(«Господи! Она! Мне!» Рудина была большим писателем, по-настоящему хорошим и к тому же знаменитым, и Ольга почувствовала себя польщенной.)

Поразительно, что это ваша первая книга — она кажется вполне зрелой и профессиональной. Разумеется, видны некоторые шероховатости, но язык очень хорош. Я хотела бы предложить Вам посетить один любопытный семинар. Наш Союз писателей устраивает нечто вроде курсов повышения квалификации для молодых и талантливых авторов. Начало в сентябре, продолжительность — два месяца, место проведения — Крым. Мастер-классы ведут известные современные литераторы.

Хочу добавить, что обучение, дорога и проживание бесплатны — мы заинтересованы в одарённых слушателях.

Жду ответа. Е.П. Рудина.

Ольга посидела минут десять, снова и снова перечитывая текст, а потом быстро написала ответ:

Здравствуйте, Елизавета Петровна!

Мне бесконечно важно Ваше мнение о моей деятельности, тем более такое лестное. И я очень хотела бы поехать на семинар.

К сожалению, дела мои таковы, что в сентябре — октябре необходимо находиться в Москве. Ужасно обидно, но я вынуждена отказаться. Может, в другой раз.

С уважением, Ольга.

Она отправила почту, выключила компьютер, прихватила мобильник и вышла из дома, как была, в домашних джинсах и майке с выцветшей надписью fuck-n-roll, которую переводила как «трахай и катись». Аппетит всё равно пропал, захотелось пройтись и подумать.

Заканчивалась вторая декада августа, но чуть полинявшее небо ещё оставалось ясным, дни — теплыми, только ночью холодало. Ольга брела к реке, до которой от дома минут десять быстрым шагом, а таким, как у неё, — пятнадцать.

До чего же нелепая ситуация: следовало бы мгновенно согласиться, а вместо этого она упускает потрясающий шанс ради каких-то сомнительных перспектив. Ольге нравилось писать книги… нет, не то слово — она становилась счастливой, работая. Однажды поняла, что счастье — это когда что-нибудь делаешь и у тебя всё получается. Не важно, складывать букву к букве или сделки заключать, но если в результате усилий что-то совпало, ожило и задвигалось, ощущаешь себя богом. Будто прикоснулся к схемам мироздания и что-то в них понял. И вот настоящие мастера её заметили и зовут поучиться, это ли не шанс?

Но в Москве было кое-что, точнее, кое-кто, с кем невыносимо расстаться на два месяца. Она бы извелась вся — слишком ненадёжны их отношения и слишком велика тоска.

«Вот ведь женщина, — думала Ольга, — её в космос отправляют, а она беспокоится, что скафандры несексуальны. Умная душа, глупое сердце: стремишься, стремишься куда-то, а потом из-за слабости всё летит под ноги мужчине. И не жалко, не жалко».

Она дошла до реки, села на ступени, ведущие к воде, и принялась рассеянно наблюдать за полоумным, видимо, пловцом, резвящимся в тёмных мутных волнах. Наплескавшись, купальщик полез на берег, но запутался в леске — другие городские безумцы, иной породы, сами в канал имени Москвы не лезли, но зачем-то пытались ловить его насквозь токсичных обитателей. На этот раз добыча оказалась агрессивней: рыхлый белокожий мужчина в глянцевитых чёрных трусах молодецки переломил поймавшую его удочку об колено. Уже через мгновение к нему огромными скачками несся рыбак, крича что-то нечленораздельное, и, не останавливаясь, впечатал в мокрое безволосое бедро мысок тяжелого болотного сапога. Преимущество явно было на стороне обутого бойца, но тут соотношение сил изменилось: от лавочки, стоящей в тени лип, к берегу побежали приятели купальщика, полностью экипированные — одетые и с пивом, правда, разлитым в пластиковые бутылки, не пригодные для войны. Стало шумно, Ольга встала и осмотрелась, ища место поспокойней. Солнце быстро опускалось за деревья, маленькие волны топорщились и спешили, на крутом каменном мостике какой-то другой, кроткий и упорный, рыбак утратил надежду на улов и стал собираться домой. Дождавшись, когда он уйдёт, Ольга перешла на его место, на «Мост искусств», который она так нарекла за бесполезность и красоту: он был выстроен кем-то вдоль реки, а не поперёк.

Побоище меж тем внезапно угасло, участники побратались и удалились под липы. Видимо, драка — это обычный мальчиковый способ познакомиться. «Какие, однако, неочевидные пути они выбирают».

Потом подумала, что и эта комическая сцена, и нелепый мост — об одном: люди ощетиниваются в одиночестве, каждый в своём углу, так, что к ним попросту не подобраться, но когда им хочется общения, они строят свои дурацкие мосты вдоль рек, не сомневаясь, что движутся навстречу друг другу. А самое странное — находятся всё-таки те, кто их послания получает и расшифровывает.

Она достала телефон и набрала сообщение: «Приходи», дождалась ответа и почти побежала домой.

«Он едет, едет ко мне. Я строю свой мостик правильно, а космосу придётся подождать».

Ольга легко принимала решения и не имела привычки с кем-нибудь советоваться: ответственность за результат в любом случае на ней, а мама её и так одобрит. Мама во всём её одобряла, по крайней мере в последние годы. Кажется, что возраст делает людей косными, отнимает способность принимать новое, будь то технические штучки, чужие убеждения или незнакомая еда, — старики на всё откликаются раздражением, головной болью и гастритом. Но мама старела как-то необыкновенно удачно, превращаясь из нервной особы, ценившей приличия превыше всего, в светлую спокойную бабушку, которая видела — многое, знает, что бывает — всякое, и верит в многообразие Божьего присутствия — во всём. Ольга иногда жалела, что её воспитала та, другая женщина, больше смерти боявшаяся общественного мнения, которое сама же и придумывала — «люди скажут…» Как же они ссорились тогда! «Да всем плевать на нас! А мне плевать на их мнение!» — вопила Ольга, задыхаясь от ненависти к этим «всем». Поводы менялись — длина чёлки, поздние возвращения, новый мальчик, выбор института, но суть конфликта оставалась прежней: «соседи смотрят и осуждают». Возможно, она стала писать именно потому, что хотела убедиться: «общественное мнение» если и существует, поддаётся коррекции, и нет нужды подстраиваться под чужие взгляды, если умеешь транслировать свои. Наверное, к лучшему, что мама не всегда была такой благостной и умиротворённой, хотя неизвестно, какой источник силы мощней: уверенность, которую давала её нынешняя поддержка, или то сопротивление, которое пришлось преодолеть. Сейчас Ольгу всё чаще переполняла нежность, когда она задумывалась, каких усилий стоит матери это смирение, какой внутренней работой далась безмятежность и приятие всякой инакости. Каким жестоким опытом оплачено, в конце концов. Ольга покинула дом в двадцать, сопровождаемая если не проклятиями, то энергичным неодобрением, и теперь предпочитала не знать, как эта женщина, которую прежде подруги и поклонники нежно называли Светочкой, провела следующие лет десять, как из цветущей пятидесятидвухлетней дамы, обременённой ответственной работой и множеством социальных связей, стала превращаться в одинокую «бабушку Свету». Были какие-то отношения, печали, утраты, и была церковь. Ольга относилась к религии чуть ли не с содроганием, православие казалось ей замешанным на стыде и чувстве вины, формально — перед Богом, а по сути — перед людьми, которые судили друг друга без всякого заявленного в Библии милосердия. В самом начале, только узнав о мамином увлечении, пришла в ужас, боясь, что природная тревожность и вечная оглядка на окружающих примут патологические формы. Испугалась настолько, что на несколько лет сбежала подальше, на другой конец страны — замуж. А когда выпуталась из этого внезапного брака и вернулась, её встретил уже совсем иной человек. Ольга переступила порог, ожидая нотаций в духе «а я говорила!» — в тридцать они уже не пугали и не бесили, как в пятнадцать, но вызывали неимоверную тоску. Но мама просто ей обрадовалась.

Достала из серванта ту дурацкую менажницу — Ольга немедленно же вспомнила, как ругались из-за хрусталя, добытого в очередях за бешеные деньги: «Зачем?! Ты есть из этого будешь?» — «Мало ли, гости придут», — разложила в отсеках маринованные огурчики и маленькие разноцветные помидоры. Принесла из кухни жареную курицу, сыр, ещё что-то, а себе положила овощей.

— А мясо?

— Я сейчас его не ем, не обращай внимания.

Ольга знала, что начался какой-то очередной долгий и унылый пост, и поразилась происшедшим изменениям: прежняя мама не преминула бы отметить, что героически воздерживается из высших соображений, а вот некоторые, некоторые… Но эта новая женщина, сидевшая напротив, не собиралась хвастать и всячески избегала нравоучительных бесед, с любопытством слушала дочь и, видно было, — любила.

Потом Ольга полночи беззвучно плакала в своей бывшей детской: оттого, что раньше не понимала и недооценивала мать; что так долго сопротивлялась её любви; что той, похоже, много пришлось пережить, чтобы так измениться. И ещё потому, что прежней мамы больше не существовало.

Хотя, если подумать, Ольга тоже успела прожить не одну жизнь за эти годы, но от родителей совсем не ждёшь, что они вдруг станут другими, это в юности всякие выходки естественны и неизбежны. Первая, короткая и диковатая жизнь продлилась пару лет, с тех пор, как со скандалом ушла из дома и перебралась в общежитие при факультете журналистики. Вторая, долгая и сытая, началась, когда Ольга с перепугу выскочила за небедного северного человека, занятого цветными металлами. Не олигарх, но заметная персона в отрасли, в столице был по делу, Ольга пришла брать интервью да и задержалась около. Жили хорошо, расстались по-доброму — как-то вдруг время их вышло, Ольга повзрослела, захотела перемены участи, а мужа весьма кстати потянуло на девушек помоложе. В результате она снова вернулась в Москву, став обладательницей небольшой старой квартиры на окраине и небольшого счёта в банке. «Вот всё у него небольшое, — думала Ольга, — и бизнес, и чувства, и отступные. Небольшое, но крепкое».

И теперь она вела третью жизнь, самую счастливую. «Разводные» деньги позволили осмотреться, не хватать первую попавшуюся работу, а вдумчиво поискать вакансии в Интернете. Как обычно случается, с деловых сайтов она соскочила на развлекательные, заглянула в блоги и там застряла. Интересные люди писали о себе, и ей тоже захотелось так — свободно, весело, независимо — щебетать в эфире о собственных вкусах и взглядах, а не вымучивать статьи по редакционным заданиям. Правда, за это не платили, но у неё было несколько месяцев в запасе, а подобная арт-терапия оказалась необходимой: бывшая жена бизнесмена, приученная не говорить лишнего и охранять доброе имя супруга, оказывается, порядком намолчалась и теперь желала сообщать миру свои мысли по любому поводу.

Как ни странно, получалось неплохо, особых глупостей она не болтала, обладала лёгким пером и ненавязчивой интонацией. Её читали, хвалили, рекламировали друзьям, и скоро Ольгин дневник стал популярным. Кроме ежедневных заметок, она пыталась писать рассказы, потом взялась за повесть, закончила, выложила в сети и не особенно удивилась, когда нашлись люда, готовые издать её. Не будучи самоуверенной, она знала за собой силу: умение подобрать точное слово, сформулировать нехитрую мысль так, чтобы треть читающих согласилась: «Да, я всегда так думал, но не мог сказать», треть поразилась свежести взгляда, а ещё треть, снисходительно хмыкая: «Вот ведь бабы дуры», почему-то не бросила читать — хотя бы для того, чтобы понаблюдать за развитием чуждой формы жизни.

Она также знала и слабость: отсутствие опыта — как человеческого, так и писательского, чуть близорукий скользящий взгляд, неглубокое образование (даже журфак так и не закончила), этакую хлестаковскую «лёгкость мысли», которая могла казаться очаровательной, но чести не делала. Она всё время чувствовала, что парит над большой водой, иногда выхватывает блестящую маленькую рыбку, касается крылом тем вечных и важных, но дальше веера радужных брызг дело не идёт. Не глупа, не бездарна, не графоман — но всё же пока нельзя сказать твёрдо: «Умна, талантлива, хороший писатель». Пока она считала себя полуфабрикатом, и тем труднее ей было отказаться от предложения Рудиной. И всё же она отказалась.

Почти все любовные приключения Ольги пришлись на период жизни в общаге, до этого мама блюла её добродетель, а потом она старалась быть хорошей женой своему небольшому мужу. После развода началось самое интересное. За следующие четыре года Ольга успела один раз влюбиться всерьёз, пережить ряд мелких увлечений и вступить в некоторое количество честных сексуальных отношений. Но всё равно, как она сама говорила, пересчитать её мужчин можно на пальцах — правда, придётся разуваться. Тем не менее за ней закрепилась репутация особы ветреной, искушённой и даже немного порочной. О каждом из своих любовников она могла рассказать множество истории, которые слушатели воспринимали как отдельные приключения с новым героем. Не говоря уже об откровенных выдумках — собственно, она редко описывала реальных людей, предпочитая брать чёрточки отовсюду и создавать новые образы, вполне убедительные. Даже спокойный и равнодушный супруг встревожился, найдя её блог, и пару раз позвонил, уточняя, не свихнулась ли его бывшая на почве секса.

По ночам она иногда писала о своей единственной несчастной любви. У неё был лёгкий нрав, и огорчение от пустяковых любовных неудач, когда таковые случались, проходило быстро. Более того, рассматривая их в свете последующих событий, Ольга убеждалась, что жизнь складывается не так уж плохо: «Ну и что, не получилось у нас тогда, а зато…» А зато потом встретила другого, а зато не влипла в долгие сложные отношения, а зато на эмоциональном подъёме сделала что-то полезное. В общем, не всё хорошо, но всё к лучшему в этом лучшем из миров, как полагал Панглос.

Лишь в одном случае этот метод давал осечку, и Ольга, взвешивая все последующие радости, понимала — нет, не тянут. Не компенсируют. Никакое «зато» не способно уравновесить знание, что с тем человеком у неё могло быть счастье. С другими оно оставалось предположением — могло и не быть, а тут совершенно точно счастье существовало в некой точке реальности, и Ольга уже видела его отблеск впереди, и город на холме, сложенный из розоватого камня, — был. Но она в него не вошла. И её нынешний комфортный мирок — не «зато» и не «за то». Он всего лишь оттого, что в город её не пустили, а жить всё-таки как-то пришлось.

И когда тоска подступала слишком близко, Ольга писала о ней. Аккуратно и точно называла своих демонов по именам и чувствовала, как они её отпускают. Потом отправляла тексты в сеть и спокойно ложилась спать, представляя, что тысячи неспящих сейчас прочтут её слова, и женщины заплачут, вспомнив, как любили сами, а мужчины молча уйдут на кухню и закурят, глядя в тёмные окна, уверенные, что их — так — никто и никогда.

Ольга не сомневалась, что трепетный цветок, каким она предстаёт перед публикой, не является её истинной сущностью. Вернее, он есть, но спрятан внутри крепкой здоровой плоти, защищён иронией и здравомыслием. Она надеялась, что и читатели отделяют сетевой персонаж «Марджори К» от человека, ведущего этот блог. Поэтому для неё стали огромной неожиданностью мужчины, ищущие любви именно Мардж. Иногда она соглашалась на встречи, и двое или трое оказались достаточно хороши, что Ольга попробовала с ними переспать. Поначалу её партнёры были очень счастливы, но довольно быстро Ольга замечала, что её отзывчивое и вполне симпатичное тело их не удовлетворяет. Она настойчиво расспрашивала, пока один из них не объяснил:

— Я хочу, чтобы ты меня полюбила.

— Зачем? Ты, между прочим, женат, будущего у нас нет, мне станет больно. Тебе обязательно нужно, чтобы я страдала?

— Хочу, чтобы ты чувствовала ко мне всё это, ну, как в книжке, — он был бесхитростный молодой человек, — как ко всем тем необыкновенным мужикам, которых любила. Интересно, что ты обо мне напишешь?

— Что однажды у меня был чувак, который всегда приходил на интимные свидания без презервативов, а на светские — без цветов, — злобно ответила она.

Позже подруга Марина отпаивала её коньяком и поучала:

— Никогда не спи с торсидой. Это фанаты, понимаешь, ты для них должна оставаться звездой, а не пи…

Марина появилась в её жизни уже после возвращения в Москву, тоже нашлась в сети, но никакого пиетета к Ольге как к писательнице не испытывала. Точнее, способность удачно складывать слова не застила от неё человека — того самого, который сейчас растерянно и пьяно вопрошал:

— Господи, да с кем же мне теперь спать?!

— С теми, кто не умеет читать.

Алёша не то чтобы не умел, но был совершенно равнодушен к бабскому творчеству или, вежливо говоря, к женской прозе. Заглянул однажды в её блог, пожал плечами — «не моё» и больше не интересовался. Зато после каждой записи не донимал вопросами: «Это про меня? А про кого?», и его безразличие к текстам льстило ей гораздо больше, чем пристальное внимание других. «По крайней мере, этот человек трахает меня, а не Марджори К».

Они познакомились весной и провели вместе чудесное лето, но всё ещё были очень осторожны — во всяком случае Ольга. Она боялась давить на него, давать волю сердцу, настаивать на свиданиях. Невозможно просто так снять трубку и спросить: «Ты где, чего пропал?» Он как-то слишком ей понравился, сразу и сильно, чтобы позволить рисковать — вдруг спугнёшь. «Это ещё не любовь, — говорила себе Ольга, — просто мне нравится с ним спать», — но хорошо понимала, что до любви ей осталась совсем немного, всего-то пара шагов навстречу. Только это должны быть его шаги. Но Алёша замер где-то на границе добродушной нежности, сексуальной дружбы, и Ольга не торопила его.

Они вообще не говорили о чувствах, наслаждаясь физической, а иногда химической близостью. Она так называла свидания, на которые он приносил какие-нибудь вещества, чаще всего — вполне законный алкоголь, но непременно редкого сорта. Если водку из агавы, то не текилу, а мескаль, если абсент, то не «ксенту», а чешский «кинг оф спиритс голд».

Вот и сегодня Алёша явился с пузатой литровой бутылью без этикетки — полупустой или наполовину полной, в зависимости от того, насколько оптимистичен смотрящий. Опять абсент, но в этот раз самодельный.

— Боже, что за бражка?

— Обижаешь, эксклюзивная штука, синий абсент, проверенные люди делали.

Ольга развеселилась. Конечно, кой-кому нужно бы завтра работать, но у неё давным-давно зрела забавная идея, которую как раз сегодня можно реализовать — именно под сомнительную выпивку.

Для будущей книги ей понадобилась информация о всякого рода внушениях, НЛП прочей словесной магии. Недолгие изыскания привели её к Милтону Эриксону, создателю одноимённого гипноза. Как уже говорилось, Ольга была не слишком образованной и глубокомысленной особой, поэтому для ознакомления с теорией купила простенькую популярную книжку да и читала её с пятого на десятое. К концу первой главы в её рассеянном воображении сложился довольно странный образ учёного и его приёмов.

Как ей показалось, основной особенностью Эриксона была глубокая страсть к растениям, конкретнее — к помидорным кустам. Говорить о них он мог бесконечно, стоило дать ему волю, как любая беседа сводилась к полуторачасовому монологу о помидорных кустах, под который его собеседники частенько засыпали. К тому же Милтон обожал всякого рода передёргивания и логические нестыковки, совершенно сбивавшие с толку тех, кому не спалось. При этом он оставался человеком кротким и терпеть не мог директивных заявлений, типа «ваши руки тяжелеют, ваши веки тяжелеют, ваши ушки…» — нет, ему нравились непринужденные конструкции: «Интересно, а вот ушки, ушки ваши тяжелеют?» И ошеломлённый пациент был вынужден признать, что его ушки буквально налились свинцом. Так, слово за слово, и родился эриксоновский гипноз.

Ольга очаровалась методом и немедленно захотела применить его на практике. Препятствие виделось только одно: она ничего не знала о помидорах. Понятно, что для длительного погружения требовалась масса информации о том, как они растут, расцветают, отпускают усики и покрываются пушком. Конечно, она могла вместо этого поговорить, например, о котятах — в конце концов, у них тоже усики и пушок, — но осознание ответственности не допустило самоуправства: человеческая психика это так серьёзно. Никаких вариантов, написано «куст» — значит, надо про куст.

И не совсем ясно, на ком ставить опыт, почти все знакомые мужчины слишком уж нервны и порывисты, старых подруг она растеряла, а Марина способна вызвать психиатрическую сразу после фразы: «Томат день за днём испытывает комфорт и умиротворение, умиротворение и комфорт». Ольга уже было собралась перейти к главе «самогипноз», как появился Алёша со своей бурдой.

Сказал, что вчера закончил большой заказ и страшно устал — он, как и многие фрилансеры, существовал в двух состояниях: либо безделья, либо двадцатичасовой пахоты с перерывами на сон. И Ольга решила, что поможет ему отдохнуть, а домашний абсент упростит путь к трансу и компенсирует недостаток знаний о помидорных кустах.

Конечно, она не относилась всерьёз к этой затее, но вдруг отчаянно захотелось поиграть.

Поначалу они, как всегда, обсуждали дела: Ольга боялась показаться пустоголовой курицей, поэтому говорила про свою новую книжку и расспрашивала о его последнем проекте. В комнате присутствовал третий: у Алёши была привычка работать под музыку, благо имел дело не со словами, а с картинками, и он очень серьёзно относился к саунд-трекам для своих дизайнерских идей. Двухчасовой плэй-лист, составленный к последнему заказу, до сих пор ему не наскучил, и теперь странный картавящий голос затопил Ольгин дом, вклинивался в разговор, наполняя паузы, и договаривал то, о чём собеседники помалкивали. Они чокались пылающими стаканами друг с другом и иногда с колонками, Ольга пьянела очень быстро, из каждой фразы, своей и чужой, рассудок выхватывал только обрывок:

— Ненужный кто-то за окном стоял и требовал любви[2].

— …я написала уже треть, но дело идет медленно…

— …ну выпей ещё, проясняет сознание будь здоров…

— И счастьем тронутые губы неслышно скажут «дайте меч».

— …кроме полыни, в нём дамиана и лотос…

— Да? Говорят, лотос обладает афрф. афродизя… дизьячным эффектом…

Ольга сообразила, что язык заплетается и пора переходить к помидорным кустам, пока она способна хоть что-то выговорить. К тому моменту сидеть уже не получалось, даже на боку лежать было затруднительно, а только плашмя — они валялись как сброшенные шкуры. Она не глядела на него, но всё равно видела: не мужчина, а сплошное противоречие. Среднего роста, чуть выше неё — метр семьдесят или семьдесят пять, не мерила, пожалуй, даже хрупкий, а всё-таки сильный. Волосы белокурые и мягкие, а характер жёсткий. Глаза серо-голубые, стальные, а рот чересчур подвижный. Непроницаемое лицо, но изредка по нему пробегают тени, которые ей не удаётся разгадать. Вот как с таким?..

— С юга вьюга с ресниц неделя друг на друга глаза глядели.

— Я не могу к тебе повернуться.

— Ничего.

— Все б тебе бродить по городам лето золотое.

— Тут такое дело… Я должна рассказать тебе про помидорный куст.

— Ну, если это необходимо…

— Да. Ты, может быть, никогда не задумывался, но с ним происходят удивительные вещи: сначала солнце нагревает землю, потом идёт дождь, и семена напитываются водой.

— Губы алые тихая беда реки малые тихая вода.

— Становится тепло, очень тепло, они выпускают реснички — реснички, представь, — а потом прорастают таким зелёненьким.

— Кстати, а зелёная фея в этот раз не приходила…

— Ты вроде сказал, это синий абсент? Закрой глаза.

— Я и синей не видел. Закрыл.

— Руки твои летели тели тели тели радость моя думай про меня.

— И он растёт, растёт и очень счастлив, этот помидорный куст, день за днём ему хорошо.

— Пусть успокоятся все тени нелюбви мне снится сон и он как сон чудесен.

— Ты не слышишь, как он растёт, а ведь он растёт, чёртов помидорный куст, он растёт, а я живу от тебя до тебя и рада бы наблюдать, как появляется лист за листом, побег за побегом, а вместо этого смотрю на телефон, только работа и спасает.

— Высоко высоко поднялся сокол высоко за облака улетел сокол.

— И я, понимаешь, не знаю, что делать, ведь стыдно так зависеть от твоих звонков и появлений. Я ещё не получила тебя, но уже боюсь потерять, я боюсь и не живу каждую секунду, как этот проклятый помидорный куст, подставляющий листья то солнцу, то дождю, нет, время вытекает, как кровь, и я теряю тебя с каждой каплей.

— Спой мне птица лебедь белая как его я.

— И я вынуждена, наконец, признать, что помидорный куст счастлив и спокоен, а я — нет, я не спокойна…

А он давно уже спал, спали его светлые волосы, сомкнутые пшеничные ресницы, нервные губы. И узкие руки с бесконечными пальцами.

Замолчал музыкант, заснул помидорный куст, и все его листья заснули, и стебли, и жёлтые цветочки. И помидоры.

Ольга выплакала избыток печали, а потом незаметно задремала, успев напоследок подумать, что невесёлое это дело — словесная магия.

Всю следующую неделю она опять писала, но всякий раз, когда отвлекалась ненадолго, вспоминала про Алёшу — надо же, не звонит. Ольга тогда утром осторожно расспросила: он ничего не услышал из её глупого пьяного монолога, и это было к лучшему, навязываться ему не следовало.

Разок всё-таки не удержалась, отправила эсэмэску: «Может быть, приедешь?», и через полчаса он ответил: «Я занят». Ольга пожала плечами и отложила телефон: «Самое важное — никогда не переживать из-за поступков других людей. Серьёзного беспокойства заслуживаю только я сама да Божий промысел».

Не работалось, и она нашла в компьютере саунд-трек той ночи, но музыка вызвала одно только желание — немедленно повеситься. Правда, не за шею, а на манер соответствующей карты Таро, — и так висеть, качаясь и подвывая. Концентрированная тоска голоса и текстов напоминала больной туман, который и без того не исчезал в её душе, но чаще всего дремал на дне, как большой седой пёс. От голоса он просыпался и начинал скулить.

Полезла в сеть, поискала в Гугле, нет ли чего новенького о ней; негромко хмыкнула, читая БашОрг; открыла Живой Журнал и неторопливо перелистала френдленту. Кликнула на видеоролик, мельком просмотрела десяток постов, но споткнулась о запись, в которой говорилось о гибели чьей-то кошки. Замерла на пару секунд, откинулась на спинку кресла и горько неудержимо заплакала.

Через два дня она ему позвонила: «Встретимся?» — «Встретимся». — «У тебя?» — «Давай в кафе». — «Поговорим?..»

И поговорили.

Они сошлись в ресторанчике, который завсегдатаи любили за домашнюю атмосферу, а Ольга выбрала потому, что там славно готовили парного судака. И ещё: однажды, ожидая Алёшу, она случайно взглянула вверх и наконец-то заметила, что к деревянной панели над её головой приклеена кофейная чашка с остатками гущи на стенках, пепельница, смятая салфетка и сахарок. Её отчего-то тронул хрупкий перевёрнутый мир, и с тех пор Ольга всегда старалась сесть за тот столик. И вот сегодня она снова внимательно разглядывала остатки этого параллельного ужина, потому что впервые не могла и не хотела смотреть на Алёшу.

— Понимаешь, — говорил он, — я тут с девушкой познакомился, и у нас всё серьёзно. Она такая… такая эмоциональная, чувствительная очень. Хрупкая и совсем без меня не может. Прямо с первого взгляда всё. Я подумал… тебе не до меня. — Туг его мобильник запел невыносимо сладким голосом, и Алёша немедленно ответил: — Да, малышка, уже скоро, не волнуйся! Переживает, — объяснил, повесив трубку. — Короче, ты поняла.

— Ага. Хотела сказать, что уезжаю на пару месяцев. Ты, как я посмотрю, тут скучать не будешь. Ну, мне пора. — Она порылась в карманах и положила под блюдце деньги за свой чай, встала, легко поцеловала Алёшу в мягкую прядь на виске и пошла к выходу. Напоследок оглянулась — не на него, на потолочный натюрморт. Жаль, но какое- то время она не сможет сюда приходить.

«И особенно жаль судака».

Дома немедленно бросилась к компьютеру и написала письмо.

Ответ пришел очёнь быстро:

На Ваше счастье, у нас еще осталось одно место. Выезд 28 августа, сообщите адрес и паспортные данные, курьер завтра доставит билет. До встречи, Елизавета.

Почти сразу же ожил домашний телефон. Ольга не хотела снимать трубку — этот номер знали два или три близких человека, остальные звонящие были рекламными агентами, роботами или просто путали цифры. Но ради этих двоих или троих она всегда отвечала.

— Оленька, всё хорошо?

— Да, мама. А у тебя?

— Тоже, я на всякий случай.

— И правильно, сама собиралась.

Мама давно избавилась от привычки впустую проверять, как дела, предпочитала думать, что «нет новостей — хорошие новости». Беспокойство за ребёнка — не повод беспокоить ребёнка, так она говорила. Но сегодня всё-таки решилась.

— Всё хорошо, мама, появилась возможность пару месяцев поучиться на писательских курсах, так я и съезжу, поучусь.

— Ну и славно, береги себя.

Слёзы, которые Ольга от самого кафе бережно несла домой, стараясь не расплескать по дороге, отступили, и, пользуясь этим, она сама решила позвонить:

— Марин, он меня бросил.

— Кто?

— Этот, который читать не умеет. И ты не поверишь…

— Ну?.. Ты ревёшь там?

— Нет пока. Он нашёл, — она делала паузы, сосредоточенно сдерживая истерику, которая поднималась к горлу после каждого слова, — себе девушку. Эмоциональную и чувствительную.

— Ожидаемо.

— Почему? Сам говорил, что я пишу бабское, сопли. А теперь.

— Совсем, что ли, разницы не видишь? Ну пох ему, что ты там писала, за то и понравился. Но не пох, что ты чувствовала. И кто в этот раз попутал автора и текст, а? Раз твои герои такие, тебе самой уже и чувствовать не надо?

— Я чувствовала!

— Ты не выражала! Он мысли читать должен был?

— Я думала, ему это на фиг не надо.

— Это им всем надо, Оль. Эмоции — самый дорогой товар. Ты ему не дала, а она дала.

— Так я щас дам, позвоню и дам, мало не покажется.

— Поздно, он решит, что это манипуляция.

— И чего теперь?

— Или ничего, или подожди.

— Да, кстати, у меня тут командировка типа творческая на пару месяцев.

— Ну и хорошо, и нормально. Это самое лучшее. Вернёшься — поглядишь.

Они попрощались, и Ольга смогла, наконец, выпустить свою отложенную истерику, как освобождают кошку, напуганную долгой поездкой в метро, из переноски: открывают решётку — вот и всё, иди, можно.

Дама А одобрительно кивнула: — Отлично сработано. И ваша ученица неплохо справилась.

Она была довольна настолько, что позволила себе нарушить правила секретности и заговорила о внутреннем деле Ордена на жилом уровне, где теоретически их могли услышать кандидатки и стажёрки. Но наблюдать муки клаустрофоба не очень-то приятно, особенно если хочешь поощрить сестру, а не наказать. Дама В поняла и оценила любезность:

— О да, она применила обычные методы, и они не подвели. Я могу её отозвать?

— Она должна проследить за девушкой до поезда, а потом отправиться в аэропорт, прилететь ближайшим рейсом и приступать к своим обычным обязанностям. А новенькой приготовьте «детскую». Материалы по ней я собрала давным-давно.

— Мы так заинтересованы в этой девушке?

— Пожалуй. Но следует провести ряд тестов, чтобы убедиться в её соответствии нашим целям.

Ольга выключила лампочку над головой, завернулась в сыроватую простыню, закрыла глаза, но заснуть не смогла. Обрывки беседы вертелись в голове, и забавная, в общем, история чужой жизни отчего-то легла на сердце печалью.

Гелла Анатольевна — родители назвали её Василиной, но девочке не нравилось, и в 16 лет она вписала в паспорт имя рыжей булгаковской ведьмочки — была воином. Сколько себя помнила, она сражалась с двумя врагами: с нищетой окружающего мира и гипотетическими вандербильдихами. В отличие от Эллочки Людоедки не имела конкретной соперницы, просто существовал определённый образ жизни, который был ей по вкусу, но совершенно не по карману. Осознавала себя благородной, шикарной и светской, но родилась на рабочей окраине, одевалась на блошиных рынках и проводила дни среди провинциальной богемы. Если бы устремления Геллы касались силы духа и тонкости натуры, она бы давно воспарила и шествовала, не касаясь ногами грязных канцерогенных облаков, плывущих над родным промышленным городом. Но хотелось вещей земных и конкретных: блистать, поражая воображение каждого встречного, а уж чем дело десятое. Пока была молоденькая, не надевала трусов под прозрачные платья — вполне действенный приём, между прочим, глазели все и стар и мал. Стала старше — начала конструировать одежду, получалось неплохо, но на воплощение интересных идей не хватало ни опыта, ни терпения. Ей удавалось создавать из ничего скандалы и шляпки, но не салаты — готовил в их семье муж, тот самый покорный человечек, отселённый в плацкарт для экономии. Правда, Гелла сама их заправляла. Она любила пряности и снадобья: как и многие стареющие женщины, считала себя ведьмой, принимая за сполохи колдовской силы проявления подступающего климакса. Гадала, вязала амулеты, исцеляла, смотрела в стеклянные шары, носила дома чёрные мантии, а в путешествие обязательно брала с собой Таро и кисет с лекарственными травами. Для Ольги выбросила карту — «повешенный» и долго говорила о магическом посвящении, ритуальных действиях и отказе от собственного «я». Ольга посмотрела на картинку и слегка растерялась:

— Откуда-откуда у неё током бьёт?!

— Таро Гигера, дурочка! Естественные желания должны изливаться…

Предложила разложить кельтский крест, но Ольга отказалась, а Гелла была слишком гордой, чтобы настаивать.

На четвертом часу разговора спросила из вежливости, чем Ольга занимается, — ясно же, что столь обычная с виду девушка наверняка сидит в офисе или делает что-то другое, не менее скучное. Услышав ответ, слегка оживилась и произнесла фразу, которую Ольге за её недолгую писательскую карьеру говорили уже раз десять:

— Книжку? Я тоже могла бы написать, да всё времени нет. И потом, по издательствам нужно бегать, унижаться, пристраивать… — И сделала паузу, ожидая, что собеседница немедленно предложит ей помощь в публикации будущего бестселлера. Но Ольга промолчала, и беседа наконец угасла.

Легли спать, к облегчению чутко дремлющих соседей с верхних полок, которым болтовня не давала покоя, и Гелла быстро засопела, а Ольга всё ворочалась и грустила.

Попутчица, весь вечер раздражавшая её необоснованным высокомерием и снобизмом, вдруг предстала в ином свете. Она не хотела ничего дурного, любила окружать себя красивыми вещами, нравиться, производить впечатление. Талант дизайнера в зародыше придушила лень, но трупик его угадывался. Гелла в юности была хороша, но с возрастом оказалась перед классическим выбором «лицо или тело» — поправляться и сохранять свежий вид или оставаться худенькой, но в морщинках. Гелла предпочла держать тело в отличной форме, а кожа на лице сделалась сухой и вялой. Ольга понимала, что многое поправимо, дорогой косметолог помог бы скинуть если не десять, то пять лет. Но также она понимала и то, что богемная дамочка существует на границе бедности, её диеты часто вынужденного свойства, и притирания сделаны из детского крема и оливкового масла вовсе не из экологических соображений.

Ольге казалось, что в женщине просматривается не только неудавшийся художник и бывшая красотка, но и невоплощённый Божий замысел, нераскрывшийся цветок, и от этого делалось невыразимо печально. Один христианский святой, увидев разряженную блудницу, загоревал, потому что за всю жизнь не выказал столько усердия в служении Господу, сколько эта женщина — в угождении мужчинам. А тут Ольге показалась, что она прямо-таки ощущает могучую энергию, растраченную в попытке превратить крашеного кролика в мексиканского тушкана.

Забылась только под утро, и снилась ей Гелла, неуклюже одетая индейцем, в перьях, раскраске, в майке с бахромой и надписью, вышитой на груди: «Та, Которая Могла Быть, Но Не Стала».

В машине доспать не удалось, внезапно ритм движения изменился. Они свернули на просёлочную дорогу, потом на узкий серпантин, обвивающий гору, и поползли вверх.

— Опасно, — нарушила молчание Ольга.

— Очень! — весело ответила Катя. — Это не самая популярная трасса, там, на горе, никого особо не бывает, но психи всё равно попадаются.

— Кажется, тут вообще не разъехаться.

— Можно, только осторожно. Если на скорости или размоет когда, то, конечно, тяжело…

Ольга напряжённо смотрела на дорогу и даже не взглянула на виды, которые открывались с высоты: вдалеке море, уже залитое солнцем, леса, уходящие в глубь полуострова. Расслабилась, только когда съехали на очередной просёлок, укрытый мелкорезной тенью буков.

— Всё, дальше будет тряско, но не страшно. Ты поспи, если хочешь, ещё полчаса и приехали.

Они затормозили у трогательного полосатого шлагбаума — шлагбаумы всегда казались Ольге трогательными из-за хрупкости, непреклонности и нехитрой конструкции. Катя просигналила, и кто-то невидимый их пропустил. За поворотом показались облупленные железные ворота со звездой, открывшиеся при их приближении, дальше несколько метров пустой земли, потом чуть более основательный бетонный периметр с ржавой колючкой поверху, за ним — ряд белых трёхэтажных зданий, скорее всего, обычные казармы, ещё какие-то сарайчики и даже ветхая сторожевая вышка. Типичная военная часть, из тех, что наши побросали, уходя из Крыма.

— Не беспокоят вас местные?

— Попробовали бы. Ещё в девяностые территорию выкупили, всё по закону, и система охраны у нас хорошая.

Отодвинув креманку с остатками сливочного мусса, Елена сказала:

— Девушки, а ведь мы не отметили приезд Ольги. Мне кажется, за неё стоит выпить.

«Юношеская команда» — Катя, Саша, Агафья и Ольга — послушно поднялась и перешла следом за ней в уютную гостиную с диванчиками и книжными полками. Ольга обратила внимание, что здесь можно курить — не так уж много на базе она заметила таких мест, но тут стояли пепельницы необычные, будто купленные на блошином рынке. Одна — кажется серебряная, в виде раковины-жемчужницы, другая тяжёленькая, из тёмного металла, украшенная двумя фигурками: пса, рвущегося с поводка, и нахальной крысы, которая явно понимала, что собаке до неё не добраться. Агафья немедленно придвинула к себе самую вместительную, хрустальную, а Сашка выбрала фарфоровую, неуловимо похожую на надгробие — на краешке примостился печальный ангел с книгой.

Ольга наугад вытянула томик с ближайшей полки — ничего особенного, толстенькая Джейн Остин, аж 67-го года издания. Серьёзная литература, видимо, хранилась в библиотеке, а здесь держали дамское чтиво на каждый день. Рядом, как и ожидалось, нашлась не менее древняя Шарлотта Бронте, на светло-серой обложке решительная Джен Эйр в красном капоре бежала навстречу ветру.

Елена принесла винные бокалы зеленоватого стекла и три тёмные бутылки — обыкновенный «Чёрный полковник» массандровского производства. Для приличия выпила с ними глоток и ушла, сославшись на дела.

— Итак, девочки, кто-нибудь скажет мне в конце концов правду — что здесь происходит?

Повисла пауза. Саша сделала вид, что внимательно рассматривает белоглазую герму Сапфо, стоящую в нише между стеллажами, копию той, что хранится в Капитолийском музее.

— От нас ты вряд ли её услышишь, — наконец ответила Агафья, — информацию нам накрошили примерно одинаковую, то, что удалось пронаблюдать и додумать, — несерьёзно. Давай обсудим, перельём из пустого в порожнее, если тебя это успокоит. Вот Катька здесь дольше всех, пусть она начинает.

К вечеру машины начали подъезжать одна за другой, но суровая Алла выглянула и потребовала помощи. Катя и Сашка остались заниматься парковкой и багажом, а Ольга с Агафьей пошли на кухню.

К сковородам и кастрюлям их не подпустили, но и без того нашлись дела: чистить овощи, сервировать стол. Ольга отметила, что все процессы предельно автоматизированы. Алла, даже в неизменном своём платке до глаз, больше похожа на оператора кухонной техники, чем на обычную повариху. Но лицо её заметно теплеет, когда, прикрыв глаза, она пробует с ложечки бульон, высыпает из неподписанных баночек тёмного стекла пряности — сначала в миску, а уж потом в кипящее варево. А некоторые сначала прокаливает в масле. Ольга было полезла с вопросами, но та взглянула так нехорошо, что показалось разумным подхватить стопку тарелок и сбежать в трапезную.

Там уже стало нарядно — свечи, белоснежное столовое бельё. Следом вошла Агафья с коробом ножей и вилок и принялась их раскладывать. Алла выглянула, осмотрела стол и исчезла, не сказав ни слова. Потом вернулась с листком, на котором была распечатана схема расстановки приборов. Мнение о помощницах отражалось на её лице так же отчётливо, как сама она в натёртом боку ведёрка для шампанского, забытого на стойке бара.

Примерно в девять она их отпустила:

— Сбор гостей около десяти, вы ещё успеете… — окинула взглядом обеих с головы до ног, — …принять ванну и переодеться к ужину.

Выйдя за дверь, они рассмеялись. Когда тебе пятнадцать, подобное обращение способно привести в ярость, но женщину за тридцать оно скорее забавляет, особенно когда исходит от того, кто ненамного старше. Здесь они оказались на положении «девочек» и находили в этом некоторое удовольствие — после взрослой жизни, полной ответственности и работы, гораздо более сложной, чем кухонные хлопоты.

— Хорошая тётка.

— Ага. Слушай, — Ольга вдруг встревожилась, — насчёт переодевания. Я смотрю, тут понты такие, серебро, хрусталь, эта в золотом платье…. А мне нечего надеть, с собой только штаны и майки. Как быть?

— Понятия не имею. Та же беда. Есть пара юбок, но чисто пляжных.

Немедленно им навстречу попалась Елена с огромными черными кофрами:

— Девушки! А я вас ищу. Мы не предупреждали, что потребуется одежда для особых случаев, но у нас есть гардеробная. Я рискнула подобрать для вас… минутку… нет, вот так, — руководствуясь одной ей понятными метками, выдала им кофры, — там ещё туфли. Размеры я определяла на глазок, если промахнулась, с половины десятого буду в столовой, придумаем что-нибудь… — и убежала.

__ Она святая, — сказала Ольга.

— Ага, как остров. Где Наполеон помер. Поразительный человек.

— Наполеон?

— Елена! — Агафья всё ещё смотрела в тот конец коридора, где она скрылась.

— Интересно, налезет на меня?..

— Насколько я поняла эту женщину, сядет как влитое.

Платье в самом деле село. Оно оказалось не чёрным, как ожидала Ольга, но сиреневым — длинным, из мягкого тусклого шёлка, с дюжиной маленьких пуговиц на манжетах. К нему прилагались простые лодочки на среднем каблуке и упаковка тонких чулок.

«Интересно, она вообще всё держит в голове? Идеальная экономка».

За четверть часа до назначенного времени Ольга уже сидела в столовой за одним из угловых столиков и разглядывала входящих. Потихоньку к ней присоединились остальные кандидатки. Агафье досталось зёленое платье с широкой юбкой из тафты и с плотным корсажем. На Сашке была синяя китайская блуза, расшитая золотом, и узкие шелковые брюки. От Катиного полосатого одеяния, переливающегося оттенками серого, слега рябило в глазах.

Ольга отвернулась и посмотрела в зал. Зрелище напоминало маскарад: Панаева — в голубом бархате, Марго в чём-то чёрном, и ещё какая-то неизвестная дредатая толстуха, наряженная в африканском стиле… Тут она обернулась, и Ольга изумлённо признала Аллу — вот, оказывается, что у неё под косынкой….

Елена неторопливо прогуливалась среди гостей в платье из французских кружев цвета слоновой кости. Её волосы были уложены в высокую причёску, и вся она казалась спокойной и прохладной — будто и не металась час назад, организовывая всё это.

Одна за другой входили дамы, расцеловывались, щебетали и занимали места за столом. Во главе — Рудина, справа — Ларионова, слева — Елена. В другом конце уселись ученицы, там же были места кандидаток — иерархия очевидна.

Как ни странно, на этом официоз закончился. Ольге стало интересно, кто же будет обслуживать торжество, не пойдут же расфуфыренные участники пира на кухню. Но за пару минут до начала Алла вкатила в зал несколько столиков с угощениями и совершенно по-домашнему раздала еду, гостьи передавали друг другу блюда, и всё это усиливало сходство с маскарадом: костюмы костюмами, но атмосфера установилась вольная.

Впрочем, небольшую дань парадности всё-таки отдали — ужин начался с шампанского. Алла беззвучно открыла бутылки с ярко-жёлтыми этикетками и наполнила бокалы. Ей помогала Панаева. Они важно обошли гостей, а когда вернулись на свои места, поднялась Рудина:

— Девочки, как я рада вас видеть! Какое счастье, что мы снова вместе, что тысячелетние традиции Ордена не угасли!

«Тысячелетние?! — удивилась Ольга. — Старушка успела украдкой приложиться к шампусику?»

— И как прекрасно, что за нашим столом появляются новые молодые лица. Давайте же выпьем за успех и процветание Ордена, процветание и успех… И за молодую кровь!

Дамы воодушевились, зазвенели хрусталём, все как одна повернулись в «детский» конец стола и одарили кандидаток и учениц сияющими улыбками. На мгновение Ольге стало жутко — слишком много внимательных взглядов, слишком много сверкающих зубов за раз, будто молодую кровь решили попробовать прямо сейчас.

Она улыбнулась, кивнула в пространство, опустила ресницы и отпила.

Некоторое время все сосредоточенно жевали, деликатно попивая лёгкие белые и красные вина, разговаривали вполголоса. Но потом общество перешло к десертам и более крепким напиткам.

Тут и началось настоящее веселье. Прозвучала ещё пара тостов, сотрапезники обменивались комплиментами и намёками, которых Ольга не понимала, речь шла о каких-то внутрикастовых отношениях. Выпили за критиков и принялись с особенной нежностью вспоминать тех, кто писал о них дурно.

— Девочки, а как там Укропов? Помнится, всё упрекал меня, что далека от народа и не бегаю по росе босая, дабы впитать мощь родной земли.

— Что, так и выразился — «дабы»?

— Клянусь. Они это любят. Когда хотят шутить, пишут «сей опус», а когда важничают, то «вотще».

— А со мною всё воюет Штакин.

— Милый, милый Штакин. Он всё тот же. Милый, но глупый. Считает врагом любого сильного литератора.

— И всех красоток. Фобия у него. Маш, как это будет?..

— Калигинефобия, боязнь красивых женщин, — немедленно откликнулась Панаева.

— Боюсь, дело немного сложней. Он страшно боится не понравиться физически — ну, вы же помните особенности его кожи… Так сильно, что всё время пытается вычислить потенциальных ненавистников и нанести превентивный удар. «Я вам, наверное, противен, так получите же!» Не дай бог личико перекосить при встрече или сблизиться с теми, кого он числит в нелюбящих. И во «врагах» у него, по странному стечению обстоятельств, много красивых людей. И таких, знаете ли, разной степени культовости. Которые любимы публикой в сочетании талант-внешность-имидж.

— О да, когда он случайно говорит о ком-то хорошо, это к худу. Хочется позвонить и справиться о здоровье похваленного…

Потом слово взяла Сашка — похоже, неожиданно не только для всех окружающих, но и для самой себя. Поднявшись, слегка пошатнулась, но быстро сосредоточилась и произнесла горячую, не вполне внятную речь, состоящую из слов благодарности большим писателям, допустившим «нас, молодых» в свои ряды, ликования по поводу возможности оказаться за этим столом и совсем уж неопределённых восклицаний: «Как прекрасно! Как хорошо, что здесь мы все, и так далее!» Дамы доброжелательно покивали и выпили.

— Что написала эта девочка? — громко спросила Ларионова, вдруг прикинувшись глуховатой.

— Книгу о детях, — ответила Елена.

— Вот как? Прелестно. Хорошую?

— Замечательную. Правда, в одной из глав первоклашки отрубают голову щенку. Но вы понимаете, Саша училась в Литинституте…

— Да-да, они все через это проходят… Какая прелесть…

Ольга окинула взглядом застолье и обнаружила, что почти все лица осветились нежными понимающими улыбками, будто каждая с умилением вспомнила кой-какие этапы собственного творческого пути. Но Сашка не заметила иронии и чуть не расплакалась от счастья — все так добры к ней!

— С чего вдруг её развезло? — шепотом спросила Ольга у откровенно скучающей Агафьи. Та пожала плечами, указав на полупустую бутылку виски, которую Сашка в течение вечера придвигала к себе всё ближе и ближе:

— Шипучка и самогон.

— Но это же вроде как грамотно — повышение градуса и всё такое.

— Деточка, мы же не гусары, шампанское — особый случай.

Где-то звенел смех, а где-то вспыхивали шутливые перепалки… Ольга надеялась, что шутливые, потому что ей мгновенно привиделась картина массовой драки между женщинами в вечерних туалетах, и это было не так уж забавно.

Тут поднялась Елена и звонким, трезвым голосом произнесла:

— Дамы, хочу поднять этот бокал за любовь и ненависть.

Ольга удивилась: сдержанная домоправительница умеет ненавидеть? Что — беспорядок и патину на медных кастрюлях?

— О любви каждая из вас написала множество слов. Чего вы не знаете о любви, того человеку и знать не надо.

Захмелевшая Рудина подпёрла кулаком порозовевшую щёку и довольно громко продекламировала:

— Я вас любил, как сорок тысяч знаков любить не могут…

Алкоголь странно менял её мимику: тревожный прежде взгляд остекленел, а рот, напротив, обрёл неоправданную подвижность, и до того, как произнести какое-либо слово, губы и даже челюсти некоторое время причудливо двигались вхолостую, будто Рудина пыталась высосать нужные буквы из дырок в коренных зубах.

Прокатился сдержанный смешок, но Елена не смутилась:

— Я хотела бы выпить за любовь сестёр, светлей и страшней которой не бывает. И за ненависть. К врагам, о которых сказано давным-давно:«Два врага есть у женщины, два врага — время и…»— она намеревалась продолжить, но ей помешали. Задремавшая было Рудина покачнулась, локоть её сорвался с края стола, она дёрнулась, пытаясь сохранить равновесие, и опрокинула полупустую бутылку. Красное вино выплеснулось на скатерть и едва не залило чудесное платье Елены.

Тут заговорила Ларионова:

— Лизавета устала за хлопотами. Манечка! — позвала она Панаеву. — Вы тут покрепче многих будете, отведите госпожу директрису баиньки.

— Что ж, дамы, не пора ли нам перейти к культурной программе? — предложила Елена, чтобы сгладить возникшую неловкость. Кажется, она ничуть не обиделась на подвыпившую начальницу, но голос её чуть заметно сел, будто немного перехватило горло.

«Культурная программа?! О, господи, а вдруг здесь есть барды?» — Ольга в ужасе обвела глазами гостей, словно ожидая, что кто-нибудь сейчас выхватит из складок одежды жёлтую ленинградскую гитару и запоёт. Но ничего такого не произошло, дамы дружно поднялись и потянулись к выходу.

Подошла Алла, сменившая гнев на милость:

— Девочки, зал у нас этажом ниже, помогите мне спустить на лифте напитки… пожалуйста.

Все послушно закивали, а Сашка с готовностью схватила недопитое виски и нежно прижала его к вышитому на груди фениксу. И только Агафья возразила:

— Если можно, я лучше здесь помогу. Плохо переношу замкнутые пространства, поэтому в лифте не поеду, пойду по лестнице.

— Это называется клаустрофобия, — сказала Панаева, — я могу подобрать антидепрессанты…

— Да уж спасибо, обойдусь!

Ольга тоже захотела задержаться и убрать трапезную — очень надеялась пропустить бардов, если таковые будут.

— Не сегодня, — ответила Алла, — не в платьях же. Приходите завтра в девять утра, раз уж вы обе так любезны…

Ольга спускалась медленно, нога за ногу, поэтому когда она вошла, «культурная программа» уже началась. Помещение не походило на театральный зал в прямом смысле — просто два ряда кресел и диванчиков располагались полукругом перед небольшим возвышением, несколько светильников в полу изображали рампу, а все другие лампы были погашены.

Из колонок звучала древнейшая «Венус» Shocking Blue, дамы расслабленно потягивали алкоголь и наблюдали, как на условной сцене танцует Иванова в крошечном алом платье.

«И неплохо, надо сказать, пляшет».

— Она бывшая профессиональная танцовщица, — будто услышав её мысли, сказала Катя, бесшумно оказавшаяся рядом. — Пойдём, там в уголке место есть. И всегда можно уйти незаметно.

«Надо же, понимающая девушка», — подумала Ольга, а вслух процитировала песенку:

— «Богиня на горной вершине горит, как серебряное пламя…. I΄m your Venus, I΄m your fire» — что ж, так и есть, чисто Венера.

Потом окинула взглядом зал, полный хмельных женщин:

— Надеюсь, они не подерутся.

— С чего тебе вообще такое в голову пришло?

— Там, за столом, на минутку показалось, что некоторые из них готовы в горло друг другу вцепиться.

— Да, воображения тебе не занимать.

— Вдруг подумала, что между ними существуют давние отношения, старые счёты.

— Все счета когда-нибудь списываются.

— Не скажи…

У Ольги сложилось особое отношение к конфликтам. Она не терпела ссор, всегда искала возможность согласиться с собеседником — на словах, ведь действовать всё равно можно по-своему, — и была уступчива настолько, что многие считали её бесхарактерной. Причиной же являлись равнодушие к мнению большинства людей и уверенность, что истина не рождается в спорах, поэтому Ольга с лёгкостью позволяла оппонентам оставаться при своём. Но иногда и её удавалось зацепить. Существовали вещи, которыми она дорожила, и обиды, которые она не прощала. Тот, кто покушался на её подлинные ценности, обретал врага, тайного и мстительного. Не то чтобы Ольга предпринимала энергичные действия или выстраивала сложные схемы, нет, она просто наблюдала. Год или два человек жил под пристальным, хотя и не ощутимым до поры взглядом, пока однажды не совершал ошибку. Или, например, обнаруживал интересы в сфере, на которую Ольга могла повлиять. И тогда следовал молниеносный точечный удар. Обычно хватало одного звонка, нескольких слов, обнародования «лишней» информации в сети — просто удивительно, как легко разрушать чужие планы, если понимаешь ситуацию.

Ольга полагала, что ненависть слишком ядовита, чтобы носить её в себе. Застарелая обида отравляет, из года в год проявляясь хотя бы в снах, заставляет просыпаться с зажатым от ярости горлом. И неудачи, случившиеся по чужой вине, тоже нужно возвращать сторицей.

В других людях тоже умела чувствовать такие затаённые тлеющие угли, и во время праздничного ужина ей несколько раз показалось, что она буквально видит искры, вспыхивающие между женщинами. Что ж, хорошо, если она ошиблась.

На сцену меж тем вышла Ларионова в роскошной вишнёвой шляпе с лентами и, кутаясь в меха, спела несколько мяукающим голосом необычайно жалостный романс:

Я не спала всю ночь, я думала о Вас, О том, что жизнь моя, в который раз угаснув, Не возродится вновь в хитросплетеньи фраз, Как фитилёк внезапно вспыхивает в масле. Что жизнь всего лишь сон на кончике пера, Дрожащего в руках болезненно прекрасных, Что с каплею чернил она стечёт на лист И обернётся словом «непричастность». Что жизнь моя потеряна в снегах, Как наспех купленный рождественский подарок, Быть может, он для Вас был слишком прост и жалок, Но где мне взять другую жизнь для Вас? Что жизнь лгала, что жизнь была смешна, Что жизнь была — и разве это мало?.. Что тень моя слегка светлее стала, А значит, жизнь продлилась до утра.

В финале надрыв достиг апогея, и все очень смеялись, а на бис Ирина Станиславовна исполнила «А ну-ка убери свой чемоданчик» — так зажигательно, что под конец публика свистела (кто умел) и размахивала боа (у кого было).

А потом совершенно счастливая Алла выскочила на сцену и крикнула:

— Госпел, дамы!

— Даааа! — отозвался зал.

— God wants a yeees! — начала дредатая повариха.

— Yeee!!!

— Oh yeees!

— Yee!!!

— Yes to His will.

— Yesto His way…

Они повскакали со своих мест и пели, раскачиваясь, — женщины в голубом бархате, в переливающейся тафте, в розовых перьях, в белых кружевах и в красных чулках. Лица, подсвеченные снизу, были полны отнюдь не христианского экстаза, и ничего более странного Ольга в своей жизни не видела. «Come what may», — повторила она вслед за хором.

Но когда песня закончилась, она почувствовала, что всё это немного слишком для неё, и осторожно стала продвигаться к выходу.

Неожиданно её окликнула Елена, раскрасневшаяся и необычайно довольная:

— Ольга, вам нравится праздник?

— Очень. — Ольга заметила Жакоба, притаившегося в кружевах. — «Интересная всё-таки мания».

— Это прекрасно.

— Но я бы хотела лечь спать пораньше — пообещала Алле, что утром помогу с уборкой.

— Какая вы! Что ж, до завтра. Занятия в полдень, расписание будет вывешено в столовой после завтрака. И я надеюсь… вам будет у нас хорошо.

— Что ж, я тоже на это надеюсь.

У самых дверей столкнулась с Панаевой.

— Убегаете? — сладко улыбнулась та.

— Да, было чудесно, но я с трудом выношу бурные вечеринки.

— Нет ли здесь херофобии? — обеспокоилась собеседница.

— Что вы, Маша! — удивилась Ольга. — К херам отношусь с большой нежностью, да и какая связь?

Панаева взглянула осуждающе:

— Это боязнь веселья, неужели не знаете?

— Да, действительно, могла бы и догадаться, какое может быть веселье, если боишься… ээээ…

Панаева фыркнула, резко развернулась, подхватив голубой шлейф, и отошла.

Ольге стало неловко от собственного казарменного юмора, и она поспешила уйти.

Доставая из посудомоечной машины последнюю порцию тарелок, Ольга обдумывала вчерашние события. За два предыдущих дня она успела привыкнуть к приглушённым тонам обстановки и разговорам вполголоса, оттого ночное разноцветье с пением и танцами казалось сном, и теперь она пыталась понять — дурным или хорошим. Такие случались перед месячными и в полнолуние — яркие, тревожные, после которых просыпаешься усталой, с напряжёнными мышцами икр, будто всю ночь то ли гналась, то ли убегала. Вспомнила, что бледная луна, которую вечор успела заметить, действительно, круглела.

К завтраку вышли только помятые ученицы и кандидатки, видимо, дамы питались отдельно. А жаль, Ольге было безумно интересно рассмотреть их лица без косметики и хмельного воодушевления.

Покончив с едой, все остались на своих местах: ждали Елену. Она явилась в одиннадцать и прикрепила на доску объявлений несколько листочков.

— Позже, когда заработает сеть, я выложу эту информацию в открытый доступ для каждой из вас. — Наступило первое сентября, и Елена чуть изменила тон, отойдя от клана «девочек» и приблизившись к учителям.

Все, даже строгая Алла, снова спрятавшая дреды под платок, сгрудились возле расписания, регламентирующего их жизнь на ближайшую пару месяцев. Прочитав названия предметов, Ольга не поверила глазам, заподозрив, что так и не проснулась: «Альтернативная история литературы», «Мифотворчество и создание миров», «Героика и пафос», «Сексуальность автора — сексуальность текстов», «Позитивное мышление — залог продаж»…

— Что за блядский тренинг личностного роста?! — чересчур громко сказала она.

— Эй, спокойно, — ответила ей Панаева, — сначала посмотри, кто читает.

Ольга проглядела список преподавателей — да уж, кажется, в нём перечислены чуть ли ни все звёзды русскоязычной женской литературы. Многих она вчера не узнала в лицо, но имена говорили сами за себя. Пожалуй, из их уст даже кулинарная книга прозвучит откровением.

К ней приблизилась Марго, которая была сегодня ещё бледней и нелепей обычного, но хорошо хоть без пластыря. Протянула клетчатый листок, выдранный из молескина:

— Пароль. Будет прекрасно, если вы… эээ, дорогая, до занятий попытаетесь подключиться к локалке. Встретимся в классе, коли возникнут трудности — прихватите ноутбук. На первом уроке традиционно присутствуют и ученицы, и кандидатки, а так у нас разные уровни обучения, будем редко встречаться.

«Отличная новость», — подумала Ольга, но не сказала.

Трудностей не возникло, но на лекции она всё равно сидела с компьютером — уже давно разучилась писать от руки, точнее, записать умела, но потом совсем не могла разобрать то, что получалось.

Перед началом в класс вплыла Рудина в сопровождении невозмутимой Елены. Несколько опухшая после вчерашнего, директриса сдержанно пожелала всем «успехов и трудолюбия, трудолюбия и успехов» и неловко вышла. Ольга отметила пристальный взгляд Елены, устремлённый в спину начальницы.

Курс открывала «Альтернативная история», которую читала маленькая и ужасно умная Хмельницкая. У неё оказалась ехидная живая мимика и хриплый голос.

— Первым долгом я должна сообщить вам пренеприятнейшее известие: великой русской литературы не существует. — Она сделала эффектную паузу. Сашка не растерялась и выронила из рук толстенький блокнот, упавший в наступившей тишине с тяжелым стуком. Вообще, эта жареная новость ведома любому филологу, но следовало подыграть. Хмельницкая с удовольствием кивнула:

— Да, да, да, вам придётся переварить эту шокирующую информацию, прежде чем я продолжу. Забудьте всё, что вам вбивали в головы в школьные годы: литература наша молода, дика и необузданна, она вовсе не источник мировой духовности, как нам приятно было бы думать. В то время как в Европе писали романы, у нас едва зарождалась культура текста. В середине шестнадцатого века во Франции появился «Гаргантюа и Пантагрюэль», а у нас «Пётр и Феврония». Всерьёз к нашей прозе стоит относиться только с середины девятнадцатого.

— А Пушкин? — тоненько пискнула Сашка.

— А Пушкин — наше всё, — успокоительно покивала Хмельницкая, — но мы говорим не об отдельных гениях. Поймите, я не собираюсь вас переучивать, вы более или менее прослушали литературоведение в институтах. Я лишь хочу изменить точку зрения на общеизвестные факты. Мы будем изучать прежде всего развитие женской литературы. Которая, кстати сказать, в России набрала силу лишь в конце двадцатого века. Почему — это нам предстоит выяснить. Вы привыкли думать, что история творчества — мужская история, но мы начнём исследование с Сапфо, основавшей женскую школу искусств. Все знают, чем она и её девочки занимались на острове Лесбос… Секс — удивительный инструмент манипуляции общественным сознанием. С одной стороны, это сильнейший магнит, с другой — идеальное средство маскировки. Всех волнуют горячие подробности, но мало кого интересует что-то, кроме них. Если бы Мать, — Хмельницкая явственно произнесла это слово с большой буквы, — Сапфо беспокоилась о своей репутации в веках, ей следовало избрать другое прикрытие. Но ей было важно сберечь тайну, и она её надёжно спрятала. В древнегреческой культуре процветала идея об идеальном государстве, и женские школы кочевали по городам-утопиям, которые неизменно рушились под натиском варварского мира. В конце концов Матери Ордена поняли, что мы не сможем подстроиться под законы мужского общества. Следовательно, мы должны его изменить. Но прошли столетия, прежде чем их замысел начал воплощаться. На наших занятиях мы поговорим о том, как женщины пронесли свои секреты сквозь самые тёмные века, пережили охоту на ведьм, которая была вызвана в немалой степени тем, что тайну в полной мере сохранить не удалось. Затем перейдём к периоду нашего Возрождения, начавшегося с конца восемнадцатого века. Имена Джейн Остин, сестёр Бронте, Жорж Санд наполнятся для вас новым смыслом. Уже в двадцатом веке Натали Бэрни основала в Париже вполне легальную «Женскую академию» для писательниц. Она говорила, что война — детище мужчин, а женщины — матери жизни, и кажущаяся простота этой мысли не должна вас обманывать. Вы узнаете о том, как сердце Ордена перемещалось по всему миру и почему оно оказалось здесь. Изучите иерархию, напрямую связанную со структурой алфавита. Вы поймёте, как женщины стали властительницами умов, почему самые талантливые наши сёстры занимаются, например, сказками, почему Линдгрен, Янсен, Роулинг предпочли работать с детским сознанием, и что станет с поколением, чьи литературные герои созданы женщинами.

Хмельницкая помолчала.

— Но, дорогие мои, это будет только вводный курс. До Дня Клятвы я изложу вам лишь забавную конспирологическую теорию, полную натяжек и умолчаний. Если вы пожелаете вынести её за пределы Ордена, вас засмеёт любой мало-мальски культурный человек. Ни одного скрытого факта, ни одного документа, ничего серьёзного. Это делается для того, — она весело улыбнулась, обведя взглядом аудиторию и задержавшись на ошеломлённых кандидатках, — чтобы, если вы вдруг передумаете вступать в Орден, нам не пришлось вас убивать.

Отсидев две пары, девочки пошли на обед, а потом, не сговариваясь, двинулись в маленькую гостиную. Молчали всю дорогу, но когда Катя притворила тяжёлую дверь, Ольга не выдержала. Выскочила на середину комнаты и, обличительно указывая на мраморную Сапфо, воскликнула:

— Мракобесие! Мракобесие!

Агафья с видимым удовольствием уселась на мягкий диван, придвинула к себе любимую хрустальную пепельницу и закурила. Затянувшись, подняла на Ольгу глаза и поощрила:

— Ну-ну!

— Что — ну? Хочешь сказать, что все эти притянутые за уши идеи и невнятное обещание откровений произвели на тебя впечатление?

— Я хочу услышать твоё мнение. Так-таки и нет ничего?

— А что там может быть? Эта женщина знает историю на уровне бабушек с лавочки, читательниц альманаха «Популярная эзотерика»! Помнишь, у Реформатского было — о народном языкознании, когда, нахватавшись верхушек, происхождение слов устанавливают по формальному созвучию. Славянин — славь-ян-инь, крестьянин — крест-ян-инь. Ведь это бред одного уровня: все языки — от русского, а вся литература — от женщин, да? Ужас! Ужас!

— Разумеется, то, что нам изложили сегодня, сильно отдаёт бредом.

— Но?.. Ты веришь, что после того, как мы подпишем договор кровью, нам сообщат истину?

— Не то чтобы я поверила… Саш?

— Это, конечно, подозрительно. Но, Оль, ты список преподш помнишь? Весь цвет, без дураков. Хочешь сказать, они все идиотки?

— Кстати, что там с расписанием… — Ольге понадобился тайм-аут, и она потянулась за ноутбуком. — Оно уже должно быть в локалке, сейчас посмотрю.

Ольга вывела на экран табличку.

— Так, ну хорошо, ну замечательно… «Мифотворчество и создание миров», Евгения Максимова.

Вы читали этот её сериал про страну Видахаль? Первые книги три — отлично, но дальше же невозможно. Все герои желудочно озабоченные, ищут, где бы пожрать, а пожрав, хохочут, запрокинув голову. Они все у неё так, я проверяла. Хохочут и хлопают себя по коленям!

— Милая, — Катя пожала плечами, — она же у нас не литературное мастерство читает, а создание миров. Этот Видахаль снёс крышу целому поколению. В него подростки играют, за сэра Артурa все девочки в моей юности хотели замуж, а все мальчики мечтали о леди Лис.

— Да, не поспоришь. Ладно. «Сексуальность автора — сексуальность текстов», Лайза Радова. И где там секс? Она же интеллектуал и трудоголик. Несколько колонок о моде, минимум две большие статьи в месяц, лекции какие-то вечно читает. Когда?..

— Помнишь её вчера? — поинтересовалась Агафья. — В синем шелковом платье с декольте до пояса? На квартеронку похожа: огромные глаза, рот большой, пухлый, ноздри, прости господи, трепещут…

— И потом, — вступилась за Радову Сашка, — она три года вела еженедельную колонку о порнографии в искусстве. Ты бы смогла написать о сексе что-нибудь новенькое сто пятьдесят раз, а?

— Ну, — Ольга явно сдавалась, — это не мешки ворочать. Писать — не заниматься.

— А тебя что, нужно учить заниматься? — изумилась Агафья.

— Убедили. — Ольга давно выпустила пар, но из упрямства не сдавалась. — «Позитивное мышление — залог продаж», ИванОва.

__ ИвАнова, — немедленно откликнулась Катя.

Тут неожиданно возбудилась Сашка:

— Вот этого никогда не пойму. Знаете, я даже читала один её роман, шестидесятый, если не ошибаюсь. Меня, видите ли, интересуют механизмы успеха…

— Мы заметили…

Сашка проигнорировала подколку:

— Так вот, я не смогла. При всей литинститутской выучке дочитывать любой текст — не осилила. То, что герои картонные и косноязычные, что на детективную линию она положила — бог с ним. Но в конце начался полный мексиканский сериал, паралитики исцеляются, чуть ли ни мёртвые воскресают. Она явно вырвалась за пределы здравого смысла и унеслась в стратосферу…

— …Как Гребенщиков, — заметила Агафья.

— Чтоооо?! — переспросила потрясённая Ольга.

— Помнишь у него — «прыг, ласточка, прыг»?

— Прыг, а в лапках топор…

— Именно. Это тоже за пределами здравого смысла. Он уже давно просветлённый, ему плевать. И Джульетта в некотором роде гуру.

— Издеваешься, — с облегчением сообразила Ольга.

Катя задумчиво погладила по спинке металлическую собачку, украшавшую пустую пепельницу:

— Определённо в этой теории что-то есть…

— Так и вижу её с топором.

— И БГ в золотом платье.

Девушки не выдержали, рассмеялись, и напряжение этого нелепого дня понемногу покинуло их.

Но было с нею ещё что-то… Ольга обратилась к самым ранним детским годам, когда перед глазами чаще мелькают ноги, чем лица, и крупными планами — золотистая деревенская дорога, пыль и камешки. Внезапно на неё обрушился жар июльского дня. Ей почти ровно пять лет позавчера исполнилось, она бредёт по бесконечной сельской улице, смотрит под ноги, стараясь ставить босые исцарапанные ступни на чистый песок, избегая зелёных бутылочных осколков, овечьих катышков, острого щебня. Неожиданно утыкается в чей-то большой тёплый живот, который обвязан застиранным фартуком, пахнущим козой.

— Чья ты? Стешина? — Сухие руки трогают Олино лицо, приподнимают подбородок, почти чёрные глаза заглядывают в её, светло-карие.

— Моя мама — Светочка, а бабушка — Степанида, — немного стесняясь чудного бабкиного имени, отвечает она, — а сама я Ольга.

— Меня зови Настасьей. Пойдём, Ольга, молока дам.

Через мгновение сухой жар сменяется прохладой тёмных сеней, Оля пьёт из полулитровой банки жирное звериное молоко, а потом ей позволяют погладить белую комолую Марту по узкому лбу, между шишечек, которые у неё вместо рогов.

Потом Ольга бежит к голубой бабушкиной калитке, которая оказывается совсем рядом, через улицу, перескакивает высокую приступку, в очередной раз чуть ссаживая кожу под коленом, и несётся к маме, хвастать.

Чёрно-рыжий вислоухий Пират гремит цепью, молча кидаясь навстречу, но узнаёт и отходит в будку, заступая лапой в алюминиевую миску с водой. Дверь в дом тяжела и тоже выкрашена в бледно-голубой, и за лето Оля успевает запомнить карту отслоившихся островков краски, которые рассматривает каждый раз, пока тянет на себя толстую железную ручку. На терраске никого, она быстро проходит тёмный страшноватый коридор, заставленный мёртвыми вещами, открывает ещё одну тугую дверь, минует кухню с холодной печью и оказывается, наконец, в комнате, где мама и бабушка пьют по седьмой чашке из остывающего самовара.

— Я пробовала звериное молоко! — Назвать его козьим не поворачивается язык, слишком оно пахло жизнью. — А у Марты рогов нету! Баба Настасья сказала, что даст подоить!

Это были главные новости, но бабушка прицепилась к неважному:

— Ты зачем, гайдучка, к Наське лезла?

— А что, — немедленно вступилась мама, которую бабушка за склонность к спорам звала поперёшницей, — нельзя?

— Говорят, ведьма она и под немцами была. Подозрительная. Картошку не садит, цветами не торгует, курей нет, молоко только для себя, на пензию, говорит, живёт. Вот откуда у ей такая пензия?

— Ну тя, мам, глупости болтать, — в родной деревне Светочка стремительно опрощалась, на время теряя лоск, — пусть девка ходит, молоко пьёт. Ты ж коз повывела, теперь дитё по чужим бабкам бегает.

Зорьку и Звёздочку Стеша зарезала осенью, потому что сама же Светочка из года в год жаловалась на вонищу от козлят, которых на зиму брали в дом. Но сейчас собачиться не стала, только поджала губы и посмотрела на дочь понятным взглядом: «Дура ты, дура, не при ребёнке сказать…»

Из всего разговора Оля поняла, что к бабе Настасье ходить не запретили, и назавтра уже благоговейно обмывала розовое козье вымя, обтирала белой тряпочкой, надавливала кулачками сверху вниз и старалась, чтобы тугие струи попадали точно в жестяное ведёрко. Только один раз руки дрогнули от напряжения, густое молоко хлестнуло по коленке, и Оля быстро нагнулась, слизала каплю, а потом тревожно взглянула на старуху — не отругает ли за убыток? Но та смотрела куда-то поверх её головы и ничего не заметила.

Они продружили до начала августа, а потом у мамы начался отпуск, и Олю отвезли на юг, к морю. Хотя как — продружили? Разве можно наладить отношения с камнем? Только прятаться в его тени от жары, а вечером, наоборот, греться о тёплый бок, пока он медленно остывает, отдавая накопленное. В Настасье было спокойствие, которого Оля не замечала ни в суетливой матери, ни в раздражительной бабушке. Она ни на что не сердилась, редко отвечала на вопросы и никогда не пускала девочку в дом дальше сеней. Но необидно не пускала, не из вредности или в качестве наказания, а просто нельзя было туда, вот и всё. Они чаще встречались во дворике под виноградом, который невесть как прижился в средней полосе, не вызревал, конечно, но давал тень над столом и двумя лавками. Садились друг против друга, недолго разговаривали и расходились. Эти встречи обеспечивали Ольге необходимую порцию взрослого и значительного, которая была нужна её маленькой жизни, как подпорка — лозе, чтобы подниматься, расти вверх, а не стелиться у ног больших людей.

Однажды она осмелилась повторить непонятное за бабушкой — как это, «под немцами»?

Против обыкновения Настасья ответила, рассказала, как жила во время войны на Украине, как при отступлении фашисты всех стреляли, а она спряталась в сортире, пролезла в дыру — худенькая была девка, и сидела там, в говне по шею. Оля слушала и даже не дрогнула от ужасного слова, потому что разговор важный, а Настасья тем временем вспоминала, как автоматные очереди прошивали хлипкие стенки, и если бы она побрезговала и не залезла в говно, убили бы. И до ночи там просидела, а потом пришли наши и спасли, только очень ругались, что воняет. Обливали её из шланга, а она молчала, потому что от страха пропала речь. Потом вернулась.

Оля решилась и спросила о том, что занимало её уже много дней, — откуда на запястье у Настасьи следы выцветшей наколки, ведь такие бывают лишь у бандитов и моряков. Оля не разобрала, что написано, не умела читать, да и тонкие синие линии почти терялись в морщинах, но они там были. Но минута удачи закончилась, старуха больше не хотела говорить.

Перед Олиным отъездом Настасья впервые явилась сама — приблизилась к калитке и подождала. Вокруг неё скакала игривая Марта, иногда вскидываясь на задних ногах, будто танцуя, — ручная, как собака. Бабушка неожиданно быстро их заметила, вышла, с минуту они разговаривали, потом разошлись. Оля в это время укладывала с мамой сумки, но внезапно встревожилась, выбежала во двор и успела увидеть только прямую широкую спину Настасьи и вертлявый козий хвост. А бабушка показала ей гостинец: в школьную клетчатую бумагу завёрнута странная штука — наплетённая на палочку вишня. Черенки как-то хитро связаны, так что ягоды лежат плотными тёмными рядами.

— Наська наказала тебе передать. Возьмёшь? — спросила бабушка.

Странный вопрос, Олю никогда не спрашивали, хочет ли она принять подарок, давали, и всё. А тут и бабушка, и мама, выглянувшая следом, молча ждали её ответа.

— Возьму, — солидно ответила Оля и взяла вишню. Одна ягода оторвалась, запрыгала по твёрдой натоптанной земле, но девочка поймала её, обтёрла и быстро засунула в рот. В ужасе посмотрела на маму — сейчас закричит: «Куда, грязное!» — но та промолчала. Оля и сама была с головой, но именно это угощение казалось важным съесть всё, до последней кисло-сладкой ягодки. Села на крыльцо, подстелила на колени тетрадный листок и не встала, пока не доела. Завернула косточки и черенки, пошла в огород и закопала, а палочку оставила на память. Это её первый взрослый подарок, надо беречь.

Пока возилась, её не дёргали и не ругали потом за несмываемые пятна сока на руках и на платье, отправили в город, как есть, перемазанную и с урчащим животом.

Потом были бесконечные недели на море, яркие, искрящиеся, полные новых ощущений и вкусов, но все они слились в переливающееся сияющее чудо и забылись, а вот вишню, скачущую по двору, она помнила.

К сентябрю вернулась загорелой и почти белоголовой, в садике предстоял выпускной год, но на последний летний выходной мама отвезла её в деревню, поздороваться с бабушкой и тут же обратно, благо на автобусе полчаса езды.

После традиционных ахов про то, как выросла, после того, как заставили задрать платье, оттянуть резинку трусов и показать, какая там белая, а тут чёрная, бабушка сказала:

— Наська-то — померла, — осуждающим тоном, будто сообщала об очередной скандальной выходке подозрительной соседки.

Светочка прикрыла рот ладонью: она старалась не говорить о смерти при ребёнке, не нужно детям про это.

— Похоронили намедни. Козу Томка Жгалина забрала, они с Наськой вроде как знались, дом родня продаст. А тебе, — наклонилась к Оле и сказала чуть насмешливо, — она завет оставила. Можешь к ней в цветник пойти и нарвать роз.

Олю поразила не столько новость, сколько нежданное слово из бабушкиных уст — у них говорили «в огород» или «на грядки», а цветники были только в сказках Андерсена.

И её в самом деле отвели в пустой сад, где желтела коротенькая трава и росли плотные колючие кусты, усыпанные мелкими чайными розами, хотя почему они так назывались, Оля не понимала — на самом деле они были молочные, лишь слегка подкрашенные заваркой. Дали крышку от коробки рафинада, царапая руки, она нарвала в неё цветов, одних только головок, и ушла. Увезла с собой в город и долго потом хранила вместе с вишневой палочкой. через полтора года, весной, вернувшись из школы, не нашла своих вещей — мама как раз решила сменить мебель в детской, проинспектировала ящики письменного стола и сказала, что в лепестках завелись мошки, поэтому их пришлось выкинуть. Но к тому моменту это уже не имело особого значения.

Вот и всё. Ольга подумала, что безнадёжна — никакого более волшебного обряда в её жизни не случалось, а это разве считается?

Теперь она хотела поговорить об этом с Катей, но та сдержанно зевнула и встала:

— Оль, давай завтра? В воскресенье к девяти не вставать, так что сможем вечером посидеть подольше. Ты приходи ко мне, хорошо? Часов в одиннадцать.

Комната, где происходил разговор, выглядела случайной: обстановка безлична, как в дешевой гостинице, ничего интересного, всё очевидно с первого взгляда — здесь не живут.

Угадав вывод, Елена пожала плечами:

— Незачем устраивать под себя одну комнату, если в твоём распоряжении целый дом. Гораздо больше удовольствия я получила, когда мы с Машей Панаевой придумывали вашу спальню.

— Спасибо вам за неё, кстати. Встряхнуло.

— Ах, нетрудно стать волшебником, когда имеешь дело с людьми, воспитанными в советское время. Если мама работала в магазине — одни характерные воспоминания об интерьерах детства, если дедушка был кабинетным учёным — другие.

— Ну уж не до такой степени всё было одинаково.

— Да, но достаточно одного совпадения, чтобы запустить цепочку ложных воспоминаний. Тогда уж если делали вещь, то в миллионе экземпляров. Например, почти в каждой семье на новогодней ёлке был стеклянный домик. Знаете, почему именно он? Домик казался необычным в отличие от простых шаров и сосулек, и его покупали «за оригинальность». В итоге был у всех. И в наборы украшений он всегда входил. Прибавьте книжку Цыферова про слонёнка, красную круглоглазую неваляшку, тетрадь в узкую линейку с правилами октябрят, и всё — и девяносто процентов советских детей узнают и вспомнят то, чего и не было.

— Но зачем это в моём случае? Я вроде тоски по прошлому не испытываю.

— Мне просто хотелось, чтобы вам было уютно. И, — она изобразила скромною фею, — так приятно удивлять!

— Какая прелесть. А Катю вы мне подсунули тоже с целью удивить?

— И порадовать. Вам ведь нужна подруга на первых порах.

— Да, и Алёшу заодно порадовали.

— Мы проанализировали причину вашего отказа и пришли к выводу, что этот человек мешает.

— Вам?

— Вам. Если бы он мешал нам, мы бы его иначе устранили.

— Уй, какие грозные!

— Шучу, Оля. И, заметьте, я даже не извиняюсь за так называемое вмешательство в личную жизнь.

— Чего уж там.

— Он стоял на вашем пути к совершенствованию, но сманить его оказалось проще простого.

— Не спорю. Как мы сегодня выяснили, у вас есть разные методы воздействия, но и льстить себе не стану — Алёшу не обязательно было опаивать, чтобы увести.

— А вы его любили?

Ольга задумалась.

— Пользуясь терминами моей юности, я влюбилась. То есть я о нём много думала, искала встреч и очень огорчилась, когда он меня бросил. Лет десять — пятнадцать назад назвала бы это любовью и, возможно, даже раздула бы её из того, что чувствую. Но сейчас я в состоянии отложить переживание до лучших времён, когда возникнет желание им насладиться или написать о нём. Не очень-то похоже на любовь. Но я честно старалась ему понравиться, жаль, что Катя, с её косточками, оказалась привлекательней.

— Ах, дело не в физиологии — не только и не столько. Вы предпочли попридержать эмоции, а она на них сыграла. Этому у нас тоже учат.

— После Дня Клятвы?

— О да.

Ольга воскликнула с фальшивым воодушевлением:

— Давайте, давайте же поговорим об этом! — Она потихоньку начинала злиться. Разговор шел не совсем так, как предполагалось.

— Давайте! — не менее фальшиво обрадовалась Елена и продемонстрировала немедленную готовность к диалогу, подкатившись на кресле поближе к дивану.

Глядя, как она усердно перебирает пятками, отталкиваясь от пола, Ольга почувствовала приступ симпатии, который тоже не планировала. «Смешная она всё-таки. Точнее, умеет быть смешной».

— Вы прекрасны, Елена. Скажите мне попросту: магия существует?

— А что я должна ответить, чтобы вы согласились остаться с нами?

— Правду.

Елена огорченно вздохнула и чуть отодвинулась вместе с креслом:

— «Два врага есть у женщины, два врага — время и правда»— слышали когда-нибудь эту фразу?

— Не могу вспомнить…

— Ну, неважно. Правды не существует. Это условное понятие, используемое для обозначения приблизительного соответствия реальности нашим представлениям о ней. Истина одномоментна. За секунду до и через секунду после это уже «не совсем то».

— Мадам, а без воды?

— Оля-Оля, вот всегда так: говоришь по-настоящему важные вещи, а их нетерпеливо пропускают, ожидая, когда же самое главное, «да» или «нет». А побеждает, Оля, тот, кто слушает паузы.

— Как не стыдно кормить детей пустословием.

— Оля-Оля. Меня оскорбляет неточность, вялый диалог, реплика ради реплики. Я всё-таки редактор. Поэтому слушайте сейчас.

Голоса она не повысила, но атмосфера сгустилась столь явно, что вроде бы даже освещение изменилось.

«Интересно, у неё в кресле кнопочка или меня чай не отпускает?»

— Мы можем управлять сознанием читающего. Мы можем сделать так, что тысячи женщин заплачут или засмеются, обнимут своих любовников этой ночью или прогонят. По нашему слову они поднимутся и совершат ряд определённых поступков.

— Для чего это?

— Оля, если подумать, чем отличается женщина от мужчины? При условии, что первую реплику мы пропустим по причине её банальности?

— Тогда… по большому счёту, только способностью к деторождению.

— Именно. Мы умеем делать людей и оттого знаем цену жизни и смерти. Мужчины — прекраснодушные теоретики, всегда готовы к мистическому озарению и пониманию чего угодно, но доподлинно они не знают. Мясом — не чувствуют. Они даже не способны толком испугаться смерти. Их плоти не знакомо ни животное ликование творца, ни черный ужас перед полной и окончательной гибелью.

Елена говорила абсолютно серьёзно, и Ольга попыталась снизить пафос:

— «Животное ликование творца»? Говорят, Творец, он же Бог, напротив, весьма возвышен.

— Потому что это мужской бог, деточка. Женская Богиня родила жизнь в муках и дорожит ею превыше всего на свете, потому что точно знает: смерть — есть.

— Дорогая Елена, мне неуютно на почве теологических споров. Допустим, мы договорились о превосходстве женщин. И?..

— Получается, мы живём в мужском мире, в мире существ, не знающих цены жизни и не верящих в смерть, творцов от ума, а не от сущности. Именно их непонимание толкает человечество к гибели.

— Ах, ну тогда конечно. На какое число назначен бабий бунт для спасения Земли?

— Оля, мы не идиотки. Оглянитесь ещё раз вокруг. В наших руках медленно накапливается сила — годами, веками, тысячелетиями. Впереди долгий путь, но он уже короче пройденного. Мы выращиваем и воспитываем новых людей, и когда наступит наше время, всё произойдёт естественно, почта естественно. Но только при условии, что мы не отступим от пути ни на шаг, и самые талантливые женщины каждого поколения будут разделять наши цели.

— А в чём они, цели ваши?

Было видно, что Елена устала и махнула рукой. Она и не собиралась за один разговор обратить эту девушку в свою веру, достаточно было заронить всего несколько мыслей. Но её утомили ехидные и бессмысленные реплики собеседницы, поэтому она сменила тон и заговорила с ленивой насмешливостью:

— Мы хотам сделать мир лучше. — «Не желаете верить — не настаиваю», — звучало в её голосе.

— Других резонов нет?

— Мы хотим контролировать общество.

— Уже лучше.

— Мы получаем двадцать процентов от доходов каждого члена Ордена.

— Совсем хорошо. Но всё-таки, где же пра… прошу прощения, я уже поняла, что это неприличное слово. — Короче, выберите один вариант. Пожалуйста.

— Это вы, Оля, выбирайте. Этот или другой, всё равно. У нас есть инструменты. Хотите получить к ним доступ — нужно заплатить.

— Двадцатью процентами гонораров?

— Вообще всех доходов. И обязательствами, а если понадобится, жизнью.

— Bay.

— Есть ещё вопросы?

— Ага. Магия существует?

— Да. Нет. Идите, вы мне надоели. — Она, конечно, улыбалась. Но Жакоб взвился и засвистел. Ольга сначала подумала, что он уловил раздражение хозяйки, но сычик метнулся к выходу, а Елена бесшумно вскочила и устремилась за ним. Она выглянула, и Ольга из-за её спины успела заметить, как затворяется дверь в кабинет Рудиной.

— Лиза-Лиза, — пробормотала Елена, и Ольга содрогнулась, потому что она повторила это имя совсем не так, как повторяла её, — с укором и даже лёгкой угрозой, — а с глубочайшей печалью. — Похоже, я сделала большую ошибку.

Ольга поняла, что это было сказано не ей. Пора уходить.

— Что ж, прощайте, Елена, спасибо за беседу.

— И вам спасибо, хороших снов, Оля. — Она оставила без внимания кокетливо-решительное «прощайте».

Дама А спускалась в узком зеркальном лифте, с красным ковриком на полу, рассматривала своё невесёлое отражение и привычно отсчитывала секунды: десять, двадцать, сорок, шестьдесят. Глубоко, очень глубоко. Как хорошо, что её не пугают эти катакомбы. Клаустрофоб может достичь в Ордене высокого положения, но никогда не поднимется на самый верх — именно потому, что не способен опуститься вниз и комфортно там себя чувствовать. Не зря говорят, что для успеха, помимо трудолюбия и таланта, необходим серьёзный процент везения. Оказаться в нужном месте в нужное время, да ещё обладать каким-то пустяковым качеством или, наоборот, не иметь мелкого недостатка, который помешает чему-то важному.

Жакоб Третий не очень любил подземелье, но мужественно сопровождал свою госпожу. Они проследовали в кабинет, нарочито огромный, чтобы избежать даже намёка на давление толщи грунта над головой.

Дама А поклонилась портретам Основательниц, погладила герму Сапфо — настоящую, в отличие от копий, что хранились наверху — и в гостиной для девочек, и в Капитолийском музее. Пробежала пальцем по корешкам бесценных первоизданий, надеясь почерпнуть силу, необходимую для предстоящей встречи.

Что ж, тянуть больше нельзя. По внутренней связи вызвала даму В и стала ждать.

Та прибыла минут через десять — добираться до грузового лифта было чуть дольше, чем до пассажирского, но дама В пользовалась только им, чтобы хоть как-то облегчить своё пребывание в замкнутом пространстве — он раза в три шире, хотя и без зеркал, и обшит обычными пробковыми панелями.

Дама А не стала садиться за свой величественный стол, выбрала покойное низкое кресло, гостью усадила напротив, лицом к светильнику.

— Спасибо, сестра, что скоро откликнулись на моё приглашение, несмотря на поздний час. Я приготовила кофе, чтобы мы не заснули. Правда, не подумала, выбрала маленькую джезву, ну да ничего, всегда можно повторить.

Неторопливо побеседовали о последних событиях, попивая пряный кофе, потом хозяйка отлучилась ненадолго, чтобы сварить ещё. Дама В уже ощутила некоторое беспокойство, а главный разговор ещё предстоял. Она доверяла сестре, но всё- таки тревожилась.

Наконец та вернулась с новой туркой, побольше, разлила содержимое по чашкам.

Дама В поторопилась попробовать, обожглась и закашлялась.

— Не спешите так, пусть остынет. Я сегодня виделась с Ольгой. Боюсь, мы допустили оплошность.

Гостья кивнула и отставила чашку.

— Наша малышка совершила ряд ошибок. Это её первое задание, она не справилась.

— Не только малышка, не только… Да вы пейте, пейте.

Дама В покорно глотнула и снова поперхнулась.

— Помнится, наши тесты выявили самую низкую совместимость за всю историю Ордена — девяносто один процент за то, что девочка нам подойдёт. До этого похожий результат был только у одной кандидатки, остальные показывали девяносто шесть — девяносто семь.

— Да, но той кандидаткой были вы, сестра. Я сочла это хорошим знаком. Опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление… — Она разом охрипла, от ожога или от волнения.

— Разумеется. Я не упрекаю. Но вы как-то стали сдавать в последнее время. Зачем-то наговорили кандидатке лишнего о лабиринте… Так увлеклись имиджем маразматической старушки, что я начала всерьёз опасаться за вас. — Она улыбнулась, смягчая слова, и собеседница машинально оскалила в ответ мелкие фарфоровые зубы, но сердце её заколотилось и толкнулось к горлу. Она прижала руку к груди.

— Что, кофе крепковат? Простите, не рассчитала. Скоро отпущу. Но скажите, Лиза, — дама А впервые за весь разговор… да что там — впервые за все годы их общения, назвала её так здесь, в подземелье, где царила суровая дисциплина, — что у вас на душе? Вижу, вы беспокоитесь.

— Я… мне… — на неё вдруг накатила идиотская храбрость, — хочу спросить то же, что и эта дурочка сегодня. Да, случайно услышала, извините, на мгновение показалось, что вы увидели в ней преемницу для… в общем, показалось. Так вот, мы все должны время от времени задавать себе эти вопросы. Зачем нужен Орден?

— Чтобы собирать, передавать и охранять знания.

— Но знания наши, секреты, усилия — для чего?

— Мы хотим сделать мир лучше.

— Магия существует? — Да.

— Но почему же сегодня вы не сказали ей?

— Что?

— Правду.

— Лиза-Лиза. Повторюсь: что вас беспокоит?

— Я вижу наши финансовые документы. Доходы растут, тиражи высоки, как никогда, но почему страна, избранная пристанищем, стремительно катится в пропасть? Сначала развалилась на куски, теперь и части её рушатся. Либо мы действуем неправильно, либо усилия Ордена вообще ничего не стоят. Мы слишком озабочены собственными целями, главный жупел — утечка информации. «Ах, наши тайны, ах, не дай бог намекнуть на сакральное в беседе с непосвященным!» Мы похожи на человека, который тщится донести стакан воды, не расплескав, в то время как вокруг нарастает землетрясение.

— Вы мыслите категориями однодневки, которая, увидев закат, воображает, что мир погибает. Как наследник мшелоимца, что поселился в доме, набитом хламом, и не желает ничего выбрасывать, предпочитаете задыхаться, задыхаться, пока горы мусора не погребут вас. Нужно расчистить эту землю, прежде чем строить новое общество.

Дама В почувствовала, что ей не хватает воздуха, но сестра заметила её тревогу и сбавила напор:

— Успокойтесь, Лиза. Ещё не сейчас, не при нашей с вами жизни, но победа близка. Мы в нескольких шагах от власти, не только тайной, но и открытой. Что же до секретов и стакана воды… Нет, мы похож и на того, кто несёт зажженную свечу по дну пустого бассейна[6] Святой Екатерины. Только бассейн этот бесконечен, по крайней мере не на единственную жизнь, и человек борется с ветром вечности, с собственными трясущимися руками и даже со своим — живым — человеческим — дыханием. Кроме сбережения пламени, одно только важно: когда остановится его сердце, свечу примет другой. И огромная воля требуется, не только чтобы нести и охранять, но и чтобы вовремя отдать, разжать хватку и уступить миссию следующему, тому, кто сильней. Не погубить дело слабостью. А вы устали, очень устали, Лиза. Я отпущу вас, скоро. Будет маленький низкий домик, и сад, и сколько угодно свободного времени. Идите. И помните…

Дама В, уже направившаяся к выходу, обернулась.

— Помните: «Два врага есть у женщины, два врага — время и правда. Я обманываю и смеюсь над ними, но только до тех пор, пока не ослабею».

Когда за ней закрылась дверь, дама подошла к портрету Джейн Остин и с усилием сдвинула его. За ним обнаружился пульт. Она поколдовала над кнопками, потом передвинула Основательницу на место.

— Лиза-Лиза, — шёпот её отозвался смертной тоской, так что Жакоб, смирно сидевший на одной из рам, забеспокоился и жалобно засвистел — дьюу, дьюу.

Рудина брела, держась за стену, ей хотелось как можно скорей подняться наверх, но сердце совсем обезумело, и тяжелое тело дрожало каждой клеточкой.

Вызвала лифт, но кабина, оставленная ею на этом уровне, поехала откуда-то сверху, и каждое мгновение задержки усиливало панику. Наконец двери раздвинулись, Рудина вошла и поскорее нажала нужную цифру. Забилась в самый угол, чтобы перед лицом остался максимум свободного пространства — ей достаточно близко увидеть стену, чтобы начать задыхаться. Медленно начала обратный отсчёт, стараясь не частить:

— Шесть-де-сят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…

Клаустрофобию она приобрела в юности, довольно невинным образом. Жарким, сказочно далёким студенческим летом отправилась с однокурсниками в пеший поход по Крыму. Рюкзаки, костры, гитары — тогда это казалось настоящей романтикой. Экипированы были кое-как, но Лизе от дядюшки-геолога достался и спальник, и крошечная палатка, пожалуй, меньше, чем одноместная — узкая, будто чехол от лодки.

Где-то в районе Симеиза к ним присоединилась Лялька — крупная широкоплечая девушка, смешливая, кудрявая и ласковая, хотя габариты подразумевали некоторую грубоватость. Но Лялька была томная, как корова, любила обниматься со всеми без разбора, укладывала тяжелую голову девочкам на колени, загребала их большими загорелыми руками, покрытыми густым персиковым пушком. Больше молчала, вздыхала, чисто пахла здоровым животным и морем. К вечеру выяснилось, что нет у неё даже спальника, и чуть захмелевшая от дешевого сладкого вина Лиза пригласила сиротку к себе переночевать.

Они заползли в палатку, укрылись. Лялька прижала её к себе, потому что места было мало. Лиза сначала сопела, уткнувшись в голое горячее плечо, потом стало совсем жарко и душно, и она отвернулась к зелёной стенке, оказавшейся перед самым носом.

И вот тут-то на неё накатило — в первый, но не в последний раз в жизни. Какое-то двойное удушье, когда воздух снаружи кончается, а горло схватывает так, что и было бы чем — не вздохнуть. Перед глазами сделалось красно и темно, но тело не спешило проваливаться в обморок — сначала рассудок закрутило в воронку смертного ужаса. Спасение было, где-то маячил выход, Лиза не видела его в кромешной крымской ночи, но, к счастью, слабый ветерок дотянулся до неё, освежил перекошенное судорогой лицо. И Лиза, как умирающий зверь, рванулась на волю, освободилась от тяжелых рук и буквально вывалилась на голую землю.

— Ты чо? — за ней выползла изумлённая Лялька.

— Ничего. Я тут. Тут посплю. — Дыхание восстанавливалось медленно, воздух вызывал боль в лёгких, сведённых спазмами.

— А замёрзнешь?

— Ничего. Куртку возьму.

— Ну, смотри, — пожала плечами Лялька и вернулась в палатку.

Лиза до утра протряслась от холода у потухшего костра, а на следующий день проявила чудеса дипломатии и сплавила соседку, откупившись спальником. Но всё равно до самого конца похода не смогла толком спать в своём маленьком низком убежище, однажды превратившемся в западню. Ложилась головой к порогу, так, чтобы смотреть на улицу, до смерти пугалась любопытных ежей, приходивших ночью воровать запасы, но ничего с собой поделать не могла — удушье оказалось страшней всего на свете.

Этот ужас остался с ней на всю жизнь, и сейчас она ехала в лифте, отсчитывала тридцатый вдох-выдох, держась из последних сил. И наконец лифт остановился.

«Ошиблась? Ещё подниматься и подниматься, или я отвлеклась?» Просчитаться не могла, каждая секунда, оставшаяся до выхода, лежала у неё на груди камнем, и было их ещё много, она чувствовала.

Раньше, чем поняла рассудком, услышала своё тело, завопившее от страха. Она снова в ловушке.

Впрочем, в этот раз ей повезло: теперь сердце стало гораздо слабее сознания и воли к жизни и милосердно остановилось до того, как Лиза опустилась на самое дно отчаяния.

Ольга оглядела комнату: вроде бы ничего не забыла и ничего лишнего не унесла с собой. Нерешительно повертела в руках жестянку со сгущёнкой, подарочек Аллы, который не успела съесть.

«А и возьму — чего ж не взять? Это же как лисичкин хлеб». Ольга вспомнила, как бабушка, когда ходила в лес за шишками для самовара, приносила ей подарок. Разворачивала чистый клетчатый платок и доставала два куска чуть подсохшего орловского хлеба.

«Вот, — рассказывала, — встретила лисичку, она и говорит: «Я знаю, у тебя есть внучка, Оленька, отнеси ей от меня гостинец», — положила на пенёк и убежала».

Оля так гордилась, что о ней знают лисички, и хлеб этот был особенный. Почти такой же отрезали от буханки тёмным ножом с белой пластмассовой ручкой, перевязанной синей изолентой, а чуть раньше покупали в «палатке» — крытом фургоне, который дважды в неделю приезжал к церкви, и через его заднюю дверь какие-то мужики продавали водку, сахар и этот вкусный, не магазинный хлеб. Но бабушка приносила чуть другой, лисичкин, и всё тут.

С тех пор у Ольги осталась привычка привозить из путешествий Лисичкину еду — самолётное печенье, маленькие шоколадки, которые подают в гостиницах к эспрессо, или просто орешки, взятые из дому и не съеденные, — по возвращении они обретали какой-то особенный вкус. Так что варёная сгущенка тоже сгодится.

Перед дорогой погладила «дедушкин» стол, посидела в потёртом зелёном кресле — хоть и поддельное, но это прошлое ей нравилось, а вещи не виноваты, в отличие от людей, никогда и ни в чём.

Немного беспокоилась, удастся ли беспрепятственно покинуть территорию базы, но все двери были открыты, охранная система не включилась. Иллюзий насчёт собственной незаметности не возникло — не сбежала, её просто отпустили.

Небо уже посветлело. С того безумного чаепития прошло часов шесть, а казалось, будто жизнь кончилась. Новая не началась, в мире царило безвременье и туман, солнце ещё раздумывало, показаться Ольге или подождать. Так она чувствовала и не хотела разбираться, что это: остатки наркотиков бродили в её крови или вправду кто-то придерживал стрелки часов, решая её судьбу. Не ощущала страха, только грусть, глубокую, как самая холодная река, самое сердитое море, самый тёмный лес. Эта глубина могла забрать всё что угодно: и память, и преступление, и боль, и всего человека. Такой грустью хорошо укрывать прошлое, когда кончается любовь, — больно не будет, будет никак.

Наверное, всё-таки наркотики — ну что она потеряла, чтобы накопилось внутри столько тумана? Месяц жизни, непонятные перспективы, едва начавшееся волшебство, обещанную власть, девочку эту фальшивую. Ягоду. Алёшу даже и не скажешь что потеряла, его не было.

А значит, не из-за чего меняться в лице.

Вот и просёлок закончился, начался серпантин. Поначалу Ольга боялась заблудиться, ведь сюда приехала в полусне, не запомнив дороги. Но теперь вряд ли можно сбиться с пути: с одной стороны скала, с другой обрыв, иди себе, пока не спустишься, а там разберёмся.

Она вдыхала сырую взвесь, гадая, сколько предстоит идти — минут или часов, пока солнце не появится, не высушит воздух, не позволит осмотреться и оценить расстояние.

Но шум за спиной предупредил, что ни часов, ни минут у неё, может, и не осталось. Огромный школьный джип догонял её, а справа — несколько метров пустоты и побитый асфальт внизу, слева — каменная стена. Что ж, можно только прижаться к ней спиной и зажмуриться. Помолиться, что ли?

Ноутбук оттягивал плечо, а рюкзак она поставила у ног. Не стала закрывать глаза. Если ей осталось увидеть только туман и гору и чёрную машину — что ж, она досмотрит до конца. Повернулась, пытаясь разглядеть, какое лицо у её смерти, но, конечно, не смогла, фары слепили, да и стекло тонированное. Тем более смерть не спешила, машина затормозила, приоткрылась пассажирская дверь. Ольга, волоча рюкзак, неторопливо обошла джип и села рядом с водителем.

— Хочешь, сумки назад кинь.

— Спасибо, тут достаточно места.

Поехали. Некоторое время обе напряженно смотрели вперёд, но первой не выдержала Катя. Не могла решить, извиняться или объяснять что-то, но и молчать не получалось. Спросила глупо:

— Едешь?

«Реплика ради реплики, вялый диалог», — вспомнила Ольга, но всё же ответила:

— Еду.

А что тут сказать.

— Поговори со мной.

Промолчала.

— Поговори со мной. Мне плохо.

— Тебя ещё и утешать?

— Прости.

— Ой, вот только не надо. Разве ты могла поступить иначе?

— Нет.

— А хотела?

— Нет.

Машина, поначалу осторожно кравшаяся, прибавила скорость.

— Нет! Я хотела, чтобы ты была с нами! Чтобы твой дар — а ведь он у тебя есть, я читала, — чтобы он раскрылся, как цветок, лотосом с тысячью лепестков, а не полевым лютиком. Без Ордена ты всю жизнь будешь изобретать велосипед, а у нас технологии. Нет, у нас сила, мудрость тысячелетий!

Ольга повернулась к ней всем корпусом:

— Рудиной наслушалась?

— Вот ещё. Старая кукла уже отыграла.

— Это было очевидно. И вообще, кому управлять писателями, как не редактору…

— Не упрощай. — Катя смотрела на дорогу, но изредка бросала на Ольгу странные взгляды, то ли проверяя реакцию, то ли искренне переживая. — Душа болит за твой талант.

— А ещё за что?

— А ещё ты мне нравишься.

— Ты тоже мне нравишься. Но это не повод ввязываться в торговлю гербалайфом, хотя бы и от литературы.

— Ты не веришь? Ты нам не веришь?! — Катя казалась искренне удивлённой.

Ольга помолчала, что-то для себя решая, посмотрела на девушку: худое тело в чёрной маечке, напряженные пальцы, удерживающие руль, серебряный профиль, светлые, часто моргающие ресницы.

Когда заговорила, голос её звучал иначе, ниже и нежней. Положила на острое плечо руку, и собственная ладонь показалась ей широкой и крепкой.

— Девочка-девочка.

Катя вздрогнула. Ольга знала, что ей сейчас точно так же тоскливо. Химия или жизнь такая, бог его знает, но они по-прежнему чувствовали друг друга, как и шесть часов назад.

— Девочка-птичка. Девочка-воин. Ты храбрая, такая храбрая, что сердце сжимается. Вышла на войну против всего человеческого в себе, даже свитер забыла. Скажи мне, девочка, ты ехала меня убивать?

— Нет!

— Что они тебе приказали?

— Ничего, мне никто ничего не приказывал, я сама.

— Сама села и поехала. А зачем? Ты ведь провалила своё первое задание, детка. Рассчитывала исправить ошибку?

— Нет.

— Только не говори, что сбежала без спроса, лишь бы меня подвезти.

— Хотела тебя увидеть. Ещё раз. И поговорить.

— Что ж, я слушаю.

— Оля, скажи, а чего тебе-то нужно? Если Орден тебя не прельщает, чего ты хочешь?

— Я? — Она прикрыла глаза, откинулась на подголовник, и от этого тембр её голоса понизился ещё на несколько тонов, будто в груди запела виола. Ты не сможешь поверить, но всё-таки скажу. Я, знаешь ли, хочу, чтобы случилось со мною то, чего не случалось прежде. Со мною много всякого происходило, но ни разу в жизни не было взаимной любви.

Катя взглянула на неё с изумлением:

— Оль, ну ты чего? Что за сказки для девочек? И что можно поставить рядом с властью — над текстом, над материалом? Ты умеешь делать со словами такое… и научилась бы ещё большему, и вдруг это… это бабство.

— Катя-Катя, ты просто послушай, даже если сейчас не поймёшь, просто послушай: это бывает. Бывает, что любовь — не погоня, не череда обманов и маленьких, но непростительных преступлений друг перед другом. Говорят, — и я, знаешь, верю, — что счастье бывает каждый день, его не выдают изредка, вместе с выпивкой, травкой и адюльтером, оно всегда в воздухе, разлито как медленное молоко. Как в нас с тобой сейчас живёт ежедневная горечь, так, говорят, бывает — счастье. Утром просыпаешься, поворачиваешь голову — и вот оно, дышит. А ты смотришь на него и не плачешь, как случается, когда тебя не любят. И не злишься, как случается, когда не любишь ты. Просто ждёшь, что откроет глаза и улыбнётся. И покой у вас один на двоих, и солнце, и дыхание, и страсть, и старость. И солнце такое — каждый день. У меня этого никогда не было, но мне, Катя, хотелось бы.

Помолчала. Они давно спустились с горы, уже виднелись пригороды.

— Я всё думала, это невозможно. Урод я или просто не везёт. Но вчера, помнишь, ночью пережила — с тобой. Ты не бойся, я же поняла — химическая близость, но если мне всё-таки удалось почувствовать, однажды, как сердце в руке дрожит, как ты улыбаешься моими губами, как тебе горячо и нежно, и как холодно — от меня, — выходит, так бывает. Не думай, я не в обиде, наоборот, спасибо тебе, девочка, что дала мне узнать. Что обманула — пустое, жизнь не жалко отдать за это знание. Я теперь пойду и буду искать — того, кто меня полюбит и кого я смогу полюбить, вот так же — но без обмана.

Ты, наверное, права во всём: что не надо чувствовать, а нужно превращать жизнь в текст, а людей — в персонажи. Что сердце — лишь промежуточное звено в механизме этой великой переработки. Правда же, «с начала было Слово»? Нигде ведь не сказано, что сначала кто-то проснулся от любви, оттого, что она, как свет, трогала его сомкнутые веки.

Катя неожиданно ударила по тормозам, джип остановился так резко, что Ольгу тряхнуло. Но она не испугалась. Катя продолжала сидеть, вцепившись в руль и глядя вперёд.

Ольга повернулась к ней, мягко и уверенно дотронулась, погладила побелевшие пальчики, запястья. Судорожная хватка разжалась, и Ольга взяла Катины руки, поднесла к губам, перецеловала ладони и пальцы — никуда не торопясь, ничего не ожидая, — прощаясь. Потом обняла её всю и прижала к себе. Её тоска, которой было — реки, — перетекала в Катино сердце, наполняя его, переполняя. Она не спешила, но почувствовала, когда нужно разомкнуть объятия, разжать руки, открыть дверь и выйти, прихватив рюкзак и ноут. Взглянула напоследок в Катино ослепшее лицо и захлопнула дверцу.

Почти сразу же за её спиной машина взревела и сорвалась с места, но Ольга не оглянулась. Она и так знала, что джип чуть сдал назад, круто развернулся и умчался в гору. И она не то чтобы знала, но подозревала, что Катя встретилась лицом к лицу с давним страхом: собственные остро заточенные инструменты обратились против неё и вспороли прохладную алмазную броню. Вся сила чувств и чувственности, которую она использовала только для манипуляций людьми, льётся сейчас в образовавшиеся раны, растравляя то живое, что тщательно оберегалось тремя «не» — не привязываться, не вовлекаться, не расслабляться. И предыдущий ежедневный подвиг, вечный Mein Kampfс собой, обесценивается, оказывается не просто глупостью, но напрасной тратой бесценной жизни в стремлении к ложной цели.

Может быть. А может, и нет, Ольга не могла поручиться, что её послание услышано именно так. Уж как повезет.

До вокзала осталось недалеко, через десять минут Ольга тряслась в автобусе, через полчаса стояла в крошечной очереди за билетами. Чувствуя себя опустошенной, вяло размышляла о подлинности всего происшедшего. Правда «вообще» — понятие условное, тут Елена не ошиблась. Но искренность, искренность бесценна, она и есть истина именно в эту секунду бытия.

Прежде Ольге казалось, что она жива, пока любит. В мгновения влюблённости мир наконец- то становился математически верным, всякая душа оказывалась на своём месте и Ольгина — тоже, она чувствовала гармонию кожей, с каждым вздохом. Самым ярким воспоминанием, оставшимся от юной любви, был не первый поцелуй, не прикосновение, но один лишь взгляд вверх, когда она, торопясь на свидание, после беспощадного июльского жара вошла в тень липы и подняла глаза. Пожизненно близорукая, вдруг увидела каждый лист огромной кроны, каждый просвет и луч, ветку, черенок, зазубринку — всё, что было на этом дереве, она увидела разом, поняла бесконечную точность замысла, который стоит за тенями, светом, зелёными прожилками, золотой пылью в воздухе и в котором есть и её точка безупречности. И всякий раз потом она узнавала любовь по этой точке — совершенства и покоя, правильности всего. Позже она нашла это состояние в работе, когда слова складывались в мысль, детали — в образ, события — в сюжет. Если и существует какой-то дар любви человеку от Бога, думала Ольга, то он в возможности иногда подглядеть замысел, тронуть глупыми детскими пальцами систему мироустройства и ощутить тепло большой руки, которая только что была здесь.

В моментах искренности она тоже узнавала это присутствие. Когда называла какое-то переживание, выбирая единственно верные слова — без стыда и муки, легко, выдыхая вместе с воздухом душу, смешивая её с ветром, светом, запахом моря, асфальтовой дороги, оксидами углерода и азота и бог ещё знает с чем. И другая душа, которая слушала (или читала), — откликалась. Неважно, сколько правды было в её словах, имели значение лишь мгновения сатори.

Можно было бы сказать, что она, как бабочка, перелетала от озарения к озарению и тем жила. Но как же выматывали сцены, подобные сегодняшним, — от бабочки осталась бы лишь серебристая пыльца. И разве можно говорить, что Ольга лгала, если она транслировала переживание, которое действительно существовало в ней? Какая разница, что отдавать — кровь, яд или эмоцию, если дар исходит из сердца, бывает ли он фальшивым?

Он, правда, может оказаться опасным. Но тут уж Катина воля была, принять его или нет. На свете гораздо меньше насилия, чем кажется. Человек почти всегда несёт в себе ростки собственной смерти, и не только в виде истончающихся сосудов и разрастающихся клеток, но и на уровне судьбы. Жертва манит убийцу, и самые простые поступки превращаются в долгий ритуал, привлекающий пулю, нож, бампер автомобиля, — или слово, которое однажды лишит воли.

Мало кто «сам виноват», но многие, многие идут навстречу смерти, выбирая безошибочную дорогу, выстраивая сюжет собственной жизни так, чтобы в конце обязательно произошла эта белая вспышка, яркий финал и наступил момент озарения, когда наконечник стрелы и цель наконец-то сливаются в точке совершенства, покоя и правильности всего.

Часа через три Ольга уже ехала в поезде, ей досталось только боковое место в грязном плацкарте, но всё-таки. Потянулись первые коробейники: сначала прошла старуха-мороженщица, потом крупная официантка из вагона-ресторана с кружевной наколкой в лакированных кудрях, выкликающая «кальмары, фисташки, пиво». Откуда-то выпрыгнула крошечная девочка, заскакала по проходу, вопя «камаыы, свисташки, пиииво», родители принялись её ловить, поднялся визг, залаяла чья-то невидимая, но шумная собачка, и поверх всего этого в динамиках запульсировала свирепая попса — «танцы, танцы, танцы, я отрываюсь от земли, лечу…». В общем, поехали.

Поезд как раз вынырнул из очередного туннеля, когда телефон, которым Ольга уже привыкла пользоваться исключительно в качестве будильника, ожил.

На экране высветился «неизвестный абонент». Нажала «ответить» и, не дожидаясь голоса в трубке, спросила:

— Решили попрощаться, Елена?

— Только что узнала: с Катей беда. Не справилась с управлением на серпантине.

— Это ужасно.

— Оля?

— Да, я слушаю.

— Зачем?

— Что именно?

— Не придуривайтесь, мне сейчас и так тяжело. Неужели вы это — из-за мужчины?

— Н-ну… по сумме заслуг.

— Оля-Оля. «Два врага есть у женщины…»

— Лена-Лена. Лучше не начинайте обряд, если не уверены, что сможете его завершить, — знаете такое правило? Вы бы построже следили насчёт наркотиков в школе — девочки от них такие впечатлительные становятся, что до беды недалеко. Не перекладывайте на меня ваши недоработки. Как вы тогда прелестно выразились — я даже не извиняюсь.

— Какая вы стали смелая. Что ж, Оля, прощайте.

— До свидания.

Ольга завершила разговор. Лишь на секунду стало нехорошо — Катя.

«Всегда ли я была такой или из-за этих женщин, их тайн, их напитков и зеркал изменилась настолько, что человек погублен — а мне не страшно?» Потом отмахнулась — пустое.

Открыла еженедельник и стала обдумывать планы на ближайшие недели. Сразу же — навестить маму. Закончить книгу — она теперь будет другая, Ольга уже видела всю схему, осталось только записать. Потом косметолог, парикмахер. Позвонить Марине. Заехать в издательство. И… Алёша? Ну, может быть, в конце октября…

Дама А в раздражении отбросила телефон.

«Дрянь такая! Она у меня ещё получит своё, когда вернётся… А куда ей ещё деваться — побегает и вернётся. Лисица».

«Магички» заканчивают трилогию «Госпожа яблок». Но Винни-Пух же сказал, что «сразу никто не уходит, в гостях так не принято», поэтому я написала ещё один текст, «Знаки любви и её окончания», который должен венчать всю эту историю, как вишенка. Как и положено коктейльной вишенке, он очень красивый, и чтобы оформить его соответствующим образом, мы пригласили замечательного дизайнера Чеслава и художника Полину Бахтину. Вместе они превратили эту книгу в object d΄art, и в скором времени она должна выйти из печати. Пока же могу только похвастать несколькими страничками.

Марта Кетро