— Доброе утро, Монк. — Крепкое вытянутое лицо Ранкорна светилось нескрываемым удовольствием. Воротничок начальника был несколько перекошен и причинял ему постоянные неудобства. — Отправляйтесь на Куин-Энн-стрит. Сэр Бэзил Мюидор. — Он произнес это имя с таким видом, словно оно было известно ему уже давно, и взглянул на Монка, как бы ожидая, что тот немедленно осознает свое невежество. Не дождавшись подобной реакции и не скрывая раздражения, он продолжил: — Октавия Хэслетт, вдовая дочь сэра Бэзила, найдена мертвой. Зарезана. Такое впечатление, будто грабитель искал драгоценности, а она проснулась и застала его на месте преступления. — Улыбка Ранкорна стала несколько напряженной. — Вы ведь полагаете, что всем прочим сыщикам до вас далеко. Так вот ступайте и постарайтесь справиться с этим делом как можно лучше. Не так, как с делом Грея.

Монк прекрасно понимал, о чем идет речь. Не дай бог огорчить семейство, ибо они благородные, а ты нет. Будь безупречно вежлив — не только в беседе, но и в том, как ты перед ними стоишь, как глядишь им в глаза, а самое главное — не раскопай ненароком лишнего.

Выбора у Монка не было, и он выслушал Ранкорна с деланым равнодушием, словно не поняв последнего намека.

— Да, сэр. Номер дома на Куин-Энн-стрит?

— Десять. Возьмите с собой Ивэна. Надеюсь, к тому времени, как вы туда прибудете, медицинское заключение относительно времени смерти и орудия убийства будет уже готово. Ну же, пошевеливайтесь! Не топчитесь на месте!

Монк резко повернулся и, не давая Ранкорну возможности прибавить что-либо еще, вышел, негромко процедив: «Да, сэр». Дверь за собой он закрыл с силой — почти захлопнул.

Ивэн поднимался по лестнице навстречу. На его выразительном, подвижном лице ясно читалось ожидание.

— Убийство на Куин-Энн-стрит.

Раздражение Монка уже улеглось. Он не мог вспомнить кого-либо, кто нравился ему больше, чем Ивэн. А если учесть, что память Монка простиралась лишь на четыре последних месяца, когда, очнувшись в больнице, он принял ее поначалу за работный дом, дружеская поддержка Ивэна имела для него необычайную ценность. Только Ивэну да еще одному человеку Монк решился открыть, что ничего не помнит из своей прежней жизни. Впрочем, эту вторую персону — Эстер Лэттерли — он никак не мог назвать другом. Храбрая и умная, она безумно раздражала Монка своим самомнением, хотя и очень помогла ему в расследовании убийства Грея. Ее отец оказался одной из жертв Грея, и Эстер, чтобы поддержать свою семью в горестный час, была вынуждена еще до окончания войны вернуться из Крыма, где она работала в госпитале сестрой милосердия. Пути Монка и Эстер разошлись; встретиться с ней он мог разве что на суде по делу Грея, где оба собирались выступить свидетелями, и, по правде говоря, это его вполне устраивало. Монк находил Эстер резкой и неженственной, не в пример ее невестке, чье лицо часто вспоминал с нежностью.

Ивэн повернулся и последовал за Монком вниз по лестнице, а затем через комнату дежурного — на улицу. Стоял светлый день позднего ноября. Ветер трепал широкие женские юбки; мужчины пригибались, придерживая шляпы; те и другие с трудом лавировали среди мчащихся по мостовой экипажей, рискуя угодить под колеса. Ивэн окликнул кеб — экипаж, появившийся на улицах лет десять назад и куда более удобный, чем все эти старомодные кареты.

— Куин-Энн-стрит, десять, — бросил он вознице, и, как только они с Монком уселись, кеб рванулся вперед — через Тоттнем-Корт-роуд, потом восточнее — к Портленд-плейс, Лонгхэм-плейс и наконец выкатил на Куин-Энн-стрит. По дороге Монк успел рассказать Ивэну все, что услышал от Ранкорна.

— Кто такой сэр Бэзил Мюидор? — поинтересовался Ивэн.

— Понятия не имею, — отозвался Монк. — Ранкорн мне не сказал. Либо он сам не знает, либо предвкушает, что при личном знакомстве мы наделаем ошибок.

Ивэн улыбнулся. Уж кому-кому, а ему-то было хорошо известно и о напряженных отношениях Монка с начальством, и об их причинах. С Монком было трудно работать: самоуверенный, тщеславный, он часто действовал интуитивно, игнорируя здравый смысл, был скор на язык и резок в суждениях. С другой стороны, он страстно боролся с несправедливостью везде, где только замечал ее. Не терпел глупцов и в прошлом даже не думал скрывать, что относит к их числу и самого Ранкорна.

Ранкорн тоже был тщеславен, правда, цели он себе ставил совершенно иные. Ему хотелось общественного признания, похвал от начальства, но прежде всего — уверенности в завтрашнем дне. Немногочисленные победы над Монком доставляли ему наслаждение, и Ранкорн не уставал с удовольствием о них вспоминать.

Сыщики ехали по Куин-Энн-стрит среди домов с неброскими, но изящными фасадами, высокими окнами и внушительными подъездами. Кеб остановился, Ивэн расплатился, и сыщики направились к черному входу дома номер десять. Обидно, конечно, пересекать внутренний двор, вместо того чтобы постучать в двери парадного подъезда, но еще хуже было бы встретить отказ ливрейного лакея с надменно задранным носом и вынужденно направиться к задним дверям.

— Что вам угодно? — серьезно спросил мальчишка-слуга. Лицо у него было бледное, одутловатое, фартук сидел криво.

— Инспектор Монк и сержант Ивэн хотели бы видеть лорда Мюидора, — тихо ответил Монк. Как бы он там ни относился к Ранкорну и прочим, с его точки зрения, глупцам, скорбь и ужас внезапной смерти всегда вызывали в нем чувство сострадания.

— О… — Слуга вздрогнул, будто с приходом полиции кошмар внезапно обернулся страшной реальностью. — О… да. Входите. — Он открыл дверь пошире и сделал шаг назад; потом, полуобернувшись, позвал жалобно и отчаянно: — Мистер Филлипс! Мистер Филлипс, тут полиция пришла!

В дальнем конце огромной кухни появился дворецкий. Он был худой и слегка сутулился, однако его властное лицо говорило о том, что человек этот привык распоряжаться и встречать беспрекословное повиновение. С тревогой и отвращением он оглядел Монка, затем — с некоторым удивлением — его прекрасно сидящий костюм, безупречно накрахмаленную рубашку и начищенную до блеска обувь из добротной кожи. Внешний вид Монка явно не соответствовал его положению в обществе. Полицейский, в понимании дворецкого, занимал на общественной лестнице ту же ступень, что и уличные торговцы. Мистер Филлипс перевел взгляд на тонкое лицо Ивэна — длинный нос с горбинкой, благородных очертаний рот, умные глаза — и ощутил еще большую растерянность. Дворецкий чувствовал себя не совсем уверенно, когда видел, что люди не вписываются в отведенную им нишу. Это сбивало с толку.

— Сэр Бэзил примет вас в библиотеке, — сухо сказал он. — Будьте добры следовать за мной.

И не дожидаясь реакции полицейских, вышел из кухни, даже не взглянув на кухарку, сидевшую в деревянном кресле-качалке. Они прошли за дворецким по коридору мимо подвала, кладовой, буфетной, прачечной, мимо комнаты экономки — к обитой зеленым сукном двери, ведущей на господскую половину.

Паркетный пол прихожей покрывали роскошные персидские ковры, стены с деревянными панелями были увешаны прекрасной работы пейзажами. Какое-то смутное воспоминание о давних временах кольнуло Монка — возможно, эпизод старого дела о каком-то ограблении — и в памяти возникло слово «фламандцы». Жизнь его до несчастного случая была полностью им забыта, и лишь иногда появлялись такие вот мимолетные вспышки памяти, подобные движению, которое поймаешь, бывало, краем глаза, а обернешься — и оказывается, что оно тебе только почудилось.

Но сейчас, следуя за дворецким. Монк старался не отвлекаться и целиком сосредоточиться на предстоящем деле. Он обязан был успешно справиться с заданием и ни в коем случае не позволить кому-либо догадаться, сколь многое из того, что должно быть ему хорошо известно, в сущности, заново собирается им по крупицам. Его репутация безупречна; все ожидают от него блестящей работы. Он постоянно видел это в глазах окружающих, это отчетливо звучало в их словах; коллеги, судя по некоторым случайным фразам, считали его талант чем-то само собой разумеющимся. Но Монк знал, что у него слишком много врагов, с нетерпением ждущих малейшей ошибки. Они тоже хвалили его, но с какой-то странной интонацией, нервничая и отводя глаза. О причинах же такого отношения, о своих собственных поступках, вызывавших в них страх, зависть и неприязнь, Монк узнавал постепенно. То и дело он сталкивался со свидетельствами своего былого мастерства, чутья, неустанного поиска истины, неслыханной работоспособности, непомерного честолюбия, нетерпимости к бездарям и лентяям. И, в конце концов, даже после несчастного случая, лишившего его памяти, он сумел справиться с исключительно трудным делом Грея.

Они подошли к библиотеке. Филлипс открыл дверь, доложил об их прибытии и отступил в сторону, пропуская сыщиков.

Стены библиотеки, как и следовало ожидать, были увешаны книжными полками. Сквозь единственное большое окно на зеленый ковер и предметы обстановки лился умиротворяющий свет, создавая почти идиллическое настроение. Однако рассмотреть все подробно не было времени. Посреди комнаты стоял сэр Бэзил Мюидор. Высокого роста и при этом не склонный к полноте, он держался удивительно прямо. Далеко не красавец и никогда им не был: слишком подвижное лицо, большой рот. Глубоко прорезанные морщины говорили скорее о темпераменте, нежели о стремлении к острословию. Пугающе темные глаза смотрели пытливо и умно. Густые прямые волосы обильно припорошила седина.

Бледный, исполненный гнева и горя, он нервно сжимал и разжимал кулаки.

— Доброе утро, сэр.

Монк представился, затем представил Ивэна. Ему всегда было трудно говорить с теми, кто только что понес тяжелую утрату. Вид человека, потерявшего ребенка, пугал Монка, но работа есть работа. И хотя память о прошлом стерлась, щемящее чувство, возникающее при виде чужой боли, было ему знакомо.

— Доброе утро, инспектор, — машинально ответил Мюидор. — Будь я проклят, если представляю, чем вы тут сможете помочь, но хотя бы попытайтесь. Ночью какой-то бандит вломился в дом и убил мою дочь. Не знаю, что еще мы можем вам сообщить.

— Вы позволите нам осмотреть комнату, где это случилось, сэр? — тихо спросил Монк. — Доктор уже прибыл?

Тяжелые брови сэра Бэзила недоуменно вздернулись.

— Да… Но, право, не знаю, что, черт возьми, он теперь сможет сделать!

— Он сможет установить время и причину смерти, сэр.

— Ее зарезали ночью. И незачем звать доктора, чтобы это выяснить.

Лорд Мюидор набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Взгляд его блуждал по комнате, Монк не вызывал в нем ни малейшего интереса. Полицейские являлись лишь неизбежными атрибутами трагедии, а сам сэр Бэзил был слишком потрясен, чтобы сосредоточиться на какой-то одной мысли. Он останавливал рассеянный взгляд то на покосившейся картине, то на отблесках солнца на корешках книг, то на вазе с поздними хризантемами. Монк видел лицо этого человека и прекрасно его понимал.

— Нас проводит кто-нибудь из слуг. — Монк принес извинения за себя и за Ивэна, затем повернулся, собираясь выйти.

— О… да. И все, что вам будет угодно, — отозвался Бэзил.

— Я полагаю, вы ничего не слышали этой ночью, сэр? — уже стоя в дверях, спросил Ивэн.

Лорд Мюидор нахмурился.

— Что? Нет, конечно, нет, иначе я упомянул бы об этом.

Ивэн еще не перешагнул порог, а сэр Бэзил уже забыл о нем и устремил взгляд на шелестящую за окном листву.

Дворецкий Филлипс ожидал в холле. Он молча провел их по широкой изогнутой лестнице на второй этаж. Коридор, устланный коврами красных и голубых тонов, простирался вправо и влево футов на пятьдесят с лишним и заканчивался эркерными окнами с каждой стороны. Вдоль стен были расставлены столики. Вслед за дворецким полицейские свернули влево и остановились у третьей двери.

— Вот комната мисс Октавии, сэр, — тихо произнес Филлипс. — Позвоните, если что-нибудь понадобится.

Монк открыл дверь и вошел: Ивэн последовал за ним. Высокий, украшенный лепниной потолок, роскошные люстры. Шторы с цветочным рисунком отдернуты для лучшего освещения. Три стула с прекрасной обивкой, туалетный столик с трельяжем и большая кровать с пологом на четырех столбиках. Поперек кровати лежало тело молодой женщины. Руки ее были широко раскинуты, тяжелые каштановые волосы рассыпались по плечам. На ней была лишь ночная рубашка цвета слоновой кости, испачканная темно-красными пятнами от груди и почти до колен.

Рядом с нею Монк, к своему удивлению, увидел стройного мужчину среднего роста. Умное лицо незнакомца было печальным и задумчивым. Его белокурые волосы искрились в солнечном свете.

— Полиция? — переспросил он, оглядев Монка с ног до головы, и представился сам: — Доктор Фаверелл. Дежурный констебль пригласил меня, как только его самого вызвал сюда лакей — около восьми часов.

— Итак! — Монк назвал свое имя и поклонился. — Что вы можете сказать нам с сержантом Иваном?

Ивэн прикрыл за собой дверь и подошел к кровати; на его лице застыла гримаса жалости.

— Она скончалась этой ночью, — мрачно ответил Фаверелл. — Судя по состоянию тела, по меньшей мере, семь часов назад. — Он достал из кармана часы и взглянул на циферблат. — Сейчас десять минут одиннадцатого. Стало быть, смерть наступила, ну, скажем, в три часа ночи — не позже. Одна очень глубокая, скорее всего колотая рана. Бедняжка должна была лишиться сознания немедленно и расстаться с жизнью в течение двух-трех минут.

— Вы — семейный врач? — спросил Монк.

— Нет. Я живу за углом на Харли-стрит. Местный констебль знает мой адрес.

Монк направился к кровати, чтобы осмотреть тело поближе, и Фаверелл посторонился, давая ему дорогу.

На лице покойной застыло удивленное выражение, словно она так до конца и не верила в реальность смерти. Несмотря на исключительную бледность, Октавия Хэслетт оставалась красавицей. Изящно вылепленные скулы и надбровные дуги, большие глаза, полные губы, мягкие черты лица, предполагающие глубокие чувства. Такая женщина могла бы понравиться Монку. В изгибе губ он на секунду уловил что-то нестерпимо знакомое, но воспоминание было слишком неясным и мимолетным.

Взгляд Монка охватил разорванную ночную рубашку и остановился на царапинах и пятнах крови на горле и плечах. Ткань, разошедшаяся по шву почти донизу, была запахнута, словно покойная пыталась еще сохранить приличие. Монк бережно приподнял и осмотрел руки Октавии Хэслетт. Под ногтями все было чисто — ни следов крови, ни фрагментов кожи. Если здесь и происходила борьба, то нападающий остался невредим.

Теперь синяки. На коже должны были остаться кровоподтеки, даже если миссис Хэслетт скончалась почти сразу после ранения. Но ни на руках, где в случае борьбы вероятней всего имеются повреждения, ни на остальных частях тела их не было.

— Ее перенесли, — сказал Монк несколько секунд спустя, сравнив рисунок кровавых полос на подоле и пятен на простыне, хотя по идее там должна была образоваться целая лужа крови. — Вы ее трогали?

— Нет. — Фаверелл покачал головой. — Я только раздвинул шторы. — Он вгляделся в узор из черных роз на ковре. — Там, — указал он. — Это может быть кровь, а вон там на стуле порвана обивка. Полагаю, бедняжка сопротивлялась.

Монк тоже оглядел комнату. Несколько предметов на туалетном столике были погнуты, но, кто знает, возможно, это их естественный вид. Однако хрустальное блюдо разбилось, а сухие лепестки роз рассыпались по ковру. Поначалу он не заметил их на фоне цветочного узора. Ивэн подошел к окну.

— Щеколда откинута, — сказал он, на всякий случай проверив раму.

— Я прикрыл окно, — сообщил доктор. — Оно было распахнуто, когда я вошел, и здесь чертовски дуло. Это, безусловно, ускорило окоченение тела, что, к вашему сведению, я учел. Так что не трудитесь спрашивать. По словам горничной, когда она вошла утром с подносом к миссис Хэслетт, окно было открыто, хотя это противоречило привычкам хозяйки. Об этом я тоже поинтересовался.

— Благодарю, — сухо сказал Монк.

Ивэн поднял раму до упора и выглянул наружу.

— Тут какое-то ползучее растение, сэр; и оно повреждено в нескольких местах. Такое впечатление, что кто-то на нем висел — побеги помяты и листья оборваны. — Он наклонился ниже. — И здесь есть еще широкий карниз — тянется до самой водосточной трубы. Вскарабкаться сюда для ловкого человека труда не составит.

Монк подошел и встал рядом с Иваном.

— Странно. Почему он не залез в соседнюю комнату? — задумчиво произнес Монк. — Она ближе к водостоку. Это легче, да и меньше шансов, что заметят.

— Возможно, это комната мужчины? — предположил Ивэн. — Никаких драгоценностей — во всяком случае, не так много… Несколько серебряных гребней, может быть, запонки… Но с женскими вещами не сравнить.

Монк почувствовал досаду на себя за то, что такой очевидный аргумент не пришел ему в голову.

Отстранившись от окна, он снова повернулся к доктору.

— Вы можете еще что-нибудь добавить?

— Увы, ничего. — Вид у доктора был утомленный и несчастный. — Если хотите, я все изложу на бумаге. Но теперь я вынужден вас оставить. Меня ждут пациенты. Всего доброго.

— До свидания.

Монк проводил его до двери.

— Ивэн, ступайте найдите горничную, которая обнаружила тело, и камеристку. Осмотрите вместе комнату — все ли драгоценности на месте. Надо будет проверить ломбарды и скупщиков краденого. А я пойду поговорю с теми членами семейства, кто спит на этом этаже.

Разведя огонь, Эстер Лэттерли выпрямилась и оглядела длинную тесную палату лазарета. Узкие койки, отделенные одна от другой всего несколькими футами, стояли вдоль стен сумрачного помещения с высокими, потемневшими от дыма потолками и грязными окнами. На койках под серыми одеялами лежали взрослые и дети, одолеваемые отчаянием и самыми различными недугами.

Слава богу, хоть угля хватало, и в помещении было довольно тепло. Правда, пыль и легкая зола покрывали все тонким слоем. Женщины, чьи постели располагались у самой печки, жаловались на духоту; бинты у них мгновенно становились черными, и Эстер без конца приходилось протирать стол, стоящий посередине комнаты, и несколько стульев, на которые изредка присаживались и отдыхали идущие на поправку пациенты. Этим больничным покоем заведовал доктор Померой, хирург. Иными словами, все здешние обитатели либо ждали операции, либо восстанавливали силы в послеоперационный период. Однако в большинстве случаев они умирали от гангрены или от горячки.

В дальнем конце палаты снова заплакал ребенок. Ему было всего пять лет, и он очень страдал от воспаления плечевого сустава. Он поступил в лазарет еще три месяца назад, и каждый раз, когда его забирали в операционную, трясся, стучал зубами, а личико его от страха становилось совсем белым. Потом, просидев в приемной около двух часов, он слышал, что оперировать его сегодня не будут, и вновь возвращался в палату.

К ярости Эстер, доктор Померой ни разу не удосужился объяснить ни мальчику, ни ей самой, почему так происходит. Впрочем, доктор Померой относился к сиделкам ничуть не хуже большинства своих коллег-врачей; женщины в медицине, по общему мнению, были способны выполнять лишь физическую работу: мыть, протирать, чистить, менять повязки, а также стирать и скатывать бинты. Старшие медицинские сестры должны были к тому же поддерживать дисциплину и следить за нравственностью среди пациентов, достаточно окрепших, чтобы представлять угрозу для местного шаткого порядка.

Эстер оправила юбку и одернула передник — скорее по привычке, нежели по необходимости, — и поспешила к больному ребенку. Она прекрасно сознавала, что не в силах облегчить его боль, но могла хотя бы взять мальчонку на руки, приласкать, успокоить.

Мальчик свернулся на койке и тихо плакал, уткнувшись лицом в подушку и стараясь не шевелить больным плечом. Это был плач отчаяния и безнадежности, он уже ни во что не верил — просто не мог выносить мучения молча.

Эстер присела на краешек койки и осторожно, чтобы не причинить боли, взяла мальчика на руки. Он так исхудал, что ей это не составило труда. Прижав его голову к своей щеке, она стала приглаживать мальчику волосы. Эти ласки не имели ничего общего с тем, что она привыкла считать своей профессией. Бывшая сестра милосердия, прошедшая Крымскую войну, Эстер и раньше имела дело с ужасными ранами и экстренными операциями, выхаживала людей, умирающих от холеры, тифа и гангрены. Она вернулась домой подобно многим другим крымским сестрам с надеждой изменить старые порядки в английских больницах. Однако задача оказалась куда труднее, чем ей это представлялось. Даже получить место в лазарете было непросто, что уж там говорить о каких-то реформах!

Конечно, Флоренс Найтингейл была национальной героиней. Пресса посвящала ей цветистые фразы, публика обожала ее. Мисс Найтингейл была единственной, кто стяжал славу в этой плачевной кампании. В памяти людской еще были свежи рассказы о горячей, безумной атаке Легкой бригады на жерла русских пушек; редкая семья потомственных военных не понесла потерю в последовавшей затем бойне. Эстер сама присутствовала при этом и беспомощно следила за битвой с холма. До сих пор вспоминался ей лорд Реглан, подчеркнуто прямо сидящий в седле с таким видом, словно он выехал на прогулку в какой-нибудь английский парк. В самом деле, он и сам потом признался, что в эти мгновения думал о своей жене, оставшейся дома. Едва ли это было тогда уместно, ибо именно в те минуты он отдал самоубийственный приказ, о котором столько спорили впоследствии. Лорд Реглан сказал одно; лейтенант Нолан передал лордам Лукану и Кардигану нечто иное. Нолан был разорван на куски русским ядром, когда, размахивая саблей и крича, скакал к лорду Кардигану. Возможно, он всего лишь хотел сообщить, что перед ними готовые к обороне батареи, а не оставленные врагом позиции, как предполагалось ранее. Теперь этого уже никто не узнает.

В итоге сотни убитых и искалеченных; цвет британской кавалерии обратился под Балаклавой в кровавое месиво тел. Храбрость и самоотверженность солдат вошли в историю; с военной же точки зрения атака была бессмысленна.

И еще была тонкая красная линия на речке Альме, когда уже Тяжелая бригада, действительно выглядевшая издалека как неровная цепь алых мундиров, держалась до последнего. Стоило одному человеку упасть, как его место занимал товарищ, и строй стоял насмерть. Сам факт их героизма стал легендой, подпитывая бесконечные истории о мужестве на полях сражений, но кто, кроме скорбящих родственников и друзей, вспомнит лица убитых и искалеченных в той битве!

Эстер крепче обняла больного ребенка. Он уже не плакал, и она тоже почувствовала себя спокойней. Ее приводила в ярость сама мысль об этой бездарной неподготовленной кампании. Условия в крымском полевом госпитале были ужасны, и Эстер порой казалось, что если ей не изменит здравый смысл и чувство юмора, то по возвращении на родину каждая мелочь будет вселять в нее покой и уверенность. По крайней мере в Англии нет ни телег, нагруженных ранеными, ни свирепствующих эпидемий, ни людей с обмороженными ногами, подлежащими немедленной ампутации, ни замерзших насмерть, как это часто случалось на высотах под Севастополем. Пусть грязные английские больницы кишат вшами и клопами, зато там нет полчищ крыс, карабкающихся по стенам и падающих с отвратительным шлепком, как гнилые фрукты, на пол барака и на тела раненых. Этот кошмар до сих пор преследовал Эстер во сне. И уж конечно, в английских лазаретах не растекаются по полу лужи крови и экскрементов. А крысы если и встречаются, то не тысячами!

Все эти ужасы не сломили Эстер, как не сломили они многих других женщин, отправившихся с мисс Найтингейл сестрами милосердия в Крым. Зато теперь Эстер Лэттерли чувствовала, что силы ее на исходе. Она ощущала полную беспомощность перед лицом заскорузлых английских традиций и косностью начальства, считающего любую инициативу непристойностью и посягательством на устоявшийся порядок. А уж если инициатива исходила от женщины, то это рассматривалось как нечто абсолютно противоестественное.

Королева могла оказывать почести Флоренс Найтингейл, но медицинские учреждения отнюдь не приветствовали молодых женщин, мечтающих о реформах, и Эстер быстро в этом убедилась, встретив повсюду тупое и яростное сопротивление.

Видеть это было тем более мучительно, что хирургия в последнее время сделала гигантский шаг вперед. Вот уже десять лет, как в Америке успешно применяли анестезию. Чудесное открытие! Теперь стало возможно то, о чем до сих пор и мечтать не приходилось. Разумеется, блестящий хирург мог и раньше ампутировать конечность: от него требовалось рассечь плоть, артерии и мышцы, распилить кость, прижечь культю и зашить в течение сорока или пятидесяти секунд. Роберт Листон, самый проворный из них, был способен всего за двадцать восемь секунд ампутировать ногу, сгоряча отмахнув заодно пару пальцев у ассистента и фалду фрака у приглашенного на операцию восторженного зрителя.

Но боль, которую приходилось испытать при этом пациенту, была невыносима. К тому же за операции внутренних органов не брался никто: в мире не нашлось бы веревки, которая удержала бы оперируемого на столе в неподвижном состоянии, давая возможность хирургу работать ножом с должной точностью. Хирургия вообще не считалась уважаемым занятием. Фактически хирурги приравнивались к цирюльникам; и в тех и в других ценились, скорее, быстрота и твердость рук, нежели глубина познаний.

Теперь же, после внедрения анестезии, становились возможными не только ампутация раненой или обмороженной конечности, но и такие сложнейшие операции, как удаление пораженного внутреннего органа. Можно было, например, спасти этого мальчика, уже засыпающего на руках Эстер. Лицо его горело, он свернулся калачиком и притих.

Эстер еще продолжала его укачивать, когда в палату вошел доктор Померой — невысокий, рыжеватый, с аккуратно подстриженной бородкой. Он явно собирался кого-то оперировать: на нем были старые темные брюки — все в пятнах запекшейся крови, сорочка с разорванным воротом и привычный старый жилет, также весь перепачканный. Впрочем, в таком виде работали все хирурги — какой смысл портить хорошую одежду!

— Доброе утро, доктор Померой, — быстро сказала Эстер. Ей нужно было обратить на себя внимание хирурга, поскольку она не теряла надежды убедить его прооперировать мальчика на этой неделе, а еще лучше — немедленно. Эстер знала, что шансы на успех весьма средние — сорок процентов больных гибли вследствие занесенной в ходе операции инфекции. Но иного выхода не было — мальчик чувствовал себя все хуже и слабел день ото дня. Эстер заставляла себя быть вежливой, даже почтительной, но давалось ей это с трудом. Она понимала, что доктор Померой весьма искусный хирург, но как человек он был ей неприятен.

— Доброе утро, мисс… э… — Он сделал вид, что удивлен ее присутствием в палате, хотя Эстер работала здесь уже никак не меньше месяца и неоднократно беседовала с доктором Помероем на повышенных тонах. Вряд ли он забыл эти стычки. Просто он не одобрял, когда медсестры первыми заговаривали с врачом. Каждый раз, сталкиваясь со столь вопиющим нарушением субординации, он бывал недоволен.

— Лэттерли, — подсказала она и едва удержалась, чтобы не добавить: «Я не меняла фамилию со вчерашнего дня, да и вообще ни разу не меняла».

Фраза уже вертелась на кончике языка, но судьба ребенка была для Эстер важнее собственного самолюбия.

— Да, мисс Лэттерли, что у вас? — Произнося слова, хирург смотрел не на нее, а на койку напротив, где с беспомощно открытым ртом лежала на спине немощная старуха.

— У Джона Эйрдри продолжаются боли, и состояние его не улучшилось, — как можно вежливее проговорила она, стараясь придать голосу больше мягкости. Неосознанно она прижала ребенка к груди. — Мне кажется, его еще можно спасти, если прооперировать в ближайшее время.

— Джон Эйрдри? — Доктор Померой взглянул на Эстер и нахмурился.

— Ребенок, — произнесла она сквозь зубы. — У него воспален плечевой сустав. Вы должны вырезать опухоль.

— В самом деле? — холодно переспросил хирург. — А где вы получали ваш медицинский диплом, мисс Лэттерли? Вам никто не давал права что-либо мне советовать. И я не раз уже напоминал вам об этом.

— Диплом я получила в Крыму, сэр, — немедленно отозвалась она, не опуская глаз.

— Ах вот как? — Он засунул руки в карманы. — И часто вам приходилось иметь дело с детьми, у которых воспален плечевой сустав, мисс Лэттерли? Я знаю, это была нелегкая кампания, но неужели нашей стране пришлось настолько туго, что в армию призывали пятилеток! — Он улыбнулся — тонко и самодовольно. Затем решил добавить еще одну колкость: — Но если дело обстояло так плохо, что уже и женщинам пришлось изучать медицину, то Англия переживала поистине трудные времена.

— Полагаю, вас здесь часто вводили в заблуждение, — парировала она, вспомнив восторженную и слащавую ложь, которую печатали о Крымской войне все газеты — с тем чтобы спасти авторитет правительства и генералитета. — Но нашу помощь там ценили высоко, да и здесь тоже, если помните. — Эстер намекала на почести, оказанные Флоренс Найтингейл, и они оба прекрасно это поняли. Незачем было даже называть имя.

Доктор Померой моргнул. Ему не нравились восторги и шумиха, которыми окружили эту женщину простолюдины в мундирах, очевидно не видевшие никого более достойного. Медицина держится на высоком мастерстве и знаниях, а не на случайно приобретенном опыте.

— Тем не менее, мисс Лэттерли, мисс Найтингейл и ее помощницы, включая вас, были не более чем дилетантками. Ими вы и останетесь. В стране нет и, похоже, не будет ни единой медицинской школы, которая принимала бы женщин. Боже правый! Лучшие университеты до сих пор не принимают даже людей иного вероисповедания! Что уж там говорить о женщинах! Да и кто, скажите мне, позволил бы им практиковать? Вы бы лучше приступили к своим непосредственным обязанностям! А свое мнение будьте любезны держать при себе! Сделайте перевязку миссис Уорбертон… — Лицо его сморщилось от гнева, поскольку Эстер не двинулась с места. — И положите наконец этого ребенка! Если вам нравится нянчить детей, выходите замуж и заведите своих, а не сидите здесь, как кормилица. Принесите чистые бинты, чтобы я мог осмотреть миссис Уорбертон. И захватите немного льда. Кажется, у нее жар.

Эстер оцепенела от бешенства и беспомощности. Хирург обращался к ней свысока, не скрывая презрения. Конечно, можно высказать этому человеку в глаза все, что она думает и о нем, и о его самомнении, но тогда они стали бы навсегда злейшими врагами. И возможно, он назло ей откажется оперировать Джона Эйрдри.

Усилием воли Эстер подавила раздражение, и достойный ответ так и остался при ней.

— Когда вы собираетесь оперировать мальчика? — спросила она вместо этого, глядя хирургу в глаза.

Он слегка покраснел. Что-то в глазах сестры приводило его в замешательство.

— Я еще утром решил, что прооперирую его сегодня, мисс Лэттерли. Так что ваши советы несколько запоздали, — солгал он, но Эстер даже виду не подала, что раскусила его.

— Уверена, вы, как всегда, приняли верное решение, — подыграла она ему.

— Ну так чего же вы ждете? — осведомился Померой, вынимая руки из карманов. — Положите ребенка на место и займитесь наконец делом! Вы что, не знаете, как менять повязку? Вашего умения наверняка хватит для такой задачи. — Голос его вновь зазвучал язвительно — хирург брал реванш. — Бинты — в шкафу, в том конце палаты, а ключ, вне всякого сомнения, находится у вас.

От ярости Эстер не сразу смогла ответить. Она молча положила ребенка на койку и выпрямилась.

— Разве ключ не висит у вас на поясе? — продолжал ехидничать Померой.

Размахивая связкой ключей и не без умысла задев ими фалды несносного начальника. Эстер стремительным шагом двинулась в дальний конец палаты — за бинтами.

Сэра Бэзила Мюидора и Монка разделял огромный, почти во всю комнату, ковер. Сэр Бэзил был бледен, но лицо его не выражало растерянности — лишь изумление и недоверие.

— Прошу прощения? — холодно переспросил он.

— Никто не проникал в дом снаружи в ночь на понедельник, сэр, — повторил Монк. — За улицей наблюдали в течение всей ночи, причем с обоих концов…

— Кто наблюдал? — Мюидор приподнял черные брови, отчего его взгляд стал еще более жестким.

Монк едва не вспылил. Недоверие Мюидора болезненно укололо его, поскольку таило в себе сомнение в компетентности полицейского. Он подавил раздражение и продолжал по возможности ровным голосом:

— Дежурный констебль, хозяин дома, не спавший всю ночь, так как у него заболела жена; прибывший по вызову доктор. — Китайца Пэдди Монк умышленно не упомянул — вряд ли сэр Бэзил отнесся бы с доверием к такому наблюдателю. — А также все ливрейные лакеи и кучера, ожидавшие своих хозяев на углу Чандос-стрит, где был званый вечер.

— Тогда, очевидно, преступник проник в дом через конюшни, — раздраженно сказал Бэзил.

— Конюхи и грумы спят в помещениях над стойлами, сэр, — заметил Монк. — Всякий, кто попробовал бы вскарабкаться на крышу, вряд ли смог бы пройти бесшумно и не встревожить хотя бы лошадей. Влезть на крышу дома и спуститься по стене со стороны фасада практически невозможно, разве только скалолазу с веревками и специальным снаряжением…

— Ваша ирония неуместна, — оборвал его сэр Бэзил. — Я понял вашу мысль. Тогда, стало быть, он проник со стороны фасада, дождавшись, когда ваш патрульный констебль пройдет мимо. Другого ответа я не вижу. Не мог же он, в самом деле, прятаться в доме в течение всего вечера! И утром он не мог покинуть дом незамеченным, потому что уже проснулись слуги.

Монку пришлось рассказать ему и о Китайце Пэдди.

— Прошу прощения, но вы ошибаетесь. За углом Харли-стрит всю ночь прятался взломщик, надеясь, что ему подвернется шанс. Шанс ему так и не подвернулся, поскольку на улице было людно и она хорошо просматривалась в обе стороны. Но с одиннадцати до четырех, то есть как раз в интересующий нас промежуток времени, он наблюдал за улицей. Прошу прощения.

Сэр Бэзил даже отшатнулся от стола, за которым стоял: глаза его потемнели, рот гневно скривился.

— Тогда почему, во имя всего святого, вы до сих пор его не арестовали? Это же наверняка он и есть! По его собственному признанию, он — взломщик. Каких еще доказательств вы хотите? — Сэр Бэзил воззрился на Монка. — Он влез в окно, бедняжка Октавия услышала его и проснулась — и он убил ее. Что с вами, почему вы стоите здесь словно истукан!

Монк почувствовал, как мышцы его напряглись от бешенства, тем более страшного, что он был сейчас совершенно беспомощен. От этого дела зависело его будущее, а, нагрубив сэру Бэзилу, он одним махом все погубит. Его просто выставят из этого дома, к великой радости Ранкорна! Изгнание Монка означало бы конец его карьеры во всех смыслах.

— Потому что его показания правдивы, — твердым и ровным голосом объяснил он. — Их подтверждает и мистер Бентли, и вызванный им доктор, и горничная, вообще ничего не знавшая об этом деле и не имеющая понятия, что означают ее показания. — Монк старался не смотреть в глаза сэру Бэзилу, боясь, что, увидев в них гнев, он не выдержит и вспылит. — Взломщик не проходил дальше по улице, — продолжал он. — Этот человек никого не грабил, потому что у него просто не было такой возможности, и он способен это доказать. Я и сам бы хотел, чтобы все оказалось так просто. Поверьте, сэр, все мы были бы счастливы, завершись это дело столь быстро.

Сэр Бэзил подался к нему, склонившись над столом:

— Но если никто не вламывался в дом и не мог пробраться сюда тайком, то ситуация становится совершенно невозможной. Или вы предполагаете… — Он запнулся, кровь отхлынула от его щек, и на лице сэра Бэзила отразилось уже не раздражение, а самый настоящий ужас. Он выпрямился. — Вы предполагаете?.. — очень тихо спросил он.

— Да, сэр, — ответил Монк.

— Но это… — Бэзил умолк.

Несколько секунд в комнате стояла полная тишина; видно было, что хозяин в смятении, что он лихорадочно подыскивает возражения и не может найти. Наконец сэр Бэзил сдался.

— Понимаю… — проговорил он. — Не могу себе представить, как такое могло случиться, но, похоже, мы поставлены перед фактом. Предположение ваше противоречит здравому смыслу, и я надеюсь, что где-то вы совершили ошибку или вам солгал кто-то из свидетелей. Но пока это не обнаружилось, я вынужден полностью доверять вашему мнению. — Он слегка нахмурился. — И каков же ход ваших дальнейших рассуждений? Не предполагаете же вы, что между моими домочадцами произошла яростная ссора и кто-то из них решил дело таким не совсем принятым в свете способом? — Он оглядел Монка не то с неприязнью, не то с горьким юмором. — Что же до слуг, то мы не поддерживаем с ними близких отношений, а тем более таких, что могли бы послужить причиной трагедии. — Он засунул руки в карманы. — Все это просто нелепо, но я не хочу чинить вам препятствий.

— Я согласен, что предположение о ссоре домочадцев звучит весьма неправдоподобно. — Монк тщательно подбирал слова, стараясь сохранить достоинство и в то же время дать понять сэру Бэзилу, что он готов к обсуждению. — Особенно если учесть, что дело происходило среди ночи, когда все в доме спали. Но вполне возможно, миссис Хэслетт — вероятно, нечаянно — узнала чью-либо тайну, настолько важную, что… — Это была не единственная версия, однако Монку не хотелось бросать тень на имя покойной.

Он видел, как выражение тревоги исчезает с лица сэра Бэзила, а в глазах появляется надежда. Вот плечи его расслабились, он перевел дыхание и почти успокоился.

— Бедная Октавия. — Сэр Бэзил уставился на висящий на стене пейзаж. — Да, такое вполне вероятно. Я прошу прощения, что погорячился в разговоре с вами. Вы должны провести самое тщательное расследование. С чего вы думаете начать?

Монк с невольным уважением отметил способность этого человека признать свою неправоту. Он, честно говоря, на такое не рассчитывал, да и сам не всегда находил в себе силы сказать, что был неправ. Монк явно недооценил сэра Бэзила.

— Мне бы хотелось поговорить с вашими домочадцами, сэр. Они могли заметить что-либо подозрительное, да и вполне возможно, что у миссис Хэслетт с кем-нибудь из них накануне смерти был откровенный разговор.

— С домочадцами? — Губы Бэзила поджались, но было ли это проявлением страха или просто плохого настроения, Монк сказать не мог. — Очень хорошо. — Сэр Бэзил протянул руку к шнурку звонка. Явившемуся дворецкому он приказал найти и пригласить Киприана Мюидора.

До самого его прихода Монк хранил молчание.

Киприан прикрыл за собой дверь и посмотрел на отца. Когда они стояли рядом, их сходство поражало еще сильнее. Почти идентичная форма головы, широкий нервный рот, оба темноволосые, черноглазые. Однако следует заметить, что выражение лиц у отца и сына было совершенно разным. Сэр Бэзил — властный, вспыльчивый, трудно понять, когда он говорит всерьез, а когда позволяет себе шутить. Киприан же далеко не столь яркая личность, он словно бы не уверен в своих силах и боится ударить в грязь лицом. То ли у него просто более мягкий характер, то ли он слишком хорошо понимает свою уязвимость и зависимость от отца.

— Полиция утверждает, что никто не мог проникнуть в дом той ночью, — без предисловий, просто и ясно сообщил сэр Бэзил. Он даже не взглянул при этом на сына; его явно не интересовало, какое впечатление на Киприана произведет эта новость. Не стал он повторять при сыне и все доводы Монка. — Это означает, что Октавию убил кто-то из обитателей нашего дома. Разумеется, не домочадцы. Скорее всего — кто-нибудь из слуг. Инспектор Монк желает поговорить с каждым и выяснить, не заметил ли кто чего-нибудь подозрительного… Если мы вообще замечаем что-нибудь вокруг себя!

Киприан уставился на отца, затем взгляд его метнулся к Монку, словно тот был неким чудовищем из заморских стран.

— Прошу прощения, сэр. — Монк счел нужным извиниться сразу и за себя, и за сэра Бэзила. — Мне крайне неудобно задавать столь бесцеремонный вопрос, но будьте добры, расскажите, что вы делали в понедельник и что вы можете вспомнить о поведении миссис Хэслетт в тот вечер. О чем она говорила, особенно наедине с вами, не делилась ли какими-то страхами или опасениями? Наконец, не намекала ли она, что узнала недавно нечто очень важное?

Киприан нахмурился, лицо его стало сосредоточенным. Он повернулся к отцу спиной.

— Вы полагаете, Октавию убили за то, что она узнала чей-то секрет… — Он пожал плечами. — Но что именно? Какие у наших слуг могут быть секреты, настолько страшные… — Он запнулся. По глазам его было видно, что сам он уже ответил на свой вопрос, но предпочел об этом умолчать. — Тави мне ничего не говорила. Правда, меня почти весь день не было дома. Утром я писал письма, затем около одиннадцати отправился к себе в клуб на Пиккадилли — завтракать, послеполуденные часы провел с лордом Эйнсли, беседуя в основном о разведении племенного скота. Он держит стадо, а я собираюсь купить у него несколько голов. У нас большое имение в Хартфордшире.

У Монка возникло ощущение, что Киприан лжет: не насчет самой встречи, а относительно темы разговора.

— Проклятые политиканы-оуэнисты! — перебил сэр Бэзил, дав на секунду волю своему темпераменту. — Хотят всех нас загнать в коммуны, точно бессловесных тварей!

— Вовсе нет! — возразил Киприан. — Оуэн полагает, что…

— К обеду ты вернулся домой, — вновь прервал его сэр Бэзил, не давая возможности вступить в спор. — Ты виделся с Октавией?

— Только за столом, — сказал Киприан, стараясь сохранять спокойствие. — И если ты помнишь, Тави почти ничего не говорила — ни мне, ни кому-либо другому.

Сэр Бэзил отвернулся от камина и взглянул на Монка.

— Моя дочь не отличалась крепким здоровьем. Думаю, в тот раз она неважно себя чувствовала. Была молчалива и как будто чем-то подавлена. — Он снова засунул руки в карманы. — Тогда я решил, что ее мучают головные боли, но, учитывая ваше недавнее предположение… Вполне возможно, что она действительно была погружена в мысли о раскрытой ею ужасной тайне. Хотя едва ли она, бедняжка, могла представить, какой опасности при этом подвергается.

— Дай Бог, чтобы она успела кому-нибудь все рассказать! — с неожиданной страстью сказал Киприан. Голос и искаженные черты лица в полной мере выразили всю скорбь и боль, скопившиеся внутри него.

Прежде чем старший Мюидор успел ответить, кто-то постучал в дверь.

— Войдите, — раздраженно бросил он, резко вскидывая голову.

Монк не сразу сообразил, кем была вошедшая в комнату женщина, но затем, заметив, как переменился в лице Киприан, вспомнил, что видел ее в прошлый раз в гостиной. Ромола Мюидор, похоже, уже оправилась от постигшего семью удара: прекрасная кожа, цветущее лицо. Правильные черты, большие глаза, густые волосы… Единственное, что не позволяло назвать ее красавицей, — это недовольно сложенные губы. Возникало чувство, что Ромола постоянно пребывает в дурном настроении. Она удивленно воззрилась на Монка, словно видела его впервые.

— Инспектор Монк, — пояснил Киприан. И даже после этого лицо ее так и не прояснилось. — Из полиции.

Он взглянул на Монка и, судя по мелькнувшему в его глазах огоньку, мудро решил предоставить инспектору вести разговор самому.

Но тут снова вмешался сэр Бэзил:

— Кто бы ни убил Октавию, он проживает в нашем доме. Иными словами, кто-то из слуг. — Голос его звучал мягко, но при этом Бэзил не сводил глаз с лица Ромолы. — В это трудно поверить, но, видимо, имелся некий секрет, причем настолько ужасный, что легче было совершить убийство, нежели допустить, чтобы тайное стало явным. Либо Октавия в самом деле что-то узнала, либо убийца просто вообразил себе, что она знает.

Ромола резко села, не отрывая взгляда от сэра Бэзила. Краска сбежала с ее щек, руки метнулись ко рту. На мужа она ни разу не взглянула.

Киприан перевел глаза на отца. Тот глядел на него, как показалось Монку, с неприязнью. Хотел бы он вспомнить своего собственного отца, но, увы, всплывали лишь смутные образы: запах соли и крепкого табака, прикосновения бороды и кожа — менее грубая, чем этого можно было ожидать. А сам облик: лицо, голос, слова — все кануло бесследно. Монк ничего теперь не знал об отце, разве что по отрывочным рассказам сестры.

Ромола наконец нарушила молчание, и голос ее был исполнен страха.

— Здесь, в доме? — Она смотрела на Монка, хотя обращалась к Киприану. — Кто-то из слуг?

— Кажется, это единственное разумное предположение, — пожал плечами Киприан. — Вспомни, не говорила ли с тобой Тави о слугах?

— Нет, — почти не раздумывая, ответила Ромола. — Это ужасно. Мне даже думать об этом страшно.

Тень пробежала по лицу Киприана. Казалось, он собирается еще что-то сказать, но опасается сделать это в присутствии отца.

— Говорила ли с тобой Октавия наедине в тот день? — спросил в свою очередь сэр Бэзил, не меняя тона.

— Нет, — быстро ответила она. — Я все утро принимала гувернанток. Ни одна из них мне не приглянулась. Просто не знаю, что теперь делать.

— Поискать еще! — резко ответил Бэзил. — Если ты назначишь достойное жалованье, найдется и достойная гувернантка.

Ромола бросила на него взгляд, исполненный скрытого недовольства.

— Я находилась дома весь день. — Она сцепила руки и повернулась к Монку спиной. — Днем принимала гостей, но Тави с нами не было. Я понятия не имею, где она могла быть; она даже не сказала, когда вернется. А вернувшись, прошла мимо меня в холле с таким видом, будто вообще меня не заметила.

— Она была чем-то расстроена? — мгновенно ввернул вопрос Киприан. — Или, может, напугана?

Сэр Бэзил смотрел на них, выжидая.

— Да, — сказала Ромола после минутного размышления. — Да, пожалуй, так. Я тогда решила, что у нее просто был неудачный день — возможно, повздорила с друзьями, но не более того.

— Что она сама сказала? — настаивал Киприан.

— Ничего. Я же говорю тебе, она прошла мимо, будто меня там вообще не было. А за обедом, если помнишь, Тави была особенно молчалива; мы еще предположили, что она не совсем хорошо себя чувствует.

Все посмотрели на Монка, ожидая, как он истолкует все эти факты.

— Может быть, она поделилась секретом с сестрой? — предположил он.

— Вряд ли, — коротко бросил Бэзил. — Но Минта весьма наблюдательна. — Он повернулся к Ромоле: — Спасибо, милая. Ты можешь вернуться к своим делам. И не забудь, что я тебе посоветовал. Не будешь ли ты столь добра попросить Араминту зайти сюда?

— Да, папа, — покорно ответила Ромола и вышла, не взглянув ни на Монка, ни на Киприана.

Араминта Келлард — в отличие от своей невестки — была не из тех женщин, которых Монк мог легко забыть. Все в ней — от огненно-золотистых волос до странно асимметричных черт лица и тонкой стройной фигуры — приковывало внимание. Войдя в комнату, она первым делом взглянула на сэра Бэзила; как бы не заметив Киприана, с настороженным интересом оглядела Монка и снова повернулась к отцу.

— Да, папа?

— He говорила ли тебе Тави о том, что она недавно узнала нечто шокирующее или огорчительное? — без предисловий задал вопрос сэр Бэзил. — Скажем, за день до смерти.

Араминта присела и несколько секунд размышляла.

— Нет, — сказала она наконец. Ее спокойные янтарно-карие глаза остановились на Монке. — Ничего из ряда вон выходящего. Но она явно была чем-то сильно озабочена, чем-то, что она узнала именно в тот день. Очень жаль, но у меня даже нет догадок, что это было. Вы полагаете, поэтому ее и убили?

Монк рассматривал Араминту с гораздо большим интересом, чем кого-либо еще в этом доме. Она вела себя сдержанно и даже спокойно, тонкие руки неподвижно лежали на коленях, но бестрепетный, проницательный и умный взгляд обладал почти гипнотическим воздействием. Монк не рискнул бы предположить, какие тайные раны и слабости скрываются в ее душе. Он даже не мог представить, каким образом можно вызвать ее на откровенность, окажись перед ним такая задача.

— Вполне вероятно, миссис Келлард, — ответил он. — Но если вам придет в голову какой-либо мотив, почему кто-то мог желать ей зла или бояться ее, то, прошу вас, дайте мне знать. Пока же нам известно только то, что никто не мог проникнуть в дом извне.

— Из чего вы сделали вывод, что этот кто-то был здесь с самого начала? — сказала она очень тихо. — Кто-то из обитателей этого дома?

— Увы, этот вывод неизбежен.

— Полагаю, вы правы.

— Что за женщина была ваша сестра, миссис Келлард? Отличалась ли она наблюдательностью, интересовалась ли чужими проблемами?

Араминта улыбнулась, но как-то странно — половиной лица.

— Она была не более наблюдательна, чем большинство женщин, мистер Монк. Скорее даже менее. Если она и обнаружила нечто особенное, то по чистой случайности, а вовсе не потому, что искала. Она принадлежала к типу женщин, чья жизнь зависит от случая. Ими движут чувства, и они следуют им, не думая о будущем. Такие идут навстречу несчастью, не замечая его, а когда заметят — уже поздно.

Монк покосился на Бэзила и отметил, что тот пристально смотрит на Араминту. Лицо его было сосредоточенным, и только. Ни горя, ни удивления на этом лице Монк не увидел.

Зато Киприан, в отличие от отца, словно заново осознал утрату. На лице его застыла та боль, которую нельзя выразить словами.

— Благодарю вас, миссис Келлард, — медленно произнес Монк. — Если вы сочтете нужным сообщить мне что-либо еще, я буду вам очень обязан. Как вы провели понедельник?

— Утро — дома, — ответила она. — Потом я была в гостях, а обедала опять-таки дома вместе со всеми. Я говорила с Октавией вечером несколько раз, но ни о чем важном речи не заходило. Обычные женские разговоры…

— Благодарю вас, мэм.

Она встала, слегка наклонила голову и вышла, не оборачиваясь.

— Желаете поговорить с мистером Келлардом? — осведомился сэр Бэзил, приподнимая брови и невольно выказывая таким образом некое презрение к названной персоне.

Нотка сомнения, прозвучавшая в голосе Бэзила, заставила Монка немедленно принять это предложение.

— Если позволите.

Лицо у Бэзила вытянулось, но спорить он не стал. Вызвал Филлипса и распорядился пригласить Майлза Келларда.

— Октавия никогда бы не поделилась своим открытием с Майлзом, — сказал Киприан Монку.

— Почему? — поинтересовался тот.

Лицо Бэзила неодобрительно дернулось, когда он услышал вопрос, затрагивающий чисто семейные отношения. Поэтому он ответил на него сам, опередив Киприана:

— Потому что они недолюбливали друг друга, — коротко бросил сэр Бэзил. — Разумеется, они держались в рамках приличия. — Его темные глаза быстро смерили Монка, как бы напоминая, что люди их круга, в отличие от черни, никогда не пререкаются между собой. — Складывается впечатление, что бедная девочка никому ничего не успела сказать о своем открытии, и мы никогда не узнаем, кто это был.

— И убийца уйдет безнаказанным? — возмутился Киприан. — Это чудовищно!

— Конечно же, нет! — Глаза сэра Бэзила засверкали, а морщины, казалось, врезались в лицо еще глубже. — Неужели ты вообразил, что я собираюсь жить под одной крышей с убийцей моей дочери? Что с тобой? Боже милостивый, плохо же ты меня знаешь!

Киприан выглядел так, словно ему только что влепили пощечину, и Монк внезапно пришел в замешательство. Менее всего он хотел бы присутствовать при подобных семейных сценах, вдобавок не имеющих никакого отношения к смерти Октавии Хэслетт. Неприязнь между отцом и сыном явно была порождена не нынешней трагедией, но долгими годами совместной жизни.

— И если мистер Монк… — сэр Бэзил кивнул в сторону полицейского, — не сможет найти его, кем бы этот убийца ни оказался, я потребую от комиссара прислать другого сыщика. — Он в беспокойстве прошелся от камина к центру комнаты и обратно. — Где этот Майлз? Сегодня утром, по крайней мере, он мог бы пошевелиться, когда я зову его!

В этот миг дверь без стука отворилась, и вошел Майлз Келлард. Высокий и стройный, во всем прочем он являл собой полную противоположность обоим Мюидорам. Волнистые каштановые волосы зачесаны со лба, длинное узкое лицо, аристократический нос и чувственный капризный рот. Такое лицо могло принадлежать и мечтателю, и распутнику.

Из вежливости Монк помедлил секунду, и, прежде чем он успел что-либо сказать, в дело вмешался сэр Бэзил. Не объясняя ни причин, ни цели этого внезапного допроса, он лично попытался выяснить все, что интересовало Монка.

Однако Майлз в самом деле не мог сообщить им ничего полезного. Поднялся он в то утро поздно и уехал завтракать — куда, так и не сказал, — а день провел в коммерческом банке, директором которого являлся. Ужинал дома, но с Октавией, по сути, не виделся, разве что за столом, в обществе прочих домочадцев. Ничего особенного в ее поведении он не заметил.

Когда Майлз ушел, Монк поинтересовался, с кем еще из домашних, кроме леди Мюидор, ему стоило бы побеседовать.

— С тетушкой Фенеллой и дядюшкой Септимусом, — ответил Киприан, на этот раз успев опередить отца. — Мы будем вам весьма обязаны, если вы поговорите с мамой по возможности коротко. Или, еще лучше, мы сделаем это сами, а потом передадим вам ее ответы — если, конечно, в них будет хоть что-нибудь существенное.

Сэр Бэзил холодно взглянул на сына, то ли недовольный его предложением, то ли досадуя, что Киприан перехватил инициативу. Монку подумалось, что последнее. Он с легкостью пошел на уступку, решив переговорить с леди Мюидор позднее, когда следствие будет располагать вопросами не только общего характера.

— Конечно, — сказал Монк. — Но, может быть, тогда стоит побеседовать с дядюшкой и тетушкой? Ведь подчас именно тетушкам доверяют свои сокровенные мысли.

Сэр Бэзил презрительно фыркнул и отвернулся к окну.

— Только не тетушке Фенелле. — Киприан облокотился на спинку одного из обитых кожей стульев. — Хотя она весьма наблюдательна — и любопытна. Она вполне могла углядеть что-нибудь такое, чего все остальные просто не заметили. Главное, чтобы она это вспомнила…

— У нее плохая память? — полюбопытствовал Монк.

— Когда как, — ответил Киприан с кривой ухмылкой. Он дернул шнурок звонка, но, когда явился дворецкий, говорил с ним Бэзил. Именно он распорядился сначала пригласить миссис Сандеман, а уж затем мистера Терека.

Фенелла Сандеман имела причудливое сходство с Бэзилом. Те же темные глаза и короткий прямой нос, тот же нервный широкий рот, но голова поменьше и более мягкие черты лица. В юности ей, вероятно, был присущ некий экзотический шарм, который легко спутать с красотой, но ныне облик ее поражал лишь своей необычностью. Монк даже не поинтересовался степенью их родства — слишком уж велико было сходство. Она была примерно того же возраста, что и Бэзил, — лет, наверное, под шестьдесят, но боролась с наступающей старостью всеми имеющимися в ее распоряжении средствами. Монк не настолько разбирался в женщинах, чтобы разом распознать эти ухищрения, и лишь мысленно отметил их наличие. Если он когда-то и был знатоком по части уловок слабого пола, то утратил эти навыки наряду с другими ценными сведениями. Однако даже он заметил, насколько все в облике Фенеллы искусственно: румянец — фальшивый, линия бровей — слишком уж отчетливая, волосы — чересчур густые и темные.

Она оглядела Монка с нескрываемым интересом, но предложение Бэзила присесть отвергла.

— Как поживаете? — осведомилась она хрипловатым жеманным голосом, чуть заметно шепелявя.

— Фенелла, это полицейский, а не гость, — одернул ее сэр Бэзил. — Он расследует обстоятельства смерти Октавии. Похоже, она была убита кем-то из проживающих в доме, предположительно одним из слуг.

— Из слуг? — Черные нарисованные брови Фенеллы взлетели. — Боже мой, как это ужасно!

Ужаса, однако, Монк в ее голосе не услышал. Если бы не абсурдность такого предположения, он бы мог поклясться, что новость ее возбуждает.

Кажется, у сэра Бэзила сложилось такое же впечатление.

— Следи за собой, — бросил он. — Тебя пригласили сюда по серьезному делу. Полиция предполагает, что Октавия открыла, по всей видимости нечаянно, какой-то секрет, из-за чего ее и убили. Инспектор Монк хотел бы знать, не говорила ли она с тобой на эту тему. Да или нет?

— О боже! — Фенелла даже не взглянула на брата, ее глаза так и сверлили Монка. Будь она лет на двадцать моложе и не принадлежи к высшему свету. Монк бы решил, что она пытается с ним кокетничать. — Я должна подумать, — мягко сказала Фенелла. — Сейчас я просто не могу припомнить все, что она мне говорила за последние несколько дней. Бедное дитя! В ее жизни было так много трагедий. Потерять на войне мужа чуть ли не сразу после свадьбы! Как это ужасно — принять смерть из-за какого-то несчастного секрета! — Она вздрогнула и поежилась. — Что бы это могло быть? — Фенелла театрально распахнула глаза. — Внебрачный ребенок, вы полагаете? Да… нет! Из-за этого служанка могла потерять место… Но разве речь идет о женщине? — Она на шаг приблизилась к Монку. — Как бы то ни было, ни одна из наших служанок не нагуляла ребенка — мы бы тотчас узнали… — Она издала странный горловой звук, похожий на смешок. — В самом деле, как такое можно держать в секрете?.. Преступная связь — вот что это было! Роковая страсть, о которой никто не должен был знать. А Тави случайно прознала! Из-за этого ее, бедняжку, и убили. Чем мы можем помочь вам, инспектор?

— Пожалуйста, будьте осмотрительны, миссис Сандеман, — хмуро ответил Монк. Он не знал, можно ли всерьез относиться к ее словам, но чувствовал себя обязанным предупредить Фенеллу об опасности. — Вы ведь тоже можете открыть этот секрет или заставить преступника поверить, что подобрались к нему слишком близко. На вашем месте я бы поостерегся открыто заявлять о своих наблюдениях.

Фенелла попятилась, ахнула и раскрыла глаза еще шире. И хотя время было раннее, Монку пришла в голову мысль: а трезва ли миссис Сандеман?

Надо полагать, та же самая мысль посетила и сэра Бэзила. Он довольно бесцеремонно взял сестрицу за руку и повел к двери.

— Подумай об этом, Фенелла, и, если вспомнишь что-нибудь, скажи мне, а я передам мистеру Монку. Теперь пойди позавтракай или садись писать письма.

Оживление Фенеллы тут же бесследно исчезло, она с неприязнью взглянула на брата. Впрочем, миссис Сандеман быстро взяла себя в руки и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Бэзил посмотрел на инспектора, пытаясь понять его отношение к произошедшей сцене, но лицо Монка было непроницаемо вежливым.

В последнем из приглашенных тоже легко угадывался член семьи. Черты лица и голубые глаза напоминали леди Мюидор; волосы у него, правда, были совершенно седые, но веснушки позволяли предположить, что в молодости он являлся обладателем золотисто-каштановой шевелюры. Он выглядел намного старше сестры, и жизнь у него, похоже, была не из легких. Вошедший заметно сутулился, словно на его плечах лежал груз многочисленных горьких утрат.

— Септимус Терек, — представился он четко, почти рапортуя. В прошлом дядюшка Септимус, очевидно, был офицером. — Чем могу служить, сэр?

При этом он не взглянул ни на сэра Бэзила, предоставившего ему стол и кров, ни на ретировавшегося к окну Киприана.

— Вы были дома в понедельник, за день до смерти миссис Хэслетт, сэр? — вежливо спросил Монк.

— Меня не было дома с утра и до обеда. — Старик чуть ли не вытянулся по стойке «смирно». — После полудня я находился дома, но практически не выходил из своей комнаты. Ужинал тоже не здесь. — В глазах его зажглось любопытство. — Почему это вас интересует, сэр? Если бы я увидел или услышал грабителя, я бы сообщил об этом сам.

— Миссис Хэслетт была убита кем-то из домашних, дядя Септимус, — объяснил Киприан. — Мы полагали, что Тави могла сказать вам что-нибудь, что прояснило бы мотив преступления. Мы всех расспрашиваем об этом.

— Могла что-нибудь сказать? — Септимус моргнул.

Лицо сэра Бэзила потемнело от гнева.

— Боже мой, тебе же задали простейший вопрос! Не понял ли ты со слов или случайных намеков Октавии, что она открыла чей-то весьма неприятный секрет, который мог бы таить угрозу для ее жизни? Я понимаю, что все это маловероятно, но приходится спрашивать!

— Так точно! — без промедления отчеканил Септимус, и на его бледных щеках вспыхнули красные пятна. — Ближе к вечеру, вернувшись домой, она сказала мне, что ей открылась вся правда и что правда эта ужасна. Она добавила еще, что для полной уверенности должна убедиться всего в одной вещи. Я спросил ее, в какой, но она уклонилась от ответа.

Сэр Бэзил был ошеломлен, а Киприан словно прирос к полу.

— А где она была, мистер Терек? — негромко спросил Монк. — Вы упомянули, что она откуда-то вернулась.

— Понятия не имею, — ответил Септимус. Раздражение его прошло, в глазах застыла скорбь. — Она ничего мне об этом не сказала. Обещала только, что со временем я сам все пойму, причем лучше, чем кто-либо другой. Вот и все.

— Надо обратиться к кучеру, — немедленно предложил Киприан. — Он должен вспомнить, куда ее возил.

— Она не воспользовалась нашим экипажем, — начал Септимус и тут же осекся под взглядом сэра Бэзила. — Я имел в виду, вашим экипажем, — многозначительно поправился он. — Полагаю, что она либо наняла кеб, либо шла пешком всю дорогу.

Киприан выругался себе под нос. Бэзил выглядел растерянным, хотя и стоял, по-прежнему глядя через плечо в окно. Не поворачиваясь к Монку, он сказал:

— Такое впечатление, инспектор, что бедная девочка в самом деле что-то в тот день узнала. И ваша задача — установить, что именно. Если и это невозможно, отыщите другой путь, но найдите того, кто убил ее. Мотива убийства мы, возможно, так никогда и не узнаем, да это и несущественно.

Он умолк на несколько секунд, погруженный в свои мысли. Все ждали.

— Если вам понадобится наша помощь, мы, разумеется, в вашем распоряжении, — продолжил сэр Бэзил. — Но теперь уже перевалило за полдень, и я думаю, в настоящее время продолжать не имеет смысла. Вы или ваши подчиненные при необходимости вольны свободно задавать вопросы слугам, не требуя на то нашего позволения. На этот счет я отдам Филлипсу особое распоряжение. Благодарю вас за тактичность и надеюсь, что вы будете продолжать в том же духе. О том, как продвигается следствие, сообщайте мне, а в мое отсутствие — сыну. Я бы предпочел, чтобы вы не беспокоили леди Мюидор.

— Да, сэр Бэзил. — Монк повернулся к Киприану: — Спасибо за помощь, мистер Мюидор.

На этот раз Монка провожал не дворецкий, а молодой лакей весьма эффектной наружности и с дерзким взглядом. Впечатление немного портил лишь маленький поджатый рот.

Леди Мюидор ожидала в холле, и миновать ее, ограничившись вежливым поклоном, Монку не удалось. Движением руки она отослала лакея, и Монку волей-неволей пришлось остановиться и вступить с ней в разговор:

— Добрый день, леди Мюидор!

Трудно сказать, была ли ее бледность естественной, — слишком уж хорошо гармонировала она с роскошными каштановыми волосами. Однако широко раскрытые глаза и некоторая нервозность в движениях выдавали сильное волнение.

— Доброе утро, мистер Монк. Моя золовка сказала, будто вы пришли к выводу, что никто в ту ночь в дом не проникал. Это правда?

Солгав, он вряд ли уберег бы ее нервы. Так или иначе она все равно узнает, ложь выплывет наружу, а леди Мюидор заречется на будущее доверять Монку. И тогда возникнет еще одна помеха — вдобавок к уже имеющимся.

— Да, мэм. Я весьма сожалею.

Она стояла неподвижно. У Монка даже возникло впечатление, что она перестала дышать.

— То есть Тави убил кто-то из нас, — сказала леди Мюидор.

Его поразило, каким бестрепетным голосом были произнесены эти страшные слова. Единственная из всей семьи она даже не пыталась притвориться, будто думает, что убийца — кто-то из слуг. Монк невольно восхитился мужеством этой женщины.

— Вы виделись в тот день с миссис Хэслетт, когда она вернулась домой, мэм? — как можно мягче спросил он.

— Да. А в чем дело?

— Кажется, она узнала нечто такое, что сильно потрясло ее, и, по мнению мистера Терека, собиралась выяснить все до конца. Она не говорила с вами об этом?

— Нет. — Глаза леди Мюидор были так широко раскрыты, будто она не мигая рассматривала что-то перед самым носом. — Нет. Тави была очень тиха за столом и ни словом не обмолвилась, если не считать нескольких раздраженных фраз в адрес… — она нахмурилась, — Киприана и отца. Но я тогда подумала, что у нее просто очередной приступ мигрени. Люди часто раздражают друг друга, особенно если день за днем живут под одной крышей. Перед сном Тави заглянула пожелать мне доброй ночи. Я заметила, что у нее порвался пеньюар и предложила зашить его. Она никогда не умела как следует обращаться с иглой…

Голос леди Мюидор прервался на миг. Потеря была слишком острой, слишком недавней. Ее дочь ушла из жизни, и она еще не осознала утрату полностью.

Монк ненавидел себя за то, что не может прервать этот тяжкий разговор, но иного выхода не было.

— Что она вам сказала, мэм? Одно-единственное слово может все прояснить!

— Ничего. Просто пожелала спокойной ночи, — тихо ответила леди Мюидор. — Она была очень ласковой, я помню это, очень ласковой, и поцеловала меня. Как будто знала, что больше мы уже с ней не увидимся.

Леди Мюидор с силой прижала ладони к лицу. Однако Монк по-своему истолковал этот жест: он не мог отделаться от ощущения, что на его глазах скорбь по дочери отступает на второй план. А на первый вырывается горькое понимание, что убийцей является кто-то из ее близких.

К таким прямодушным женщинам Монк всегда испытывал глубочайшее почтение. Его угнетало чувство, что он не имеет права на слова утешения, поскольку стоит по сравнению с ней на самых нижних ступенях общественной лестницы. Он мог только произнести обычную дежурную фразу.

— Примите мои глубочайшие соболезнования, мэм, — неловко проговорил он. — Если бы не мои обязанности…

Монк не закончил, но леди Мюидор прекрасно его поняла.

Она отняла руки от лица.

— Конечно, — еле слышно сказала она.

— Всего доброго, мэм.

— Всего доброго, мистер Монк. Персиваль, будь любезен, проводи мистера Монка.

Вновь появившийся лакей повел Монка, но не к черному ходу, чем весьма удивил инспектора, а к парадным дверям и затем — по ступеням на мостовую Куин-Энн-стрит. Оказавшись на улице, Монк ощутил знакомое смешанное чувство жалости, возбуждения и растущего недоумения. Должно быть, в прежней, забытой жизни, ему не однажды приходилось испытывать это чувство. И оно возникало, наверное, сотни раз, когда он начинал распутывать очередное преступление, узнавал все глубже людей, вникал в их жизни, в их трагедии.

Многие ли из них затронули его душу, изменили что-то в нем самом? Кого из них он любил или жалел? Кого ненавидел?

Поскольку Монку оказали высокую честь, проводив через парадный подъезд, теперь он должен был вернуться к дверям черного хода и найти Ивэна, которого посылал поговорить со слугами и хотя бы попытаться поискать нож. Если убийца остался в доме, а не скрылся во мраке ночи, то, стало быть, и оружие его никуда не делось. Впрочем, он мог сразу же избавиться от него — просто вытереть и положить на место. На кухне такого большого дома обычно множество ножей — и некоторые используют для разделки мяса. Выходит, даже кровь на рукоятке ничего не докажет.

От невеселых мыслей его отвлек сам Ивэн, поднимавшийся по ступенькам. Возможно, сержанту сообщили об уходе инспектора, и он тут же направился к парадному подъезду. Монк смотрел, как он, запрокинув голову, легко взбегает на крыльцо.

— Ну что?

— Мы с констеблем Лоули обшарили весь дом, особенно комнаты слуг, но пропавших драгоценностей не нашли. Как, собственно, и следовало ожидать.

Монк кивнул. Версия об ограблении была давно отвергнута. Драгоценности наверняка спустили в канализацию, а серебряная ваза, скорее всего, потерялась задолго до убийства.

— Что насчет ножа?

— На кухне их полно, — сказал Ивэн, спускаясь с крыльца вслед за Монком. — Выглядят довольно зловеще. Кухарка говорит, что все ножи на месте и ничего не пропало. Если воспользовались одним из них, то его тут же вернули на кухню. Вы думаете, что виновен кто-то из слуг? Почему? — Он недоверчиво поморщился. — Ревнивая горничная? Не поделили любвеобильного лакея?

Монк фыркнул:

— Гораздо вероятнее другое. Она что-то узнала.

И он рассказал Ивэну обо всем, что сумел выяснить.

— Вы хотите, чтобы я по-прежнему занимался драгоценностями? — спросил Ивэн с сомнением. Он явно не видел в этом никакого смысла.

И Монк готов был с ним согласиться. В любом случае драгоценности или давно выброшены, или уничтожены. Из-за чего бы ни погибла Октавия Хэслетт, Монк ни на секунду не верил ни в грабителя с улицы, ни в алчного слугу, проникшего в комнату хозяйки с целью наживы. Ну не глупо ли лезть туда ночью, точно зная, что Октавия у себя, когда можно сделать это днем без лишних хлопот.

— Нет, — решительно заявил Монк. — Будет лучше, если вы потратите время на беседу со слугами.

Монк обнажил зубы в улыбке, и Ивэн ответил ему точно такой же гримасой. Он уже дважды был в доме Мюидора, каждый раз задавая одни и те же вопросы и получая на них краткие нервные ответы. Ивэн прекрасно понимал слуг. Как им не бояться полиции, если каждая встреча с нею грозила их репутации, не говоря уже о том, что хозяева могли заподозрить, будто они и впрямь знают что-либо об убийстве.

— Ее убил кто-то из домашних, — добавил Монк.

Ивэн приподнял брови.

— Кто-то из слуг? — В его голосе звучало откровенное сомнение, да и глаза сержанта были при этом слишком уж невинны.

— Что ж, мысль хороша, — ответил Монк. — Власти будут нам весьма благодарны, если мы арестуем кого-нибудь из прислуги. Но, думаю, для такого подарка у нас должны быть весьма веские причины… Нет, я просто надеялся, что, разговаривая со слугами, вы побольше узнаете о самом семействе. Слуги многое подмечают. Их, правда, приучили молчать о том, что происходит в доме, но, если они почувствуют, что им угрожает обвинение в убийстве, языки у них могут и развязаться.

Беседа происходила в кабинете Монка, куда более тесном и темном, нежели кабинет Ранкорна. За окнами стояло светлое и холодное осеннее утро. Простой деревянный стол был завален бумагами, а ковер настолько затоптали, что на нем образовалась отчетливая дорожка от стола к двери.

— С большинством из них вы уже встречались, — продолжал Монк. — И каковы ваши впечатления?

— Обычная картина, — медленно произнес Ивэн. — Горничные в большинстве своем молоды, с виду ветрены, любят поболтать и похихикать. — Солнечный луч, ворвавшийся сквозь тусклое оконце, упал на приятное лицо сержанта, придав его чертам рельефность. — Тем не менее жить им приходится в довольно суровом мире, под присмотром хозяев, которые не видят в них людей и требуют беспрекословного подчинения. Жизнь у них куда труднее моей. Некоторые из них еще совсем дети. — Он взглянул на Монка. — Будь я на пару лет старше, я годился бы им в отцы. — Эта мысль, казалось, озадачила Ивэна, и он нахмурился. — Одной из девочек всего двенадцать. Мне пока не удалось выудить из них хоть что-нибудь достойное внимания, но я не верю, чтобы это был кто-то из них.

— Из молоденьких служанок? — уточнил Монк.

— Да… Те что постарше — другое дело. — Ивэн произнес это и сам усомнился. — Хотя все равно не могу себе представить, что могло их на такое толкнуть.

— А мужчины?

— Кто угодно, только не дворецкий. — Ивэн криво усмехнулся. — Это сухарь, старый педант армейской закалки. Если когда-то его и одолевали какие-либо страсти, то сейчас, полагаю, он о них уже и думать забыл. Да и с чего бы, скажите на милость, дворецкому, уважаемому человеку, убивать дочь хозяина да еще в ее собственной постели? Как он вообще мог там оказаться посреди ночи?

Против воли Монк улыбнулся.

— Вы не читаете бульварную прессу, Ивэн. Послушайте, что распевают иногда на улицах.

— Чепуха, — искренне сказал Ивэн. — Только не Филлипс.

— Лакеи? Конюхи? Посыльные? — настаивал Монк. — И как насчет женщин постарше?

Сержант присел на подоконник.

— Конюхи спали рядом со стойлами, а дверь черного хода по ночам запирают. Посыльный? Возможно, но ему всего четырнадцать лет. Да и какой у него мог быть мотив? Женщины постарше? Ну это еще куда ни шло: могла сыграть свою роль ревность, или же хозяйка попросту третировала горничную… Но все это повод к неприязни, а не к ненависти, да еще такой, чтобы послужила причиной убийства. Ни одна из горничных не выглядит безумной или склонной к вспышкам ярости. А ведь нужно было совсем потерять голову, чтобы на такое решиться. Если страсти и закипают, то в их собственном кругу. Они терпят всякое обращение от членов семейства. — Ивэн посмотрел на Монка и хмуро усмехнулся. — Но друг другу вольностей не спускают. У них там строгая иерархия, и если уж они и готовы пролить кровь, то выясняя, кто какую работу обязан выполнять.

Ивэн заметил, что при словах «пролить кровь» Монк насторожился.

— Нет, не убить. Поставить пару синяков, в крайнем случаев пробить голову, — объяснил он. — Но думаю, что слуги, как правило, ссорятся друг с другом, а не с хозяевами.

— А что, если миссис Хэслетт выведала какую-то тайну, порочащую одного из слуг? Какой-нибудь старый грех — воровство или распутство, — предположил Монк. — В этом случае слугу бы уволили, а без рекомендации не найти нового места. Такому человеку особо не из чего выбирать — потогонная мануфактура или улица.

— Возможно, — согласился Ивэн. — Есть еще лакеи. Их двое — Гарольд и Персиваль. Оба ничем особенным не отличаются. Я бы сказал, что Персиваль чуть поумнее и, пожалуй, тщеславнее.

— Кем мечтает стать лакей? — несколько язвительно спросил Монк.

— Полагаю, дворецким, — с легкой улыбкой ответил Ивэн. — Вы зря смеетесь, сэр. Дворецкий — почтенный, влиятельный, всеми уважаемый человек. Дворецкий считает себя куда выше полицейского. Он живет в прекрасном доме, ест и пьет все самое лучшее. Я знавал дворецких, которые пили кларет покачественнее, чем тот, что они подавали своим хозяевам…

— А их хозяева об этом знали?

— Некоторые хозяева не могут отличить кларет от столового вина. — Ивэн пожал плечами. — Как бы то ни было, дворецкий — это король в своем крошечном королевстве, а многие находят такое положение весьма привлекательным.

Монк саркастически приподнял брови.

— И как убийство дочери хозяина могло бы приблизить лакея к такой заветной цели?

— Да никак. Если только она действительно не узнала о нем нечто такое, после чего увольняют без рекомендаций.

Звучало вполне правдоподобно, и Монк это оценил.

— Тогда будет лучше, если вы сейчас отправитесь туда и вновь попытаете счастья, — распорядился он. — А я тем временем пообщаюсь с членами семейства. Как это ни прискорбно, но я тоже полагаю, что виновен кто-то из них. Я надеюсь поговорить с каждым наедине, в отсутствие сэра Бэзила. — Лицо его на секунду застыло. — В прошлый раз, по сути дела, он сам всех опрашивал, словно меня там и не было.

— Хозяин в своем доме. — Ивэн спрыгнул с подоконника. — Чему тут удивляться!

— Вот потому-то мне и хотелось бы повидаться с каждым из них где-нибудь подальше от Куин-Энн-стрит, — вздохнул Монк. — Боюсь, что на это потребуется не меньше недели.

Ивэн закатил глаза, изображая ужас, и молча вышел. А через секунду Монк услышал его шаги на лестнице.

Безропотно, день за днем подчиняться заведенным в лечебнице порядкам Эстер больше не могла. Исход судебного разбирательства наполнил ее новыми силами, она вошла во вкус, ей хотелось добиться своего во что бы то ни стало. Жизнь вновь столкнула ее лицом к лицу с отчаянным драматическим единоборством двух враждующих сторон. Прекрасно понимая всю серьезность и сложность этого противостояния, Эстер все же сделала выбор — и победила. Ужасное лицо леди Фабии Грей, когда та покидала зал суда, теперь преследовало Эстер; она знала, что ненависть быстро иссушит эту женщину. Но она помнила также просветленное лицо Лоуэла Грея и обретенную им уверенность в своих силах. Казалось, призраки, всю жизнь пугавшие Лоуэла, исчезли для него навсегда. Кроме того, Эстер надеялась, что Менарду удастся начать новую жизнь в Австралии — далеком краю, о котором она знала только то, что он совсем не похож на Англию. Собственно, ради этой надежды все они и боролись.

Эстер до сих пор не могла сказать, нравится ли ей Оливер Рэтбоун, но он, бесспорно, вызывал в ней приятное чувство уверенности. Она вновь ощутила вкус борьбы, и теперь ее аппетит лишь обострился. Доктор Померой казался ей еще более невыносимым. Эстер не раз пыталась убедить его, что, прояви он больше решительности и внимания, потребуй он от персонала грамотных и самостоятельных действий, многие жизни были бы спасены. Однако хирург вел себя с оскорбительным самодовольством, а высокую смертность среди больных рассматривал как нечто само собой разумеющееся. В любом случае следовало продолжать борьбу. Проиграть бой — не страшно, но сдаться… Теперь об этом не могло быть и речи.

По крайней мере Джона Эйрдри прооперировали вовремя, и сейчас, проходя темным, сырым ноябрьским утром вдоль ряда больничных коек, Эстер еще издали увидела, что мальчик спит, но дышит прерывисто. Она направилась к нему — проверить, нет ли у него жара. Поправив одеяло, Эстер поднесла лампу к лицу мальчика. Лицо его пылало, лоб оказался горячим. Такое часто случалось после операции, но эти симптомы всегда пугали ее. Жар мог быть нормальной реакцией на хирургическое вмешательство, а мог оказаться и первым признаком инфекции, от которой спасения не было. Оставалось лишь надеяться, что организм достаточно крепок и сам преодолеет недуг.

В Крыму Эстер встречалась с французскими хирургами и знала способы лечения, применявшиеся ими в ходе наполеоновских войн. Еще в 1640 году супруга губернатора Перу излечилась от лихорадки с помощью лекарства из древесной коры, известного вначале как «порошок графини», затем — как «порошок иезуитов». Теперь его именовали хинином. Померой мог бы прописать лекарство мальчику, но не сделал этого; он не любил новшеств. А на дежурство доктор Померой должен заступить лишь пятью часами позже.

Ребенок заворочался. Эстер наклонилась над ним и погладила, пытаясь успокоить. Это ей, однако, не удалось; казалось, что мальчик вот-вот начнет метаться в горячке.

Эстер приняла решение не колеблясь. Сдаваться в этом бою она не собиралась. Со времен своей службы в Крыму она всегда носила с собой аптечку с лекарствами, которых, по ее мнению, в Англии достать почти невозможно. Среди них были и териак, и хинин, и гофманские капли. Эстер держала все это в небольшой кожаной сумке с надежным замком, которую она оставила вместе с капором и плащом в маленькой прихожей.

Сделав выбор, она еще раз осмотрела палату: не требуется ли кому-нибудь срочная помощь. Все было в порядке, и Эстер торопливо вышла в коридор. Дойдя до прихожей, она взяла сумку, вытащила из кармана ключик на цепочке и вставила его в замок. Под чистым фартуком и парой крахмальных чепцов лежали все ее лекарства. Переложив их в карман, она снова закрыла сумку и замаскировала ее плащом.

Вернувшись в палату, Эстер нашла бутылку эля, которым часто злоупотребляли сиделки. Вообще-то лекарство рекомендовалось разводить в бордо, но за неимением вина сойдет и эль. Она плеснула эля в чашку, добавила туда немного хинина и тщательно перемешала. Эстер знала, что снадобье все равно получится удивительно горькое.

Подойдя к койке, она чуть приподняла голову ребенка и, разжав ему рот, влила туда две чайные ложки. Мальчик даже не понял, что происходит, инстинктивно проглотив лекарство. Эстер вытерла ему губы салфеткой, смахнула со лба липкую прядь волос и, уложив поудобнее, укрыла ребенка простыней.

Двумя часами позже она вновь дала ему лекарство, а третий раз — перед самым приходом доктора Помероя.

— Очень хорошо, — сказал он, внимательно осмотрев мальчика, и его веснушчатое лицо выразило удовлетворение. — Кажется, ему значительно лучше, мисс Лэттерли. Как видите, я оказался совершенно прав, когда не спешил с этой операцией. Вопреки вашему мнению, она не была столь неотложной. — Он одарил Эстер несколько натянутой улыбкой. — Вы легко ударяетесь в панику. — С этими словами он выпрямился и направился к следующей койке.

Эстер с трудом удержалась от комментария. Сообщи она доктору о том, что пять часов назад у мальчика был жар, ей пришлось бы признаться, что она давала ему лекарство. Трудно сказать, как отреагирует Померой, но вряд ли это его обрадует. И Эстер решила рассказать ему обо всем позже, когда мальчик поправится окончательно. Осторожность не повредит.

Увы, обстоятельства сложились совсем по-другому. Через несколько дней Джон Эйрдри оправился настолько, что мог самостоятельно сидеть на койке; лихорадочный румянец исчез с его щек, и мальчик даже начал понемногу принимать пищу. Зато состояние женщины, лежавшей на третьей от него койке, сильно ухудшилось после операции брюшной полости. Мрачный и встревоженный Померой, осмотрев ее, велел применить лед и частые холодные ванны. При этом в его голосе не чувствовалось надежды — лишь жалость и смирение с неизбежным.

Эстер просто не могла больше хранить молчание. Она взглянула на искаженное страданием лицо женщины и обратилась к хирургу:

— Доктор Померой, а почему бы вам не прописать ей хинин, смешанный с вином, териаком и гофманскими каплями? Это снимает жар.

Доктор посмотрел на нее с удивлением, постепенно переходящим в гнев по мере того, как он вникал в смысл сказанного. Лицо его порозовело, бородка встопорщилась.

— Мисс Лэттерли, я уже не раз говорил вам, что думаю по поводу ваших попыток лечить больных, не имея при этом ни опыта, ни медицинского диплома. Я пропишу миссис Бегли то, что ей необходимо, а вы извольте следовать моим инструкциям. Вы меня понимаете?

Эстер судорожно сглотнула.

— Вы имеете в виду, мистер Померой, что я должна дать миссис Бегли необходимый ей хинин?

— Нет! — огрызнулся он. — Хинин — средство против тропической лихорадки. Его не назначают, чтобы восстановить силы больного после операции. Толку от него не будет. Здесь, в Англии, мы не признаем всех этих заморских штучек!

Разум подсказывал Эстер, что лучше промолчать, но язык уже повиновался лишь доводам совести.

— На моих глазах это средство с успехом применяли французские хирурги, сэр, снимая жар после ампутации. Хинин употребляли с этой целью во времена наполеоновских войн, еще до Ватерлоо.

Лицо доктора потемнело от гнева.

— Французы мне не указка, мисс Лэттерли! Это грязный и невежественный народ, еще совсем недавно стремившийся поработить наши острова, как, впрочем, и всю Европу! И я напоминаю вам — если вы опять об этом забыли! — что все распоряжения вы получаете от меня, и только от меня! — Он повернулся, намереваясь отойти от койки несчастной женщины, но Эстер загородила ему дорогу.

— Она в горячке, доктор! Мы должны попробовать спасти ее! Пожалуйста, разрешите мне дать ей немного хинина. Это не повредит, но может помочь. Всего одну чайную ложку через каждые два или три часа! Если это не подействует, я тут же прекращу…

— И где же, по-вашему, я достану это лекарство?

Эстер перевела дыхание и только поэтому не проговорилась сгоряча про свою аптечку.

— В малярийном госпитале, сэр. Мы можем воспользоваться кебом. Я сама съезжу, если позволите.

Лицо его побагровело.

— Мисс Лэттерли! Мне казалось, что вы уже поняли, в чем состоят ваши обязанности. Если у больных жар, сиделка должна обеспечить им чистоту и прохладу. Лед и лекарства следует применять лишь по указанию врача. — Хирург повысил голос, чувствуя себя хозяином положения. — Сиделка приносит и меняет бинты, а если требуется, то и инструменты. Сиделка содержит палату в чистоте и порядке, разводит огонь и кормит больных. Сиделка выносит мусор и заботится об удобстве больных.

Он засунул руки в карманы, перевел дух и продолжил:

— Сиделка следит за дисциплиной и поддерживает в больных бодрое состояние духа. Это все! Вы понимаете меня, мисс Лэттерли? Сиделка ничего не смыслит в медицине и поэтому выполняет лишь самую элементарную работу. Ни при каких обстоятельствах она не должна действовать по своему усмотрению!

— Но если вы отсутствуете? — возразила она.

— Тогда ждите моего возвращения!

Голос доктора Помероя звучал все пронзительнее.

Эстер из последних сил сдерживала нарастающий гнев.

— Но больные могут умереть! Или их состояние настолько ухудшится, что придется забыть о скором выздоровлении.

— В таких ситуациях немедленно посылайте за мной! Но вы не будете делать ничего сверх того, что вам предписано, а когда я вернусь, то скажу вам, как действовать в каждом конкретном случае.

— Но если я и сама знаю, что делать…

— Вы не можете этого знать! — Он выдернул руки из карманов и воздел к потолку. — Ради всего святого, мисс, у вас же нет медицинского образования! Вы же все знаете только по слухам да из практики иностранных хирургов в каком-то там полевом госпитале в Крыму! Вы не врач и никогда им не станете!

— Медицина — это прежде всего практика и наблюдения! — Эстер тоже повысила голос; все больные, даже те, кто лежал на самых дальних койках, прислушивались к их спору. — Есть непреложное правило: все хорошо, что помогает больному, а если нет, надо попробовать иное средство. — Тупое упрямство Помероя выводило ее из себя. — Если мы не будем экспериментировать, мы никогда не найдем других способов лечения, которые помогают лучше сегодняшних! И люди будут умирать, в то время как мы могли бы их вылечить!

— А скорее всего, прикончить из-за вашего невежества! — парировал он. — Вы не имеете права проводить здесь какие бы то ни было опыты. Вы — дерзкая и своевольная женщина, и, если я услышу от вас еще хоть одно непочтительное слово, вы будете уволены. Вам понятно?

Секунду она колебалась, глядя ему в глаза. В том, что доктор Померой настроен весьма решительно, не было никаких сомнений. Если сейчас смолчать, то есть вероятность, что он вернется позже, в ее отсутствие, и все-таки даст миссис Бегли хинина.

— Да, понятно, — выдавила из себя Эстер. Руки ее непроизвольно вцепились в края передника.

— Хинин не используется при снятии послеоперационного недомогания, мисс Лэттерли, — продолжал он, не устояв перед соблазном упиться своей победой до конца. — Им врачуют лишь тропическую лихорадку. Но даже в этом случае он помогает не всегда. Я же вам предписываю применять лед и частые обмывания холодной водой.

Эстер старалась дышать как можно медленнее. Самодовольство хирурга было просто невыносимо.

— Вы меня слышите? — окликнул он.

Но раньше, чем она смогла ему ответить, на дальней койке приподнялся больной. Лицо его напряглось от сложного мыслительного процесса.

— Она же вот дала что-то мальчонке с того конца палаты, когда он был в горячке после операции, — отчетливо выговорил он. — У него ведь был жар, а дала она ему лекарство, и он за полдня в себя пришел. Жара у него больше нет, сами посмотрите. Она знает, что делает, она права.

На миг в палате повисла пугающая тишина. Бедняга и сам не ведал, что натворил. Померой остолбенел.

— Вы давали хинин Джону Эйрдри! — вскричал он, когда к нему вернулся дар речи. — За моей спиной! — Голос хирурга сорвался на визг. Он кипел от злости, причем не только на саму Эстер, но и на вступившегося за нее больного.

Затем новая мысль поразила доктора Помероя.

— Откуда вы его взяли? Отвечайте, мисс Лэттерли! Я требую, чтобы вы признались, где взяли хинин! Вы что, имели наглость обратиться в малярийный госпиталь от моего имени?

— Нет, доктор Померой. У меня имелся запас хинина… очень небольшой, — торопливо добавила она. — На случай лихорадки.

Его трясло от бешенства.

— Вы уволены, мисс Лэттерли! Лечебница не знает покоя со дня вашего появления здесь. Вас приняли по рекомендации леди, которая, вне всякого сомнения, благосклонно относилась к вашему семейству. Но она не знала, что сами вы безответственны и своенравны. Оставьте наше учреждение сегодня же! Забирайте все ваши вещи — и ступайте вон! И не вздумайте просить меня о рекомендации. Вы ее не получите!

В палате было по-прежнему тихо. Кто-то шуршал простыней.

— Но она же помогла мальчонке! — запротестовал все тот же больной. — Она была права! Он благодаря ей жив остался! — Голос мужчины был исполнен горя; он, наконец, осознал свой страшный промах. Больной посмотрел на Помероя, потом — на Эстер. — Она была права! — повторил он еще раз.

Теперь уже Эстер могла не заботиться о том, какое впечатление она производит на Помероя. Ей уже нечего было терять.

— Разумеется, я уйду, — сказала она. — Но будет очень жаль, если вы из ложного самолюбия не поможете миссис Бегли. Она, право, не заслужила смерти только потому, что совет, как ее спасти, вы получили от какой-то там сиделки. — Эстер перевела дух. — Наш разговор слышала вся палата, и, если вы так ничего и не предпримете, оправдаться вам потом будет весьма трудно.

— Какое вы… вы!.. — Померой побагровел, начал заикаться, а затем и вовсе лишился от бешенства дара речи. — Вы…

Эстер бросила на него испепеляющий взгляд, повернулась к нему спиной и двинулась к койке несчастного больного, так некстати за нее заступившегося. Он сидел, закутавшись в простыню, и лицо его горело от стыда.

— Не вздумайте ни в чем себя обвинять, — мягко, но очень отчетливо — так, чтобы слышала вся палата, сказала Эстер. Было очень важно, чтобы все знали о том, что она на него не сердится. — Это бы все равно случилось, не сегодня — так в другой раз. По крайней мере вы говорили искренне и, может быть, даже спасли своим вмешательством миссис Бегли — если не от смерти, то от многих напрасных мучений. Пожалуйста, не упрекайте себя! Я на вас совершенно не в обиде. Случилось то, что должно было случиться, а вы это лишь ускорили.

— Это правда, мисс? Мне так совестно! — Он смотрел на нее с надеждой.

— Конечно, правда. — Эстер заставила себя улыбнуться. — Неужели вы сами до сих пор ничего не заметили? Мы с доктором Помероем настолько расходимся во взглядах, что такой исход вполне можно было предвидеть с самого начала. Наши отношения никак не могли улучшиться. — Она разгладила простыню больного. — Берегите себя — и да исцелит вас Господь!

Эстер пожала ему руку и пошла прочь.

— Вопреки Померою, — еле слышно пробормотала она на ходу.

После беседы с Монком Эстер особенно остро почувствовала всю серьезность происходящего. Она вспомнила, что особняк на Куин-Энн-стрит — далеко не обычный дом, что разногласия, размолвки и житейские ссоры, без которых не обходится ни одна семья, совсем недавно достигли здесь такого накала, что привели к зверскому и предательскому убийству. Кто-то, с кем она ежедневно завтракала и обедала за одним столом или кого постоянно встречала на лестнице, среди ночи нанес Октавии удар ножом и оставил истекать кровью.

Чувствуя легкое головокружение, Эстер вернулась к дверям спальни леди Беатрис и постучала. Ее подопечная стояла у окна, глядя на опустевший сад, где помощник садовника сгребал опавшую листву и выдергивал остатки сорняков на клумбе с поздними астрами. Артур с растрепанными ветром волосами помогал ему со всей серьезностью десятилетнего мальчугана. Когда Эстер вошла, леди Беатрис повернула к ней бледное лицо. Взгляд ее больших глаз был встревоженным.

— Вы кажетесь подавленной, — сказала она и прошла к туалетному столику, но не села, словно чего-то опасаясь. — Зачем полиции понадобилось вас беспокоить? Вас же еще не было здесь, когда… когда убили Тави.

— Да, леди Мюидор. — Эстер поискала ответ, который звучал бы достаточно правдоподобно и, возможно, побудил бы леди Беатрис поделиться преследовавшими ее страхами. — Я не уверена, но мне кажется, что полицейский полагал, будто я могла заметить что-либо подозрительное. Должно быть, он рассчитывал, что, коль скоро я не опасаюсь обвинения, то мне и лгать незачем.

— А кто же, по-вашему, лжет?

Леди Беатрис обернулась.

Эстер, желая скрыть неуверенность, подошла к кровати и взбила подушки.

— Я не знаю, но кто-то, конечно, говорит не всю правду.

Леди Беатрис вздрогнула.

— Вы имеете в виду, что кто-то укрывает убийцу? Кто? Кто бы на это решился и почему? Что за причина?

Эстер попыталась объясниться:

— Я имела в виду, что если виновный до сих пор находится в доме, то ему неминуемо придется лгать полиции, дабы выгородить самого себя. — Тут Эстер почувствовала, что разговор принимает совсем не то направление, на которое она рассчитывала. — Хотя вы были сейчас абсолютно правы. Трудно поверить, чтобы никто никого не подозревал. По-моему, правду скрывают сразу несколько человек — по тем или иным причинам. — Она выпрямилась и взглянула на леди Беатрис. — А как считаете вы, леди Мюидор?

Та колебалась.

— Боюсь, так же, — очень тихо произнесла она.

— Если вы спросите меня, кто именно, — продолжала Эстер, как бы отвечая на вопрос, хотя, конечно, никто ее ни о чем не спрашивал. — то я мало что смогу сказать. Я легко могу себе представить людей, стремящихся скрыть то, что они знают или подозревают, чтобы не подвергнуть опасности человека, который им дорог… — Эстер взглянула в лицо леди Беатрис и заметила, как оно дрогнуло, словно от внезапной боли. — Но я бы не решилась утверждать что-либо определенно, — продолжала она. — Тем более, это может навлечь на кого-то несправедливые подозрения и накликать беду. Например, многие проявления чувств могут быть истолкованы превратно…

Леди Беатрис смотрела на нее, широко раскрыв глаза.

— И вы это все сказали мистеру Монку?

— О нет! — Эстер поспешила успокоить леди Мюидор. — Он бы решил, что я и впрямь кого-то подозреваю.

Леди Беатрис вымученно улыбнулась. Во всех ее движениях чувствовалась если не физическая, то душевная усталость.

Эстер уложила ее и укрыла одеялом, стараясь не выдать своего интереса к поднятой теме. Она была уверена: леди Беатрис что-то знает, но каждый новый день, проведенный в молчании, увеличивает опасность, что правда так и не выплывет наружу. Члены семьи и слуги неминуемо начнут подозревать, а то и обвинять вслух друг друга. И спасет ли тогда леди Беатрис ее скрытность?

— Вам удобно? — мягко спросила Эстер.

— Да, спасибо, — рассеянно отозвалась леди Беатрис. — Эстер…

— Да?

— А вам страшно было в Крыму? Должно быть, вас там все время подстерегали опасности. Боялись ли вы за себя… или за других?

— Да, конечно.

Эстер живо припомнила, как она лежала ночью на своем тюфяке, а в сердце закрадывался ужас при мысли о том, что случится с солдатами, которых она видела накануне сражения. Вспомнился леденящий холод на высотах под Севастополем, увечья и раны, кровавые стычки; тела, изувеченные и искромсанные до такой степени, что трудно было признать в этом кровавом месиве человеческое существо. За себя Эстер боялась редко; так, время от времени, когда ей казалось от страшной усталости, что она сама заболевает, когда мерещились грозные симптомы тифа и холеры, вызывая дрожь и холодную испарину.

Леди Беатрис смотрела на нее с неподдельным интересом, и, улыбнувшись, Эстер продолжила:

— Да, иногда было очень страшно, но особенно бояться мне было некогда. Если сосредоточиться на чем-то конкретном, ужас проходит. Уже не замечаешь, насколько велика опасность, и видишь лишь один маленький фрагмент жизни, за который ты в ответе. Даже если единственное, что ты можешь сделать, это вселить в душу человека надежду, изгнав оттуда отчаяние. Иногда же помогала элементарная уборка — попытка навести подобие порядка на фоне общего хаоса.

Только когда Эстер закончила этот короткий монолог, она обратила внимание, что леди Беатрис слушает, явно примеряя ее слова к себе самой. Спроси кто-нибудь у Эстер раньше, согласилась бы она поменяться местами с леди Беатрис, с замужней, обеспеченной дамой из благородной семьи, окруженной родственниками и друзьями, — Эстер бы не колеблясь ответила, что именно так она всю жизнь и представляла идеал женщины. Какие тут могут быть сомнения!

Леди Беатрис, в свою очередь, столь же поспешно отказалась бы от подобного обмена. Теперь же обе женщины с нарастающим удивлением чувствовали, как меняются их взгляды на жизнь. Леди Беатрис была полностью защищена от житейских невзгод, но душа ее была опустошена скукой и бездеятельностью. Мысль о боли пугала ее. Она страдала молча, ей и в голову не приходило, что в этой жизни можно еще и бороться — за себя или за других. Эстер и раньше доводилось сталкиваться с такого рода потрясениями, но только сейчас она до конца поняла их природу.

Бесполезно было искать слова, чтобы выразить то, что они сейчас поняли друг о друге. Эстер захотелось сказать леди Беатрис что-нибудь утешительное, но это могло бы прозвучать несколько свысока и разрушить их хрупкое взаимное сочувствие.

— Что бы вы хотели заказать на ленч? — спросила она.

— Это важно?

Леди Беатрис улыбнулась и пожала плечами, также понимая, что стоит перевести разговор на обыденную и менее болезненную тему.

— Нисколько. — Эстер печально улыбнулась в ответ. — Но почему бы не доставить удовольствие себе, а заодно и кухарке?

— Только не яичный крем и не рисовый пудинг, — с чувством сказала леди Беатрис. — Это слишком напоминает мне детство. Словно снова становишься ребенком.

К удовольствию Беатрис, Эстер принесла ей на подносе холодную баранину, соленые огурчики, хлеб с маслом и большой кусок пирога с фруктовой начинкой. В этот миг раздался резкий стук в дверь, и в спальню вошел сэр Бэзил. Он прошествовал мимо Эстер, точно вовсе не заметив ее, и уселся на ближнее к кровати кресло, закинув ногу на ногу.

Эстер была не уверена, стоит ей удалиться или нет. Ей нашлось бы чем заняться в комнате, да и хотелось узнать хоть что-нибудь о странных отношениях этой супружеской пары. А отношения и впрямь были странные, раз уж жена, чувствуя опасность, не ищет защиты у мужа, а затворяется в собственной спальне.

Леди Беатрис сидела, облокотившись на подушки, и с удовольствием подкреплялась холодной бараниной.

Сэр Бэзил смотрел на нее с явным неодобрением.

— Не слишком ли тяжело для желудка при твоем недомогании? Давай я закажу тебе что-нибудь другое, дорогая…

Не дожидаясь ответа, он протянул руку к шнурку звонка.

— Мне нравится, — рассерженно сказала леди Беатрис. — С пищеварением у меня все в порядке. Я попросила Эстер принести именно это, а миссис Боден тут вообще ни при чем. Дай ей волю, она бы опять прислала мне рисовый пудинг.

— Эстер? — Сэр Бэзил нахмурился. — Ах, сиделка… — Он говорил так, словно Эстер не присутствовала при этом или не могла его слышать. — Ну что ж, если тебе нравится…

— Вот именно, — ответила леди Беатрис, продолжая жевать. — Я полагаю, мистер Монк еще явится к нам?

— Конечно. Но, кажется, он пока не далеко продвинулся в своих поисках… Точнее — не продвинулся вовсе. Инспектор продолжает допрашивать слуг. Нам посчастливится, если потом они разом не попросят расчета. — Сэр Бэзил поставил локти на подлокотники и свел вместе кончики пальцев. — Понятия не имею, на что он надеется. Я думаю, моя дорогая, нам надо готовить себя к мысли, что мы так никогда и не узнаем имя убийцы. — Он заметил, как застыло ее лицо, сгорбились плечи, а пальцы, сжимающие нож, побелели от напряжения. — Конечно, у меня есть определенные соображения на этот счет, — продолжил сэр Бэзил. — Я, например, не могу себе представить, что это дело рук одной из горничных…

— Почему? — спросила леди Беатрис. — Почему нет, Бэзил? Разве невозможно, чтобы одна женщина ударила ножом другую? Для этого не требуется так уж много сил. А Октавия куда меньше испугалась бы, появись в ее комнате среди ночи именно женщина, а не мужчина!

Лицо его дернулось от раздражения.

— Послушай, Беатрис! Неужели ты до сих пор отказываешься принять всю правду об Октавии? Она овдовела почти два года назад. А ведь она была молодой женщиной в самом расцвете…

— И поэтому спуталась с лакеем? — в бешенстве спросила леди Беатрис. Глаза ее были широко раскрыты, голос исполнен язвительности. — Значит, так ты думаешь о собственной дочери, Бэзил? Если уж кто-нибудь в этом доме и стал бы искать утешения со слугой, то это Фенелла! Хотя вряд ли она могла внушить мужчине столь сильное чувство, чтобы он кого-то убил… разве что ее саму! Да и зачем ей отталкивать слугу в последний момент. По-моему, она вообще не способна кому-либо отказать…

Лицо леди Беатрис выразило крайнюю степень отвращения.

Точно такое же отвращение появилось и на лице у сэра Бэзила, правда смешанное с едва сдерживаемым гневом.

— Вульгарность недопустима, Беатрис, и никакая трагедия ее оправдать не может. Я сам сделаю выговор Фенелле, если сочту это необходимым. Надеюсь, ты не подозреваешь, что она убила Октавию, приревновав ее к лакею?

Произнесено это было с иронией, но леди Беатрис ответила мужу вполне серьезно:

— Нет, — согласилась она. — Но как только ты высказал эту мысль, мне она показалась вполне вероятной. Персиваль — приятный молодой человек, и я не раз замечала, как на него смотрит Фенелла. — Леди Беатрис поморщилась и содрогнулась. — Я знаю, звучит это отвратительно… — Она глядела мимо мужа на туалетный столик, уставленный стеклянными пузырьками и флаконами с серебряными пробками. — Но в Фенелле порой столько злобы…

Сэр Бэзил поднялся и, повернувшись к супруге спиной, уставился в окно, по-прежнему не обращая внимания на Эстер, стоявшую у дверей с пеньюаром и платяной щеткой в руках.

— По сравнению с другими женщинами, ты слишком требовательна, Беатрис, — заметил он. — Иногда мне даже кажется, что ты не понимаешь разницы между воздержанием и умеренностью.

— Я понимаю разницу между лакеем и джентльменом, — тихо сказала она и нахмурилась. Секунду спустя слабая улыбка коснулась ее губ. — Нет, неправда… Даже понятия не имею. Мне ни разу не приходилось бывать в близких отношениях с лакеем…

Сэр Бэзил резко обернулся. Юмора в словах супруги он не услышал — только гнев и желание уколоть побольнее.

— Твой разум помутился от этой трагедии, — холодно сказал он; черные глаза его блеснули бесстрастно и неумолимо. — Ты утратила чувство меры. Думаю, тебе стоит оставаться у себя, пока ты не поправишься окончательно. Это просто необходимо, ты еще слишком слаба. Пусть мисс… как там ее?… о тебе позаботится. А до тех пор за домом присмотрит Араминта. Приемов у нас не предвидится, так что, полагаю, мы справимся.

И, ничего больше не прибавив, сэр Бэзил вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Отчетливо щелкнула вставшая на место щеколда.

Леди Беатрис оттолкнула поднос и зарылась лицом в подушки. Эстер не слышала ни звука, но, судя по вздрагивающим плечам, женщина плакала.

Эстер переставила поднос на стол, смочила салфетку теплой водой из кувшина и вернулась к кровати. Очень мягко она обняла леди Беатрис за плечи и, выждав, когда та успокоится, откинула ей волосы со лба и принялась осторожно вытирать салфеткой ее глаза и щеки.

Араминта встретила Монка неприветливо. Дело происходило в будуаре — особой комнате, где обычно отдыхали женщины. Он был обставлен роскошной мебелью в стиле Людовика XVI, изукрашенной завитками резьбы, позолотой и бархатом. Парчовые портьеры на окнах, розовые обои с золотым тиснением. Все в этой комнате дышало женственностью, за исключением самой Араминты. И причина была не во внешности стройной рыжеволосой миссис Келлард, а в том, как решительно, почти агрессивно держалась она с инспектором полиции. Не чувствовалось в ней ни мечтательности, ни мягкости, столь естественной в этой розовой комнате.

— Я сожалею, что вынуждена сказать вам об этом, инспектор. — Араминта смотрела Монку прямо в глаза. — Репутация сестры весьма дорога мне, но после того, что случилось, я думаю, нам сможет помочь одна лишь правда. Какой бы отталкивающей она ни была, нам все равно придется смириться с ней.

Монк открыл было рот, собираясь произнести что-нибудь ободряющее или успокаивающее, но понял вдруг, что Араминта не нуждается в утешении. Лицо ее не дрогнуло, она продолжала ровным голосом:

— Моя сестра Октавия была очаровательной и очень страстной особой. — Араминта подбирала слова весьма тщательно; речь, скорее всего, была обдумана заранее. — Подобно большинству людей, для которых дорога похвала окружающих, она любила комплименты и всеобщее обожание. Когда капитан Хэслетт, ее муж, погиб в Крыму, она, конечно, сильно горевала. Но прошло уже два года, а это достаточно долгий срок для такой женщины, как Октавия, чтобы затосковать от одиночества.

На этот раз Монк даже не пытался перебить ее — он просто ждал продолжения, внимательно глядя на Араминту. Единственным признаком ее волнения была странная неподвижность, словно что-то внутри запрещало ей шевелиться.

— То, что я намерена сообщить вам, мистер Монк, причиняет боль не только мне, но и всей моей семье. Время от времени Октавия принимала знаки внимания от одного из лакеев и отношения их явно переходили границы приличий.

— О ком из лакеев идет речь, мэм?

Монку не хотелось первым произнести имя Персиваля.

Вспышка раздражения заставила Араминту поджать на секунду губы.

— Естественно, о Персивале. Не прикидывайтесь простаком, мистер Монк. Разве, глядя на Гарольда, можно представить, что он способен забыть о своем положении? Кроме того, вы уже достаточно долго находились в доме, чтобы заметить симпатии Гарольда к одной из горничных. Да он, кроме нее, ни на кого и глядеть не хочет! — Араминта чуть вздернула плечами, словно раздосадованная собственными словами. — Непонятно, что он в ней нашел, но, может быть, для него лучше пребывать в царстве грез, чем возвращаться в реальность. — Она впервые отвела глаза. — Полагаю, горничная эта настолько скучна, что рано или поздно кому угодно надоест любоваться ее приятной мордашкой.

Будь Араминта некрасива. Монк осмелился бы предположить, что она просто завидует хорошенькой горничной, но она и сама имела яркую внешность.

— Грезы всегда кончаются пробуждением, — кивнул он. — Будем надеяться, что Гарольд сам избавится от своей навязчивой идеи, прежде чем столкнется с реальностью.

— Это совершенно неважно, — сказала Араминта, снова поворачиваясь к Монку и возвращаясь к главной теме их разговора. — Я пришла сообщить вам об отношениях моей сестры и Персиваля, а вовсе не об ухаживании Гарольда за горничной. Раз уж мы вынуждены признать, что убийца Октавии находится где-то в доме, думаю, информация о ее вольных отношениях с лакеем придется вам весьма кстати.

— Очень кстати, — тихо согласился Монк. — А почему вы не упоминали об этом раньше, миссис Келлард?

— Я надеялась, что в этом не возникнет необходимости, — не раздумывая ответила она. — Согласитесь, что сообщать такие вещи кому бы то ни было, а тем более полиции, весьма неприятно.

Трудно было сказать, что именно кажется ей более неприятным: само признание или же то, что приходится говорить об этом с полицией, — но, судя по еле заметной усмешке, скользнувшей по губам Араминты. Монк бы скорее предположил последнее.

— Что ж, лучше поздно, чем никогда. Благодарю вас.

Он произнес это с иронией, хотя на самом деле был просто взбешен. Впрочем, его чувства Араминту не интересовали.

— Я проверю эту версию, — заключил он.

— Естественно. — Она приподняла свои прекрасные золотистые брови. — Я ведь решилась на столь неприятное признание отнюдь не для того, чтобы развлечь вас.

Монк заставил себя воздержаться от замечания и, попрощавшись, покинул будуар.

Поскольку общая картина обрисовалась уже довольно ясно, оставалось только вызвать Персиваля. Слуги по тем или иным причинам не любили Персиваля и потому не могли быть беспристрастны. Его заносчивость, грубость и бесцеремонное поведение с женщинами дали свои всходы: основанные на страхе и злобе свидетельства были по большей части ненадежны и расплывчаты.

Когда Персиваль явился, стало заметно, насколько изменилось его состояние: страх остался, но отошел на второй план. Его место занял прежний апломб. По характерному наклону головы и наглому взгляду Монк мгновенно понял, что вырвать у лакея признание ему не удастся.

— Сэр?

Персиваль был морально готов к любым ловушкам и подвохам.

— Вероятно, из осторожности вы не говорили об этом прямо, — без предисловий начал Монк, — но миссис Хэслетт была для вас больше чем хозяйка, не так ли? — Он недобро улыбнулся. — Из-за вашей скромности мне пришлось узнавать об этом из других источников.

Рот Персиваля насмешливо скривился, однако самообладания лакей не утратил.

— Да, сэр. Миссис Хэслетт… весьма меня ценила.

Самодовольство лакея, его непомерное тщеславие внезапно привели Монка в ярость. Вспомнилось тело Октавии Хэслетт и ее испачканная кровью ночная рубашка. Октавия показалась тогда Монку такой уязвимой, такой беспомощной… Странно. В те мгновения она была единственной участницей трагедии, которой не грозили уже ни боль, ни унижение. Монк чувствовал, что в нем растет ненависть к этому грязному человечишке — за его пренебрежение к судьбе Октавии, его самовлюбленность, образ мыслей.

— Положение весьма для вас лестное, — язвительно заметил он. — Хотя и несколько затруднительное.

— Нет, сэр, — быстро возразил Персиваль, но не без привычного гонора. — Она была очень благоразумна.

— Ну естественно. — Монк почти не скрывал своего отвращения. — Она ведь как-никак была леди, хотя подчас и забывала об этом.

Персиваль раздраженно поджал губы. Он ясно слышал презрение в голосе Монка. Ему было неприятно сознавать, что увлечься лакеем — недостойно для леди.

— Я и не жду, что вы сможете меня понять.

Он насмешливо оглядел инспектора с ног до головы, слегка приосанился, в глазах снова появилась заносчивость.

Монк понятия не имел, увлекалась ли им самим в прошлом какая-нибудь леди; память была пуста, но ненависть клокотала.

— Ну почему же? — в тон ему ответил Монк. — Мне приходилось арестовывать женщин легкого поведения.

Щеки лакея вспыхнули, но он промолчал и только вновь устремил на инспектора ясные глаза.

— В самом деле, сэр? Видимо, ваша работа сводит вас с такими людьми, о которых я, например, и знать не знаю. Весьма прискорбно. — Теперь взгляд его был почти спокоен. — Но это как с уборкой мусора — должен же кто-то этим заниматься.

— Рискованно, — с умышленной резкостью заметил Монк. — Быть удачливым поклонником леди весьма рискованно. Никогда не знаешь, на каком ты свете. Только что был слугой — исполнительным, почтительным, а секунду спустя — уже любовник — властный, искусный. — Монк повторил усмешку Персиваля. — И тут же вновь превращаешься в лакея: «Да, мэм». «Нет, мэм». А как только вы наскучите вашей леди, она просто велит вам удалиться. Очень трудно не запутаться. — Монк пристально наблюдал, как меняется выражение лица Персиваля. — И очень трудно не впасть от этого в бешенство…

Наконец-то он заметил у лакея признаки подлинного страха — на лбу выступил пот, дыхание участилось.

— Я никогда не впадаю в бешенство. — Голос Персиваля звучал несколько надтреснуто. — Я не знаю, кто ее убил, но это не я!

— Да? — Монк высоко поднял брови. — А кто же? У нее ведь, кроме вас, не было поклонников, не так ли? Наследство она не оставила. Нам не удалось выяснить, знала ли миссис Хэслетт что-то компрометирующее о ком-либо. Мы не смогли найти никого, кто бы ее ненавидел…

— Потому что вы не слишком умны. — Глаза Персиваля сузились. — Я уже говорил вам, как сильно ее ненавидела Роз, поскольку ревновала меня к ней. А как насчет мистера Келларда? Или вы настолько хорошо воспитаны, что не осмеливаетесь обвинить дворянина, если можно все свалить на слугу?

— Вне всякого сомнения, вы ждете, когда я вас спрошу, с чего бы это мистеру Келларду понадобилось убивать миссис Хэслетт. — Монк по-прежнему был зол и с трудом удерживал себя от ненужной резкости. Он знал, что Ранкорн будет всячески подталкивать его к аресту одного из слуг, и раздражение против начальства невольно перекидывалось на лакея. — Но вы ведь все равно мне об этом скажете, чтобы отвлечь от себя внимание.

Таким образом он обезоружил Персиваля, который надеялся, что Монк заинтересуется его словами. Однако и молчать теперь лакей уже не мог.

— Потому что он сам домогался внимания миссис Хэслетт, — твердым ровным голосом сообщил Персиваль. — И чем решительнее она отвергала его притязания, тем сильнее он распалялся.

— И поэтому убил ее? — невесело усмехнулся Монк. — Довольно странный способ добиться от женщины взаимности. Или он страдает некрофилией?

— Чем-чем?

— Некрофилия — это вступление в сексуальный контакт с трупом. — пояснил Монк.

— Какая мерзость! — Персиваль скривил рот.

— А может, он воспылал такой страстью, что предпочел убить ее, лишь бы она не досталась никому другому? — язвительно предположил Монк, прекрасно зная, что на столь сильные чувства Майлз Келлард заведомо не способен.

— Не прикидывайтесь дурачком, — сквозь зубы сказал Персиваль. — Хоть вы и не слишком блестящий сыщик, насколько можно судить по этому делу, но вы же не глупец. Мистер Келлард хотел с нею спать — и ничего больше. Но он не из тех, кто безропотно сносит отказ. — Персиваль пожал плечами. — И если он стал настойчиво домогаться ее внимания, а она пригрозила, что всем об этом расскажет, он просто мог ее убить. Ему бы не удалось замять такой скандал, как он ухитрился сделать после истории с бедной Мартой. Одно дело — изнасиловать горничную, и совсем другое — сестру жены. На этот раз ее отец не стал бы его покрывать.

Монк смотрел на лакея. Персивалю все-таки удалось заинтересовать инспектора, да он и сам почувствовал это; глаза его победно вспыхнули.

— А где сейчас эта Марта?

Какие бы чувства Монк ни испытывал к Персивалю, он не имел права замять эту тему.

Персиваль улыбнулся. Зубы у него были ровные, но мелкие.

— Бог ее знает, — сказал он. — В работном доме, наверное, если жива еще.

— Кто она такая?

Лакей праздновал победу.

— Горничная, сейчас на ее месте Дина. Хорошенькая была, стройная, походка — как у принцессы. Мистер Келлард домогался ее внимания. Она ему отказала, но он ей не поверил. Проще говоря, изнасиловал.

— Откуда вам это известно? — с сомнением спросил Монк, хотя чувствовал уже, что это не ложь.

Персиваль говорил слишком уверенно, он явно не мог придумать на ходу эту грязную историю.

— Слуги — те же невидимки. — Он заметно расслабился. — А вы не знали? Мы — часть обстановки. Я слышал, как сэр Бэзил отдавал кое-какие распоряжения на ее счет. Бедную девчонку вышвырнули на улицу, чтобы не распускала язык и вела себя прилично. Сэр Бэзил приказал ей убираться, не выслушав ее даже до половины. Зря она пошла ему жаловаться. Но Марта боялась, что у нее будет ребенок, как потом и оказалось. Самое смешное — сэр Бэзил даже не усомнился в правдивости ее слов. Он только сказал, что она наверняка вертела хвостом перед мистером Келлардом, и, значит, сама во всем виновата. Выгнал и рекомендации не дал. — Персиваль снова пожал плечами. — Бог знает, что с ней потом стало.

Злость, прозвучавшая в словах Персиваля, явно была вызвана классовой ненавистью, а не сочувствием к несчастной девушке — так решил Монк и сам устыдился своего суждения. Почему-то эта мысль прочно засела в его голове.

— Так вы не знаете, где она теперь?

Персиваль фыркнул.

— Девушка без места и без рекомендаций, одна-одинешенька. в Лондоне, да еще и с ребенком на руках? А как вы сами думаете? На мануфактуры с детьми не принимают, в публичные дома — тоже. В работном доме, надо полагать… Или в могиле.

— Как ее полное имя?

— Марта Риветт.

— Сколько ей было лет?

— Семнадцать.

Монка не удивило услышанное, но к горлу, тем не менее, подступил комок неистовой злобы и, как ни странно, на глаза навернулись слезы. Он сам не мог понять, что с ним происходит. Конечно, дело тут было не только в жалости к этой девушке, которую он даже ни разу в жизни не видел. Дело, наверное, было в сотнях таких же, как она, обесчещенных и изгнанных без малейшего на то основания. Ему, должно быть, не раз в прошлой, забытой жизни доводилось видеть их заплаканные лица, умирающую в глазах надежду, и уж наверняка он не однажды наблюдал их мертвые тела со следами голода, насилия, болезней.

Почему это так задевало его? Почему душа его до сих пор не огрубела? Может быть, нечто подобное случилось с кем-то из близких ему людей? Вполне вероятно, что он так никогда этого и не узнает…

— Кто еще был в курсе? — спросил Монк, и голос его дрогнул от еле сдерживаемых чувств.

— Только леди Мюидор, насколько мне известно. — На секунду в глазах Персиваля зажглась искра надежды. — Так, может быть, именно об этом узнала миссис Хэслетт? — Он слегка приподнял плечи. — И пригрозила рассказать миссис Келлард? И если она и впрямь все выложила ей в ту ночь…

Он не договорил. Да и не было нужды добавлять, что Араминта могла убить сестру в припадке ярости и стыда, чтобы завтра об их позоре не узнал весь дом. Версий было много, одна безобразнее другой, но что самое главное — они не имели отношения ни к самому Персивалю, ни к кому-либо из слуг.

— И вы до сих пор об этом не сболтнули? — недоверчиво переспросил Монк. — У вас в руках были такие важные сведения, и вы держали их в секрете? С чего бы это вдруг вы стали так осторожны? Ради чего? — В голосе его звучали презрение и насмешка. — Эти сведения давали вам власть, и я никогда не поверю, что вы не воспользовались ею.

Персиваль не растерялся.

— Я не знаю, что вы имеете в виду, сэр.

Но Монк слышал, что лакей лжет.

— Какой смысл трепать языком? — продолжал тот. — Не в моих интересах. — Он усмехнулся. — Сэру Бэзилу это бы не понравилось, и я сам мигом очутился бы в работном доме. Теперь — совсем другое дело. Я руководствуюсь чувством долга, что только похвально в глазах других нанимателей. Когда речь заходит о сокрытии преступления…

— Итак, изнасилование вдруг стало преступлением! — с отвращением воскликнул Монк. — Когда же вы это осознали? Когда почувствовали, что сами висите на волоске?

Если Персиваль и смутился, то виду не подал.

— Речь не об изнасиловании, сэр, я — об убийстве. — Он еще раз слегка вздернул плечи. — Убийство леди — это ведь куда серьезнее, чем…

— Чем изнасилование горничной, к примеру, — вынужден был согласиться Монк, хоть это и было ему противно. — Ладно, вы можете идти.

— Доложить сэру Бэзилу, что вы желаете его видеть?

— Да. Но если хотите сохранить свое место, сформулируйте это как-нибудь иначе.

Персиваль счел возможным не отвечать и грациозно удалился.

Монк был слишком взбешен выплывшей на свет несправедливостью и слишком сосредоточен на предстоящем разговоре с сэром Бэзилом, чтобы тратить злость и презрение на лакея.

Минут через пятнадцать Гарольд сообщил, что сэр Бэзил готов встретиться с ним в библиотеке.

— Доброе утро, инспектор. Вы хотели меня видеть?

Сэр Бэзил стоял у окна за спинкой кресла.

Хозяин дома выглядел утомленным, морщины на его лице, казалось, залегли еще глубже. Монка раздражало в нем все: и поза, и выражение лица, и только что заданный вопрос.

— Доброе утро, сэр, — ответил Монк. — Да, я только что получил новые сведения. Мне хотелось бы от вас услышать, правда это или нет, а если правда, что вы об этом можете сообщить.

Сэр Бэзил не выразил особой озабоченности — лишь вежливый интерес. Костюм его был черным, но слишком элегантным для убитого горем человека.

— О чем бы вы хотели спросить, инспектор?

— О девушке, что работала у вас два года назад. Ее звали Марта Риветт.

Лицо сэра Бэзила застыло, он отвернулся от окна и выпрямился.

— Какое отношение это имеет к смерти моей дочери?

— Она была изнасилована, сэр Бэзил?

Глаза Бэзила широко раскрылись. Лицо выразило отвращение, затем — напряженную работу мысли.

— Понятия не имею!

Монк с трудом держал себя в руках.

— Разве она не пришла к вам с жалобой?

Легкая усмешка коснулась губ Бэзила, руки его сжались в кулаки и снова разжались.

— Инспектор, если бы у вас был дом с таким количеством слуг, половина из которых — юные и впечатлительные девушки с необузданным воображением, вы бы услышали много подобных историй. Конечно, она пришла ко мне и заявила, что была обесчещена, но трудно сказать, правду она говорила или же просто нагуляла ребенка и пыталась свалить вину на другого. Возможно, кто-то из слуг действительно силой добился ее внимания…

Сэр Бэзил снова сжал кулаки.

Монк вовремя прикусил язык и многозначительно взглянул ему в глаза.

— Вы сами-то верите своим словам, сэр? Вы же говорили с девушкой. И, насколько я понимаю, она обвинила в насилии мистера Келларда. А он, конечно, сказал, что не имеет к ней никакого отношения?

— Это относится к делу, инспектор? — холодно осведомился Бэзил.

— Если мистер Келлард изнасиловал девушку, то да. В этой давней истории может корениться нынешнее преступление.

— В самом деле? Что-то не улавливаю, каким образом? — любезно спросил сэр Бэзил, и в голосе его не было ни нотки гнева.

— Тогда я объясню, — процедил Монк сквозь зубы. — Если мистер Келлард изнасиловал эту несчастную и остался безнаказанным, а девушка была уволена, то это говорит многое о натуре мистера Келларда. Например, о его уверенности в том, что он может добиваться от женщин близости, не спрашивая их согласия. Отсюда один шаг до предположения, что он мог попытаться силой добиться близости миссис Хэслетт.

— И убить ее? — Сэр Бэзил задумался. Однако когда он вновь заговорил, в голосе его прозвучало сомнение. — Марта не упоминала, что он угрожал ей, да и сама была невредима…

— Вы ее осматривали? — смело спросил Монк.

На секунду сэр Бэзил вспылил:

— Конечно, нет. Да и зачем? Она, как уже было сказано, не выдвигала подобных обвинений.

— Осмелюсь предположить, что она просто не видела в этом смысла — и была права. Ее изнасиловали, а затем выбросили на улицу, не снабдив даже характеристикой.

Монк тут же пожалел об этих вырвавшихся в запальчивости словах.

Лицо Бэзила потемнело от гнева.

— Какая-то потаскушка нагуляла себе ребенка и обвинила мужа моей дочери в том, что он ее изнасиловал! И вы хотели бы, чтобы я и дальше терпел ее в своем доме? Или рекомендовал своим друзьям? — Он по-прежнему стоял у окна и смотрел на Монка. — У меня есть обязанности перед семьей и друзьями, и в первую очередь я отвечаю за счастье дочери. Дать рекомендацию женщине, обвинившей одного из своих хозяев в таком поступке, было бы весьма безответственно с моей стороны.

Монка так и подмывало спросить об ответственности за судьбу Марты Риветт, но он прекрасно понимал, что своим дерзким вопросом не добьется ничего, кроме неприятностей — вплоть до отстранения от дела, к великой радости Ранкорна.

— Так вы ей не поверили, сэр? — Вежливый тон давался ему с трудом. — Мистер Келлард отрицал всякую связь с девушкой?

— Нет, — резко сказал Бэзил. — Он утверждал, что она завлекла его сознательно — уже после того, как стало ясно насчет ребенка. Она защищала таким образом себя, надеясь, что семейство, испугавшись возможной огласки, позаботится о ней. Распущенная девчонка, которая искала выгоду везде, где только можно!

— А вы, стало быть, положили этому конец. Полагаю, вы полностью поверили мистеру Келларду?

Сэр Бэзил холодно взглянул на Монка.

— По правде говоря, нет. Я вполне допускаю, что он мог прибегнуть к насилию, хотя это, впрочем, сейчас уже не имеет значения. Природные инстинкты у мужчин весьма сильны. Думаю, она с ним кокетничала, а он ее неправильно понял. Вы считаете, что он мог поступить точно так же и с моей дочерью Октавией?

— Это кажется вполне вероятным.

Сэр Бэзил нахмурился.

— Тогда каким образом все это могло привести к убийству? Вы ведь к этому клоните, не так ли? Если бы она его ударила ножом, это я еще мог бы понять. Но зачем ему было убивать Октавию?

— Чтобы она его не выдала, — ответил Монк. — Изнасиловать служанку — это еще куда ни шло, но представьте себе, что речь идет об изнасиловании вашей дочери. И как бы повела себя миссис Келлард, узнай она об этом?

На морщинистом лице сэра Бэзила отразились отвращение и тревога.

— Она не знает, — медленно произнес он, глядя в глаза Монку. — Мне кажется, все довольно просто, инспектор. Она была бы потрясена, но что бы это изменило? Он ее муж и мужем останется. Я не знаю, как ведут себя женщины вашего круга, но наши женщины должны принимать все невзгоды терпеливо и с достоинством. Вы понимаете меня?

— Конечно, понимаю, — сухо ответил Монк. — Если она до сих пор ни о чем не знает, я ничего не скажу ей, пока в этом не возникнет настоятельной потребности. В свою очередь, я прошу вас, сэр, ничего не сообщать о моих открытиях мистеру Келларду. Вряд ли мне удастся вынудить его в чем-либо признаться, но по первой его реакции я уже смогу судить о многом.

— Вы полагаете, что я способен… — оскорбленно начал сэр Бэзил, но осекся.

— Да, полагаю. — Монк слегка скривил угол рта. — Мы с вами оба знаем, что убийца — один из обитателей вашего дома. Если вы будете защищать мистера Келларда и оберегать чувства миссис Келлард, это лишь затянет следствие, распалит взаимные подозрения и углубит отчаяние леди Мюидор… но все равно рано или поздно виновный будет арестован.

Взгляды их на миг встретились: оба смотрели друг на друга с полным пониманием и откровенной неприязнью.

— Если я сочту нужным сообщить миссис Келлард, я это сделаю, — сказал Бэзил.

— Как хотите, — согласился Монк. — Но на вашем месте я бы особенно долго не тянул. Если узнал я, то может узнать и она…

Сэр Бэзил подался вперед.

— Кто вам рассказал? Не сам же Майлз, черт возьми! Кто? Леди Мюидор?

— Нет, я еще ни разу не беседовал с леди Мюидор.

— Да перестаньте вы вилять! Кто это был?

— Я бы предпочел не сообщать, сэр.

— Мне наплевать на ваши предпочтения! Кто это был?

— Если вы так настаиваете, сэр, то я отказываюсь вам это сообщить.

— Вы… Вы…

Он попытался испепелить Монка взглядом, но тут же сообразил, что запутать инспектора вряд ли удастся. Сэр Бэзил явно не был готов к такому повороту беседы. Он опустил глаза. К поражениям он не привык и теперь просто не знал, что сказать.

— Продолжайте пока ваше следствие, но рано или поздно я и сам это выясню, обещаю вам.

Монк не стал упиваться своей маленькой победой; отношения с хозяином дома были и так весьма натянутыми.

— Да, сэр, вполне возможно. Но поскольку об этом деле, кроме вас, знает еще леди Мюидор, я бы хотел, с вашего позволения, побеседовать с ней тоже.

— Вряд ли она добавит что-нибудь существенное. С этой историей пришлось разбираться мне.

— Не сомневаюсь, сэр. Но она о ней знала и, может быть, подметила некоторые тонкости, которые от вас ускользнули. Когда речь заходит о житейских коллизиях, женщины, как правило, оказываются куда наблюдательнее мужчин.

Сэр Бэзил колебался.

Монк готовил дополнительные доводы: быстрое завершение следствия, необходимость отмщения за смерть Октавии… Хотя ведь все можно вывернуть наизнанку: Октавия — мертва, и ей уже ничем не поможешь, стало быть, в первую очередь следует позаботиться о репутации живых. Например, уберечь Араминту от потрясения и позора. В конце концов Монк так ничего и не сказал.

— Хорошо, — нехотя согласился сэр Бэзил. — Но при вашем разговоре будет присутствовать сиделка, и, как только ей покажется, что беседа может повредить здоровью леди Мюидор, она ее немедленно прервет. Вам это понятно?

— Да, сэр, — не раздумывая ответил Монк. Вести разговор в присутствии Эстер — удача, о которой он и мечтать не мог. — Благодарю вас.

Ему снова пришлось ждать, пока леди Мюидор переодевалась для беседы. Прошло около получаса, прежде чем появилась Эстер и пригласила Монка в гостиную.

— Закройте дверь, — приказал он, стоило ей переступить порог.

Эстер подчинилась и поглядела на Монка с удивлением.

— Вам удалось что-нибудь выяснить? — спросила она настороженно, будто заранее зная, что новость окажется малоприятной.

Он выждал, пока дверная щеколда станет на место, а Эстер подойдет поближе.

— Два года назад работавшая здесь горничная обвинила Майлза Келларда в том, что он изнасиловал ее. После чего девушку уволили без рекомендаций.

— О!.. — Эстер была поражена. Об этом при ней не говорили ни разу. Затем изумление сменилось гневом; щеки Эстер зарделись. — То есть просто вышвырнули на улицу! А что случилось с Майлзом?

— Ничего, — сухо ответил Монк. — А чего бы вы хотели?

Эстер посмотрела на него с вызовом — выпрямившись и вздернув подбородок. Впрочем, она тут же осознала, что Монк прав и что взывать к справедливости в таких случаях просто бесполезно.

— Кто еще об этом знает? — спросила она.

— Только сэр Бэзил и леди Мюидор, насколько мне известно, — ответил он. — Во всяком случае, сам сэр Бэзил в этом уверен.

— А откуда же вы тогда об этом узнали? Не от сэра же Бэзила!

Монк криво усмехнулся.

— От Персиваля, когда он почувствовал, что я до него вот-вот доберусь. Он явно не собирается покорно кануть во тьму, как это сделала бедняжка Марта Риветт. Если Персиваль пойдет на дно, то, будьте уверены, он постарается увлечь за собой как можно больше народу.

— Мне он не нравится, — тихо сказала Эстер, потупив глаза. — Но его можно понять — он защищается, как только может. Думаю, я бы тоже на его месте защищалась до последнего. Но о чем вы собираетесь расспрашивать леди Мюидор? Что эта история правдива, вы и так знаете…

— Не знаю, — возразил Монк. — По словам Майлза Келларда, Марта сама спровоцировала его, а сэр Бэзил даже не стал разбираться, правда это или нет. Марта не могла оставаться в доме после того, как обвинила Майлза, вдобавок она уже ждала ребенка. Все, о чем заботился тогда сэр Бэзил, — это замять скандал и уберечь от потрясения Араминту.

Эстер была не на шутку озадачена.

— Она до сих пор не знает?

— А вы сомневаетесь? — быстро спросил он.

— Она ненавидит своего мужа. Может быть, именно за это…

— Вполне вероятно, — согласился Монк. — Но даже если так, я не вижу, каким образом это может быть связано с убийством Октавии. Разве что история об изнасиловании и была тем самым секретом, который Октавия узнала перед смертью.

— Я тоже пока не вижу связи между этими двумя событиями, — сказала Эстер. — Тут наверняка есть еще какая-то важная деталь, о которой мы пока не догадываемся.

— Не думаю, чтобы мне могла сообщить ее леди Мюидор. Однако не будем терять времени. Мне бы не хотелось, чтобы домашние решили, будто мы здесь с вами сговариваемся. Они тогда станут вас опасаться, и вы уже многого не услышите. Идемте.

Эстер послушно открыла дверь и повела Монка по широкому коридору к гостиной. Снаружи было холодно и ветрено, первые крупные капли дождя бились о высокие окна. Но в камине пылал огонь, и отсветы пламени разбегались по красному абиссинскому ковру, касались бархатных портьер, свисавших с массивных ламбрекенов и ниспадавших тяжелыми складками до полу.

Леди Беатрис Мюидор заняла самое большое кресло. Простое, без украшений черное платье как бы напоминало о необходимости проявлять уважение к ее скорби. По контрасту с пышными яркими волосами лицо леди Беатрис казалось особенно бледным. Однако глаза ее были ясными и внимательными.

— Доброе утро, мистер Монк. Прошу вас, присаживайтесь. Как я понимаю, вы хотели спросить меня о чем-то?

— Доброе утро, леди Мюидор. Да, если позволите. Сэр Бэзил попросил, чтобы при нашем разговоре присутствовала мисс Лэттерли — на тот случай, если вы вдруг плохо себя почувствуете.

Он сел в кресло напротив. Эстер осталась стоять, как и подобало прислуге.

Легкая улыбка коснулась губ леди Беатрис, словно она увидела в этой ситуации что-то забавное.

— Довольно загадочно, — заметила она. — О чем вы собираетесь меня спрашивать? С тех пор как мы говорили с вами в последний раз, я не узнала ничего нового.

— Зато я узнал, мэм.

— В самом деле?

В глазах ее мелькнул страх, губы поджались, руки впились в подлокотники.

За кого она боялась? Явно не за себя. Кто еще был ей настолько дорог, что она заранее испытывала страх за него? Кого она пыталась защитить? Своих детей, надо полагать, — кого же еще!

— Вы собираетесь рассказать мне о том, что узнали, мистер Монк?

Голос леди Мюидор звучал надтреснуто, глаза обрели прозрачность.

— Да, мэм. Простите, что я касаюсь столь больной темы, но, по признанию сэра Бэзила, два года назад одна из ваших горничных, которую звали Марта Риветт, обвинила мистера Келларда в том, что он изнасиловал ее.

Высокие брови леди Беатрис сдвинулись, на шее напряглись жилы. Губы ее скривились от отвращения.

— Не вижу, каким образом это может быть связано со смертью моей дочери. Дело происходило два года назад, и Октавия, помнится, совершенно им не интересовалась. Она даже не знала.

— Но это правда, мэм? Мистер Келлард действительно изнасиловал горничную?

— Я не знаю. Муж уволил ее, и я вынуждена прийти к выводу, что она и сама в какой-то степени была виновата в случившемся. Это вполне возможно.

Леди Беатрис глубоко вздохнула. Монк видел, как судорожно сжалось ее горло.

— Не исключено, что горничная давно уже состояла в любовной связи с третьим лицом, забеременела — и, чтобы уберечь себя, постаралась обвинить кого-то из хозяев, надеясь, что семейство о ней позаботится. Такое, к сожалению, случается довольно часто.

— Да, к сожалению, — согласился Монк, стараясь говорить по возможности безразлично. Он ни на секунду не забывал о присутствии Эстер и мог себе представить, что она сейчас чувствует. — Но если горничная и питала такие надежды, то ее постигло тяжкое разочарование, не правда ли?

Леди Беатрис побледнела и чуть откинула голову, словно уклоняясь от удара.

— Это ужасный поступок, мистер Монк, — безосновательно возвести на кого-то подобное обвинение.

— Вот как? — язвительно переспросил он. — Мне показалось, что для мистера Келларда эта история кончилась вполне благополучно.

Леди Мюидор предпочла не обратить внимания на его тон.

— Лишь потому, что мы не поверили горничной!

— В самом деле? — спросил Монк. — А я полагал, что сэр Бэзил ей поверил. Так он мне, во всяком случае, сказал.

Леди Мюидор сглотнула и слегка сжалась в кресле.

— Чего вы хотите от меня, мистер Монк? Даже если она была права, а Майлз виновен, какое это все имеет отношение к смерти моей дочери?

Он уже пожалел, что повел беседу излишне резко. Горе леди Беатрис было глубоко, но она не уклонялась от вопросов, и в словах ее не чувствовалось враждебности.

— Это служит доказательством, что мистер Келлард привык потакать своим инстинктам, — тихо объяснил он, — не заботясь о чувствах других людей и сознавая собственную безнаказанность.

Лицо леди Беатрис стало таким же белым, как платок, который она стискивала в руке.

— Вы предполагаете, что Майлз пытался силой добиться близости с Октавией?

Мысль была ей отвратительна. Теперь опасность грозила другой ее дочери. Монк почувствовал угрызения совести, но выбора у него не было.

— Вы не считаете это возможным, мэм? Я слышал, она была привлекательная женщина, а он даже не скрывал своих симпатий к ней.

— Но… Но она ведь не… Я имею в виду…

Голос ее пресекся, у нее явно не хватало сил произнести это вслух.

— Нет-нет, миссис Хэслетт не была обесчещена подобным образом, — заверил Монк. — Но, возможно, зная о его намерениях, она заранее вооружилась для защиты ножом, которым и была в итоге убита.

— Это… нелепость! — запротестовала леди Беатрис, широко раскрыв глаза. — Изнасиловать горничную — одно дело, но проникнуть целенаправленно и хладнокровно среди ночи в спальню собственной невестки с той же целью! Это… совсем другое, это чудовищно!

— А так ли уж велик шаг от одного до другого? — Монк чуть подался вперед, голос его был тих, но настойчив. — Вы действительно полагаете, что Марте Риветт пришлось легче? Уж не потому ли, что она была моложе, боязливее, беззащитнее? Кто мог защитить горничную?

Лицо леди Беатрис приобрело пепельный цвет. Теперь уже не только Эстер, но и Монк стал опасаться, что она вот-вот упадет в обморок. Эстер сделала шаг вперед, не сводя глаз с леди Мюидор.

— Это ужасно! — У леди Беатрис перехватило дыхание. — Вы утверждаете, что мы не заботимся должным образом о наших слугах, что мы ведем себя с ними… непорядочно!

Извиняться не имело смысла — леди Беатрис очень точно уловила смысл, заложенный в словах Монка.

— Не совсем так, мэм. Я имел в виду лишь одного мистера Келларда. Да еще, пожалуй, то, что избавить вашу дочь от позора и потрясений и сохранить в тайне от нее поступок мужа означало для вас уволить девушку, причем так, чтобы никто об этом не узнал.

Леди Беатрис сжала ладонями виски, нарушая безупречность прически, и несколько секунд хранила молчание. Наконец она подняла глаза.

— А что нам оставалось делать, мистер Монк? Узнай об этом Араминта, жизнь ее была бы разрушена. Она не могла бы дальше жить с ним и развестись тоже не могла. Он ведь не покинул ее. Супружеская измена мужа — еще не повод для развода. Вот если изменяет жена — это совсем другое дело. Вам это должно быть известно. Все, что остаётся женщинам, — это молчать, чтобы не стать предметом насмешек и презрения. Она ни в чем не виновата, и она — моя дочь. Неужели вы сами не защищали бы свое дитя, мистер Монк?

Ему нечего было ответить. Такая любовь к своему ребенку, нежность и ответственность за его судьбу были незнакомы Монку. У него не было детей, а из родственников осталась лишь сестра Бет. Он вспомнил, как они гуляли с ней последний раз по берегу моря, с каким обожанием и преданностью смотрела она на него, как он заботливо помогал ей взобраться на очередной обломок скалы, пока они не вышли к пляжу, и теплые недавние воспоминания нахлынули вдруг на Монка.

— Наверное, защищал бы, мэм. Но, имей я дочь, она, скорее всего, работала бы горничной, как Марта Риветт, — безжалостно сказал он и увидел, как на лице леди Беатрис отразились боль и чувство вины.

Дверь открылась, и вошла Араминта с вечерним меню в руке. Она удивленно взглянула на Монка, затем повернулась и всмотрелась в лицо матери. На Эстер, как и следовало ожидать, она внимания не обратила.

— Мама, ты плохо выглядишь. Что случилось? — Она снова повернулась к Монку, глаза ее осуждающе вспыхнули. — Моя мать нездорова, инспектор. Неужели вы не можете оставить ее в покое хотя бы из вежливости? Она все равно не скажет вам ничего нового. Мисс Лэттерли откроет вам дверь, а лакей вас проводит. — Араминта повернулась к Эстер, и в голосе ее зазвучало откровенное раздражение. — Мисс Лэттерли, приготовьте маме лекарственный отвар и дайте нюхательной соли. Думаю, вам не надо напоминать, в чем заключаются ваши обязанности. Впредь относитесь к ним более ответственно, иначе нам придется подыскивать другую сиделку.

— Я здесь с разрешения сэра Бэзила, миссис Келлард, — сухо сказал Монк. — Мы обсуждаем весьма больную тему, и, если мы этого не сделаем, следствие затянется, причинив вам новые неприятности. В доме произошло убийство, и леди Мюидор не меньше других заинтересована в том, чтобы убийца был найден как можно скорее.

— Мама?

Араминта вопросительно взглянула на леди Беатрис.

— Да, конечно, — очень тихо произнесла та. — Я подозреваю…

Глаза Араминты широко раскрылись.

— Подозреваешь? О… — Внезапно какая-то пугающая мысль вторглась в ее сознание, и Араминта медленно повернулась к Монку. — О чем вы беседовали, мистер Монк?

Леди Беатрис набрала воздуху в легкие, но так ничего и не сказала. Вместо нее заговорил Монк:

— Леди Мюидор уже ответила на все мои вопросы, — произнес он. — Благодарю за предложенную помощь, но наш разговор касался неизвестных вам фактов.

— Я не предлагаю никакой помощи. — Араминта даже не оглянулась на мать, взгляд ее был устремлен на Монка. — Я просто желаю знать, о чем сейчас шла речь.

— Прошу прощения, — сказал Монк с едва уловимой насмешкой в голосе. — Я думал, вы пытаетесь помочь следствию.

— Вы отказываетесь сказать мне?

Дальше увиливать было невозможно.

— Если вы настаиваете именно на такой формулировке — да, мэм, отказываюсь.

Нежное лицо Араминты стало почти спокойным, в глазах мелькнуло даже нечто напоминающее удовлетворенность.

— Потому что речь шла о моем муже. — Она полуобернулась к леди Беатрис, и внезапно между ними встала почти осязаемая стена страха. — Ты пыталась защитить меня, мама? Ты знаешь что-то о Майлзе? Он как-то связан…

Голос ее прервался.

Леди Беатрис протянула было руки к дочери и тут же их опустила.

— Нет. Об этом я не знаю ничего, — еле слышно произнесла она. — И у меня нет причин думать, что Майлз…

Она не договорила.

Араминта повернулась к Монку.

— А что думаете вы, мистер Монк? — с деланым спокойствием спросила она. — То, о чем вы говорили, существенно для вас, не так ли?

— Я еще не знаю, мэм. Я ничего не могу сказать, пока не выясню все окончательно.

— Но это как-то связано с моим мужем? — настаивала Араминта.

— Я не собираюсь ничего обсуждать, пока не дознаюсь правды, — ответил Монк. — Я ведь могу и ошибаться.

Лицо Араминты застыло. Она снова перевела взгляд с Монка на мать.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, мама. — Она умышленно скопировала интонации Монка. — Но вы говорили о том, что Майлз был увлечен Октавией, что он пытался силой добиться ее близости и, получив отказ, убил ее?

— Ты ошибаешься, — шепотом произнесла леди Беатрис. — Ты не имеешь права так о нем думать.

— И все же вы обсуждали именно это, — повторила Араминта. Каждое слово она выговаривала медленно и весомо, словно резала себя по живому. — Мама, я не заслужила, чтобы мне лгали!

Леди Беатрис сдалась — дальше обманывать дочь она не могла. Тишина была пронизана страхом, как воздух перед грозой — электричеством. Леди Беатрис сидела неподвижно, устремив незрячий взгляд прямо перед собой.

— Марта Риветт заявила, что Майлз ее изнасиловал, — ровным, бесстрастным голосом сообщила она. — Поэтому ей и пришлось покинуть дом. Твой отец выгнал ее. Она была… — Леди Беатрис умолкла. Упоминать о ребенке не стоило. Сама Араминта была бездетна. Но Монк твердо знал, что за слова застыли на губах леди Беатрис. — Она была безответственна, — закончила леди Мюидор с убитым видом. — Мы не могли ее оставить в доме после того, что случилось.

— Понимаю.

На бледных щеках Араминты вспыхнули два багровых пятна.

Дверь снова отворилась, и в комнату вошла Ромола. Она увидела перед собой немую сцену: неподвижно сидящая леди Беатрис, Араминта с застывшим лицом, растерянно стоящая позади кресла Эстер и, наконец, подавшийся вперед Монк. Ромола взглянула на меню в руках Араминты, но тут же сообразила, что вряд ли речь шла о вечерних блюдах.

— Что происходит? — спросила она, обводя присутствующих взглядом. — Вы узнали, кто убил Октавию?

— Нет! — довольно резко ответила леди Беатрис, повернувшись к Ромоле. — Мы говорили об уволенной два года назад горничной.

— В какой связи? — В голосе Ромолы слышалось недоверие. — Уверена, что к делу это не относится.

— Возможно, и так, — согласилась леди Беатрис.

— Тогда зачем же тратить время на пустые разговоры? — Ромола прошла в середину комнаты и, заботливо оправив юбки, присела на один из стульев. — Вы все как будто напуганы чем-то. Что-нибудь стряслось с этой горничной?

— Понятия не имею! — с внезапным раздражением ответила леди Беатрис. — Хотя, полагаю, это вполне возможно.

— Почему? — Ромола теперь тоже была смущена и испугана. — Вы не дали ей характеристику? За что ее вообще уволили? — Она оглянулась на Араминту, приподняв брови.

— Да, я не дала ей характеристику, — без всякого выражения подтвердила леди Беатрис.

— Но почему? — Ромола перевела взгляд с Араминты на леди Мюидор. — Она что, была нечестной? Что-нибудь украла? И никто мне ничего не сказал!

— Это тебя совершенно не касалось, — грубо ответила Араминта.

— Как это не касалось, если она была воровка? Она могла что-нибудь украсть и у меня!

— Едва ли. Она заявила, что ее изнасиловали!

Араминта в упор глядела на Ромолу.

— Изнасиловали? — Ромола опешила. Страх прошел, и теперь на лице ее обозначилось выражение величайшего недоверия. — Ты имеешь в виду… изнасиловали? — Ромола явно почувствовала облегчение, на щеки вернулся румянец. — Ну, если она была распущенной особой, то вы совершенно правильно поступили. Кто бы стал возражать? Таким женщинам место на улице. Но с чего это вы вдруг вспомнили о ней сегодня? Тут ничего уже не изменишь, да и раньше, наверное, мало что можно было сделать.

Дальше Эстер просто не в силах была сдерживаться.

— Ее изнасиловали, миссис Мюидор. Над ней надругался человек куда более сильный, чем она сама, где же здесь распущенность? Это может случиться с любой женщиной.

Ромола уставилась на Эстер, словно у той на голове вдруг выросли рога.

— Конечно, все дело только в ее собственной распущенности! С приличной женщиной такого никогда бы не случилось, она просто не подала бы к этому повода и, уж конечно, не стала бы водить дружбу с подозрительными людьми! Я не знаю, в каком обществе вам приходилось вращаться, если вы могли предположить такое. — Ромола слегка покачала головой. — Мне кажется, что, будучи сестрой милосердия, вы огрубели душой, — я прошу прощения, что мне приходится так говорить, но вы меня вынудили. А распущенность сестер милосердия всегда была общеизвестна. Порядочные женщины, которые одеваются и ведут себя должным образом, не могут возбудить в мужчине низменных инстинктов и никогда не окажутся в подобной ситуации. Сама мысль об этом нелепа и оскорбительна.

— В ней нет ничего оскорбительного, — возразила Эстер. — И эта мысль скорее страшна, чем нелепа. Нелепо успокаивать себя рассуждением, что, коль скоро вы ведете себя благоразумно, то, стало быть, находитесь в безопасности. — Она перевела дух. — Но это — ложь, к которой мы слишком часто прибегаем. Твердим себе, что такое может случиться с кем угодно, только не с нами или с нашими знакомыми, но это не так.

Она замолчала, видя, что Ромола пришла в ярость, зато леди Беатрис смотрела на нее с удивлением и почти с уважением. Эстер даже могла поклясться, что Араминта мельком бросила на нее заинтересованный и не лишенный теплоты взгляд.

— Вы забываетесь! — сказала Ромола. — Вы забыли о том, кто мы такие. Или, быть может, никогда не знали? Я понятия не имею, за какой публикой вам приходилось ухаживать до того, как вы поступили служить к нам, но уверяю вас, что среди наших знакомых нет людей, способных совершить насилие над женщиной.

— Ты — дура! — Араминта презрительно взглянула на Ромолу. — Иногда я удивляюсь, в каких облаках ты витаешь.

— Минта! — предостерегающе воскликнула леди Беатрис, снова сцепив пальцы рук. — Я думаю, мы закончили обсуждение вопроса. Далее мистер Монк волен сам избрать путь, которым пойдет следствие. В данный момент нам нечего больше ему предложить. Эстер, будьте добры, помогите мне подняться наверх. Мне необходимо отдохнуть. К ужину я не выйду и никого не желаю видеть, пока мое самочувствие не улучшится.

— Как угодно, — холодно заметила Араминта. — Мы постараемся справиться и без тебя. Я присмотрю за хозяйством и доложу обо всем папе. — Она повернулась к Монку. — Всего доброго, мистер Монк. Вам еще долго придется заниматься этим делом, хотя не представляю, что вы сможете доказать, кроме собственного усердия, кого бы вы там ни подозревали.

— Подозревали? — Ромола сначала взглянула на Монка, потом на свою невестку, и голос ее вновь задрожал от страха. — В чем подозревали? Кого? Как это все связано с Октавией?

Араминта ничего ей не ответила — и вышла.

Монк встал, извинился перед леди Беатрис, кивнул Эстер и, открыв дверь, придержал ее, пока они выходили, оставив раздраженную, но беспомощную Ромолу в гостиной.

Приподнятое настроение недолго владело Монком. Когда на следующий день он вернулся в дом на Куин-Энн-стрит, на кухне его встретила хмурая и встревоженная миссис Боден. Лицо ее пошло пятнами, волосы неопрятно выбивались из-под крахмального чепца.

— Доброе утро, мистер Монк! Как я рада, что вы пришли!

— В чем дело, миссис Боден? — Сердце у него екнуло, хотя бояться, по идее, было нечего. — Что случилось?

— Куда-то запропастился один из моих больших кухонных ножей, мистер Монк. — Она вытерла руки о фартук. — Я готова поклясться, что еще недавно разделывала им говядину, но Сэл говорит, что это вроде был другой нож, старый. И мне уже теперь начинает казаться, что она права. — Миссис Боден поправила чепец и нервно отерла лицо. — Никто не может припомнить точно, а Мэй — так ей даже плохо стало от одной только мысли об этом. У меня у самой все внутри сжимается, как подумаешь, что этим самым ножом и зарезали бедняжку мисс Октавию.

Монк повел себя осмотрительно.

— И когда же эта мысль пришла к вам, миссис Боден? — осторожно спросил он.

— Да вчера вечером. — Она шмыгнула носом. — Мисс Араминта спустилась сюда заказать маленький бифштекс для сэра Бэзила. Он вернулся поздно, проголодался. — Кухарка вдруг повысила голос, и в нем зазвучала истерическая нотка. — Я пошла взять мой лучший нож, глядь — а его нету. Стала искать, положила, думаю, не туда, а его вообще нигде нету.

— Но вы его хоть раз видели после смерти миссис Хэслетт?

— Я не знаю, мистер Монк! — Кухарка воздела руки. — Я думала, что видела, а Сэл и Мэй говорят, что нет. Уверяют, что я с тех пор работала старым ножом. Уж не знаю, чему верить, у меня все в голове перепуталось!

— Тогда, я полагаю, нам стоит поискать пропавший нож, — проговорил Монк. — Я скажу сержанту Ивану, чтобы он этим занялся. Кто еще знает о пропаже?

Взгляд миссис Боден блуждал; она даже не услышала вопроса.

— Кто еще знает о пропаже, миссис Боден? — терпеливо повторил он.

— Даже и сказать не могу, мистер Монк! Я уже не помню, с кем говорила. Я ведь, пока искала, всех спрашивала, не видел ли кто этот нож.

— Кого «всех», миссис Боден? Кого конкретно вы спрашивали? Кроме кухонного персонала.

— Ну… Даже и не вспомнить. — Кухарка уже была близка к панике, потому что чувствовала настойчивость инспектора, а причин ее понять не могла. — Дину. Я спрашивала Дину, не завалялся ли он в кладовой. И еще, кажется, Гарольда. А в чем дело? Если бы они видели нож, они бы сказали.

— Кое-кто мог и промолчать, — заметил Монк.

Прошло несколько мгновений, прежде чем она поняла, на что намекает полицейский. Потом ахнула и прижала ладони ко рту.

— Я должен известить об этом сэра Бэзила.

Таким образом Монк дал понять, что сперва следует испросить у хозяина разрешение на поиски. Предприми он обыск в доме на свой страх и риск, это могло стоить ему работы.

Монк вышел, оставив грузно осевшую на стул миссис Боден, а Мэй побежала за нюхательной солью и уж наверняка — за стаканчиком бренди.

Монка удивило, что ждать ему в библиотеке пришлось на этот раз не больше пяти минут. Сэр Бэзил вошел стремительно, морщинистое лицо его было напряженным, темные глаза — встревожены.

— Что случилось, мистер Монк? Вам наконец удалось что-то обнаружить? Видит Бог, давно пора!

— Кухарка сообщила, что потерян один из разделочных ножей, сэр. Мне необходимо ваше разрешение на его поиски.

— Разумеется, ищите! — Сэр Бэзил удивился. — Или вы хотите, чтобы за вас это сделал я?

— Мне просто необходимо ваше разрешение, сэр Бэзил. — Монк изо всех сил старался сохранять спокойствие. — Я не имею права искать то, что принадлежит вам, если мне этого не будет позволено.

— Принадлежит мне? — Бэзил вздрогнул и недоверчиво всмотрелся в лицо инспектора.

— Разве все в этом доме принадлежит не вам, сэр? Либо вам, либо — в определенном смысле — мистеру Киприану и мистеру Келларду. Ну, может быть, еще мистеру Тереку.

Сэр Бэзил невесело усмехнулся.

— У миссис Сандеман также есть личные вещи, но в целом вы правы: дом принадлежит мне. Естественно, я разрешаю вести поиски в любом месте, где вам только заблагорассудится. Без сомнения, вам потребуется помощь. Вы можете послать одного из грумов, чтобы он привез вашего сержанта… — Сэр Бэзил пожал плечами, но жест вышел у него несколько натянутым. — Констеблей?

— Благодарю вас, — сказал Монк. — Это было бы разумно. С вашего позволения, я начну немедленно.

— Может, вам стоит подождать на верхней площадке лестницы для мужской прислуги? — Сэр Бэзил слегка повысил голос. — Если слух о предстоящем обыске дойдет до того, кто взял нож, он сразу же постарается от него избавиться. Оттуда просматривается и часть лестницы для горничных. — Хозяин был непривычно словоохотлив. Такое за ним Монк замечал впервые. — Лучшей позиции вам все равно не найти. Можно, конечно, поставить там одного из слуг, но ведь они все под подозрением. — Он всмотрелся в лицо Монка.

— Благодарю вас, — сказал Монк еще раз. — Вы весьма проницательны. Мне кажется, стоит послать одну из горничных, чтобы она подежурила на главной лестнице. Возможно, ей удастся заметить кого-нибудь, кто появится там не по служебным делам. Не помешает также, если все остальные, пока будет проходить обыск, подождут внизу. Ну и лакеи, конечно.

— Обязательно! — не раздумывая согласился сэр Бэзил. — А заодно и камердинер.

— Благодарю вас, сэр. Вы очень помогли нам.

Сэр Бэзил приподнял брови.

— А чего вы от меня ждали? Это ведь мою дочь убили!

Он уже полностью взял себя в руки.

Монку оставалось только вновь выразить соболезнования и откланяться. Внизу он чиркнул записку Ивэну, после чего велел груму отправляться в участок и немедленно доставить сержанта и кого-нибудь из констеблей.

К обыску приступили через сорок пять минут и начали сверху, с комнат горничных; маленькие холодные чердачные конурки смотрели окнами на серую черепицу конюшен сэра Бэзила и дальше — на крыши Харли-Мьюз. В каждой комнатке стояла железная кровать с матрасом, деревянный стул с жесткой спинкой и простенький туалетный столик с навесным зеркалом. Девушкам категорически запрещалось появляться на службе в неопрятном виде, поэтому в каждой комнате обязательно имелся платяной шкаф, а также кувшин и тазик. Комнаты отличались одна от другой лишь узором тряпичных ковриков да еще картинами, принадлежащими самим обитательницам. В основном это были либо карандашные портреты родных и близких, либо репродукции известных полотен.

Ножа там обнаружить не удалось. Тщательнейшим образом проинструктированный констебль проводил осмотр наружных владений — лишь для того, чтобы охватить все укромные уголки, доступные слугам.

— Если это кто-нибудь из семьи, то, чтобы спрятать нож, к его услугам пол-Лондона, — с кривой усмешкой заметил Ивэн. — Скорее всего, нож уже покоится на дне реки или где-нибудь в сточной канаве.

— Я знаю, — ответил Монк, продолжая осмотр. — Майлзу Келларду сделать так ничего бы не стоило. Да и Араминте, будь она в этом замешана. А вы можете предложить что-нибудь еще, кроме обыска?

— Нет, — хмуро ответил Ивэн. — Я полторы недели бегал высунув язык по всему Лондону, пытаясь найти драгоценности, которые, скорее всего, были уничтожены непосредственно в ночь убийства. Или изучал смертельно скучные рекомендации на всех слуг. — Не переставая говорить, Ивэн выдвинул ящик с женским бельем и принялся рыться в его содержимом; тонкие длинные пальцы бережно касались ткани, а на лице сержанта было написано отвращение к тому, чем он вынужден заниматься. — Мне уже кажется, что хозяева вообще не замечают слуг; они видят лишь ливреи, передники и кружевные чепцы, — продолжал он. — А уж кто сейчас находится в этой ливрее и на чьей голове сидит этот чепец — несущественно. Главное, чтобы чай был горяч, стол — накрыт, огонь — разведен, обед — приготовлен; и чтобы кто-нибудь обязательно прибегал по первому звонку колокольчика. — Ивэн принялся складывать белье на место. — Ну и, само собой разумеется, чтобы дом блистал чистотой и чтобы на одежде не было ни пятнышка. И какая разница, кто этим занимается!

— Вы становитесь циником, Ивэн.

Сержант ослепительно улыбнулся.

— Учусь, сэр.

Осмотрев комнаты младших горничных, они спустились на этаж ниже. В одном крыле проживали экономка, кухарка, камеристки, а с недавнего времени и Эстер; в другом располагались комнаты дворецкого, камердинера, посыльного и двух лакеев.

— Начнем с Персиваля? — спросил Ивэн, с пониманием глядя на Монка.

— Начнем по порядку, — ответил тот. — Первая комната — Гарольда.

Пожитки Гарольда выдавали в нем заурядного молодого человека, состоящего на службе в большом доме. Выходной костюм; письма от близких — в основном от матери; несколько вещиц, хранимых в память о детстве; портрет приятной женщины средних лет с точно такими же белокурыми волосами, как у самого Гарольда; женский платок, заложенный между страниц Библии и ранее, видимо, принадлежавший Дине.

Комната Персиваля отличалась от комнаты Гарольда в той же степени, в какой отличались друг от друга эти два человека. Здесь были книги: кое-что из поэзии, кое-что по философии, пара романов. Писем из дому или каких-нибудь иных свидетельств родственных уз не нашлось вообще. В платяном шкафу — два выходных костюма, несколько пар прекрасной обуви, поразительное изобилие чистых рубашек, запонки, булавки для галстука. При желании этот лакей мог приодеться, как денди. Гардероб Персиваля вызвал у Монка неприятные воспоминания о его собственном. В чем-то они были похожи — каждый хотел хотя бы внешне стать на ступеньку выше. Интересно, а где Персиваль брал деньги? Даже если экономить на всем несколько лет подряд, лакейского жалованья все равно не хватило бы на такую роскошь.

— Сэр!

Монк рывком выпрямился и обернулся к Ивэну. Тот стоял над выпотрошенным ящиком комода, очень бледный, и протягивал Монку скомканный шелковый пеньюар цвета слоновой кости, весь в коричневых пятнах, из которого выглядывало узкое хищное лезвие в ржавых потеках засохшей крови. Монк остолбенел. Он не придавал серьезного значения этим поискам, с помощью которых можно было доказать разве что собственное усердие. И вот теперь Ивэн явно держал в руках орудие убийства, завернутое в женское одеяние. И найдено оно было в комнате Персиваля. У Монка перехватило дыхание.

— Вот вам и Майлз Келлард, — сказал Ивэн, сглотнув. Он положил нож и испятнанный кровью шелк на край кровати и отдернул руку, словно боясь обжечься.

Монк сложил в прежнем порядке вещи, которые он осматривал за секунду до этого, и выпрямился.

— Почему Персиваль все это здесь оставил? — медленно произнес он. — Что за черт?

Ивэн нахмурился.

— Ну, я полагаю, он собирался избавиться от этих вещей, но пока не сумел сделать это незаметно. Они в крови, а кто-нибудь мог попасться ему навстречу…

— Кто, черт возьми?

Лицо Ивэна стало тревожным, глаза потемнели, губы скривились, словно от боли.

— Не знаю! Кто-нибудь ночью в коридоре…

— С ножом или без ножа — как бы Персиваль объяснил свое присутствие в коридоре? — настаивал Монк.

— Не знаю! — Ивэн потряс головой. — Как бы поступил лакей в этом случае? Сказал бы, что слышал шум, заподозрил в доме вора… Почудилось, что стучат в дверь… Я не знаю. Но это все при условии, что у него в руках не было бы ножа, да еще и окровавленного.

— Гораздо проще было оставить нож в спальне Октавии, — возразил Монк.

— Может, он прихватил его неосознанно? — Ивэн посмотрел Монку в глаза. — Выбрался из спальни и тогда только обнаружил, что нож у него все еще в руке. Сначала он просто был в панике. А когда шел по коридору, возвращаться в спальню было уже поздно…

— А пеньюар? — сказал Монк. — Он ведь завернул нож в пеньюар, причем явно умышленно. Где же тут паника, о которой вы твердите? Зачем он унес с собой нож? Это бессмыслица!

— Для нас — да, — медленно проговорил Ивэн, глядя на скомканный шелк. — Но для него это, должно быть, имело смысл.

— И за все это время он не нашел возможности избавиться от улик? — Монк скривился. — Не мог же он забыть про них!

— А какое тут еще можно придумать объяснение? — беспомощно сказал Ивэн. — Нож-то здесь.

— Да… Только неизвестно, сам ли Персиваль его сюда положил. И почему мы не нашли его, когда искали драгоценности?

Ивэн покраснел.

— Ну, я не вынимал тогда ящик целиком и не заглядывал за него… как мне кажется. И боюсь, констебль тоже этого не делал. Честно говоря, я был убежден, что никаких драгоценностей тут быть не может… Да и серебряная ваза здесь не поместилась бы.

Ивэну было неловко.

Монк скорчил гримасу.

— Даже если бы вы туда заглянули, вы бы там ничего не нашли… полагаю. Я не знаю, Ивэн. Все это выглядит так… глупо! Да. Персиваль заносчив, груб, презирает окружающих, особенно женщин, у него водятся непонятного происхождения деньги, если судить по гардеробу… Но он не дурак! Зачем бы он стал прятать такие улики у себя в комнате?

— Заносчив? — с надеждой переспросил Ивэн. — Может, он считал нас такими тупицами, что чувствовал себя в безопасности и ничего не боялся? Кстати, до сегодняшнего дня он имел для этого все основания.

— В том-то и дело, что боялся, — возразил Монк, вспомнив бледное лицо и пот на лбу Персиваля. — Я говорил с ним и видел, как он напутан! Напуган до такой степени, что пытался утопить всех, кого мог, лишь бы выплыть самому: прачку, Келларда, даже Араминту.

— Я не знаю! — Ивэн недоумевающе покачал головой. — Но миссис Боден скажет нам, что это ее нож, а миссис Келлард подтвердит, что это… Как он называется?

— Пеньюар, — подсказал Монк.

— …что это пеньюар ее сестры. Мне думается, нам лучше доложить сэру Бэзилу о нашей находке.

— Да.

Монк взял нож, снова завернул его в шелк и двинулся к дверям. Ивэн последовал за ним.

— Вы собираетесь арестовать его? — спросил Ивэн, когда они спускались по лестнице.

— Не уверен, что этих улик достаточно, — задумчиво сказал Монк. — Их мог подбросить в комнату кто угодно, а чтобы хранить их у себя, нужно быть идиотом.

— Но они были достаточно хорошо спрятаны.

— Зачем вообще их хранить? — настаивал Монк. — Это глупо! Персиваль для этого слишком хитер.

— Тогда кто? — Возражения у Ивэна кончились, и он был слишком взволнован своей ужасной находкой. — Прачка? Вдруг она так ревновала, что не только убила Октавию, но еще и подбросила в отместку улики в комнату Персиваля?

На лестничной площадке, глядя на полицейских широко раскрытыми глазами, стояли Мэгги и Энни.

— Все в порядке, девушки, вы отлично справились с заданием. Спасибо, — сказал им Монк с вымученной улыбкой. — Можете возвращаться к своей обычной работе.

— Вы что-то нашли?

Энни во все глаза уставилась на шелковый сверток в его руке, лицо у девушки было бледное и испуганное. Мэгги с точно таким же выражением выглядывала из-за плеча подруги.

Лгать не имело смысла; они бы все равно скоро узнали.

— Да, — сказал Монк. — Мы нашли нож. А теперь беритесь за работу, а то за вас возьмется миссис Уиллис.

Имя экономки подействовало, как заклинание. Девушки кинулись за выбивалками для ковров и за метелками; их длинные серые юбки последний раз мелькнули в конце коридора и скрылись за углом.

Сэр Бэзил ожидал обоих полицейских за столом в кабинете. Он принял их немедленно. Поднял от бумаг сердитое лицо, сдвинул брови.

— Да?

Монк прикрыл за собой дверь.

— Мы нашли нож, сэр. И шелковую одежду — насколько я понимаю, пеньюар. Все со следами крови.

Сэр Бэзил медленно выдохнул, но выражение его лица почти не изменилось.

— Понимаю. И где вы их нашли?

— За ящиком комода в комнате Персиваля, — ответил Монк, пристально глядя на него.

Если сэр Бэзил и был удивлен, то чувств своих постарался не выдавать. Его тяжелое лицо с коротким мясистым носом и морщинами по углам рта осталось внимательным и усталым. Поистине поразительно! Несколько недель его семья была погружена в скорбь и охвачена взаимными подозрениями. И вот наконец это бремя пало с плеч, и кто как не сэр Бэзил должен был ощутить неслыханное облегчение! Каким бы чопорным и заносчивым аристократом он ни был — он не мог не сознавать, что виновным может оказаться и муж его дочери. А ведь сэр Бэзил и Араминта (Монк не раз это замечал) были действительно привязаны друг к другу. Она единственная в семье унаследовала от отца властность, чувство собственного достоинства и несгибаемую волю. Хотя Монк не мог судить об этом с полной уверенностью, поскольку никогда не видел Октавию. Правда, было известно, что за ней водилась слабость к спиртному и что она слишком горячо любила своего мужа, если это, конечно, можно назвать слабостью. Не исключено, что именно сэр Бэзил и Араминта осуждали ее брак с Гарри Хэслеттом.

— Полагаю, вы собираетесь арестовать его? — Эту фразу даже трудно было назвать вопросом.

— Пока нет, — медленно проговорил Монк. — Тот факт, что нож и пеньюар были найдены в его комнате, еще ни о чем не говорит. Их могли и подкинуть.

— Что? — Лицо сэра Бэзила потемнело от гнева, он подался чуть вперед. Другой бы на его месте вскочил, но сэру Бэзилу Мюидору не пристало вставать перед слугами и полицейскими, тем более что разницы между теми и другими он не видел. — Боже мой, чего же вы еще хотите? Нож, которым она была зарезана, и ее одежда найдены у лакея!

— Найдены в его комнате, сэр, — поправил Монк. — Дверь не запирается, войти и подбросить эти вещи мог кто угодно.

— Что за нелепость! — Сэр Бэзил был вне себя. — Кто, черт побери, мог их туда подбросить?

— Любой, кому понадобилось свалить вину на Персиваля с тем, чтобы отвести подозрения от себя, — ответил Монк. — Вполне естественный акт самозащиты.

— И кто же, например? — с насмешкой спросил Бэзил. — Все говорит за то, что это был сам Персиваль. Ведь именно у него имелся мотив. Бедняжка Октавия плохо разбиралась в мужчинах. Я ее отец, но вынужден это признать. Персиваль же — самонадеянная и заносчивая тварь. Когда она указала ему на дверь и пригрозила рассказать о его домогательствах, он ударился в панику. Он зашел слишком далеко.

Голос его дрогнул, и Монк, хотя и крепко недолюбливал сэра Бэзила, на миг почувствовал к нему жалость. Что бы он там ни думал о браке Октавии, она была его дочерью.

Сэр Бэзил с трудом взял себя в руки и тихо продолжил:

— Или, возможно, она прихватила нож с собой, боясь его ночного прихода. А когда он в самом деле пришел, она попыталась защитить себя, бедняжка. — Он сглотнул. — Но лакей был сильнее, и оружие обратилось против нее самой. — Сэр Бэзил наконец встал и повернулся к Монку спиной. — Лакей запаниковал, — продолжал он, — бессознательно унес с собой нож и спрятал в комнате, поскольку не знал, что с ним делать. — Тяжело дыша, сэр Бэзил подошел к окну. — Какая чудовищная трагедия! Вы немедленно арестуете его и увезете из моего дома. Я сообщу членам семьи, что преступление раскрыто. Благодарю вас за усердие… и тактичность.

— Нет, сэр, — против собственной воли ответил Монк. — Я не могу арестовать его на основании только этих улик. Если он сам признается — тогда другое дело. Но если он станет отпираться и скажет, что вещи были кем-то подкинуты…

Бэзил резко обернулся, темные глаза его были мрачны.

— Кем?

— Могла подкинуть Роз, — выдвинул предположение Монк.

Сэр Бэзил воззрился на него.

— Что?

— Ревнивая прачка. Она могла убить миссис Хэслетт и подбросить окровавленный нож Персивалю. Таким образом она отомстила бы им обоим.

Бэзил приподнял брови.

— Вы предполагаете, инспектор, что моя дочь соперничала с прачкой, оспаривая любовь лакея? И вы думаете, вам кто-нибудь поверит?

Как легко было поддаться и арестовать Персиваля! Ранкорн, несмотря на удачу ненавистного ему Монка, вздохнул бы с облегчением; да и сам Монк с удовольствием покинул бы дом на Куин-Энн-стрит и занялся новым расследованием. Если бы он только был уверен в том, что виновен именно Персиваль…

— Я предполагаю, сэр Бэзил, что этот лакей по натуре своей хвастун, — произнес он вслух. — Вполне вероятно, что он умышленно возбуждал в прачке ревность, рассказывая ей о том, чего никогда не было. А она была достаточно наивна, чтобы ему поверить.

— О! — Сэр Бэзил сдался. Гнев его внезапно угас. — В конце концов, докапываться до правды — ваша работа. Мне все равно. Арестовывайте, кого сочтете нужным, но их обоих здесь больше не будет! За арестом последует немедленное увольнение без рекомендации, учтите это.

— Но не следует также забывать, — холодно сказал Монк, — что это мог быть и мистер Келлард. Теперь уже не подлежит сомнению, что при случае он способен прибегнуть к насилию.

Сэр Бэзил вскинул глаза.

— В самом деле? Что-то не припоминаю, когда я вам такое мог сообщить. Я лишь говорил, что его обвинила в этом горничная, но сам он все отрицал.

— Я нашел эту девушку, — сказал Монк, глядя ему в глаза и чувствуя, как в нем снова просыпается неприязнь. — Я выслушал ее и поверил ей.

О том, что Марта Риветт рассказала относительно первой брачной ночи Араминты. Монк решил умолчать. Хотя наблюдения Эстер за взаимоотношениями четы Келлардов явно подтверждали мнение Марты. Если Бэзил ничего до сих пор не знает, то и не надо.

— Значит, поверили? — Лицо сэра Бэзила было мрачнее тучи. — Только ведь ни один суд не примет во внимание свидетельство уволенной за распущенность служанки против джентльмена с незапятнанной репутацией.

— Кто во что поверит, в данном случае несущественно, — жестко сказал Монк. — Я не могу доказать вину Персиваля, мало того, я вообще не уверен в том, что он виновен.

— Тогда идите и ищите! — взорвался наконец сэр Бэзил. — Займитесь, ради бога, своим делом!

— Сэр! — Монк был слишком зол, чтобы прибавить напоследок еще что-нибудь. Он повернулся на каблуках и вышел, захлопнув за собой дверь.

Ивэн с несчастным видом поджидал его в холле, держа в руке пеньюар и нож.

— Ну? — спросил Монк.

— Это тот самый кухонный нож миссис Боден, который был потерян, — ответил Ивэн. — Насчет этого я еще не спрашивал. — Он кивнул на пеньюар, и лицо сержанта выдало, насколько он потрясен и растерян. — Но я попросил миссис Келлард о встрече.

— Хорошо. С ней буду говорить я. А где она сейчас?

— Не знаю. Я обратился через Дину и вот жду ответа.

Монк чертыхнулся. Мысль о том, что им приходится торчать в прихожей, как попрошайкам, бесила его, но выбора не было. Дина вернулась минут через пятнадцать и пригласила полицейских в будуар. Араминта стояла посреди комнаты, лицо у нее было напряженное, мрачное, но она как всегда полностью владела собой.

— В чем дело, мистер Монк? — тихо спросила Араминта, не глядя на Ивэна, остановившегося возле двери. — Если не ошибаюсь, вы нашли нож — в комнате кого-то из слуг. Это верно?

— Да, миссис Келлард.

Монк не знал, какое впечатление произведет на нее вид вещественных доказательств. Услышать — одно дело, но увидеть испятнанную кровью одежду сестры и нож, которым она была убита… Железная решимость Монка была несколько поколеблена. Особой теплоты он к Араминте не испытывал, но сейчас ему стало жаль эту гордую холодную леди.

— Мы также нашли шелковый пеньюар со следами крови. Я весьма сожалею, что мне приходится просить вас об этом, но необходимо удостовериться, точно ли он принадлежал вашей сестре.

Пеньюар он при этом прятал за спиной.

Лицо ее стало еще более напряженным, но Араминта по-прежнему держала себя в руках.

— В самом деле? — Она сглотнула. — Вы можете показать мне его, мистер Монк. Я вполне к этому готова и сделаю все, что смогу.

Он вынул пеньюар из-за спины и развернул его, держа, однако, таким образом, чтобы скрыть большинство кровавых пятен. Видимо, в момент удара ножом пеньюар был распахнут — самое большое пятно осталось от завернутого в шелк лезвия.

Араминта побледнела, но ни один мускул не дрогнул на ее лице.

— Да, — тихо и медленно проговорила она. — Это пеньюар Октавии. Она была в нем вечером — перед самым убийством. Мы перемолвились с ней на лестнице; она как раз шла пожелать маме доброй ночи. Я очень ясно его помню — кружевные лилии. Мне всегда нравился этот пеньюар. — Араминта глубоко вздохнула. — Могу я спросить, где вы нашли его? — Ее лицо стало цвета шелка в руках Монка.

— За выдвижным ящиком в комнате Персиваля, — ответил он.

Араминта осталась неподвижной.

— О! Понимаю.

Монк подождал продолжения — и не дождался.

— Как бы вы сами объяснили этот факт? — спросил он тогда, вглядываясь в ее лицо.

— Как? — Она судорожно сглотнула. — А как еще можно это объяснить! — Араминта была явно смущена, но ни ярости, ни жажды отмщения в ее глазах Монк не увидел. Возможно, и то и другое она почувствует чуть позже. — Единственное приемлемое объяснение: убив Октавию, он спрятал этот нож, потому что у него не было возможности от него избавиться.

Монку было жаль ее, но прервать разговор он не имел права.

— Зная характер Персиваля, миссис Келлард, как вы думаете: спрятал бы он такую страшную улику в собственной комнате или же все-таки в каком-либо другом, более безопасном месте?

Тень улыбки скользнула по ее лицу. Даже теперь она была способна уловить горькую иронию в словах Монка.

— Среди ночи, инспектор, да еще и сразу после убийства самым безопасным местом кажется именно собственная спальня. Возможно, он намеревался потом все это перепрятать, но не представился удобный случай. — Араминта глубоко вздохнула, и ее брови взмыли вверх. — Ему нужна была полная уверенность в том, что никто его при этом не заметит, насколько я понимаю.

— Конечно.

Возражать не имело смысла.

— Тогда стоит поговорить с самим Персивалем. Вы справитесь с ним, если он применит силу, или прислать вам на помощь кого-нибудь из грумов?

Как практично!

— Благодарю вас, — ответил Монк. — Думаю, нам с сержантом Ивэном это не понадобится. Спасибо за помощь. Мне крайне не хотелось тревожить вас, но нам было важно опознать пеньюар.

Он бы не ограничился столь сухими словами, будучи уверенным, что соболезнование с его стороны Араминта сочтет уместным. Такая женщина принимает лишь знаки уважения и довольствуется признанием ее удивительной отваги.

— Я понимаю, что это необходимо было сделать, инспектор, — несколько чопорно произнесла она.

— Мэм! — Он поклонился, как бы принося извинения, и в сопровождении Ивэна направился в комнату дворецкого, где попросил Филлипса вызвать Персиваля.

— Конечно, — ответил тот замогильным голосом. — А могу я спросить, сэр, вы действительно что-то нашли во время обыска? Так говорят горничные, но они еще слишком молоды, и у них не в меру богатое воображение…

— Да, нашли, — ответил Монк. — Пеньюар миссис Хэслетт и потерянный нож миссис Боден. Скорее всего, этим ножом ее и убили.

Филлипс так побледнел, что Монк даже испугался, как бы дворецкий не упал в обморок. Однако опасение было напрасно — Филлипс держался прямо, как солдат на параде.

— А могу я спросить, где именно вы нашли все это? — Обращение «сэр» Филлипс на этот раз опустил. Он ведь был дворецким, то есть стоял на общественной лестнице куда выше, чем полицейский. Даже при нынешних трагических обстоятельствах он не забывал об этом ни на минуту.

— Думаю, сейчас не следует все разглашать, — холодно ответил Монк. — Куда важнее узнать, кто положил туда эти вещи.

— Понимаю. — Получив отпор, Филлипс почувствовал себя слегка задетым. Он привык распоряжаться слугами, но полиция ему не подчинялась. — И что же вы в таком случае от меня хотите? Я, конечно, рад буду вам помочь. — Последние слова прозвучали как пустая любезность; выбора у мистера Филлипса все равно не было.

— Премного благодарен, — сказал Монк, пряча усмешку. Филлипс не понял бы его внезапного веселья. — Мне нужно побеседовать со слугами: сначала — с Гарольдом, затем — с камердинером Роудзом и наконец — с Персивалем.

— Разумеется. Если хотите, вы можете расположиться у миссис Уиллис.

— Благодарю вас, это как раз то, что нужно.

Гарольд и Роудз уже не представляли для Монка никакого интереса, но для виду он спросил их о том, где они находились в день убийства и запирали ли свои комнаты. Ответы их ничего нового не дали, да Монк на это и не рассчитывал.

Персиваль переступил порог комнаты, уже зная, что дела его плохи. Он был куда сообразительнее, нежели первые два собеседника Монка, и, возможно, его что-то насторожило в поведении Филлипса. Кроме того, до него должны были дойти слухи о каких-то находках в комнате одного из слуг. Он знал, что семья испугана. Он видел домочадцев ежедневно, слышал, как они обмениваются мнениями, замечал подозрение в их глазах, чувствовал, что отношение к нему изменилось. В конце концов, он и сам пытался напустить Монка на мистера Келларда. Вполне вероятно, что члены семьи могли поступить точно так же в отношении кого-либо из слуг. Самого Персиваля, например. Он переступил порог со страхом; мышцы его были напряжены, бледное лицо подергивалось.

Ивэн сразу же молча занял пост между Персивалем и дверью.

— Да, сэр? — обратился лакей, не дожидаясь, пока Монк сам с ним заговорит. Он заметил маневр Ивэна и прекрасно понял его смысл.

Вытащив руки из-за спины, Монк протянул их Персивалю; в левой был нож, в правой — окровавленный пеньюар. С минуту Монк пристально вглядывался в лицо лакея. Персиваль был удивлен, озадачен, встревожен, но ужаса в его глазах не было. Мало того, в них даже на секунду мелькнула надежда. Совсем не та реакция, какую можно ожидать от изобличенного убийцы. В этот момент Монк поверил окончательно, что Персиваль ничего не знал о спрятанных в его комнате уликах.

— Приходилось вам видеть эти вещи раньше? — спросил Монк. Ответ он знал заранее, но надо же было с чего-то начать разговор!

Персиваль был бледен, хотя успел обрести относительное спокойствие. Он уже понял, какая именно опасность ему грозит, но даже это было лучше, чем полная неизвестность.

— Наверно. Похожий нож я видел на кухне. Шелк, возможно, в прачечной. Но, конечно, не в таком виде. Этим ножом убили миссис Хэслетт?

— Похоже на то. Вам так не кажется?

— Кажется, сэр.

— Не желаете ли узнать, где мы все это нашли?

Монк покосился на Ивэна и заметил на лице сержанта то же самое сомнение, что мучило его самого.

Если Персиваль притворялся, то это был великий актер или потрясающий дурак, не понимающий, что никакое притворство ему уже не поможет.

Лакей осторожно пожал плечами, но предпочел промолчать.

— За ящиком вашего комода.

Вот теперь Персиваль испугался по-настоящему. Кровь отхлынула от его лица, на лбу выступил холодный пот. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но у него перехватило горло.

Монк же с болезненной ясностью осознал, что Персиваль не убивал Октавию Хэслетт. Лакей был эгоистичен, заносчив, возможно, злоупотреблял ее симпатией к нему и уж наверняка симпатией Роз, у него имелись деньги, происхождение которых наводило на определенные подозрения, но в убийстве он повинен не был. Монк снова взглянул на Ивэна и прочел в его глазах те же самые мысли и чувства.

Он повернулся к Персивалю:

— Полагаю, вы не сможете объяснить нам, откуда они там взялись?

Лакей судорожно дернул кадыком.

— Нет… Не смогу.

— Я так и думал.

— Я не знаю! — Голос Персиваля, исполненный страха, взвился чуть ли не на октаву. — Богом клянусь, я не убивал ее! Я не видел этих вещей раньше — такими! — Он затрясся. — Поймите… я преувеличивал. Я говорил, что она обожает меня, а на самом деле — просто хвастал! Я никогда не состоял с ней в любовной связи. — Персиваль принялся взволнованно жестикулировать. — Да она никогда и не интересовалась никем, кроме капитана Хэслетта. Поверьте… я был вежлив с ней, но не более! И если я и входил в ее комнату, то только чтобы принести цветы или поднос с приглашениями, а это моя работа! — Руки его конвульсивно дергались. — Я не знаю, кто убил ее, но только не я! Кто-то подбросил мне эти вещи в комнату — зачем бы я сам стал их там прятать? Я же не дурак! Я бы вытер нож и вернул его на кухню, а шелк — сжег бы! Так что мне мешало? — Он сглотнул и повернулся к Ивэну. — Я бы никогда не оставил их там, где вы их нашли.

— Да, полагаю, вы бы так не поступили, — согласился Монк. — Но вы могли быть уверены, что уж вашу комнату мы обыскивать не станем. Вы заставили нас подозревать мистера Келларда, Роз, даже миссис Келлард. Где гарантии, что вы не хранили эти вещи у себя с намерением подбросить их в подходящий момент кому-нибудь из этих троих?

Персиваль облизнул пересохшие губы.

— Тогда почему я этого до сих пор не сделал? Я же могу легко войти в любую спальню и выйти из нее; кто меня заподозрит, если я выполняю свою работу — приношу и уношу? Да я бы не стал их хранить у себя! Я бы скорее спрятал их в спальне того же мистера Келларда… или в чьей-нибудь еще!

— Вы не знали, что мы устроим обыск сегодня, — заметил Монк, пуская в ход последние доводы, которым и сам не верил. — Возможно, вы так и собирались сделать, но мы вас опередили.

— Да в моем распоряжении была не одна неделя! — возопил Персиваль. — Я уже сто раз мог это сделать, а потом вам же и подсказать, где искать. Что мне стоило намекнуть, будто я видел, как кто-то что-то перепрятывал, или подбить миссис Боден пересчитать свои ножи? Послушайте, вы же сами знаете, что я так бы и сделал.

— Да, — согласился Монк. — Это я знаю.

Персиваль поперхнулся.

— Ну? — сказал он еле слышно, как только вновь обрел дар речи.

— Вы пока можете идти.

Лакей уставился на Монка, затем круто повернулся и вышел, чуть не задев плечом стоящего у дверей Ивэна.

Монк поглядел на сержанта.

— Не думаю, что это был он, — тихо произнес Ивэн. — Иначе получается какая-то бессмыслица.

— Да… Я тоже не думаю, — согласился Монк.

— А если он попробует бежать? — встревожился Ивэн.

Монк покачал головой.

— Мы бы хватились его через час и подняли на ноги всю полицию Лондона. Он прекрасно понимает это.

— Тогда кто же? — спросил Ивэн. — Келлард?

— Или Роз и впрямь настолько верила в его любовную связь с Октавией, что тронулась от ревности? — вслух размышлял Монк.

— Или кто-то, кого мы еще даже и не подозреваем, — горько усмехнувшись, добавил Ивэн. — Хотел бы я знать, что обо всем этом думает мисс Лэттерли.

Монк не ответил сержанту, потому что в дверь просунулась голова Гарольда. Лицо лакея было бледным, широко раскрытые глаза — тревожны.

— Мистер Филлипс спрашивает, все ли у вас в порядке, сэр?

— Да, спасибо. Пожалуйста, передайте мистеру Филлипсу, чтобы он воздержался от далеко идущих предположений и попросил зайти сюда мисс Лэттерли.

— Сиделку, сэр? Вам нездоровится? Или вы собираетесь…

Он замолчал, напутанный силой собственного воображения.

Монк кисло улыбнулся.

— Нет, я пока не собираюсь делать заявлений, от которых кому-то может стать дурно. Я просто хотел узнать ее мнение кое о чем. Так вы идете или нет?

— Да, сэр. Я… да, сэр.

И Гарольд исчез, радуясь, что легко отделался.

— Сэр Бэзил будет недоволен, — сухо заметил Ивэн.

— Наверно, — согласился Монк. — Да и остальные тоже. Все они с нетерпением ждали, когда наконец Персиваля арестуют, дело закроют, а полиция уберется из этого дома.

— А уж кто будет рвать и метать, — с кислой миной проговорил Ивэн, — так это Ранкорн.

— Да, — с каким-то даже удовлетворением медленно вымолвил Монк. — И еще как!

Ивэн присел на подлокотник одного из кресел миссис Уиллис, покачал ногой.

— Боюсь, то, что вы не арестовали Персиваля, подстегнет кого-то к дальнейшим действиям.

Монк нехотя усмехнулся.

— Весьма утешительная мысль, — проворчал он.

Тут в дверь постучали, и в комнату вошла удивленная и озадаченная Эстер.

Ивэн прикрыл дверь и прислонился к ней плечом. Монк вкратце передал Эстер все, что произошло, упомянув для ясности и собственные впечатления.

— Значит, кто-то из домочадцев, — тихо сказала она.

— Что заставляет вас так думать?

Она чуть пожала плечами и сдвинула брови.

— Леди Мюидор чего-то боится, причем не того, что уже случилось, а того, что может случиться. Арест лакея ее бы не обеспокоил, скорее, она бы почувствовала облегчение. — Эстер устремила на Монка взгляд своих серых глаз. — Вы в итоге покинете дом, газеты перестанут упоминать Мюидоров, жизнь войдет в прежнюю колею. Домочадцы прекратят подозревать друг друга и отводить от себя подозрения.

— Майлз Келлард? — спросил он.

Эстер нахмурилась, медленно подыскивая слова:

— Если это сделал именно он, то, наверное, в панике. По-моему, ему не хватило бы мужества так хладнокровно заметать следы. Я имею в вреду: перепрятать нож и пеньюар в комнату Персиваля. — Она немного помолчала. — Думаю, если убил он, то нож прятал кто-то другой — возможно, Араминта. Может быть, поэтому он ее и боится?

— А леди Мюидор знает это или подозревает?

— И то и другое возможно.

— Или это Араминта убила свою сестру, застав ее с мужем, — внезапно предположил Ивэн. — Такое тоже вполне вероятно. Застала их вместе, убила сестру, а мужу пригрозила, что свалит все на него.

Монк взглянул на сержанта с нескрываемым уважением. Ему самому эта версия еще в голову не приходила.

— Может, и так, — сказал он. — Куда труднее предположить, что Персиваль пробрался тайком к Октавии, был отвергнут и поэтому ее зарезал. Желая соблазнить ее, он не стал бы брать с собой кухонный нож, да и она вряд ли бы вооружилась ножом, разве что наверняка ожидала его прихода. — Монк оперся поудобнее на одно из кресел миссис Уиллис. — Но если она его ожидала, — продолжил он, — гораздо проще было сказать отцу, что ей не дает прохода лакей. Сэр Бэзил уже доказал, что может без колебаний вышвырнуть на улицу невинного человека, если затронута честь кого-либо из домочадцев. Думаю, он тем более не стал бы медлить в отношении действительно виновного.

Монк взглянул на Ивэна и Эстер. Оба явно были с ним согласны.

— Вы собираетесь доложить обо всем сэру Бэзилу? — спросил Ивэн.

— У меня нет выбора. Он ждет, что я немедленно арестую Персиваля.

— А Ранкорну? — настаивал Ивэн.

— Ему я просто обязан доложить. Сэр Бэзил так или иначе…

Ивэн улыбнулся, он понял все с полуслова. Монк повернулся к Эстер.

— Будьте осторожны, — предупредил он. — Кто-то очень хочет, чтобы мы арестовали Персиваля. Кем бы он ни был, он расстроится, узнав, что мы отпустили лакея, и может наделать глупостей.

— Я буду осторожна, — спокойно сказала Эстер.

Ее невозмутимость уже раздражала Монка.

— Вы не представляете, чем рискуете. — Голос его стал резким. — Вам может грозить серьезная опасность.

— Я хорошо знакома с опасностью. — Эстер встретила серьезный взгляд Монка, и он ее, кажется, позабавил. — Я видела смертей побольше вашего, да и ко мне самой смерть подбиралась порой куда ближе, чем здесь, в Лондоне.

Монку нечего было на это ответить, и он смолчал. Кроме того, Эстер была совершенно права. У него как-то вылетело из головы ее военное прошлое. Монк откланялся и пошел с докладом к сэру Бэзилу.

— Во имя всего святого, какие еще доказательства вам нужны? — взревел тот, обрушив кулак на стол так, что стоящие на нем безделушки подпрыгнули. — Вы нашли оружие и окровавленную одежду моей дочери в его комнате! Или вы ждете от него чистосердечного признания?

Монк терпеливо объяснил ему, в чем дело, стараясь выражаться как можно яснее, но сэр Бэзил был настолько взбешен, что весьма невежливо выпроводил инспектора. Затем потребовал к себе Гарольда с тем, чтобы тот немедленно доставил письмо, которое он, сэр Бэзил, сейчас напишет.

Монк спал плохо и поднялся поздно, с тяжелой головой. Уже начав было одеваться, вдруг вспомнил, что идти ему некуда. Его не просто отстранили от дела об убийстве на Куин-Энн-стрит, он вообще больше не полицейский. В сущности, он теперь никто. Профессия определяла всю его жизнь, позволила добиться положения в обществе; он знал, чем занять время, и, что особенно важно, она приносила ему доход. Теперь же в его распоряжении было несколько недель, в течение которых он еще сможет платить за квартиру и пропитание. При этом никаких лишних трат, никаких новых костюмов, завтраков в трактире, никаких новых книг и уж тем более походов в театр, где, сидя на галерке, он чувствовал себя без пяти минут джентльменом.

Но все это было в достаточной степени тривиально. Главное же состояло в том, что жизнь Монка теперь утратила смысл. Честолюбивые помыслы, которые он лелеял и ради которых жертвовал столь многим, если судить по его собственным записям и свидетельствам знакомых, — все пошло прахом. У него не было связей, он не умел ничего иного и никому не был нужен. Многие уважали его и побаивались, но никто не любил. Монк вспомнил полицейских, с которыми столкнулся на лестнице, выходя накануне от Ранкорна. Они были смущены, растеряны, встревожены, но сочувствия в их глазах Монк не увидел.

Одиночество и отчаяние были куда сильнее, чем в тот день, когда он вплотную подошел к разгадке дела об убийстве Грея. Без аппетита Монк съел принесенный миссис Уорли завтрак, точнее, ограничился лишь двумя тостами и кусочком бекона. Он еще сидел, бессмысленно уставившись в тарелку, когда раздался энергичный стук в дверь и в комнату, не дожидаясь разрешения, вошел Ивэн. Он посмотрел на Монка и сел напротив. Лицо его было исполнено тревоги и сочувствия, но он не произнес ни слова.

— Ну, хватит пялиться! — резко сказал Монк. — Я пока еще жив. На свете есть много других занятий, кроме полицейской службы, даже для меня.

Ивэн ничего не ответил.

— Вы арестовали Персиваля? — спросил Монк.

— Нет. Он послал Тарранта.

Монк кисло улыбнулся.

— Наверно, боялся, что вы тоже откажетесь. Дурак!

Ивэн поморщился.

— Извините, — торопливо добавил Монк. — Но ваша отставка никому бы не помогла: ни Персивалю, ни мне.

— Да, наверное, — грустно согласился Ивэн, но глаза по-прежнему смотрели виновато. Монк часто забывал, насколько молод его помощник. Сын сельского священника, Ивэн одевался строго и со вкусом, а за его безупречной вежливостью скрывалась внутренняя уверенность, которой сам Монк никогда в себе не ощущал. Ивэн был более чувствительным и менее резким в суждениях, но в поведении его всегда присутствовала некая изящная легкость; он ведь как-никак происходил из мелкого дворянства, о чем всегда помнил в глубине души. — Что вы теперь собираетесь делать? Знаете, что пишут в утренних газетах?

— Представляю, — сказал Монк. — Всеобщее ликование, надо полагать. Министерство поздравляет полицию, аристократы радуются, что единственная их вина в том, что они приняли на службу плохого лакея, ну да с кем не бывает! — Монк слышал, что голос его исполнен горечи, и ненавидел себя за то, что не может справиться с собственными эмоциями. — Подозрение с семейства Мюидоров снято. Публика снова может спать спокойно.

— Почти угадали, — с легкой гримаской согласился Ивэн. — В «Таймс» длинная передовица об эффективности новой полиции, сумевшей распутать сложнейшее дело и раскрыть преступление, совершенное в доме одного из самых выдающихся людей Лондона. Имя Ранкорна упоминается несколько раз, словно это он вел расследование, а про вас — ни слова. — Он пожал плечами. — Обо мне — тем более.

Впервые за сегодняшнее утро Монк улыбнулся. Наивность Ивэна его умиляла.

— Еще газеты выражают сожаление относительно растущей распущенности рабочего класса, — продолжал Ивэн. — Предсказывают расшатывание устоев общества и забвение христианской морали.

— Естественно, — едко заметил Монк. — Обычное дело. Я подозреваю, что кто-то пишет такие статьи впрок целыми пачками и отдает в печать, как только подвернется подходящий случай. Что еще? Хоть одна газета задается вопросом, действительно ли виновен Персиваль?

— Я не видел ничего похожего. Все требуют, чтобы его повесили, — с несчастным видом сообщил Ивэн. — Кажется, все вокруг испытывают огромное облегчение, все счастливы, что дело наконец распутано и закрыто. Уличные краснобаи уже распевают баллады на эту тему. Я послушал одного на Тоттнем-Корт-роуд. — Речь Ивэна оставалась гладкой, но интонации все равно выдавали его волнение. — Довольно мрачная песнь, вдобавок не имеющая ничего общего с действительным положением дел. Всего за два пенни: соблазнитель в ливрее и невинная вдова, захватившая в спальню кухонный нож с тем, чтобы защитить свою честь. Злобный лакей, распаленный страстью, крадущийся вверх по лестнице среди ночи… — Ивэн взглянул на Монка. — Все жаждут вернуться к пыткам и четвертованию. Кровожадные свиньи!

— Они просто испугались, — устало сказал Монк. — Скверная это штука — страх.

Ивэн нахмурился.

— Вы думаете, страх — причина всему, что произошло на Куин-Энн-стрит? Каждый боится за себя и стремится навлечь подозрение на другого, лишь бы побыстрее выставить из дома полицию и выбросить неприятные мысли из головы?

Монк отодвинул тарелку и с утомленным видом поставил локти на стол.

— Возможно. — Он вздохнул. — Боже, ну и кашу мы заварили! Самое печальное то, что Персиваля могут повесить. Он, конечно, дерзкая и самовлюбленная скотина, но такого он, право, не заслуживает. А еще печально то, что убийца так и будет припеваючи жить в доме. И как бы остальные ни старались забыть об этой истории, по крайней мере один из них наверняка догадывается, кто убил Октавию. — Монк вскинул глаза. — Вы можете себе это представить, Ивэн? Провести остаток жизни бок о бок с убийцей, из-за которого вздернули невинного человека! Встречаться с ним на лестнице, сидеть рядом за обеденным столом, улыбаться в ответ на его шутки!

— Что вы собираетесь предпринять? — Ивэн устремил на него тревожный, внимательный взгляд.

— А что, черт возьми, я могу теперь предпринять? — взорвался Монк. — Персиваль арестован и будет предан суду. У меня нет ни одного свидетельства в его пользу, которое я бы еще не предъявил Ранкорну. В итоге я отстранен от дела и уволен из полиции. Я даже не знаю, на что мне теперь жить. Проклятие! Как я могу помочь Персивалю, если и себе-то помочь не в состоянии?

— Только вы один и сумеете помочь, — тихо молвил Ивэн. Лицо его было исполнено понимания, дружелюбия, но уверенности в нем Монк не увидел. — Да еще, пожалуй, мисс Лэттерли, — добавил сержант. — В любом случае, кроме нас троих, никто даже и не попытается этого сделать. — Он встал со стула. — Я пойду и расскажу ей, что случилось. Она, конечно, уже знает, что Персиваля арестовали, причем не вы, а Таррант, но мисс Лэттерли может решить, что вы просто заболели или вели в это время другое расследование. — Ивэн криво усмехнулся. — Впрочем, хорошо вас зная, она вполне способна предположить, что вы вышли из себя, общаясь с Ранкорном.

Монк хотел было возразить, но вспомнил, чем кончилась вражда Эстер с доктором в лечебнице, и его охватило вдруг теплое чувство при мысли, что они с Эстер теперь товарищи по несчастью.

— Да, возможно, — согласился он.

— Я еду на Куин-Энн-стрит и все ей расскажу. — Ивэн одернул китель. — Меня пока не отстранили от дела окончательно и не запретили там появляться.

Монк поднял глаза.

— Спасибо…

Ивэн взмахнул на прощание рукой — жест, скорее исполненный отваги, нежели надежды, — и вышел, оставив Монка наедине с остатками завтрака.

Некоторое время Монк сидел, уставившись в стол, а потом вдруг в голове всплыло воспоминание. Он увидел перед собой совсем другой стол посреди обставленной со вкусом комнаты, зеркала в позолоченных рамах, вазу с цветами. Но горестное чувство нависшей над кем-то опасности и собственного бессилия было точно таким же, как сейчас.

Это был дом его наставника, чей образ возник с такой ясностью, когда он ждал Киприана возле клуба на Пиккадилли. Финансовый крах и скандал в обществе, которого наставник юного Монка не смог пережить… А женщина с некрасивым заплаканным лицом, замеченная им недавно во время похоронной процессии, конечно же, напомнила ему тогда убитую горем жену наставника.

Монк вспомнил, как давным-давно, сидя за тем, другим столом, в другом доме, и задыхаясь от собственного бессилия, он поклялся найти оружие против грязных мошенников, спровоцировавших эту трагедию, и покарать несправедливость. Вот почему он бросил мысли о коммерции и пошел работать в полицию.

Полиция. Он был самоуверен, предан своему делу, талантлив, карьера его была стремительна, его никто не любил, но им восхищались… И вот теперь у него не осталось ничего — даже приобретенного с годами мастерства, память о котором он ныне утратил.

— Извините, — мягко сказал Рэтбоун, устремив на Эстер пристальный взгляд. — Я сделал все, что мог, но страсти слишком накалились, и не было никого другого на роль обвиняемого.

— Может, Келлард? — без всякой надежды предположила она. — Пусть даже Октавия действительно защищалась, но ведь необязательно от Персиваля. Будь это Майлз, история имела бы хоть какой-то смысл. Октавия понимала, что кричать бесполезно — если бы даже на крик кто-нибудь явился, Майлз объяснил бы, что сам прибежал чуть раньше. Персиваль бы так легко не отвертелся. Да и потом, Октавия могла просто пригрозить Персивалю увольнением. А с Майлзом она ничего не могла поделать. Да еще, наверное, щадя чувства сестры, не стала бы рассказывать о его поведении Араминте.

— Я знаю.

Рэтбоун стоял рядом с ней у камина.

Дело происходило в его адвокатской конторе. После такого сокрушительного поражения Эстер чувствовала себя подавленной и очень ранимой. Может быть, она все-таки ошиблась и Персиваль действительно виновен? В это верили все, за исключением Монка. Однако многое в этом деле казалось бессмысленным.

— Эстер!

— Прошу прощения, — извинилась она. — Я просто задумалась.

— Я не мог выдвинуть обвинение против Майлза.

— Почему?

Он ответил слабой улыбкой.

— А каких свидетелей, моя дорогая, я бы вызвал, чтобы подтвердить его поползновения относительно собственной невестки? Кто бы из семейства согласился это удостоверить? Араминта? Она прекрасно понимает, что в этом случае станет посмешищем для всего Лондона. Одно дело, когда об измене мужа ходят досужие толки, и совсем другое, когда об этом вслух заявляет его жена. Насколько я знаю Араминту, она бы ни за что на это не пошла.

— Мне кажется, леди Беатрис лгать не станет, — сказала Эстер и тут же поняла, что и на это надеяться глупо. — Ну, он изнасиловал горничную Марту Риветт. Персиваль это знал.

— И что? — продолжил Рэтбоун ее мысль. — Присяжные поверили бы Персивалю? Или самой Марте? Или все-таки сэру Бэзилу, который ее уволил?

— Да, разумеется, — с несчастным видом кивнула Эстер и отвернулась. — Я не знаю, что тут еще можно было сделать. Простите, я, очевидно, говорю глупости. Просто дело в том… — Она запнулась и посмотрела на Рэтбоуна. — Его ведь повесят, не так ли?

— Да. — Он тоже смотрел на Эстер, и лицо его было угрюмо и печально. — На этот раз нет никаких смягчающих вину обстоятельств. Что можно сказать в защиту лакея, который домогался дочери хозяина, а когда она отказала, зарезал ее?

— Ничего, — тихо ответила она. — Только то, что он тоже человек, и, повесив его, мы унизим самих себя.

— Моя дорогая Эстер!

Медленно и как бы против воли он опустил ресницы, наклонился и коснулся ее губ поцелуем, в котором не было страсти, а лишь нежность и глубочайшее понимание.

Когда Рэтбоун отстранился, Эстер уже не чувствовала такого отчаяния и одиночества. По выражению лица Оливера она видела, что случившееся было неожиданностью и для него самого.

Он хотел что-то сказать, потом раздумал, отвернулся и подошел к окну.

— Я действительно огорчен, что не смог ничего сделать для Персиваля, — заговорил Рэтбоун, и искренность, звучавшая в его голосе, сомнений не вызывала. — Огорчен из-за него самого и из-за вас… Вы же мне доверились.

— Вы полностью оправдали мое доверие, — быстро сказала Эстер. — Я ожидала, что вы сделаете все возможное, но не требовала от вас чуда. При таком накале страстей у нас просто не было ни единого шанса. Главное — мы приложили все усилия. Простите, что я здесь наговорила вам глупостей. Конечно, не стоило и пытаться обвинить Майлза или Араминту. И публика, и присяжные были заранее настроены против Персиваля. Теперь, когда злость немного поутихла, я и сама это вижу.

Рэтбоун улыбнулся.

— Что ж, это очень разумно.

— Вы смеетесь надо мной, — сказала Эстер, нисколько на него не обидевшись. — Я знаю, что со стороны это выглядит весьма неженственно, но вряд ли я стану более привлекательной, если начну вести себя как дура.

Он по-прежнему улыбался.

— Моя дорогая Эстер, я тоже так считаю. Что нам еще остается, если мы сами себе иногда помочь не можем? Кстати, что вы намерены делать дальше? Чем вы собираетесь зарабатывать себе на жизнь, когда леди Мюидор поправится окончательно?

— Поищу еще кого-нибудь, кто нуждается в уходе, не теряя при этом надежды устроиться в госпиталь или в лечебницу.

— Я вами восхищаюсь. Из ваших слов следует, что вы не оставили своей мечты улучшить медицинское дело в Англии.

— Разумеется. Хотя, судя по вашему тону, вы слишком многого от меня ждете. Если мне удастся увлечь своими идеями хотя бы нескольких людей, я уже буду счастлива.

— Уверен, что вам это удастся. — Рэтбоун снова был серьезен. — Вашу убежденность не смогут поколебать все померои в мире.

— А еще я разыщу мистера Монка и вновь попробую обсудить с ним это дело, — добавила Эстер. — Я должна убедиться, что мы предприняли все возможное.

— Если узнаете что-нибудь новое, свяжитесь со мной, — без тени улыбки попросил Рэтбоун. — Вы мне это обещаете? У нас еще есть три недели, в течение которых можно что-либо исправить.

— Обещаю, — сказала Эстер, опять чувствуя глубокую подавленность. Она представила себе Персиваля. — Обещаю.

И, попрощавшись с Рэтбоуном, вышла с твердым намерением при первой же возможности повидаться с Монком.

Спустя два дня после казни Персиваля Септимуса Терека начало знобить. Вряд ли это было серьезное заболевание, но, неважно себя почувствовав, он вынужден был удалиться в свою комнату и прилечь. Леди Беатрис, которой в последнее время требовалось скорее просто общество сиделки, чем ее профессиональные навыки, тут же послала Эстер к Септимусу — дать лекарства и вообще позаботиться о его скорейшем выздоровлении.

Эстер застала Септимуса в постели в просторной, полной воздуха комнате. Шторы были раздвинуты; за окном — суровый февраль; мокрый снег лепил в оконные стекла; низкое свинцовое небо, казалось, вот-вот коснется крыш. В комнате было множество предметов, напоминающих об армии. Кругом гравюры, изображающие солдат в мундирах, кавалерийских офицеров, а в центре западной стены на почетном месте, в окружении картин помельче, висело огромное полотно — атака Королевских Серых шотландцев в сражении под Ватерлоо. Раздутые ноздри коней; белые гривы, развевающиеся в клубах дыма; на заднем плане — поле битвы. При одном лишь взгляде на эту картину Эстер почувствовала, как у нее сжимается сердце. Все было столь реально, что она почти слышала топот, вопли, лязг стали; от запаха порохового дыма и теплой крови защипало в носу, сдавило горло.

А потом наступит тишина; мертвые, в ожидании похоронных команд или стервятников; бесконечный тяжелый труд; редкие вспышки радости, когда кого-нибудь из раненых все же удается спасти. При виде батального полотна все это вспомнилось Эстер так живо, что по телу вновь разлилась страшная усталость; в сердце воскресли жалость и гнев.

Эстер видела, как блекло-голубые глаза Септимуса обратились к ней, и чувствовала, что только они двое во всем этом доме способны глубоко понять друг друга. Септимус медленно, словно через силу улыбнулся. Глаза его почти сияли.

Эстер помедлила, желая продлить эти приятные мгновения, а затем подошла к Септимусу и принялась за привычное дело: спросила о самочувствии, потрогала лоб, проверила пульс, притаившийся в костлявом запястье, прощупала живот, послушала неровное дыхание и хрипы в груди.

Кожа Септимуса была сухая, горячая, слегка шершавая, глаза блестели, но ничего страшного не наблюдалось — от силы легкая простуда. Несколько дней ухода поставят его на ноги скорее, чем любое лекарство, и Эстер была рада, что способна помочь Септимусу. Он нравился ей куда больше других домочадцев, которые относились к нему снисходительно и даже с легким презрением.

Септимус смотрел на нее со странным, чуть насмешливым выражением, и Эстер подумалось, что, найди она у него сейчас воспаление легких или чахотку, он бы не очень испугался. Он не раз видел смерть, долгие годы она ходила за ним по пятам и давно уже стала старой знакомой. Да и не слишком держался Септимус за свою нынешнюю жизнь. Он был нахлебником, приживальщиком в доме богатого родственника, где его терпели, но не особенно в нем нуждались, а он — мужчина, рожденный и обученный, чтобы сражаться и защищать. Эстер мягко коснулась его плеча.

— Скверная простуда, но, если поберечься, пройдет без осложнений. Мне придется за вами поухаживать — для полной уверенности. — Она видела, как он обрадовался, и поняла, насколько ему здесь одиноко. Одиночество это можно было сравнить разве что с болью в суставах — к ней можно привыкнуть, но полностью забыть нельзя. Эстер улыбнулась с заговорщическим видом. — И у нас будет время поболтать.

Септимус тоже ответил улыбкой, глаза его весело вспыхнули, и он даже перестал походить на больного.

— Да, я думаю, вам стоит у меня задержаться, — согласился он. — Вдруг мне внезапно сделается хуже!

И Септимус закашлялся с напускным трагическим видом, но Эстер прекрасно понимала, что кашель — настоящий.

— А сейчас я пойду на кухню и принесу вам молока и лукового супу, — бодро сказала она.

Лицо у Септимуса тут же вытянулось.

— Это вам сейчас полезно, — заверила Эстер. — Кроме того, это вкусно. А пока вы будете подкрепляться, я вам расскажу о своих приключениях, а вы мне потом — о своих.

— Ради этого, — ответил он, — я даже готов выпить молоко и съесть луковый суп.

Тошер (от англ. tosh) — ерунда, чепуха и т. п. (Примеч. ред.)