они не фальшивые?

— Нет, настоящие! Они могут то, что им и положено. — Вася на ощупь проверил спелость патрона, подошёл к окну и, убедившись, что оно смотрит на озеро, выстрелил в открытую форточку. Приятно запахло порохом. — И уверяю вас, что выстрел не холостой! — добавил он, проследив, как по спокойной вечерней воде вдали пробежала и мигом растаяла рябь от дроби. — Далеко бьёт!

Вбежала испуганная Лариса Ивановна, султаном вздыбив рыжую шевелюру, словно вспыхнувшая спичка.

— Ребята, в чем дело?

— Не волнуйтесь, Лариса Ивановна! И привыкайте! Мы иногда будем постреливать, у нас ведь «клуб-сказка», а не пионерский сбор! — стараясь быть беззаботным, пояснил Председатель. — помните у Пушкина?

Пушки с пристани палят, Кораблю пристать велят.

У нас пушки нет, но есть пистолет. Хотите жахнуть?

— Что ты, Вася! А вы друг друга не того?..

— Ни в коем случае! Мы потомственные охотники! Ну, Лариса Ивановна! Ну, просим вас! — умолял Вася, перезарядив и протягивая пистолет. И все заканючили: — Ну, Лариса Ивановна!

И вот, словно поддавшись гипнозу, против своей воли, библиотекарь взяла пистолет, решительно приблизилась к форточке и, оглянувшись на затихших ребят, выстрелила и вдруг почувствовала странное облегчение, словно в жизни ею произошло нечто такое, чего она давно желала, но что все это почему-то ускользало от неё. Как будто счастье, незримо порхающее над землёй, и ею задело своим крылом.

— Вот и все! Все живы и здоровы! Зато вы прикоснулись к сказке и будете счастливы! — сказал небрежно Вася, сказал именно то, что чувствовала сама Лариса Ивановна, и она, улыбнувшись, уточнила:

— А когда?

— Что когда?

— Когда я буду счастлива?

— Сегодня же! — щедро пообещал мальчик. — Сейчас же!

— Через пять минут! — еще более уточнила Люба.

— Серьёзно? Тогда в таком случае я засекаю время! — И Лариса Ивановна глянула на свои маленькие и тоже какие-то рыжеватенькие — от позолоты, очевидно, часики, — Без пяти девять!

— В девять вы будете визжать от счастья! — предрекла уверенно Люба.

— Как это «визжать»? — удивилась библиотекарь.

— А вот так! — и девочка коротко взвизгнула.

— Неужели? Дай-то бог! Спасибо! — Она еще раз оглядела сияющие ребячьи лица, вернула пистолет и вышла с ощущением счастья в сердце.

Но самое поразительное случилось полминуты спустя, когда Лариса Ивановна, пройдя лабиринтом стеллажей, появилась у своего стола и за стойкой увидела Михаила Петровича, молодого чарского лесника, который в последнее время, даже при летней сверхзанятости, много интересовался журналами и газетами, но еще больше — красивой незамужней библиотекаршей и все порывался что-то сказать, но так и не справлялся с волнением. Одинокий лесник был симпатичен Ларисе Ивановне, и она с тревогой и душевным обмиранием ждала, когда же он преодолеет «звуковой барьер».

На стойке лежали стопка книг и огромная барсучья шапка, а между ними — косматая голова Михаила Петровича. Опершись подбородком о край, — он со щенячьей преданностью смотрел на девушку.

— А-а! Михаил Петрович! — пропела она. — Милости прошу!

— Здравствуйте, Лариса Ивановна! Я вот принёс книжки и одновременно — своё почтение и любовь! — приподняв голову, но не изменив выражения лица, проговорил лесник.

— Очень приятно!

— Вы бы вышли ко мне.

— А что такое?

— Я хочу поговорить с вами.

— О чем? О прочитанном?

— И о прочитанном, и о том, что еще надо бы прочитать! А там вы строгая, как продавщица за прилавком, — пошутил лесник и так глубоко вздохнул, что этот вздох донёс до Ларисы Ивановны весь трепет его души.

В ответ она сама затрепетала и не заметила, как оказалась за барьером, в читальном зале. Михаил Петрович как-то нелепо извивался у стойки — то ли на руках висел, то ли стоял на полусогнутых ногах. Но тут он рухнул на колени и, убедившись, что в зале нет ни души, подполз к библиотекарше.

— Что вы делаете? Встаньте сейчас же! — приказала она.

— Не могу! Именно в таком положении у меня отстоялись нужные мне, как воздух, мысли, и если я встану, мысли смешаются, и я опять ничего путевого не скажу. А мне так надо высказаться по существу!

— Ну, хорошо! Я вас слушаю.

— Милая Лариса Ивановна! Можно, я буду называть вас «милая», а не «дорогая»? Ведь мы не на базаре, а в библиотеке!

— Можно!

— Милая и вместе с тем дорогая Лариса Ивановна! Под вашим руководством я перелопатил такую гору книг и журналов, что мне бы пора уже давно поумнеть! Но боюсь, что я не поумнел ни на грамм.

— Очень жаль! Значит, я плохо руководила! — ответила библиотекарша, косясь на ходики с кукушкой в простенке между окнами, на которых было без трёх минут девять.

— Нет-нет! — горячо запротестовал лесник. — Руководили вы прекрасно. И я умнел, должен признаться! Но насколько я умнел, читая ваши книги, настолько я глупел, думая о вас!

— Обо мне? — игриво удивилась девушка.

— Да, о вас!

— И глупели!

— Глупел, как пробка! И продолжаю глупеть! Глупел даже больше, чем умнел! Потому что книги-то я читал урывками, а думал о вас постоянно. Глупел от досады, что вы далеко от меня, а не рядом, что я вижу вас только раз в неделю! Будь вы рядом, я бы умнел вдвойне — и от книг и от вашей близости! Я бы стал умнейшим из смертных!

— Вы хорошо говорите, Михаил Петрович! — одобрила девушка. — Продолжайте!

— Спасибо, что слушаете, но не спешите хвалить меня, потому что самого главного и, возможно, страшного для вас, я еще не сказал! — Лесник перемялся с колена на колено, хотел подняться, но раздумал, а только выше задрал голову, чтобы взглядом надёжнее поймать прекрасные глаза библиотекарши. — Короче говоря, скажу в двух словах: одним словом — ясно без слов! Я люблю вас! Будьте моей женой! — И поймал своей горячей рукой ею прохладную руку.

Лариса Ивановна вздрогнула и потянула руку, но за рукой потянулся лесник. Он встал и уже не снизу, а сверху продолжал испытующе смотреть в глаза Ларисы Ивановны.

— Что же получается, Михаил Петрович?

— Что?

— Получается, что вы вроде бы делаете мне предложение! — почти шёпотом проговорила девушка.

— Да не вроде бы, милая Лариса Ивановна, а самым настоящим образом!

— Спасибо, Михаил Петрович!

— Нет, на это я не спасибо хочу получить, а ответ, решительный и недвусмысленный! Я не уйду из этих стен без вашего решения! Как написано в одной вашей книжке:

Из вековых глубин Вопрос один, Ответа ж два: «Нет» или «да»[4]

Рифма, конечно, не ахти, но смысл точный! Вот один из этих ответов я и хочу услышать! Желательно, конечно, второй! Я понимаю, что я слишком высоко взлетел и тем больнее мне будет падать. Но не взлететь я не мог! Уж лучше разбиться у ваших ног! — И он опять хотел было упасть на колени, но девушка, так и не отнявшая своей руки, удержала его.

— Хорошо, Михаил Петрович, я вам отвечу! — сказала она и вздохнула с явным облегчением, и этот лёгкий вздох испугал вдруг лесника возможностью легковесного ответа, и он взмолился:

— Только ладом подумайте!.. Конечно, я сознаю, кто я и кто вы! В этом я не заблуждаюсь: я простой рабочий парень, а вы…

— А вот сейчас вы скверно говорите, уважаемый Михаил Петрович! Что за аргументы? — пристрожилась девушка. — В какой это книжке вы вычитали такие глупости?

— Ни в какой! — пошёл на попятную лесник. — До этого я сам додумался! Извините!

— То-то и видно, что сами! И не смейте так больше!

— Хорошо! Но я это к тому, что работа у меня не очень чистая. Помощники мои — лошадь, мотоцикл да ружье. И от меня всегда пахнет то бензином, то конским потом, то порохом, то табаком, которым я гнус отпугиваю, то, извиняюсь, пивком, которое является чистым баловством. Я понимаю, что у вас чистая душа и деликатные ноздри. И я клянусь уничтожить на корню все эти дурные запахи, и от меня впредь будет пахнуть лишь тайгой: живицей и черёмухой! А у вас на столике и здесь, в библиотеке, и там, дома, у меня дома, смею уточнить, всегда будут живые цветы, даже зимой — я знаю, где растет багульник.

— Вот это замечательно! Это опять хорошие слова! Спасибо! И я вам отвечу!

— Когда?

— Очень скоро!

— Когда же?

— Вот-вот, и у вас есть еще время передумать и отменить своё предложение, — чуть кокетливо от уверенности, что ни о какой отмене не может быть и речи, проговорила Лариса Ивановна — просто ей лишний раз хотелось услышать слова любви.

И она их услышала.

— Ни в коем случае! — воскликнул лесник. — Я вас люблю! И я пошёл ва-банк! Как сказано в одной из ваших книжек! Пан или пропал! Лучше пан!.. Так когда же я узнаю свою судьбу?

Библиотекарша глянула на ходики, на которых до девяти оставалось две минуты, и вдруг в ней вспыхнуло нерастраченное девчачье озорство — ей захотелось подыграть глуповато-запальчивому ребячьему прогнозу из «Клуба-сказки», и она сказала:

— Через две минуты! Вот только проверю по карточке, все ли книги вы принесли!

— Все! Можете не проверять! — загорячился лесник. — Разве бы я посмел?..

— Нет-нет, Михаил Петрович, во всем нужен порядок! — И она поспешила за стойку.

Лесник устремился следом, повторяя:

— Конечно, конечно! Порядок и порядочность — прежде всего! Я понимаю! — И он склонился, наслаждаясь запахом ею волос, над её плечом, следя, как она, перебирая книги, вычёркивает их из формуляра.

— Да, вы — образцовый читатель! — сказала она наконец, и тут из ходиков выскочила кукушка и принялась отсчитывать девять часов. — Милый Михаил Петрович, я принимаю ваше предложение! Я согласна быть вашей женой!

— Ура-а! — дико, как изюбр, затрубил образцовый читатель, повернул к себе библиотекаршу, обнял и прижал к себе. А поскольку лесник был молодым и сильным, и поскольку он никогда еще не обнимал хрупких и интеллигентных барышень, то он, естественно, переусердствовал, и рёбрышки библиотекарши хрустнули. Она коротко, как и было предсказано, взвизгнула, что совпало с последним, девятым, «ку-ку».

— Извините, Лариса Ивановна! — сказал лесник, ослабляя объятия.

— Ничего, Михаил Петрович! Ничего, Миша! Это я от счастья! Ведь ты мне тоже нравишься! — И она чуть хохотнула.

— А смеётесь над чем? — спросил любознательный образцовый читатель. — Что тут смешного?

— Ничего! Все чудесно, как в сказке! — И она сама поцеловала его в крепкие, красиво изогнутые губы.

Шёл уже десятый час, и счастье библиотекарши стремительно набирало ход.

А в служебке между тем продолжалась своя жизнь.

Вася пустил пистолет по рукам.

— Подержите! Как-нибудь — О! в Октябрьскую! — мы все постреляем! Обратите внимание на буквы «БВК» — Бровин Василий Кузьмич! Подходит, правда? Но это совпадение, а что оно означает на самом деле, узнаете позже. И что может кувшин — тоже чуть позже. А теперь зарегистрируемся! Люба, приступай.

И Люба записала всех в особую тетрадку, записала по старшинству сказочности, то есть сначала прошлогодних, потом нынешних, потом будущих. Ни клятвы, ни присяги не предусматривалось, потому что неясно было, чему присягать и в чем клясться. Вася думал над этими церемониями, но ничего путного измыслить не мог. Он и над уставом размышлял, но и тут ничего дельного не придумалось. И решил только, что организация их открытая, о ней можно говорить на любом перекрёстке, можно пересказывать все, что происходит на заседаниях, можно приводить с собой друзей и знакомых.

А вот программную речь для открытия председатель сочинил и записал, и в папке для дел она была подшита документом номер один. Сутью речи было то, что сказка в наши дни живёт плохо, почти нищенски, вот-вот пойдёт по миру с протянутой рукой, и это происходит потому, что цивилизация, технический прогресс своими чудесами затмили и вытеснили старые сказочные чудеса и подорвали веру в них: был ковер-самолет — стал просто самолет, был осколок говорящего зеркала — стал телевизор и так далее. Нет, пусть, пусть чудеса из сказки перекочевывают в жизнь, не это обидно. Обидно, что сказочных чудес становится все меньше и меньше, пополняются они все труднее, а вера в них все слабее. Попросите в библиотеке современную сказку, там руками разведут и предложат «Репку», а одной репкой сыт не будешь. Хорошо, что есть хоть Буратино, да и тот уже с бородой. А поди спроси у самого золотушного сопляка: «Есть ли чудеса?», — он ответит: «Не-а!» Отсюда решительный вывод: сказку надо поддерживать, в чудеса верить и, по возможности, творить их. Ведь что такое чудо, в сущности? Чудо — это добро, сделанное вдруг или втайне. А разве так уж трудно — сделать такое добро? Нет! Это под силу каждому, значит, каждый — чудотворец! Так или почти так говорил Вася. Некоторые его высказывания были, возможно, спорными, но бесспорное скучно и пресно, к тому же, надо отметить, к чести мальчика, что ни одной мысли для своей речи он ниоткуда не вычитал и не выписал, а все обдумал сам.

И получил в награду дружные аплодисменты.

В заключение собрались пить чай и пригласили Ларису Ивановну. Она к тому времени выпроводила своего пылкого воздыхателя, то есть теперь уже, простите, жениха, который без умолку и вдохновенно рисовал перед невестой одну заманчивей другой картины их предстоящей семейной жизни, новых книжек взять наотрез отказался, но заметил, что с удовольствием унес бы заверения в ответных нежных чувствах, что и получил, с чем и отбыл восвояси.

Лариса Ивановна, охваченная новыми переживаниями, не вошла в служебку, а влетела, ворвалась, стиснула широким обхватом толпившихся у стола ребятишек, которых вдруг ощутила своими детьми, а Васю и Любу, прямых, по ее мнению, виновников своего счастья, расцеловала в обе щеки и жарко спросила:

— Ну, миленькие, что еще сделать для вас? Хотите второй шкаф для музея?

— Пока хватает одного, спасибо! — ответила девочка и протянула ей кувшин. — А вот водички бы принести! Пожалуйста, Лариса Ивановна! Будем чаевничать!

— Пожалуйста! — И тут же принесла воды из кадушки в сенях. — Пейте на здоровье, брюшенько коровье! — весело пропела она.

— Теперь скажите: «Даёшь чай!».

— Даёшь чай! — охотно повторила библиотекарша, продолжая держать кувшин в руках, но вдруг заперебирала пальцами и поставила его на стол. — Жжётся! С чего бы это?

Ребята потянулись щупать кувшин и искать у него электрический шнур, но такого не обнаружили и удивлённо задёргали подбородками — вот это, мол, да-а! Вскоре вода закипела и по комнате распространился чудный аромат. Когда Лариса Ивановна выпила стаканчик этого странного чая, в ней укрепилось полное доверие к «Клубу-сказке». По всему выходило, что ребячья затея не дурачество, а что-то неслыханно оригинальное и чрезвычайно ценное, с чем ей несказанно повезло и в чем отчитываться перед начальством ей будет весьма затруднительно, если вообще возможно. Странно устроены эти взрослые, вернее, не устроены, а воспитаны — даже в самый сладостно-возвышенный миг они думают о начальстве.

Со следующего занятия пошли рассказы. Чтобы дать толчок и пример смелости, «земленырцы» начали первыми. Но прежде Вася обратился к «кандидатам», посоветовав им, поскольку у них нет своих реальных приключений, фантазировать пока, сочинять как бы желаемую сказку, это тоже будет интересно, потому что хорошо сочинённая сказка — это почти реальность. «Кандидаты» пообещали думать.

Вася приступил к рассказу, Люба записывала, иногда добавляя что-либо важное. Рассказ шёл как бы по главам, и каждое заседание — новая глава.

Слушатели боялись кашлянуть и лишний раз моргнуть.

И вот однажды, когда рассказ пошёл о том, как Ду-ю-ду, надышавшись дыма от бог весть какой травки… впрочем, не начать ли и нам новую главу?

Итак, когда Вася довёл рассказ до того момента, когда Ду-ю-ду, надышавшись дымом от неведомой травки, стала возноситься, он вынул из кармана спички и небольшую цигарку, скрученную из газеты, закурил, жадно работая лёгкими, чтобы ни малейшего завиточка дыма не пропало зря, и поднялся к потолку, едва успев передать цигарку Любе.

Дошлый Вася помнил, конечно, о той траве, что ссыпал в карман и загодя вытряхнул все до крошки, просушил и сделал тонкую папироску, а щепотку положил в бумажный пакетик, имея на этот счёт особые планы.

И в нужный момент цигарка пошла в ход, заменив самые красноречивые описания.

Случилось так, что в это время Лариса Ивановна заглянула в служебку и удивилась, никого там не обнаружив, хотя голоса только что слышались оттуда.

— Лариса Ивановна, мы здесь! — как гром раздалось сверху.

И тут библиотекарь чуть не упала в обморок, увидев, что все одиннадцать человек густо лепились по потолку, как чудовищные сонные мухи. Кто висел неподвижно, точно уже засох, как насаженное на булавку насекомое, кто беспомощно дёргал конечностями, как при последнем издыхании. Они, с другой стороны, походили на космонавтов-новичков, еще не освоивших секретов невесомости. Лишь «земленырцы», прошедшие в сказке некоторую практику, перемещались увереннее. Оттолкнувшись от потолка, Вася спланировал к Ларисе Ивановне, поймался за ее плечо, чтобы не взлететь снова, и предложил ей еще тлевший окурок. Ларисе Ивановне нечего было терять. Пройдя уже два искушения, пистолет и кувшин, и помня, что не только бог троицу любит, но что и в сказках число три обладает магической силой, она бросила судьбе окончательный вызов — взяла окурок, зажмурилась, двумя сильными затяжками спалила его до пальцев и под одобрительный гул зашевелившихся у потолка поплыла вверх, визжа и трепыхаясь. Войди сейчас сюда лесник Михаил Петрович, неизвестно, что стало бы с его тягой к культуре, не объяснил ли бы он красоту и обворожительность библиотекарши ее принадлежность к ведьминскому сословию и не дал ли бы он безоглядного стрекача из библиотеки с тем, чтобы впредь двумя улицами обходить этот очаг чернокнижия и дьявольщины. И уж если бы, не дай бог, заглянуло высокое начальство, то, страшно представить, — никакая бы баня, даже сибирская, не смыла бы с библиотекаря пятна, не позора, а чего-то более худшего.

Но, к счастью, никто не вошёл, да и полет, к сожалению, длился недолго. Достигнув потолка, Лариса Ивановна тут же пошла на снижение и, не рассчитав, села на шкаф, откуда, впрочем, легко спрыгнула. А следом, несуразно дрыгаясь, спустились и остальные. И сразу же приступили к чаепитию, восстанавливая перегоревшие в волнении силы.

Вознесение к потолку вспоминали при каждой встрече и выпытывали у Васи, не осталось ли еще той травки хоть на ползакрутки, а кто-то, чуть ли не Ромка, предложил с самого начала лета начинать собирать, сушить и курить все травы подряд — вдруг подвернётся какая-нибудь, подобная «невесомка».

Казалось, что все, больше ошеломлять слушателей и нечем да и невозможно уже, однако пропуск Сильвуплета, предъявленный Васей в нужный, разумеется, момент, потряс всех. Его изучали столь осторожно, сколь и придирчиво, нюхали, смотрели на свет, шушукались. А в перешёптывании Кости-Кости и Кости-Гвоздя мелькнула та мысль, что кувшин и далее пистолет можно подделать или достать где-то в другом месте, но вот такую бумагу, с печатью и подписью, — нигде, только ТАМ.

Как-то в новогодние каникулы «Клуб-сказка» собрался днём и не в обычном составе одиннадцати человек, а в служебку набилось с полсотни, то есть почти вся детвора Чары, высыпавшая в этот морозный и солнечный день на улицу, оказалась в клубе. Стульев, разумеется, не хватило, но этому сорту людей свои пальтишки и телогрейки были милее и, раскинув их, они устроились кто как мог.

Люба, начавшая было записывать новичков, тут же махнула рукой.

Вася, довольный многолюдьем, уже завершал повесть о Земленыре, когда в дверь постучали, и Лариса Ивановна ввела еще одного посетителя. На сей раз это был маленький заиндевевший старичок, усы и борода которого покрылись ледяным панцирем.

— Василий Кузьмич! — торжественно обратилась она к председателю. — Вот дедок тоже просится вас послушать. Можно?

— Конечно, можно! — ответил мальчик.

— Спасибо! Хочу поприсутствовать. Грустно признаться, но старый, что малый, — любит сказки!

Одной этой фразы, одного этого голоса Васе было достаточно, чтобы кинуться к старику и обнять его, восклицая:

— Корбероз. Ребята, это же тот самый Корбероз, который… Да вы помните!

Подтаявшая ледяная корка соскользнула с усов и бороды старика, и все увидели знакомое русое пушистое кольцо вокруг рта и воскликнули:

— Корбероз!

— Здравствуйте, чарики! Да, я Корбероз! Простите, что прибыл раньше срока! Не утерпел. Но обещаю, что и в срок явлюсь, так что готовьтесь!

— Вот мы и готовимся! — обводя рукой комнату, сказал Вася.

— Молодцы! Я сначала хотел было в форточку, да решил, что испугаю малышей, вот и пошёл обычным путём.

— Как это в форточку? — не понял кто-то.

— А вот так! — Фокусник раскинул в сторону руки, которые мигом превратились в крылья, весь сжался в комок, подтягиваясь к крыльям, и стал большим черным вороном. Вылетев в форточку, он тут же вернулся, описал под потолком круг, сел на шкаф, возле цветка, и снова принял облик человека. Ребятня внизу бушевала от восторга. Вот это была настоящая сказка. Конечно, и Васины рассказы были обворожительны, спору нет, но сам Вася не мог выкинуть никакого номера, а этого так не хватало для полноты ощущения сказки.

— Ребята, кто запомнил, как звать дедушку Корбероза? — спросил вдруг Вася и продирижировал, отмеряя слоги, которые отчеканила детвора:

— Ло-пу-шок!

— Нет, так Земленыра звали, а его брата?

— Ко-шу-пол!

— Милости просим, дедушка Кошупол! — с лёгким поклоном проговорил Вася.

Фокусник вскочил на ноги прямо на шкафу, так что оперся в потолок шеей, как Сильвуплет, потом молодо спрыгнул на пол и обнял председателя, шепча:

— Кошупол! Значит, вы нашли Лопушка, моего братца! Какое счастье! — («О! Даже самого фокусника осенило счастье нашей сказки!» — гордо подумал Вася.) — Я знал, я верил, что однажды кто-то из вас, чариков, совершит это открытие! Значит, жив мой старикан! Грустно признаться, но я всплакну, с вашего разрешения! — Корбероз достал белоснежный платок и вытер не то слезы, не то капли растаявшего на бровях инея. — Я думаю, что будет вполне справедливо устроить по этому случаю праздничный обед. Я, например, как всегда, замёрз и проголодался. А вы как?

— Поесть всегда можно! — изрёк Ромка.

— Справедливо! — Фокусник встряхнул носовым платком, тот превратился в огромную скатерть, которая покрыла весь пол, еды на ней пока, однако, не было, поэтому удивление ребят было хоть и жарким, но не полным. Поняв это, Корбероз утешил их:

— Не волнуйтесь, чарики! Уж что-то, а угостить Корбероз умеет на славу. — Он взял со стола ножницы и Любину шариковую ручку и стал настригать ее короткими кусочками, а на скатерть посыпались дымящиеся сардельки. — Наваливайся, чарики, только не жадничайте, всем хватит! Хлеб у каждого в кармане! Ешьте на здоровье! А вот припивать… — Он оглянулся, щёлкнул в направлении кувшина пальцами, но сосуд никак не отреагировал на магический жест. — Не слушается! Ишь ты! — Фокусник щёлкнул еще раз, но и тут кувшин устоял.

Вмешался Вася. Он понял, что волшебная мощь самого кувшина намного выше Корберозовых импульсов, и сказал:

— Дедушка Кошупол, кувшин без команд справляется! Вернее, и под наши команды работает.

Принесли воды, и вскоре чай был готов.

— А чем пить! — прогундосил кто-то.

— Лариса Ивановна, можно временно воспользоваться вашим цветком? — спросил Фокусник.

— Пожалуйста!

На краю шкафа стоял пышный цветок в большой жестяной банке из-под томатной пасты. Корбероз пристально уставился на эту банку, она лопнула, и сверху посыпались, звякая, жёлтые эмалированные кружки, которые ребята живо расхватали, а цветок как стоял, так и, не дрогнув, продолжал стоять.

Пока малыши наслаждались невиданным и неслыханным в Чаре угощением, Вася, Люба, Ромка, Лариса Ивановна и Корбероз, прихватив свою долю, улизнули в библиотеку и устроились за стеллажами. Они беседовали недолго, но фокусник получил ответы на все свои вопросы.

— Да, непросто нам будет встретиться с Лопушком, — со вздохом заключил он. — Во всяком случае, пока я не вижу ясных средств к этому. Грустно признаться, но придётся, очевидно, опять экспериментировать, правда, по-другому. Скорее всего, нам с братом надо будет с двух сторон идти навстречу друг другу, как горнорабочим при прокладке туннеля. Но то, что он жив-здоров и дома — уже счастье, и я вам очень благодарен, чарики! Жаль матушку, не дожила своего века. Необыкновенная была женщина! И все наши с Лопушком странности — от неё, и таланты — от неё же! А в том, что мы талантливы, по-моему, нет сомнений, не так ли? — кокетливо сверкнул глазами Корбероз.

— Конечно! — поддержали ребята. — Клянёмся… памятью Пи-эра!

— Да, Пи-эр оказался чудом, какие мне редко удаются! Будь у меня время, я бы открыл при вашем «Клубе-сказке» школу или, будем скромнее, кружок магов и чародеев! — Это предложение «земленырцы» встретили одобрительным гулом, сдержанным, но таким густым, будто это прогудели все сотни томов на стеллажах. — Но!.. Но!.. Ни о каком свободном времени не может быть и речи, пока я не прижму к своей груди Лопушка! А вот когда мы с ним встретимся, тогда мы непременно сделаем для вас что-нибудь исключительное! Впрочем, поживём — увидим. А клуб вы придумали здорово! И я тут, грустно признаться, ни при чем! — заверил фокусник, обернувшись к библиотекарю. — Этой мысли я им не внушал! Они сами!

Когда вернулись в служебку, скатерть была опустошена, зато крутобоко оттопыривались ребячьи карманы и прогремело сытое «спасибо!»

— Наелись? — спросил Корбероз.

— Наелись!

— Досыта?

— Досыта!

— Еще хотите?

— Хотим!.. Нет! — разноголосо ответила ребятня, и все это утонуло в общем смехе.

— Грустно признаться, чарики, но мне пора в путь. До новых встреч. — Он дёрнул скатерть, ловко окутался ею и замер белым конусом.

Нетрудно было догадаться, что это был прощальный трюк Корбероза, но какой именно? Тихо подождали — ничего. Тогда Вася, начавший чувствовать себя как бы помощником фокусника, подошёл и дёрнул за верх конуса. Под ним было пусто, а скатерть разлетелась на десятки квадратных лоскутков, на которых было написано: красным — «Клуб-сказка», черным — «Корбероз».

Зима 1984–1985 г.

г. Братск