Более тридцати лет прошло после окончания второй мировой войны — срок не такой уж и малый, и кое–кто на Западе склонен забыть ужасающие преступления нацизма. В последнее время в газетах сообщалось, что ФРГ вступила в завершающую стадию борьбы вокруг вопроса о том, продолжать ли по истечении тридцати лет с момента образования западногерманского государства преследования за убийства, совершенные гитлеровскими нацистами и военными преступниками. Большинство оппозиционной консервативной группировки ХДС/ХСС считает, что следует «подвести черту под прошлым».

Но нельзя забывать, что в соответствии с конвенцией ООН все военные преступления и преступления против человечества должны подлежать наказанию и впредь.

Одним из отвратительных порождений «третьего рейха» стала организация СС. Начавши в двадцатых годах с нескольких сотен человек, СС, этот союз профессиональных головорезов и фашистских «аристократов», в конце 1944 года насчитывал более миллиона членов. Нацизм был неотъемлем от СС, и нацистский аппарат постепенно поглощался эсэсовской организацией. Гестапо и полиция находились в руках Гиммлера и его помощников, сначала Гейдриха, потом Кальтенбруннера, разведкой руководил Шелленберг, во главе партийного аппарата стоял эсэсовский генерал Борман. В армии войска СС уже с 1943 года составляли около половины танковых и танково–гренадерских дивизий — основной ударной силы вермахта.

После разгрома гитлеровского рейха Нюрнбергский трибунал осудил СС как организацию преступную. Многие эсэсовские палачи были казнены и осуждены. Но скольким удалось избежать возмездия! Используя награбленные сокровища, спрятанные в тайниках и положенные в сейфы банков нейтральных стран, бывшие эсэсовцы начали возрождать неонацизм в Европе, создавать преступные организации и корпорации, которые широко использовали террор и насилие в борьбе со своими политическими противниками, не гнушались самыми грязными и преступными методами для личного обогащения.

Чего стоят только последние сообщения прессы! Вот лишь два из них. Бывший врач Освенцима, кровавый преступник Иозеф Менгель стал специальным советником диктатора Парагвая Стресснера, помогает карателям в уничтожении индейских племен. Он возглавляет организацию «Шпине» («Паук»), в сопровождении четырех телохранителей появляется в столице Парагвая, имеет виллу в Сан–Антонио.

Или такой факт. В марте 1979 года генеральная прокуратура ФРГ сообщила об аресте пятерых неонацистов по обвинению в подготовке террористического акта в отношении председателя СДПГ Вилли Брандта. А сколько неонацистских тайных складов оружия обнаружено в последнее время! А недавний взрыв телевизионной станции перед показом антифашистского фильма!

Нет, не сидят сложа руки ушедшие от наказания гитлеровские преступники!

Работая над этой книгой, автор ознакомился с многочисленными материалами, свидетельствующими о кровавых действиях бывших палачей в послевоенной Европе, об их смычке с мафией, гангстерами, политическими и финансовыми дельцами. В основу романа положены достоверные факты, хотя документальным назвать произведение, конечно, нельзя.

В середине шестидесятых годов на страницах многих западноевропейских газет появились сообщения о преступной деятельности бывшего полковника ВВС США Кальвина Коллриджа Гранта, занимавшегося работорговлей. Одно время он был личным пилотом шейха Хижи Селаспи в Омане, поставлял ему в гарем девушек. Потом Грант познакомился с известной международной авантюристкой Кристиной Вест, имевшей в Танжере заведение, поставленное на широкую ногу, — «Белую виллу». Грант вывез для своей компаньонки три партии девушек из Западной Европы, и только случайно одной из них удалось выбросить письмо, в котором сообщалось о преступлениях американского полковника.

Вообще торговля девушками приобрела в Европе характер хорошо поставленного бизнеса. «В одной только Франции ежегодно исчезает от 12 до 15 тысяч женщин, и полиция не находит никаких следов, которые позволили хотя бы начать розыски. Аналогичные цифры приводит в своих отчетах английская полиция. Можно предположить, что значительная часть этих женщин скрыта теперь под аравийской чадрой», — пишет в своей книге «Под аравийской чадрой» известный датский путешественник Иорген Бич.

Естественно, что этим черным бизнесом занимаются хорошо организованные банды преступников. Одну из них возглавил гитлеровский преступник, бывший гауптман армии Роммеля, известный на Аравийском полуострове под именем Ибн–Мустафы. Этот голубоглазый капитан–работорговец устроил свой штаб в старой крепости высоко в горах Тибести. Весной 1966 года о его преступных действиях писала аденская газета «Эйдн кроникл».

Документальную основу имеют в книге и главы, рассказывающие о продаже девушек в гаремы ближневосточных шейхов.

Швейцарский еженедельник «Швейцер иллюстрирте» писал, что белые женщины в гаремах шейхов и султанов являются своего рода символом могущества и знатности шейха, визитной карточкой его богатства. Тем более нет ничего удивительного в том, что многие шейхи готовы платить за белую девушку до 12 тысяч фунтов стерлингов. «Торговля живым товаром, — заключает еженедельник, — по–прежнему продолжается. И корни ее гнездятся как в легкомыслии, так и в нищете».

И совершенно правы авторы статьи в журнале «Молодой коммунист» Г.Еремин и И.Филатов (1967, № 1), уточняя, что корни этого бизнеса гнездятся в системе, которая дает возможность разным авантюристам творить свое грязное дело.

Подобные факты стали обычным явлением в мире социальной несправедливости, разнузданной пропаганды наживы и низменных инстинктов, разлагающих души молодого поколения.

Документальные данные положены и в основу второй и третьей частей романа, повествующих о розыске эсэсовских сокровищ, спрятанных в тайниках так называемой «Альпийской крепости» фюрера и хранящихся в сейфах швейцарских банков.

Никто не знает, сколько сокровищ из припрятанных эсэсовскими бандами найдены, какие суммы сняты с зашифрованных счетов. Нам известно только, что уже через шесть лет после войны эсэсовские организации были совершенно легальны в ФРГ. И кто, как не они, возглавил неонацистское движение в стране? Во главе этого движения стали бывший эсэсовский генерал из личного штаба Гиммлера Мейнберг, бывший статс–секретарь Геббельса Науманн, нацистский военный диктатор Берлина в июле 1944 года Ремер и другие. Вот что писал Науманн фашистским функционерам: «Давайте работать неустанно, день за днем. Объединимся теснее, чем когда–либо, создадим тайное общество из нескольких сотен людей, и мы будем представлять силу, стоящую пока на заднем плане, но которая в свое время совершенно открыто выступит за претворение в жизнь идеалов, проповедуемых нами. Мы хотим этого, и мы развили далее идеи национал–социализма». Трудно откровеннее и циничнее высказаться!

Борьба с рецидивами фашизма, о неофашизмом, с его преступной идеологией — дело всех честных людей мира. И автор надеется, что его книга найдет свое место в этой борьбе.

Кельнер принес еще одну бутылку виски, привычным движением откупорил ее и наполнил рюмку. Сделал он это ловко, с любезной улыбкой, и все же Грейту показалось, что кельнер взглянул на него осуждающе. Возможно, он имел на это основание: даже в таких кабаках редко встретишь человека, который в одиночку так быстро напивался. Но какое дело этому замызганному немчуре, кто, сколько и как пьет? Грейт хотел было разозлиться, но лишь двинул резко на край стола переполненную пепельницу. Пил и курил сигарету за сигаретой, бросая окурки прямо на стол.

Бар с громким названием «Веселый ад» был второразрядным. Раньше Грейт не позволил бы себе наведаться в такое сомнительное заведение, но сегодня оно вполне устраивало полковника: пусто, темно и тихо. Грейт выпил еще виски, захотелось воды, и он позвал кельнера, чтобы тот принес содовой.

Кельнер проскользнул между столиками бесшумно и плавно, словно выполнял урок фигурного катания на льду. Ловко подкатился к соседнему столику, поставил бутылки и тарелки с закусками, стал передвигать фужеры.

У Грейта пересохло в горле, он раздраженно смотрел, как возится кельнер; мог бы раньше принести ему сифон — минутное дело! — в порядочном ресторане никогда не заставили бы клиента ждать так долго. Впрочем, кельнер наверняка старался обслужить немца, белокурого розовощекого господина в шикарном светлом костюме…

Вонючие немецкие свиньи! Осмелился бы кто–нибудь из них так обойтись с американцем два–три года назад? А теперь даже президент Соединенных Штатов заигрывает с ними. Эта мысль окончательно разозлила Грейта, он стукнул кулаком по столу и закричал:

— Кельнер, содовой!

— Несу… — поклонился тот издалека, однако не бросился с сифоном к столику Грейта сразу, а улыбнулся белокурому немцу и что–то тихо сказал ему, очевидно, оскорбительное для Грейта, поскольку немец громко и нагло засмеялся.

Полковник вперил в него тяжелый взгляд, но розовощекий не смотрел в его сторону, что–то объяснял своей даме.

Немец почему–то сразу не понравился Грейту. Мягкие и правильные черты лица и почти детская розоватость щек могли только подкупать, однако как раз именно это и раздражало полковника. Он вдруг почувствовал, что начинает пьянеть. Хотел еще раз позвать кельнера, но тот уже изгибался между столиками, держа сифон в услужливо протянутых руках. Гнев Грейта сразу утих, он лишь проворчал что–то, подставляя стакан под тугую струю содовой.

Вода немного отрезвила его, и он снова налил из бутылки, но запах виски почему–то показался неприятным. Хотелось посидеть спокойно, но самодовольный шваб уже нарушил его душевное равновесие.

«Это все нервы», — подумал он.

Да, известие об отставке все же подкосило его, хотя Грейт давно готовился к этому. После того как он высказал генералу Блеккеру то, что думал о нем, Грейт ждал этого известия и свыкся с ним, мало того, пытался даже заблаговременно подготовить себе почву в Штатах, и все же какая–то боль засела в сердце. Сам факт, что он сидит в «Веселом аду» и дует виски, разве не свидетельствует о полной деградации полковника Кларенса Грейта?

Грейт усмехнулся, налил содовой, но, подумав, добавил виски. Завтра сдает дела и после этого вылетит домой. Он соскучился по Штатам, и возвращение на родину в какой–то мере компенсирует его неприятности. Кроме того, будут деньги, чтобы открыть мастерскую по ремонту автомобилей или приобрести мотель.

Сбудутся ли эти мечты?

Можно, правда, наняться летчиком–испытателем — там неплохо платят, и полковника Кларенса Грейта взяли бы. Но мало кто из испытателей протягивает три–четыре года. Сколько его однополчан сгорели на «стар–файерах» и «боингах»?

Мимо столика прошмыгнул кельнер, и те двое за спиной замолчали. Наверно, расплатились и собираются уходить…

Внезапно Грейт почувствовал, что кто–то стоит у него за спиной, чьи–то глаза уставились в его затылок. Ощущение было такое, словно кто–то поднял кольт и держит палец на спусковом крючке. Если бы это случилось в Техасе, Грейт был бы уже под столом с выхваченным из кармана пистолетом, но здесь, в самом сердце Европы…

Полковник притворился, что уронил спичку; медленно наклонился за ней, скосив глаза, увидел в двух шагах ноги в желтых ботинках. Он мог бы дотянуться до них, дернуть на себя так, чтобы человек пробил себе затылок о грязный пол, но, медленно выпрямившись, остался сидеть на стуле, лишь обернулся.

Так и есть, розовощекий! Стоит усмехается, засунув руки в карманы пиджака.

— Что надо?

— У вас замечательная выдержка, полковник Грейт!

— Что надо? — повторил, взявшись за спинку стула, Грейт.

Розовощекий шагнул в сторону, вынул руки из карманов, подчеркивая этим миролюбие своих намерений, и учтиво поклонился.

— Франц Хаген к вашим услугам.

— Не нужны мне ваши услуги… — оборвал его полковник.

Хаген не обратил на это внимания. Сел напротив Грейта, приветливо улыбаясь. Полковника злила и эта улыбка, и развязность его манер… Шрам на лбу Грейта побелел, что свидетельствовало о крайнем душевном возбуждении.

— Мне не нравится, когда всякий лезет, куда его не просят… Я не потерплю!..

— На вашем месте я поступил бы так же, — перебил его Хаген. — Но жаль, у меня нет иного выхода, а дело важное, поэтому я позволил себе потревожить вас. Впрочем, я не отниму у вас много времени, и, если мои предложения не заинтересуют вас, можете прервать разговор.

Это было логично, и Грейт вынужден был оценить аргументы Хагена.

Тот сел против света, и полковник мог хорошо рассмотреть его. Первое впечатление оказалось ошибочным: немец был не таким уж юным. Молодил его розовый цвет щек, лицо же прорезали морщины, а глаза запали глубоко и выглядели усталыми, как у мужчины, который перешагнул сорокалетний рубеж.

— Какие могут быть предложения? Я не желаю слушать разные предложения… — пробормотал Грейт почти машинально. — Откуда вы знаете меня?

— Я знаю даже, на какой рейс у вас заказан билет в Нью–Йорк, — усмехнулся Хаген. — Мои друзья когда–то имели с вами дело… — Заметив, что полковник удивленно поднял брови, пояснил: — Ну запчасти для автомашин, горючее и некоторые другие мелочи… Мне рекомендовали вас как делового человека, а это в наше время наилучшая рекомендация.

Грейт иронично прищурил глаза. Он не любил краснобаев, а этот, кажется, болтун. Однако не остановил немца, и тот произнес негромко:

— Я хочу предложить весьма выгодный бизнес, зная вас как личность решительную, которая может не обращать внимания на моральную сторону дела…

— Что вам надо? — спросил Грейт.

— Ваш профессиональный опыт, ваша сила, ваш ум, — не раздумывая, ответил агент.

— Это не так уж мало!

— За все это вам платят мелочь, а я предлагаю тридцать тысяч долларов в месяц.

Грейт посмотрел на немца как на сумасшедшего. Жулик или шантажист? Но тот смотрел спокойно, даже снисходительно, и продолжал так, словно речь шла о мелочи:

— Впрочем, все зависит от вас, при должной оперативности и находчивости можно увеличить эту сумму…

Грейт откинулся на спинку стула и рассмеялся.

— Не делайте из меня дурака, как вас там!.. Я не люблю шуток.

Розовые щеки Хагена сделались совсем пунцовыми.

— Я предлагаю, а ваше дело — принять мое предложение либо отклонить. Естественно, наш разговор не для третьих ушей, в конце концов, беседуем мы без свидетелей, и вам трудно будет доказать что–либо. — Хаген налил виски в рюмки, сказал резко: — Я не сумасшедший и не собираюсь предлагать вам чистить сейфы городского банка. Для этого существуют, — он скривил губы, — более солидные корпорации. К тому же есть много способов менее рискованно зарабатывать деньги. Один из них я и хочу предложить вам…

Грейт ни словом не отреагировал на это.

— Завидую вашей выдержке, мистер Грейт, — бросил Хаген после паузы. — Это еще больше побуждает меня к сотрудничеству с вами. Предлагаю вам месте личного пилота шейха Хижи Селаспи…

— Не морочьте мне голову!.. — оборвал его Грейт. — Самый глупый шейх Востока научился уже считать деньги и знает, что за тридцать тысяч долларов он купит не одного пилота, а минимум десять.

— Пусть так, — согласился Хаген. — Но слушайте меня внимательно, — немец понизил голос и, наклонившись над столиком, поманил пальцем Грейта. — Вы представляете, полковник, сколько стоит в Аравии красивая европейская девушка?

— Нет.

— За двадцатилетнюю смазливую девчонку с хорошей фигурой да еще со средним образованием, — деловито продолжал Хаген, — можно получить не менее двенадцати тысяч фунтов. Красивые белые девушки в гареме считаются как бы символом могущества и знатности шейха, если хотите, его визитной карточкой.

— Лично я, — равнодушно произнес Грейт, — не дал бы за самую красивую блондинку и тридцати долларов.

— Когда речь идет о престиже, — вздохнул немец, — на Востоке платят бешеные деньги…

— Но я не вижу связи между вашим предложением и ценами на девушек…

— Неужели вы ничего не поняли? Я хотел сказать, Что обязанности личного пилота шейха состоят не только в управлении самолетом…

— Так, так, — начал понимать Грейт. — Стало быть, вербовка и доставка живого товара на Ближний Восток?

Хаген удовлетворенно потер руки:

— Вы недалеки от истины.

Грейт решительно отодвинул от себя рюмку:

— Но это же, насколько мне известно, преследуется законом?

— Игра стоит свеч, — сказал Хаген твердо. — Опытный белый солдат получает в Африке…

— Мне известно, сколько получает солдат в Африке, — перебил Грейт, — однако каждый считает деньги только лишь в собственном кармане…

— Вот именно, — подхватил Хаген и спросил: — Насколько я понял, вам пришлось по душе мое предложение? В общих чертах, так сказать.

Грейт не ответил, лишь пощелкал ногтем по рюмке.

— Значит, так, — принял его молчание за согласие Хаген, — я буду откровенным и познакомлю вас с характером деятельности нашей фирмы, если не будете протестовать против такого названия. Личный пилот Селаспи — чистой воды фикция. Я уже оплатил стоимость самолета шейха, но есть договоренность, что официально он и дальше будет принадлежать ему. Так удобнее — в нашем мире, разделенном многочисленными границами, это облегчит перелет из одной страны в другую и поможет быстро улаживать некоторые формальности. — Хаген на мгновение заколебался, но все же предложил: — Вы можете стать моим полноправным компаньоном, заплатив половину стоимости самолета. Если у вас нет сейчас свободных денег, я подожду. Два–три выгодных рейса окупят все затраты.

— Какой самолет? — коротко спросил Грейт.

— «Дуглас», двухмоторный.

— В каком состоянии?

— Техники уверяют, что лучше и не мечтать.

— Самолет здесь?

— К сожалению… — развел руками Хаген, — я вынужден был оставить его в Сицилии. Оттуда мы можем без особых трудностей переправить партию девушек.

— Неужели они сами хотят попасть в гаремы?

— Ну что вы! — даже удивился Хаген наивности Грейта. — Мы заключаем с ними контракт на какую–нибудь работу. Главное — быстро и бесшумно посадить их в самолет. Потом они в наших руках, и есть немало способов, чтобы взнуздать непокорных.

Грейту захотелось выплеснуть в лицо немцу остатки виски. Уже было поднял рюмку, но рука почему–то остановилась, он только переставил рюмку ближе к себе.

— А раньше вы с кем, э–э… работали?

Лицо Хагена затуманилось.

— У меня был чудесный компаньон. Ас! Сам Геринг любил и уважал его. Может, слыхали: Ганс фон Шомбург, подполковник, известный летчик–истребитель?

Грейт покачал головой, буркнул что–то невыразительное.

— Глупая смерть, — с сожалением сказал Хаген. — Купался в море, не рассчитал силы и утонул.

«И ты сейчас в безвыходном положении, — подумал Грейт. — Кто же тебе указал на меня?» Спросил совсем о другом:

— Вы тоже воевали против нас?

— Почти все мужчины Германии во время войны носили мундиры. Я, правда, непосредственно в боевых операциях не участвовал. Так, тыловая служба… Надеюсь, вы без предубеждения относитесь к людям, которые в прошлом служили в войсках СС?

— Попались бы вы мне сразу после войны!.. — сжал громадный кулак Грейт. — Но все проходит. Вы офицер?

— Гауптштурмфюрер СС! — ответил Хаген четко, и полковнику показалось: сейчас вытянется перед ним с поднятой рукой.

— Плевать! — внезапно выдохнул Грейт со злостью. — Наплевать на все! Выпьем, гауптштурмфюрер!

Однажды летчик, земляк Грейта, которого они освободили из плена, узнал одного из своих бывших палачей — эсэсовца из лагерной охраны. Они передали этого оберштурмфюрера в руки правосудия, но не прошло и полугода, как Грейт встретил его во франкфуртском ресторане. Подумал, что тот убежал. Позвал полицию, поднял шум и только опозорился: в комендатуре объяснили, что бывший эсэсовец оправдан судом и сейчас полноправный гражданин Западной Германии, владелец металлообрабатывающего завода и активно сотрудничает с американской администрацией…

Полковник пристально посмотрел на Хагена:

— Вы, наверно, до тонкости изучили это дело с юридической, так сказать, стороны. Не могли бы в общих чертах познакомить меня?

Хаген удобнее устроился на стуле и начал рассказывать:

— …На Аравийском полуострове в иных богатых княжествах и султанатах даже по сей день существует рабство. Да, сейчас, во второй половине двадцатого столетия! И рабы не только арабы–туземцы, но и французы, англичане, итальянки, шведки и немки… И их дети рабы. Рабов используют как секретарей, слуг, охранников, рабы работают на полях и нефтяных промыслах, на тайных копях, где добывают золото, неучтенные залежи которого составляют один из источников доходов аравийских набобов. И естественно, много рабынь в гаремах.

Хаген будто бы слышал о таком случае: один из правителей богатой арабской страны заболел и отправился лечиться в Вену. Когда здоровье его величества немного поправилось, он снял один из самых фешенебельных отелей города и выписал более ста своих наложниц. Вся Вена, говорят, бегала смотреть на них. Но человек, ездящий на «роллс–ройсе» с подвеской, все детали которой сделаны из золота, может позволить себе и не такое. Что ему стоит заплатить несколько тысяч за понравившуюся девушку!

— А впрочем, это, лирическое отступление. — Хаген пересел на стул, стоящий рядом со стулом Грейта, фамильярно похлопал полковника по руке. — Вот так–то, мой дорогой полковник, даже вашим миллиардерам не снилась такая жизнь. Извините, снова отошел от сути. О чем же шла речь? О живом товаре? Вы ошибаетесь, полковник, если думаете, что мы с вами уникальная фирма. Агенты аравийских рабовладельцев, разыскивая красивых девчонок для гаремов, разъезжают не только по странам Африки, Среднего и Ближнего Востока. Вы, наверное, не слыхали, да и откуда вам знать, что каждый год в Европе исчезает много девушек, в том числе и пятнадцатилетних. И ни одному полицейскому еще не удалось напасть на их след.

Хаген рассказал о том, что начались нежелательные разговоры в специальных комиссиях ООН, дошло до того, что некоторые наиболее активные парламентарии сделали запрос своим правительствам. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году в Женеве была созвана конференция, на которой обсуждались вопросы, связанные с торговлей рабами. Больше пятидесяти государств приняли участие в работе конференции. Франция и Англия предложили принять конвенцию, по которой перевозка рабов морем расценивалась бы как морской разбой, а суда, заподозренные в этом преступлении, предлагалось задерживать и тщательно обыскивать. Слава богу, нашлись у шейхов влиятельные защитники. Соединенные Штаты Америки так и не высказались по этому вопросу. Все знали почему; США не хотели портить отношения с королем Саудовской Аравии, поскольку у них была военная база в Дахране. А интересы американских нефтяных монополий в Аравии? Это тоже нужно было иметь в виду. И конференция приняла довольно невыразительную, расплывчатую декларацию: «Рабство — постыдное явление».

— Это коротко история вопроса, если позволите, — сказал Хаген. — С того времени многое переменилось, и вывозить наш товар теперь опаснее. Хотя, — подмигнул, — нет худа без добра: цены на девчонок значительно выросли.

— Сколько вы делаете рейсов в год? — спросил полковник. — В среднем?

— Не делите шкуру неубитого медведя! — засмеялся, поняв его, Хаген. — Обыкновенная арифметика здесь неуместна.

— Я должен взвесить все, — заупрямился Грейт, — я хотел бы хоть приблизительно прикинуть…

— На один рейс уходит не меньше трех месяцев, — не дал ему закончить Хаген. — Самолет возьмет до пятнадцати девушек. Включите накладные расходы, полковник, которые составят приблизительно двадцать процентов…

— А если увеличить число рейсов?

Немец улыбнулся:

— У вас железная хватка! Мой предыдущий компаньон при всех его положительных качествах немного ленился, а с вами, вижу, мы найдем общий язык. Честно говоря, не так уж приятно все время оглядываться назад, мне хочется скорее обеспечить свою семью и пожить, ни о чем не думая.

— У вас есть семья?

— Жена и сын, — не без гордости сообщил Хаген, — сын закончил университет.

— Прекрасно, — без энтузиазма одобрил Грейт. — Вы верите в бога?

— Какое это имеет значение? — уклонился Хаген от ответа. — Я жду вашего решения…

— Я должен подумать, мистер Хаген, вы получите ответ завтра.

— Хорошо, — согласился немец, — но я вынужден предупредить вас, что этот разговор…

— Вы имеете дело с джентльменом!

— Я позвоню вам.

— Мой телефон…

— Я знаю номер.

— Поразительная осведомленность!

— С таким предложением я не мог обратиться к первому встречному.

— А если я сообщу в полицию?

— Ну и что? — пожал плечами Хаген. — Вы не знаете даже моего настоящего имени, и в полиции только посмеются над вами.

— А вы осторожный человек.

— Возможно, вам тоже придется привыкать к этому. — Хаген поднялся. — Если не возражаете, я позвоню в пять…

Кельнер, поймав его взгляд, метнулся между столиками. Грейт тоже сразу расплатился, вышел из «Веселого ада», но домой не поехал. Долго бродил по франкфуртским улицам. Вокруг струился поток — смеялись, разговаривали люди, а Грейт шел и не видел всего этого, останавливался на перекрестках, извинялся, нечаянно толкнув кого–нибудь, и, казалось, это не он шествует мимо блестящих витрин, во всяком случае, не тот полковник Кларенс Грейт, каким он был еще несколько часов назад: стыдился самого себя, невольно морщился, последними словами ругал розовощекого немца. Считал себя подонком и даже сжимал от гнева кулаки, но все же знал, наверняка знал (хотя и давал себе торжественную клятву послать завтра Хагена ко всем чертям), что согласится, что, по сути, уже согласился и лишь выторговал для себя небольшую отсрочку. Эти тридцать, сорок, пятьдесят тысяч долларов не давали ему покоя, превращались в триста, пятьсот тысяч, маячили миллионом — целым миллионом!

Дома Грейт выдвинул ящик письменного стола, перебрал бумаги, сжег ненужные. Спать не хотелось, сидел и курил, пересматривая фотографии в толстом кожаном альбоме. В основном фронтовые друзья: сколько пережито с ними!

Капитан Ричард Эмори возле своего «либерейтора». Улыбается и не знает, что уже не вернется на аэродром. Его сбили немецкие истребители над Нормандией; Ричард так и не успел сбросить бомбы, его «либерейтор» врезался в землю и взорвался — от Эмори не осталось даже горстки пепла.

А вот лейтенант Джон Тодд — этого фашисты сбивали дважды, но лейтенанту везло: один раз дотянул до передовой и выбросился на парашюте, второй — несколько дней плутал по прифронтовой зоне, скрываясь от немецких патрулей, пока не добрался до своих. Счастливчик этот Тодд: уже давно в Штатах, женился, работает в какой–то фирме. Вначале писал, но время рвет самые крепкие связи.

От этой мысли сделалось грустно. Тогда, особенно во время дружеских вечеринок, они обещали беречь фронтовую дружбу. Что осталось от этих клятв? Приятные воспоминания и легкий налет грусти…

Особенно много фотографий майора Райли Дэймса. Когда–то они учились вместе, потом и служили. Во время налета на Пенемюнде Дэймса сбили. Он попал в концлагерь, откуда англичане освободили его уже в конце войны.

Грейт вспомнил, как впервые увидел Райли: вернулся после вылета и брел тропинкой, вытоптанной парнями, к столовой. Райли шел навстречу, и Грейт вначале не узнал его — худой, кожа на лице желтая и дряблая, только глаза светятся…

Вспомнив эту встречу, полковник раздраженно швырнул альбом. Он еще не уяснил причину своего раздражения, но смотреть на Райли было неловко и тоскливо, словно тот упрекал Грейта. А может, это просто показалось полковнику и было результатом нервного напряжения, в котором он пребывал последние дни?

И все же чувство неловкости не исчезало, и это продолжало раздражать Грейта, будто он провинился перед кем–то и вынужден оправдываться. В глубине души он знал, что именно раздражает его, но не давал этой мысли разрастись, отбрасывал ее, настраиваясь на веселый лад. Даже начал мурлыкать песенку из оперетты. Но лицо Райли — желтое и сморщенное — стояло перед глазами как живой укор, а рядом с ним розовощекое, самодовольное лицо немца.

Что бы сказал ему сейчас Райли?

Предатель!

Грейт разделся и залез под одеяло. Спать, только спать. Прочь мысли! Вспомнил молитву, которую ежедневно творил дед. День их семьи всегда начинался с молитвы.

Вдруг он отчетливо увидел своего деда. Старик стоял в конце длинного стола, торжественный, в черном сюртуке, и сердито смотрел на Грейта. Протянул руку, ткнул в него пальцем, сказал твердо и безжалостно: «Предатель!»

Грейт почувствовал себя мальчишечкой, потупился, хотел оправдаться, но не нашел слов. Только смотрел в глаза деда не мигая, и тот не выдержал, отвел взгляд. Эта маленькая победа не принесла Грейту удовлетворения, наоборот, еще больше растравила его. Воспоминания о родном доме всегда приносили ему боль и стыд, и щека начинала дергаться, словно от только что полученной оплеухи.

В двенадцать лет жизнь казалась Кларенсу Грейту исполненной удивительного смысла и гармонии. Кроме него, в семье не было детей, и Кларенс ни с кем не делил материнскую ласку и отцовское внимание. Отец и дед его были квакерами, семья Грейтов жила скромно, носила строгого покроя костюмы, вставала с молитвою и заканчивала день хвалою господу. Дед Кларенса еще пахал землю, а отец приобрел магазин в городе, и соседи первыми снимали перед ним шляпы. Это радовало Кларенса, хотя дед постоянно втолковывал ему, что земные хлопоты мимолетные и являются лишь шагом к жизни вечной, но эта вечная жизнь казалась каким–то маревом, а реальность — друг Джек, предстоящая рыбалка на озере, фокстерьер, которого подарили ему в день рождения…

Кларенс твердо верил, что бог слышит его и давно присматривается к нему. Все это делало в детстве Грейта немного непохожим на ровесников: он редко участвовал в школьных проказах, старательно учился, глядел учителям в глаза, что вызывало насмешки одноклассников.

У Грейта был всего лишь один друг. Джек жил по соседству, он учился классом старше, его родители были тоже квакерами, и Кларенс, лишенный детской дружбы, тянулся к Джеку, признавая его авторитет почти во всем.

В тот день Кларенс, как всегда после школы, отодвинул доску в заборе, разделявшем их усадьбы, позвал фокстерьера и тихонько свистнул. Как правило, Джек свистел в ответ — он мог быть где–то рядом, в своем саду или во дворе, помогая отцу справляться по хозяйству. Кларенс свистнул еще раз, но так и не получил ответа, пошел через смородиновые кусты к дому. И сразу чуть не натолкнулся на Джека.

— Я звал тебя… — и осекся, встретившись с взглядом Джека.

Таким злым он видел друга впервые: Кларенс успел подумать, как это неприятно, когда тебя так буравят глаза. Он сделал шаг к товарищу и повторил:

— Я звал тебя, Джек. А ты, наверное, не слышал…

Он все еще не верил, что Джек вот так может смотреть на него, и был уверен, что тот улыбнется, как всегда, и они пойдут на озеро. Даже вынул из кармана металлическую коробочку из–под конфет, потряс ею.

— Вот, — сказал дружелюбно Кларенс, — утром я накопал червяков…

Джек шагнул вперед. Кларенсу показалось, что тот заинтересовался червяками, и протянул коробочку, но Джек внезапно размахнулся и ударил его по щеке. Это было невероятно и так неожиданно! Кларенс даже не отшатнулся, а только уронил коробочку, и она, раскрывшись, покатилась по дорожке.

— За что? — спросил он друга.

— И ты еще спрашиваешь! — с ненавистью выкрикнул Джек. — Вон отсюда! И если я еще раз увижу твой поганый нос…

Он подступил к Кларенсу, фокстерьер оскалился и зарычал.

— Святоша подлый!.. — процедил сквозь зубы Джек. — И все вы такие!.. — Он повернулся и пошел сквозь смородиновые кусты. Кларенс хотел догнать его, но сдержался и только спросил:

— Что случилось, Джек?

Мальчик остановился.

— Что случилось? Спроси у своего папочки… — И исчез за кустами.

Кларенс стоял и смотрел, как извиваются на желтом песке красные черви. «Спроси у папочки…» Но ведь его отец всегда жил в согласии с отцом Джека: они вместе ходили в молитвенный дом, и Кларенс знал, что отец Джека когда–то помог Грейтам стать на ноги.

Кларенс поднял доску и пролез в свою усадьбу.

Отец появился вместе с дедом перед самым ужином. Кларенс выбежал им навстречу, но отец, всегда ласковый с сыном, приказал:

— Оставь нас, сынок…

Наверно, они поссорились, потому что дед раскраснелся, а у отца был виноватый вид.

Дед не вышел к ужину, сидели за столом втроем — отец, мать и Кларенс. Перед ужином дед всегда читал молитву, а сегодня его заменил отец.

Во время ужина отец вел с матерью нудный разговор о хозяйстве, Кларенсу так и не удалось спросить о Джеке. Однако отец догадался, в чем дело, он всегда читал его мысли. Поужинав, сам спросил, что случилось. Услышав рассказ Кларенса, рассердился:

— Не обращай внимания! Это дьявол вселился в Джека. — Немного подумав, счел необходимым пояснить: — Я вынужден был приобрести их магазин. Понимаешь, его все равно кто–нибудь купил бы, так почему не мы?

Кларенс почувствовал неуверенность в словах отца, какое–то заискивание, хотел расспросить, почему соседи продали магазин, но отец быстро встал и поднялся на второй этаж, в библиотеку, где по вечерам имел привычку писать письма. Спустя несколько минут послышались голоса: Кларенс понял, что отец разговаривает с дедом. Он тихо поднялся на второй этаж, любопытство взяло верх, и Кларенс стал за дверью и вытянул шею, чтобы лучше слышать, о чем беседуют взрослые.

Дед говорил разгневанно:

— Вместо того чтобы протянуть ему руку помощи, ты добил его…

— Не все ли равно, кто купил бы магазин?

— Оставь! Не лицемерь хоть сам перед собой! Можно было поручиться, чтобы векселя его не опротестовали…

— Наша фирма не занимается благотворительностью…

— Кто помог тебе приобрести наш магазин?

— Стивенсон тогда заработал на этом.

— Не ври хоть мне! — закричал дед. — Ты опутал Стивенсона как паук, ты заманил его перспективой больших денег и быстро затянул петлю, когда он сунул туда голову. Хотя бы подумал, что он твой сосед, твой ближний и твой христианский долг не топить, а вытащить его…

…Грейт потянулся в кровати, сон не проходил, и он подумал, что, может, это не снится ему, но дед стоял точно живой, можно было дотронуться до старика, погладить по лицу. Полковник протянул руку, хотел что–то сказать, но пропал голос. А дед уже не смотрел на него, лицо его скривила гримаса боли, он схватился за сердце и выкрикнул с отчаянием:

— Иуда!

Это словно хлестнуло Грейта, обожгло, он заметался в кровати.

Утром, как ни пытался, не мог связать воедино отдельные картины ночного видения. Что–то мелькало перед глазами, и было мерзкое чувство, будто тебя побили. Потом подумал, что все это сущий вздор и не следует забивать себе голову сентиментальными пустяками. Все идеи и переживания не стоят десятидолларовой бумажки. Именно эта бумажка правит миром.

Грейт соскочил с кровати.

К чертям все! Не стоит обращать внимания на глупости.

***

Грейт говорил лениво, поскольку надо же было перемолвиться хотя бы словом с человеком, который полдня качался в гамаке рядом с тобой.

— Десять долларов за бутылку холодного пива…

Хаген не отозвался: продолжал качаться, словно и не слышал полковника.

Грейт обозлился и хотел швырнуть в немца пустую бутылку из–под какой–то здешней сладковатой бурды, да поленился поднять руку. Хватит! Не хочет поддерживать разговор, и не надо. Чуть пошевелился, удобнее укладываясь, но злость пересилила. Сел и сказал резко:

— Вы слышите меня, Франц?

Теперь он уже точно знал, кто его компаньон. Хаген — это одно из вымышленных прозвищ, на самом же деле Франц Ангел, гауптштурмфюрер СС, бывший комендант одного из концлагерей где–то там, на Востоке, в Польше или в Западной Украине. Сам Ангел признался ему не без гордости, что в коммунистических странах дали бы немало, чтобы напасть на его след, однако полковник лишь пожал плечами: не все ли равно Грейту, болтается гауптштурмфюрер на веревке или занимается торговлей в аравийских пустынях?

— Вы же знаете, Кларенс, — Ангел сел в гамаке. — Последнюю бутылку пива выпили позавчера. А здесь его не достанешь и за сотню…

— Проклятая страна!.. Скоро и денег не захочешь!..

Полковник покривил душою. Успех первого рейса окрылил его, и сейчас он агитировал Ангела скорее вернуться в Европу за очередной партией девушек. Но немец был осторожным, он полагал, что не следует мозолить глаза агентам Интерпола[1], и они уже почти месяц поджаривались в небольшом селении на побережье Персидского залива вблизи Абу–Даби. Сняли приличную виллу с садом и целыми днями валялись в тени, спасаясь от неимоверной пятидесятиградусной жары.

— Вылетаем через три–четыре дня, — вдруг сообщил Ангел.

Грейт даже вскочил от неожиданности.

— У вас семь пятниц на неделе.

— Нет, просто утром я получил письмо. Следовало подумать, прежде чем решать.

— Выгодное предложение?

— Есть заказ для Танжера, — объяснил Ангел. — Там у меня старые связи с владельцами ночных кабаре. Платят, правда, меньше, но зато без мороки. За месяц обернемся.

Полковник лежал, уставив глаза в небо. Равнодушно следил за скоростным истребителем, который прорезал голубизну. Впервые увидев белый след в этом безоблачном просторе, удивился: сотни километров пустынь, убогие хижины туземцев, караван верблюдов — и самые современные реактивные истребители? Неужели шейхи и султаны имеют военную авиацию? Хотел было спросить у Ангела, но кстати вспомнил о военной базе своих соотечественников в Дархане.

Теперь Грейт знал, что американские и английские самолеты поднимаются также с аэродромов, размещенных возле Аш–Шарджа, Низви, на островах Бахрейн. Нефть требует охраны, и шейхи должны знать, кто защищает их независимость…

Полковник вспомнил первую встречу с одним из шейхов. Этот шейх держался как настоящий властелин. Он посмотрел на Грейта презрительно, и полковник с удовольствием подумал, что в южных штатах этого черномазого только за один такой взгляд белые американцы довесили бы на первом суку.

Шейх сказал что–то одному из советников.

— Их высочество, — перевел тот, — предупреждает, что его интересуют только красивые и молодые девушки, ибо его гарем самый большой и самый лучший на всем побережье Персидского залива.

Ангел, склонившись в почтительном поклоне, ответил:

— Я знаю вкусы их высочества и привез для него самых лучших девушек Европы. Розы Сицилии — красивейшие женщины чудесного острова, славящегося женской красотой. Покажи ему Веронику, — шепнул Грейту.

Полковник растерялся. Вероника была самой невзрачной из этой партии, но бесцеремонной и наглой. Когда Ангел объяснил, зачем их привезли на Ближний Восток, она первая поняла, что плакать бесполезно и ее судьба во многом зависит от нее самой.

Шейх предложил за Веронику крупную сумму.

Потом шейху показали Джулию. И эта была, по мысли Грейта, из второсортных: худенькая, в чем только душа держалась. Тогда в Сицилии, когда она впервые появилась у них в конторе, он посмотрел на нее пренебрежительно и хотел сразу отослать, но Ангел не согласился.

— Экземпляр на любителя, — пояснил потом. — За такого волчонка можно взять больше, чем за кралю типа Брижит Бардо.

Действительно, Джулия чем–то напоминала волчонка. Глаза блестящие, отдают синевой, смотрит серьезно, постоянно злится на всех, зубки мелкие, беленькие, острые, зазеваешься — укусит. Другие девушки, узнав, куда их везут, плакали и причитали, а эта забилась в угол и поблескивала волчьими глазами. Хотела выброситься из самолета.

— Ха–ха! — смеялся тогда Ангел. — Ты у меня пойдешь первым сортом. Таких, как ты, в гареме утихомирят за неделю.

Только тогда Джулия не выдержала и заплакала. Кусала себе руки, билась головой о борт так, что пришлось связать. Пока помощник Ангела Густав — туповатый, с бычьим затылком ротенфюрер из бывшей лагерной охраны — успокаивал ее, успела до крови расцарапать себе лицо, хотела изуродовать себя. Когда уже лежала связанная, Ангел подсел к ней и объяснил, что ничего ей не поможет, просто продадут в служанки, о возвращении в Европу не может быть и речи.

Грейт вел самолет и ничего этого не видел, однако Франц рассказал после, что проклятая девчонка не слушала его и кусала до крови губы. Все вспоминала мать и сестер, которым обещала высылать деньги.

Ангел был прав: шейху Джулия понравилась. Смотрела гордо, и только теперь Грейт понял всю привлекательность девушки. Что–то похожее на жалость шевельнулось у него в душе.

Однажды, хватив лишнего, Грейт поделился с Ангелом своими мыслями о Джулии; Франц не сразу понял, кого полковник имеет в виду, а потом стал подтрунивать нал компаньоном, обвиняя его в сентиментальности. Полковник знал, что он никогда не был сентиментальным, просто ему нравились личности сильные и независимые, сам считал себя таким, поэтому и запомнил эту девушку.

Может, все–таки не следовало продавать Джулию? Тем более что «конкурс красавиц», как назвали они свою авантюру в Сицилии, прошел у них более или менее успешно.

Они приехали в небольшой городок Трапани под видом столичных негоциантов. На следующий день Ангел поместил в местной газете краткое объявление: «Представитель большого магазина женской одежды в Риме приглашает девушек Трапани на работу манекенщицами. Условие: отличная фигура и внешность, не старше 24 лет, среднее образование».

Утром они пришли в контору, снятую накануне, увидели десятков шесть девушек, которые штурмовали их полдня: все хотели получить работу. Грейт и Ангел выбрали пятнадцать самых красивых, и на следующий день с сиракузского аэродрома поднялся самолет, пилотируемый бывшим полковником американской армии Кларенсом Грейтом…

— Куда летим? — после долгого молчания спросил Грейт Ангела.

— Во Францию.

— Оттуда до Танжера рукой подать, — одобрил Грейт.

— Славная штука самолет…

Грейт только пожал плечами: не привык слышать прописные истины из уст Франца. Однако он бы не удивился, если бы проследил за ходом мысли немца. Несколько лет назад Ангелу приходилось переправлять свой живой товар по только ему одному известным караванным путям, через пустыни Северной Африки и далее на шхунах через Красное море. На путь, который сейчас измеряется часами, затрачивались недели, не говоря уже об опасности.

Ангел зябко пожал плечами, вспомнив, как однажды их шхуну встретил египетский сторожевик. Слава богу, его заметили сразу, как только он появился на горизонте.

Ангел знал, что по существующему международному праву их могут обвинить в работорговле только в том случае, если застукают вместе с живым товаром. Поэтому он долго не раздумывал. Хорошо, что подготовились они заранее. «Козочек», как любил называть девушек Ангел, по очереди поднимали на палубу, быстро, без лишней суеты заталкивали в специально приготовленные для этой цели мешки с камнями и бросали за борт. Когда сторожевик приблизился к шхуне, рулевой беззаботно вертел штурвал, двое матросов резались в карты, а пассажиры — Ангел и Густав — болтались без дела на палубе, с интересом наблюдая за маневрами военного египетского судна.

По первому требованию сторожевика шхуна легла в дрейф.

Ангел, растянувшись на складной кровати под тентом на юте, с отвращением смотрел за действиями египетских моряков. Они были ему глубоко антипатичны — смуглые парни с длинными арабскими носами. Без году неделя как получили независимость, а поднялись на шхуну как хозяева. Они поставили на палубе часового, а сами стали шарить по трюмам. Ищите, ищите, вам не найти ни одной улики.

Ангел вспомнил, как визжала и кусалась девушка, которой он немного симпатизировал, — официантка из Бордо Лиана. Она сразу догадалась, для чего ей заломили назад руки, для чего двое матросов держат длинный как матрац мешок, и умоляла Ангела:

— Мосье, дорогой мосье Франц! Не топите меня! Я так хочу жить… Не топите меня, дорогой мосье, я согласна на все, никто не услышит от меня ни одного слова, дорогой, добрый мосье!..

Ангелу самому не хотелось топить ее, за девушку можно было получить большие деньги, но он не имел права рисковать. Завязывая мешок, слышал еще:

— Мосье, мой добрый мосье… — И потом, когда ее уже несли к борту, вдруг: — Чудовище, выродок, проклинаю тебя!.. Прок…

За бортом булькнуло, Ангел сразу забыл Лиану, ее умоляющий взгляд и последнее проклятие. Как забывал всегда все неприятное, когда носил черный мундир и фуражку с черепом…

***

Все, что ему ни поручали, Ангел делал старательно, и эсэсовское начальство всегда оставалось довольно гауптштурмфюрером. Поэтому, наверно, и доверило сооружение секретного объекта в Польше, дав в его распоряжение целую строительную команду и неограниченное число военнопленных.

И все же Ангелу было трудно: не хватало строительных материалов, колючей проволоки, электроэнергии, машин. Не хватало всего, кроме пленных, но пользы от них было мало — мерли как мухи, а гауптштурмфюрер спешил и выжимал из них все возможное и даже невозможное. На этом строительстве другой сломал бы себе голову, а вот Ангел сумел закончить его в срок.

Принимала объект комиссия из Берлина во главе с группенфюрером СС. Моложавый, ненамного старше Ангела, любимчик самого Гиммлера, он бегло осмотрел бараки, поинтересовался системой охраны, надежностью проволочной ограды, особое внимание обратил на газовые камеры и крематории. Долго расспрашивал Ангела, что–то подсчитывал и сказал:

— Учтите, уже сейчас нужно начать работы по расширению объекта. Рассчитываем на вашу энергию и инициативу. Я доложу рейхсфюреру СС о вашем усердии.

Ангел не подвел группенфюрера. За три года, когда он был комендантом, лагерь вырос почти вдвое, а высокие трубы крематориев день и ночь выбрасывали густой черный дым.

Коттеджи офицеров СС, подчиненных Ангелу, стояли почти напротив главных ворот, над которыми гауптштурмфюрер приказал вывести готической вязью: «Труд делает свободным». Однако сам комендант не захотел жить так близко от колючей проволоки, и его семья разместилась в особняке за полкилометра от лагеря — небольшой лесок закрывал от глаз и дым, и сторожевые вышки, которые, считал Ангел, портили окружающий пейзаж. Дома Ангел забывал о заботах коменданта, здесь ничего не напоминало о крематориях, здесь он выращивал цветы и овощи, здесь у него родился сын, названный в честь деда Карлом.

Гауптштурмфюрер любил свой дом и заботился о нем. Он провел для себя условную черту, которая разделяла его жизнь на две части: ту, что связана с присмотром за тысячами людей, отправкой их в газовые камеры, и другую, где он отдыхал, — коттедж со светлыми, просторными комнатами, красивая любящая жена, здоровый сын, цветник перед домом и огород за ним, двое–трое друзей, карты и шахматы по вечерам, иногда поездки в Варшаву или Берлин.

Почти никогда, как бы ни опаздывал, Ангел не пользовался служебной машиной — ходил на работу и с работы пешком, считая эти моционы полезными для здоровья. Возвращаясь из лагеря, успевая забыть обо всем, что оставалось там, за лесом, в лагере, снимая в передней мундир, как бы становился добропорядочным; дескать, то, что за проволокой, вынужденное и временное — пока идет война, а человек, становящийся во время войны солдатом, выполняет приказы начальства.

«Так надо, это необходимо фюреру и рейху!» Это убеждение Ангел пытался привить подчиненным.

И все же, как он ни старался дома отгородиться от того, что было там, за лесом, сделать это ему не удавалось. Оно постоянно напоминало о себе, нарушая покой и установленный распорядок. Черный дым, стлавшийся низко над землей, когда ветер дул на запад, проникал через лес, обволакивая виллу и оставляя следы копоти на подоконниках, — даже розы и гвоздики не могли заглушить его тяжелый запах.

Хуже всего было то, что иногда Францу снились кошмарные сны. Да и не только сны: лагерные сцены стояли перед глазами.

Такие, как сегодня. Он видел большие испуганные детские глаза, без слез, сухие, полные страха и надежды. Этот мальчик, наверно, знал, что его ждет, осознай черту между жизнью и смертью, не хотел умирать…

Ангел шел к лесу, замедляя шаг, надеясь, что природа, как всегда, успокоит его, освободит от неприятных воспоминаний.

Вот уже и ручей, делящий лес наполовину. Через него перекинута доска, прогибающаяся под грузным телом гауптштурмфюрера. Сколько раз ему предлагали построить здесь мостик, но Ангел привык к доске. Ангел всегда останавливался на середине доски, ощущая, как пружинит она под ногами.

Сегодня Ангел задержался над ручейком дольше обычного, покачался на доске, но облегчение не пришло, и испуганные детские глаза не исчезали из памяти.

Гауптштурмфюрер прыгнул на тот берег, остановился и снова вспомнил всю сцену. Сегодня прибыл эшелон с женщинами и детьми, кажется, из Сербии, во всяком случае, с Балкан. В это время проводилась так называемая селекция. Со взрослыми было ясно: у эсэсовцев большой опыт, и они еще издалека определяли, кому налево, а кому направо, в газовую камеру. А для детей на высоте метра двадцати сантиметров над землей устанавливали планку: кто проходил под ней свободно, шел направо, в газовую камеру.

Этот, с испуганными глазами (смышленый, наверно, чертенок!), шел, приподнявшись на цыпочки и вытянув худую шею.

Ангел знал такие хитрости, и в последний момент, когда мальчик задел планку маковкой и торжествующе шагнул влево, остановил его стеком, указывая, куда надо идти — в сторону газовых камер. Именно тогда гауптштурмфюрер увидел сухие, без слез глаза, тогда услыхал и вопль женщины, которая упала на колени, протягивая руки…

Ангел вдруг остановился: понял, что тревожило его и почему запомнились глаза мальчишки. Они напоминали ему глаза сына. Вообще Карл был чем–то похож на этого маленького серба. Ангел с облегчением засмеялся: его сыну уготована иная судьба, и он собственной грудью защитит его от житейских невзгод.

…Сегодня Ангел нарушил обычный распорядок и, прежде чем снять мундир, заглянул к Беате. Поцеловав жену, постоял над кроваткой сына: Карл спал, подложив обе руки под голову. Разрумянился, дышал тихо, чуть посапывая и смешно оттопырив верхнюю губу.

— Обедать, обедать… — захлопотала Беата. — Сегодня у нас фасолевый суп и жареная курица с капустой. Иди умывайся…

Ангел с облегчением снял мундир и залез в ванну.

— Достань пива из холодильника! — крикнул Беате, намыливаясь. — И поставь на стол коньяк. У нас сегодня обедает доктор Вундерлих.

Беате нравилось принимать гостей, а особенно доктора Вундерлиха, которому она симпатизировала.

Как–то доктор Вундерлих показывал Ангелу и ей женщин, на которых проводил свои эксперименты по стерилизации. Беата расспрашивала доктора, осматривала женщин, брезгливо морщилась, глядя на двадцатилетних девушек, из которых Вундерлих за полгода делал безобразных старух, а потом долго мыла руки.

— Когда дотрагиваюсь до них, — скривила губы, — у меня возникает чувство, что никогда не отмоюсь…

Вундерлих проводил их до главного входа. Ангел еще издалека увидел у ворот толпу в черных мундирах, но понял, что происходит, только подойдя вплотную. Эсэсовцы, заметив коменданта, вытянулись по стойке «смирно», давая проход. В конце этого коридора стояла молоденькая девушка, совершенно обнаженная. Стояла, глядя прямо перед собой и, наверно, ничего не видя.

Девушка была белокурая, белолицая, со светло–зелеными глазами. Ангел на секунду подумал, что она могла бы стать олицетворением нордической красоты, и с Любопытством направился к девушке. Однако, вспомнив, что держит под руку жену, инстинктивно замедлил шаг и чуть скосил глаза, чтобы увидеть, какое впечатление произвела на нее эта сцена.

Беата отвечала на приветствия знакомых офицеров, словно и не заметила живой статуи на фоне ворот. А молодых эсэсовцев, очевидно, забавляла необычная ситуация.

Ангел сделал шаг в сторону, чтобы обойти девушку, но Беата прошествовала прямо, будто впереди стояла не нагая женщина, а манекен. Тогда Франц подвел жену к девушке, остановился, поднял стек и дотронулся до девичьих грудей.

— Она неплохо сложена… — провел стеком по линиям бедер.

Беата отступила на шаг, разглядывая девушку.

— Хороша… — согласилась без энтузиазма. — Молодая и красивая, вот только ноги толстоваты… За что ее наказали?

От группы эсэсовцев отделился совсем юный унтерштурмфюрер, сказал с усмешкой:

— У нее вызывающий взгляд, фрау Ангел!

— А–а… — приняла как должное Беата и тотчас утратила интерес к девушке, обернулась к доктору, протянув руку для поцелуя.

Вечер прошел неплохо, у Ангела не испортилось настроение даже после проигрыша доктору Вундерлиху партии в шахматы.

Беата ушла укладывать Карла спать, и тут вдруг Вундерлих перевел разговор на щекотливую тему. Сделал он это не без опасения.

— Меня волнует это новое сокращение линии фронта, — сказал доктор, исподлобья взглянув на Ангела. — Они уже подошли к польской границе и…

Ангел молчал.

Взвешивал, стоит ли поддерживать разговор, поскольку догадывался, куда гнет доктор, что тревожило его и лишало обычной осторожности. Знал: лучше промолчать или отделаться незначительной репликой, но какая–то темная сила подтолкнула его, и он сказал:

— Русские могут прийти сюда очень скоро, и я удивляюсь нашему руководству, которое заблаговременно не думает искать выход, чтобы… — и сразу остановился, словно дотронулся до раскаленного железа, глянул на Вундерлиха растерянно.

Но рубикон уже был перейден, и доктор закончил его мысль:

— Я также думаю, что следовало бы… Если хотите, замести следы. Русские и поляки кричат на весь мир о крематориях, и мне не хотелось бы, чтобы мое имя упоминалось на суде.

«Они повесят нас, не задумываясь и не устраивая судебной комедии», — подумал Ангел, а сказал совсем иное:

— Возможно, наши тревоги напрасны, русских не допустят так близко к границам рейха.

— Дай бог, — вздохнул Вундерлих. Перегнулся через стол к Ангелу и спросил с надеждой: — Как вы думаете, ведь нас трудно обвинить: мы солдаты, а солдат выполняет приказ?

Для гауптштурмфюрера этот вопрос был решен давно: достал надежные документы на другое имя и намеревался исчезнуть, не дожидаясь, пока о нем позаботится начальство. Но об этом не знала даже Беата.

— Не думаю, что есть особые причины для беспокойства. Наш дух и наша сила неодолимы, и временные неудачи на фронте не должны поколебать нас. — Почувствовал, что слова эти прозвучали фальшиво, но произнес их вполне искренне, поскольку вспомнил недавний случай там, за проволокой, который давал ему основание для таких суждений. — Я не могу поверить в стойкость славян — раб никогда не преодолеет рабской психологии.

— Ну, — возразил Вундерлих, — это уже давно опровергнуто историей.

Ангелу не хотелось спорить, но он все же рассказал доктору о случае с двумя русскими военнопленными.

Несколько дней сеял мелкий дождь, землю развезло, и даже проложенные вдоль лагерных улиц красные кирпичные дорожки покрылись слоем липкой желтой глины. Комендант производил свой ежедневный обход скорее для поддержания порядка, нежели из–за необходимости. Шел медленно, подняв капюшон блестящего плаща, казалось, ни к чему не присматривался, но замечал и запоминал все. Проходя мимо уборной, услышал такое, что даже его удивило: кто–то смеялся весело и задорно. Остановился, чтобы посмотреть кто.

В черном отверстии двери появились двое: молодой, с широким открытым лицом, высокий и, наверно, сильный, и пожилой седой человек с глубоко посаженными темными усталыми глазами. Молодой, шедший сзади, что–то говорил седому, и тот дружелюбно посмеивался. Вдруг, заметив коменданта, седой дернул молодого за руку, предупреждая, — лица их окаменели. Но было поздно. Гауптштурмфюрер подозвал их к себе и спросил:

— Русские?

— Яволь! — вытянулся молодой.

Гауптштурмфюрер пошлепал носком сапога по грязи. Последнее время он все чаще и чаще думал о русских, и, может, это стало причиной того, что вдруг гнев застлал ему глаза, перехватил дыхание — Ангел поднял руку со стеком. Если бы ударил хоть раз, то уже бил бы и бил, пока не стало бы легче или не обессилел. И все же остановился в последний момент, заставил себя остановиться.

Эмоции были противопоказаны работникам лагеря, эмоции позволялись дома, а здесь была работа, которую Ангел считал ответственной и деликатной. В лагере надлежало всегда поддерживать порядок. Порядок во всем, начиная с чистоты в газовых камерах и кончая непременно покорным выражением лица всех узников.

Эмоции препятствовали этому порядку, эмоции могли привести к хаосу — Ангел сдержался и опустил стек. Стоял, с интересом глядя на двух военнопленных. Он хотел уже отпустить их, но вспомнил, что такой поступок тоже диктовался бы эмоциями и стал бы выражением некой нездоровой расслабленности. Собственно, следовало бы записать их номера для немедленного отправления в газовые камеры. Ангел уже потянулся за блокнотиком, но не захотел снимать перчатку — дождь хлестал. Он усмехнулся и приказал молодому:

— А ну дай ему понюхать это…

Ангел показал, что и как надо делать, размазывая подметкой сапога вонючую кашицу глины и нечистот.

Молодой военнопленный смотрел на Ангела, будто не понимая, что ему приказывают, — пауза затягивалась, и комендант уже решил записать их номера, как вдруг молодой перевел взгляд на своего седого товарища.

Ангел улыбнулся. Седой опытнее этого парня и понимает, чем все это может кончиться. Стоило ему пошевелиться, сказать хотя бы слово, и их судьба была бы решена. Но седой не сказал ничего, а молодой схватил его за воротник, нагнул так, что тот стал на колени, и стал тыкать лицом в грязь. Раз… и два… Но не очень сильно.

Ангел приказал:

— Сильнее!.. Не жалей его!..

И тогда молодой стал тыкать быстрее, грязь разжижилась, и брызги разлетались вокруг.

— Хватит! — приказал наконец Ангел.

Лица седого не было видно — какое–то месиво из грязи и крови. Он не вытирался, стоял не двигаясь, только тяжело дышал и смотрел пустыми водянистыми глазами.

— А теперь ты его… — указал Ангел на молодого, и седой, не раздумывая, начал тыкать парня в грязь. — Отомсти!

Вдруг ему сделалось противно от этой покорности; подумал, что же двигает этими людьми, грязными, распластанными у его ног, что же двигает ими и почему они послушны? Очевидно, русским на фронте просто везет и, наверно, их скоро остановят. Он сразу утратил интерес к этим двоим. Пошел, уже не обращая внимания на дождь и грязь, — все равно сапоги запачкались…

Потом он пожалел, что не записал их номера. Два или три дня всматривался в лица военнопленных, отыскивая тех русских. Но выражение покорности и пустые глаза узников делали их лица удивительно похожими, и по ночам, когда Ангелу снились страшные сны, тысячи лиц сливались в одно, оно росло и росло, грязное, измазанное вонючей жижей, смешанной с кровью, — одно лицо во всем лагере. Но ночами у этого лица не было покорного выражения, глаза смотрели дерзко, однажды Ангел увидел в них даже ненависть. Хотел ударить по ним — черным, большим, сверлящим, но рука не поднималась, даже не смог заслониться ладонью от жгучего жара этих глаз — кричал и метался во сне.

***

Дождь утих, но тучи сгущались, и было такое чувство, что вот–вот кто–то выжмет их как губку, и по еще не просохшему асфальту снова зажурчат мутные ручейки, а по ним изо всей силы хлестнут, оставляя пузыри, потоки светлой теплой дождевой воды.

В детстве Анри в одних трусах носился по лужам, зажмурив глаза, подставлял лицо под тугие струи и пил всласть дождевую воду. Она медленно набиралась во рту, он глотал, чтобы снова жадно подставить губы под струи.

И сейчас у Анри было такое настроение: прыгал бы, ощущая пятками водяную упругость, и смеялся, протягивая к небу мокрые ладони. Все время улыбался, сам не зная отчего, широко и счастливо, и прохожие, видя его улыбку, уступали ему дорогу: было ясно — счастлив человек оттого, что идет с такой красивой девушкой.

Они сели на набережной Сены. Анри снял пиджак и накинул на плечи Генриетте — девушка стала как бы ближе ему: он хотел сказать это, но только бросал камешки в реку и следил за кругами, расходившимися по темной воде.

Совсем близко прошел катер, он тащил против течения баржу, тяжело стуча моторами, а баржа плыла за ним тихо, нагруженная так, что, казалось, вода вот–вот хлынет через борта. Она виделась Анри неуклюжей, толстой женщиной, которую тащит по жизни работяга муж, и он, смеясь, сказал об этом Генриетте.

Генриетта посмотрела на него задумчиво, помолчала и ответила, как показалось Анри, совершенно невпопад:

— Завтра мы еще увидимся, а послезавтра я уеду…

— Куда? — испугался Анри, не поняв ее.

Генриетта бросила камешек в воду, подождала, пока исчезнут круги, и попросила:

— Не надо расспрашивать, милый, я напишу тебе… Это уже была катастрофа — ему хотелось переубеждать, спорить, но он только сказал растерянно:

— Я же люблю тебя…

Она засмеялась.

— И я тебя.

— Так что же?..

Генриетта приложила палец к его губам, и Анри понял: она уже все решила, и теперь поздно ее уговаривать. Но что все–таки она надумала?

Анри начал издалека:

— Я мог бы помочь или хотя бы посоветовать…

Генриетта оборвала его:

— Все уже решено, милый…

Для своих двадцати семи лет Анри Севиль занимал довольно солидное положение в одном из левых парижских журналов. Читатели давно оценили его острые политические обозрения. И не только читатели. Редактор одного из нашумевших, но не очень разборчивых изданий уже подсылал к Севилю своего сотрудника прозондировать, не клюнет ли тот на гонорар, вдвое больший, нежели платит жалкий левый журнальчик.

Анри слушал маститого коллегу внимательно. Тот, не получив сразу отказа, стал рисовать перспективу, которая открылась бы перед Севилем, и очень расстроился, когда Анри категорически отказался.

Анри засмеялся, представив, какими глазами посмотрит на него Генриетта, если он согласится. Ему стало весело: из–за Генриетты можно отказаться и от мировой славы. Так он и сказал ей вечером в бистро возле редакции, где они встретились. И сразу предложил переселиться в его небольшую квартирку на бульваре Араго.

Признание Генриетте не было результатом эмоциональной вспышки или минутного порыва. Анри все продумал и взвесил. Вероятно, ему, женившись, придется преодолевать, особенно вначале, некоторые материальные трудности, но уже была договоренность с главным редактором о повышении зарплаты в будущем году, что обеспечивало ему и Генриетте прожиточный минимум.

И вдруг такое…

В сердцах Анри швырнул камешек до середины Сены, но Генриетта, все поняв, прижалась к плечу Анри щекой. Он не мог сердиться, если она просила помилования, и, не выдержав, поцеловал ее влажные, чуть раскрытые губы. Генриетта ответила, и они долго целовались, прикрывшись пиджаком и ни на кого не обращая внимания.

Они целовались бы еще и еще, но туча вдруг прорвалась дождем. Генриетта, оторвавшись от Анри, подставила зацелованные губы под капли. Дождь хлестал по ее лицу, и она смеялась и глотала дождевую воду совсем по–детски, прихлебывая.

Они промокли, но Генриетте не было холодно. Анри и подавно. Он не заметил бы и настоящей бури, лишь бы было хорошо Генриетте. Вдруг она опомнилась, схватила его за руку и потянула к зданию, где в подъездах прятались застигнутые непогодой одинокие прохожие.

Полная женщина, которая и в подъезде не складывала зонтик, пропустила их, посмотрев недовольно и даже осуждающе. Наверное, она имела на это основание: их поведение было безрассудным, но сегодня Анри плевал на мнение всего Парижа: стояли и смеялись, наблюдая, как льется с них вода, как бежит со щек, с ушей, с подбородка…

Потом Генриетта опустила глаза и покраснела: прозрачная блузка прилипла к телу. Девушка прикрылась пиджаком Анри, но это не помогло: юбка облепила бедра, и Анри казалось, что — мужчины, прятавшиеся от дождя в подъезде, только и делают, что смотрят на них. Он заслонил девушку, Генриетта поняла все и посмотрела благодарно.

А дождь лил и лил, и не было ему конца.

Генриетта вытерла лицо платочком, который сразу промок, выжала воду из подола. Потом ей стало холодно — Анри увидел, как у нее покрылась гусиной кожей шея. Через три дома светились окна бистро, Анри уже хотел предложить перебежать туда, но вспомнил, что за углом, совсем недалеко, живет Серж Дубровский. Севиль был в гостях у Дубровского несколько раз; они не то чтобы дружили, а симпатизировали друг другу; Сергей, корреспондент советского агентства печати, часто заходил в их редакцию — они не только перебрасывались двумя–тремя словами либо делились новостями, но и не один час просидели за чашкой кофе в соседнем ресторанчике.

Вначале Генриетта заколебалась: удобно ли заходить в такую пору, но Анри быстро переубедил ее, и они побежали под ливнем.

Через несколько минут уже звонили в квартиру Дубровского.

Хозяин открыл сразу, будто ждал кого–то. Смотрел на Генриетту с любопытством и немного удивленно, а когда разглядел, улыбнулся широко:

— Боже мой! Что же вы стоите? Проходите…

Генриетта взглянула на лужу у ног, но Сергей уже затащил их в прихожую. Он дал Генриетте свой халат, а Анри — пижаму. Мокрые вещи развесили в ванной. Дубровский включил электрический камин и предложил девушке с ногами залезть на широкую и мягкую тахту.

Генриетта согрелась и почувствовала себя здесь хорошо. Сергей понравился ей — высокий, наверно, сильный и добродушный, но не простой, какими обычно бывают очень добрые люди: она ощущала за его силой энергию, а за мягкостью проницательность.

Дубровский подвинул к тахте столик с кофе и сигаретами. Они заговорили наперебой о погоде, о политическом курсе Франции, о войне и фашистском концлагере, где был Дубровский, он там принимал активное участие в Сопротивлении, и снова о погоде — дождь и дождь! Уже никто не помнил, как от дождя перешли к обсуждению премьеры в «Комеди франсэз» и так же, мимоходом, обругали новый итальянский фильм…

— А дождь прекратился… — Генриетта подошла к окну, выглянула. — Да, перестал. Уже почти двенадцать, и гости, наверно, надоели хозяину…

Сергею не хотелось, чтоб они уходили, но, увидев, как заторопились, взял шляпу, чтобы проводить их.

***

…Море осталось позади, и самолет снизился. Генриетта посмотрела в иллюминатор. Где–то далеко под крылом промелькнули убогие хижины, отары овец. Потом потянулись однообразные желто–зеленые заросли какого–то кустарника. Самолет сделал круг и пошел на посадку.

Генриетта осторожно вынула из–под блузки письмо и положила его во внутренний карман жакета. Самолет несколько раз сильно тряхнуло, и вскоре он остановился.

Генриетта еще раз посмотрела в иллюминатор на окружающие кустарники и спокойно направилась к выходу. Другие девушки прильнули к иллюминаторам, испуганно глядя на людей, выбежавших из–за кустов. Генриетта этого не видела — стояла возле двери и смотрела, как от кабины пилота между сидений приближался розовощекий человек в хорошо скроенном костюме. Думала, как могла так попасться в ловушку, но не впадала в панику, поскольку это означало бы гибель, а шансы на спасение давали только выдержка и сила духа.

Розовощекий приближался, а она смотрела на него, как смотрят обычные пассажиры на члена экипажа: без особого интереса, но и не отчужденно. Он подмигнул ей по–дружески, хотел пошлепать по щеке.

Генриетта спокойно отвела его руку, и он не обиделся. Вежливо попросил перейти на другое место.

На мгновение Генриетте стало страшно. Отступила в глубь салона и села на чей–то чемодан. Подумала: сейчас появится тот, который вел самолет, «полковник Кларенс», как назвал его розовощекий. Возможно, это было вымышленное имя, но все равно Генриетта уже никогда не забудет его, как и разговор, который она случайно подслушала в самолете. И пока пилот еще не вышел из кабины, снова осмыслила все, что произошло, — от посадки на самолет под Марселем до его приземления около этих опаленных солнцем кустарников.

…Две недели тому назад Генриетта прочитала в «Пари суар» объявление, в котором приглашались красивые девушки на работу экскурсоводами в Северную Африку. Контракт — на год, два и три. Генриетта позвонила по указанному номеру, и ее пригласили в контору на Жак–Доллан. Там и встретил ее розовощекий, отрекомендовавшийся Жаном Дюбуи — доверенной личностью большой туристской фирмы. Он рассказал об условиях работы, показавшихся Генриетте блестящими, просмотрел ее документы и спросил, знает ли она иностранные языки. Генриетта назвала только итальянский и английский, хотя немного знала и немецкий.

Розовощекий предложил Генриетте контракт на три года, но она согласилась только на годовой. Подписала, небрежно глянув на текст договора, поскольку Дюбуи выдал ей аванс и было неудобно вчитываться — фирма, которая не скупится на королевский аванс, не может быть несолидною. Тем более что розовощекий посоветовал:

— Прочитайте внимательно, мадемуазель, нам бы не хотелось, чтобы потом возникли недоразумения. Мы привыкли выполнять свои обязательства, но требуем этого и от вас.

— Я не ищу легкого хлеба, — только ответила она и расписалась.

Дюбуи вручил ей билет на поезд до Марселя и объяснил, где и когда должна быть, чтобы не опоздать на самолет, которым фирма переправит ее и других новых работниц в Северную Африку.

Впервые все они собрались в десять часов утра у отеля «Наполеон». Пятнадцать разных по характеру, взглядам, нравам, но все молодые и красивые.

Кто–то из марсельских пижонов, пораженный такой картиной, не выдержал и предложил:

— Пташки, возьмите меня с собой. А еще лучше оставайтесь здесь. Гарантирую всем шумный успех, а сегодня — веселый вечер…

Он попробовал протолкнуться к дверцам автобуса, в который садились девушки, но споткнулся о своевременно подставленную ногу хмурого верзилы в надвинутой на лоб шляпе.

— Я тебе покажу «пташки»… — прошипел верзила, и пижона как ветром сдуло.

— Поехали, Густав! — позвал верзилу Дюбуи.

Тот сел за руль, и автобус рванул с места. Ловко маневрируя, Густав вывел машину на автостраду, и через четверть часа будущие экскурсоводы уже поднимались в самолет.

Генриетте пришлось сидеть в хвосте, и ее сразу затошнило. Вскоре сделалось совсем плохо, и она бросилась в туалет. Там и услыхала разговор, который огорошил ее. И все же она нашла в себе силы ничем не выдать себя и внимательно слушала, стараясь не пропустить ни одного слова.

Разговаривали в тамбуре по–немецки и не очень опасались — были уверены, что никто из пассажирок не понимает их.

— Нас ждет грузовик и пять легковых машин, — сказал какой–то мужчина за дверью туалета. Генриетта сразу же узнала голос Дюбуи. — Разгрузимся, и вы, полковник, сразу посадите самолет в Танжере. Таможенникам на радость…

— Не забудьте прислать в аэропорт машину, — проговорил полковник на ломаном немецком языке. Потом попросил: — Налейте мне виски, Франц.

— Но вы же ведете самолет, Кларенс…

— Сейчас я включил автопилот… Глоток спиртного никогда не помешает.

Уже начало этого разговора насторожило Генриетту, почему Дюбуи из Жана вдруг превратился в Франца? И тут она припомнила, что уже при первом знакомстве заметила у него иностранный акцент, но мосье служил в Африке, и это не показалось странным. Но при чем здесь таможенники?..

— Вы же знаете, я спокойно отношусь к прошлому, — произнес Франц.

— Это пока не заденет вас лично, — отпарировал полковник. — И ваших дел в…

У Генриетты оборвалось сердце: полковник произнес это слово спокойно и безразлично, так, как она говорила о Париже, Лионе, Гамбурге, Лондоне. Но это слово стало символом смерти — только недавно она слышала его из уст Сержа Дубровского.

Франц сказал недовольно:

— Я же просил вас…

— Вы стали пугливы. Нас никто не слышит, а если бы и услыхали…

— И все–таки…

После паузы полковник спросил:

— Когда вы скажете девчонкам о перемене их профессии?

— Не люблю откладывать. Лучше сейчас.

— Я взгляну на приборы и приду посмотреть спектакль.

Сразу все стихло. Генриетта осторожно выскользнула из туалета и чуть не столкнулась с розовощеким. Тот посмотрел на нее подозрительно, спросил по–немецки:

— Что вам тут нужно?

Генриетта сообразила, что не следует выдавать свое знание немецкого, и только пожала плечами.

— Сядьте на свое место, мадемуазель, — приказал тот уже по–французски.

В конце самолета стоял Густав, широко расставив ноги и заложив руки за спину.

Франц прошел вперед, заглянул в кабину — оттуда вышел человек еще выше Густава и наверняка сильнее.

«Полковник», — поняла Генриетта. Она сидела возле иллюминатора, спрятавшись за спинку кресла, и ждала. Догадывалась: сейчас произойдет нечто страшное.

— Минутку внимания, девушки, — захлопал в ладоши розовощекий. — Я должен сделать довольно срочное и, может, для некоторых неприятное сообщение… — Вынул из кармана какие–то бланки, помахал ими над головой. — Знаете, что это такое? Точные копии договоров, которые вы подписали с нашей фирмой. Обратите внимание на пункт шестнадцатый… — Бросил бланки передним девушкам. — Вчитайтесь в него внимательно, мои козочки. Понятно? Кто из вас нарушит договор — заплатит пятьсот тысяч франков! — Улыбнулся доброжелательно и сказал мягко, ласково, словно сообщал что–нибудь успокоительное: — Но это так… Просто для формы, мои дорогие, чтобы вы поняли, что нет смысла брыкаться и показывать коготки. Но что поделаешь, наша фирма имеет уже достаточно экскурсоводов, мне сообщили об этом уже в последнюю минуту, и вам придется как–то по–другому обслуживать клиентов… В ночных кабаре Танжера… Вы поняли меня, козочки?..

Ровно гудели моторы, никто из пассажиров не проронил ни слова. Потом девушка, сидевшая за Генриеттой, сказала тихо и как бы с удивлением:

— Какой мерзавец!

А другая, не поднимаясь, произнесла спокойно:

— Вы плохой шутник, мосье Жан…

— Если вы так воспринимаете мою откровенность, то я молчу… Но прошу учесть, мы не церемонимся с непокорными!

Теперь поняли все. Кто–то заплакал, а высокая брюнетка, что сидела в первом ряду, зло бросила розовощекому в лицо скомканный договор и истерично закричала:

— Вы негодяй!.. Мы пожалуемся! Вы не имеете права!..

— Имеем, козочки… Обратите внимание на пункт четырнадцатый: фирма может использовать вас на других работах. Вам ясно, мадемуазель? На других работах…

— Подлец! — Девушка закрыла лицо руками и заплакала.

— Вам не удастся нас обмануть! — Вскочила ее соседка и двинулась на Франца с поднятыми кулаками. — Мы заявим в полицию!

Полковник сделал шаг вперед, и девушка отступила, словно натолкнулась на непреодолимую стену.

— Вот что, райские птички, — произнес грозно полковник, — я с вами не собираюсь разводить церемоний! Я здесь и полиция и закон! Кто не будет повиноваться, голову сверну!..

— Так точно… — подтвердил Франц. — Однако должен напомнить вам, козочки, что мы предлагаем прекрасные условия. Можете получить вдвое, а то и втрое больше, чем обусловлено контрактом. За три года можно заработать приличную сумму. Вернетесь в свой Париж богатыми невестами… Решайте, фирма гарантирует полную секретность.

— Какой мерзавец! — не выдержала соседка Генриетты, рванулась вдоль сидений, занесла над головой сумочку, но Франц перехватил ее руку, толкнул в грудь. Девушка зашаталась, но удержалась на ногах, ухватившись за спинку кресла, затем плюнула Францу в лицо.

Франц поднял руку; еще мгновение, и ударил бы — даже пощечина принесла бы ему удовлетворение, — но сдержался.

— Я припомню это вам, мадемуазель… — процедил со злобой, вытираясь. — Густав! Наведи порядок!

Тот протиснулся в узком проходе, положил девушке на плечи руки, легко подмял ее, завернув руки назад, и бросил в кресло, да так, что она ударилась головой о бок Генриетты.

— Ну? — спросил Густав. — Кому еще не нравится?

Все молчали.

— Ничего, козочки, привыкнете, — сказал розовощекий благодушно. — У вас будут прекрасные условия: отдельная комната, хороший портной, вкусная еда… Вам просто повезло, мои дорогие…

Генриетта приподнялась.

— Чего тебе? — задержал ее Франц. — Куда?

Генриетта только указала в сторону туалета.

— А–а, — розовощекий пропустил ее, но, когда она взялась уже за ручку двери, остановил резким окриком: — Стой!

Заглянул сам в туалет, осмотрел все тщательно. Генриетта оперлась о стенку, вынула платок из сумки, зажала рот.

— Иди! — подтолкнул ее Франц, и Генриетта склонилась над умывальником, закашлялась.

Ангел постоял несколько секунд и прикрыл дверь.

Девушка, продолжая кашлять, быстро вынула из сумочки блокнот, прыгающим почерком набросала несколько строк, вырвала страничку, сунула в конверт и написала адрес. Заклеив конверт, сунула его под блузку и вышла из туалета.

Спутницы сидели тихо, с ужасом поглядывали на Густава, прохаживающегося между креслами.

Генриетта упала на свое кресло и посмотрела в иллюминатор. Далеко внизу, где морская синь сливалась с синевой неба, проступала темная полоса, самолет уже шел на посадку.

Франц спрыгнул на землю первым. Генриетта видела, как он делал кому–то знаки, размахивая руками. Скоро из–за кустов медленно выползли легковые автомашины.

Франц оглянулся и позвал:

— Выходите, мадемуазель Лейе!

Сказал как добрый знакомый, который сейчас подаст руку и поможет сойти по трапу.

— О багаже не волнуйтесь, его привезет грузовик.

Генриетта зашла за хвост самолета, осмотрелась вокруг. Окна в машинах закрыты шторами. Она сломала ветку куста, глянула исподлобья: не смотрит ли кто? Затаив дыхание, вытащила конверт, чтобы наколоть его на длинную колючку, но не успела сделать это: рядом затормозила длинная серая машина. Прикрыла конверт сумочкой и первой влезла в машину, чтобы занять место с краю.

Автомашины уже отъезжали, когда Франц плюхнулся на первое сиденье. Ехали по выбоинам, раскачиваясь в разные стороны.

Выбрав удобный момент, Генриетта надавила коленом на рукоятку — дверца открылась, и конверт упал в щель.

— Закройте двери, — резко обернулся Ангел. — Бежать тут некуда!

Генриетта выдержала его взгляд.

***

Сергей брился в ванной, когда зазвонил телефон. Дубровский, выключив электробритву, поспешил к письменному столу. Вначале ничего не понял — какой–то взволнованный голос сообщал о письме ив Танжера… о несчастье…

— Извините, ничего не пойму. Кто это?

— Боже мой, это же я, Анри!.. Анри Севиль. Только что получил письмо от Генриетты… из Танжера… Она попала в беду, и я хотел бы… Ты сейчас будешь дома? Беру такси…

Сергей немного постоял возле стола, но, так ничего и не сообразив, возвратился в ванную.

Анри буквально ворвался к нему, растрепанный и небритый, галстук перекосился — всегда аккуратный и подтянутый Анри. Дрожащими руками совал Сергею грязный, помятый конверт и, казалось, вот–вот заплачет или закричит от отчаяния.

Дубровский тут же, в прихожей, пробежал глазами письмо. Корявые буквы, строчки расползлись в разные стороны:

«Спасайте, ради бога, спасайте! Если это письмо не дойдет по адресу, обозначенному на конверте, передайте его полиции. Мое имя Генриетта Лейе. Человек, который назвал себя Жаном Дюбуи, завербовал в Париже меня и еще четырнадцать девушек на работу в Африку. Вылетели самолетом с аэродрома близ Марселя. Нас собираются продать в ночные кабаре. Дюбуи и полковник Кларенс. Настоящее имя Дюбуи — Франц. Во время войны он служил в концентрационном лагере в Польше. Среднего роста, розовощекий. Наш самолет держит курс на Танжер. Это все, что я знаю. Кто бы вы ни были, спасайте нас!»

— Я ничего не знаю! И вообще ничего не понимаю… — чуть не плакал Анри.

— Она, наверно, выбросила письмо где–нибудь по дороге или передала с кем–нибудь.

— Я получил его час назад…

— Вот что, — рассердился Дубровский, — поплакать ты всегда успеешь. — Подал Анри бритву. — Брейся и будем решать, что и как делать.

Очевидно, решительность Дубровского подействовала на Севиля. Покорно включил бритву и стал бриться, выжидающе глядя на Сергея.

Тот размышлял вслух:

— Итак, приблизительно пятнадцатого мая Генриетта Лейе подписала контракт и попала в руки гангстеров, которые вывезли из Франции пятнадцать девушек для продажи в ночные кабаре Танжера. Можно установить, какой самолет вылетал примерно в это время из района Марселя. Хотя вряд ли этот Франц и полковник Кларенс, как называет их Генриетта, оставили свои визитные карточки…

Внезапно Дубровский, задохнувшись, сел на тахту.

— Розовощекий… розовощекий… — беззвучно двигал губами. — И служил в лагере в Польше…

Он потер лоб, словно старался отогнать зловещие видения, но перед глазами не исчезали сторожевые вышки с пулеметами, ограда из колючей проволоки, мрачные кирпичные бараки.

… С неба сеял холодный и мелкий дождь. Они — это Владимир Игнатьевич Заболотный, работник из белорусского города Мозыря, и он, Сергей Дубровский, который всего лишь полгода назад был старшим сержантом, но, попав в плен, стал заключенным этого лагеря смерти — человек под номером 110182.

Седоголовый Владимир Игнатьевич специально вызвал в уборную Сергея как одного из участников лагерного Сопротивления, и теперь они разговаривали, не боясь третьих ушей. Все в лагере жили надеждой, что терпеть осталось не так уж много. Только что Заболотный принес подтверждение этому: там, на востоке, началось новое наступление, и советские войска подошли к границам Польши.

Дубровский смотрел на серое дождливое небо, и ему вдруг послышался гул канонады, он обрадовался, словно это и на самом деле была канонада, вытянул шею, насторожил уши.

И засмеялся…

Заболотный вдруг схватил его за руку, и Сергей взглянул на него удивленно. Но сразу посмотрел туда, куда показывал глазами Владимир Игнатьевич, и осекся.

На красной кирпичной дорожке, ведущей к баракам, стоял офицер в блестящем плаще. Стоял неподвижно, казалось, не смотрел на них, но поманил пальцем, и они пошли к нему, сразу сникнув.

Сергей узнал офицера еще издалека, поскольку привык видеть эту фигуру, когда заключенные строились на лагерном плацу и тот стоял чуть поодаль от остальных офицеров в черном — вершитель судеб, гауптштурмфюрер СС, комендант лагеря.

Невысокий, толстый, он проигрывал рядом со своими подчиненными, даже манера держать руки в карманах и переступать с ноги на ногу делала его каким–то домашним в сравнении с крепкими надзирателями, белой вороной в черной стае. И сейчас, когда Сергей имел возможность рассмотреть коменданта вблизи, он произвел на него такое же впечатление: розовощекий, как ребенок, и нет ничего грозного во взгляде. Даже улыбается.

Они стояли перед ним — двое мужчин в мокрой полосатой одежде, которая делала их жалкими.

Офицер разглядывал их с любопытством и, Сергею показалось, без злобы: поймал даже веселую искорку в его глазах. Он смотрел на розовые щеки, видел, как двигаются губы коменданта — яркие, пухлые, знал, что эсэсовец что–то говорит, но ничего не понимал и даже не слышал его голоса.

Но почему офицер тычет стеком в грудь Заболотного?

Комендант пошлепал носком сапога по жидкой грязи и спросил нетерпеливо:

— Понял?..

Только теперь Дубровский уяснил, чего добиваются от него, вернее, Сергей понимал это и раньше, понимал все время и слышал, просто казалось, что не слышал, словно были слова и не было их. Он успел даже подумать, что может дотянуться не только до розовых щек (интересно, на самом ли деле они такие бархатные, как кажется?), но и до комендантского горла. Он сделает это быстрее, нежели тот успеет защититься, и, пожалуй, у него хватит сил, чтобы одним рывком разорвать хрящи гортани.

Это желание было настолько сильным, что почувствовал, как онемели кончики пальцев; но все же пересилил себя, а может, просто взял верх инстинкт самосохранения, который заставлял заключенных втягивать голову в плечи и горбиться при виде эсэсовцев, — шагнул назад, ибо не мог сделать то, что заставлял эсэсовец, даже под угрозой самого большого наказания.

И в это мгновение встретился глазами с Заболотным.

Они смотрели друг другу в глаза, может быть, один миг, а может, и больше. Владимир Игнатьевич не подал ему ни одного знака, даже не моргнул; зрачки его расширились, и серые глаза сделались черными. Он приказывал глазами, и Сергей понял его. Поднял руку и увидел, как послушно согнулся Заболотный, не ждал, пока пригнут его к земле, сам стал на колени, погрузив лицо в грязь.

Дубровский прижал его совсем легко и сразу отпустил, но немец толкнул Сергея сапогом в бок и приказал: «Сильнее! Не жалей его!»

Сергей не мог сделать этого, но почувствовал, как от его совсем легкого толчка Заболотный так шлепнулся в грязь, что полетели брызги, — теперь он вполне понял Владимира Игнатьевича и начал тыкать быстрее. Видел только носки сапог коменданта и знал, что тот следит внимательно: толкал Заболотного по–настоящему, но все же вполсилы — хорошо, что комендант не знал, не мог знать, какая сила еще таилась в Сергее.

«Хватит…» — наконец послышался приказ.

Сергей отвернулся, чтобы не видеть окровавленного лица Заболотного, — не мог, не имел права смотреть на него, потому что мог выдать себя, наверняка выдал бы — нервы уже не выдерживали: заплакал бы от отчаяния либо бросился на розовощекого…

Если бы комендант в этот момент смог заглянуть ему в глаза, возможно, уловил бы в них мгновенную улыбку. Сергей застыл в ожидании: видел только комендантские сапоги, нетерпеливо переступающие на месте; это предвещало нечто недоброе, и в самом деле немец выкрикнул зло: «Отомсти ему!..»

На затылок Сергею легла мокрая и холодная рука, грязь потекла по шее. Владимир Игнатьевич надавил ему на затылок, и Дубровский понял, что Заболотный благодарит и подбадривает его. Это взволновало Сергея, какой–то нерв оборвался, он всхлипнул, сам бросился в грязь, бился лицом о землю, стараясь хоть немного приглушить ту боль, что рвалась изнутри с рыданиями.

Сколько прошло времени, не помнил — бился, как в эпилептическом припадке, но вдруг его грубо одернули и остановили. Сергей открыл глаза, заметил, как из носа в кровавую лужу капает жидкая грязь, и капли почему–то красные, никак кровавые. Откуда кровь? Сразу понял и вытер рукавом лицо. Увидев черную спину коменданта, который, не оглядываясь, шагал по кирпичной дорожке, поднял глаза и встретился взглядом с Заболотным.

Лицо Владимира Игнатьевича напоминало кровавое месиво, все в липкой грязи — виднелись только глаза, смотрящие, как всегда, с хитринкой. Он вынул из кармана какую–то тряпку, вытер лицо Сергею и стал вытираться сам.

— Спасибо тебе, парень, не плачь, глупый, еще раз говорю: спасибо… — сказал Заболотный.

Но Сергей всхлипнул, хотя и знал, что самое страшное уже позади и Владимир Игнатьевич прав: стоило ему не послушать коменданта, и этот день стал бы для него последним. А они надеялись выжить, умереть здесь было легко, смерть подстерегала на каждом шагу — непроизвольно Сергей взглянул в сторону крематория, над которым клубилась черная туча, — действительно, сегодня им повезло…

Дубровский осознавал это, но не мог перебороть боль, вырывавшуюся из него хриплыми рыданиями, — эта боль не утихла даже по сей день, хотя после войны уже прошло много лет.

Иногда Сергей получал письма от Заболотного, который работал где–то под своим Мозырем. Сергей знал, что тогда они спасли жизнь друг другу, но раковая опухоль позора все же жила в нем, и он временами даже задыхался от нестерпимой боли, вспоминая вонючую грязь, блестящие комендантские сапоги, и думал, что, может, лучше было тогда умереть…

И сейчас, только вспомнив розовощекого, почувствовал, как знакомая боль пронизала сердце.

Приземистый комендант в блестящих сапогах. Розовощекий человек с улыбкой добряка. Весь мир впоследствии узнал о нем. Гауптштурмфюрер СС Франц Ангел.

Внимательно прочитав письмо еще раз, Дубровский искоса взглянул на Анри. Тот еще брился, для удобства подперев языком щеку. Наверно, прошло несколько секунд, а Сергей пережил, казалось, вновь все лихолетье.

Отложил письмо и сказал:

— Необходимо срочно обратиться к полиции. Есть там знакомые?

Севиль неопределенно хмыкнул:

— Я могу попросить наших уголовных репортеров…

— Не нужно… — Дубровский уже вертел телефонный диск. — Соедините меня, пожалуйста, с комиссаром Диаром. Доброе утро, комиссар. Вас беспокоит Дубровский. Помните, мы встречались в клубе… вынужден напомнить о себе. Наберитесь терпенья, я прочитаю вам один документ.

Сергей познакомил комиссара с письмом Генриетты.

— Минутку! — забубнил в трубке голос Диара. — Я сейчас позвоню одному человеку… — И через некоторое время: — Вы слушаете меня, мосье Дубровский? Сейчас вам следует подъехать на улицу Поль–Валери. Интерпол. Знаете, где это? Комиссар Фошар ждет вас.

Над стареньким и совсем не фешенебельным особняком на Поль–Валери развевался флаг Международной организации уголовной полиции, которую обычно называют одним словом — Интерпол. Дубровский увидел этот флаг издалека: на голубом фоне разбегались во все стороны серебристые лучи, знаменуя, очевидно, силу правосудия. Может, этот флаг произвел впечатление и на Анри, так как тот приободрился и уверенно толкнул тяжелую дубовую дверь.

Их провели в кабинет комиссара сразу. Поднялись по узкой лесенке, миновали темный коридор со скрипучими от времени половицами, и полицейский открыл перед ними дверь кабинета.

У Фошар а сидел еще кто–то. Сергей неприветливо взглянул на него: хотел поговорить с комиссаром с глазу на глаз. Видно, Фошар перехватил этот взгляд, так как сразу представил присутствующего:

— Комиссар Люсьен Бонне, господа. Он будет расследовать ваше дело. Меня просил господин Диар, Бонне — моя правая рука, господа…

Комиссар Бонне совсем не был похож на детективов из популярных полицейских романов — высоких, статных, с пронзительным взглядом холодных серых глаз. Не напоминал он и сименоновского Мегрэ с неизменной трубкой. Дубровского даже поразила его скромность и, как бы сказать, несоответствие со сложившимися представлениями о сыщиках. Люсьену Бонне можно было дать самое большое лет сорок, даже меньше, наверно, так и было на самом деле, потому что на его лице не залегла еще ни одна морщинка, а на макушке торчал задиристый вихор.

Бонне улыбнулся, и его улыбка опять–таки разочаровала Дубровского. Он улыбался не по правилам — как улыбается человек, который искренне симпатизирует вам, — и это отступление от правил, какое первоначально огорчило Дубровского и даже немного смутило (возможно, комиссар хотел отделаться от них и вместо опытного полицейского волка подсунул желторотого новичка), все же растопило его недоверие, и Сергей сердечно ответил на крепкое пожатие руки комиссара, не без удовольствия отметив, что Бонне силы не занимать.

Фошар угостил их кофе, и Анри долго и путано рассказывал историю своего знакомства с Генриеттой Лейе, нервничал, вздыхал, смущался и недоговаривал.

Когда Анри закончил, Дубровский счел необходимым добавить, что он, наверно, знает одного из преступников, это Франц Ангел, бывший гауптштурмфюрер GC и военный преступник, комендант большого концентрационного лагеря в Польше, где во время войны уничтожена не одна сотня тысяч невинных людей.

Комиссар остановил его:

— Нас не интересует прошлое Ангела, кем бы он там ни был. Розыск эсэсовских преступников не входит в компетенцию Интерпола.

— Но вы же не могли не слышать этого имени… Франц Ангел… На Нюрнбергском процессе его фамилию называли не один раз, и Ангела не внесли в списки разыскиваемых военных преступников только потому, что где–то нашли документы, свидетельствовавшие о его смерти.

Комиссар посмотрел на Дубровского отчужденно:

— Этот факт имеет значение… Хотя вряд ли солидная газета напечатает сейчас материал об Ангеле, опираясь на такие сомнительные н бездоказательные вещи, как намеки в письме мадемуазель Лейе.

— Я видел Ангела так, как вижу сейчас вас, и думаю, что Генриетта Лейе не ошибается. У Ангела есть примета — розовые щеки. Понимаете, у солидного человека детские розовые щеки. Генриетта сразу обратила на это внимание.

— Если бы сам Гитлер сейчас поднялся из могилы и встретился мне на Елисейских полях, — сказал Фошар, — я не имел бы права его задержать. Интерпол расследует только уголовные преступления. Третий параграф нашего устава запрещает вмешиваться в любое дело, если речь идет о политике, религии, обороне государства или о проблемах расовой дискриминации. Далее, — комиссар постучал пальцами по письму Генриетты и продолжил: — Не дай бог, чтобы известия об этом проникли в прессу. Это будет равносильно предупреждению преступников. Они уйдут в такое подполье…

— Я не уверен, — вмешался комиссар Бонне, — что и без этого наш путь будет устлан розами. Может быть, Танжер у них вообще перевалочный пункт? Я ищу их там, а они давно уже на Ближнем Востоке или черт знает где… Людей с розовыми щеками немало, а этот Ангел давно уже имеет надежные документы, и попробуй докажи, что это и есть он…

— Да, — подтвердил Дубровский, — он отличался осторожностью, и жаль, что мы не имеем его фотографии.

— Это усложняет дело, — нахмурился Фошар. Немного подумал и спросил: — Вы говорите, что видели Ангела в лагере. Узнали бы его сейчас?

Сергей на мгновение зажмурил глаза. Разве может он когда–нибудь забыть тот день? Блестящий плащ, по которому стекают дождевые капли, толстый комендант и его улыбка… Кивнул уверенно.

— Я узнал бы его среди тысячи.

Комиссар смотрел на Сергея задумчиво. Предложил сразу, будто речь шла о поездке в Нанси или Руан:

— Не смогли бы вы слетать с комиссаром Бонне в Танжер? Мы решим все формальности и…

Дубровский сразу согласился:

— Я должен связаться с Москвой, но, думаю, в агентстве, где я работаю, не возразят. Для вас Ангел только уголовный преступник, для нас все это значительно важнее.

Анри, который не встревал в разговор и сидел с таким видом, словно удивлялся, как можно интересоваться мелочами, когда речь идет о его невесте, вдруг сказал:

— Я полечу тоже!

Фошар удивленно пожал плечами.

— Мы не можем запретить вам, летите в любой город, но учитывайте, мосье Севиль, интересы следствия. Это не прогулка — преследование преступников часто связано с осложнениями.

— Понимаю ваше положение, комиссар, — отозвался Севиль, — но ведь речь идет о моей невесте. Я полечу в Танжер как частное лицо, — кивнул в сторону Бонне, — но полиция в любую минуту может рассчитывать на меня.

— Аргумент, что и говорить… убедительный… — проворчал Фошар. — Повторяю, это ваше личное дело. Я хотел бы только предостеречь, чтобы вы не прибегали к частному розыску. Это только напортит. Впрочем, вы, может быть, и пригодитесь комиссару. — Фошар встал, заканчивая разговор. — Мосье Бонне, надеюсь, найдет с вами общий язык, господа…

В другом кабинете Анри спросил Бонне:

— Когда отправимся?

— Два дня на подготовку мне хватит.

— Два дня! — в отчаянии схватился за голову Севиль. — Вы шутите, мосье!

— Танжерскую полицию мы проинструктируем уже сегодня, — успокоил его Бонне. — А мне необходимо ознакомиться с архивами. Не исключено, что этот Ангел оставил какие–нибудь следы и у нас. Продает девушек, а это чистой воды уголовщина.

— Когда основана ваша организация? — спросил Дубровский. — Возможно, я проявляю поразительную неосведомленность, но не приходилось иметь дела…

— Даже опытные полицейские репортеры проявляют такую неосведомленность, — заметил Бонне. — Интерпол мог быть создан еще до первой мировой войны. В четырнадцатом году сыщики уголовной полиции собрались на свой первый международный конгресс в Монако. Но, к сожалению, началась война, а война не способствует объединению даже полицейских. Новая встреча произошла только через девять лет в Вене. Тогда же, в двадцать третьем году, была основана Международная комиссия уголовной полиции — мать нашей организации. Однако эта мать, — Бонне саркастически улыбнулся, — умерла еще младенцем. Штаб Интерпола тогда находился в Вене. После оккупации австрийской столицы гитлеровцами Гейдрих конфисковал все архивы Интерпола и перевез их в Берлин. Вы понимаете, господа, для чего?

— Чтобы гестапо использовало преступников… — ответил Сергей, хотя вопрос был скорее риторичным и Бонне собирался сам ответить на него.

— Со шпионско–диверсионной целью, конечно, — уточнил тот. — Фашисты поставили точку на Интерполе.

— И он возродился уже после войны? — спросил Дубровский.

— Сама жизнь потребовала возобновления нашей деятельности, — ответил Бонне. — Война принесла не только разруху. После сорок пятого года кривая преступности неуклонно пошла в гору. Частые ограбления банков, стремление гангстеров сбыть украденные ценности и найти пристанище за границей стран, в которых они действовали, заставили правительства искать новые формы борьбы с преступностью. В результате и была создана Международная организация уголовной полиции. Сейчас в нее входят государства Западной Европы, страны Северной и Южной Америки, а также Африки и Азии. В каждой стране–участнице создано национальное бюро Интерпола. Кажется, все, господа. А теперь я должен покинуть вас. Я закажу на всех билеты на самолет и сообщу вам дату вылета.

***

Несколько дней Севиль, Бонне и Дубровский бродили по Танжеру. Бонне иногда таинственно исчезал куда–то на два–три часа, но от всех прямых и косвенных вопросов Анри отделывался либо шутками, либо отмалчивался.

Дубровский был терпеливее Друга, хотя, ставя себя на место Анри, целиком оправдывал его: кто и когда из влюбленных отличался рассудительностью?

Слонялись они, с легкой руки комиссара, по ресторанам и пивным. Бонне заводил длинные разговоры с кельнерами, шутил с девушками–официантками.

Сегодня утром он опоздал на завтрак и, не ожидая вопроса Анри, объяснил:

— У нас есть время, можете не спешить и спокойно пить свой кофе.

— Скоро вы доконаете меня, — ворчливо начал Анри. — Я не вижу смысла в ваших ресторанных путешествиях. По мне так…

— Вы не комиссар полиции, а журналист, Анри, — отмахнулся Бонне, — и это накладывает отпечаток на склад вашего характера. Но, смею вас заверить, в нашем деле поспешность излишня…

— Я слышал уже это от всех знакомых полицейских, и каждый говорит об этом так, как будто открыл Америку.

Дубровскому нравился открытый характер комиссара и его простодушие, правда, немного смущала прямолинейность и ограниченность Бонне в делах, не связанных со служебными обязанностями, но хорошо было, что Люсьен имел голову на плечах, а это, как известно, присуще не каждому полицейскому комиссару. Кроме того, был он человеком честным, на которого можно положиться в трудную минуту, и, безусловно, храбрым.

— Я уже объяснил вам, Анри, — сказал Бонне, — что мы находимся в независимом государстве и дело розыска преступников — прерогатива марокканской полиции. Я помогаю ей с согласия министра внутренних дел. Только помогаю! — засмеялся. — Ну а вы уже помогаете мне.

— Не много ли помощников? — спросил Дубровский.

— Разве ж в этом дело?.. — сокрушенно покачал головой Бонне. — Если бы я сейчас встретил этого Ангела, смог бы только раскланяться с ним. Необходимо прежде доказать его преступление, иначе он только посмеется над нами. Любой прокурор не выдаст вам ордер на его арест.

— Известный военный преступник, — пожал плечами Дубровский. — На его совести тысячи жертв…

— А его нет в списках военных преступников. Кроме того, вам уже говорили, что Интерпол не занимается такими преступлениями.

— Убить одного человека — преступление уголовное, оно в вашей компетенции. Убить сотни тысяч…

Бонне замахал руками.

— У меня есть инструкции, Серж, и я не имею права нарушать их.

— Что будем делать сегодня? — оборвал перепалку Анри.

— Пока что мы не сделали ни одного неверного шага, — ответил уверенно Бонне. — Но ведь мы только начали игру и разыграли довольно известный дебют. Комбинации впереди, и никто не гарантирован от ошибки.

Анри положил руку на колено Бонне.

— Тебя, Люсьен, — показал на кельнера, делающего какие–то знаки.

— Да, — поднялся комиссар, — извините, мосье Серж, мы потом закончим наш разговор.

Он вернулся через несколько минут, держа в руках конверт. Вынул из него несколько листков. Сказал, разглядывая их:

— Дело осложняется тем, господа, что содержатели городских притонов, — искоса посмотрел на Дубровского, — и здесь вы, мосье Серж, к сожалению, правы, поддерживают контакты с отдельными представителями местных органов власти…

— Скажите прямо, Люсьен, купили полицию! — отрубил Анри.

Бонне поморщился.

— Несколько прямолинейно, но смысл в этом есть. Именно поэтому я должен был действовать тихо и осторожно… Если бы они почувствовали, что мы наступаем им на хвост, я имею в виду шайку, которая вывезла сюда французских девушек, спрятали бы концы в воду. Поэтому в городском полицейском управлении, а мы целиком зависим от него, я главным образом нажимал на формальную сторону дела и держался так, будто верю каждому их слову и полагаюсь только на их усилия… — Комиссар отодвинул недопитый мартини и налил себе воды. — В то же время надежные люди работали по моим заданиям, да и дни, проведенные нами в злачных местах, господа, не были напрасными. Вот, — положил на стол небольшой листок, — список самых дорогих притонов Танжера и его окрестностей. Мои друзья выбрали, повторяю, самые фешенебельные, поскольку именно с их владельцами могли иметь дело люди, у которых есть возможность самолетом вывозить девушек из Европы. Нет необходимости объяснять почему?

Анри нетерпеливо замахал руками.

— Дальше, дальше, Люсьен…

— Ясно, самые шикарные из них вынуждены постоянно обновлять контингент. У нас есть список — в нем помечены заведения, где в последние два месяца появились новые девушки. Это самый важный для нас сейчас список, господа. Отели «Мадрид», «Розовая вилла», «Синий берег», ночной клуб «Игривые куколки», ресторан «Жемчужина» и другие. У нас есть и их адреса. Список, как видите, не очень большой, и это сужает круг наших поисков. Я не могу утверждать, что мы идем верным путем. — Бонне вынул авторучку. — Допишем сюда казино «Девушки в красных чулках». Мне посоветовал посетить его один кельнер. Помните, вчера вечером обслуживал нас? Еще ночное кабаре «Цветок Востока». Кажется, пока все…

— Ну и?.. — выжидающе уставился на него Анри.

— Категорически прошу вас не действовать по собственной инициативе, — твердо ответил комиссар. — Небольшой просчет может испортить все. По этим притонам пойду я сам.

Анри не сдавался:

— Но ведь в них можно попасть только по вечерам и, если считать по одному в день, то…

— Иного выхода нет.

— Я и Серж могли б… Неужели вы думаете, что у нас не хватит такта и осторожности, чтобы разведать…

— Вы бывали в здешних притонах, мосье? — резко оборвал его Бонне. — Я уверен, что нет. Вас раскусят сразу, а вы знаете, что происходит там с непрошеными гостями? Не спешите, Севиль, и учтите, это не совет, а приказ.

— Я могу не спешить, — сник Анри, — но Генриетта…

— Мы сможем помочь ей, если будем рассудительными. Именно поэтому я просил бы вас и в дальнейшем шататься по ресторанам и бистро. Можно и по самым низкосортным. Вряд ли в городской полиции верят, что вы — журналисты, наверняка считают еще агентами Интерпола. Разговаривайте, расспрашивайте, интересуйтесь чем хотите — это напустит дыма и успокоит кого надо. А сейчас мы продолжим наши походы, господа…

Они шли по улицам европейской части города, рассматривая витрины. Держались теневой стороны, но и здесь донимала жара. Дубровский шагал по краю панели, не обращая внимания на то, что рядом двигался сплошной поток машин. Шел, безразлично глядя на машины, перегонявшие его.

Завизжали тормоза — впереди вспыхнул красный свет светофора. Мягко зашуршав шинами, мимо Сергея проплыл серый «мерседес» и остановился впереди. Что–то привлекло к нему внимание Дубровского — очевидно, знакомое лицо человека на заднем сиденье. Подойдя, Сергей стал так, чтобы не попасть на глаза пассажиру. Подумал, хорошо, что не встретился с ним взглядом. Глаза выдали бы его, не могли не выдать — в «мерседесе» сидел Франц Ангел.

Сергей узнал его сразу, не было никакого сомнения — чуть было не бросился к машине, чтобы открыть дверцу, вытащить Ангела, держать, пока не соберется толпа, Сергей ни за что не выпустил бы Ангела…

Боже мой, где же Бонне?

Неужели уйдет тот, розовощекий? Ангел совсем не изменился, будто годы не властны над ним. Может, только округлился, как говорят, стал солиднее.

Где же Бонне?

Заметил Анри возле витрины, а рядом и комиссара. И что они нашли там интересного?

Бонне сразу определил: что–то случилось.

— Чем вы взволнованы, Серж?

Дубровский оглянулся. Так и есть, зажегся зеленый свет светофора, и машины двинулись. Сергей потянул за собой комиссара.

— Вот видите серый «мерседес» за перекрестком?.. — Задохнулся. — Там Франц Ангел…

Бонне сжал его руку выше локтя.

— Вы не ошиблись?

— Франц Ангел, — повторил Дубровский, — точно.

Из–за угла вынырнул красный «пежо». Бонне поднял руку.

— Быстрее, — подтолкнул к дверце Анри, — быстрее, черт вас возьми!..

«Пежо» успел проскочить перекресток при зеленом свете.

— Впереди серый «мерседес». Нужно его догнать! — приказал Бонне шоферу. — Кстати, — повернулся к Дубровскому, — вы запомнили номер?

— Сто пятьдесят пять — тридцать семь.

— «Мерседес»! — хмыкнул шофер. — Господа знают, сколько лошадиных сил у «мерседеса»?

— Мы не на шоссе и не устраиваем гонки. — Бонне показал шоферу пять долларов. — Получишь, если догонишь.

«Пежо» на самом деле был старым — скрипел и тарахтел всеми своими деталями, но водитель ловко маневрировал в транспортном потоке, оставляя позади даже «форды» и «шевроле». Но серый «мерседес», казалось, растворился в воздухе — может быть, давно свернул в одну из боковых улиц, и скоро даже Сергею, который никак не мог примириться с поражением, стало понятно: им не догнать Франца Ангела.

Бонне попросил остановить «пежо» возле тенистого сквера, где заметил пустую скамейку. Сели, покурили, помолчали. Комиссар подбодрил Сергея:

— И все же сегодня день большой удачи, мосье Дубровский, и я на вашем месте не вешал бы носа. Будем считать, что мы почти установили главное: девушек из Франции на самом деле вывез бывший эсэсовец Франц Ангел. Следовательно, мадемуазель Генриетта Лейе не ошиблась. Это хорошо, поскольку я, честно говоря, не был окончательно убежден, что все в ее письме подтвердится. Правда, с точки зрения юридической присутствие Ангела в Танжере еще не есть доказательство его вины. Он может утверждать, что живет здесь давно и во Франции был черт знает когда. У нас же есть только письмо мадемуазель Лейе. Письмо не доказательство. Но сейчас я не сомневаюсь: Генриетта в Танжере. Мы найдем ее, а затем возьмем этого старого эсэсовского пройдоху. «Мерседес» сто пятьдесят–тридцать семь, — пробормотал в раздумье. — Что же, господа, это уже след…

***

Серый «мерседес» принадлежал владельцу ресторана «Сфинкс», где собирались члены клуба «Ветераны фельдмаршала Роммеля». Постороннему человеку проникнуть туда было почти невозможно, но чиновник из городского полицейского управления пообещал уладить это дело. Его агент был своим человеком в «Сфинксе», он и взялся сопровождать туда Бонне и Дубровского, которые должны были только играть роль немецких коммерсантов, ищущих рынки сбыта в Африке.

Анри надулся, но комиссар сразу же положил конец его притязаниям:

— С вашим типично французским носом, мосье Севиль, не то что на порог, за квартал от «Сфинкса» появляться нельзя. Ветераны сразу же раскусят и вышвырнут нас вместе с вами как паршивых котят.

«Сфинкс» размещался в здании, перегораживающем не длинную, но довольно широкую улицу, создавая тупик. С одной стороны вдоль улицы тянулась чугунная ограда, за ней — то ли парк, то ли сад с роскошной белокаменной виллой в глубине. Напротив — жилые четырех–и пятиэтажные дома без магазинов и кафе, в таких живут чиновники и коммерсанты среднего достатка. Улица слабо освещена, без неоновых реклам. Да и вывеска ресторана не светилась красным или белым светом, не зазывала посетителей, словно хозяин не был заинтересован в клиентах. Наверняка мало кто догадался бы, что здесь ресторан: только подойдя ближе, можно было прочитать скромную вывеску «Сфинкс».

Швейцар взял у Бонне и Дубровского шляпы и поклонился их спутнику с полуфамильярной улыбкой, как старому знакомому.

В большом вестибюле вокруг столиков, заваленных журналами и газетами, сидели в низких мягких креслах члены клуба. Дым от сигар и сигарет висел под потолком, в вестибюле было шумно, и на вновь прибывших почти никто не обратил внимания.

Бонне сразу проследовал в угол к свободному столику. По соседству расположился пожилой человек в черном сюртуке с аккуратной бабочкой, подпиравшей его подбородок. Мужчина сидел прямо, словно не в удобном кресле, а на твердом стуле с высокой спинкой; держал перед собой газету в вытянутых руках, как бы демонстрируя свою дальнозоркость. Бросил недовольный взгляд на Бонне и Дубровского и еле заметно ответил на вежливый поклон их спутника.

— Бывший оберст фон Рунке, — объяснил тот шепотом, когда они расположились за столиком, — живет неизвестно за счет чего, но амбиции хоть отбавляй.

Сергей посмотрел на оберста с любопытством. Ему приходилось встречаться с такими типами: фамильная гордость не позволяла им заниматься каким–нибудь незначительным делом или стать мелким коммерсантом, а на другое не хватало либо ума, либо образования, либо еще чего–нибудь.

Они сами утюжили свои уже изрядно поношенные костюмы, жили воспоминаниями, смотрели на мир с высоты своего оберстского величия и мечтали о будущем, когда можно будет наконец выбросить надоевший гражданский сюртук и снова напялить мундир с крестами. Они мечтали о войне: каждый мнил себя стратегом не в масштабах полка или батальона — собравшись вместе, они критиковали действия командующих армиями или фронтами, у каждого была своя единственно правильная концепция, и каждый был уверен, что он на месте этого командующего никогда бы не ошибся; они планировали грядущую войну (конечно, с «восточными» ордами) и были твердо убеждены, что скоро появится новый фюрер, намного умнее предыдущего (если бы тот больше слушал кадровых военных и немного меньше доверял эсэсовским генералам), который обязательно вспомнит и позовет их. Нет, сейчас они не проиграют. Они не проиграли бы и раньше ту злосчастную войну на Востоке, если бы…

Дубровскому показалось, что сейчас фон Рунке отложит газету и начнет подробно объяснять ему причины неудачи блицкрига против Советского Союза. Но оберст не отрывался от газеты, и Сергей с интересом стал разглядывать зал.

Раскрытые двери прямо перед их столиком вели к ярко освещенному бару: всю стену там занимали полки с бутылками, у высокой стойки стояли и сидели посетители. Из бара, как объяснил им полицейский агент, можно было попасть в ресторан. Там играл небольшой оркестр, и в зал с черного хода впускались женщины; оказывается, «Сфинкс» имел свой контингент проверенных девушек.

Сергей внимательно рассмотрел присутствующих в вестибюле мужчин. Ангела среди них не было, но Дубровского все время не покидало ощущение, что розовощекий где–то здесь, рядом, возможно, в баре, казалось, сейчас он появится в дверях, самоуверенный, довольный собой, своим костюмом, только что выпитым фужером мартини, беседой с каким–нибудь Рунке или другим ветераном африканской кампании.

И на самом деле, светлый прямоугольник дверей закрыла чья–то фигура — лица мужчины не было видно, только контуры тела вырисовывались на фоне разноцветных бутылок, и у Дубровского даже перехватило дыхание от неожиданности: неужели Ангел? Наклонился к Бонне, но вдруг понял, что ошибся: человек, стоящий в дверях, был крупнее Ангела.

Агент полиции расценил мимолетное движение Сергея как вопрос и объяснил:

— Хозяин заведения Шаттих…

Он не успел закончить, так как Шаттих поднял руку и произнес громко:

— Скоро, господа, наступит годовщина нашей славной победы над английскими войсками под Аль–Аламейном. Прошу не расходиться. С минуты на минуту мы ждем генерала Лехтенберга, который прочтет небольшую лекцию и поделится воспоминаниями.

В зале одобрительно загудели: очевидно, генерал Лехтенберг был популярен среди собравшихся.

— Пока не началась лекция, — заметил Бонне, — нам следует перебраться в ресторан. Ангел — деловой человек, и воспоминания ветерана вряд ли интересуют его.

Они пошли в бар, сопровождаемые пристальным взглядом фон Рунке.

— Пахнет мертвечиной… — поморщился Бонне. — Они напоминают мне привидения, вставшие из гробов, эти недобитые фашисты.

Комиссар еле разминулся в коридоре с толстым, почти квадратным человеком. Бонне оглянулся на него. Сказал пренебрежительно:

— И этот был роммелевским офицером?

— Одни свято верят, что бывшие нацисты стали паиньками, — возразил Дубровский, — а другим выгодно, чтобы верили в это. Известная сказка про волка в овечьей шкуре. Этот толстопузый, возможно, страшнее волка.

— Им больше не удастся захватить власть, — отмахнулся Бонне.

Сергей неожиданно для самого себя сказал резко:

— Вот так вы махали руками, когда Гитлер шел к власти. А опомнились, когда он был уже в Париже.

— Может быть, в этом есть резон, — согласился Бонне без энтузиазма, — мне самому приходилось брать на мушку таких, но со временем все забывается. И слава богу, потому что жизнь превратилась бы в сплошной ад. Представьте себе: вы каждое утро просыпаетесь с мыслью о концлагере… Каждое утро…

— Ну зачем же преувеличивать, — остановил его Сергей. — Хотя, — добавил, — воспоминания о лагере вызывают у меня злобу, а доброй порции злости каждому из нас не мешало бы иметь…

Они вошли в зал ресторана, длинный и мрачный. Бонне заметил, что коридор вел вниз, и понял, что там подвальное или полуподвальное помещение.

В зале сидели только одинокие посетители. К Бонне, который шел впереди, метнулся кельнер, но комиссар еле заметным движением руки остановил его и направился к столику у входа. Две девушки, сидящие рядом, понимающе переглянулись, одна поднялась и хотела занять свободный стул рядом с комиссаром, но тот сказал:

— Если ты мне понадобишься, как тебя?.. Ирен? Прекрасно, мой бутончик, я позову тебя.

Девушка недовольно фыркнула и отошла.

Оркестр заиграл что–то веселое, и Дубровский пошел танцевать с Ирен — так легче было рассмотреть всех посетителей. Когда вернулся, Бонне по его лицу понял: Ангела в «Сфинксе» нет. Но это не смутило комиссара.

— Было бы удивительно, если бы мы сразу нашли его, — подбодрил он Сергея, — однако здесь буквально пахнет им. Думаю, что сегодняшний вечер не пропадет даром.

Оркестранты пошли отдыхать, и в зале установилась тишина, та особенная тишина, какая наступает сразу за смолкшей музыкой. Слышались только приглушенные голоса да скрип стульев.

Бойне маленькими глотками отпивал вино и старался уловить обрывки разговоров.

Наискось от них мужчина с бледным лицом и словно приклеенной к нему черной аккуратно подстриженной бородкой настойчиво доказывал что–то своему соседу:

— Я не могу быть спокойным, пока миру угрожает сионистская экспансия, вы должны понять меня, мой дорогой друг. Мир сошел с ума — его необходимо вылечить или смести. Америка, приютившая их, когда–нибудь будет плакать кровавыми слезами…

— Несколько прямолинейно… — возразил его сосед. — Мы немного поспешили во время войны и поплатились за это. После победы крематории перерабатывали бы значительно больше, и можно было бы систематически увеличивать их пропускные, так сказать, возможности…

Бонне покачал головой:

— Кажется, вы были правы, — наклонился к Дубровскому, — под этими гражданскими пиджаками… — Отхлебнул вина и добавил совсем другим тоном: — Вы оставайтесь здесь, а я попробую побродить…

Комиссар двинулся вдоль стены к двери, что вела в туалет. Вымыл руки, с удовольствием вытер их свежим, сухим, даже тепловатым полотенцем. Огляделся и уже хотел возвращаться, но вдруг заметил приоткрытые двери.

Узкий коридор с цементным полом сразу сворачивал направо. За поворотом — ступеньки, ведущие вверх, затем снова коридор, довольно узкий. Несколько лампочек, почти не дающих света, и снова закрытые двери. Комиссар постоял перед ними, прислушиваясь, и проскользнул боком в узкую щель.

За дверями было темно, Бонне подождал, пока привыкли глаза. Наверно, здесь был холл второго этажа: почти во весь пол ковер, несколько кресел, узкие зашторенные окна. Из холла ступеньки вели куда–то наверх, справа еле обозначалась в темноте еще одна дверь. Комиссар осторожно подергал — закрыта. Решил подняться по лестнице и уже направился к ней, как вдруг какой–то звук привлек его внимание. Бонне остановился на мгновение, прислушиваясь: да, сомнения не было — шаги в коридоре. На секунду комиссар заколебался: можно было прикинуться пьяным, мол, попал сюда случайно, но сразу понял, что это ничего не даст. Его просто вышвырнут из «Сфинкса» — на их миссии можно будет поставить точку.

Бросился к ступенькам, но остановился на полдороге: куда ведут они? А шаги приближались, и уже можно было различить голоса…

Бонне стал за штору, стараясь втиснуться в оконный проем. От набившейся в нос пыли чуть не чихнул, но пересилил себя и не без иронической улыбки подумал о весьма полезной традиции украшать комнаты шторами.

Дверь открылась, и кто–то приказал громко:

— Включите свет, Фриц!

Голос показался комиссару знакомым, ему понадобилась секунда или две, чтобы убедиться: хозяин «Сфинкса» Шаттих.

Щелкнул выключатель — Бонне затаил дыхание: чувствовал, трое или двое стоят совсем рядом.

— Вот этот чек, — докатился хозяйский бас уже издалека, — вы передадите известной вам особе. Окончательный расчет за тех девочек.

Теперь у Бонне на самом деле перехватило дыхание. Осторожно выглянул из–за шторы. Отсюда он видел только часть комнаты, куда вошли Шаттих и Фриц. Вероятно, это был кабинет хозяина «Сфинкса». Шаттих доставал что–то из сейфа.

Фриц стоял к Бонне почти спиной, но профессиональная привычка запоминать и распознавать людей по характерному жесту, осанке, манере одеваться позволила комиссару узнать в нем метра из ресторана.

Шаттих закрыл сейф. Бонне видел только его руку, поворачивающую ключ. Подумал, о каких девушках идет речь? И есть ли здесь связь с Ангелом?

— А может, — вдруг заговорил Фриц, — еще попридержать чек? Девчонки будут в Южной Африке дня через три, и мы будем иметь полную гарантию…

— Вы удивляете меня, — возразил хозяин, — имеем дело с солидными людьми, через полчаса они уезжают, и вы еле успеете передать им чек…

— Я воспользуюсь вашей машиной.

— Хорошо! Не теряйте времени.

Оба направились к дверям, Бонне втянул голову за штору.

— И вот что, Фриц… — продолжал Шаттих. — Кто из наших девчонок был в контакте с француженками? Кажется, Фанни и Элеонора? Проследите за ними. Вообще пусть они исчезнут с глаз. На всякий случай, пока не получим ответ из Южной Африки.

Шаттих закрыл кабинет, выключил свет, и наконец Бонне осмелился переступить с ноги на ногу. Но прятался за шторой еще несколько минут, прислушиваясь к затихающим голосам.

Постоял возле дверей, вглядываясь в темную даль коридора, пробежал его и, сунув руки в карманы, неуверенной походкой подвыпившего направился в зал.

Дубровский встретил Бонне вопросительным взглядом — видно, прочитал что–то на лице комиссара. Бонне сделал успокаивающий жест — мол, ничего не случилось. Он успел уже все продумать.

Комиссар не сомневался, что Шаттих имел в виду девчонок, вывезенных Ангелом из Франции. Во–первых, еще сегодня Ангел ездил в машине Шаттиха, во–вторых, в разговоре с Фрицем упоминалась партия француженок, которую вывезли куда–то в Южную Африку и за которую Шаттих платил деньги. Действительно, Ангел сейчас покидает Танжер, Бонне взглянул на часы — осталось минут двадцать. Вряд ли полиция сумеет задержать Ангела — двадцать минут, и у них всего–навсего словесный портрет…»

Итак, Ангел пока выскальзывает из рук Интерпола, но не стоит говорить об этом Дубровскому, зачем портить человеку настроение? Через три дня девушки будут в Южной Африке, и главное, конечно, — освободить их. Затем можно будет поискать и Ангела…

Бонне оглянулся на Ирен, подмигнул ей, и девушка подсела к их столику.

Дубровский ничего не спросил, только смотрел удивленно. Бонне похлопал его по колену — мол, знаю, что делаю, — и налил девушке полную рюмку. Она выпила до дна, затем вторую, третью, и после третьей комиссар узнал, что Элеонору только что позвал куда–то Фриц — метрдотель, а Фанни исчезла час назад с богатым клиентом.

Бонне попросил счет. Ирен рассчитывала на другое, попробовала обидеться, но ассигнация, которую положил в ее сумочку Бонне, вполне удовлетворила ее, и девушка проводила щедрых посетителей до вестибюля.

***

Ангел поставил машину так, чтобы хорошо просматривались все подходы к отелю. Еще вчера он взял у хозяйки кабаре «Игривые куколки» мадам Блюто «форд» старого выпуска — обшарпанную машину неопределенного зеленоватого цвета с занавесками на окнах. Усевшись на заднем сиденье вместе с Грейтом, Франц откинулся на спинку.

— Они уже позавтракали и сейчас выйдут…

— Вы шустрый, — пробормотал полковник, — но, слово чести, не нравится мне вся эта история, и я хотел бы быть сейчас подальше от Танжера.

— У вас прямолинейно–воровской характер, Кларенс. Желание навострить лыжи свойственно всем, начиная от жалкого карманного воришки, но высший класс — спокойно следить за ходами противника и смеяться над ним. Я не возражал бы против обеда в компании этого комиссара Интерпола и распил бы с ним «ару бутылок.

— Врете вы все, — лениво возразил полковник. — Рисуетесь, а вообще–то согласны со мной.

— Не люблю оставлять должников, — объяснил Ангел. — Подождем еще несколько дней, мадам Блюто рассчитается с нами и… Кажется, Танжер тоже надоел мне.

— Мерзостное место! — согласился полковник. — Неужели у этой старой карги нет денег?

— Можно рассчитаться с ней, так сказать, условно…

— Я же говорил вам: только наличными, — прервал Ангел полковника. — Люблю, когда доллары лежат у меня в кармане. Знаю тысячу случаев, когда банк не оплачивал самые надежные чеки.

— Именно поэтому я подыскал покупателей на наш самолет.

— Вы серьезно? Но ведь это единственное средство…

— Чаще летать на Ближний Восток? Вы это хотите сказать? — Полковник не ответил. — Мы купим новый самолет, Кларенс, лучше этого. «Дуглас» — не пачка сигарет, и я не уверен, что шпики не докопались, кому на самом деле принадлежит этот самолет.

— Надежная машина, привык к ней. Да черт с ней. — Грейт уперся подбородком в спинку переднего сиденья. Сказал, будто жалуясь: — Где–то мы сплоховали… Сам по себе Интерпол не напал бы на наш след, и слава богу, что у ваших знакомых такие связи с полицией.

— Нам бы получить свои деньги, а там пусть Мадам Блюто выпутывается как знает.

— Деловая женщина, — похвалил Грейт.

— Жаловалась, что несколько девчонок оказались с характером. Но она с ними церемониться не будет — перепродаст не без выгоды, конечно.

— Каждый хочет получить свой процент, — согласился полковник, — а мадам Блюто все же рискует. Она говорила мне…

— Минуту, — перебил его Ангел, — вот он! Видите! Белая сорочка и темный галстук… Комиссар Бонне. Вы видите его, Кларенс?

— Как вас.

— С ним прилетели два журналиста. Француз и русский. Допустим, что они тоже замаскированные агенты Интерпола, но такого не было, чтобы в игру впутывался русский. Ведь они никогда не сотрудничают с нашей полицией.

— Я вижу подле комиссара только одного, — перебил Грейт.

— Да, черненький и длинноносый. Типичный француз. Садятся в такси…

— Значит, русский уже ушел или остался в отеле.

— Черт с ним! Мы пустили их по фальшивому следу, и я показал вам комиссара, Кларенс, так, на всякий случай.

— Не нравится мне вся эта история. Русский журналист?.. — Полковник подумал. — Скажите, Франц, вы хорошо замели следы на Востоке?

Мысли об эсэсовском прошлом всегда тревожили Ангела. Ответил нехотя:

— Есть документы, свидетельствующие, что я погиб во время авиационного налета. Правду знает только моя семья и кое–кто из бывших руководителей имперской безопасности. Я жалею, что в минуту откровенности проговорился вам, Кларенс. Для всех я только Хаген, Франц Хаген, и никто другой!..

— Будьте осторожней, Франц, — похлопал его по плечу полковник. — Эти русские журналисты обладают нюхом на политику, и не всплыло ли что–либо на поверхность из вашей биографии?

Ангел съежился.

Он сам думал об этом, но отгонял пугливые мысли. Они снова наплывали, и ему становилось страшно — сам себе не признавался, что боится, бодрился, но где–то в душе сосало, и сердце начинало ныть, словно от перемены погоды. Так бывало с ним в первые годы после войны, когда плохо спал и чуть ли не в каждом встречном видел шпика. Затем все стало забываться… Однако, в самом деле, при чем здесь русский?

Ангел всегда ощущал неприязнь к Советскому Союзу. Не только потому, что русские победили. В конечном итоге он устроился лучше, чем это могло быть в. случае победы рейха. Ну, дослужился бы до штандартенфюрера, может быть, генерала СС. И что?.. Красивая форма и уважение подчиненных, а деньги? Сейчас он не променял бы свой банковский счет в Цюрихе на десять генеральских мундиров — еще год–два, и желанный отдых, членство в солидной корпорации, всеобщее уважение, семейное счастье…

Но зачем здесь русский журналист?

Зная, что эта мысль все равно не даст ему покоя, он засмеялся нарочито бодро. Перешел на переднее сиденье, включил мотор.

— Погодите, Хаген, — остановил его полковник, и в словах, произнесенных совсем просто, Ангел почувствовал иронию, хотя сам минуту назад просил называть его только Хагеном.

— Ну?..

— Ко всем чертям гарантии городской полиции. Я знаю, чего стоят эти гарантии, и хочу позаботиться сам о себе. Нам необходимо сегодня же покинуть отель и снять где–нибудь небольшую виллу. На окраине города, чтобы я видел все вокруг, а меня не видели.

На этот раз Ангел не стал возражать полковнику.

— Дельная мысль, Кларенс. Мадам Блюто устроит нам это через несколько часов. — Он рванул «форд» с места так, что полковник ударился головой о спинку сиденья. Когда выехали на центральную магистраль, посоветовал: — В отель возвращаться не следует. Густав сам перевезет вещи.

— Вы сейчас куда?

— К «Игривым куколкам».

Полковник произнес решительно:

— Высадите меня, поброжу по городу. Я позвоню мадам и узнаю наш новый адрес.

Грейт завернул в первый же ресторан, сел у стойки бара и заказал стакан виски со льдом. Полковник выпил много и явно опьянел. Долго стоял в вестибюле, покачиваясь и уставившись на швейцара. Тому надоел пьяный посетитель, и он спросил, не нужно ли чего–нибудь господину, может быть, такси? Но полковник погрозил швейцару пальцем и вышел на улицу.

Грейт посмотрел на часы. Фью, скоро вечер! Лучше всего в его положении хорошо выспаться. Поискал глазами телефонную будку и набрал номер «Игривых куколок».

— Мадам Блюто? Целую ваши ручки… Мой друг Франц должен был оставить у вас адрес. Вы помогли ему? Вы — наша добрая фея, мадам Блюто… Нет, я еще не совсем пьяный и говорю вполне твердо… Да, записываю. Диктуйте…

***

Откровенно говоря, Бонне не хотелось снова идти в «Сфинкс», но он все–таки пошел, имея намерение выведать что–нибудь о путях и способах транспортировки девушек из Танжера в Южную Африку.

Ирен встретила его как старого знакомого и не оскорбилась, когда Бонне, узнав, что ее соседку по столу зовут Фанни, отдал предпочтение последней. Скоро Ирен позвали к другому столику. Бонне заказал коктейли, но Фанни захотела виски.

Комиссар начал издалека: мол, он любитель похождений и неравнодушен к французским девушкам, но в Танжере их почему–то мало. Фанни повертела головой и сказала такое, что Бонне, настроившийся на дипломатический разговор, чуть не подпрыгнул на стуле.

— Я сама удивляюсь… Недавно здесь, — неопределенно показала пальцем в потолок, — были чудесные девушки из Франции, я успела даже подружиться с некоторыми из них, их вдруг увезли…

Бонне уже овладел собой.

— Не может быть! — воскликнул. — Неужели в Танжере не любят хорошеньких девушек?

— Это не мое дело, — осмотрительно отступила Фанни, — и вы об этом никому не говорите. Потому что у меня, — тревожно оглянулась, — могут быть большие неприятности.

— Почему? — небрежно бросил Бонне. — Девчонки зарабатывают где хотят, и никого это не должно интересовать. Ты откуда? — сжал локоть девушки. — Где тот инкубатор, в котором появляются на свет такие чудесные экземпляры?

Этот плоский комплимент понравился Фанни, и она фамильярно похлопала комиссара по щеке.

— Под Бременом, мой милый.

— Я непременно побываю там, — пообещал Бонне.

— Раньше я не видела тебя в «Сфинксе»…

— Я здесь ненадолго по делам.

— А затем куда?

— Конго, Сенегал…

— Говорят, там есть неплохие местечки.

— Хочешь туда?

— Мне и здесь хорошо, — надула губы девушка. — Туда отправляют второй сорт.

— Неужели те француженки тоже второй? Куда их? — быстро спросил Бонне.

— Кажется, в Солсбери…

— Я тан буду скоро. Где их найти? Может, кому–нибудь передать привет?

— Ну, ну, — Фанни помахала пальцем у него перед носом: — Я и так наговорила лишнего.

Бонне прикинулся удивленным.

— Не морочь мне голову и не делай таинственного лица, — сказал небрежно. — Они полетели на самолете?

— Мне об этом не докладывали, — засмеялась Фанни, и комиссар понял, что она в самом деле не знает этого. Можно было считать разговор оконченным, Бонне сидел только для того, чтобы его короткий визит и беседа с Фанни не показались подозрительными: помнил, как вчера Шаттих приказывал изолировать девушку.

Они обменивались с Фанни короткими, ничего не значащими репликами. Бонне имел для таких случаев несколько десятков стандартных фраз и комплиментов, которые тешили женское самолюбие и не давали затухнуть разговору. Затем извинился и пошел в холл. Встретил метрдотеля в дверях, они обменялись взглядами. Фриц вежливо уступил дорогу, но взгляд его был тяжелый и недобрый.

Бонне незаметно оглянулся и заметил, что метр подзывает кельнера. Задержался у стойки бара.

Кельнер, выслушав Фрица, проскользнул между столиками к Фанни. Когда Бонне вернулся, девушка встретила его неприветливо, а кельнер все время торчал за спиной.

Фанни допила виски и поднялась.

— Подожди меня, — сказала уходя, но сумочку не оставила, и комиссар понял: Фриц изолировал девушку от него. «Что же, тем лучше», — подумал и рассчитался.

Швейцар, заметив Бонне, сразу же вышел на улицу и, наверно, растворился в темноте, ибо комиссар не заметил его. Двинулся вдоль ограды, с наслаждением вдыхая свежий ночной воздух. Из сада доносился аромат цветов, Бонне шел медленно, посмеиваясь, — вспомнил цветы, что росли у дома матери. Вдруг позади зашумел мотор, свет от фар на секунду осветил улицу, что–то заскрежетало.

Комиссар метнулся к ограде, прыгнул на нее. Рядом, чуть не задев его, промчалась левыми колесами по тротуару машина, вильнула, съезжая на мостовую, и исчезла за углом.

Комиссар перепрыгнул через ограду. Пополз в кустах, притаился, вынув пистолет.

Никого, только стрекочут цикады…

Затем от «Сфинкса», не выключая подфарников, медленно проехала еще одна машина. Бонне показалось, что за рулем сидел Фриц. Итак, они раскусили его, охотятся за ним, и он только чудом не погиб под колесами машины. В ушах Бонне все еще стоял жуткий скрежет металла — так скрипят автомобильные тормоза, когда водитель резко нажимает на педаль.

Но почему он затормозил?

Бонне потер лоб ладонью, засмеялся и спрятал пистолет. Сел прямо на траву, опершись спиной о ствол дерева. И это он, Люсьен Бонне, комиссар полиции, один из лучших парижских детективов? Мальчишка, пижон, его чуть не одурачили, нахально, позорно…

Выходит, они сразу раскусили его и разыграли все как по нотам. Конечно, Шаттих с Фрицем могли и убрать его, но не захотели создавать шума. Интерпол не прощает такие вещи. Вот почему водитель машины, наверно, швейцар «Сфинкса» в последние секунды нажал на тормоза. Если бы у него было задание задавить Бонне, наверняка дал бы газ и сбил комиссара.

Да, все логично. Шаттих узнал, кто на самом деле пришел в «Сфинкс». Он и Ангел знают, зачем приехал комиссар Интерпола в Танжер, и сделали все, чтобы Бонне пошел по ложному следу. Он, комиссар, детектив с огромным опытом, стоял за шторой и думал, что фортуна на его стороне, а эти негодяи, наверно, смотрели на его ноги, выглядывающие из–под шторы, и в душе смеялись.

Солсбери…

Что ж, неплохая версия — он проглотил наживку вместе с крючком. Потом они для уверенности подсунули ему Фанни и, наконец (прекрасный ход конем), прикинулись, что заподозрили его, — две встречи с Фрицем, когда он вначале шептался с швейцаром и словно ненароком показывал ему на комиссара глазами.

И последний аккорд — инсценировка убийства. Мол, Фанни проговорилась, и Интерпол напал на след девушек, вывезенных из Франции. И он как набитый дурак полетел бы завтра в Солсбери, а Ангел, смеясь и потирая руки, закончил бы свои дела в Танжере, замел бы следы — и ищи ветра в поле…

***

Дубровский предложил пойти вечером в клуб журналистов, но Анри отказался. Сказал, что у него есть срочное задание для своего журнала. Безделье угнетало его — он пошел побродить по приморским кварталам, рассчитывая немного развеяться. Но вышло наоборот. Песни и музыка, доносившиеся из дешевых ресторанов, волновали — поймал такси и решил тоже поехать в клуб журналистов, — не захотелось возвращаться в мрачный номер отеля.

Таксист запетлял по узким извилистым улочкам и наконец выскочил на центральную магистраль, залитую светом реклам. Когда уже подъезжали к клубу, Анри неожиданно спросил водителя:

— Вы знаете, где ночной клуб «Игривые куколки»?

Спросил так, без определенной цели; еще секунду назад не было и мысли об этом ночном притоне, и сам рассердился на себя, что мог подумать об этом, — у них же был договор с Бонне, и не имело смысла нарушать его, но все же он приказал шоферу:

— Отвезите меня туда…

Анри подумал об «Игривых куколках» потому, что клуб этот размещался на отшибе, почти за городом, а комиссар пошел сегодня к «Девушкам в красных чулках».

Ехали минут пятнадцать по крутому берегу моря. Анри видел огни кораблей, стоящих на рейде, слышал шум прибоя, но все это не успокаивало.

Ночной клуб «Игривые куколки» возвышался в парке у берега — четырехэтажное белое здание с освещенными окнами. Рядом — стоянка машин.

Анри вышел из такси и уверенно направился к стеклянным дверям, за которыми маячила фигура швейцара в форменной одежде — коренастый человек, настоящий вышибала, какими и представлял себе Анри людей подобной профессии.

Анри, прикинувшись пьяным, остановился и сказал уверенно:

— Ты что, не узнаешь? А–а, — засмеялся, — я побрил бороду, и ты не можешь меня узнать… — Вынул из кармана банкнот. — Но ты всегда узнаешь это и, наверно, знаешь разницу между десятью и пятьюдесятью франками.

Анри подмигнул швейцару, тот жадно посмотрел на пятидесятифранковый банкнот, но не взял. Севиль попробовал развеять его подозрение:

— Я же старый клиент!

Швейцар заколебался, но не стронулся с места.

— Не могу… Приказано пропускать только по особому разрешению мадам.

— Неужели, — сделал вид, что не поверил, Анри. — Раньше ведь не было этого? Зачем такие строгости?

— Будто не знаете: выступают новые девушки… Очень большой наплыв…

У Севиля загорелись глаза: а может, Генриетта здесь? Придя в себя, проворчал:

— Если новенькие, так старым посетителям уже и нельзя… Где же справедливость?

Швейцар только руками развел. Анри снова помахал ассигнацией.

— Пятьдесят монет, парень… Не зря же я ехал сюда!.. И такси отпустил.

Швейцар только покачал головой. Анри спрятал деньги. Хотел было уже уйти, но задержался и спросил словно ненароком:

— И хорошенькие есть среди новеньких?

Швейцар хитро подмигнул.

— Приходите через месяц.

— Через месяц… через месяц, — надул губы Севиль.

— Не пожалеете! Говорят, куколки из самого Парижа, мосье, — доверительно сказал швейцар, но, поняв, что сболтнул лишнее, спохватился: — Однако точно не знаю…

У Севиля перехватило дух: Генриетта здесь! Но ни о чем больше не стал расспрашивать, чтобы случайно не встревожить швейцара.

— Эх, — сказал разочарованно. — Была надежда познакомиться с красивой девушкой…

Повернулся и чуть не столкнулся с коренастым мужчиной. Постоял в освещенном квадрате перед подъездом. Конечно, сделал ошибку, отпустив такси: до центра города около десяти километров, а свободную машину здесь разве найдешь?

Часы показывали начало первого, Анри медленно двинулся вдоль берега, надеясь на попутную машину. В конце концов, какое это имеет значение — все равно через полтора–два часа доберется до отеля.

…Грейт чуть не столкнулся с Севилем, вначале подумал, что ему показалось: неужели тот самый француз, которого он видел вместе с полицейским агентом? Полковник опешил. Значит, конец, в клубе облава! А может, пока не поздно… Только почему играет оркестр? Оглянулся — проклятый француз идет вдоль стоянки машин.

— Эй ты! — позвал швейцара. — Почему пустил этого?.. — и показал на Севиля.

— Что вы! — возмутился швейцар. — Я здесь не первый день и знаю порядок. У меня не пройдет ни один посторонний…

— Но ты разговаривал с ним… О чем?

Швейцар пожал плечами.

— Ни о чем… Ну о девочках из Франции.

— Ты! — выдохнул зло полковник, схватив швейцара за грудь. — Ты знаешь, что наделал? Это же полицейский шпик… Мадам Блюто спустит с тебя три шкуры!

Швейцар отвел руки полковника.

— Но я видел, — произнес твердо, — я видел, француз пошел пешком. Он еще недалеко и…

Полковник размышлял несколько секунд.

— Догони! И того… Только тихо!.. Возьми с собой Жозефа.

…Анри услыхал, что его догоняют. Какие–то люди шли быстро, не прячась, громко разговаривали. И все же на всякий случай Анри сошел с дороги, притаился за деревом.

Те двое приблизились к дереву, и один вдруг сказал:

— Он здесь!

Второй направился к Севилю.

— Ты почему не расплатился, паршивая свинья? Сбежать решил?

Севиль узнал швейцара.

— Вы же не пустили меня…

— Не ври!

Второй зашел ему за спину. Анри хотел проскочить на дорогу, но швейцар ударил его в лицо. Севиль пошатнулся, и тогда второй резко пнул его ногой в живот. Чувствуя, что падает в бездну, Анри замахал руками, чтобы удержаться, но тело перевесило, и он закричал в отчаянии, ударился обо что–то плечом, затем головой. Боль пронизала его — Анри протянул руки, чтобы задержаться, но ободрал пальцы. Еще раз ударился коленом, увидел море, боль снова пронизала его — и все…

Двое осторожно подошли к обрыву. Швейцар посмотрел вниз, лучом фонарика ощупал берег. Луч вырвал из темноты скрюченное тело.

— Готов.

— Надо бы проверить, — заколебался Жозеф.

Швейцар направил луч фонарика на отвесную стену.

— Здесь сам черт голову сломает. Начнется прилив, его смоет… Полиции никогда в жизни не докопаться.

— Э–э, — вздохнул Жозеф. — Шел пьяный, оступился… Полиция уже привыкла к этому…

— Погоди… — швейцар осветил фонариком место, где произошла драка. Сказал с удовлетворением: — Камень, следов не осталось.

Они посидели на вершине, покурили. Затем снова свет фонаря выхватил из темноты безжизненное тело внизу, на берегу.

— Все. Пойдем, — предложил Жозеф. — У меня насморк, а ветер с океана.

— Пойдем, — согласился швейцар, хотя ему не очень хотелось возвращаться. Знал: мадам шутить не любит, и, хотя они и исправили свою ошибку, неприятностей не избежать.

***

Мадам Блюто нервно затянулась дымом, погасила сигарету и спросила полковника:

— Так что же нам делать?

Грейт ответил категорично:

— Если полиция подозревает что–то и к утру не дождется своего агента, перетрясет всю виллу. А вы можете положиться на всех своих куколок?

— Они у меня опутаны со всех сторон, и с точки зрения закона…

— А пресса? — отрезвил ее полковник. — Вы знаете, какой шум вокруг всей этой истории поднимет пресса?

Мадам улыбнулась.

— От этого я только выиграю. Бесплатная реклама «Игривых куколок».

— А на нас вам наплевать?

— Хорошо, — согласилась Блюто, — мы тем временем перебросим новеньких к «Девочкам в красных чулках». Даже полиции неизвестно, что половина этих девок мои…

— Вы — кладезь мудрости, мадам, — расцвел в улыбке Грейт.

Блюто позвонила по телефону и распорядилась:

— Три машины во двор. И ту, что возит продукты, ну фургон. Как нет шофера? Придет только утром? Ну ладно, я сама поведу ее.

…Ночью в коридоре загремело, и в комнату Генриетты ворвался надсмотрщик.

— Собирайся! — завопил он, сорвав с девушки одеяло.

У Генриетты оборвалось сердце. Значит, мадам сдержала свое слово: ее ждут притоны Южной Африки!

— Я никуда не пойду, ваша мадам не имеет права…

— Я тебе покажу право! — стащил ее с кровати надзиратель. — Одевайся, или пойдешь так?..

Генриетта знала: в «Игривых куколках» не бросают слов на ветер, и надела халат. Все равно она не покорится, что бы ни ждало ее. Уже неделя, как ей давали только хлеб да воду, два раза в присутствии мадам секли розгами, она искусала себе пальцы от позора и отчаяния, но не смирилась.

А как другие?

Незадолго до того, как большинство девушек их партии покорилось мадам Блюто, Генриетту перевели в отдельную комнату, и она не знала, что произошло с другими девушками. Мадам сказала, что все уже подписали контракт и работают в ночном кабаре, она приводила к ней Жюстину и еще нескольких девушек, шикарно разодетых, раскрашенных, с модными прическами. Те улыбались ей несколько виновато, но Генриетта не хотела их слушать, кричала, ругалась. Блюто била ее по щекам и запирала снова.

И вот наконец осуществила свои обещания.

Генриетта вышла в темный коридор. Решила: она не даст издеваться над собой, лучше уж умереть…

Перед подъездом стоял фургон. На него облокотилась Мелани, рядом курили полковник и мадам Блюто. Мадам сказала полковнику:

— Если у вас возникнут осложнения, возвращайтесь к рыжему…

Грейт не дослушал, повернулся к девушкам.

— Быстрее! — показал на фургон.

Надсмотрщик втолкнул Мелани и Генриетту в машину. Генриетта прижалась к Мелани, чувствуя, что нет у нее сейчас на свете ближе и родней человека.

— А мне сказали, что ты… — не договорила. — Я не верила, не могла поверить им…

— Сидите молча! — приказал надзиратель, но девушки продолжали перешептываться, и надсмотрщик был вынужден смириться с этим.

— Ты видела Жюстину? — спросила Мелани.

— Ее приводили ко мне. Она не устояла перед мадам.

— Какая мерзавка!

— Не надо так, просто она оказалась слабее нас.

— Нас, наверно, продали.

— Конечно, зачем бы вывозили ночью, тайно, в фургоне, — сказала Генриетта.

Надзиратель зажег фонарик. Что–то хотел сделать, но передумал и отделался угрозой:

— Приедем, вы у меня еще пожалеете!

— Дурак ты… Мне уже ничего не страшно! — воскликнула Мелани, но прижалась к Генриетте, и та поняла: смелость подруги напускная, Мелани боится так же, как и она.

Фургон недолго ехал по асфальту, скоро его начало бросать на выбоинах, затем несколько крутых поворотов, и завизжали тормоза. Надзиратель взглянул.

— Можно выходить, мадам? — спросил. Та буркнула что–то, и надзиратель открыл дверцу. — Быстрей!

Фургон стоял посреди какого–то двора. Вдали серел двухэтажный коттедж, а рядом протянулось низкое строение, напоминающее гараж. Надзиратель звякнул ключами, открыл двери двух боксов. К одному подтолкнул Генриетту. Мелани указал на соседний.

— Заходите, курочки… — пригласил ехидно. — Теперь здесь будет ваш курятник.

Мадам Блюто постучала кулаком по капоту. Пригрозила:

— Перед дальней дорогой… Даю вам три дня на размышление… А потом уже будет поздно…

***

Вода все поднималась и скоро начала лизать щеки Анри. Севиль раскрыл глаза, перевернулся лицом кверху. Волна набежала, смочила волосы, и это окончательно привело его в сознание. И все же сразу не сообразил, где он и что случилось. Близко, над самой головой, кажется, протяни руку — и достанешь звезды, блестящие и огромные. Их много, они мерцают и перемешаются. Анри впервые в жизни увидел, как двигаются звезды, плывут где–то в просторе, плывут безостановочно, и от этого кружится голова. Кружится и болит.

Слева темнела отвесная стена. Анри долго соображал, откуда и зачем она здесь, и вдруг вспомнил, чуть не потерял сознание, но заставил себя подняться, хотя тело не слушалось его.

Через силу сделал несколько шагов, оперся плечом о стену и поднял камень. Может быть, они уже спускаются сюда, чтобы добить его, — он будет бороться до последнего.

Проходили минуты, но ни один звук не нарушал тишины — только шумело море, накатываясь на берег.

Анри устал стоять, сполз, держась левой рукой за стену, правая не слушалась и болела. Поднял ее немного и сморщился от боли: может, сломана. Поднес часы к уху — стучат. Долго всматривался, пока разобрался в положении стрелок. Неужели в самом деле три часа ночи? Он вышел из «Игривых куколок» где–то около двенадцати или в начале первого… Может, стоят часы?

Но они шли нормально, и наконец Анри понял все и с отчаянием посмотрел на отвесную стену. Ему не преодолеть ее…

Вспомнил о Генриетте. Это воспоминание придало ему сил, и Анри пошел вдоль берега, надеясь найти тропинку, которая вывела бы его наверх. Лез по камням, брел по грудь в воде, а то и плыл. Но все его усилия были напрасны: берег все так же нависал над водой крутыми скалами, и, казалось, нет им конца.

Севиль устал. Рука болела все сильнее, и ноги отказывались идти. В довершение ко всему, огибая очередную скалу, он потерял ботинок и почти сразу же разбил ногу об острый камень.

Анри полз, протискивая тело между камнями, со стонами и чуть не плача от боли.

Перебираясь с камня на камень, вдруг увидел, как недалеко в море что–то вспыхнуло, будто кто–то зажег спичку или на секунду включил фонарик. Прислушался — ни звука. Может, показалось? И все же, ни на что не надеясь, закричал:

— Эй, кто там? Спасите!..

В ответ кто–то крикнул на незнакомом языке и направил на берег луч фонаря.

— Спасите! — уже что было силы закричал Анри и замахал руками.

Его заметили с лодки. Послышался плеск весел, и спустя некоторое время лодка приблизилась к берегу.

Его снова осветили фонарем, и лодка уткнулась носом о камень совсем рядом. Кто–то протянул руку, и Анри, еще не веря своему счастью, в изнеможении перевалился через борт. Рыбаки–марокканцы с любопытством смотрели на него. Анри жестами объяснил им, что упал со скалы, — они цокали языками и недоверчиво улыбались.

— Танжер… — сказал Анри и показал в сторону города.

Рыбаки поняли его, заговорили о чем–то быстро, качая головами. Анри протянул им несколько монет.

— Танжер! — повторил он.

— О–о! — Рыбаки сразу же сели на весла и погнали лодку к городу. Высадили Анри у порта, разыскали такси, рассказав что–то водителю. Тот немного понимал по–французски. Севиль объяснил ему, что хочет поговорить по телефону, и позвонил Дубровскому: не мог же появиться в отеле в таком виде.

Серж спросил взволнованно:

— Где ты и что случилось? Бонне поднял на ноги полицию…

Анри не дал ему договорить:

— Я сейчас приеду в отель, ты жди меня напротив, вынеси только мой костюм и ботинки.

— Что с тобой?

— Время не ждет… — Анри повесил трубку.

Через четверть часа он был уже возле отеля, где его ждали Дубровский и Бонне,

…Анри лежал в кровати, возле него пристроился на стуле Сергей, а Бонне, заложив руки за спину, ходил по комнате. Видно было, что комиссар нервничал и еле сдерживал гнев. Анри уже успел рассказать обо всем.

— Необходимо положить тебя в больницу. Рука рукою, а возможно, что–нибудь повреждено еще внутри, — сказал Дубровский.

— Вряд ли, — возразил Севиль утомленно. — Я бы почувствовал…

Бонне остановился возле кровати. Произнес категорично:

— Утром мы положим вас в частную больницу. Чтобы никто не знал, что вам удалось спастись.

Анри удивленно поднял брови.

— Зачем? — не понял. — Сейчас вы произведете налет на «Игривых куколок», и я уверен…

— А–а… — махнул рукой Бонне и снова начал ходить по комнате. — Вы сами не понимаете, что натворили.

Севиль расстроился.

— Мне удалось установить, — начал с досадой, — что в «Игривых куколках» находятся девушки, вывезенные из Франции.

— Мы установили бы это на день–два позже и сразу же накрыли всю банду… А теперь…

— Они же убеждены, что я погиб, и вряд ли всполошились.

— Здесь ваша первая ошибка. — Бонне оседлал стул, оперся подбородком о спинку. — Имеем дело со старыми волками, мадам Блюто наверняка упрятала девушек, да так, что днем с огнем не найдем.

Дубровский смотрел на комиссара с интересом.

— Вы абсолютно логично мыслите, Люсьен, — заметил он. — Насколько я понимаю, предлагаете блокировать ночной клуб и выяснить, там наши девушки или их уже вывезли.

— Я этого не говорил, — запротестовал Бонне, — но вы угадали ход моих мыслей. Кроме того, пока Ангел не знает, что мы установили надзор за клубом, он спокойно будет общаться с мадам Блюто. И с вашей помощью, Серж, мы узнаем, где они с полковником живут. Сейчас я позвоню моему другу в полицейское управление, он поможет мне разработать детальный план операции. — Вскочил со стула, забегал по комнате, уставившись в пол, будто там остались следы преступников. — Сейчас все зависит от нашей оперативности и умения законспирироваться, — продолжал весело, — поскольку играть придется не с простачками. Мне нравится эта игра. А вам, Серж?

Дубровский не согласился:

— Никогда в жизни не хотел бы сталкиваться с такими типами.

— Но ведь вы можете стать знаменитостью! Если этот Ангел на самом деле тот Ангел, газеты поднимут шум, а вы — первооткрыватель.

— Я хотел бы, чтобы восторжествовала правда…

— Не говорите., слава есть слава, и ваша журналистская звезда быстро пойдет в гору. Это будет сенсация: русский журналист сам, можно сказать, собственноручно задержал известного эсэсовца.

— Которого, может быть, уже нет в Танжере.

— Да, — спустился на землю Бонне. — Не будем терять времени. Иду в полицию, а вы позаботьтесь об Анри. Вот телефон… Договоритесь с врачом, чтобы он несколько дней никому не говорил о своем пациенте.

***

Бригада дорожных рабочих, созданная из переодетых полицейских, приступила к ремонту шоссе вблизи «Игривых куколок». Это не вызывало подозрения — мэрия давно собиралась отремонтировать дорогу, и сама мадам Блюто уже несколько раз просила городских чиновников ускорить эту работу.

На шоссе поставили знаки ограничения скорости, начали возить щебень, а Бонне и Дубровский устроились в небольшой палатке на возвышенности, откуда хорошо просматривались все подходы к клубу.

С утра вилла казалась пустой — никакого движения. Только около девяти из города прибыли два небольших фургона. Бонне вооружился биноклем и наблюдал, как из грузовиков выгружали мясо, колбасы, ящики с напитками. Порожние фургоны сразу же вернулись в Танжер. Еще до этого шоссе заполнили жители окрестных сел — пешеходы и велосипедисты, которые везли и несли в город на продажу фрукты и овощи. Кое–кто заворачивал и к «Игривым куколкам», видно, постоянные снабженцы.

Около десяти из гаража выехал «форд» старого выпуска. Шофер поставил машину перед главным входом и сам ушел в дом. Ждать пришлось недолго: в машину сели двое, и она двинулась по направлению к городу.

Бонне тихо позвал полицейского, рассыпавшего гравий по асфальту.

— Махмуд, задержи этот «форд» на минуту…

Когда машина поравнялась с палаткой, Махмуд выскочил на середину шоссе, махнул красным флажком. Машина остановилась.

Сергей, прилипший к окошку, вздрогнул: за рулем сидел Ангел.

— Он, — прошептал, — Франц Ангел…

— Второй, наверно, полковник Кларенс… — Бонне нажал на спуск микрофотоаппарата.

«Форд» снова двинулся: старая, обшарпанная зеленоватая машина, в каких, как правило, ездят люди среднего достатка. Комиссар нагнулся к микрофону.

— Марван, Марван, слышишь меня? Сейчас в Танжер выехал зеленый «форд» под номером триста тридцать семь — шестьдесят восемь. Установите наблюдение! В машине двое. Узнайте, куда они едут и где живут. Все…

«Форд» уже давно исчез за поворотом, а Бонне и Сергей все еще смотрели ему вслед. Затем комиссар толкнул Дубровского локтем в бок, подмигнул.

— Порядок! — сказал весело. — Я знаю Марвана, он вцепится в них, как репейник в хвост шелудивого пса. Можете считать, Серж, что вы не зря побывали в Танжере.

— У нас говорят: «Не хвались, идя на рать…»

— От Марвана им не уйти, — успокоил Бонне. — Хитрый и умный, бестия, прирожденный агент уголовной полиции.

…На вилле начинались повседневные хлопоты. Заспанные, полуодетые девушки бегали на кухню. Во дворе шоферы мыли две легковые машины — роскошный «мустанг» последнего выпуска и маленький красный «фольксваген». Затем из гаража выполз задним ходом «пикап», постоял у кухни и шмыгнул со двора не в Танжер, а по дороге, ведущей в поселок. Бонне пошевелился:

— Махмуд, эй, Махмуд, возьми мотоцикл и проследи за этим «пикапом». Только осторожно, не выдай себя.

Махмуд рванулся вдогонку не шоссейной, а грунтовой дорогой, наискось, подняв за собой шлейф желтой пыли.

— Махмуд знает здесь каждую тропку, — сказал Бонне удовлетворенно, — и никто его не заподозрит.

«Пикап» вернулся через час, а за ним и Махмуд. Поставив мотоцикл, присел возле палатки, сообщил:

— Там усадьба, и господин комиссар может представить, что прекрасная усадьба. Забор высокий, дом красивый. Два этажа, а перед зданием цветник. Гараж на три машины…

— Что «пикап»? — вышел из терпения Бонне.

— Пока я нашел дыру в заборе… — развел руками Махмуд. — Видел, как выносили из гаража корзины. Совсем пустые корзины, бросили их в кузов «пикапа», и он поехал.

Бонне спросил заинтересованно:

— Какие корзины, Махмуд? Что в них носят?

— Ну что?.. — не нашелся сразу тот. — С такими хозяйки ходят на рынок. Все носят.

— Значит, говоришь, пустые корзины из гаража… — раздумчиво протянул Бонне. — А тебе не показалось, что «пикап» вез их туда полными?

— Я подумал об этом, господин комиссар.

— Вот что, Махмуд. Подгони сюда мотоцикл, повезешь меня к той усадьбе. А вам, — повернулся к Дубровскому, — придется поскучать.

…Мотоцикл оставили в кустах за дорогой, и Махмуд показал Бонне дыру в заборе, через которую можно было заглянуть во двор. Комиссару это место не понравилось — первому попавшемуся прохожему видно, что кто–то любопытный прилип к ограде. Они обошли вокруг усадьбы, забор везде был высоким и без щелей. Бонне что–то недовольно ворчал себе под нос и замолчал, увидев неподалеку несколько густых деревьев. Остановился подле крайнего и попросил Махмуда:

— Подсади–ка!

Самого Махмуда не нужно было подсаживать — полез на дерево за комиссаром как кошка.

Отсюда двор был как на ладони. Пустынно, ни одной живой души. Но цветы вокруг росли буйно, следовательно, их поливали. И «пикап» доставил корзины, очевидно, с продуктами, вряд ли его посылали сюда за пустыми.

Они просидели на дереве с полчаса, Махмуд вертелся нетерпеливо, и Бонне должен был призвать его к порядку.

— Но ведь господин комиссар сам видит, что там нет ничего интересного, — стал тот оправдываться. — Пусто…

— Это–то и интересно, — возразил Бонне, — и если бы ты был дальновиднее, Махмуд, сидел бы тихо как мышь.

И на самом деле, их терпение скоро было вознаграждено. Из дома вышел человек в комбинезоне. Постоял возле цветника, внимательно осмотрел двор, затем подошел к гаражу и заглянул в маленькое окошечко. Недовольно покачал головой, открыл дверь, ступил за порог. Пробыл в гараже несколько минут, вынес что–то завернутое в бумагу и исчез в доме.

— Очень хотел бы я заглянуть в это окошечко, — зашевелился Бонне.

— Если господин комиссар прикажет, я сделаю это, — с готовностью предложил Махмуд.

— И испортишь мне всю обедню…

— Зачем же? — засмеялся тот тихо. — Никто меня не заметит. За клумбой можно проползти, а потом спрятаться за стеной.

— Но если из дома заметят тебя, поймут, что полиция следит за ними, и позвонят в «Игривые куколки». А это ни к чему… А в гараже, может быть, никого и нет…

— Не заметят! — заверил Махмуд. — Господин комиссар поможет мне только перелезть через забор…

— В конце концов, у нас нет другого выхода, — вздохнул Бонне и стал спускаться с дерева.

Комиссар не видел, как полз Махмуд между клумбами, потому что лежал в кустах и прислушивался. Если Махмуда обнаружат, поднимут шум… Но все было тихо» только трещали цикады однотонно и нудно.

Прошлой ночью Бонне ни на минуту не сомкнул глаз и сейчас еле сдерживал сон.

Махмуд появился внезапно: Бонне не услыхал ни шагов, ни малейшего шелеста листьев, просто какая–то тень мелькнула, и полицейский распластался рядом с ним. Уже по выражению его лица комиссар понял: что–то случилось.

Сон сняло как рукой. Спросил:

— Там есть кто–то?

— Женщины…

— Ты видел их? Подал какой–нибудь знак?

Махмуд засмеялся тихо и довольно.

— Я знаю женщин. Они бы устроили шум, и были бы неприятности. Я стоял и слушал…

— И что?

— Было плохо слышно. Одна из них пела по–французски, я знаю французский язык — не так ли, господин? — но не очень понял…

Бонне больше не сомневался.

— Французские девушки… — процедил сквозь зубы. — Заперты в гараже… — перебежал к мотоциклу, включил рацию. — Марван. Вы слышите меня, Марван? Срочно наряд полиции. Усадьба на двенадцатом километре от «Игривых куколок». Вы поняли меня, Марван? Как с пассажирами «форда»?.. Особняк на бульваре Наполеона? Вы молодец, Марван! Я уверен, их не выпустят. В особняке есть телефон? Вы понимаете меня с полуслова, Марван, я вам признателен…

Полицейская машина прибыла через час. Махмуд снова перелез через забор и открыл ворота.

Бонне постучал в дверь дома. Высокий марокканец выскользнул на крыльцо. Увидев полицейских, бросился назад, но комиссар преградил ему путь.

— Спокойно! — ткнул пистолетом в грудь.

Тот сразу поднял руки. Бонне обыскал его, извлек из кармана ключи.

— Кто еще есть в доме?

— Я один.

— Телефон.

— Здесь, в прихожей.

— А кто в гараже?

Высокий мужчина засуетился.

— Мадам наказала их и велела мне присматривать… Я не мог ослушаться, я служу у мадам Блюто… Если девушки капризничают, мадам наказывает их…

— Открой! — протянул ему ключи комиссар.

— Но мадам сердится, я могу сделать это только в ее присутствии.

Бонне молча подтолкнул его, и надсмотрщик больше не сопротивлялся. Открыл дверь гаража и первым вошел туда.

— Свет! — скомандовал Бонне.

Надсмотрщик включил свет. Узкое помещение с цементным полом. В углу — деревянные нары с какими–то тряпками. Под ними — девушка. Бонне поспешил успокоить ее:

— Полиция… Мы из полиции, не бойтесь нас…

Девушка смотрела испуганно. Наверно, все еще не верила. Вдруг надзиратель, на мгновение оставшись за спиной комиссара, рванулся к выходу. Он успел бы выскочить и закрыть за собой дверь, но поскользнулся, задержался и чуть не упал. Комиссар скрутил ему руки, щелкнул наручниками.

— К стене! — приказал. — Лицом к стене. Не оглядываться! — Подозвал из дома полицейского. — Последи за ним!

Только сейчас девушка начала все понимать.

— Вы правда из полиции? — вскочила с места.

— Комиссар Бонне, — отрекомендовался тот. — А вы из партии, вывезенной самолетом из Марселя?

Девушка заплакала.

— Неужели?.. Неужели это правда? Мы уже потеряли всякую надежду…

— Не знаете ли Генриетту Лейе?

— Боже мой, она здесь, рядом! — Девушка показала на стенку.

Тяжелые деревянные двери, обитые железом, поддались с трудом. Бонне решительно переступил порог.

— Мы из полиции, мадемуазель Лейе… — начал и осекся. Бросился вперед, вытаскивая нож. Неужели они опоздали?

Проволока, на которой висело тело, не поддавалась, комиссар пилил ее, ругаясь сквозь зубы. Наконец перерезал. Осторожно положил Генриетту на пол, опустился рядом на колени. Зачем–то делал искусственное дыхание, хотя руки ее были уже холодными. Поняв, что уже все кончено, встал и снял шляпу. Девушка за его спиной плакала. Бонне выпроводил ее из гаража. Что же, ему не привыкать к таким ситуациям. Было только жаль Анри, которого он уже успел полюбить. Подозвал полицейского.

— Девушку и этого, — кивнул на надзирателя, — отправьте в город. Вызовите врача. А мы к «Игривым куколкам».

***

Спальня Грейта была на втором этаже. Он уже разделся, но никак не мог уснуть, ворочался с боку на бок, наконец не выдержал и встал. Посмотрел в окно — у Ангела еще горел свет, и Грейт прямо в пижаме спустился к нему выпить и поболтать.

Ангел сидел в глубоком кресле под торшером и что–то подправлял карандашом в рисунке на большом листе картона. Пристрастие Ангела к рисованию казалось Грейту мальчишеством, он всегда высмеивал это и сейчас не удержался, чтобы не поиздеваться.

— Вы работаете так, словно хотите выставиться. Но за вашу мазню не дадут и цента, а вы же практичный человек, Франц.

Ангел не ответил. Прищурив глаза, рассматривал рисунок и, кажется, был доволен. Полковник взглянул ему через плечо: длинная улица, здания, машины, люди у витрин…

— Я своим «Контаксом» сделаю лучше, — пробормотал. — Ив цвете…

Ангел произнес с сожалением:

— Если бы не отец, я мог бы стать художником. Он был таким же ограниченным человеком, как и вы, Кларенс, и порол меня за рисунки.

— Вы неблагодарное существо! Скажите спасибо отцу, что теперь не нищий.

— Конечно, — согласился Ангел, — и все же в человеке живет стремление к прекрасному.

— Ну и покупайте это прекрасное за доллары, — засмеялся Грейт. — Нынче за десяток монет можно объесться этим вашим прекрасным.

— Зачем же так грубо? — оборвал его Ангел. — Когда я покончу с делами, буду только рисовать. Вам нравится современная живопись?

— Это что? Штучки, в которых ничего не разберешь?..

— И мне не нравится, — вздохнул Ангел. — Люблю старых мастеров: умели показать человека… Во время войны у меня было столько натуры…

— Это в концлагере? — ехидно заметил полковник, но Ангел не обратил внимания на его тон.

— Да, я мог создать чудесные портреты. Вы не представляете, сколько разных лиц прошло мимо меня. Галерея заключенных! Я мог бы стать знаменитым, Кларенс…

— Такую натуру вы можете купить и сейчас за бесценок.

— Э–э, нет… Там у человека все было обнажено.

— Вы не стали бы знаменитым художником, Франц. Вы бы сошли с ума…

Ангел улыбнулся. Что понимает этот полковник? Тот, кто не потерял рассудок, отправляя каждый день сотни людей в крематорий, обладает стойкой психикой. Но о чем продолжает говорить Грейт?

— Есть еще одна причина, помешавшая вам. — Полковник налил себе виски, отхлебнул. — Конечно, я не разбираюсь в этом, но вы сами выдали себя, Франц. Я редко когда бывал на ныставках, но заметил: людей большей частью привлекают портреты сильных личностей. А вы видели в лагере лишь покорность. Ничего не вышло бы, Франц. Между прочим, это одна из ваших ошибок, и не только именно ваших, но и вашего фюрера и всей вашей компании. Всех вы не могли уничтожить — хотели оставить покорных и бессловесных, говорили, людей низшей расы. — Полковник допил виски. — Вас ловко дурачили, Франц.

Ангел произнес вдруг почти торжественно:

— Тринадцать из пятнадцати девчонок, вывезенных нами из Франции, уже покорились мадам Блюто. Все же грубая сила где–то нужна, и вы знаете это не хуже меня… — Бросил картину на стол и решительно поднялся. — Эта покорность обеспечивает успех нашему с вами делу.

Полковник вздрогнул. Он вдруг подумал о том, что тревожило его в последнее время: внешняя покорность девчонок, за которой скрывается протест. И где–то это прорвется, где–то кто–то обведет их вокруг пальца.

— Вы счастливчик, Франц, — сказал Грейт, — а я никак не могу не помнить о расплате.

— Э–э, пустяк! Если думать об этом, меня бы не хватило и на неделю… — Это было сказано так, что полковник понял: Ангел не соврал. Да и правда, страх перед расплатой раздавил бы Франца за несколько дней, если бы он позволил себе хоть на минуту расслабиться. Но как может Ангел не думать о расплате? И можно ли вообще не думать? Если можно, то что это: сила или легкомыслие? Так и не решив что, Грейт с любопытством уставился на Франца. А тот продолжал: — Если бы мы с вами, полковник, были сделаны из обыкновенного человеческого теста, нас бы одолевали обычные сомнения, терзания и черт знает что. Мы бы захлебнулись в эмоциях, разве не так? — Грейт не ответил, но Ангелу и не требовалось его подтверждения. Разглагольствовал дальше: — Мы с вами не люди, Кларенс, мы с вами тоже своего рода куколки, и судьба решает за нас. Кто–нибудь дернет за нитку, и мы пляшем.

— Вы куколка?.. — ткнул в него пальцем Грейт. — Не смешите меня! Вы — дьявол, Ангел, сущий дьявол. Еще тогда, во время нашего первого свидания в том франкфуртском ресторанчике, как его?.. Ага, вспомнил, в «Веселом аду», я оценил вас…

— Прекрасно, — рассмеялся Ангел, — мне это нравится. Мы с вами — дьяволы из «Веселого ада»…

Зазвонил телефон. Ангел снял трубку:

— Кто это?

— Звонят из полиции… — говорил кто–то по–французски с сильным акцентом. — По поручению мадам Блюто…

— Вы говорите по–английски? — перебил Ангел.

— О–о, гораздо лучше, чем по–французски, — отозвался тот. — Слушайте меня внимательно. Только что на «Игривых куколок» сделала налет полиция. Мадам Блюто успела позвонить сюда. Можете мне верить. Ваши телефонные разговоры записываются, только сейчас я отключил аппарат. Ваш особняк блокирован. Одна полицейская машина на бульваре, а еще две отрезали отступление через сад. Есть ордер на ваш арест. Все, я спешу…

— Подождите! — заорал Ангел. — А что с Блюто?

— Ее арестовали.

В трубке щелкнуло, и Ангел со злостью бросил ее.

— Плохие дела, Кларенс… — Щеки его побелели, и это было настолько удивительно, что полковник улыбнулся. Ангела передернуло. — Я не шучу!

Грейт положил руку на его плечо.

— Я слышал все. Но у нас еще есть время…

— Полиция окружила здание.

— Попробуем прорваться. — Полковник окинул взглядом комнату. — Сейчас вы, Франц, подойдете к. окну и начнете раздеваться, потом выключите свет.

— Зачем?

— Делайте что вам говорят! — прикрикнул Грейт.

Ангел пожал плечами, но подошел к окну, снимая пиджак. Затем потянулся к торшеру, выключил свет.

— Я понял вас, — прошептал в темноте, — полицейские подумают, что мы легли спать.

Грейт слегка отодвинул штору, выглядывая. Подозвал Ангела.

— Видите, где их машина? — ткнул пальцем. — Метров за пятьдесят от дома…

— Да, все выходы отрезаны.

— Позовите Густава! — Полковник незаметно перешел на начальственный тон.

Ангел выбежал в прихожую. На цыпочках пробежал по коридору и тихо позвал:

— Густав… Ты слышишь меня, Густав?

Тот валялся на диване, рассматривая иллюстрированные журналы. Мгновенно вскочил.

— Чего вам?

— Иди–ка сюда. И тише…

Полковник снимал с себя пижаму прямо в коридоре.

— Нас окружили, Густав! — Тот потянулся к заднему карману. — Нет, подожди… Сейчас попробуем незаметно сесть в машину. Ты откроешь ворота. За нами пойдет полицейский «паккард», ты задержишь его. Автоматная очередь по шинам… Отходи, где–нибудь пережди ночь, а завтра позвони рыжему, он тебя устроит.

Густав кивнул и вытащил из–за шкафа автомат. Занял позицию у выхода из дома.

— Никаких вещей! — предупредил Грейт Ангела. — Только деньги, бумаги, и посмотрите, чтобы не осталось ничего, что могло бы навести их на наш след.

— Я не такой дурак… И не держу у себя ничего компрометирующего.

— Не вздумайте только включить свет в своей комнате.

Ангел обиженно хмыкнул:

— Я не ребенок.

Грейт побежал к себе на второй этаж. Решил не выключать свет и передвигался по комнате так, чтобы его тень не падала на окна. Пробрался на корточках от шкафа к столу, внимательно осмотрел содержимое чемоданов, отобрал все бумаги, фотографии, документы, оставил только белье и одежду. Проверил карманы в костюмах и плаще, натянул поверх сорочки спортивную куртку, надел ботинки на толстой каучуковой подошве. Пистолет положил во внутренний карман куртки. Еще раз внимательно осмотрел комнату и спустился к Ангелу.

Франц собирался, присвечивая карманным фонариком. Грейт посмотрел на окна. Ангел тщательно закрыл их шторами.

Полковник подождал немного, недовольно наблюдая за сборами Франца. Наконец не выдержал:

— У нас не так уж много времени…

— Если бы у вас было столько бумаг! — огрызнулся Ангел, но уже через несколько минут сообщил: — Все!

Стоял с небольшим саквояжем и выжидательно смотрел на Грейта. Тот приказал:

— Выйдем черным ходом. К машине ползти. Я открываю дверцу, вы, Франц, садитесь со мной. Ты, Густав, бежишь к воротам и открываешь их, как только я заведу мотор.

«Форд» стоял среди газонов, на бетонированной дорожке, ведущей к гаражу. Доползли к «форду» и немного полежали между машиной и газоном. Здесь вряд ли. кто мог их заметить — надо было подойти вплотную, чтобы увидеть их.

Полковник поднялся на локти, осторожно вставил ключ в замок, и тот щелкнул тихо, почти неслышно. Но Ангелу показалось, что кто–то выстрелил у него над ухом из пистолета. Даже приподнялся, чтобы бежать, не зная куда и как, но бежать…

— Тихо, вы… — сердито прошептал полковник. Он присел перед дверцами, открывая их. Тяжело навалился животом на сиденье, даже пружины заскрипели. Ангел забрался в машину следом за Грейтом. Согнувшись под щитком приборов, приказал Густаву:

— Давай к воротам!

Тому не надо было повторять: скользнул между газонами как уж и сразу исчез с глаз.

Мотор зарычал сердито и громко — на всю улицу; он заглушил скрип ворот. «Форд» словно прыгнул в черный проем, заревел еще сильнее и, ударявшись крылом о столб, выскочил на улицу.

«Паккард» двинулся за ним сразу, мягко и неслышно, словно пантера. Рев мотора «форда» заглушил остальные звуки» и полицейская машина катилась будто по инерции, даже автоматная очередь в этом гуле показалась нереальной. Затем автомат отозвался еще раз, более уверенно, и «паккард» сразу метнулся в сторону, остановился вздрагивая.

Густав не мог не попасть — когда–то с завязанными глазами лишь по звуку сражал человека на расстоянии пятидесяти метров, был уверен, что прошил шину «паккарда» первой же очередью, и стрелял второй раз для страховки. Убегая, старался держаться ближе к деревьям, чтобы не зацепила случайная пуля.

Ему стреляли вслед, но это не волновало Густава: эти полицейские плохо стреляют, а в такой темноте да еще из пистолета. Стреляя, они потеряли время, и Густав, метнувшись в переулок, знал, что его уже не догонят.

В самом деле, выстрел раздался где–то далеко на перекрестке. Густав спрятал автомат под пиджак и позволил себе перейти на быстрый шаг — начинались людные кварталы, и не хотелось привлекать внимания прохожих.

Он остановил первое же такси и приказал отвезти себя в противоположный конец города. Там дождался другой машины. Она довезла его до портового кабака, где Густав и пробыл до утра.

***

Вильгельма Крюгера можно было назвать олицетворением добропорядочности. Низкорослый, тучный, но подвижный, он носился пулей из угла в угол комнаты и говорил удовлетворенно:

— Вы правильно сделали, что пришли ко мне, поскольку более надежного укрытия вам не найти во всем городе. Единственный, кто знает об этом, — мадам Блю–то. Но она не заинтересована, господа, выдавать вас. Если вы улизнете, старой ведьме будет гораздо легче выкрутиться: не она же вывозила девчонок из Франции. — Подкатился почти вплотную к Ангелу, произнес сладко: — Так что с этой стороны позиции ваши безупречны. Но вы уверены в том, что оторвались от преследователей?

Крюгер обращался главным образом к Ангелу, будто от того одного зависело решение всех вопросов, и Грейту, который в последнее время чувствовал себя хозяином положения, это не очень понравилось. Счел необходимым вмешаться в разговор и произнес с достоинством:

— Мы не мальчишки, мистер Крюгер, и знаем, чем это пахнет… «Форд» бросили в противоположном конце города и добрались к вам на такси.

— О–о! Пусть извинит меня господин полковник, я никогда не сомневался в его умении заметать следы, — сказал Крюгер так, что трудно было понять, говорит он это серьезно или иронизирует. — Итак, наши позиции и с этой стороны безупречны. Однако, насколько я понимаю, вас не прельщает длительное пребывание в этом городе, хотя я считаю Танжер городом не только приличным, но и перспективным со всех сторон. Если бы эти местные обезьяны не совали свои грязные носы в наши дела… Но, господа, это, в конце концов, тема для другого разговора. А вам необходимо как можно быстрее смыться отсюда. Правильно я думаю, господа?

Ангел вздохнул, и Грейт понял, что у его компаньона все еще трясутся поджилки. Поэтому и решил взять на себя инициативу в переговорах.

— Мы покроем все затраты, мистер Крюгер, и надеемся, что за деньги в этой мерзкой стране…

— Не всегда… не всегда… — покачал головой толстяк и остановился перед Грейтом. — Сейчас, наверно, полиция блокировала все выходы из города, а мы, — вздохнул сокрушенно, — к сожалению, не можем купить всю полицию… Там есть ортодоксы, которые считают Марокко чуть ли не великой державой, понимаете, какая наглость, господа! С этими аборигенами трудно договориться, и я не в силах гарантировать вам ничего, полковник, кроме собственного гостеприимства, конечно.

Ангел зябко повел плечами.

— Но мы ведь не можем обременять вас… — счел необходимым вмешаться.

Крюгер расплылся в улыбке.

— Мы с вами старые коллеги, и мой долг протянуть вам руку помощи.

Грейту показалась подозрительной такая любезность, но он ничего не сказал. Решил выждать: пусть договариваются между собой, он вмешается лишь в случае крайней необходимости. Как–никак, а Крюгер был когда–то (если можно поверить в это, глядя на такую добродушную бочку, которая перекатывалась по комнате) штандартенфюрером СС, служил где–то в управлении имперской безопасности, следовательно, имеет голову на плечах и опыт выпутываться из сложных ситуаций.

— И все же, — Крюгер потер пухлые руки, — услуга за услугу. Это будет справедливо, господа…

Грейт насторожился: вот оно, главное, интересно, какую цену загнет этот проклятый мыльный пузырь? А Крюгер продолжал:

— Мы вывезем вас, господа, из Танжера в Испанию. В Мадриде встретитесь с господином Робертом Штайнбауэром. — Грейт удивленно поднял голову: во время войны он слышал имя этого эсэсовского офицера. — По его поручению вам придется совершить одно путешествие…

Полковник забыл, что решил не вмешиваться. Сказал запальчиво:

— У нас свои планы, мистер Крюгер, и мы не собираемся их ломать ради ваших мадридских знакомых.

Крюгер посмотрел на Грейта, словно впервые увидел, и полковник понял, почему этот мыльный пузырь, этот резиновый мяч, как он в мыслях называл Крюгера, имел чин штандартенфюрера СС. В глазах Крюгера Грейт прочитал презрение, холод, торжество и еще черт знает что — так, говорят, змея смотрит на свою жертву.

— Я не заставляю вас, мистер полковник, — криво улыбнулся Крюгер. — Я не имею права заставлять никого. Но поскольку ваши планы расходятся с нашими, вам придется поискать другое убежище. Я, правда, не выдам вас полиции, но и палец о палец не ударю, чтобы вывезти вас из Танжера.

Но полковник уже закусил удила.

— Я не потерплю никаких ультиматумов, мистер Крюгер, и по мне уж лучше иметь дело с полицией, чем… — хотел сказать «бывшем эсэсовцем», но вовремя вспомнил прошлое Ангела и осекся. — Чем с таким…..

— Вы хотите сказать — прохвостом?.. — Крюгер опять забегал по комнате. — Я не обижусь, полковник, поскольку я деловой человек и привык не обижаться на гм… на резкости во время спора…

— Минутку, Кларенс, — вступил в разговор Ангел. Начинался торг, а это была стихия Ангела, и Грейт здесь мог только напортить. Ангел понимал, что их карта в игре с Крюгером бита, и единственно, что они могут сделать, — дороже продаться. — Минутку, Кларенс, — повторил он, — прошу извинить, только мне хочется внести некоторую ясность. О каком путешествии идет речь, дорогой герр Крюгер?

Крюгер сел на край стула. Он знал, что закончится именно этим, но не мог скрыть удовлетворения. Всегда приятно, когда жертва начинает просить снисхождения. В такие минуты, черт возьми, начинаешь как–то больше уважать себя.

Произнес туманно:

— Я не имею права открывать вам все карты, господа, могу только сообщить, что путешествие это недолгое и очень перспективное. Вы будете полноправными членами корпорации и получите по двадцать процентов от чистой прибыли. А в целом сумма может достичь нескольких миллионов…

— Хотите загрести жар чужими руками? — сказал Грейт, но сказал так, по инерции, так как слова Крюгера удивили его и заставили совсем по–иному взглянуть на предложение «мыльного пузыря».

Ангел произнес быстро:

— Мы согласны. Да, мы с полковником согласны. Как вы думаете переправить нас в Испанию?

— Здесь у меня нет секретов, — засмеялся Крюгер. — Наша организация, которую возглавляет господин Штайнбауэр, имеет прочные связи с ОАС[2]. Вы слыхали об ОАС, господа?

— Кто же не слыхал об этих молодчиках? — проворчал полковник.

— Жизнь заставит вас относиться к ним с большим уважением, — многозначительно заметил Крюгер. — Именно они вывезут вас из Танжера.

— Собственно, для меня, — не изменил тона полковник, — безразлично, ОАС или другая чертовщина. Мне. опротивело в Марокко, и здесь уже не до выбора.

Но Ангел поинтересовался:

— И когда вы собираетесь организовать это?

Крюгер только развел руками, и Грейт удивился, какие коротенькие руки у него, совсем непропорциональные.

— Мне необходимо связаться с одним человеком. Несколько дней вам придется отдохнуть у меня. Прошу только не выходить из комнат. Здесь работают свои люди, но за всеми не уследишь. Еду вам будут приносить сюда, а если понадобится, звоните портье. Скажете: из номера Фрица Лазенгера.

***

Бонне зашел в особняк на бульваре Наполеона, насвистывая бравурный марш, хотя ему совсем не было весело. Сержанта Марвана, который вел наблюдение за объектом, этот марш допек больше, чем самый грозный разнос, и он униженно застыл на пороге.

Комиссар заметил это сразу.

— Не могу же я хвалить вас, Марван, — сказал, — вы проворонили их… — Подумав, приказал: — А сейчас, сержант, займитесь «фордом». Машина не иголка, и я уверен, что вы найдете ее.

Отсылая Марвана, Бонне имел в виду не только поиски машины, в которой преступники могли что–нибудь забыть. Марван с его виновато–обиженным видом все время почему–то попадался в поле зрения, а комиссару необходимо было сосредоточиться.

Начал обыск с комнаты Ангела. Не спеша перебирал вещи в чемодане. Этот бывший эсэсовец отличался аккуратностью — костюмы развешены в шкафу, пижама сложена, идеально отглаженные носовые платки. А в чемодане полный беспорядок… Выходит, преступники спешили. Вывод напрашивался сам собою — их предупредили.

Кто бы это мог сделать? И как?.. По телефону? Исключено: все разговоры, которые вели жители особняка, записаны. Но ведь Марван и двое с поста за садом утверждают, что никто не заходил и не выходил из дома.

И все–таки преступников предупредили…

Кто и как?

«Вот это и есть первая загадка», — подумал, но не стал ломать над ней голову комиссар.

Выбросил все из чемодана Ангела, простучал его, хотя был уверен, что ничего не найдет: немец ровно ничего не оставил бы в тайнике. В костюмах проверил карманы, потом сел в кресло под торшером, придвинул к себе рисунки на белом картоне. Наверно, рисовал Ангел: на картоне лежал отточенный карандаш. Бонне провел черту на рисунке — не нужно было быть экспертом, чтобы убедиться: рисовали именно этим карандашом.

Итак, Ангел любит рисовать. Рисунки неплохие, совсем неплохие. А уличный продавец фруктов с большой корзиной, наполненной бананами, просто замечательно схвачен.

Бонне вздохнул, отложил рисунки и поднялся на второй этаж. Тот факт, что Ангел рисует, смутил его, но уже на лестнице комиссар снова начал насвистывать марш. Свист помогал ему сосредоточиться. Черт с ним, с Ангелом, всякое бывает, он сам знал громил, нежно любивших своих детей…

В комнате полковника все было разбросано — брюки валялись на кровати, стул, на котором висел пиджак, был опрокинут, а одна домашняя туфля попала почему–то на стол и красовалась рядом с откупоренной бутылкой бренди.

По пиджаку и брюкам комиссар легко установил рост полковника — приблизительно сто девяносто сантиметров. В открытом баре отсвечивали полные бутылки виски, коньяка, вермута, даже русской водки. Полковник любил выпить, курил сигареты «Кемел», собственно, это все, что узнал Бонне в результате обыска.

Оставалась еще комната слуги. Марван видел его, когда полковник и Ангел возвращались с ужина, — за рулем «форда» сидел коренастый мужчина в спортивной куртке и берете — он и стрелял по шинам, задержав их «паккард».

Слуга почти не имел вещей: белье, несколько сорочек — вот и все. На тумбочке возле кровати Бонне обнаружил пузырек с приклеенным рецептом. Подумал: если лекарство куплено здесь, в Танжере, завтра же они разыщут аптеку, а там и врача, выписавшего рецепт. Если человек продолжает болеть, он снова обратится к врачу, как правило, к этому же.

Бонне взял пузырек, решив проконсультироваться с медиками.

Обыск больше ничего не дал — фактически ни одной ниточки, которая позволила бы выйти на след преступников.

Бонне поехал в отель. Сел на заднее сиденье, вытянулся, закрыв глаза, и ни о чем не думал. Хотелось спать, голова была тяжелой.

Уснул сразу же, как только дотронулся до подушки.

***

Бонне отпустил машину и шел пешком, не спеша и почтительно уступая дорогу встречным прохожим. Их было мало — обычная зеленая улица европейской части города. Здесь редко встречались магазины: жилые кварталы, застроенные двух–и трехэтажными виллами. Напротив одной из них комиссар остановился. Прочитал табличку: «Доктор медицины Виктор Лаперуз». Позвонил.

Доктор Лаперуз сразу узнал свой рецепт. Он запомнил даже больного: воспаление десен, и довольно серьезное. Мужчина говорил по–немецки и только немного знал французский. Может ли он опять прийти к врачу? Да, они договорились встретиться дней через пять–шесть. Когда это? Завтра или послезавтра. Доктор понимает, что визит комиссара полиции не для третьих ушей? Да, доктор понял это, и Бонне откланялся.

Разговор с доктором хоть и дал кое–что, но не настроил Бонне на оптимистический лад. Маловероятно, чтобы немец слуга снова пришел к доктору Лаперузу. Один шанс из сотни, может, и того нет, и все же следует последить за виллой доктора. Пост необходимо поручить Марвану — один раз он уже упустил их, теперь вцепится мертвой хваткой.

Комиссар повернул к скверу, сел в тени. Ему не давал покоя разговор с Мелани. Когда они с Сержем Дубровским беседовали с ней, расспрашивая о днях, проведенных в «Игривых куколках», Мелани вдруг вспомнила о случайно услышанном разговоре. Она точно помнила слова мадам Блюто, сказанные полковнику: «Если возникнут какие–либо осложнения, возвращайтесь к рыжему…» Это было ночью. Мелани сажали в «пикап», на котором мадам вывезла их из «Игривых куколок».

К рыжему… А кто он? Не разыскивать же всех рыжих в Танжере, хотя, наверно, их не так уж и много.

К сожалению, в полицейском управлении нет картотеки, где жители города подразделялись бы по цвету волос. Хотя в картотеке мог значиться преступник под кличкой Рыжий. Вчера Бонне попросил пересмотреть картотеку, но это не дало желанных результатов.

Комиссар написал прутиком на песке дорожки: «Рыжий»…

Мадам Блюто сказала: «Возвращайтесь к рыжему…» Итак, преступники когда–то уже жили у какого–то рыжего. Это мог быть и отель, и частная вилла. Но что их заставило переехать в особняк на бульваре Наполеона?

Бонне знал, что не может сейчас ответить ни на один из этих вопросов, но не мог выбросить их из головы. Наконец поднялся, решительно стер надпись на песке и направился в полицейское управление.

Тихие жилые кварталы остались позади — Бонне вышел на широкую улицу. Раньше он никогда не был тут, но, взглянув на улицу, подумал, что все же видел ее. Комиссар замедлил шаги. Да, он когда–то видел этот современный киоск с цветами, и деревья за ним, и столб с объявлениями. Так бывает иногда с человеком: попадает впервые в город, но кажется, что уже ходил по его улицам или просто видел их во сне… Но это туманные, отрывистые воспоминания, а здесь Бонне точно знал, что такой киоск с цветами он видел совсем недавно. Возможно, именно такой есть и на другой улице? Но он видел и киоск, и столб с объявлениями…

И Бонне вспомнил. Остановился, еще не веря в возможность такого совпадения, хотя в этом не было ничего удивительного: эту улицу нарисовал Ангел на одном из своих картонов.

Бонне достал сигареты, щелкнул зажигалкой, на секунду закрыл глаза, вспоминая рисунок Ангела. И там, как и сейчас, на первом плане киоск с цветами, но рисунок сделан с иной точки, как бы рисовали сверху.

Комиссар поискал глазами, откуда можно увидеть такую панораму. Справа — универсальный магазин, напротив — банк. За магазином, вплотную к нему, возвышалась семиэтажная громада отеля. Из его окон и открывалась панорама улицы.

Комиссар бросил недокуренную сигарету на панель. Может, Ангел живет здесь?.. Еще раз скользнул взглядом по стеклянным этажам отеля и повернул назад…

Своим фасадом отель выходил на другую улицу, и для того, чтобы подойти к парадному входу, нужно было обойти чуть ли не квартал. Бонне повернул за угол, посмотрел на зеркальные двери отеля и присвистнул от неожиданности: с вывески отеля кричал золотистый петух.

И отель назывался «Рыжий петух».

«Возвращайтесь к рыжему», — сказала мадам Блюто полковнику. Следовательно, они здесь!

Бонне захотелось сразу же зайти в отель, взглянуть в карточки проживающих. Нет, это не сделал бы даже неопытный агент. Нужно произвести в отеле неожиданную проверку. Ночью либо на рассвете, пока все спят и не ожидают полицейского налета. Только теперь следует быть более осторожным — про объект налета должны знать лишь он и начальник полиции.

***

В четыре часа утра две большие полицейские машины и легковой «паккард» остановились возле «Рыжего петуха». Через несколько минут отель был окружен.

Начальник полиции приказал сержанту:

— Без моего разрешения никого не выпускать!

Портье, спавший в маленькой комнате за стойкой, увидев полицейских, схватил телефонную трубку. Бонне бесцеремонно нажал на рычаг.

— Но я должен оповестить хозяина отеля господина Крюгера.

— Позвонишь немного позже….. — твердо произнес начальник полиции.

— Хозяин уволит меня с работы…

— Без разговоров! — прервал спор начальник. — Дай мне карточки клиентов!

Портье завозился под столом, и никто не обратил внимания, как он незаметно нажал на замаскированную кнопку. Только после этого передал начальнику полиции ящики с карточками.

— Есть незарегистрированные? — кратко спросил тот.

— У нас первоклассный отель, господин, и мы хорошо знаем порядки.

— Девушки?

— А где ж их нет?

— И то правда, — согласился шеф и обернулся к Бонне: — Я пересмотрю это хозяйство, а вы…

Комиссар понимающе кивнул.

— Мы пойдем в номера… — Протянул руку к портье. — Ключи от незанятых номеров? Вы будете сопровождать меня…..

Полицейские заняли посты на этажах. Портье постучал в дверь первого номера.

***

Ангел и Грейт занимали две маленькие комнаты за рестораном. Собственно, не комнаты, а каморки, но приходилось мириться и с этим. Неудобства компенсировались тем, что комнаты были хорошо замаскированы и человек, не знающий расположения номеров в «Рыжем петухе», не сразу сообразил бы, что в нише за помещением, где переодевались певицы, есть еще одни двери.

Грейт спал, когда к нему постучали. Повернулся на другой бок, но постучали еще раз. Полковник сел на кровати, спросил недовольно:

— Кто там?

Услыхал голос слуги, который приносил им пищу:

— Откройте…

Грейт поискал ногами шлепанцы, посмотрел на часы. Черт бы его побрал: было условлено, что их разбудят в восемь, а сейчас начало пятого. В восемь Крюгер должен был заехать за ними.

Полковник зевнул и открыл дверь. Проворчал:

— Зачем такая спешка? — Однако, увидев испуганное лицо слуги, спросил: — Что случилось, Мартин?

— В отеле полицейская облава!..

Полковник отступил на шаг.

— Какая облава?..

На пороге второй комнаты появился Ангел.

— Быстрее за мной, — сказал Мартин, — у нас еще есть шанс…

— Что ты придумал?

— Одевайтесь — и вниз!

Полковнику не надо было повторять: пижама полетела прямо на пол, застегнул только две пуговицы сорочки и потянулся за брюками. Но почему Ангел торчит на пороге?

— Вы что, не слышали? — сердито бросил шепотом. — Черт, куда девались ботинки? — Нагнулся, вытащил их из–под кровати. — Быстрее, Франц, сейчас здесь будет полиция!

Когда Грейт оделся, Ангел еще застегивал пуговицы сорочки. Потянулся за пиджаком, забыв снять пижамные брюки. А Мартин нетерпеливо переступал с ноги на ногу у порога. Полковник подтолкнул Ангела — черт с ними, с брюками, можно и в пижамных!

Мартин сделал знак следовать за ним. На цыпочках прошли коридор, спустились по крутым ступенькам. Мартин открыл какую–то дверь, и они попали в коридор, который вел из кухни к мусоропроводу. Остановились перед большими, обитыми железом дверьми. Рядом — узкое грязное зарешеченное окно. Мартин выглянул и сразу отпрянул. Полковник тоже потянулся к окну, но слуга сделал предостерегающий жест.

— Там полиция!

— Какого же черта? — Это прошипел полковник, но Мартин объяснил:

— Портье включил секретную сигнализацию и разбудил меня. Я успел позвонить хозяину… Ждите, вот и они…

На улице остановилась машина, какие–то мужчины на высоких тонах стали ругаться. Мартин осторожно выглянул в окно и зашептал:

— Дай бог… дай бог…

Грейт оперся плечом о влажную холодную стену. Нащупал пистолет в кармане. Надо попробовать прорваться.

— У тебя есть ключ? — спросил у Мартина, кивнув на дверь.

— Да.

— Сколько там полицейских?

За стеной снова послышались голоса, загудел мотор, и машина стала разворачиваться.

Мартин вглядывался в окно, стекло которого было затянуто паутиной. Заскрипели петли тяжелых железных дверей. Мартин инстинктивно отпрянул от окна, но затем снова прильнул к нему. Несколько секунд смотрел, потом выпрямился и отер пот со лба.

— Ну теперь все в порядке…

Полковник встал на его место, выглянул. Увидел капот грузовика, а на противоположной стороне улицы–полицейского.

— Что ты мелешь! — ткнул пальцем в окно. — Там…

— Спокойно! — оборвал его Мартин. И это было настолько неестественно для всегда выдержанного и вежливого слуги, что полковник остолбенел. — Сейчас я все объясню… Машину прислал хозяин. Это мусорщики, их пропустила полиция, они сейчас зайдут сюда, и вы натянете их комбинезоны.

— Ну и что ж… — не понял Ангел, но полковник только отмахнулся от него.

Мартин встал возле дверей, открыл их, осторожно выглянул в щель.

Мусорщики гремели ящиками, и этот грохот ворвался в коридор, как–то подбодрив всех троих. Полковник, не ожидая напоминания, стягивал с себя куртку. Увидев, что Ангел бессмысленно смотрит на него, взорвался:

— А вам что, нужно особое приглашение?

Тот дрожащими руками стал расстегивать пуговицы.

В коридор вбежал один из мусорщиков. Глянул на полковника, словно примеряясь — был немного ниже Грейта, но в конце концов какое это имело значение? — сбросил комбинезон и потянулся за брюками полковника.

Грейт вынул из куртки бумажник, сунул в комбинезон, на ходу застегиваясь.

— Ну? — нетерпеливо протянул руку.

— Что? — не понял мусорщик.

— Кепи…

Тот сорвал с головы кепи. Полковник посмотрел на Ангела.

— Быстрее… — выскользнул за двери. Схватил большую урну с мусором и потащил к машине.

Второй мусорщик стал помогать ему.

— Ключ в машине, — шепнул Грейту. — Хозяин ждет на проспекте… третий квартал…

Грейт, не отвечая, вырвал у него урну, и мусорщик исчез за дверью…

Полицейский, казалось, посмотрел на полковника подозрительно, но Грейт не спеша высыпал мусор в машину, спокойно повернулся к полицейскому спиной л двинулся обратно.

Ангела еще не было в мусоросборнике, и Грейт ругал его последними словами. Осталось еще три урны — он поднял одну из них и понес на вытянутых руках, не чувствуя тяжести, поскольку боялся выпачкаться. Но вовремя сообразил, что настоящий мусорщик никогда не станет так нести урну — он уже привык и к вони, и к грязи, это для него работа, а на работе следует экономить силы. Схватил урну удобнее, приловчился и высыпал мусор одним движением. Стукнул даже по дну урны и потащил ее небрежно, держа за одну ручку.

Ангел ждал его, зажав под пазухой саквояж. Полковник вспылил:

— Вы что! Не понимаете?.. — Выхватил саквояж, бросил в урну, засыпал мусором. — Тащите ту, — показал еще на одну урну, — высыпайте — и сразу в кабину… Я сам оттащу урны назад…

Но Ангел проявил выдержку. Пока Грейт таскал пустые урны обратно, Франц утрамбовывал мусор, правда, стараясь держаться к полицейскому спиной. Пусть тот стоял метрах в пятнадцати и не мог хорошо разглядеть его — береженого и бог бережет…

Полковник шел из мусоросборника медленно, хотя хотелось бежать. Обошел машину сзади и сел за руль. Только сейчас почувствовал себя увереннее.

Ангел стал на подножку. Сообразил, что машина пройдет почти рядом с полицейским, а стоя на подножке, можно повернуться к нему спиной. Кроме того, видел, что так делают мусорщики: им некогда рассиживаться — до следующего дома два шага…

Машина, развернувшись, выехала на улицу. Полицейский только посмотрел на нее, пропуская. Полковник включил скорость, нажал на акселератор. Сейчас поворот — и все!

В последний момент Ангел оглянулся и увидел: полицейский бежит следом за ними, вытаскивая пистолет и что–то крича.

***

Когда мусорщики стали возражать, что у полиции, мол, свои дела, а у них свои, сержант вызвал шефа. Тот распорядился:

— Пусть работают. Только проследите, чтобы был порядок…

Полицейский, стоящий возле мусоросборника, понял это указание правильно: два мусорщика приехали, два и уедут. Он безразлично наблюдал, как таскают урны. Перед этим заглянул в мусоросборник — там никого не было — и перешел на противоположную сторону улицы. От машины и урн исходила вонь. Кроме того, не все ли равно, где стоять: он не выпустит из здания никого — только этих двоих, в комбинезонах.

Полицейский хорошо видел, как мусорщики вытаскивали последние урны. Один сел за руль, второй стал на подножку. Машина прошла мимо него чуть ли не вплотную. Он скользнул взглядом по спине мусорщика, по его ногам и вдруг заметил, что тот как–то странно обут: в мягких комнатных тапочках.

Полицейский понял: здесь что–то не так. Закричал:

— Стой!

Но машина рванула вперед и уже поворачивала за угол. Выхватил пистолет и успел выстрелить, целясь в шины, но не попал.

Сержант выскочил из вестибюля.

— Ты стрелял?

— Мусорщики!.. — только и произнес полицейский. — Надо догонять!

Он бросился к мусоросборнику, заглянул за урны — никого. Ударил плечом дверь, ведущую в помещение, — закрыта. Выбежал на улицу и увидел, что сержант уже садится в машину.

…Бонне, услыхав выстрел, подбежал к окну. Номер, в котором он находился, был на втором этаже, и, увидев, что сержант бежит к полицейскому «паккарду», комиссар открыл окно, перекинул тело через подоконник и прыгнул. Подошвы ног обожгло, но боль сразу отпустила, Бонне перебежал улицу и бросился на заднее сиденье «паккарда», затормозившего возле него. За ним в машину ввалился полицейский, поднявший тревогу.

«Паккард» на повороте заскрипел тормозами: переулок короткий, и неизвестно было, куда повернули «мусорщики».

Сержант высунулся по грудь из окна машины, позвал постового. Тот показал направо.

Пока «паккард» набирал скорость, полицейский успел рассказать, что случилось.

Бонне громко выругался.

— Проворонили, — заключил. — Эх, второй раз проворонили!..

— Не все еще потеряно… — попробовал возразить сержант. Рассчитывал, что какие–то шансы у них еще остались.

Они не знали, куда повернули «мусорщики», шофер вел машину наугад, поворачивая из переулка в переулок, — наверно, так вертелись и те, стараясь как можно быстрее замести следы.

Минут через пятнадцать они заметили на проспекте брошенную «мусорщиками» машину. «Паккард» затормозил почти рядом с ней, и Бонне, посвистывая, обошел вокруг грузовика. Обратил внимание на следы шин, оставленные грузовиком от резкого торможения.

— Очевидно, — констатировал с досадой, — здесь их ждали. Эта улица ведет к порту? — спросил сержанта.

— Да.

— Сколько километров?

— Около двух.

Бонне бросился к «паккарду».

— У них есть минут семь–восемь форы. А если там им придется ждать?..

Комиссар не закончил свою мысль, но все поняли его. Бонне не подгонял шофера, тот и так делал все, что мог.

На рейде виднелись два сухогрузных судна, у пирса замер белый английский теплоход, черную маслянистую воду бороздили буксиры. На безлюдной набережной стоял серый длинный «понтиак». В нем сидел низенький толстый человек.

«Паккард» остановился впритык.

— Господин Крюгер, если не ошибаюсь? — спросил комиссар, выходя из машины.

Толстяк расплылся в улыбке.

— К вашим услугам… Вильгельм Крюгер… С кем имею честь?

Стоял, не закрывая дверцы, ухмыляясь, смотрел на Бонне и, казалось, весь светился добродушием.

Комиссар посмотрел на море. Из порта, оставляя пенистый след, выходил приземистый военный корабль. Французский флаг трепетал над кормой.

— Неужели?.. — выдохнул Бонне. — Неужели?..

Увидел торжество на лице толстяка и все понял. Преступники бежали на французском военном судне, на корабле, принадлежавшем его стране, а он ничего не мог сделать.

Обернулся к Крюгеру с любезной улыбкой — не хотел показывать толстяку своих истинных чувств.

— Мы вынуждены были произвести в вашем отеле небольшую проверку.

— Каждому свое… — двусмысленно ответил толстяк. — И что вы нашли?

— К сожалению…

— Ай–ай… — сокрушенно покачал головой Крюгер. — Кого–нибудь упустили? — Он явно издевался над комиссаром, а тот не мог даже обругать его.

— Я потрясен вашими способностями, господин Крюгер!

— Благодарю… Кажется, ваше имя Бонне? Слышал много похвального… — Толстяк сел в машину. — Чудесная погода, не так ли, комиссар? Сегодня приятно совершить небольшую морскую прогулку, — засмеялся победно. — Я вам не нужен? Заходите, у нас неплохая кухня, и я всегда буду рад вас видеть…

«Понтиак» медленно двинулся. Даже то, что толстяк не рванул с места, свидетельствовало о его торжестве.

Бонне снова взглянул на море. Сторожевик сделался совсем маленьким. Скоро он превратился в точку на горизонте, а затем совсем слился с ним.

Воздух над океаном чистый и прозрачный, а Бонне плохо видел — от гнева слезились глаза. Толстяк поставил ему сегодня мат.

Бонне вздохнул и направился к «паккарду». Надо набираться терпения: может быть, ему и удастся когда–нибудь отыграться.

Сеялся нудный дождь. Офицеры промокли, но держались бодро: выправка выдавала их, хотя все они были одеты в шинели с солдатскими погонами. Самые проверенные собрались здесь — сто пятьдесят офицеров СС, которым поручалось сопровождать шесть колонн грузовиков, направлявшихся в Австрию.

Человек в плаще со знаками различия группенфюрера СС говорил глухо, да и дождь мешал слушать, и все же офицеры слышали каждое слово:

— Господа, вам поручается весьма ответственное задание: сопровождать крайне важный транспорт. Дорога контролируется войсками… Каждая колонна охраняется танковым подразделением… Не сводите глаз с водителей!.. В случае опасности приказываю подорвать машины…

Расходились суровые и сосредоточенные. Воздух дрожал от гула дизелей, и, казалось, холодная, сырая ночь на каждом шагу готовит западню. Смотрели на шоферов подозрительно, хотя у каждого из них был немалый стаж службы в зондеркомандах, еще раз проверяли металлические ящики.

На ящиках — ни одной надписи, только порядковые номера. Офицеров заверили, что там — стратегический груз, необходимый для завершения нового секретного оружия, которое должно будет обеспечить перелом в уже проигранной войне. Поэтому так тщательно осматривали груз, уточняли систему сигнализации, еще раз инструктировали шоферов.

Двинулись…..

Вой грузовиков, грохот танковых моторов….. Двинулись, не зная, что везут совсем не стратегический груз, а сокровища Рейхсбанка и секретные документы главного управления имперской безопасности,

В длинных свинцовых контейнерах лежали слитки золота, в коротких — фальшивые банкноты. Миллиарды фальшивых фунтов стерлингов, изготовленные в Заксенхаузене, — они могли торпедировать всю экономику Великобритании. В квадратных ящиках, на которых стояла литера В, сохранялись секретнейшие документы, стоившие дороже золота: списки агентов гестапо во всех странах мира, бумаги с номерами зашифрованных счетов в международных банках, списки людей, которые могли получить по этим счетам сказочные суммы.

Один из офицеров имел при себе реестр, подписанный генералом Фрейлихом:

«166 миллионов 250 тысяч швейцарских франков;

299 миллионов 18 тысяч 300 американских долларов;

31 миллиард 351 миллион 250 тысяч марок в золотых слитках;

2 миллиона 949 тысяч 100 марок в бриллиантах;

93 миллиона 450 тысяч марок — коллекции марок и произведения искусства;

5 миллионов 425 тысяч марок — наркотики…»

Вообще богатства, лежащие в грузовиках, оценивались примерно в пять миллиардов двести миллионов долларов. Но об этом станет известно позже, во время Нюрнбергского процесса, а пока…

…Грузовики стояли почти вплотную друг к другу, и воздух не дрожал от рева могучих дизелей. Тишина, которая наступила, казалась гнетущей, коварной. Дорога, круто поднимавшаяся в гору, была вплоть до поворота, почти на километр, забита машинами.

Офицер с головного грузовика спрыгнул в кювет, сорвал несколько ярко–желтых, горьковато пахнущих цветов. Пожевал стебелек, вздохнул. Сказал шоферу:

— Такого еще не было. Кажется, будем загорать долго…

Из–за переднего грузовика вышел эсэсовец в длинном плаще, за ним еще несколько в черных мундирах.

— Груз из Баварии? — спросил он.

Офицер в солдатской шинели вылез из кювета.

— Я не имею права, оберштурмбаннфюрер…

Эсэсовец не дослушал его:

— Начальника колонны ко мне!

— Начальника колонны вперед!.. — покатилось от машины к машине.

Он уже бежал, высокий, худощавый, солдатская шинель еле прикрывала колени, и от этого он казался еще более высоким и долговязым. Оберштурмбаннфюрер ждал его не двигаясь и, когда начальник колонны остановился напротив и отдал честь, вынул из кармана бумагу.

— Приказ начальника главного управления имперской безопасности Кальтенбруннера. Вам надлежит вместе с офицерами и солдатами, сопровождающими грузовики, занять позицию в трех километрах отсюда у реки. Перережьте дорогу и обороняйте ее. Груз передайте моим людям!

Офицер внимательно изучил бумагу.

— Слушаюсь, оберштурмбаннфюрер!

Тот стал обходить машины, присматриваясь к номерам на ящиках, делал какие–то пометки в записной книжке. Возле машин остались лишь люди, одетые в гражданское.

Длинный свинцовый ящик привлек особое внимание офицера. Он похлопал обтянутой черной лайкой рукой по ящику, показал на соседние:

— Эти пять ко мне в машину. — Подумал и, ткнув на контейнеры, обозначенные буквой В, добавил: — И эти тоже.

«Опель–адмирал» оберштурмбаннфюрера, чуть не съехав в кювет, пробился к колонне. Эсэсовцы бросили в багажник длинные ящики, на заднее сиденье положили еще несколько квадратных. Оберштурмбаннфюрер обернулся к офицеру, сопровождающему его:

— Вам все понятно, Иоган?

— Да.

— Сделайте это ночью. До озера Топлиц осталось недалеко, и эти машины, — показал на грузовики, — можно пустить под откос. Затопите ящики как можно дальше от берега. Впрочем, там будет Келлер, и он покажет где…

Шофер открыл переднюю дверцу.

— В Зальцбург! — приказал оберштурмбаннфюрер.

…Он сидел сейчас в гостиной комфортабельной квартиры на мадридской улице Кастельон де ла Плана. Такой же подтянутый и энергичный, как почти двадцать лет назад, когда он встретил грузовики с ценностями «третьего рейха», возраст выдавали только морщинки на лбу и седина. Седина смягчила острые терты лица: никто, встретившись с ним впервые, не подумал бы, что это один из бывших помощников самого Кальтенбруннера. Костюм от лучшего мадридского портного подчеркивал его спортивную фигуру, белоснежная сорочка, казалось, хвасталась своей чистотой, да и все вокруг свидетельствовало о богатстве хозяина квартиры: мягкие кресла, пушистый ковер во весь пол, бар с рядами бутылок чуть ли не со всего мира.

Хозяин сидел, свободно вытянув ноги и откинувшись на спинку кресла, курил сигару, исподлобья смотрел на своих собеседников, словно хотел понять, на что они годны.

Ангел почти ничего не пил, был начеку: знал о волчьих привычках оберштурмбаннфюрера СС Роберта Штайнбауэра.

Уже около часа сидели они в гостиной на Кастельон де ла Плана, а хозяин, казалось, и забыл о деловой стороне встречи. Штайнбауэр интересовался деталями их путешествия, проявляя потрясающую осведомленность, и полковник, громко смеясь, рассказывал о трюке Крюгера с мусорщиками.

Полковник тоже ощущал, что вся эта словесная эквилибристика является лишь преамбулой серьезного делового разговора — не случайно же Крюгер договаривался с оасовцами и сам лично привез Ангела и Грейта в танжерский порт. Но, собственно, не он был заинтересован в деловой части разговора, а этот седой сибарит, и Грейт спокойно подливал себе джин, слегка разбавляя его тоником.

Грейт не очень–то верил в россказни Крюгера о чуть ли не туристском путешествии, да еще и с миллионным вознаграждением, и догадывался, что седоголовый эсэсовец будет нажимать на них, но дешево продать себя он, Грейт, не собирается. Вот и наслаждался комфортом квартиры Штайнбауэра, удивляясь, почему краснеет и вертится на стуле Ангел. Правда, для Ангела Штайнбауэр все–таки бывшее начальство, но плевать вообще на начальство — и нынешнее и бывшее, если у тебя полный кошелек.

Полковник потянулся за сигарой. Штайнбауэр курил настоящие гаванские, и не какие–нибудь второсортные, а по пять долларов за штуку. Это возвысило Штайнбауэра в глазах Грейта, и он улыбнулся ему.

— Где вы достаете гаванские? Сейчас после событий на Кубе это настоящая редкость.

— Живем не одним днем, — ответил тот уклончиво, и Грейт подумал: этот делец умеет–таки заглядывать в будущее. Он знал, что Штайнбауэр возглавляет мадридскую фирму, поставившую свыше четверти всех материалов, закупленных американцами в Западной Европе на строительство военных баз в Испании: сборные ангары, стальные конструкции, трубы и прочее. А тот, кто поддерживает контакты с американцами, по мысли Грейта, не лишен ума.

— Крюгер говорил о какой–то поездке, — небрежно вставил полковник, глянув, как отреагирует Штайнбауэр.

Тот повернулся к Грейту всем корпусом, выдержал его взгляд и уверенно продолжал:

— Я не хочу, чтобы между нами были какие–либо недомолвки, господа, и поэтому предлагаю открытую игру. Мы выбрали вас потому, что гауптштурмфюрера я знаю давно, а о вас, — улыбнулся Грейту, — о вашей энергии и находчивости наслышался от Крюгера.

— Мне это льстит, мистер Штайнбауэр, — склонил голову полковник. — Однако слова в наше время…

— Самый дешевый товар, — закончил тот. — И я согласен с вами. Именно поэтому вынужден предупредить вас, что наш разговор не для третьих ушей…

— Вы могли бы и не предупреждать, — наконец подал голос Ангел.

— О–о! В вашей скромности я уверен! — отрезал Штайнбауэр, и Грейт подумал, что Ангел у него на хорошем крючке. — И все же я еще раз повторяю это, ибо наша организация…

Полковник удивленно вытянулся.

— Организация?

— Вы могли убедиться в этом. Ведь французский военный корабль…

— А–а… — понял Грейт. — ОАС и другие.

— Именно так! — подтвердил Штайнбауэр. — Однако мы уклонились немного, господа… Вы, наверно, слыхали о сокровищах, спрятанных во время нашего отступления в Австрийских Альпах. Должен проинформировать вас, что слухи о них если и преувеличены, то ненамного. Мы, правда, не имели тогда времени, чтобы спрятать все так, как надо, и некоторые тайники потом были раскрыты — частично случайно, частично из–за нашей спешки и, сейчас я могу признать это, из–за самоуверенности, граничащей с небрежностью. Но значительная часть ценностей все еще лежит в штольнях и озерах Австрии. К некоторым тайникам уже потеряны ключи, но не ко всем. Мне известны два тайника, в которых хранятся слитки золота и другие ценности. Я сам оборудовал эти тайники и принял меры, чтобы их не раскрыли… — Штайнбауэр сделал паузу, отпил лимонад из стакана. Он пил только воду и никогда не употреблял спиртного. Ни тогда, когда служил в СС, ни сейчас. Все делал на трезвую голову и редко когда ошибался.

Тогда он и на самом деле принял меры, чтобы ни одна живая душа не нашла тайников. Оборудовала их специальная команда из Заксенхаузена: десять специалистов — маляры, штукатуры, инженеры–строители. Под наблюдением ротенфюрера СС из отдела самого Штайнбауэра и двух эсэсовцев. После того как ящики были спрятаны, всех десятерых расстреляли. Оберштурбаннфюрер сам руководил операцией. А через несколько часов передал ротенфюрера и эсэсовцев специальной группе — их также расстреляли в его присутствии.

Штайнбауэр вздохнул и продолжил:

— В одном из тайников спрятано не только золото, но и документы, которым нет цены. Если мы станем владельцами этих бумаг, получим ключи от шифров секретных счетов в швейцарских и западногерманских банках. Вы понимаете, что это означает, господа?

Грейт давно уже отставил стакан и слушал не отрываясь. Спросил:

— Почему же вы за столько лет не попытались достать это золото?

— Дело в том, что вывезти столько золота из любой страны не так просто. Конечно, не будем преувеличивать сложность операции, но все же это не развлекательная прогулка по Альпам. Учтите и то, что у меня после войны сохранились э–э… кое–какие суммы и настоятельной потребности в этом золоте не было. Сейчас другой разговор. Возросшие масштабы деятельности нашей организации и некоторые другие факторы требуют все больших сумм, и консервация ценностей и банковских счетов нынче ни к чему.

— Скажите, — бесцеремонно прервал его Грейт, — уже пытались достать это золото?

— Вы немного опередили меня, полковник, — мягко улыбнулся Штайнбауэр. — Несколько месяцев тому назад один человек по фамилии Дорнбергер должен был раскрыть тайник и вывезти ценности, но… — развел руками, — он оказался типичным ослом. Контейнеры с золотом спрятаны в подвалах замка зальцбургского архиепископа. Замок средневековый, в подземных ходах сам черт запутается, и тайник можно искать, — довольно потер руки, — и сто лет… К сожалению, там, где я спрятал золото, сейчас находится одна из комнат книгохранилища. Разные древние манускрипты, рукописи, пергаменты и прочие глупости… Этот Дорнбергер действовал как идиот, его сразу задержали и обвинили в попытке выкрасть какие–то книги. Два года тюрьмы, господа, и я считаю, что он легко отделался. Однако Дорнбергеру известно расположение тайника, и черт его знает, какая муха укусит его… Как ни досадно, австрийские тюрьмы, естественно, охраняются, и ликвидировать этого осла не очень просто.

Грейт спросил прямо:

— Во–первых, я хотел бы знать, о какой сумме идет речь? В целом. И на что могу рассчитывать лично я?

Штайнбауэр ответил не раздумывая:

— Надеюсь, вы понимаете, что здесь не может быть уравниловки. Кроме того, я финансирую нашу э–э… операцию, обеспечиваю вас необходимыми документами, явками… Я уже не говорю о транспортировке золота из Австрии. Очевидно, придется арендовать самолет, поэтому, — нагнулся к Грейту, — мы и остановились на ва64 дорогой полковник. Короче, я не собираюсь торговаться и считаю, что двадцать процентов от общей суммы вам будет достаточно.

— И это составит?

— В подвалах зальцбургского замка я спрятал пять контейнеров с золотом, каждый из них весит сто килограммов.

Полковник быстро подсчитал:

— Полтонны… Приблизительно шестьсот тысяч долларов. Итак?

— На вашу долю сто двадцать тысяч.

— А второй тайник?

— Сейчас трудно дать точный ответ. Дело в том, что…

Штайнбауэр на мгновение закрыл глаза. Боже мой, как быстро летит время: сколько лет прошло с того холодного декабрьского дня сорок четвертого года, а он помнит все до малейших деталей, словно это случилось вчера…

Погода мерзкая: дождь с мокрым снегом, дождь и туман — единственная отрада, что ни одна английская или американская свинья не появится в небе и можно спокойно ехать по городу, не боясь воздушной тревоги. Он сидит за рулем мощной спортивной машины — тогда он еще был молод и любил сам водить машину, несмотря на то, что был одним из прославленных эсэсовских офицеров рейха и занимал секретную должность в главном управлении имперской безопасности.

Вот и нужное здание на окраине Страсбурга. Чугунная ограда, от ворот — асфальтированная дорожка к дому. Два эсэсовца проверяют документы. Впереди — бронированный «хорх» Кальтенбруннера. Лица своего шефа Штайнбауэр не видит, но отлично представляет, как смотрит Кальтенбруннер на часовых: спокойно и пронзительно. Наверно, нет в Германии эсэсовца, который с первого взгляда не узнал бы шефа главного управления имперской безопасности, но порядок есть порядок, и Кальтенбруннер сам приказал бы расстрелять часовых, если бы они не проверили у него документы.

«Хорх» медленно двинулся, и Штайнбауэр подъехал к воротам. Пока эсэсовцы изучали его документы, оглянулся и помахал рукой оберштурмбаннфюреру — пассажиру «опель–адмирала», остановившегося сзади почти вплотную к его машине.

Штайнбауэр всегда симпатизировал этому человеку: чувствовал, что он один из немногих, кто не завидует ему. А это не так просто — не завидовать любимцу фюрера, обладателю высших наград рейха. Они с Эйхманом не были друзьями, только иногда перебрасывались несколькими словами, Штайнбауэр с удовольствием обедал вместе с оберштурмбаннфюрером за одним столом в маленькой столовой для избранных. У Адольфа всегда было много работы, может, он не имел времени завидовать кому–либо, а может, знал, что большинство работников главного управления имперской безопасности завидуют ему, Адольфу Эйхману, поскольку с ник считается сам Гиммлер и его знает и ценит даже фюрер.

Штайнбауэр подождал Эйхмана перед входом в вестибюль, они вошли в зал вместе и сели рядом — всегда приятно сидеть рядом с человеком, понимающим тебя и перед которым нет необходимости скрываться.

Шеф гестапо Мюллер издали поклонился им, хотя и Штайнбауэр и Эйхман были всего лишь оберштурмбаннфюрерами СС — чин не очень–то большой, примерно то же, что подполковник в армии. Но что такое чин, если сам фюрер подарил Штайнбауэру собственную фотографию с дарственной надписью.

Зал постепенно заполнялся. Были люди, которых Штайнбауэр видел впервые, преимущественно уже пожилые, в строгого покроя сюртуках. Даже генералы СС подобострастно жали им руки.

— Крупп!.. — объяснил Эйхман, когда сам Кальтенбруннер пошел навстречу одному из черных сюртуков.

Наверно, в ту самую минуту родилась у Штайнбауэра зависть к этим внешне неприметным и сдержанным людям — настоящим хозяевам не только его, а даже рейхсминистров; зависть, все время движущая им и наконец сделавшая человеком, словно две капли воды похожим на те черные сюртуки — хозяином одной из влиятельнейших фирм в Испании.

Но тогда его мысли не забегали так далеко, и он представлял будущее совсем не таким розовым. Советские армии вышли уже к границе Германии; и многие понимали, что война Гитлером проиграна. Эти собрались здесь, на окраине Страсбурга, чтобы спасти награбленное: потом, рассчитывали они, на месте разгромленного «третьего рейха» можно будет построить четвертый рейх.

Секретное совещание вел Кальтенбруннер. Решался вопрос, как быть со всем тем богатством, прибывшим в Берлин из оккупированных стран — из частных коллекций и музеев, из концентрационных лагерей, как распорядиться с золотом, купленным в нейтральных странах за фальшивые фунты стерлингов, и, наконец, самими фальшивыми фунтами?

Фактически делили добычу.

Штайнбауэр притих. Не удивлялся тому, как быстро и четко все решалось, его ошеломили суммы, которые делились среди присутствующих. Счет шел на миллионы. Герингу — восемь с половиной миллионов марок, Геббельсу — приблизительно столько же. Кальтенбруннер получил счет на имя Артура Шейдлера — три миллиона. Не обошли и Штайнбауэра — миллион.

Затем обсуждали оперативный план, систему псевдонимов и шифры, способы вывоза капиталов за границу — в основном в испанские, швейцарские, латиноамериканские банки.

Рассчитывали на то, что банкиры нейтральных стран гарантируют тайну вкладов — даже полиции они не дают сведений о размерах счетов любого клиента. Кроме того, эти банки не интересуются происхождением капиталов, фактически они не зависят от правительств своих стран.

Кальтенбруннер лично вел протокол совещания. Он знал, что доверять здесь нельзя никому. Поэтому персональные шифры счетов получили только самые доверенные лица. В основном ценности были положены на зашифрованные счета с условием: вклад может получить лицо, знающее шесть цифр. Определяли людей, которые знали бы по две цифры шифра, но не были знакомы друг с другом. Списки этих людей, так называемых «троек», хранились вместе с самыми секретными документами в главном управлении имперской безопасности.

…Как всегда, воспоминания растревожили Штайнбауэра. Не потому, что было жаль бывших коллег — каждому свое, одних ждала виселица, других, как и его, обеспеченная и сытая жизнь, — просто судьба еще одного контейнера, закопанного в забое старой шахты, не давала ему покоя.

В контейнере хранились списки «троек». Штайнбауэр знал, что найти второй его тайник, оборудованный в старой шахте, практически невозможно, и все же сомнения мучили его. Иногда казалось, горные породы сдвинулись и совсем завалили шахту, временами представлял, как кто–то случайно начал копать именно на этом месте. Понимал: это глупости, один случай из миллиона, но все же его бросало в холод, и кончики пальцев начинали чесаться, словно обмороженные.

Давно уже нужно было достать тот проклятый контейнер, но все откладывал с года на год.

В Австрии ему появляться было небезопасно: много кто еще помнил там его, даже пресса иногда вспоминала имя Штайнбауэра в связи с таинственным и бесследным исчезновением федерального президента Микласа накануне того дня, когда гитлеровцы оккупировали Австрию. Доверять же долю контейнера еще кому–нибудь Штайнбауэр не хотел — был слишком осторожен и понимал, что тайна, которую знают двое, уже не тайна. Все колебался, пока не разыскал Дорнбергера. Ему мог довериться. Но выяснилось, Дорнбергеру не хватило ума тихо и осторожно раскрыть хотя бы один из двух тайников. А жаль: через год исполнится двадцать лет со времени страсбургского распределительного совещания, а по закону деньги, лежащие на зашифрованных счетах, становятся собственностью банка, если в течение двадцати лет никто не явится за ними. Поэтому и решил сейчас довериться Ангелу и этому американскому полковнику.

Ангел побоится предать. Он и полковник — достойная пара, стоят один другого. Да и не позарятся на золото, это каких–нибудь шестьсот тысяч, а если извлечь списки «троек», запахнет миллионами. Без его же, Штайнбауэра, помощи не смогут собрать «тройки», во всяком случае, если даже и попытаются, то тут им и конец придет. Он возглавляет организацию бывших эсэсовцев, и его рука достанет предателей везде. Грейт и Ангел не могут не понимать это.

Штайнбауэр решил не таиться и рассказал компаньонам о содержимом второго тайника. Грейт забыл о джине, а Ангел пересел ближе к Штайнбауэру, ел его глазами, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Мы достанем этот контейнер, если даже придется перекопать все штреки той шахты! — воскликнул полковник решительно.

— Мне нравится ваш оптимизм, — сказал Штайнбауэр.

— Но ведь вы знаете, что в Танжере у нас были неприятности с полицией, — вставил Ангел. — Может, полиция разыскивает нас и теперь. Там был агент Интерпола, а это всегда опасно.

Штайнбауэр не замедлил ответить:

— Вы получите настоящие испанские паспорта и вылетите прямым рейсом из Мадрида в Вену. История с девчонками вряд ли заинтересовала международную полицию настолько, что она объявит розыск в других странах. На всякий случай не останавливайтесь в отелях. У меня есть в Австрии свои люди, вы получите пароль и свяжетесь с ними.

— Я слыхал об этих сокровищах, — не удержался Грейт. — Среди офицеров оккупационных войск сразу после войны ходили об этом легенды.

— Кое–кто из ваших коллег, — криво усмехнулся Штайнбауэр, — неплохо нагрел на них руки.

— Это вы затопили ящики с ценностями в озере Топлиц? — спросил полковник.

Штайнбауэр кивнул.

— Я приказал бросить их туда, поскольку не было другого выхода. Дорога в горы была забита машинами, а противник висел у нас на хвосте…

— Недавно на озере работала экспедиция. Кажется, ее организовал журнал «Штерн»?

— Эти журналисты суют свой нос куда не следует… — буркнул Штайнбауэр. — Нам пришлось пережить несколько неприятных дней. Там, на дне, валяются ящики с документами, о которых лучше не вспоминать. К счастью, они подняли контейнер с фальшивыми фунтами стерлингов и, пока мы успели принять меры, достали только один ящик с архивами управления имперской безопасности. Эти документы так и не были опубликованы, хотя кое у кого руки чесались сделать это.

— Издатель «Штерна» ваш человек? — поинтересовался Ангел.

— Не совсем. Мы использовали другие способы…

— Такие? — засмеялся Грейт, подняв кулак.

— Там, недалеко от Зальцбурга, — повернулся к нему Штайнбауэр, — живет член нашей организации, его фамилия Хетель. Это он пояснил начальнику экспедиции, что кое–кто может не дожить до конца месяца.

— И тот поверил?

— Должен был, — нахмурился Штайнбауэр. — Много их было, охотников до чужого. И где они? Могли утонуть или сорваться со скалы.

— Хетель? — вдруг оживился Ангел. — Штурмбаннфюрер СС Вольфганг Хетель?

— Вы знаете его? — насторожился Штайнбауэр.

— Нет, но слыхал о нем. Много раз.

— Сейчас Хетель сделался учителем. Парадокс. Вольфганг Хетель — и воспитание сорванцов… Я дал ему деньги, и он, когда его наконец выпустили из тюрьмы, открыл под Зальцбургом частную школу. Вблизи озера Топлиц. С того времени ни одна попытка пошарить по дну озера не увенчалась успехом…

— Почему же вы не поручили ему? — начал Грейт.

Штайнбауэр понял его с полуслова:

— Я знаю Хетеля, может, лучше, чем он знает сам себя. У него большие связи среди членов нашей организации, и, возможно, он попробовал бы сам найти ключ к шифрам. Это одна из причин, почему вы поедете в Австрию вдвоем. Вам, полковник, пальца в рот не клади, да и господин Ангел стреляная птица. Хетеля вы используете, но не доверяйте ему. Между прочим, у нас будет еще много времени, чтобы обговорить детали. Отдыхайте, господа, и ни о чем не думайте.

***

Дубровский сидел в пустом зале маленького бистро недалеко от площади Сен Андре дез Арт. Только что ему позвонил комиссар Бонне, и они договорились встретиться здесь.

Комиссар ничего особенного не сказал, просто спросил, не найдется ли у Сергея свободная минута, но было в его тоне что–то, встревожившее Дубровского, и он заторопился:

— Что–нибудь новое, Люсьен? О наших?

— У вас профессиональный журналистский недостаток, — заметил Бонне, — хотите знать все сразу. Подождите. Мне приятно увидеться с вами, поговорить и, если не возражаете, выпить бутылку вина.

Сергей занял столик в углу возле окна, чтобы увидеть Бонне издалека. Комиссар обещал выехать сразу: от Поль–Валери до этого бистро добираться минут сорок, следовательно, «ситроен» комиссара вот–вот должен вынырнуть из–за угла.

Прошло полмесяца, как они вернулись из Танжера. Анри отправился куда–то в глушь Нормандии, подальше от людских глаз и людского любопытства, Сергей и Бонне встретились через день–два после возвращения; затем нахлынули срочные дела, обычная журналистская суета, и Дубровский все реже вспоминал танжерские приключения.

Задумавшись, Дубровский прозевал «ситроен» комиссара и увидел Бонне уже в дверях: тот заметил Сергея еще с улицы, так как проследовал с порога прямо к нему, широко улыбаясь и еще издали протягивая руку. Дубровский решил проявить выдержку и не расспрашивать комиссара. Но тот, отпив красного терпкого вина, прищурившись, начал сам:

— Интересная новость, мосье Серж. Я не хотел говорить по телефону, ибо не получил бы удовольствия видеть выражение вашего лица. Вам нравится это вино? — почмокал губами, с удовольствием отметив, как насторожился Дубровский. — Неплохое вино, хотя сравнительно дешевое. Я давно не пил его и поэтому назначил свидание именно в этом бистро. У хозяина всегда есть несколько бочек для настоящих ценителей, кто его знает, где он достает его… Упадок мелких хозяйств приведет к тому, что вино из Бургундии не отличишь от бурды… — неожиданно Бонне засмеялся довольно. — Проявляете выдержку? Но если вы узнаете, что Ангела…

— Арестовали?

— К сожалению, нет, — сокрушенно покачал головой Бонне. — Только видели, но снова упустили.

— Где?

— Вчера в Вене. Дубровский нахмурился.

— Он или нечистая сила, или просто везет мерзавцу!

— И то и другое… — подмигнул Бонне. — Как они нас обвели в «Рыжем петухе»?

— Что в Вене?

— Завтра утром я вылетаю туда, — объяснил комиссар. — Ангела видели возле станции проката машин. Полицейский узнал его, но не успел задержать: тот уже сидел в такси…

— Думаете, там и полковник?

— Его зовут Кларенс Грейт.

— Так быстро узнали…

— Вы недооцениваете возможности Интерпола и современные средства связи. Полковник Кларенс Грейт служил в американских оккупационных войсках в Западной Германии, а в начале года вышел в отставку.

— Прекрасная компания, — скривился Дубровский. — Наверно, этот Грейт бомбил немецкие города, а Ангел укоротил век не одному американцу. Сейчас же они нашли общий язык.

— Людям свойственно забывать прошлое.

— Иногда я удивляюсь вам, Люсьен. Неужели не понимаете, какое горе принес нам всем фашизм? Сколько лет были гитлеровцы во Франции?

— Я полицейский, и для меня превыше всего закон. Но не думайте, что мы спим спокойно, если фашистские генералы гуляют на свободе! Война оставила след в душе каждого из нашего поколения. Этот американский полковник — типичный подонок, Серж, ибо перелезть с одной стороны баррикады на другую может только подонок.

— Они дельцы, и война только временно развела их. Думаю, что этот, как вы сказали, Грейт легко исповедовал бы национал–социализм, если бы это было ему выгодно.

— Люди гибнут за металл… — усмехнулся Бонне. — Но думаю, Ангелу и Грейту недолго осталось гулять. Они разозлили меня… Я был в маки, Серж, и мы воевали с бошами. Я не коммунист, и ваш аскетизм не может служить мне идеалом, но мы смело дрались с фашистами. Ну, я не сбрасываю со счетов и обыкновенную ненависть к оккупантам, подсознательный процесс — этим были заражены почти все французы. Но в маки шли самые смелые или, если хотите, самые идейные — среди нас больше всех было коммунистов, и я успел подружиться со многими, хотя, повторяю, не разделяю их взглядов.

— Вы говорите это так, словно извиняетесь.

— Но вы ведь коммунист, и мне не хочется обидеть вас.

— Мне приходится встречаться с такими закоренелыми реакционерами, что я воспринимаю вас как левого.

— А–а… — махнул рукой Бонне. — Наверно, так оно и есть. Но держите это в секрете, чтобы не проведало мое начальство.

— Когда вы были в маки, вы не думали об этом.

— Тогда все казалось проще… Здесь я, а там боши. А теперь, когда я встречаюсь с группой западногерманских туристов, точно знаю, что один из лих или два бывшие нацисты, но они все одинаково улыбаются, и попробуй узнать, кто из них о чем думает…

— Единственный выход: создать в ФРГ такие условия, чтобы никто из бывших гитлеровцев не мог поднять головы.

— Это уже из сферы высокой политики.

— Вы сами противоречите себе.

— Возможно, — согласился Бонне. — Но знаете, мне будет гораздо легче, если я поймаю Ангела. Думаю, его будут судить не как уголовного преступника.

— Если не передадут властям ФРГ…

— Он продавал французских девушек и будет доставлен во Францию.

— Итак, вы завтра вылетаете? — перевел разговор Дубровский.

Бонне хитро прищурился.

— Я знаю, что вы сейчас скажете,

— Не нужно быть ясновидящим.

— С удовольствием встречусь с вами в Вене. Я был уверен, что вы догоните меня, поэтому и позвонил.

Дубровский грустно посмотрел на часы.

— К сожалению, сам я не могу решить таких вопросов. Должен обратиться в посольство. Наше агентство, кажется, сейчас не имеет корреспондента в Австрии, а если и имеет, все равно, долго уговаривать мне никого не придется. Ангел стоит того, чтобы поохотиться за ним, подобный материал нечасто попадает в прессу, не так ли?

— Сенсация номер один! Я вам говорил уже когда–то, что ваше журналистское реноме…

— Пострадает, если вы не поймаете Ангела.

— У меня чешутся руки, а это — хорошая примета. Если хотите, могу довезти вас до посольства.

***

«Каравеллу» подтянули почти вплотную к зданию венского аэровокзала — гигантскому сооружению из бетона и стекла.

Бонне быстро сбежал по трапу и остановился, оглядываясь вокруг. К нему подошел человек в гражданском и спросил:

— Если не ошибаюсь, комиссар Бонне? — Бонне протянул руку. — Нам сообщили, что вы прилетаете этим рейсом. Инспектор Петер Кноль. Вам предстоит работать со мной.

Инспектор Кноль понравился Бонне. Высокий, на голову выше его самого, наверняка сильный и немного простодушный, поскольку у людей хитрых и скрытных редко бывает такой вздернутый нос и мягкая линия подбородка. Спросил:

— Вы заказали гостиницу? Я хотел бы отвезти вещи и сразу же заняться делом.

— Машина ждет нас. Вы будете жить в «Амбассадоре». В центре, но улица тихая, к тому же окна выходят во двор.

Глядя, как на автокарах везут горы чемоданов, Бонне спросил:

— В Австрии сейчас много туристов?

— Сезон в разгаре…

Бонне вздохнул: Ангелу и Грейту легче затеряться в пестрой разноликой толпе. Конечно, если они еще в Австрии и Вена не была для них перевалочным пунктом…

Получили чемодан, и носильщик провел их через служебный ход к полицейскому «мерседесу». Кноль сел за руль. Ехали молча, только иногда инспектор называл улицы, объясняя, мимо какого монумента или архитектурного памятника проезжали.

— Как вы узнали, что Ангел пользовался прокатной машиной? — спросил инспектора Бонне.

— Он взял такси напротив конторы по прокату автомашин. Полицейский, увидев, что не сможет задержать Ангела, зашел в контору и расспросил хозяина.

— Плохо, — сказал Бонне сокрушенно. — Он мог…

— Спугнуть хозяина?.. — понял его Кноль. — К счастью, полицейский оказался сообразительным. Он сказал, что расследует мелкое дорожное происшествие, поинтересовался только что возвращенными машинами и узнал, что розовощекий клиент сдал «крейслер», который брал за два дня до этого.

— Надеюсь, за этой конторой установлено наблюдение?

— Сразу же. Мы не входили больше в контакт с хозяином, ожидая вас.

Бонне незаметно скосил глаза на инспектора: Кноль все больше нравился ему. Попросил:

— Вот что, инспектор, необходимо проанализировать объявления в прессе. Предложения для работы девушкам. Эти типы объявляют, что нужны девушки для работы продавщицами, официантками, манекенщицами Стандартные требования: симпатичная внешность, не старше двадцати–двадцати четырех лет…

— Газеты не только венские?

— Конечно. Как правило, такие бандиты предпочитают вершить свои делишки в провинции.

— Там более наивные девушки?

— И меньше шансов встретиться с полицией…

— В этом есть смысл, — согласился Кноль. — Завтра получите информацию.

— Пусть будет завтра… — сказал комиссар. — А сегодня мы устроимся в отеле и после аудиенции у вашего начальства начнем работу.

— Мой шеф примет вас в половине первого… — Кноль затормозил возле подъезда.

Зеркальные двери, респектабельный швейцар — все свидетельствовало о фешенебельности «Амбассадора».

Ровно в половине первого Бонне встретился с шефом Кноля, молчаливым пожилым полицейским чиновником. Беседа носила сугубо формальный характер, однако Бонне остался доволен: шеф дал им с Кнолем полную свободу действий.

Выйдя из кабинета, Бонне предложил инспектору сразу же поехать в прокатную контору. Она располагалась на тенистой улице, застроенной старыми трех–и четырехэтажными зданиями. Улица эта ответвлялась от магистрали, переходящей за городом в шоссе с односторонним движением.

Кноль приткнул «мерседес» почти вплотную к рекламному щиту, который предлагал пользоваться услугами конторы господина Шрюбберса. Бонне открыл дверцу. Подняв глаза, увидел на панели в двух шагах от «мерседеса» полицейского. Удивился: когда они подъезжали, его не было.

Кноль объяснил:

— Я предупредил сержанта Урбана. Может, вы хотите расспросить его?

Комиссар поблагодарил кивком — честное слово, это не инспектор, а целый клад. Спросил у полицейского:

— Где вы видели этого типа?

Урбан показал на место метрах в тридцати от перекрестка.

— Я стоял там… Он вышел от Шрюбберса и сразу же остановил такси. Проехал мимо меня, и я узнал его… — Урбан вынул из кармана фотографию, показал Бонне. Комиссар с удовольствием взял открытку, вспомнив, как фотографировал Ангела на пыльной дороге под Танжером: всегда приятно увидеть дело рук своих. Кивнул сержанту, чтобы тот продолжал. — Но, к сожалению, такси вклинилось в поток машин, и я не смог догнать его. Сразу же позвонил в комиссариат, чтобы задержали такси…

— Его задержали через час, — добавил Кноль, — но Ангела уже не было. Таксист рассказал, что пассажира, остановившего его возле конторы Шрюбберса, он высадил где–то у оперного театра и не обратил внимания, куда тот пошел…

Бонне вернул сержанту фото.

— Вряд ли снова встретите его. Ангел человек осторожный и не ходит дважды по одному и тому же адресу. А сейчас, — Бонне круто повернулся, — в контору. Надеюсь, господин Шрюбберс там?

— Он предпочитает сам вести дела с клиентами, — пояснил сержант.

— Это вы хорошо придумали: дорожное происшествие… — похвалил Бонне. — Итак, версия остается той же, господа, мы расследуем дорожное происшествие. И я никакой не комиссар, а эксперт… Это оправдает мой акцент…

Хозяин конторы господин Шрюбберс был похож не на солидного коммерсанта, а на гаражного слесаря. Сидел не в конторе, а болтался по гаражу в довольно–таки замасленном комбинезоне. Везде совал свой нос, ругался с механиками в, кажется, знал болезни каждой из полусотни своих машин. Был хитер, ибо из разговора с сержантом кое–что понял и заявил:

— Я сам осмотрел тот «крейслер», господа, и, клянусь честью, он не был в аварии. Даже царапинки на нем нет. Вы можете сами убедиться в этом… — Шрюбберс шмыгнул в узкий проход между машинами и позвал туда полицейских. — Вот этот «крейслер», пожалуйста, можете даже обнюхать его, ничего не найдете.

Бонне обошел вокруг красивого двухцветного — спелая вишня и слоновая кость — лимузина. Спросил:

— Вы помните клиента, который последним ездил на этом драндулете?

— У меня нет драндулетов, — обиделся Шрюбберс. — Этот «крейслер» стоит…

— Извините, это действительно прекрасная машина.

— То–то же, — блеснул глазами хозяин, — и поэтому ее берут люди, у которых есть здесь кое–что… — показал пальцем на карман пиджака. — Да я и сам не дам ее какому–нибудь прощелыге. После разговора с сержантом я заглянул в свою книгу, господа, хотя, собственно, мог бы этого и не делать… — Сдвинул на затылок берет. — Здесь еще кое–что есть, и память не подводит… Этим «крейслером» пользовался господин Вейзенфельс. Иоахим Вейзенфельс, испанский подданный, турист, решивший полюбоваться нашими Альпами. Прекрасный отдых, господа, могу порекомендовать хороший пансионат в Штирии. Чистый воздух, вкусная еда и прочие красоты…

Бонне метнул на Шрюбберса такой взгляд, что поток его красноречия мгновенно иссяк.

— Сколько километров намотал этот Вейзенфельс?

— Восемьсот восемнадцать.

— Не так уж и много… — пробормотал Бонне под нос и потянул на себя дверцу «крейслера». — Машину мыли? — повернулся он к Шрюбберсу, хотя и без того было ясно, что над «крейслером» поработала не одна пара рук.

— У меня пока что гараж, а не сарай! — буркнул хозяин. — Попробовали бы поставить на место грязный аппарат…

Комиссар залез в «крейслер». Сел, вдыхая специфический запах машины. Действительно, Шрюбберс любит порядок и, видно, заставляет своих работников чуть ли не вылизывать автомобили. И все же на всякий случай попросил Кноля:

— Проверьте, нет ли отпечатков пальцев…

Тот завозился возле окон, проверил руль. Бойне ощупал сиденья, заглянул под них.

— Чистите машину пылесосом? — спросил Шрюбберса. — Так и знал… Откройте, пожалуйста, багажник.

Запасное колесо, комплект инструментов… Больше в багажнике ничего и не должно было быть. Комиссар зачем–то вынул заводную рукоятку, насос.

— Шина не спускала? — повернулся вдруг к Шрюбберсу.

Тот пожал плечами и позвал слесаря. Выяснилось, что запасным колесом действительно воспользовались.

Бонне отвинтил гайку, державшую запаску, поднял колесо. Пусто, только в щели кусочек грязной газеты. Комиссар потянулся за ним и вынул. Спросил у слесаря:

— Помните клиента, сдававшего вам эту машину?

Тот кивнул не задумываясь. Не мог забыть: клиенты, берущие напрокат машины такого класса, как правило, дают не меньше пятидесяти шиллингов чаевых, а этот вынул только десятку из набитого деньгами бумажника.

— Не могли бы вы вспомнить, что говорил вам этот клиент?

Слесарь отвел глаза.

— Вы из полиции?

— Да.

— Этот клиент сразу показался мне подозрительным, — растянул губы слесарь в угодливой улыбке. — Вот такой бумажник, — показал руками, преувеличив вдвое, — и глаза бегают. Наверняка аферист…

— Костюм хороший?

— Темно–зеленый в мелкую клетку. Только что от портного…

— У вас отличная память, — подбодрил Бонне. — Могу поспорить, что вы не забыли даже цвет его шляпы.

— Темно–серая, — оживился слесарь. — И если господину интересно, он носит оригинальный галстук. Знаете, такой узенький, плетеный, они в моде сейчас.

— Так о чем вы с ним говорили? — напомнил Бонне.

Слесарь придвинулся к комиссару, прошептал доверительно:

— Я сразу раскусил его. Точно, гангстер… Все после возвращения рассказывают о поездке, не скрывая, куда ездили, а этот как воды в рот набрал.

— Так все время и молчал? — не поверил Бонне.

— Почему же, — возразил слесарь, — хвалил наши дороги.

— Однако наткнулся на гвоздь!

— Я тоже засомневался — на автобане шину не проколешь… Спросил… Оказывается, они останавливались в каком–то мотеле, а там рядом строительство, ну и напоролись на что–то острое.

— В каком мотеле? — насторожился Бонне.

— Погодите… — слесарь потер лоб, оставив на нем грязные пятна. — Что–то он говорил, но не помню…

— Подумайте. Это очень важно!

Слесарь еще раз потер лоб.

— Он говорил, что было мокро и он выпачкался, потому что самому пришлось менять колесо… Стойте, кажется, мотель «Черный дрозд»… Конечно, как я мог забыть? Тогда еще подумал: разве дрозды бывают белые?

— Еще бы, это все равно, что красный воробей, — поддержал слесаря Бонне. — Следовательно, он там останавливался?

— Не знаю. Больше ничего он не сказал, отправился к хозяину расплачиваться…

— И на том спасибо, — произнес комиссар небрежно, будто слесарь ничего не раскрыл ему. Но сразу же подсластил пилюлю: — Интересно было поговорить с вами… Сигарету? — вынул из кармана пачку.

— О–о, французские! — Слесарь вытер руки ветошью, осторожно взял сигарету, положил за ухо. — Здесь курить нельзя, я потом…

Бонне подмигнул, и слесарь совсем растаял: свой человек, хоть и полицейский! Комиссар спросил у Кноля:

— Вы слыхали о мотеле «Мерный дрозд»?

— Какой же это мотель?.. — усмехнулся инспектор. — Придорожный ресторанчик.

— Где?

— На магистрали Вена–Зальцбург. Вернее, немного в стороне. Там проходит дорога к озеру — прекрасный пляж, привлекающий туристов, — вот и возник этот «Дрозд». Ресторанчик и несколько комнат для отдыха.

Комиссар протянул Кнолю грязный кусок газеты.

— Напечатано на днях, — показал он дату. — Не могли бы вы определить, что это за газета?

Кноль внимательно осмотрел газетный клочок, зачем–то даже посмотрел сквозь него на свет.

— Кажется, «Зальцбургер нахритен», но категорически утверждать не могу.

— Дайте на экспертизу, — попросил комиссар. — И вот что: возьмите напрокат этот «крейслер». Он понадобится нам на несколько дней.

***

Двухэтажный кирпичный домик, крытый красной черепицей, вырисовывался ярким пятном на фоне зеленого склона. Дорога делала здесь крутой поворот и спускалась к небольшому селению, за которым раскинулось на километр–полтора прозрачное озеро.

Черный дрозд, нарисованный на вывеске дома, пел свою бесконечную песню, не обращая внимания ни на машины, выбрасывающие смрадный перегар, ни на транзисторную истерику, ни на удивленные восклицания туристов, которые, глядя на село и озеро, громко сетовали на современную цивилизацию, оторвавшую их от такой природы.

Кноль остановил «крейслер» так, чтобы машину было видно из дома. Они с Бонне покурили минут пять, но никто из «Черного дрозда» не вышел к ним, хотя посетителей там, по всей видимости, было мало — перед отелем стояли только два одинаковых «фольксвагена» да потрепанная микролитражка то ли итальянского, то ли французского происхождения.

— Ну что ж… — проворчал наконец Бонне. — Двинулись!

Он медленно вышел из машины, постоял немного, потягиваясь и делая вид, что изучает окрестный пейзаж, пропустил вперед Кноля и остановился на пороге «Черного дрозда».

Небольшой полутемный и прохладный зал был пуст. Кноль присел у стойки, за которой стояла барменша, и заказал кружку пива. Жажда не мучила Бонне, и он попросил виски со льдом. Устроился немного в стороне, чтобы видеть дворик перед домом и не выпускать из виду барменшу.

Инспектор выпил свою кружку пива и попросил налить вторую. Это понравилось женщине. Бонне заметил на ее бледном лице что–то похожее на улыбку. Кноль счел возможным начать разговор.

— Вы из Мюнхена? — Кноль мог бы и не спрашивать — барменшу выдавал баварский акцент. Женщина не ответила, глянув подозрительно. И тогда Кноль, слегка вздохнув, бросил пробный камень: — Если бы нас не разделяли границы…

— Австрийцы сами виноваты в этом! — оживилась барменша. — Нас ждало большое будущее, и вы получили бы свой кусок пирога, если бы… — безнадежно махнула рукой.

— Нельзя стричь всех под одну гребенку!..

— Все сейчас стали умными! — отрезала барменша.

Инспектор отхлебнул пива.

— «Черный дрозд» принадлежит вам? — спросил после паузы.

— Угу, — кивнула головой барменша.

— А это кто? — показал на портрет дородного мужчины над верхним рядом бутылок.

— Муж.

— Жив?

— Если бы мой муж был жив, я не сидела бы здесь…

— СС? — заинтересованно блеснул глазами Кноль. — Какое вам дело? — грубо оборвала его женщина. — Пейте свое пиво и не суйте нос в чужие дела.

— Но ведь я мог служить вместе с ним…

— Под его началом были тысячи и тысячи, — немного смягчилась женщина. — Группенфюрер!

— О–о! — даже свистнул Кноль. — Налейте еще.

— Это ваш «крейслер»? — спросила хозяйка, ставя кружку.

— Неплохая машина… — неопределенно ответил Кноль. — Вы уже видели ее?

— У нас часто останавливаются венцы, — уклонилась от прямого ответа хозяйка.

— Есть свободные комнаты?

— Вам две?

— Да.

— К сожалению, осталась только одна, но большая — окнами на озеро.

— Сколько всего у вас комнат?

— Девять номеров — три двухкомнатных.

— Много туристов? Есть иностранные? Хозяйка глянула на Кноля подозрительно, но инспектор смотрел добродушно.

— Иностранные туристы предпочитают знаменитые курорты, — произнесла с огорчением, но сразу же взяла себя в руки и добавила равнодушно: — Машину можете поставить во дворе под навесом. Хорошая у вас машина… Венский номер… — Пошевелила губами, будто считала, и вдруг запнулась. Села, посмотрела исподлобья на Кноля, глянула искоса на Бонне. Повторила вопрос: — Машина ваша?

— Рылом не вышел! — пошутил инспектор. — Взял напрокат…

— А–а, — с облегчением вздохнула хозяйка, но смотрела настороженно.

Бонне понял, что она хорошо помнит двухцветный «крейслер» и узнала номер. Но через несколько минут комиссар пришел к выводу, что ошибся: хозяйка разговаривала с Кнолем приветливо, секундное волнение, охватившее ее, когда увидела номер «крейслера», еще ничего не означало. Однако ее спокойствие могло быть ловкой маскировкой: если хозяйка заподозрила их и знает, где Грейт и Ангел, она может предупредить Ангела, и тогда уловкам Бонне грош цена.

А если все же попробовать?

Бонне пересел ближе к барменше и заговорил:

— Нам назначил встречу в «Черном дрозде» один из моих друзей. Несколько дней назад он приезжал сюда на этом же «крейслере». Посмотрите еще раз на машину — таких немного, ошибиться трудно.

— Как зовут вашего друга? — спросила хозяйка, посмотрев на Бонне проницательно.

Комиссар произнес уклончиво:

— Иногда мы вынуждены менять имена… Он должен ждать меня здесь. Точнее, он с приятелем, американцем. Такой верзила. А мой друг, наоборот, среднего роста, с розовыми щеками…

Хозяйка отозвалась равнодушно:

— Я не видела таких. Может, они остановились в селе.

— И эта машина вам незнакома? — кивнул Бонне на «крейслер».

— Сейчас развелось столько марок… — вздохнула хозяйка. — Но такую вижу впервые.

Бонне вспомнил, как она запнулась, когда увидела номер «крейслера», и понял, что соврала.

— Ну что ж, — сокрушенно покачал головой, — возможно, они задержались. Подождем день–два… Можно взглянуть на комнату?

— Конечно… — поднялась хозяйка.

Она первой направилась к выходу и, не оглядываясь, вышла в коридор, заканчивающийся лестницей.

Бонне двинулся за ней, но внезапно остановился, незаметно подмигнул инспектору и сказал громко:

— Я догоню вас. Забыл в машине… — не досказав, что именно забыл, выскользнул в зал, поспешно прошел к дверям и преградил путь молоденькой красивой девушке. Та с любопытством посмотрела на Бонне, но сразу же опустила глаза и стала перебирать край фартука.

— Боже мой! — воскликнул Бонне с деланным пафосом. — Если бы я раньше знал, что в «Черном дрозде» такие горничные, никогда не проезжал бы мимо! Как тебя зовут?

Та блеснула глазами.

— Розмари.

Бонне вздохнул.

— И имя и красота!.. Жаль, что такой бутончик может увять в этой дыре.

— Летом здесь много туристов, — возразила девушка, — и бывает весело…

— У тебя сегодня свободный вечер? — Взгляды, которые девушка бросала на него, подсказали комиссару, что вряд ли стоит церемониться с ней.

Горничная заколебалась. Обернулась на «крейслер», снова посмотрела на Бонне.

Комиссар торжествовал: все время он ждал, не заинтересуется ли кто–нибудь машиной. Перед тем как зайти в бар, девушка обошла клумбу и заглянула в «крейслер».

— Вечером я занята, — ответила Розмари. — Сегодня утром ко мне приехали родственники…

— Случайно не в этом «крейслере»?

— Откуда вы знаете?

Бонне не дал ей опомниться:

— Господин Иоахим Вейзенфельс с другом? Какие же они ваши родственники?!

Девушка растерялась.

— Дело в том, что в этом «крейслере» приехали мы! — продолжал Бонне.

— С Эдгаром?

«Эдгар?.. Наверно, так сейчас зовут полковника…» — подумал комиссар и на всякий случай спросил:

— Ты уже соскучилась по нему?..

Девушка игриво опустила глаза.

— С ним весело…

— Эдгар всегда был настоящим мужчиной! — сказал Бонне грубовато. — Поедешь с нами к нему?

— В Якобсдорф? — вырвалось у девушки, но она сразу сникла, глянула недоверчиво и даже испуганно. Но Бонне смотрел открыто и доброжелательно. Это успокоило ее. — Не говорите только фрау Вессель… Она съест меня!

— Ты предупредишь фрау Вессель, что дома гости, и будешь ждать нас за поворотом. Пожалуй, не нужно, чтобы она все знала.

— Сегодня мало посетителей, и фрау Вессель управится в баре сама. Я пойду и договорюсь с ней.

Но Бонне не мог отпустить от себя девушку ни на секунду.

— Подожди! Они сейчас спустятся… — Пропустил горничную в зал. — Помни. Ты выйдешь первой и будешь ждать нас…

Девушка кивнула и заторопилась убрать столики. Бонне взял газету и сел у стойки. Хлопнула дверь, и Кноль сказал громко:

— Хорошая комната, и у меня нет возражении…

Бонне отложил газету.

— Вы же знаете мои вкусы. Если вам нравится, то мне и подавно. — Следя краем глаза за горничной, которая несла пустые кружки, добавил: — Жара… Вот бы искупаться в озере…

Поставив кружки, горничная перегнулась через стойку к хозяйке. Сказала просительно:

— У меня к вам, фрау…

— Ну? — перебила ее фрау Вессель. — Что еще нужно твоему отцу…

— О–о нет, фрау! — соврала беззастенчиво. — Маме что–то плохо, и я должна посидеть с ней… Сердце! И фельдшер сказал, что…

— Не одно, так другое. Лишь бы отлынивать.

— Не ведь посетителей в баре совсем мало, и я думаю…

— Она думает! Работала бы лучше. Только ради твоей матери…

— Спасибо, фрау Вессель, — обрадовалась девушка. — Когда ей станет легче, я прибегу. — Сбросила фартук, повесила в шкаф. — Мама будет благодарна вам.

Девушка чуть заметно глянула на Бонне и выскользнула из зала. Комиссар посидел еще несколько минут. Потянулся и переспросил инспектора:

— Так как вам мое предложение?

— Выкупаться? С удовольствием.

— Вот и хорошо… — Бонне обернулся к фрау Вессель. — Если нас будут искать…

— Они подождут здесь.

— Хорошо. Когда у вас обед?

— С четырех до пяти.

— Мы не задержимся, — пообещал комиссар.

Розмари ждала их за поворотом. Бонне успел предупредить Кноля, и тот затормозил, увидев девушку. К сожалению, он не знал, как проехать в Якобсдорф, и начал дипломатично:

— Эти сельские дороги настолько однообразны, что я никак не могу сориентироваться.

— Розмари знает здесь каждую тропинку, — подбодрил его Бонне, — и с ее помощью…

Асфальтированная лента поворачивала к озеру. Прямо шла дорога, покрытая щебенкой.

— Нам туда? — показал на проселок инспектор.

— Да… — Девушка пожала плечами. — Но как вы добрались сюда из Якобсдорфа?

— В объезд… — туманно объяснил Кноль.

— Это же далеко, а напрямик всего тридцать километров, — заметила Розмари.

— А какая дорога! — буркнул Кноль.

Они миновали село, и Бонне положил руку на плечо инспектора, предлагая остановиться. Повернулся к Розмари.

— Хватит шутить! — сказал строго. — Мы из полиции!

Девушка схватилась за ручку дверцы.

— Что вам надо от меня?

— Сейчас ты покажешь нам дом, где живут Вейзенфелье и Эдгар, — решительно произнес Бонне.

Девушка задумалась.

— Я скажу вам адрес, а вы отпустите меня.

Бонне чуть не рассмеялся: хитрость, граничащая с наивностью. Взял девушку за локоть.

— Ты не выйдешь из машины, пока мы не разрешим.

— Хорошо, — согласилась девушка. — Якобсдорф, Зеештрассе, семнадцать. Дом Клюпфслев… Но что сделал Эдгар?

— Ничего особенного, — объяснил Бонне. — Дорожное происшествие.

— А–а… — с облегчением вздохнула девушка. — Штраф?

Комиссар подмигнул Кнолю.

— Наверно, штраф, — закончил Бонне. — Вызывайте!

Инспектор взял микрофон, включил рацию, вмонтированную под сиденьем.

— «Форд» — четырнадцать… «Форд» — четырнадцать… Слышите меня? Ждем вас около Якобсдорфа. Маршрут, — склонился над картой, — через Гейденольдендорф… Понятно?

***

Знакомые журналисты устроили Дубровскому встречу с Фридрихом Гартенфельдом на второй день после приезда Сергея в Вену. Дубровского интересовал этот человек, так много сделавший для розыска бывших военных преступников. Картотека, которую Гартенфельд собрал фактически собственными усилиями, считалась одной из самых полных в Западной Европе. За несколько минут Гартенфельд мог найти данные о прошлой и нынешней деятельности как высокопоставленных лиц «третьего рейха», так и различных карателей, палачей, агентов и провокаторов.

Гартенфельд оказался худощавым и подвижным человеком с большими, темными, выпуклыми глазами, смотрящими живо и проницательно. Он сразу приступил к делу:

— Итак, вас интересует Ангел… Франц Ангел, гауптштурмфюрер СС, комендант лагеря смерти…

— Да, он был комендантом.

Гартенфельд не мог не заметить нарочито спокойного тона Дубровского:

— Вы были в этом лагере? Так я и знал. — Гартенфельд вынул из ящика конверт, помахал им в воздухе. — Это дело Ангела… Меня предупредили, что вы интересуетесь этой личностью, и я немного подготовился. Однако сразу должен вас немного разочаровать: как ни странно, но Ангелу удалось ловко замести следы, ведь о его гибели свидетельствуют факты на первый взгляд неопровержимые. В официальной прессе Германии опубликовано сообщение о смерти гауптштурмфюрера СС Франца Ангела во время бомбежки польского городка советскими летчиками. Действительно, в то время в городке дислоцировалась большая танковая часть, по которой и был нанесен удар вашими соотечественниками.

— Я помню то утро, — подтвердил Сергей. — Городок бомбили почти час. Многие заключенные молили бога, чтобы зацепило и нас: смерти никто не боялся, но во время бомбежки можно было и бежать…

— Бомба разорвалась в нескольких метрах от машины коменданта лагеря, когда он возвращался из городка. Вот, пожалуйста, даже документальное подтверждение этого факта. — Гартенфельд положил перед Дубровским вырезку из газеты. — Фотография сделана сразу же после налета. Перевернутая машина, виден номер, смотрите, воронка и даже труп. Изуродованный, конечно, взрыв бомбы — это не детская забава. Собственно говоря, нет повода для сомнений, ваши войска только вошли в Польшу, и эсэсовцы еще не заметали следов. Факт смерти Ангела ни у кого не вызвал подозрения. Гауптштурмфюрера, так сказать, списали. Имя его упоминалось на Нюрнбергском процессе, но что поделаешь — с мертвого ничего не возьмешь. Судили заместителя Ангела, и вы знаете, его казнили. Все это было настолько правдоподобно, что мне и в голову не приходило покопаться в этой истории. Правда, был один факт… Изучая архивные материалы, связанные с изготовлением фальшивых фунтов стерлингов, я натолкнулся на сведения о том, что связь между Штайнбауэром — вы, конечно, слышали это имя? — и его итальянскими агентами по сбыту фальшивых фунтов осуществлял человек, очень похожий на Франца Ангела. Но я не придал этому значения: наверно, у каждого человека есть двойник… Кроме того, к сожалению, гауптштурмфюрер был исключительно предусмотрительным человеком, — даже у меня нет ни одной его фотографии.

Дубровский вынул из бумажника снимок, положил перед Гартенфельдом.

— Ликвидируем это белое пятно. Снимок сделан три недели назад в Танжере.

Гартенфельд схватил фотографию так, как ребенок хватает новую игрушку.

— Неужели три недели назад? Вы уверены, что это Ангел? Где гарантия?

— Гарантия — это я… — позволил себе шутку Сергей. — Я видел гауптштурмфюрера СС Франца Ангела в лагере так близко, как вижу сейчас вас, а три недели назад мы выследили его в Танжере… Если же добавить еще этот документ, — показал Гартенфельду фотокопию письма Генриетты, — то доказательств будет достаточно…

— Ого! — только и сказал Гартенфельд, ознакомившись с письмом. — Но чем я могу быть вам полезен? Вы знаете больше меня.

— Сейчас Франц Ангел в Австрии.

— Не может быть!

— По его следам идет Интерпол.

Дубровский кратко рассказал, как они напали на след Ангела и Грейта и как ловко выскользнули преступники.

— Пока мы здесь беседуем, — произнес Гартенфельд, — ваш комиссар мог уже арестовать Ангела. Но мы не позволим судить его как уголовного преступника. Мы поднимем на ноги всю левую печать мира — Ангел заслуживает виселицы, и мы должны будем добиться, чтобы его повесили!

— Они могут снова обвести полицию вокруг пальца, — возразил Дубровский.

— Могут… — сказал Гартенфельд взволнованно, подергал себя за кончик носа и спросил у Сергея: — Вы уверены, что они охотятся за австрийскими девушками?.. Вряд ли… В Австрии это делать значительно сложнее, чем там, во Франции или Италии. У нас женщины больше заняты в производстве, да и вообще образ жизни, черты характера австриячек… Все это дополнительные трудности, а такие волки, как Ангел и Грейт, безусловно, взвешивают все и действуют там, где удобнее. Итак, последний раз вы видели их в Танжере, и бежали они от вас на французском судне… Так, так… От Марокко до Испании — один шаг, а оберштурмбаннфюрер СС Роберт Штайнбауэр, вероятно, бывший шеф Ангела, сейчас живет в Мадриде… Любопытное стечение обстоятельств, господин Дубровский. Как вы считаете?

***

Увидев строения Якобсдорфа, Кноль остановил «крейслер» на обочине под развесистой яблоней.

Бонне вышел из машины, несколько раз присел, разминаясь, сорвал зеленое яблоко, надкусил и бросил.

— Хелло, фрейлейн! — позвал он Розмари. — Не хотите ли подышать свежим воздухом?

Девушка не ответила. Забилась в угол и сидела насупившись.

Кноль показал комиссару на черную машину, перевалившую через холм за полем.

— Наш!..

Полицейский «форд» шел на большой скорости, подняв целую тучу пыли. Затормозил рядом с «крейслером», и четверо полицейских в гражданском выскочили из машины.

Бонне подошел к ним и кратко объяснил:

— Ангел и Грейт живут в Якобсдорфе, Зеештрассе, семнадцать. Пока мы ехали, фрейлейн, — он кивнул на Розмари, — рассказала, что это двухэтажный особняк с чугунной оградой. За ним усадьба, выходящая на другую улицу.

— Перекрыть отход с тыла, — понял сержант с «форда». — А вы будете брать их…

— Когда стемнеет, — уточнил Бонне.

…Дом Клюпфелей почти ничем не отличался от двух десятков других на этой улице: высокая красная черепичная крыша, узкие окна, перед домом цветник, несколько декоративных кустов. Дверь дома открыта, словно приветливо приглашает внутрь, рядом на скамейке сидит полный лысый человек, читает газету.

Бонне не рискнул сам подойти к дому, послал Кноля. Инспектор прошел мимо, ни на секунду не задерживаясь, и свернул на соседнюю улицу.

— У меня такое впечатление, — сказал Бонне, — что в доме никого нет. Окна на втором этаже открыты, на балконе спит доберман–пинчер. Тихо и спокойно…

— Подождем немного, — решил комиссар.

— Если они уехали совсем, мы напрасно теряем время. Если вернутся, мы встретим их с радостью.

— С радостью, говорите? — тихо засмеялся Бонне. — Как брат брата?..

Они подошли к киоску, выпили кока–колы и покурили. Стемнело. Кноль вышел на перекресток.

— Свет на первом этаже, — доложил, — остальные окна темные, может быть, на самом деле никого нет.

— Ну что ж, — вздохнул Бонне. — Идем…

Он подозвал сержанта, приказал ему держаться поблизости и в случае тревоги ворваться в особняк.

Пошли с Кнолем медленно, громко разговаривая, как будто два солидных бюргера возвращаются домой. У калитки дома номер семнадцать задержались, Кноль хотел было уже нажать кнопку звонка, но Бонне опередил его — толкнул калитку, и она открылась бесшумно: хозяин был аккуратный и регулярно смазывал петли.

На крыльце Бонне оглянулся. Увидев сержанта с полицейским на той стороне улицы, позвонил, поскольку дверь в дом уже была заперта.

— Кто там? — послышалось за дверью. — Иду, иду…

Клюпфель открыл, не переспрашивая. Не испугался, смотрел поверх очков вопросительно.

— Что нужно господам?

— Полиция!

— Пожалуйста… — засуетился, пропуская в дом полицейских. — Чем могу служить?

Бонне быстро прошел мимо.

— Включите свет! — приказал. Увидел лестницу на второй этаж, начал быстро подниматься.

— Там никого нет! — крикнул ему вдогонку хозяин. — Остерегайтесь собаки!

Действительно, за дверью хрипло залаял пес.

— Уберите!.. — Бонне пропустил вперед Клюпфеля. Тот пролез в дверь, поймал добермана за ошейник. В комнатах никого не было.

— Где Вейзенфельс и Эдгар? — спросил Бонне хозяина.

Тот улыбнулся понимающе:

— Жена повезла их на станцию. Они жили у нас, а сейчас едут в Зальцбург.

Бонне спросил:

— Есть у вас телефон? Какой номер вашей машины?

— В гостиной, — показал на первый этаж хозяин. — «Фольксваген», восемнадцать–триста сорок один…

— Сообщите городской полиции, Кноль! — крикнул комиссар. — Вы слышали?

— Конечно. Здесь никого нет.

Бонне обошел комнаты, заглянул в шкафы. Следов поспешных сборов не было, хотя… Бонне измерил взглядом Клюпфеля и достал из шкафа костюм. Хороший костюм из светлой ткани, однако брюки достали бы Клюпфелю до шеи.

— Чей?

— О–о! — удивился Клюпфель. — Герр Себолд забыл свои вещи…

Комиссар заглянул в ванну.

— Это тоже герра Себолда? — Он вытащил из–под полотенца дорожный несессер.

— Это мой, — запротестовал Клюпфель.

— «Сделано в Испании», — прочитал Бонне.

— Ну и что же? — притворился, что не понял, хозяин.

— Конечно, — согласился комиссар, — в Австрии много импортных товаров. Но не думаю, что сюда импортируют зубную пасту. — Открыл тюбик, выжал немного, понюхал. — Свежая…

— Сейчас несессеры так похожи один на другой, — стал оправдываться Клюпфель, — я мог и спутать…

— Когда уехали ваши жильцы?

— Около шести.

«Мы оставили «Черный дрозд» в пять часов четырнадцать минут», — подумал Бонне и спросил хозяина:

— А когда идет поезд в Зальцбург?

— Ушел четверть часа назад.

«Не врет, — понял комиссар, — все это легко проверить».

— Сейчас двадцать одна минута десятого… До станции двадцать минут езды. Что же они делали там почти три часа?

Клюпфель улыбнулся нагло:

— Я сам говорил им — не спешите… Но жена заупрямилась, что–то ей нужно было купить в магазине на станции. А знаете, как возражать женам…

Бонне не слушал его. Размышлял. Вряд ли здесь могло быть случайное стечение обстоятельств. Наверно, их предупредила фрау Вессель. Значит, они с Кнолем допустили ошибку. Когда и какую?

***

Фрау Вессель, машинально вытирая стойку, думала: позвонить в Якобсдорф сразу или дождаться Хетеля?

Вчера она сообщила Хетелю в письме, что два человека, прибывших из Испании, интересуются им, и получила ответ: герр Хетель посетит «Черный дрозд» завтра. Вначале она покажет Хетелю этих двоих новеньких из «крейслера», и пусть сам герр Вольфганг решает, как поступить. А пока она проследит за пассажирами «крейслера» — черт знает, может, это полицейские шпики, но почему второй говорит с акцентом? Может, Штайнбауэр на самом деле послал их вдогонку? Если это так, то они должны были бы знать пароль…

Фрау Вессель вздохнула и посмотрела на портрет мужа. Тот разобрался бы в этой ситуации сразу, у него был нюх, и он разоблачил не одного врага «третьего рейха». Бедный Клаус, принял цианистый калий, испугался петли. Дурак, уже вышел бы из тюрьмы. На Хетеля навешали столько обвинений, что никто не сомневался — присудят к смертной казни, а он уже третий год на воле, есть деньги, уважение людей.

Но почему они приехали на том же «крейслере», что и господин Вейзенфельс? Может, все же позвонить в Якобсдорф? Но, наверно, день ничего не решит. На этом фрау Вессель успокоилась. Увидев в дверях посетителя, улыбнулась.

— Пива! — крикнул тот еще с порога. — Жара, я выпью, кажется, бочку!

Этот Штригель, хотя и хороший механик, все же был болтуном, а таких людей хозяйка «Черного дрозда» никогда не уважала.

Выпив кружку, Штригель подвинул ее фрау Вессель, чтобы она налила еще, и сказал:

— На вашем месте я бы поговорил с Розмари. Она начинает путаться с кем угодно. Только что видел, как ее посадили в роскошную машину — двухцветный американский «крейслер»…

— Это мои жильцы, — объяснила фрау Вессель, — они поехали на озеро.

— На озеро, — налево, — возразил Штригель, — они же поехали в село.

— У Розмари заболела мать, и девушка могла попросить подвезти…

— Странно, — удивился Штригель, — вы, фрау Вессель, добрая душа, но я на вашем месте не доверял бы этой девчонке. Она обманула вас, ее мать здорова, я только что видел ее в магазине.

Хозяйка больше не слушала его. Налила пива, поставила перед Штригелем кружку, а сама подумала: «Напарнику Вейзенфельса понравилась Розмари, он даже приезжал за ней, и проклятая девчонка знает, где они живут. Дорога на Якобсдорф — через село, боже мой, неужели они уже на пути туда?»

Посмотрела на часы — двадцать минут шестого, — они отъехали пять минут назад. Немного успокоилась — еще есть время. Фрау Клюпфель — надежный человек, она устроит все как следует…

— Подождите, мне нужно срочно позвонить… — сказала фрау Вессель Штригелю.

…Бонне спустился на первый этаж: Клюпфель, закрыв собаку, пошел за ним. Зазвонил телефон, и Кноль взял трубку. Выслушав, он доложил:

— «Фольксвагена» под номером восемнадцать–триста сорок один на станции не было!

Бонне взглянул на Клюпфеля. Тот произнес с издевкой:

— А вы не допускаете, что жена высадила их в селе? Я ведь говорил, собиралась заглянуть в магазин… Могла передумать и не поехала на станцию. А они добрались автобусом.

Комиссар ничего не ответил. Стоял перед Клюпфелем, видел, как тот не может скрыть торжества, и думал, что розыск усложняется — теперь Ангел и Грейт знают: полиция напала на их след, и постараются сделать все возможное, чтобы замести его.

***

Хетель оставил машину на платной стоянке и отправился в ресторан «Райский уголок» пешком. Даже претенциозное название не спасало эту паршивую харчевню, и Хетель подумал, что с удовольствием подложил бы сюда, в этот мрачный зал, адскую машину, чтобы потикала немного и рванула ко всем чертям — и жуликоватого хозяина–макаронника из Рима, и грязные столики, и подозрительных посетителей. Так им и нужно, если не уважают свои желудки и довольствуются кухней сеньора Модзолетти!

Однако сам все же пришел сюда, хотя и знал, что будет есть и невкусный бульон, и твердые, как подметки, лангеты. Такие он не ел даже в тюрьме; там за деньги всегда можно было договориться о приличной пище.

Хетель вздохнул и подумал, что все–таки на воле лучше, и черт с ними, с лангетами Модзолетти, в конце концов, он ест их второй раз и, даст бог, последний.

Господин библиотекарь или, как он сам себя называл, хранитель рукописей зальцбургского архиепископа Георг Циммер еще не пришел, и Хетель занял его любимый столик — в углу, где зимой не дуло и была видна вся площадка перед рестораном.

Георг Циммер любил есть не спеша и разглядывать, что происходит на улице. Собственно говоря, во время обеда да вечером он только и общался с внешним миром. Всю свою сознательную жизнь господин Циммер проводил наедине с книгами и был вполне доволен своей судьбой. К женщинам оставался равнодушен и ни разу не улыбнулся даже самой красивой официантке «Райского уголка» Эмме, которая вот уже три года постоянно обслуживала его.

Георг Циммер больше всего в жизни ценил древний манускрипт, а среди его авторов не было женщин, и это определяло от начала и до конца его линию отношений с женским полом. Зарплаты ему вполне хватало на лучшую еду в «Райском уголке», а также на костюм — один на два года, да на разную мелочь. Квартира у него была служебная. — комната над подвалом, где хранились рукописи. Это удовлетворяло и администрацию, экономившую на зарплате сторожа, и его самого; если бы не посещение «Райского уголка», Георг Циммер неделями не выходил бы из замка.

Завоевать доверие Циммера было трудно. Можно было или подобрать к нему ключ, или совсем убрать — иного выхода ни Ангел, ни Грейт не видели, поскольку в одной из комнат нынешнего книгохранилища Штайнбауэр в свое время оборудовал тайник.

Идеальным было бы, конечно, войти в доверие к Циммеру, достать ключ и ночью, когда старик спит, раскрыть тайник и вывезти золото. Днем в подвал лезть безнадежно: у Циммера четыре или пять помощников, туда–сюда снуют любители старины, которым даже запах пергамента доставляет удовольствие.

Ангел и Грейт безвыездно сидели в Альт–Аусзее, маленьком местечке под Зальцбургом, где у Хетеля была частная школа. Жили в особняке Хетеля — никто не знал о них, кроме старой служительницы да Петера — эсэсовца, охранника и правой руки Хетеля, который служил когда–то под началом штурмбаннфюрера и чуть ли не молился на него.

Известие о том, что полиция напала на их след в Австрии, не на шутку расстроило Ангела. Особенно разозлился он, когда узнал, что детективы приезжали на двухцветном «крейслере», который они с Грейтом брали напрокат. И все из–за тщеславия полковника. Грейт, когда увидел «крейслер», чуть не умер — последняя модель, точно такая, о какой он Мечтал. Обошел вокруг машины, сел за руль и не захотел выходить. Ангел подсчитал, что за прокат «крейслера» придется платить вчетверо дороже, чем за «фиат» или «фольксваген», но Грейта словно что–то укусило. Заявил упрямо:

— Я доплачу свои, если вы уж такой скупой.

И вот получили… Слава богу, что хозяйка отеля своевременно раскусила этих субъектов.

Фрау Клюпфель отвезла их до Зальцбурга. Там пересели в такси, на котором добрались до села по соседству с Альт–Аусзее. Фрау Клюпфель за это время позвонила Хетелю, и тот встретил их в пивном зале. Отсюда до частной школы Хетеля — десять минут езды. Дождались темноты, чтобы любопытные глаза не заметили, что у хозяина школы гости. В конце концов, если бы кто–нибудь подсмотрел, тоже не страшно — к Хетелю иногда заезжали старые друзья, но береженого, говорят, и бог бережет. Именно поэтому они решили, что Ангелу и Грейту не стоит высовывать нос из дома и что библиотекарем должен заняться сам Хстель.

На следующее утро Хетель поехал в Зальцбург и целый день просидел, перелистывая странички манускриптов и присматриваясь к Циммеру и его коллегам.

За два дня Хетель более или менее изучил расположение помещений книгохранилища и успел познакомиться с его работниками. С некоторыми он заводил разговор о Циммере и убедился, что все с уважением относятся к шефу и склонны не замечать его странности. Вообще, решил Хетель, все здесь немного чокнутые. Он выбрал минуту и обратился с вопросом к самому Циммеру, но тот не принял его всерьез и направил Хетеля к своему помощнику. За эти два дня удалось установить, что Циммер — чрезвычайно пунктуальный человек и выходит из библиотеки только два раза в день — в «Райский уголок». И еще (это ему, смеясь, рассказал один из библиотекарей): у их шефа есть слабость — он лейблист.

Хетелю неловко было уточнять, что это такое, он только запомнил это необычное слово и засмеялся, подмигнув библиотекарю: вот, мол, какой старик, никогда не ждал от него такого, да и кто мог подумать. Однако в душе обрадовался: лейблист — это, наверно, член какой–нибудь секты или, дай бог, если оправдались бы его подозрения, тайного общества развратников. Если это так, Циммер у них в кармане, он сам откроет им двери и поможет грузить контейнеры…

Хетель побежал в обыкновенную библиотеку, чтобы заглянуть в справочник. Нашел нужное слово и разочарованно закрыл книгу. Лейблист, оказывается, собиратель обыкновенных гостиничных наклеек на чемоданах или на стеклах машин.

Вечером, рассказывая об этом, удивился, почему Ангел так обрадовался, что даже заерзал на стуле. Но тот ничего не стал объяснять и только попросил:

— Закажите мне телефонный разговор с Цюрихом… Хотя не нужно телефонных разговоров, лучше дам телеграмму и желательно не из Альт–Аусзее. Срочно!.. Заводите свою машину, Вольфганг.

— На вашем месте я бы все же рассказал… — начал недовольно полковник, но Ангел только отмахнулся. Закончив писать, показал листок Хетелю. Только после этого объяснил:

— Мой сын тоже лейблист. Мы телеграфируем ему, и он пришлет нам две–три сотни красивых наклеек, после чего вы, — обратился он к Хетелю, — имея на руках такое, с позволения сказать, богатство, попробуете познакомиться с этим старым козлом Циммером. Врите ему все, что угодно, меняйтесь наклейками — сердце коллекционера мягкое, как воск, и за день–два вы станете лучшими друзьями!

Это предположение Ангела оправдалось. Получив из Цюриха бандероль с наклейками, Хетель встретил Циммера в коридоре и спросил:

— Я слыхал, у вас одна из самых больших в Австрии коллекций наклеек? У меня есть экземпляры, побывавшие в ваших руках, но я не имел чести переписываться с вами и вообще только недавно приехал сюда…

Циммер посмотрел на него недоверчиво:

— Я знаю всех знаменитых лейблистов мира. Извините, с кем имею честь?

— Отто Ренненкампф, коммерсант. — Увидев, как пожал плечами старик, Хетель быстро вынул из кармана и раскрыл перед носом Циммера коробочку с наклейками. — Здесь есть интересные экземпляры, — пошевелил наклейки, — и я был бы благодарен вам, если бы вы согласились посмотреть…

Библиотекаря не нужно было уговаривать: уткнулся носом в коробочку, пальцы быстро забегали, перебирая разноцветные бумажки.

— Посмотрите, господин Ренненкампф, какая красивая наклейка… В моей коллекции около пятнадцати тысяч наклеек, а этой нет. Отель «Монако» на Гранд–канале в Венеции… Хотите, я вам дам за нее две или три латиноамериканские?

Хетель слегка вздохнул. Ответил:

— Имею таких две… Могу вам подарить.

— У меня сегодня счастливый день! — обрадовался Циммер. — Однако я не могу принять подарок. Только обмен, дорогой коллега, только обмен…

— В моей коллекции широко представлен Ближний Восток, — как бы между прочим заметил Хетель. На самом же деле он внимательно следил, какое впечатление произведут эти слова: Ангел предупреждал, что его сын в свое время просил достать наклейки из аравийских стран; их очень мало, и за ними гоняются все лейблисты. И действительно, Циммер глянул на него недоверчиво. Сказал:

— Я истратил не один десяток шиллингов на письма, чтобы добыть хоть что–нибудь из Саудовской Аравии или Йемена. Но, очевидно, там просто нет наклеек — почти все мои письма остались без ответа.

— Ну, вам до встречи со мной просто не везло, — засмеялся Хетель.

— Я буду иметь счастье взглянуть на вашу уникальную коллекцию? — спросил Циммер.

Хетель весь подобрался, словно готовился к прыжку: сейчас главное — не оплошать. Произнес, будто речь шла о незначительной услуге:

— Завтра во второй половине дня я приеду в Зальцбург. Вечер у меня будет свободен. Мне тоже хотелось бы познакомиться с вашей коллекцией.

— Моя холостяцкая квартира… — заколебался Циммер.

— Какое это имеет значение! — махнул рукой Хетель.

— Тогда прошу вас завтра вечером на чашку кофе, — решительно предложил библиотекарь. — Мы можем встретиться в ресторане «Райский уголок». Я ужинаю в половине восьмого, и после ужина, если вас устроит…

— Я готов смотреть на ваши наклейки и в двенадцать, — грубо польстил Хетель, но старик воспринял это как должное.

— Да, моя коллекция — одна из лучших в мире! Завтра ровно в восемь. Честь имею.

Хетель снял очки и медленно протер их платком. Он всегда делал так, когда хотел сосредоточиться, — как бы отгораживался от внешнего мира какой–то полупрозрачной пленкой, люди и предметы становились расплывчатыми, нереальными, словно привидения, и ничто не мешало думать. Размышлял: завтра он попадет в квартиру Циммера. Ключ! Ему больше ничего не надо — ключ!

Вечером он обсудил с Ангелом и Грейтом возможные варианты завтрашнего разговора. Вернее, прикидывали различные ситуации, в которые мог попасть Хетель. Все зависело от того, где носит Циммер ключ. Если в кармане брюк, все их хитрости — пустое дело, и следует искать иной способ проникновения в библиотеку.

Ангел все время вертелся на стуле, ему явно хотелось что–то предложить, но он не отваживался или не мог сформулировать свою мысль. Так вертится ученик за партой — вроде и знает урок, но страшно поднять Руку.

Хетель несколько минут наблюдал за Ангелом, затем не выдержал:

— Здесь все свои, Франц, и, если вы хотите предложить что–то, валяйте.

Очевидно, Ангелу действительно требовалось поощрение: он еще раз повернулся на стуле и, глядя мимо Хетеля, предложил:

— А если этого библиотекаря того? — рубанул воздух ладонью.

Хетель блеснул стеклами очков и спросил вкрадчиво:

— И это должен сделать я?

Ангел не ответил прямо. Сказал, словно раздумывая:

— Есть немало способов незаметно убирать людей…

— Не выйдет! — вдруг выкрикнул Хетель. — Я не собираюсь идти на каторгу!

Ангел назидательно поднял палец.

— Я имел в виду, что с вашим опытом… — Поморщился и произнес твердо: — Вы не ребенок, Хетель, и если не будет иного выхода!..

— Господа… господа… — вмешался Грейт. — К чему столько эмоций? Может, завтра у нас будет ключ…

— Действительно, — сразу успокоился Ангел, — все наши споры не стоят выеденного яйца…

Хетель был уверен, что Ангел замял этот разговор из чисто тактических соображений: нужно ли обострять отношения, если все еще впереди. Но он твердо знал, что не пойдет на «мокрое дело». Не потому, что это противоречило его принципам или он боялся, просто Хетель всегда умел трезво оценивать обстановку и определять, стоит ли рисковать. Охотясь за Циммером, он уже успел наследить: дважды встречался с библиотекарем в ресторане, и кто знает, не обратит ли полиция внимания на эти встречи, если она начнет устанавливать круг знакомых Циммера.

Нет, пусть Ангел сам идет на это, если хочет. Этот чертов Франц получит вдвое или втрое больше, чем он, Хетель, так пусть и рискует!

…Хетель так ушел в мысли, что увидел Циммера, когда библиотекарь уже приближался к нему. Машинально посмотрел на часы — ровно половина восьмого, секунда в секунду. Так и сказал Циммеру:

— По вас можно проверять часы…

— Я ценю свое и ваше время, — ответил Циммер, расстилая на коленях салфетку.

Официантка уже несла на подносе ему ужин. Циммер ел быстро и молча, только опорожнив тарелку, спросил:

— Вы принесли?

Хетель похлопал рукой по портфелю. Сказал, будто признался в чем–то запрещенном:

— Мне сегодня снилась ваша коллекция. Наклейки превращались в отели, которые наваливались на меня со всех сторон — отели, отели и отели…

От «Райского уголка» до библиотеки три квартала. Они миновали их быстро, не разговаривая. Обошли площадь, замощенную еще в средневековье, и остановились под высокой и широкой аркой. Дверь в книгохранилище была обита железом.

Циммер остановился, расстегнул плащ, полез в задний карман брюк. Настроение у Хетеля сразу испортилось. Он смотрел на библиотекаря с ненавистью и жалел, что тот не попался в его руки раньше. Даже не заметил, как щелкнул замок, увидел ключ только тогда, когда Циммер вынул его из замочной скважины: большой, с фигурной ручкой — и как только он помещается в кармане?

Пропустив Хетеля вперед, библиотекарь закрыл дверь и спрятал ключ снова в карман.

Настроение у него окончательно испортилось, мелькнула даже мысль, что предложение Ангела о ликвидации этого старого черта не так уж и бессмысленно.

Циммер угостил его кофе, сам только глотнул один раз и забыл о чашке, разложил на письменном столе наклейки и перебирал их, словно раскладывал пасьянс, который может сойтись раз в жизни. Черты лица его обострились, глаза блестели.

— Вам нравятся эти наклейки? — спросил Хетель.

Циммер посмотрел на него, словно впервые увидел, но Хетель подошел к столу и сам переложил несколько цветных квадратиков. Да, он хозяин этого богатства, и Циммер должен считаться с этим.

Библиотекарь посмотрел на этого наглеца в выпуклых очках, хотел возмутиться, но врожденная деликатность пересилила — сказал вежливо и даже просительно:

— Я могу предложить вам в обмен редкие экземпляры. Конечно, я понимаю вас, и было бы наглостью вести разговор обо всем этом, — обвел рукой вокруг стола, — но если у вас есть дубли…

Хетель снова переложил наклейки.

— Отберите то, что вам больше всего нравится.

Видно, Циммер давно решил, что взять, потому что сдвинул в кучку в центре стола несколько наклеек. Заколебался, но все же добавил туда еще несколько.

Хетель с удовольствием отдал бы ему весь этот бумажный хлам, лишь бы только несколько секунд подержать в руках злополучный ключ. Но, словно жалея, перебрал наклейки, вздохнул.

— Хорошо, я могу поступиться ими, если у вас действительно найдется что–либо на обмен.

Циммер почти торжественно подошел к огромному шкафу, вмонтированному в стену, вынул несколько одинаковых по форме и размерам деревянных ящиков.

— Посмотрите–ка сюда, — подозвал он Хетеля. И когда тот стал перебирать бумажные квадратики: круги, треугольники, объяснил: — Вы третий или четвертый человек, получивший допуск к моей коллекции.

— Я счастлив, коллега, — пробормотал Хетель, незаметно глянув на часы. Черт, уже прошел час, как они разбирают идиотские бумажки, он видит, как выпирает ключ из кармана Циммера, но этот ключ так же далек от него, как и тогда, когда он находился в Альт–Аусзее.

Хетель незаметно зевнул и, отобрав наобум полтора десятка наклеек, спросил:

— Вам не очень жаль будет расстаться с ними? — Заметив, как печально вытягивается лицо у Циммера, предложил: — Завтра или послезавтра мы можем встретиться еще. Я пересмотрю свою коллекцию и, думаю, найду интересные дубли.

Циммер засуетился.

— Конечно… конечно, дорогой коллега… Я с удовольствием… Как всегда, в «Райском уголке»…

Хетель шел за ним по плохо освещенному коридору и думал, что стоит ударить сейчас старого чудака по голове и все — ключ у тебя…

Не страшно, если даже успеет крикнуть: здесь такие стены, что никто не услышит. Пожалел, что не взял с собой ничего тяжелого, но сразу опомнился: необходимо взвешивать свои поступки. Да и ситуация совсем не та. Когда–то они открыто маршировали по венским улицам, полиция боялась их и закрывала глаза даже на то, что иногда приходилось пристукнуть какого–нибудь из наиболее активных коммунистов.

Циммер вынул ключ и стал вставлять его в замочную скважину. Хетель переступил с ноги на ногу и вдруг застонал, схватился за сердце. Библиотекарь удивленно посмотрел на него.

Хетель отступил, опершись о стену, прохрипел:

— Воды… принесите мне воды…

Циммер приблизился к нему, поддержал.

— У меня есть валидол… Я сейчас…

Хетель следил за ним из–за опущенных век. Неужели библиотекарь вспомнит о ключе? Если вспомнит, он убьет его. И сделает это без сожаления, так как чаша терпения его переполнилась…

— Скорее… валидол… — выдавил сквозь зубы.

Циммер побежал по коридору, не оглядываясь. Хетель прыгнул к двери, прикрыл ее спиной, нащупал ключ. Черт, как все просто получилось! Быстро сделал слепок ключа.

В конце коридора грохнули двери — Циммер возвращался. Хетель снова прислонился к стене, принял валидол, но от предложения библиотекаря немного побежать отказался.

— Мне сейчас необходим свежий воздух. Посижу на бульваре. Нет, спасибо, не нужно провожать. Уже лучше, все в порядке.

Шел медленно, потому что библиотекарь стоял в дверях и смотрел ему вслед, и, только повернув за угол, заспешил к машине.

Ангел и Грейт смотрели телевизор. Хетель постоял на пороге, улыбаясь. Полковник, как всегда, развалился в кресле возле столика с бутылками — виски или джина, все равно что, он весь день пил что–нибудь. Ангел полулежал на диване, подложив под бок подушку, и следил за событиями на экране.

Они, казалось, искренне волновали его.

Хетель кашлянул. Полковник повернулся к нему вместе с креслом. Ангел недовольно поморщился, но все же любопытство пересилило, он выключил телевизор. И сразу заторопился:

— Ну… ну… как у вас?

— Завтра у нас будет ключ. — Хетель показал слепок. — Еще минута, и я бы сорвался. Этот старый хрыч довел меня до точки.

Ангел внимательно оглядел слепок. Похвалил:

— Чистая работа. Как вам удалось?

— Эх, — Хетель налил себе полстакана, — случай.

Полковник бросил ему в стакан несколько кубиков льда.

— Пейте и рассказывайте!

Ангел, выслушав рассказ, спросил:

— Сколько времени тратит Циммер на ужин?

— Минут пятнадцать–двадцать.

— Сколько нужно идти от библиотеки до ресторана?

— Минут семь–восемь.

— Туда и обратно — четырнадцать, всего полчаса, — подсчитал Ангел. — Мало!

— Да, — подтвердил полковник, — за полчаса тайник не раскрыть. А без шума не обойтись. Придется вам, Вольфганг, задержать Циммера.

Хетель подумал, что Ангел и Грейт, пока он возится с библиотекарем, могут извлечь золото и дать стрекача, но, поразмыслив, пришел к выводу, что сделать это невозможно: они успеют только разбить ломом пол перетащить же тяжелые контейнеры из подвала вдвоем не под силу.

— Я покажу ему наклейки в ресторане, и он будет сидеть, пока не пересмотрит их. Могу гарантировать вам еще полчаса.

— Хватит, — согласился Грейт. — Сделаем так. Мы раскрываем тайник и сидим там до двенадцати. В двенадцать вы подгоняете машину к библиотеке, и мы открываем вам. Дайте мне план подвала, Франц.

Ангел поморщился, но все же полез в карман. Уже достал бумажник, но в последнюю секунду раздумал и спрятал его обратно. Сказал решительно:

— Я покажу его вам перед самым началом операции.

— Боитесь? — рассердился полковник.

— Вы же не показали мне схему расположений тайника в штольне. И я не в претензии на вас.

Дело в том, что Штайнбауэр сделал хитрый ход: чтобы партнеры контролировали друг друга и не забыли о взаимной зависимости, дал Ангелу план тайника в замке, а Грейту — в штольне… Подозревал, что Ангел, достав списки «троек», может сговориться с Хетелем и обмануть его. Конфиденциально поговорив с полковником, предупредил его, чтобы тот не давал списки никому ни на минуту.

Грейт засмеялся.

— Вы начинаете бояться собственной тени, мой дорогой Франц. Но бог с вами… Нарисуйте мне, — повернулся он к Хетелю, — хотя бы приблизительную схему расположения библиотечных помещений.

Хетель начал чертить. Полковник внимательно смотрел через его плечо, иногда только уточняя детали. Затем удовлетворенно повертел головой.

— Главное в том, что нам не придется проходить мимо комнаты библиотекаря. Насколько я понял, от входных дверей до нее метров двадцать пять, да еще и коридор делает поворот. Вы согласны с этим, Франц?

Ангел, изучивший схему так, что, кажется, с завязанными глазами нашел бы тайник, пробормотал:

— Безусловно. К библиотекарю направо от входа, а нам налево.

— Поедем на двух машинах, — сказал полковник. — На вашем «опеле», Вольфганг, и еще на какой–нибудь. Может, взять грузовик?

— Зачем? — возразил Хетель. — Грузовик — это заметно.

— Полтонны золота и трое нас — этого не выдержит ни одна легковая машина.

— Возьмем еще «фольксваген». Контейнеры загрузим в «опель» и…

— Я поведу машину сам, — Ангел испугался, что Хетель сможет угнать машину с золотом.

— Конечно, — не отреагировал на подтекст Хетель. — Мы поставим ее в гараж вместе с контейнерами.

— Нет, — категорически возразил Ангел и показал на угол комнаты, — золото будет лежать здесь!

— Через три–четыре дня, когда получим телеграмму от Штайнбауэра, опять придется переносить его в машину.

— Контейнеры будут лежать здесь! — повторил Ангел. — И не надо уговаривать меня!

— Никто вас не уговаривает, — пожал плечами Хетель, — делайте как хотите. Кстати, Штайнбауэр будет телеграфировать сюда?

— Мы не знали, как сложатся обстоятельства, — объяснил Грейт, — и договорились, что телеграмму адресуют на почту в Блю–Альм. Это, кажется, недалеко отсюда? На имя вашего слуги, Штайнбауэр уже в Берне, ему потребуется три–четыре дня, чтобы решить вопрос с самолетом.

— Самолет сядет в районе штольни?

— Недалеко от нее, в Долине ландышей, — там есть неплохая площадка.

— Ваш слесарь надежный человек, Вольфганг? — спросил Ангел Хетеля.

— Он сделает ключ лучше оригинала.

— Я не об этом…

— Здесь не держат ненадежных людей!

***

Эту скамейку они увидели издалека и, не сговариваясь, направились к ней.

Развесистое дерево склонилось, создав нечто похожее на шатер, и они с удовольствием разместились под зеленым навесом. Но оказывается, сами нарушили покой хозяйки зеленой кроны: над их головами сердито зацокала белка.

Дубровский, уже успевший побывать чуть ли не во всех уголках Пратера и изучивший традиции его обитателей, вынул из кармана несколько орешков. Белочка, распушив хвост, застыла на ветке. Сергей протянул ей орешки на ладони. Она схватила один и побежала по стволу прятать. Через несколько секунд спустилась за другим орешком, потом еще за одним…

— Человек… тот бы взял сразу все, — задумчиво произнес Бонне, наблюдая за белкой.

— Вам окончательно испортили настроение, — засмеялся Дубровский, — и я не знаю, что будет, если вы не поймаете Ангела на этой неделе…

Бонне утомленно махнул рукой.

— Ни одного просвета, — признался, — мы окончательно потеряли след.

Сергей подбросил на ладони орешки. Рыжая шубка белочки мелькнула за стволом. Зверек выглянул из–за ствола, настороженно смотрел черными бусинками глаз.

— Она не так уж и проста, как вы думаете, — Сергей поднес белочке орешек. — И не успокоится, пока не выманит все. Вы слыхали о Фридрихе Гартенфельде? — спросил он внезапно.

— Тот, что собирает сведения о нацистах?

— Да… — неопределенно пробормотал Дубровский. Вдруг поставил вопрос ребром: — Как идет розыск?

— Изучаем объявления в прессе. Все связанное с наймом девушек на работу. В Вене и провинциальных городах. Полиция работает вполне оперативно, и, думаю, ни одно подозрительное сообщение не останется без внимания.

Дубровский отдал белочке последние орешки, вытер руки и откинулся на спинку скамейки.

— Кажется мне, вы идете по ложному пути, — сказал, доверительно толкнув колено Бонне. — Я не случайно назвал имя Фридриха Гартенфельда. Он обратил внимание на некоторые детали, которые могут пригодиться нам.

Бонне не выразил особого интереса, наверное, из вежливости:

— Я никогда не отказывался от советов и охотно выслушаю вас. — И все же не удержался, чтобы не подколоть: — Тем более что есть сейчас свободное время…

— И можете спуститься до дилетантского уровня, — отпарировал Дубровский.

Бонне оживился. Шутливо толкнул локтем Сергея в бок.

— Мы достаточно знаем друг друга, чтобы не обижаться на мелочи. Давайте выслушаем концепцию вашего Гартенфельда.

— Она заслуживает внимания. — Сергей не принял шутливого тона Люсьена и говорил серьезно, даже сердито. — Есть данные, что Ангел после своей, так сказать, смерти работал под руководством Роберта Штайнбауэра…

— Это того, который?..

— Фашистский герой, — подтвердил Сергей. — Когда–то он здесь, в Австрийских Альпах, прятал эсэсовские сокровища. Его задержали местные патриоты, передали американской военной администрации, с которой он быстро нашел общий язык. Так вот Гартенфельд сообщил мне, что в последнее время в районе Зальцбурга, совсем недалеко от знаменитого озера Топлиц, замечена активизация бывших эсэсовцев. Он связывает это с тем, что скоро пройдет двадцатилетний срок сохранения ценностей на зашифрованных счетах в банках, — очевидно, эсэсовцы спешат подобрать ключи к этим счетам. Кто–то ищет, а кто–то стоит на страже. Поинтересуйтесь в полиции — вам расскажут о нескольких загадочных убийствах именно в этих местах.

— И вы считаете, что Ангел и Грейт, — уловил ход мыслей Сергея Бонне, — охотятся сейчас за гитлеровскими сокровищами? Не думаю. Их бизнес более прибыльный и имеет под собой, как бы это сказать… реальную основу.

— Не спешите, — удержал его Сергей. — Мы точно знаем, что Ангела и Грейта вывезли из Танжера оасовцы. Куда, по–вашему?

— Девяносто девять процентов из ста — в Испанию, — ни на секунду не задумался Бонне.

— Да, в Испанию, — удовлетворенно покачал головой Дубровский. — В Мадриде же, на улице Кастелон де ля Плана — это точно зафиксировано у Гартенфельда, — живет бывший шеф Ангела и нынешний руководитель эсэсовской организации, тесно связанной с ОАС — Роберт Штайнбауэр. Не он ли организовал их побег из Танжера?

— Что–то в этом есть, — задумчиво произнес Бонне. — Но в моей практике случалось столько неожиданных обстоятельств…

— Это еще не все, — продолжал дальше Дубровский. — Через несколько недель наши герои появляются именно в Австрии — Штайнбауэру сюда нельзя совать носа. Не думаете ли вы, что Ангел и Грейт получили от него задание? И что здесь не какая–то авантюристическая охота, а трезвый расчет, поскольку Штайнбауэр сам создавал тайники в Австрийских Альпах.

— Погодите, — задвигался Бонне, — мне нравится эта версия. Знаете, где мы потеряли след этих мерзавцев? Есть такое небольшое курортное местечко Якобсдорф — километров пятьдесят от Зальцбурга.

— Вот здесь и точка! — торжественно заявил Дубровский.

— Таких точек, мосье Серж, я понаставил за свою жизнь черт знает сколько. А потом выясняется, что точка — не точка, а знак вопроса. И все же я отправлюсь в Зальцбург. В конце концов мне все равно, где выжидать: в Вене, Зальцбурге или возле самого озера Топлиц. Поедем со мной?

— Я все время только и мечтаю об этом, — обрадовался Сергей.

***

Циммер запер дверь и направился в «Райский уголок». Все трое — Ангел, Грейт и Хетель, — сидя в «опеле», напряженно смотрели ему вслед. Они поставили машину за «фольксвагеном», на котором должны были доехать ночью домой, и Циммер не мог заметить их.

Библиотекарь исчез за углом, и Хетель подогнал «опель» к входным дверям почти впритык, закрыв их машиной от любопытных глаз. Двери открылись сразу, Ангел и Грейт, захватив ломик, кирку и еще кое–какой инструмент, исчезли в здании.

Хетель поставил «опель» на место и поспешил к библиотекарю. Он рассчитал время точно и появился в ресторане, когда Циммер уже заканчивал ужин. Библиотекарь оживился, увидев его, и, кажется, стал есть быстрее, но пока не отложил салфетку, так ни о чем и не спросил. А Хетель не спешил: медленно пил кофе и болтал что–то о циклонах и цунами, стерших с лица земли где–то в Японии несколько поселков.

— Надеюсь, вы не с пустыми руками? — наконец прервал его болтовню Циммер.

— Я солидный коллекционер, — деланно обиделся Хетель, — и мы договорились…

Библиотекарь встал.

— Пошли.

— Куда? — обозлился Хетель. — Посидим здесь, господин Циммер, я хочу угостить вас. Кофе с коньяком. Или вы не употребляете?

— Я уже выпил свой кофе и никогда не пью второй раз. — Циммер не садился. — Я не привык улаживать дела в ресторане.

— Боже мой, какие же это дела? — попробовал отшутиться Хетель. — Просмотреть наклейки… — забыл, как серьезно относится Циммер к наклейкам, и, лишь увидев протестующий жест библиотекаря, поправился: — Конечно, я с удовольствием зайду к вам, но посидите за компанию, а чтобы вам не было скучно, посмотрите пока вот это. — Вынул на портфеля папку с наклейками. — Здесь есть такое, что, клянусь, вам еще не попадало в руки.

Очевидно, библиотекарь заколебался — слишком большой был соблазн. Поставил трость, но сразу же взял ее обратно.

— С вашим сердцем нельзя пить столько кофе, — сказал он. — И не в моих правилах, господин Ренненкампф, задерживаться в ресторане по любому поводу. Жду вас у себя дома. Честь имею…

Говорят, в такие моменты сжимается сердце и холодеют руки. У Хетеля почему–то заболел живот. Старая дохлая крыса этот Циммер. Сейчас он вернется домой, может заподозрить что–нибудь и позвонит в полицию. Быстро спрятал папку в портфель.

— Подождите, господин Циммер, ради вашей коллекции я готов навсегда отказаться не только от коньяка, но и от кофе.

Они пойдут вместе, он попробует задержать библиотекаря по дороге, в крайнем случае помешает позвонить в полицию.

Хетель попробовал остановить старика у магазинных витрин, но Циммер либо заупрямился, либо на самом деле был рабом привычки: шел, опираясь на трость, не глядя по сторонам, прямой и напыщенный, будто не какой–нибудь паршивый библиотекарь, а по меньшей мере министр.

— Куда вы так спешите? — Хетель в конце концов повысил голос. Это прозвучало грубо, как окрик.

Библиотекарь удивленно остановился, но сразу смягчился:

— Я забыл о вашем сердце, извините.

Теперь он шел медленно, приноравливаясь к Хетелю, но что можно было выиграть на этом? Минуту, две, это в конце концов не имело значения…

У Хетеля на самом деле подгибались ноги, дрожали колени, не потому, что он боялся, а от злости и растерянности — не знал, что предпринять и что произойдет сейчас: хуже всего, когда не предугадать очередные два шага…

Так они дошли до дверей, и Циммер открыл их. Хетель шел по коридору, специально топая ногами и прислушиваясь. Либо его шаги заглушали все вокруг, либо там, внизу, уже раскрыли тайник — тишина и только отзвук его шагов по каменному полу. Вспомнил: у Циммера в комнате лежит ковер, если прикрыть дверь и громко разговаривать, вряд ли старый олух что–нибудь услышит.

Библиотекарь поставил трость в угол, и Хетель сразу забросал его словами.

Есть ли у господина Циммера кубинские наклейки, не старые, когда Гавана чуть ли не вся состояла из отелей, таким грош цена, а как представлена у него новая, кастровская Куба; там сейчас совсем новые названия отелей, и если у господина Циммера нет таких, то пожалуйста. Извлек коробочку с наклейками и говорил, говорил…

Вот этот отель раньше назывался «Империал» — Хетель выдумал это, потому что оставалось еще пятнадцать минут и нужно было морочить голову Циммеру. Кажется, никогда в жизни не говорил так громко и быстро и не импровизировал так отчаянно. Так вот, этот отель назывался раньше «Империал», а сейчас, сидите, называется «Гавана». Такая прекрасная синяя наклейка…

Когда–то он сам был в Гаване — не приходилось ли господину Циммеру путешествовать по тем странам? Поразительно ласковое, теплое море, и пальмы над самым морем.

А сколько музыки, женщин — белых и черных, но одинаково прекрасных. Господин библиотекарь, наверно, не интересуется женщинами, но там, на Кубе, он непременно переменил бы свои взгляды, о–о, там нельзя не обращать внимания на женщин, ибо это сама поэзия, а без поэзии невозможна жизнь!

Может, господин Циммер иначе смотрит на поэзию?

Сейчас, правда, поэзией называют словесные безделицы, лишь бы было больше шума, а где звучание, ритм, если хотите, сентиментальная основа поэзии?

Циммер смотрел на него ошеломленно, все порывался вставить хоть бы слово, но Хетель не останавливался, ибо знал: остановится — точка; тишина — это провал. Сейчас он убедился, что Ангел и Грейт еще не закончили работу, несколько раз слыхал глухие удары где–то далеко внизу, очевидно, их услышал и Циммер, потому что морщился и даже поднял руку, чтобы Хетель хоть на минуту прекратил свою болтовню, но старый дурак не знал, что эта болтовня спасает и его: если Хетель остановится, пробьет последний час библиотекаря — они никогда в жизни не откажутся от золота, замурованного в подвале, а свидетелей не должно быть. И их не будет!

— Вот вам образец современной поэзии, господин библиотекарь:

Здесь, где светит алюминий.

Ты найдешь мои следы…

— Тише! — вдруг закричал библиотекарь, подняв к его носу кулаки.

И Хетель на самом деле замолчал. Давно уже хотел замолчать, бесконечный поток слов мучил его самого — он замолчал, прислушиваясь, как и библиотекарь, к тишине. Они оба ясно услышали глухие удары в подвале.

— Вы слышите? — спросил Циммер. — Что это может быть?

Хетель пожал плечами и сделал последнюю попытку спасти — нет, не старого хрыча, в конце концов, наплевать на этого болвана и олуха, он сам подложил под себя мину, но полиция будет вдвое настырнее, расследуя убийство, — и он возразил:

— Вам послышалось, коллега. И еще прошу вас обратить внимание на этот внешне незаметный треугольник. Уникальный отель…

— Вы можете помолчать? — заорал Циммер. Лицо его покраснело, глаза блестели, Хетель понял, что ему уже не заговорить старика, и замолчал.

Циммер прислушался.

— Там кто–то есть! — сказал уверенно, показывая пальцем на пол. — Но все мои сослуживцы ушли, следовательно, там чужие и нужно сообщить в полицию. У нас хранятся старинные рукописи и оригиналы, которым нет цены, и, может быть…

— Ну что вы, коллега, сразу беспокоить полицию, — возразил Хетель. — По–моему, вам послышалось.

— Нет, вы послушайте. Ведь это могут быть грабители!

— Пустяки! — как можно естественнее засмеялся Хетель. — Вы знаете, какой резонанс в этих замках? Может, где–нибудь по соседству в подвале производят ремонтные работы, а создается впечатление, что работают у вас под ногами. Это довольно распространенное явление слухового обмана, одно время я интересовался акустикой и знаю, что так бывает.

Безапелляционный тон Хетеля не успокоил старика, он вышел в коридор, ведущий в книгохранилище. Хетель последовал за ним.

Они повернули еще в один коридор, за ним начинались крутые ступеньки. Циммер остановился, нащупывая выключатель, и в это время снизу, совсем близко, мигнул луч фонарика.

— Вы видели? — прошептал Циммер.

— Ничего я не видел, — засмеялся Хетель зло. — У вас сегодня галлюцинации, дорогой коллега!

— Неужели вы на самом деле ничего не видели?

В подвале мигнуло еще и послышался треск. Циммер сделал шаг назад, но Хетель загородил ему дорогу.

— Позвольте! — Старик толкнул Хетеля плечом. — Там что–то происходит, и я должен позвонить…

— Никуда ты уже не позвонишь! — Хетель оттолкнул библиотекаря, тот зашатался, но удержался на ногах.

— Это какое–то недоразумение.

— Старый дурак! — Хетеля охватила злоба. — И нужно же было тебе совать свой грязный нос в наши дела!

— Позвольте… — Библиотекарь стал обо всем догадываться, но еще не потерял надежды. — Позвольте мне пройти, и я…

— Ты уже не позвонишь в полицию! — Хетель изловчился, чтобы сбить старика одним ударом, но тот разгадал его намерение, отшатнулся, протянул длинные сухие руки и схватил Хетеля за грудь.

— Негодяй! — закричал пронзительно и тонко. Тряхнул, что было силы, у Хетеля дернулась голова и соскочили очки. Инстинктивно отступил, очки хрустнули под ногами. Расставил руки, чтобы закрыть Циммеру дорогу, и сразу схватил его — библиотекарь пытался прошмыгнуть возле стены.

— Ну и гад! — выругался Хетель, схватив Циммера за плечо. Прижал его к стене, ударил снизу в живот, но библиотекарь защищался отчаянно, царапался и кусался. Тогда Хетель собрал все силы–и толкнул старика влево, туда, где начинались крутые ступеньки. Циммер успел схватить за пиджак Хетеля, однако тот ударил его ногой в пах и толкнул еще раз, наверно, библиотекарь падал спиной и ударился головой о каменную ступеньку, так как не успел даже крикнуть: только глухой стук — и тишина.

Хетель видел лишь мерцание света и тени.

— Франц, — позвал он, — это я! Пришлось пристукнуть старую обезьяну, она пришла раньше и обнаружила вас!

Заплясал луч карманного фонарика. Внизу тихо выругались.

— Все равно не успели бы уложиться в час, — отозвался Ангел, — так или иначе должны были что–то предпринять. Спускайтесь сюда.

— Но я почти ничего не вижу, — пожаловался Хетель. — Он сорвал с меня очки.

Совсем рядом послышались тяжелые шаги, и Грейт сказал ворчливо:

— Кажется, вы лишили его жизни, Вольфганг. Да, сердце не бьется…

— Найдите мои очки! — неожиданно обозлился Хетель. — И не сочувствуйте мне, будто вы не рады, что я развязал вам руки!

— Да, у тебя не было иного выхода, — заявил Грейт.

— У нас! — вдруг закричал Хетель. — Представьте себе, у нас! Вам не удастся переложить вину за убийство только на меня!

— Спокойно! — тряхнул его за плечо Ангел. — Вы же не баба, Вольфганг, и попадали не в такие ситуации, а слава богу…

— Правда, — сразу же успокоился Хетель. — Ваша, правда, Франц. Вы нашли очки?

— От ваших очков осталась одна оправа, — сообщил Ангел.

— Этого мне только не хватало, — буркнул Хетель. — Ну да черт с ними! Как у вас дела?

— Штайнбауэр поработал на славу. Этот тайник нужно было рвать динамитом, — пожаловался Ангел. С нас уже сошло семь потов.

— Помогите мне убрать труп, — предложил Грейт, и Ангел загремел по ступенькам лестницы вниз. — Кладите его сюда, в сторону, чтобы не мешал выносить контейнеры. И посмотрите, нет ли крови.

— Какое это имеет значение?

— Попробуем навести полицию на ложный след. Ведь библиотекарь сам мог найти тайник, вынуть золото и скрыться.

— Прекрасная идея, Кларенс! — обрадовался Ангел. — Труп мы где–нибудь спрячем, необходимо только произвести беспорядок в комнате библиотекаря, забрать кое–какие вещи. Откуда полиция узнает, что в тайнике было золото?

— Не все ли равно, золото или что–нибудь другое? Тайник есть тайник, в нем не прячут консервные банки. Теперь за дело, господа. И прошу: никаких следов. Работать в перчатках и осторожно. Вы, Вольфганг, вытаскивайте обломки кирпича и бетона.

Они поработали еще около часа, пока не добрались к контейнерам. Долбя ломом, Грейт вспоминал недобрым словом Штайнбауэра — так было легче работать. Наконец он изловчился и, подложив лом под свинцовый ящик, приподнял его. Ангел и Хетель ухватились за контейнер и поставили его на попа.

— Ну–ка, старая гвардия, — приказал Грейт, — я беру спереди, а вы вдвоем сзади. Осилите?

«Старая гвардия» осилила с трудом, правда, на узкой лестнице было неудобно, и они несколько раз останавливались, но все же наконец осторожно положили контейнер возле входных дверей.

— Сначала мы с Вольфгангом перетащим все золото сюда, — приказал Грейт, незаметно взявший на себя роль распорядителя, — потом вынесем труп, подгоним машину и сразу погрузимся. А вы, Франц, пока наведите «порядок» в квартире. Только осторожно, не оставляйте отпечатков пальцев. И вообще, чтоб все было естественно…

Ангел не возражал: в самом деле, Грейту пришла неплохая идея — полиция должна будет, хотя бы на первых порах, попасть на этот крючок. Начал с обследования письменного стола Циммера. Приятно иметь дело с аккуратным человеком — в ящиках идеальный порядок: кроме денег, документы, письма… Бегло просмотрел письма — старик имел дело только с лейблистами. Подумал: вряд ли человек, обнаруживший клад, станет заниматься этим барахлом? Деньги и документы взял, вынул из комода выглаженные сорочки и белье, снял с вешалки плащ и шляпу. Подумал немного и открыл шкаф, где хранились наклейки. Коллеги, зная увлечение этого старика и увидя, что нет части коллекции, придут к мысли, что сам библиотекарь ограбил тайник и исчез: действительно, кто из грабителей позарится на такое барахло? Выгреб из ящичков наклейки, набил ими портфель Циммера — кстати, будет хороший подарок сыну…

Ангел остался доволен делом рук своих и вышел в коридор. Грейт и Хетель тащили контейнер, и Вольфганг ругался сквозь зубы, проклиная своих недальновидных коллег, не догадавшихся упаковать золото в меньшие ящики.

Когда Грейт, осторожно открыв двери, выглянул на улицу, была глухая ночь. Сеялся мелкий дождь, и в этой части города, малолюдной днем, не было ни души. Кларенс пропустил Ангела, выскользнул за ним сам.

Ангел поставил вплотную к «опелю» маленький «фольксваген».

— Четыре ящика — в «опель», а один — в «фольксваген», — распорядился Грейт.

Ангел хотел было возразить, но, встретившись глазами с полковником, осекся. На самом деле, почему в машину Грейта — одно золото, а в мою — труп?

— Посмотрите, — Кларенс кивнул головой направо, — нет ли там кого? Не хватало того, чтобы увидели…

Ангел вкрадчивыми шагами скользнул вдоль здания, не обращая внимания на дождевые потоки, льющиеся с крыши. Выглянул за угол и успокаивающе махнул рукой.

Грейт втиснул тело старика между передним и задним сиденьями, прикрыл плащом и только после этого разрешил Хетелю залезть в «фольксваген». Закрывая двери, подумал, все ли сделано там, внутри, и случайно не забыли ли чего. Понимал: если и вспомнит о каком–нибудь недосмотре, все равно не вернется — им уже овладело чувство, свойственное, наверное, всем преступникам и известное в мире под названием «рвать когти», стремление как можно быстрее покинуть место преступления.

Подал сигнал Ангелу и сел за руль «фольксвагена».

Они уже миновали первые кварталы центра, а Грейт все вспоминал, не оплошали ли где–нибудь. Он сам замел все следы, забрал инструмент, осмотрел ступеньки лестницы, нет ли на них следов крови. И в комнате Ангел все сделал как полагается — произвел легкий беспорядок, вызванный якобы срочным отъездом.

Да, все прекрасно, вряд ли может быть лучше в их положении. Сейчас только надо избавиться от трупа.

Как и договаривались, за мостом он просигналил фарами «опелю» и обогнал его. Сейчас Ангел должен был ехать за «фольксвагеном»: Хетель отлично знал здешние места — глубокое озеро в полукилометре от дороги, крутые берега, и, если они не найдут камень, который надо будет привязать к ногам Циммера, можно разбить один из контейнеров. Свинцовый ящик — достаточный вес, чтобы навечно удержать старого олуха на дне.

Переспросил у Хетеля:

— Значит, говорите, третий поворот направо? Сейчас мы подъезжаем к нему. Начинается лес, это здесь? — Получив утвердительный ответ, ругнулся: — Черт, ведь знаете, что ничего не стоите без очков, так берегите их! В следующий раз и голову потеряете, а заказать новую будет гораздо труднее…

…Весь день отсыпались. После обеда их разбудил слуга Хетеля, принесший вечерние газеты.

— Интересно, — схватил всю пачку газет Ангел, — сейчас мы узнаем, что пишет пресса.

— Читайте вслух. — Грейт положил ноги на спинку кровати. — Налейте мне полстакана виски, не получаю удовольствия от газет без спиртного. И разбавьте немного содовой. Достаточно, спасибо.

Как и следовало ожидать, вечерние газеты посвятили загадочному случаю в архиепископском замке первые страницы.

— «Таинственное исчезновение хранителя древних манускриптов», — с удовольствием прочитал Ангел. И прокомментировал: — Вы молодец, Кларенс, все идет так, как вы предвидели. Они пишут, что библиотекарь ограбил тайник и с группой сообщников вывез ценности.

— Почему с группой сообщников? — не понял Хетель. — Мы не оставили следов.

— Я удивляюсь вашей тупости, Вольфганг. — Виски ударило Грейту в голову, да и после ночи, когда пришлось играть первую скрипку, держался высокомерно. — Даже вы, а вы для меня, извините, не эталон мужчин, легко справились с этим тщедушным типом — Циммером. Мы с Францем работали два часа, чтобы вскрыть тайник. Библиотекарю понадобилось бы несколько дней, и я не знаю, справился ли бы он. Полицейские и журналисты сразу сообразили, что к чему.

— «Эсэсовские сокровища в книгохранилище…» — читал далее Ангел.

— А откуда они знают, что эсэсовские? — недовольно поморщился Хетель.

— Не прикидывайтесь глупым теленком! — засмеялся Грейт. — Так о чем они пишут?

Ангел быстро просмотрел газеты.

— Полиция пока что отказалась делать окончательный вывод. Все считают, что Циммер, на протяжении многих лет работая в книгохранилище, кое–что разнюхал и по ночам искал сокровища. Потом договорился с кем–то, вскрыл тайник и исчез в неизвестном направлении.

Хетель облегченно вздохнул.

— Пусть ищут Циммера.

— И да поможет им бог! — скривил губы в улыбке Ангел.

***

— Любопытные новости, господин комиссар!

Бонне оторвал глаза от бумаги. Кноль стоял на пороге и улыбался. Инспектор редко улыбался, и эта улыбка, безусловно, предвещала что–то необычное.

Комиссар отодвинул папку.

— У вас такой взгляд, словно вы нашли клад.

— Не я, а другие, — уточнил Кноль. — И я удивлен вашей прозорливостью. Вы приказали информировать вас о всех слухах и фактах, связанных с розыском эсэсовских сокровищ. — Позвольте доложить: час назад в подвалах замка зальцбургского архиепископа обнаружен раскрытый ночью тайник.

— Пошли! — Бонне потянулся за шляпой. — Надеюсь, посторонних туда не допускали?

— Полицейский инспектор ждет нас. Правда, его атакуют журналисты, но он знает свое дело.

Бонне надвинул шляпу на лоб.

— Мне не хотелось бы, чтобы моя фотография появилась в газетах, — объяснил. — И фамилия. Я эксперт, и все.

Еще издалека они увидели толпу возле библиотечных ворот. К счастью, шел дождь, и Бонне поднял воротник плаща, закрываясь от фотовспышек. Один нахальный репортер попробовал было проскользнуть в помещение между ним и Кнолем, но полицейский в последний момент отстранил его.

В комнате Циммера их ждал энергичного вида человек.

— Инспектор уголовной полиции Барц, — представил его Кноль.

— Час назад нам позвонил один из служащих библиотеки, — начал докладывать Барц. — Ежедневно ровно в восемь хранитель рукописей и оригиналов Циммер открывал им двери, но в это утро они обнаружили их закрытыми. Стали стучать, но напрасно. Через двадцать минут позвонили нам. Пришлось взломать замок. В одной из подвальных комнат замка мы нашли вскрытый тайник, оборудованный под полом. В комнате библиотекаря следы спешного отъезда. Помощник Циммера, господин Шварц — он ждет в соседней комнате, — показывает, что его шеф был человеком чрезвычайно пунктуальным и аккуратным, даже до педантичности. Из этого можно сделать вывод, что Циммер, работавший здесь несколько лет, обнаружил тайник и вывез то, что было замуровано в подвале.

Они спустились в подвал, и комиссар долго стоял на пороге комнаты, разглядывая взломанный пол.

— Отпечатки пальцев? — спросил у инспектора Барца.

— Здесь не обнаружили. Мы уже осмотрели комнату библиотекаря, и все, что нашли, отправили в лабораторию.

Комиссар кивнул и боком проскользнул в комнату. Присел над вскрытым полом, позвал Кноля. Поднял обломок цемента, валявшийся рядом, показал на след от контейнера.

— Все было сделано умело. Свинцовые контейнеры заложены кирпичом и залиты цементом. А сверху обыкновенный деревянный пол. Сто лет ищи — не найдешь.

— Однако нашли, — возразил Кноль.

Бонне пробормотал в ответ что–то невыразительное. Вынул складной метр, стал измерять след от контейнера.

— Определяете размеры ящиков? — догадался Кноль.

— На моем месте вы бы сделали то же самое, — удовлетворенно покачал головой Бонне. Он долго ползал по полу, изучал чуть ли не каждый обломок кирпича. Наконец, стряхнув пыль с брюк, констатировал: — Сейчас мне хотелось бы осмотреть коридор. — Попросил инспектора Барца: — Там темновато, не могли бы вы усилить свет?

— Минутку, — ответил тот. — У нас есть рефлекторы.

— Только осторожно, — предупредил Бонне, — не затопчите следы!

— Мои люди знают дело! — сказал инспектор с достоинством.

Через несколько минут в коридоре вспыхнули рефлекторы. Бонне внимательно, метр за метром, разглядывал пол и стены. Несколько раз хмыкнул. На лестнице что–то привлекло его внимание. Попросил направить туда свет, встал на колени и едва не обнюхал камень. Вынул нож, что–то аккуратно снял со ступеньки и завернул в бумагу. Поднялся по лестнице, снова присел и стал собирать какой–то мусор в ладонь, посвистывая от удовольствия. Завернул найденное в бумагу, попросил Кноля:

— Спросите у этого… ну, помощника Циммера, не носил ли его шеф очки?

Инспектор вернулся, когда Бонне, стоя на коленях, разглядывал пол.

— Говорит, что у Циммера было отличное зрение.

— Ага… — Бонне будто пропустил это известие мимо ушей. — Посмотрите–ка сюда, инспектор.

Кноль опустился на колени.

— Следы металла… — потрогал пальцем, — свинец. От ящика?

— Да, — Бонне тихо засмеялся, — от ящика с золотом.

— Вы считаете, что в тайнике было золото?

— Уверен. Возможно, платина. Но я читал, что эсэсовцы вывозили в «Альпийскую крепость» золото в слитках.

— В свинцовых контейнерах могли быть бумаги… важные документы или фальшивые деньги… Они это тоже вывозили.

— Ну, какой дурак замуровывал бы фальшивые деньги!

— А документы?

— Мы знаем с вами размеры ящиков, хранившихся в тайнике. Если бы в них были бумаги, даже старый библиотекарь без особого труда дотащил бы их к выходу. Я осмотрел пол. Он весь в свинцовых царапинах. Они ставили ящики и отдыхали… Итак…

— Контейнеры очень тяжелые?

— В них было золото. Никакой дурак не сооружал бы тайник для ящиков с чугуном.

— Погодите… — Кноль стал что–то подсчитывать, уставившись в потолок и беззвучно шевеля губами. Наконец произнес: — Там было пять ящиков. Это мы установили точно по следам. Если отбросить вес контейнеров, то каждый из них вмещал не менее ста килограммов золота.

— Это же полтонны!

— Боже мой, — схватился за голову Кноль. — Пятьсот килограммов золота! Примерно семнадцать миллионов шиллингов!

— А сейчас я хочу посмотреть на комнату Циммера, — не разделил его возбуждения комиссар. — И поговорить с господином Шварцем.

Бонне пристроился в кресле рядом с помощником Циммера, маленьким бледным человечком, предложил ему сигарету, но тот отказался:

— Герр Циммер сам не курил и не любил курящих. А эта работа устраивала меня. Пришлось бросить.

— Вижу, вы хорошо знаете характер своего шефа. Расскажите о его привычках.

— Герр Циммер жил только работой и требовал этого от нас. Человек суровый, но справедливый. Он был влюблен в старинные рукописи и мог часами просматривать какой–нибудь манускрипт. Редко бывал в городе, посещал только дважды в день «Райский уголок». Это ресторан, совсем рядом.

— К нему кто–нибудь приходил? Родственники, приятели?

— Герр Циммер не имел ни родственников, ни приятелей, это подтвердит каждый, кто с ним работал.

— Увлечения?..

— Разве только лейблистика?

— Что это такое?

— Коллекционирование наклеек отелей. Герр Циммер говорил, что он один из известнейших лейблистов мира.

— Где же его коллекция? — оглянулся комиссар на инспектора Барца.

Тот кивнул на шкаф, вмонтированный в стену, и объяснил:

— Мы обследовали его. Циммер просматривал коллекцию перед тем, как исчезнуть. Взял с собою, судя по описи, значительную часть этого барахла.

Бонне открыл шкаф.

Десятки небольших ящичков: строгая классификация — континенты, страны. И каталог. Георг Циммер и на самом деле был педант: каждая наклейка — страна, город, название отеля занесены в специальную книгу. Почерк у Циммера мелкий, аккуратный, буквы написаны четко.

Комиссар углубился в каталог, иногда сверяя записи с наличием наклеек в коробочках. Эта работа, наверно, нравилась ему, он даже подвинул стул и заглянул на верхнюю полку шкафа. Будто забыл и о Кноле, и об инспекторе Барце. Последний наблюдал за комиссаром со снисходительной улыбкой — так отцы смотрят на ребенка, который шалит. Наконец все же не выдержал.

— Господин комиссар, — спросил с чуть спрятанной иронией, — вы случайно не этот… как его… — щелкнул пальцами, — лейблист?

— Нет, — ответил Бонне, не оглядываясь. — Нет, дорогой инспектор, я не коллекционирую наклейки и вообще ничего не коллекционирую, но привык с уважением относиться к чужим чудачествам, поскольку предпочитаю иметь дело с чудаками. Они всегда дают криминалисту гораздо больше, чем люди, ничем не увлекающиеся. Чудака я вижу на расстоянии — и его портрет, и его привычки, и, если хотите, его образ мышления. А что еще нужно криминалисту?

Произнеся эту длинную тираду, Бонне спрыгнул со стула, посмотрел на Барца с укором, словно удивлялся его нелюбопытству.

Но инспектор не сдавался.

— О чем же рассказали вам наклейки?

Бонне развел руками:

— Трудно сказать, инспектор, вы провели осмотр места происшествия безукоризненно, и ваша версия, что Циммер вскрыл тайник и исчез вместе с сообщниками, заслуживает внимания.

— Иной не может быть! — самоуверенно заявил инспектор.

— Э–э–э… всегда что–то бывает… — начал комиссар, но смолк, будто сам оборвал себя. — У меня нет оснований выдвигать что–либо другое.

— Так можно допустить к месту происшествия журналистов?

— Да, мы уже уезжаем. Или у вас другие мысли, инспектор Кноль?

Кноль не возражал. Они протолкались сквозь толпу репортеров и сели в машину.

— Едем, Кноль, — попросил инспектор Бонне, — мне необходимо проконсультироваться с экспертами.

— Я знал, что вы что–то нашли, — Кноль рванул машину. — Если не секрет?..

— Ну, какие могут быть от вас секреты? Я почти уверен, что Циммера убили.

Кноль инстинктивно затормозил.

— А вы не преувеличиваете?

— Я сказал «почти», — пояснил Бонне. — Окончательно мы выясним это, когда поймаем преступников или найдем труп библиотекаря.

— На чем основывается ваше предположение?

— Все говорят, что Георг Циммер был педантичным и аккуратным. Так оно и есть. Если бы вы заглянули в каталог наклеек, окончательно убедились бы в этом. У библиотекаря был пунктик, которому он посвятил полжизни. Он один из лучших лейблистов мира! Допустим даже, что старик нашел тайник. Была ли у него необходимость раскрывать его и убегать без подготовки? Считаю, что такой человек, как Циммер, убегая, первым делом захватил бы с собой коллекцию.

— Но обстоятельства могли сложиться так, что сообщники Циммера спешили. Учтите, вывезти за границу или реализовать здесь примерно полтонны золота — дело непростое.

— Я ждал этого возражения, — удовлетворенно произнес Бонне, — и сам возражал себе. Действительно, Циммер мог спешить, он схватил деньги, документы, успел бросить в чемодан часть своей коллекции. Можно допустить, что библиотекарь так и сделал, — инспектору Барцу не откажешь в логике, — однако есть одна деталь, перечеркивающая эту версию. Я изучил каталог Циммера и сверил записи с тем, что осталось. И вы представляете, что не взял с собой старый чудак? Циммер оставил самую ценную часть своей коллекции, кстати, она лежала на верхней полочке, а захватил почему–то наклейки, которые не имеют в каталоге пометки «редкий экземпляр».

Инспектор лишь пожал плечами.

— Вы преподали сегодня нам хороший урок по криминалистике, — ответил он. — Но зачем вам эксперты?

— Вы обратили внимание, что преступники странно заметали следы?

— Да.

— Сделать это в полутемном коридоре нелегко. На одной из ступенек я обнаружил след крови и кусочек кожи с волосами. Похоже, человек ударился головой о ступеньку. А над лестницей в щели между камнями вот что… — Бонне развернул перед инспектором кусок бумаги.

— Разбитое стекло?

— Насколько я понимаю, остатки очков. Мне необходимо проконсультироваться с экспертом–окулистом. Может, очки принадлежали преступнику. Мы установим диоптрию стекла, а дальше…

— А дальше что бог даст?

— Вот именно. Отвезите меня в лабораторию, а сами поработайте над связями Циммера. С кем он встречался в последнее время? Шварц называл какой–то ресторан «Райский уголок». Расспросите там.

— Можете положиться на меня, господин комиссар…. Эксперту–окулисту не. потребовалось много времени, чтобы установить, что очки принадлежали человеку, который не может обойтись без них — потеря почти восьмидесяти процентов зрения. Уже к концу дня полиция установила наблюдение над всеми оптическими магазинами и мастерскими в Зальцбурге и в окрестностях. К тому же Кноль и Барц узнали от официантки «Райского уголка», что ее постоянный клиент господин Циммер в последнее время дважды встречался в ресторане с человеком в очках. Девушка оказалась наблюдательной, и Бонне получил даже словесный портрет предполагаемого преступника: человек лет сорока пяти, низкого роста, лысый, курносый, лицо круглое. Носит выпуклые очки в роговой оправе.

А еще через день в одном из оптических магазинов приобрел точно такие же очки, какие предположил окулист, владелец частной школы в селе Альт–Аусзее Вольфганг Хетель. Бывший штурмбаннфюрер СС Вольфганг Хетель, не так давно освобожденный из тюрьмы, где отбывал срок за военные преступления.

Официантка «Райского уголка», которой показали его фото, опознала посетителя ресторана, встречавшегося с Георгом Циммером.

***

Дубровский ходил по комнате, заложив руки за спину, а Бонне лежал на диване и следил за ним хитрыми глазами.

— Вы напоминаете мне тигра в клетке, — наконец нарушил молчание комиссар. — Но от ваших эмоций ничего не зависит, и дело не сдвинется. Все должно идти своим ходом.

Сергей остановился возле дивана.

— Я уверен, — сказал он как можно серьезней, — что в этом деле не обошлось без Ангела и Грейта. Я также уверен, что они сейчас в Альт–Аусзее. Необходимо произвести налет на дом Хетеля. Ну подумайте: Хетель живет здесь вот уже два года. Если бы он раньше знал о тайнике, то давно вскрыл бы его или по крайней мере попытался бы это сделать. Есть только один вариант — к нему прибыли люди, знающие о тайнике, и Хетель помог им увезти сокровища. Эти люди — посланцы Штайнбауэра, Ангел и Грейт. Разве это не ясно, Люсьен?

Бонне лениво поднялся.

— Если бы я писал репортаж, — заметил ехидно, — эта версия вдохновила бы меня на две–три странички. Но в каком идиотском положении окажемся мы, если у Хетеля никого не будет?

— Но ведь он убил Циммера!

— Кто это вам сказал? — деланно удивился Бонне. — Как кто? Вы.

— Я только допускаю, что Хетель — возможный убийца. Но, к сожалению, еще не могу доказать это.

— А разбитые очки и его подозрительные встречи с библиотекарем?

— Очки — это еще не доказательство. Может быть, их потерял другой человек. Мог это сделать и сам Хетель — ведь мы установили, что он посещал книгохранилище.

— Формалистика, — пренебрежительно махнул рукой Дубровский.

— Не формалистика, а закон. В конце концов, — Бонне сел на диване, сунув ноги в мягкие тапочки, — если бы у меня и были доказательства преступления Хетеля, я не спешил бы. Думаю, что и без Ангела здесь не обошлось. Теплая компания бывших эсэсовцев — другие руки вряд ли дотянулись бы к их сокровищам. Но хорошо, если Ангел и Грейт прячутся у Хетеля. А если нет? Мы берем Хетеля, а его люди предупреждают других преступников. Они благодарят нас за спешку и исчезают в неизвестном направлении. Да еще и смеются над полицейскими пентюхами. Я уже не говорю о золоте, благополучно исчезающем вместе с ними.

— У вас железная логика, Люсьен, — отступил Дубровский, — но чувствуешь себя последним дураком, зная, что преступники гуляют на свободе рядом с тобой.

— Это у вас с непривычки. — Бонне стал обуваться. — Я только что из Альт–Аусзее. Прекрасное местечко в предгорье. Хрупкая мечта моего детства. Маленький домик с садиком, цветы, много цветов, радующих взор с ранней весны вплоть до морозов. И я с лопатой, выращиваю огурцы или что–нибудь другое — шампиньоны. Когда выйду на пенсию, непременно отыщу местечко, похожее на Альт–Аусзее.

— Ну и что в Альт–Аусзее? — нетерпеливо перебил Дубровский.

— Порядок, — подмигнул комиссар, — полный порядок. Там Кноль, а где Кноль, не может быть ничего, кроме порядка. Все входы и выходы дома Хетеля блокированы, а за самим владельцем школы установлено наблюдение. За каждым его шагом следит Кноль, а этот инспектор, скажу вам без преувеличения, имеет голову на плечах и только случайно еще не стал комиссаром.

***

Кнолю снилось золото.

Маленькие слитки, величиной с кулак, разрастались в огромные глыбы, превращались в валуны: Кноль блуждал среди них, старался поднять, но они не давались, он хотел отковырнуть от них хотя бы кусочек, но не было даже складного ножика, и инспектор в бессилии зло царапал ногтями желтую блестящую поверхность валунов, старался даже откусить, лизал, ощущая во рту необычайно приятный привкус. Этот кошмар мучил Кноля до утра. Валуны вдруг вытянулись в столбы, точно телеграфные, инспектор почему–то лез на них, срывался и снова лез.

Проснулся на рассвете. Голова болела, во рту было сухо. Выпил тепловатой воды из графина и еще долго лежал под одеялом, закрыв глаза. Хотелось плакать от жалости к самому себе — тридцать четыре года уже за плечами, а чего достиг? Как был жалкой букашкой, так и остался ею — задрипанный инспектор полиции — он, Петер Кноль, который чувствовал себя на голову выше начальника венского полицейского управления. Но у него не было связей, и его постоянно обходили по службе: даже те, кто учился у него, уже были либо комиссарами, либо занимали солидные посты в министерстве внутренних дел. Они пренебрежительно здоровались с Кнолем, хотя одной его головы достаточно было на десяток этих чиновников. У них роскошные машины и дачи, а его зарплаты хватает только на скромную двухкомнатную квартиру и обеды в средних ресторанах.

Кноль ненавидит их, ненавидит и презирает, это иногда прорывалось и не могло пройти незамеченным мимо зорких глаз начальства, которое, используя служебную исполнительность инспектора, все же обходило его при очередных вакансиях. В конце концов, Кноль пережил бы это — знал, что рано или поздно непременно станет комиссаром, а там несколько успешных дел, газетная реклама, и черт его знает чем это все кончится. Однако с ним случилось то, что случается и с полицейскими инспекторами: Кноль влюбился.

Гертруда пела в ресторане, где Кноль обедал. Она была тоненькая и смуглая, носила платья с глубокими декольте. Пела грудным голосом, пританцовывая стройными ножками.

Кноль засмотрелся на нее, Гертруда заметила это и, несколько раз глянув на него, даже улыбнулась и помахала рукой. В перерыве она спросила у метра, что это за чудак уставился на нее, и, узнав, что инспектор Интерпола, задумалась. Ей уже надоела жизнь с короткими любовными связями, грязными номерами в меблированных комнатах, ежевечерними коктейлями в сомнительных компаниях — хотелось чего–то постоянного, а у инспектора была приятная внешность, и он был молод.

Гертруда не удивилась, увидев, что инспектор ждет ее возле ресторана. Другого, кто понравился бы ей даже меньше, чем Кноль, она в тот же вечер пустила бы к себе в кровать, но с инспектором распрощалась у дома, только пожав ему руку, и он был уверен, что Гертруда одна из ресторанных певиц, сохранивших целомудрие.

Они уже встречались два месяца, а Гертруда все думала, стоит ли выходить замуж за Кноля. Гертруда представляла свое будущее более импозантным: комфортабельная квартира, норковая шуба и хотя бы «опель–рекорд».

Кноль догадывался, о чем мечтает Гертруда, но что он мог сделать?

Сейчас, лежа под одеялом и уткнувшись лицом в подушку, инспектор пытался представить Гертруду, но видел только ее глаза — зеленоватые, хитрые глаза, все время меняющиеся, они дразнили его и притягивали.

Кноль решительно отбросил одеяло и отправился умываться. Старательно чистил зубы и долго тер шею и лицо. Вышел на улицу, постоял немного. Рядом толстяк поднимал железную штору на дверях кафе. Кноль спросил его, есть ли у них телефон, и, дождавшись, когда хозяин исчез в кухне, набрал номер.

— Позовите, пожалуйста, господина Вольфганга Хетеля, — попросил Кноль. — Кто говорит? Это не имеет значения… — Вытер потное лицо. — Господин Хетель? С вами говорит инспектор полиции Кноль. Что же вы молчите, господин Хетель? Я думаю, вам будет интересно поговорить со мной. Да… Да… поговорить. Жду вас в кафе. Как называется эта улица? Ну, напротив отеля «Амзее», вы должны знать… Только не делайте глупостей, господин Хетель, предупреждаю, вы и ваши коллеги, да, да, ваши коллеги, окружены. И мы следим за каждым вашим шагом. Десять минут вам хватит? Прекрасно, меня это устраивает.

Кноль сел так, чтобы видеть всю улицу, ведущую к школе Хетеля. От школы три–четыре минуты ходьбы, но сейчас у них переполох. Он точно знал, что вся компания собралась у Хетеля. Все началось со вчерашнего разговора с хозяином магазинчика напротив школы. Кноль сказал ему, что изучает торговую конъюнктуру в маленьких городах — хочет сам открыть где–нибудь магазинчик, и этим расположил к себе болтливого тол? стяка. Тот долго жаловался на застой в торговле и привередливость клиентов. Взять хотя бы владельца школы господина Хетеля. Всегда пил коньяк и обыкновенный немецкий шнапс, а сейчас подавай ему виски и даже джин. Хорошо, что он в тот день ездил в Зальцбург и успел к вечеру привезти ящик этих напитков, но разве так делают. Он уже более десяти лет изучает вкусы своих клиентов и почти точно знает, когда и что они купят. В Альт–Аусзее никто никогда не пил джин, и вдруг такое. И не одну или две бутылки, а давай сразу пол–ящика. Он мог бы подумать, что господин Хетель обезумел, но ведь такой солидный, респектабельный человек.

— А может, у него намечается банкет или какой–нибудь семейный праздник? — спросил инспектор.

— Я знаю дни именин всех моих клиентов, — с гордостью ответил толстяк… — И примерно знаю, что они будут заказывать.

— Однако вы не знаете, когда и к кому приедут гости, — возразил Кноль. — Я уверен, что у этого… как его… Хетеля сейчас кто–то в гостях.

— Я сам так считал, — отмахнулся толстяк. — Неделю назад видел, как господин Хетель привез каких–то двух незнакомцев. Вечером я выключил свет и собирался закрывать магазин: он привез их в своем «опеле». Утром я спросил господина Хетеля, не нужно ли чего–нибудь его гостям, а он сказал, что они уже уехали.

— Да, — согласился Кноль, — какое кому дело, кто и что пьет. Лишь бы пилось и покупалось! Кстати, — поинтересовался между прочим, — господин Хетель сам заказывал спиртное?

— Он отправил шофера в Зальцбург, — объяснил толстяк, — господин Хетель знает, что у меня нет джина. Да и откуда ему быть? Но шофер увидел, что я еду в город, и попросил меня. А сам, — подмигнул, — к какой–то фрейлейн. Этому шоферу пальца в рот не клади — настоящий жеребец!

Кноль подумал, что хорошо иметь дело с дураками. Хетель — мудрый, предусмотрел даже мелочи, но вот что значит иметь ленивого слугу и болтливого лавочника напротив дома…

«Но они могли смыться сразу после вскрытия тайника, — подумал Кноль, — и сейчас у Хетеля никого нет».

Кноль просидел у толстяка весь вечер, купив бутылку коньяка, и они выпили ее вдвоем. Весь вечер инспектор наблюдал за окнами дома Хетеля.

— Господин Хетель женат? — поинтересовался Кноль между двумя рюмками.

— Его, — доверительно наклонился к Кнолю толстяк, — совсем недавно выпустили из тюрьмы… понимаете, он был эсэсовцем… Еще не успел жениться.

— Зачем же ему такая вилла? Живет ведь один?

— Господин Хетель — влиятельнейший горожанин Альт–Аусзее, и ему неприлично жить в каком–нибудь коттеджике.

Когда стемнело и на вилле зажгли свет, Кноль заметил у окна второго этажа две человеческие фигуры. Он не мог ошибиться: один задергивал штору, а второй стоял в глубине комнаты. Шофер в это время мыл машину возле гаража. Следовательно, «гости» Хетеля еще не отбыли…

…Увидев в конце улицы Хетеля, Кноль заерзал на стуле. Сейчас решалась его судьба — может быть, на всю жизнь, и от его воли и собранности зависит все. Сел прямо, прижавшись к спинке стула и положив руки на пластиковую поверхность столика. Только слегка дрожали пальцы. Кноль заметил это и снял руки со стола: ничто не должно выдавать его волнения.

Когда Хетель вошел в кафе, инспектор многозначительно показал ему глазами на хозяина. Хетель понял его — не обращая внимания на инспектора, подошел к стойке, заказал кофе.

— И принесите мне «Кемел», — попросил он лавочника. Знал, что в кафе таких сигарет нет, табачная лавка, где можно купить американские сигареты, далековато, но хозяин не посмеет отказать в желании одному из важнейших граждан города.

В самом деле, тот подал кофе, извинился.

Хетель кивнул, и хозяин вышел. С чашкой в руках Хетель подошел к столику инспектора. Они не поздоровались, не произнесли ни одного слова, только смотрели друг на друга выжидающе, холодно и, кажется, равнодушно, но со скрытой ненавистью и злобой.

Наконец Кноль начал:

— Я уже говорил вам, герр Хетель, что вы окружены. Мы можем арестовать вас хоть сейчас, и все зависит от меня. Обвиняют вас в убийстве Георга Циммера и в ограблении тайника.

Хетель попробовал проявить выдержку: глотнул кофе и даже улыбнулся.

— Здесь какое–то недоразумение, господин инспектор. Я всего лишь владелец школы и редко когда отлучаюсь из Альт–Аусзее.

— Не будем терять время, Хетель! — оборвал его Кноль. — Поскольку время работает против нас, против вас и меня. Может случиться так, что спустя несколько часов вас не спасет уже ничто. Пока же я могу помочь вам.

— Сколько? — выдохнул Хетель нервно.

Кноль сложил руки на груди.

— Три миллиона шиллингов! — произнес твердо.

— Вы сошли с ума, инспектор! — взвизгнул Хетель.

Кноль немного помолчал. Нагнулся над столом, уставившись на Хетеля.

— Это мое последнее слово! Даю вам полчаса на размышление. Полчаса, и ни одной минуты больше. Если через полчаса я не получу чек, мы возьмем вас. Обязательно возьмем…

— Но ведь три миллиона шиллингов!.. — чуть не заплакал Хетель. — Это же грабеж!

В голосе Кноля прозвучала ирония:

— По моим подсчетам, вы вытащили из тайника не менее пятисот килограммов золота. Что такое три миллиона шиллингов по сравнению с этим?

Хетель решительно поднялся.

— У нас нет другого выхода, — признался наконец. — Но какие у вас гарантии?

— Мы будем связаны одной веревочкой, — понял его Кноль. — Однако учтите, мне приходилось иметь дело с фальшивыми чеками, и, прежде чем отпустить вас, я проверю…

— Ну что вы! — деланно обиделся Хетель. — Вы получите чек на венский банк.

— Я проверю его в Зальцбурге.

— Как хотите, — пожал плечами Хетель. — Но я должен посоветоваться. Как вам удалось выследить нас? — спросил вдруг.

— Не теряйте времени, Хетель. Буду ждать вас на улице. И знайте: все ваши телефоны, кроме того, по которому я звонил, по моему приказу контролируются.

Когда Хетель ушел, инспектор в изнеможении оперся локтями о стол. Посидел так минуту. Наконец успокоился, выпил чашку холодного кофе. Подошел к телефону, набрал номер и сразу услыхал Бонне.

— Докладывает инспектор Кноль. Вчера вечером шофер Хетеля Петер Шульц ездил в Блю–Альм и спрашивал, есть ли телеграмма на его имя. Да, наверное, жду указаний… Остальное по–старому, господин комиссар. Я познакомился с лавочником, обслуживающим Хетеля, и сегодня попробую заглянуть в его гроссбухи. Понимаете, не увеличил ли он продажу спиртного владельцу школы. Ученикам вряд ли дают шнапс, а вот двум взрослым, да еще обреченным на одиночество, ничего не остается, как пить. Почтовые чиновники предупреждены, и мы ознакомимся с телеграммой, как только ока придет. Вам, пожалуй, нет необходимости приезжать сюда. Я уже говорил, что каждый новый человек в таком городке вызывает интерес. Я жду вас вечером, когда стемнеет. Спасибо, комиссар, но пока что я еще ничего не сделал.

Кноль повесил трубку и облизал губы. Интересно, почему они сохнут, когда он волнуется?

Вышел из кафе и направился к дому Хетеля.

Агент, который вел наблюдение за парадным входом в коттедж, делал вид, будто проверяет телефонные провода. Кноль, подозвав его, приказал:

— Передайте Курту, пусть обратит внимание на тех, кто будет сопровождать учеников после занятий. И предупредите его, что преступники могут загримироваться. Я здесь посмотрю вместо вас…

Курт вел наблюдение за выходом из школы. Агент должен был сделать крюк, и Кноль знал, пока тот вернется, он успеет встретиться с Хетелем.

Хетель появился на улице через несколько минут. Они свернули в безлюдный тупичок. Хетель отдал чек и спросил:

— Когда мы можем выехать? Хотелось еще выяснить…

— Я только выпущу вас из виллы, и все! — ответил Кноль решительно. — И не надейтесь на то, что в дальнейшем я буду покрывать…

Хетель произнес многозначительно:

— Однако сейчас вам будет выгоднее, если я и мои коллеги не попадем в руки полиции. Я могу ручаться только за себя, инспектор, я буду молчать, но вот они…

— Не берите меня на пушку, Хетель! Чек на предъявителя, и я не собираюсь сам получать деньги. В крайнем случае меня могут обвинить в небрежности, — спрятал чек в бумажник. — Я переживу это.

— А у вас все продумано, — сказал Хетель с почтением. — Приятно иметь дело с деловым человеком. Так когда же?

— Я позвоню вам часа через два.

— А нельзя ли скорее?

Кноль не выдержал, чтобы не подколоть:

— Я понимаю вашу нетерпеливость… И все же вам придется набраться терпения.

— Чек у вас, вы можете получить деньги и…

— Не судите по себе!

— Хорошо. — Хетель решил, что не стоит возражать. — Мы будем готовы через час.

— Я могу пропустить только одну машину, — предупредил Кноль. — Через полчаса полиция будет знать ее номер.

Хетель наморщил лоб.

— И за все это три миллиона? — спросил язвительно.

— Да, я продешевил, — парировал Кноль. — Еще две минуты — и я потребую четыре. И вы заплатите четыре.

— Но мы ведь уже договорились… И с нетерпением будем ждать звонка.

Кноль успел съездить в Зальцбург и вернуться обратно почти за два часа. Убедился, что чек настоящий, и дал распоряжение перевести три миллиона шиллингов в Вену на счет Гертруды Хунке. Прошел главную улицу Альт–Аусзее, свернул на другую, ведшую к вилле Хе–теля. Метрах в сорока от дома в ряду других машин стоял серый «мерседес». Кноль сел на переднее сиденье.

— Вы можете пойти пообедать, сержант, — отпустил полицейского, который наблюдал за парадным входом в виллу. — Возьмите с собой Герхарда. Я подменю вас. Только не задерживайтесь, даю вам сорок минут.

— Слушаюсь! — обрадовался сержант. — Герхард доложил вам? Этот тип Хетель утром выходил из виллы. Был в кафе «Амзее», но в это время там сидели вы, и мы ограничились наблюдением с улицы.

— Разумеется, сержант, — похвалил Кноль. — Идите, надеюсь, сорок минут вам хватит.

Когда сержант свернул за угол, Кноль выскочил из «мерседеса» к телефонной будке.

— Хетель?.. Можете выезжать. Грузовиком? Хорошо, хоть самим чертом. Вначале я буду преследовать вас на сером «мерседесе». Предупреждаю, через полчаса полиция будет знать номер вашей машины.

Хетель буркнул в ответ что–то невыразительное и повесил трубку.

— Кноль сел за руль «мерседеса», закурил сигарету, но, сделав несколько затяжек, швырнул ее в окно. Смотрел, как открываются ворота усадьбы Хетеля. Оттуда выскочил полуторатонный желтый «фиат», свернул на главную улицу, сразу набрав скорость, направился в сторону зальцбургского шоссе.

Инспектор двинулся за ним. Улыбнулся. В кабине грузовика только Хетель, а еще двое лежат в кузове. Наверно, они будут петлять по объездным путям, автобан для них — смерть: через полчаса полиция перекроет его.

Кноль ехал за «фиатом» километра четыре, потом, резко нажав на тормоза, поставил машину на обочину.

Интересно, куда они рванули? Через шесть километров поворот в горы. На их месте он поехал бы только в горы. Там можно переждать где–нибудь на ферме у знакомого. Конечно, если есть такой знакомый. Знакомые всегда помогут — везде нужно иметь друзей. Почему у него мало друзей? Ну и наплевать. Сейчас у них с Гертрудой есть деньги, много денег, а чем больше денег, тем больше друзей. Правда, цена таким друзьям — тьфу, но об этом скоро забываешь, начинаешь считать друзьями даже прихлебателей — и так до первого крутого поворота.

Куда деваются друзья, когда тебе плохо?

Посмотрел на часы — прошло двадцать шесть минут. Вынул из кармана длинный гвоздь, вогнал его в заднее колесо. Зашипело. Инспектор подождал еще несколько минут, сел за руль. Включил радио.

— Внимание, внимание! — начал уверенно. — «Форд» — семнадцатый и «форд» — восемнадцатый!.. Из ворот виллы вышел желтый грузовой «фиат» номер сто тридцать один–тридцать пять… За рулем подопечный… Начинаю преследование… Идет в сторону Зальцбурга. «Семнадцатому» следовать за ним. «Восемнадцатый» занимает мое место, ведет наблюдение за виллой. Понятно?

— Вы слышите меня, инспектор? — захрипел динамик. — Говорит «форд» — семнадцатый… Вас понял, иду следом!

Кноль рванул «мерседес». Машина пошла ровно, но через километр шина спустила окончательно, «мерседес» начало заносить. Кноль схватился за микрофон.

— «Форд» — семнадцатый! — выкрикнул, имитируя волнение. — У меня спустила шина! Быстрее, черт побери, быстрее!.. — Инспектор проехал еще немного на ободе, вильнул так, что машина чуть не съехала передними колесами в кювет. — Всем полицейским постам! — произнес громко и почти торжественно: — Говорит инспектор Кноль. Слушайте приказ: задержите желтый грузовой «фиат» номер сто тридцать один–тридцать пять! Шофера и пассажиров арестовать!

Выключил мотор и выпрыгнул. Из–за поворота на бешеной скорости вынырнул черный «форд». Кноль поднял руку, машина затормозила так, что запахло горелой резиной. Инспектор бросился на заднее сиденье.

— Давай быстрее! — приказал. — У меня спустило колесо, и они ушли вперед! — Похлопал по плечу полицейского, сидящего рядом с шофером. — Попрошу микрофон! Повторяю приказ всем патрулям: задержать желтый грузовой «фиат» номер сто тридцать один — тридцать пять! Водителя и пассажиров арестовать!

Мелькнул знак разъезда.

— Налево, — приказал Кноль. — Прямо Зальцбург, там их задержат и без нас. В горах им нечего делать. Очевидно, попытаются ехать малолюдными боковыми дорогами, может быть, в окрестных селах у них есть явки…

— Сколько их? — переспросил шофер.

— Водитель и двое в кузове… Знать бы… — Кноль вздохнул. — Мы бы спокойно взяли их ночью…

Стрелка спидометра перешла цифры сто тридцать. Впереди виднелось село. Немного уменьшив скорость, промчались через него, и снова сто тридцать…

Еще одно село, но желтый грузовик словно корова языком слизала.

— Может быть, они подались в горы, — высказал предположение полицейский.

— Только потратили время!.. — буркнул Кноль. — Возвращаемся.

***

Когда Кноль положил трубку, Ангел, собиравшийся завтракать, чуть не пролил молоко.

— Что с вами, Вольфганг? — встревожился Ангел.

Хетель стоял, вытаращив глаза, лицо его покраснело, и руки безвольно повисли.

— Что произошло, Вольфганг? — Ангел поставил бутылку с молоком, подскочил к Хетелю, тронул его за плечо.

— Полиция… Мы окружены… — промямлил Хетель.

Полковник оторвался от омлета.

— Что вы болтаете? — скривился недовольно. — Какая полиция?

Но Хетель уже пришел в себя.

— Звонил какой–то инспектор полиции Кноль. Предупредил, что мы окружены, и назначил мне встречу в кафе возле отеля.

Ангел попятился и споткнулся о стул.

— Вы ничего не перепутали?

— Я же не сумасшедший!

— А если провокация? — высказал предположение полковник.

— Если даже провокация, надо идти! — решительно сказал Хетель. — Давайте все взвесим. Представим, что все это правда. Следовательно, мы окружены и нам каюк. Инспектор, если бы у него не было своего интереса, не звонил бы нам. Понятно? Надо идти. Если провокатор что–то разнюхал и шантажирует нас, все равно надо идти и договориться с ним.

— Я поддерживаю вас, Вольфганг! — сказал полковник.

— Тем более, — напомнил Хетель, — что он сказал: «Вы и ваши коллеги окружены». Понимаете? «Вы и ваши коллеги…»

— Да–а–а… — как–то неестественно певуче произнес Ангел. — Кажется, мы попали в неприятную историю!..

— Не паникуйте, Франц, — оборвал его Грейт. — А вы, Вольфганг, идите. У нас есть золото, и мы можем купить десяток полицейских агентов!

— Замолчите! — неожиданно одернул Ангел. — Поторгуйтесь с ним, Вольфганг, у каждого инспектора полиции есть граница желаний.

— Не будем терять время, господа. — Хетель потянулся за пиджаком. — Я смогу разобраться на месте.

Ангел засуетился над своим саквояжем, а Грейт, стоя за занавеской, наблюдал за Хетелем. Вольфганг держался прекрасно: шел, ничем не выдавая волнения, даже остановился и сорвал какой–то цветок, понюхал и двинулся дальше.

Грейт поднялся на второй этаж в свою спальню; Ангел прав — нужно собирать чемодан и быть наготове.

Хетель вернулся минут через двадцать.

Грейт и Ангел ждали в холле, совсем готовые в дорогу. Ангел даже держал в руках плащ. Хетель, увидев их сосредоточенные лица, не мог сдержать улыбку. Однако играть на нервах не стал. Произнес коротко:

— Его условия — три миллиона шиллингов!

Грейт свистнул:

— Ничего себе аппетит!

Ангел же только повертел головой и постучал пальцем по лбу:

— Он случайно не того?

Хетель сел в кресло, снял и протер очки. Протирал и не знал, что именно вот такие стеклышки виновны в том, что их выследили. Хетель, не понимая того, что совершает глупость, зашел в аптеку в Альт–Аусзее — знакомый аптекарь тысячу раз здоровался с ним на улице и в кафе, симпатичный такой седой старикан, — он ему подобрал очки сразу, улыбнулся на прощание и поблагодарил, но незамедлительно позвонил в полицию.

Конечно, герр Хетель важный и уважаемый человек, он не может впутаться в какую–либо некрасивую историю, но порядок есть порядок: его попросили из полиции, и он выполнил их просьбу.

Хетель надел очки.

— Да, три миллиона шиллингов, — подтвердил он. — Полицейский не уступил ни одного шиллинга. Я считаю — надо платить.

Ангел сел напротив Хетеля и приказал:

— Расскажите все по порядку.

— Мы встретились в кафе наедине, — начал Хетель. — Я полностью исключаю шантаж, господа. Инспектор Кноль осведомлен так, как может быть осведомлена только полиция. Он даже подсчитал, сколько золота могло быть в тайнике. Он знает также, что мы, — Хетель сделал ударение на последнем слове, — убили Георга Циммера. И обвиняет нас в этом…

— Да… это не шутки… — первым нарушил молчание Грейт. — И что он обещает?

— Через два часа после получения чека он выпустит одну машину и даст нам полчаса. Через полчаса полиция будет знать номер этой машины.

— Полчаса!.. — в отчаянии поднял Ангел руки вверх. — Что мы можем сделать за полчаса?

Хетель сказал рассудительно:

— Полчаса — это и мало и много. Смотря, как их использовать…

— За это время мы успеем сделать только километров сорок. Потом полиция перекроет дороги — и конец, — заметил Грейт.

— Мы еще успеем обсудить, как действовать. — Хетель постучал ногтем указательного пальца по часам. — Через шесть минут я должен дать ответ.

— Не ответ, а чек на три миллиона шиллингов, — уточнил Грейт. — У вас есть счет в банке — выписывайте… Потом рассчитаемся.

Но Хетель был деловым человеком.

— Зачем же потом? Разве у вас нет счетов? Каждый из вас даст мне чеки — эквивалентно в фунтах или долларах, я не буду возражать и против франков, господа! — на те банки, где у вас есть вклады. Хе–хе… Я же знаю, что фальшивых чеков вы не держите… Ибо нам не хватает только еще обвинения в изготовлении фальшивых бумаг…

Грейт поморщился, но вынул чековую книжку.

— Миллион шиллингов, — пошевелил губами. — Сколько это будет в долларах?

— Почему только миллион? — даже подскочил Хетель. — Я не знаю, как вы договаривались со Штайнбауэром, но моя часть, очевидно, значительно меньше ваших. Так что я плачу пятьсот тысяч, вы — каждый по миллиону двести пятьдесят.

— Мы не убивали, Хетель! — прошипел. — И, если нас арестуют, попробуем доказать это… Каждый платит по миллиону…

Хетель помахал пальцем перед самым его носом. Сказал злорадно:

— Если нас арестуют, то все мои грехи побледнеют по сравнению с вашими. И вы это знаете сами, Франи!

Ангел втянул голову в плечи.

— Вы вульгарный вымогатель, да черт с вами!

— Учтите еще одну деталь, — сказал Хетель, искоса глядя, как Грейт замер над чековой книжкой. — Сейчас мне придется вывозить вас отсюда, а вы сами подсчитали, что полчаса — это не так уж и много. Придется искать выход, а что сделаешь без денег?

— Это справедливо. — Полковник выписал чек. — Идите и быстрей возвращайтесь, Вольфганг. — Когда Хетель ушел, Грейт с досадой сказал Ангелу: — Фортуна что–то стала отворачиваться от нас… Попадаем то в одну, то в другую историю!

— Но мы же удачно выпутывались, — возразил Ангел.

— На два–три дня нам нужно уйти в подполье, — нахмурился Грейт, — пока придет телеграмма. В крайнем случае в горах перейдем швейцарскую границу. Всегда можно договориться с контрабандистами, если заплатить им.

— А золото? — въедливо спросил Ангел.

— Конечно, жаль золота, — согласился полковник, — но свободу я ценю намного дороже, чем центнер самого дорогого металла.

— Посмотрим, — неопределенно ответил Ангел, решив для себя, что только в крайнем случае расстанется со слитками.

Они ждали Хетеля, не выходя из холла. Не завтракали — совсем не было аппетита, — почти не разговаривали, только курили сигарету за сигаретой, перебрасываясь короткими репликами. Сейчас все зависело от Хетеля, у них ведь не было больше явок, Поэтому, когда Вольфганг вернулся, Ангел спросил льстиво:

— Что нового, мой друг?

— Все наши телефоны, кроме одного, контролируются, — объяснил Хетель. — Но все же я позвонил из автомата в «Черный дрозд». Фрау Вессель поможет нам. А пока, — кивнул на контейнеры, сваленные в углу и прикрытые ковром, — это в грузовик! Черным ходом! Только бы с улицы не заметили никакой суеты. Черным ходом, господа, Петер уже поставил там грузовик…

— Но что может сделать фрау Вессель? — встревожился Ангел. — Ведь в «Черном дрозде» была полиция, и фрау Вессель наведет на нас агентов…

— Не волнуйтесь, мой друг! — Хетель отплатил Ангелу его же монетой. — Фрау Вессель обведет вокруг пальца десяток агентов.

Они быстро погрузили контейнеры и накрыли их брезентом.

Хетель ушел инструктировать Петера. Ангел лежал на диване, уставившись в потолок, а полковник ходил по комнате. Нерешительно остановился возле бара и достал бутылку, откупорил и понюхал, но все же поставил обратно. Черт с ним, с джином, сегодня надо быть абсолютно трезвым. Плюхнулся в кресло, положив ноги на журнальный столик. Тишина стала угнетать его. Сказал, лишь бы не молчать:

— Отсюда до Унтеркримля километров сто пятьдесят… От Унтеркримля двенадцать километров до штольни, завтра выкопаем контейнер, а послезавтра, дай бог, придет телеграмма. Интересно, какой самолет прилетит за нами?

— Какая разница? Лишь бы подняться в воздух, — хладнокровно сказал Ангел.

— Вы профан в технике, Франц, а меня беспокоит, сможет ли он взлететь с грузом в полтонны и с тремя людьми на борту?

— Почему с тремя? Летчик, мы договорились об этом, будет обеспечен документами и останется здесь, а самолет поднимете вы.

— Я же и говорю: три, — объяснил Грейт. — Я, вы и Хетель.

— Хетель может перейти границу и так, — с досадою отмахнулся Ангел. — Вы об этом не думайте.

Полковник удивленно посмотрел на него.

— Ну что вы… Если будет хотя бы малейшая возможность, мы возьмем его, — успокоил его Ангел.

Зазвонил телефон. Ангел даже подскочил на диване.

— Быстрее Хетеля!.. — от нервного напряжения он почти заикался. — П–позовите же… Кларенс…

Но Хетеля не нужно было звать. Вольфганг снял трубку параллельного аппарата. Он появился в дверях мгновенно:

— Быстрее! Сейчас каждая секунда на вес золота.

…Грейт устроился так, что, лежа в кузове под брезентом, через щель наблюдал за дорогой. Видел и серый «мерседес», шедший за ними почти вплотную, и инспектора, который ободрал их сегодня на три миллиона. Потом «мерседес» отстал, Грейт хотел на ходу перелезть в кабину, но раздумал: Хетель непременно снизит скорость, и они потеряют минуту–две. А каждая минута сейчас весит очень много.

Хетель срезал поворот, не сбавляя скорости. Полковник сам любил рискованную езду и похвалил Хетеля — ничего не скажешь, водитель классный, чувствует машину.

Километра за четыре от перекрестка начался небольшой лесок. Внезапно Хетель резко затормозил. Грейт забеспокоился — не случилось ли чего? — но его отбросило под брезент, машину стало трясти на выбоинах.

Грейт высунул голову. Вот оно что — Вольфганг свернул с шоссе и ехал по узкой лесной дороге. Почти сразу снова круто повернул и остановился в густом кустарнике.

Полковник отбросил брезент и увидел старенький обшарпанный «пикап» и фрау Вессель рядом с ним.

«Так вот что задумал Хетель!..» — понял он.

— Рад видеть вас, фрау Вессель! — улыбнулся Грейт, выпрыгивая из грузовика. — Быстрее, Франц!

Перегрузили контейнеры за несколько минут. В маленьком кузове «пикапа» осталось совсем мало места. Туда лег Ангел, и Грейт накрыл его и ящики брезентом. Сам сел с Хетелем в кабину.

— Прощайте, фрау Вессель!

Женщина сама подняла и закрыла борт грузовика. Села за руль и задним ходом выехала на шоссе. Взглянула на часы: через девять минут за желтым грузовиком начнет охоту полиция…

Фрау Вессель доехала до развилки и повернула в сторону Зальцбурга. Через несколько километров в небольшом поселке свернула на тихую зеленую улочку, поставила машину в тупичок, посмотрела, нет ли кого поблизости, и, дождавшись, пока какой–то прохожий исчез за углом, направилась к автобусной остановке.

***

В комнате стояла тишина, было слышно, как билась в окно муха.

Кноль не мог отвести взгляда от мухи — глупая, рядом открыта форточка, поднимись выше и лети себе. Подумал: а он сам? Не напоминает ли мошку, запутавшуюся в паутине? Теперь его опутывают все больше и больше, пока окончательно не лишат воли, стремлений, наконец, самого желания защищаться и даже жить. Усмехнулся: до того, вероятно, не дойдет. Его не возьмут голыми руками, и — у него есть жизненная цель — Гертруда; ради нее он будет хитрым, изворотливым, он разорвет паутину, какой бы крепкой она ни была.

Бонне расценил улыбку инспектора по–своему.

— Вы либо преступник, Кноль, либо дурак. В последнее я не верю, так как работал с вами. Остается первое.

Кноль поднял ладонь, и этот жест можно было объяснить либо как просьбу помиловать, либо как желание отстраниться от комиссара, остановить его.

— Я ошибся, комиссар, — сказал Кноль, глядя перед собой на ту же муху. — Поверьте, я ошибся. Разве вы никогда не ошибались?

— Я бы поверил вам, Кноль, но слишком много ошибок и даже непонятных поступков для такого опытного работника, как вы.

Узнав, что преступникам неимоверным способом удалось прорвать блокаду виллы Хетеля, Бонне вместе с шефом полиции земли Зальцбург выехал в Альт–Аусзее. Они прибыли туда после того, как Кноль окончательно потерял следы хетелевского грузовика. Бонне стал выяснять: почему? Комиссар за всю свою практику не помнил, чтобы полиция в таких случаях испытывала поражение.

Бонне казнил себя: как мог он поддаться на уговоры Кноля и остаться в Зальцбурге? Хотя аргументы инспектора были убедительными, комиссар сам понимал, что оставаться ему в таком маленьком городке, где все видно как на ладони, не очень разумно. Ведь преступники могли знать его в лицо, может, поэтому и удалось им обвести комиссара вокруг пальца в Танжере, случайно увидеть и скрыться?

Из рапорта Кноля следовало, что побег преступников стал возможным лишь в результате фатального стечения обстоятельств: инспектор подменил двух полицейских, которые пошли обедать, именно в это время преступники выехали на грузовике, он стал преследовать их, но проклятый гвоздь… В конце концов, никто не застрахован от того, что в его машине спустит баллон!

Комиссар предложил шефу полиции допросить полицейских, ведших наблюдение за виллой и школой. И тут выяснились обстоятельства, заставившие Бонне посмотреть на дело совсем другими глазами.

Первое: инспектор Кноль утром завтракал в кафе, куда заходил Хетель. Затем преступник вернулся домой, но скоро опять вышел в город. За несколько минут до этого Кноль снял с поста агента, ведшего наблюдение за главным выходом из виллы.

Комиссар спросил инспектора, почему он так поступил и не логичнее было бы ему самому связаться с постом у школы?

Кноль признал, что допустил ошибку. Сейчас он понимает, что ему самому следовало переговорить с агентами, дежурившими у школы.

— О чем вы говорили с Хетелем в кафе? — спросил внезапно Бонне.

Кноль только пожал плечами. Здесь, в городке, есть три кафе, он зашел в ближайшее — должен же и полицейский завтракать, — в это время туда зашел и Хетель. Но хозяин кафе может подтвердить, что он, Кноль, не перемолвился с преступником ни одним словом.

Комиссар уже знал: да, Хетель попросил чашечку кофе и сигареты. Таких сигарет в кафе не было, и хозяин, чтобы угодить важному посетителю, побежал за ними. Таким образом, некоторое время инспектор и Хетель находились в кафе одни. Не считает ли сам инспектор Кноль такую ситуацию подозрительной?

Кноль согласился. На месте комиссара он думал бы так же. И вообще, это для него, инспектора, — сплошная цепь каких–то злосчастных стечений обстоятельств. Понятно, что тень падает на него, но пускай комиссар и уважаемый шеф полиции земли Зальцбург поймут: он сделал все, чтобы обнаружить и задержать преступников, и не его вина, что им удалось бежать.

Комиссар обернулся к Кнолю, сказал жестко:

— Можете обижаться, но я должен сказать: вы, Кноль, прохвост!

— Я отстраняю вас от выполнения обязанностей, — вмешался шеф полиции. — Отправляйтесь в Зальцбург и ждите там моего распоряжения.

Инспектор вытянулся и, четко повернувшись, вышел из комнаты.

Шеф полиции уверенно сказал:

— Он сговорился с Хетелем и получил от него не одну сотню тысяч. Но доказать это будет трудно.

— Если мы не задержим преступников, — заметил Бонне.

— Они не станут свидетельствовать против него в любом случае, — с досадой ответил шеф. — Как правило, преступники не выдают полицейских, помогавших им.

— Э–э, всякое бывает, — возразил Бонне. — А впрочем, это ваше дело, и я не хочу морочить себе голову. Если Ангелу и Грейту еще раз удастся провести меня, я сделаюсь или фаталистом, или уйду в отставку. Мне нужен способный помощник. Кого вы могли бы порекомендовать?

— Сержанта Грейзля. Молодой, но смышленый.

— А–а… — вспомнил Бонне, — это такой светлый и немного курносый. Он мне почему–то запомнился.

Шеф полиции поехал в Зальцбург, а Бонне долго лежал на узкой гостиничной кровати, размышляя.

Сейчас у них оставалось одно звено цепи — телеграмма, которая должна прийти на почту Блю–Альм.

Но не предупредил ли преступников Кноль? То, что инспектор сговорился с ними, не вызывало у Бонне никаких сомнений. Не прошли без его внимания и чуть заметные ироничные нотки в ответах Кноля. Мы, мол, оба смекалистые люди и видим друг друга насквозь, однако комиссар должен понять, что никакой суд не докажет вины инспектора, есть только косвенные доказательства, так сказать, намеки на преступление, а он, Кноль, плевать хотел на намеки…

Да черт с ним, с инспектором…

Бонне попробовал сосредоточиться. О чем же он думал? Предупредил ли Кноль преступников, что полиция интересуется телеграммой, которая должна прийти в соседний городок на имя слуги Хетеля? Если предупредил, то и это звено цепи потеряно. Правда, в зависимости от того, что ждут преступники от телеграммы. Комиссар догадывался: речь пойдет о вывозе золота за границу. Но у Ангела и Грейта может быть и запасной вариант…

Так ничего и не решив, Бонне вышел на улицу…

***

За Унтеркримлем Хетель съехал с асфальтированного шоссе на обычную мощеную дорогу. Остановив «пикап» вблизи ручейка, сбегавшего по крутому склону, долго пил холодную родниковую воду, прихлебывая прямо из ручья, и щурился от удовольствия. Напившись, сел на поросшую мхом каменную глыбу, сказал весело:

— Можете благодарить бога! Сюда не сунет носа ни один полицейский.

Ангел выглянул из–под брезента, посматривая недоверчиво. Кругом горные склоны, где–то далеко в долине краснеют крыши Унтеркримля, выше — серая извилина шоссе, по которому ползут машины, а здесь — небо и зеленые склоны, журчит вода в ручейке, и поют птицы. Ангел расчувствовался: жизнь, оказывается, продолжается, а они не замечают ее красот в погоне за житейскими благами!

Грейт опустил голову в холодную воду, фыркал и отплевывался умываясь. Смыв дорожную пыль, вытерся платком, спросил:

— Фрау Вессель не оставила пакета с бутербродами? Я съел бы слона…

Сейчас все вспомнили, что даже не завтракали. Но в «пикапе» не было ни крошки съестного.

Теперь ехали медленно, оглядываясь по сторонам. Люди селились здесь редко — небольшие усадьбы, разбросанные в зеленом море. А дорога вилась между склонами, забираясь еще выше. Казалось, уже ничего не будет, кроме неба и каменных глыб, но и там жили люди — за поворотом недалеко от дороги стоял аккуратный кирпичный коттедж с мансардой. Из трубы поднимался дым.

Хетель остановил машину.

— Я пойду на разведку. Вы чудаки–туристы, я вожу вас, вам надоели мотели и кемпинги, хотите экзотики и одиночества…

— Идите, Вольфганг, и не забудьте сразу договориться о жарком. Больше картошки и мяса, можно, правда, и яичницу. В конце концов, все, что угодно, кроме травы… — пошутил Грейт.

Хетель, не дослушав полковника, двинулся к усадьбе. Грейт, выйдя из кабины, оперся о крыло, спросил Ангела:

— У вас не растряслись кишки? Дорога такая, что я головой чуть не пробил потолок этой колымаги.

Ангел не ответил. Разглядывал коттедж. Наконец вынес приговор:

— Здесь нам было бы неплохо. Место пустынное и всего в десяти километрах от Унтеркримля.

Полковник вынул из бумажника карту:

— И только четыре километра от штольни…

— Что–то Хетеля не видно, — заволновался Ангел. — Может, никого нет и он разыскивает хозяев?

— А дым?

— Ваша правда. Вероятно, Вольфганг договаривается.

Хетель вышел из коттеджа через несколько минут.

Грейт пытался по его виду догадаться, не потерпел ли он неудачу, но Вольфганг ничем не проявил ни разочарования, ни удовольствия: шел, уставившись в тропинку, будто она пролегла над кручей. Перепрыгнув кювет, блеснул очками.

— Договорился, — сказал кратко.

У полковника отлегло от сердца. И все же победила осторожность:

— Кто там живет?

Хетель, садясь за руль, объяснил:

— Одна женщина со старым отцом. Недавно у нее умер муж. У нее есть сын, учится где–то там, — кивнул на долину, — и редко проведывает их. Я снял две комнаты мансарды. Ничего, чистенькие…

Хозяйка ждала их возле открытых ворот. Дородная, полноватая женщина лет под пятьдесят, смотрит приветливо и улыбается. Грейту она понравилась. Выпрыгнул из машины, помог ей прикрыть ворота. Поинтересовался:

— Как с обедом, фрау?..

— Шварцвеллер, — представилась женщина. — Но я не рассчитывала на гостей…

— Если у вас найдется полтора десятка яиц и кусок грудинки, — заявил Грейт с энтузиазмом, — то мы будем спасены!

— Конечно, найдется. Есть еще сыр, колбаса и молоко.

— Сойдет, — милостиво похвалил Грейт. Оглянулся па друзей: — Фрау Шварцвеллер угостит нас прекрасным обедом. Забирайте чемоданы, Франц, и пойдем устраиваться.

Но Ангел не двигался с места. Стоял, опершись на машину. Похлопал по накрытым брезентом контейнерам:

— Вначале…

— Плюньте, — заявил полковник категорично, — ничего не случится.

Ангел уперся.

— У нас здесь небольшой багаж, — объяснил хозяйке, — и мне хотелось бы…

— Закатить машину в сарай? — догадалась та. — Надо только расчистить место. Я сейчас.

— Мы сами, — остановил ее Грейт. — А вы лучше подумайте об обеде.

Они быстро освободили место в сарае и загнали в него «пикап».

***

«Аукцион состоится четвертого сентября. Прошу прислать представителя. Лаусон».

Бонне еще раз прочитал телеграмму из Берна, адресованную Петеру Шульцу. Петер Шульц — слуга Хетеля. Значит, у них что–то назначено на четвертое сентября. Сегодня — второе, остается два дня…

Позвал сержанта Грейзля.

— Давайте машину, поедем.

— Если не ошибаюсь, в Блю–Альм? — осмелился спросить сержант. Это он привез утром копию телеграммы и был рад, что угодил комиссару.

Не успели они поставить свой «мерседес» на центральной площади Блю–Альма, как загудел сигнал и Грейзль включил рацию.

— Докладывает седьмой… Докладывает седьмой… Петер выехал из Аль–Аусзее. Красный «фольксваген» сто три–восемьдесят… Иду за ним…

Бонне посмотрел на часы.

— Я еще успею выпить кофе…

Пил кофе и машинально жевал булочку. Попросил утренние газеты. На первой странице «Фольксштимме» сразу увидел портреты трех «красавчиков».

Ангел выглядит рассерженным и даже злым, у Грейта деловой вид, смотрит куда–то в сторону, словно ему стыдно глядеть собеседнику в глаза, Хетеля же нельзя понять: спрятался за стекла очков — типичный провинциальный учитель. Внизу заметка, в которой рассказывается о преступниках. Бонне быстро пробежал ее глазами. Так и есть, главный удар направлен против Ангела — палач, комендант концлагеря, — ну что ж, политические акценты не повредят, а остальное все верно; обращение к населению с просьбой опознать преступников и немедленно сообщить полиции.

Молодец Дубровский, поработал оперативно! Он приехал в Альт–Аусзее вчера утром и поднял комиссара с постели. Пока Бонне умывался, сидел возле ванной и говорил:

— Ну, комиссар, чем вы можете объяснить очередное исчезновение преступников? Скажете, снова фатальное стечение обстоятельств? Так всегда можно оправдаться, а Ангел смеется над вашими полицейскими ухищрениями.

— Вы упрощаете, Серж, — высунул голову из ванной комиссар. — Они были в западне, и если бы не этот мерзавец Кноль…

Дубровский безнадежно махнул рукой.

— Сегодня Кноль, завтра какой–нибудь Браун. Но преступники где–то в Австрии, а вы не знаете — где. Хотите, мы обратимся к населению?

Бонне немного подумал.

— Теперь это уместно, — признался. — Возможно, они засели в горах и ищут способы перехода через границу. Да, теперь это уместно…

Дубровский быстро отбыл — и вот результат. Даже правые газеты «Нойе прессе» и «Зальцбургер нахрихтен» не смогли обойти этого дела, правда, подали его совсем с иных позиций, делая ударение на убийстве библиотекаря, но портреты тоже дали.

Комиссар отложил газеты и пошел к «мерседесу».

— Сейчас они будут здесь, — сообщил сержант, будто Бонне и сам не знал этого.

Красный «фольксваген» остановился в переулке за почтой. Петер Шульц не сразу вышел из машины. Посидел немного, но, никого не заметив, пошел на почту. Получив телеграмму, прочитал и порвал на мелкие клочки, незаметно бросил их в корзину. Вышел из почты, постоял на пороге, оглядываясь, потом сел в «фольксваген» и стал петлять по городу, убеждаясь, не повис ли кто на хвосте.

Бонне смеялся: все было предусмотрено, и Шульц мог ездить до последней капли бензина — из Блю–Альм только три выезда, и каждый из них контролируется полицией.

Скоро Шульц успокоился и остановился возле бензоколонки. Бонне взял микрофон.

— Внимание! Всем постам быть наготове! Очевидно, он выедет на автобан. «Форд» — семнадцатый, идите вперед и ждите на перекрестке возле автобана.

Предвидение комиссара оправдалось: Шульц повернул на шоссе, ведущее к автобану. «Мерседес» комиссара шел за ним на расстоянии километра. Бонне был уверен, что Шульц поедет в горы, и удивился, услышав. вдруг:

— Шеф, это «форд» — семнадцатый. Наш подопечный взял курс на Вену. Иду за ним.

Комиссар с минуту размышлял. Затем приказал:

— Идите за Шульцем на расстоянии. Не будьте настырным, но и не упускайте его из виду. Главное, не пропустите, когда он будет сворачивать с автобана.

Через некоторое время снова взволнованный голос:

— Я «форд» — семнадцатый. Подопечный съехал с автобана. Дорога к отелю «Черный дрозд». Иду за нам…

«Вот оно что! — понял Бонне. — Фрау Вессель…»

«Мерседес» скатился с автобана, и комиссар приказал поставить его на обочине. Вызвал полицейскую машину:

— «Форд» — семнадцатый, что с подопечным?

— Купается в озере.

— Прекрасно, не спускайте с него глаз.

Комиссар приказал проехать еще с километр и поставить «мерседес» в кустах поблизости от дороги. Повернулся к Грейзлю:

— Слушайте внимательно, сержант. Сейчас вы зайдете в отель «Черный дрозд». Пейте кофе, пиво, коньяк, что хотите! Но не напивайтесь. Скоро там будет Шульц. Если вам удастся услышать, о чем он станет говорить с хозяйкой отеля, это будет просто замечательно. А если нет, не страшно. Важно проверить, встретится ли Шульц с хозяйкой «Черного дрозда».

Не было необходимости приказывать Грейзлю дважды. Выскользнул из машины и пошел по тропинке вдоль шоссе, напевая веселую песенку. Даже пошатывался немного, будто работник из Вены, что сберег немного шиллингов и сейчас просаживает их, не думая о завтрашнем дне.

Шульц купался и загорал на озере почти час. Затем оделся и, бросив «фольксваген» на стоянке, двинулся еле заметной тропинкой в кустах к «Черному дрозду».

В «форде» — семнадцатом заволновались, но Бонне приказал агентам сидеть спокойно и ждать указаний.

Грейзль появился красный, потный, тяжело дышал, словно бежал. От него несло пивом, и Бонне подумал, что и он не отказался бы от кружки.

Сержант заговорил шепотом, будто их могли здесь подслушать:

— Они говорили о чем–то, но я не смог услышать… Шульц сел возле стойки и сказал ей всего несколько слов. Я подошел, но они замолчали. Шульц взял кружку и сел в углу, они больше ни о чем не говорили, хозяйка вышла, и ее место заняла девушка. Такая красивая блондинка.

— Розмари, — догадался комиссар.

— Да, ее зовут Розмари. Я вышел в туалет, там есть окно во двор, и заметил, что хозяйка выводит из бокса машину. Белый «фиат», двести тридцать три — сорок четыре. Я сразу прибежал сюда…

— Вы правильно поступили, Грейзль. Сейчас сидите и отдыхайте.

Бонне взял микрофон. Скомандовал:

— «Форд» — семнадцатый, продолжайте следить за подопечным. Наверно, он возвратится в Альт–Аусзее… Где вы, «форд» — восемнадцатый? Будьте наготове. Я иду за белым «фиатом»… Займите позицию при выезде на автобан. Возьмите «фиат» на себя, поскольку женщина за рулем знает меня.

Маленький белый «фиат» проехал мимо через несколько секунд и, пока Бонне выводил свою тяжелую машину из кустов, был уже на развилке. Постоял немного и вклинился в поток машин, мчавшихся в сторону гор. Объехал Зальцбург и свернул на шоссе, ведущее в Унтер крим ль.

— Так я и знал… — сквозь зубы цедил Бонне, сдерживая «мерседес», чтобы не попасть в поле зрения фрау Вессель. — Они сидят в горах, ждут вестей. И мы их…

— Арестуем? — то ли удивленно, то ли радостно спросил сержант. Это прозвучало так комично, что Бонне не выдержал и громко рассмеялся.

— Конечно, если появится такая необходимость. Впереди появились домики города. «Унтеркримль», прочитал Бонне. И тут же услыхал голос агента с «форда»:

— «Фиат» остановился на площади… Из него вышла женщина, направляется к ресторану. Ждем приказа…

— Идите за ней, — приказал Бонне. — Идите и смотрите, что она будет там делать.

Фрау Вессель задержалась в ресторане недолго, выпила чашку кофе, перемолвилась несколькими словами с женщиной, стоящей за стойкой, и снова села за руль. «Фиат» развернулся и выехал на дорогу, ведущую в Зальцбург.

Фрау Вессель больше не интересовала комиссара. И все же он приказал двоим агентам с «форда» проследить за ней до «Черного дрозда».

Двух других оставил в Унтеркримле.

Было такое чувство, что попал в глубокий погреб: темно, влажно, тихо, и кажется, что кто–то смотрит на тебя из темноты, сейчас подставит ножку или схватит за воротник.

Грейт вспомнил Тома Сойера и его приключения в пещере. Вообще он мало читал, но Тома Сойера помнил. В детстве даже старался копировать Тома, тем более что ровесники преклонялись перед физической силой Кларенса и считали его своим вожаком.

Грейт представил себе маленький городок, в котором родился. Он въедет в него на шикарном открытом лимузине, чтобы все видели: приехал Кларенс Грейт, у которого, говорят, уже не один миллион…

Он зайдет в бар на центральной улице и угостит всех присутствующих. Пусть его отец не лил и держал своих детей в железном кулаке. Сын полковник, миллионер, отцовские наставления для него чепуха, да и кто сейчас придерживается их? Равенство, воздержание, любовь к ближнему? Сжимай кулак и круши вокруг — все зависит от силы твоей руки!

Грейт сжал кирку и рубанул по влажной стене штрека. Затем присел прямо на землю — стоять, согнувшись в низком проходе, было неудобно. Взял план штольни и еще раз сверился с ним. Следующий поворот направо, от него семь шагов — и копать…

Штайнбауэр не поленился, спрятал контейнер на полутораметровой глубине, придется как следует попотеть. Но спешить некуда: впереди целый день — они предупредили фрау Шварцвеллер, что идут в горы и, возможно, не вернутся до обеда. Взяли с собой бутерброды и несколько бутылок пива. Пиво — это все, что они позволяли себе. Грейт хотел было, чтобы хозяйка села на велосипед и махнула в ближайшую лавку за шнапсом, но Хетель запретил:

— Начнутся разговоры: кто у вас и откуда. Фрау Шварцвеллер скажет лавочнику, тот еще кому–нибудь, и пошло–поехало… Неужели нельзя прожить и дня без спиртного?

— Если бы день! — вздохнул полковник. — Еще неизвестно, сколько придется сидеть в этой проклятой дыре…

Утром Хетель попросил у хозяйки кирку и две лопаты, сказал: они хотят облазить окрестные горы, не попадется ли какой–нибудь ценный минерал; они уже насобирали этих минералов за лето до черта, полмашины загрузили контейнерами с камнями (сказал на всякий случай, поскольку фрау Шварцвеллер могла увидеть что–то в кузове «пикапа», так лучше самому объяснить, чтобы ее не мучило любопытство).

К сожалению, у них был только один карманный фонарик, Хетель поколебался немного, однако попросил у хозяйки фонарь, с которым она вечером ходила к корове: говорят, здесь есть пещеры и заброшенные штольни…

Теперь Грейт шел впереди, освещая путь карманным фонариком, а Хетель с Ангелом немного отстали. Они давно бы уже сели отдохнуть, но этот буйвол Грейт не знал усталости, отставать же не хотелось. Когда полковник наконец остановился, Ангел спросил его недовольно:

— Куда вы спешите?

— Я? Спешу?.. — удивился Грейт. — Я только и делаю, что приноравливаюсь к вам. Кстати, мы прошли под землей всего метров двести…

— А пять километров по горам без отдыха?

— Ну уж и пять! Не будет и четырех, — возразил полковник.

— Кто как считает, — засмеялся Хетель. — По моим ногам — все восемь

— Осталось два десятка шагов! — торжественно произнес Грейт.

Ангел забыл об усталости.

— Покажите схему! — придвинулся к полковнику. Кларенс протянул бумагу.

— Смотрите, четвертый поворот направо. Это он! — ткнул пальцем в темноту. — А за ним сразу…

Ангел нетерпеливо водил пальцем по схеме.

— Вот здесь, где крестик?

— Угу.

Вдруг Ангел оттолкнул Грейта и проскользнул между ним и влажной стеной штрека. Полковник поморщился.

— У нас много времени, Франц, не спешите.

Но Ангел не слушал его. Остановился на повороте, поднял фонарь.

— Идите сюда! Сколько шагов до поворота?

Полковник подсчитал. Провел киркой черту и попросил Хетеля отмерить. Полковник первый ударил киркой, загнав ее в грунт чуть не наполовину.

Они с Ангелом по очереди расковыривали каменистую породу, затем Франца подменил Хетель. Он быстро устал, и полковник отнял у него кирку. Махал и махал, словно не знал устали. Наконец остановился, но только для того, чтобы взять лопату.

— Отойдите–ка… — попросил партнеров. Отбросил землю — образовалась яма по колено.

Теперь копали по очереди. Каменистый грунт не поддавался лопате, приходилось сначала разбивать его киркой, а уже потом выгребать.

Ангел вспотел, ругал сквозь зубы Штайнбауэра, которому вздумалось так глубоко закопать контейнер.

— Конечно, он сам не махал киркой… Было кому махать… Потом заткнул рот — и все…

— Как вы понимаете: заткнул рот? — поинтересовался Грейт.

— Есть много способов, полковник, и один из них состоит в том, что человек сам себе выкапывает могилу.

Грейт на секунду остановился, поднял лопату, словно защищаясь, но сразу опустил ее.

— Да, ваши парни были мастера на такие дела. — Рубанул киркой еще раз, остановился и отер рукавом мокрый лоб. — Мы уже прошли полтора метра…

— Не может быть! — заволновался Ангел. — Вы правильно рассчитали повороты? Дайте мне план.

— Он у вас! — рассердился Грейт. — Посчитайте еще раз!

— Спокойно, господа, — вмешался Хетель. — Полковник не ошибся, я тоже считал повороты, чтобы не запутаться. И это действительно четвертый поворот направо.

Полковник ударил кайлом. Отгреб землю. Пробормотал:

— Смотря как мерить… Может, здесь и на самом деле нет полутора метров?

Он поработал еще с четверть часа — теперь всем стало ясно, что контейнера нет: под землей торчала только голова Грейта, а полковник вымахал, слава богу, почти до двух метров.

Грейт вылез из ямы, напоминавшей порядочную воронку. Посидел немного. Ангел и Хетель стояли у него за спиной молча. Полковник отдышался. Потом засмеялся.

— Штайнбауэр почти моего роста, — произнес сквозь смех. — И шаг у него мой. А я ориентировался на вас. Нужно копать еще на метр дальше. Подождите, пока я отдохну.

Работа пошла быстрее. Один махал кайлом, а другой, стоя в яме, выбрасывал осыпавшуюся землю. И все же прошло не меньше часа, пока яма углубилась еще на метр.

— Сейчас подойдите и посветите мне! — скомандовал полковник.

Ангел и Хетель стояли у него за спиной. Хетель поднял фонарь, и Грейт, отбросив мягкую осыпающуюся, землю, стал углублять яму. Вдруг лопата вошла в грунт только до половины, врезавшись во что–то твердое.

Полковник разгреб землю.

— Кажется, он! — воскликнул радостно. Ангел стал на колени, нагнулся.

— Посветите же! — дернул Хетеля за штанину. Тот опустил фонарь. Грейт быстро снял верхний слой земли — сейчас не было никаких сомнений: перед ними был контейнер.

Полковник разгреб землю руками, подсунул лопату под ящик, налег всем корпусом и вытащил контейнер. Похлопал ладонью по матовой свинцовой поверхности.

— Вот он, голубчик… — засмеялся. — Долгонько же ты ждал нас!

Поднял и положил на край ямы. Оперся руками, чтобы выпрыгнуть, но что–то больно ударило его в спину, и выстрел резанул ухо. Он еще держался за край ямы, но мышцы ослабели, и руки не слушались его. Хотел оглянуться — что случилось! — но голова перевесила, опустился на корточки и ткнулся лицом в землю…

Где–то в спине, под сердцем, остановилась боль, она разрасталась, становилась нестерпимой, нельзя было пошевелиться, даже дышать.

— На одного меньше… — услыхал за спиной.

«Неужели Ангел? Да, голос Франца. Неужели это он стрелял? «На одного меньше…»

Ангел не хочет делиться с ним, ну и ладно, бери все, но зачем же стрелять? Он же спас его в Танжере. «Боже мой, Франц, неужели ты не помнишь этого?»

— Что ж, это справедливо… — похвалил Хетель.

— Это наше добро, мы заплатили за него слишком дорого, чтобы американская свинья получила хоть пфенниг.

Ангел хрипло засмеялся.

— Каждый падок до чужого. Этот Грейт опротивел мне, я вынужден был терпеть его, но сейчас… Что ж вы стоите? Берите лопату, закапаем его!

«Я еще живой!..» — хотел сказать полковник, но язык не слушался его. На спину «осыпалась земля, боль снова прокатилась волной по всему телу и застыла где–то у лба, на висках.

…Ангел оглянулся вокруг, не осталось ли чего, взял под мышку ящик и повернулся к выходу.

— У нас к вам просьба, фрау Шварцвеллер, — сказал Ангел за завтраком. — Не могли бы вы съездить в Унтеркримль? Мы договорились с нашим другом, что он сообщит в кафе «Горный орел», где и когда мы сможем встретиться.

Они объяснили фрау Шварцвеллер, что Грейт должен был отлучиться на несколько дней.

— Хорошо, — согласилась женщина, — я только управлюсь по хозяйству.

— Скажите хозяйке «Горного орла», что вас послал Пауль Мюллер. Запомнили, Пауль Мюллер?

Ангел вышел из–за стола. Вместе с Хетелем они поднялись в свои комнаты и принялись рассортировывать добытые документы. Большую папку (разные секретные бумаги главного управления имперской безопасности, не имеющие для них никакой ценности и только дающие повод для шума в левой прессе), положили в портфель, чтобы потом сжечь в горах.

Ангел незаметно ощупал внутренний карман пиджака (ночью, убедившись, что Хетель спит, он встал и, захватив с собой небольшую пачку документов, вышел в туалет, отобрал при слабом свете лампочки листок, положил его в конверт). Сейчас, вдруг словно вспомнив что–то, остановил Хетеля:

— Две минутки, Вольфганг, я только напишу несколько строк домой.

Присел к столу и действительно написал несколько строк. Достал конверт и засунул в него письмо. Написав адрес, заклеил, подержал так, чтобы Хетель убедился — письмо на самом деле домой. Затем завернул в газету небольшую пачку документов и положил ее в карман. Хетель смотрел на него настороженно.

— Я знаю нескольких офицеров, значащихся в списках Кальтенбруннера…

— Что вы хотите этим сказать? — не отказал себе в удовольствии немного поиздеваться Ангел.

Хетель смутился.

— Ничего… Так, мы встречались… Теперь, возможно, я не узнал бы их…

Ангел смотрел на Хетеля и понимал, что волнует его. Обдумывал: можно было бы, конечно, отправить и Вольфганга туда, откуда никто не возвращается, но сумеет ли он один договориться с офицерами СС, которым доверена тайна шифров. Ведь даже высшее эсэсовское руководство не сомневается, что он, гауптштурмфюрер СС Франц Ангел, погиб. Нет, Хетель незаменим. Он уже намекнул, что согласен послать ко всем чертям Штайнбауэра, и только необходимо обдумать открывающиеся перспективы. Главное: дотянется ли до них рука Штайнбауэра? Пилота можно купить — он высадит их где–нибудь в горном районе Северной Италии. Там у Ангела есть еще старые друзья, которые помогали ему сбывать фальшивые фунты стерлингов. С их помощью они продадут золото и начнут разыскивать эсэсовцев, которым доверены составные части шифра.

Внизу послышались радостные восклицания — смеялась фрау Шварцвеллер, и какой–то человек отвечал ей. Ангел встал за дверью, вытянув из кармана пистолет.

— Посмотрите–ка, что там такое! — приказал Хетелю.

Хетель протянул руку.

— Дайте пистолет…

Ангел хотел было уже отдать, но передумал. Открыл дверь, прислушался, спрятал оружие.

— Только бы он не сунул свой нос в «пикап»… — заволновался Хетель.

— Будем следить.

— Надо сделать так, чтобы он не отлучался отсюда. Болтнет еще где–нибудь…

— Да, его приезд усложняет дело, — согласился Ангел. — Пойдем посмотрим, что это за щенок.

Ганс Шварцвеллер плескался возле умывальника во дворе, когда на крыльцо вышли Ангел и Хетель. Мать успела предупредить его, что сдала верхние комнаты. Ганс сразу заметил постояльцев, но почему–то смутился — был в одних трусах и сделал вид, что не заметил их. Продолжал умываться, будто ничего не случилось, но из–под руки незаметно еще раз глянул на постояльцев и упустил мыло в таз. Низко наклонился над тазом, вылавливая скользкий обмылок. Слава богу, что не встретился с ними глазами!

Сегодня утром Ганс купил «Фольксштимме» и по дороге успел просмотреть газету. На первой странице пария привлекли три портрета. Подпись под одним из них гласила, что это бывший штурмбаннфюрер СС Вольфганг Хетель. Фамилия будто знакомая, вначале не мог вспомнить — откуда, но потом вспомнил и обругал себя, что забыл даже на миг: об эсэсовском офицере Вольфганге Хетеле рассказывал покойный отец, и этот рассказ настолько поразил Ганса, что он мог повторить его слово в слово.

У отца собрались друзья. Говорили обо всем на свете, и неожиданно кто–то вспомнил, что читал в газете: бывший гитлеровский преступник Вольфганг Хетель вышел из тюрьмы и поселился в Альт–Аусзее. И тогда отец рассказал эту историю — все примолкли и слушали его, забыв о шнапсе и еде, а мать стояла в дверях и вытирала глаза концом фартука…

«Это было весной сорок пятого. Все знали, что война кончается, русские уже стояли на Одере, но здесь было еще много немцев, даже слишком много — все время по дорогам двигались колонны грузовиков, появились роскошные легковые машины, — не было и дня, чтобы я не увидел «хорх», «мерседес» или «опель–адмирал». Это означало: нашими местами заинтересовалось высокое начальство. По слухам, где–то в горах создают резиденцию для Гитлера и якобы сам рейхсфюрер СС Гиммлер уже здесь. Потом мы узнали, что это был не Гиммлер, а Кальтенбруннер, но какое это имело значение? Все равно эсэсовцы зверствовали: сгоняли людей с насиженных мест, мобилизовывали на работу, заставляли копать противотанковые рвы, сооружать блиндажи и разные укрытия. И везде висели приказы, распоряжения. И везде угроза: за невыполнение — смертная казнь.

Наша усадьба, как видите, стоит в стороне, но дошла очередь и до нас. Эльзу с отцом заставили выехать в двадцать четыре часа, а меня мобилизовали на строительство оборонных сооружений.

Копали противотанковые рвы в долине. Это была тяжелая, изнурительная работа, и к вечеру мы все валились от усталости. Да еще, как назло, зачастили холодные дожди со снегом, развезенная сотнями ног земля превратилась в жидкую грязь, в отдельных местах она доходила до колен, обувь у всех раскисла, начались болезни — представляете, как приходилось мне с моей болячкой, которую выкашливаю и по сей день?

Нас было немного более сотни — жителей окрестных мест, командовал нами унтершарфюрер СС Врук. Когда я вспоминаю эсэсовцев, все они представляются в образе этого Врука и еще одного, о котором, собственно говоря, и пойдет разговор. Но вначале о Вруке.

Представьте себе человека, довольно высокого и широкого в плечах, почти с квадратным лицом и маленькими глазками. Врук издевался над нами, как хотел. Мало того, что мы работали от зари до зари с коротким перерывом на обед, унтершарфюрер на протяжении дня отбирал десяток–полтора людей, которые, на его взгляд, плохо работали, и давал им дополнительное задание на вечер.

Один раз нас подняли раньше, чем всегда. Но чудеса: мы не услыхали вруковской ругани. Вначале обрадовались, решив, что он заболел или отбыл по делам. Но все оказалось значительно хуже. Нас построили прямоугольником. Подъехали машины, из нее вышли три офицера. Впереди — штурмбаннфюрер СС в выпуклых очках. Он остановился там, где прямоугольник прерывался, и сказал:

— Сегодня ночью в противотанковом рву убит унтершарфюрер СС Врук. Это сделал кто–то из вас. Преступник должен сейчас выйти из строя. Если он не согласится, будет расстрелян каждый десятый.

Все молчали, и слышно было, как дождь сечет по лужам.

Штурмбаннфюрер подождал немного и продолжал:

— Я даю вам три минуты.

Посмотрел на часы, обернулся к офицерам и о чем–то заговорил с ними.

Мы стояли, переступая с ноги на ногу, и тоже ждали. Я стоял справа от штурмбаннфюрера, совсем рядом с ним, смотрел, как засмеялся вдруг — удовлетворенно и самоуверенно. Только тогда до меня дошло сказанное им, и я пришел в ужас. Ведь расстреляют каждого десятого. Я незаметно скосил глаза и стал считать — я был десятый. Я пересчитывал дважды или трижды, но ошибки не было: я был десятый!

Не знаю, сколько времени прошло с того момента, как я стал считать, но вдруг до меня дошло, что я стою справа от штурмбаннфюрера, а считать, наверно, начнут с другой стороны. Нас же всех — сто семь (это я знал точно — получали хлеб и приварок каждый день на сто семь человек).

Итак, я уже не десятый.

Тогда я обрадовался. Потом мне стало стыдно и за испуг, и за последующую радость, мне стыдно за это и сейчас, я никому не говорил об этом, вам впервые, может, мне сейчас будет легче — все эти годы точил меня червячок и что–то лежало здесь, под сердцем, грязное и колючее: вспомню — и болит…

Но тогда я думал только об одном: откуда начнет считать штурмбаннфюрер?

Он повернулся к нам, поднес руку с часами чуть ли не к носу, резко опустил ее и произнес:

— Три минуты прошло. Но это слишком просто — расстрелять каждого десятого. Десять человек из ста — это всего десять шансов из ста, что будет расстрелян преступник. Это несправедливо, не так ли, господа?

Он обращался к нам, будто мы имели право согласиться с ним или возразить; мы могли только стоять и молчать, мы были целиком в его власти.

Штурмбаннфюрер продолжал дальше:

— Сделаем так, господа. Если вы доверяете мне, я сам отберу эту злосчастную десятку. Конечно, мне трудно гарантировать, что преступник непременно попадет в нее.

Он издевался над нами, а мы переступали с ноги на ногу и молчали — сто семь мокрых, голодных и бесправных людей.

— Ваше молчание расцениваю как согласие, — продолжал штурмбаннфюрер. — Прошу смотреть мне в глаза, я попробую по глазам догадаться, кто из вас мог совершить это страшное преступление.

Офицеры рассмеялись. Очевидно, им понравился этот спектакль.

Штурмбаннфюрер двинулся вдоль строя. Он начал с противоположной стороны, медленно, не обращая внимания на грязь, она чавкала, и брызги летели на его блестящие сапоги. Все мы слышали это чавканье, потому что каждый шаг мог принести смерть одному из нас.

Наконец чавканье прекратилось: штурмбаннфюрер остановился перед пожилым человеком в промокшей, с обвислыми полями шляпе. Я знал его — автослесарь из Унтеркримля.

Неужели он первый?

Штурмбаннфюрер постоял немного напротив него и вдруг сказал:

— У тебя нездоровый вид лица, и ты, наверно, скоро все равно умрешь… — махнул рукой и пошел дальше.

Он ошибся — этот слесарь живет и сейчас, я видел его на прошлой неделе, когда ездил за продуктами в город.

Первым, кого отобрал штурмбаннфюрер, был совсем еще молодой парень — думаю, ему не стукнуло и двадцати трех, он сильно хромал и поэтому не попал в армию.

Эсэсовец приказал ему выйти из строя, заметив:

— Тысячи твоих ровесников полегли на поле боя, и будет справедливо, если и ты составишь им компанию.

Нужно отдать должное парню: он держался достойно — стоял, уставившись в небо, может, молился, а может, просто любовался хоть и серым, но все же прекрасным небом.

Затем штурмбаннфюрер извлек из строя еще одного человека, старого учителя–пенсионера из Унтеркримля. В конце концов, молодых среди нас и не должно было быть — дома остались либо дети, либо инвалиды. Так вот — очередь дошла до учителя. Мудрый был старик и гордый, никогда не слыхали мы от него жалоб, хотя и ему доставалось.

— У тебя глаза вора, — сказал штурмбаннфюрер. — Ты мог убить Врука!

И вдруг учитель ответил громко, так, что мы все услышали:

— К сожалению, я не убивал, я говорю «к сожалению», потому что сейчас убил бы непременно!

Офицер поднял руку, словно хотел ударить, но сдержался. Только добавил:

— Значит, я не ошибся.

Третий, кого он отобрал, вдруг упал на колени и начал вопить:

— Я не убивал, господин офицер, поверьте мне, я не убивал!.. Я всегда сочувствовал национал–социалистам, господин офицер. Не трогайте меня… Я мирный человек, я не мог убить!..

Вы должны помнить его: старый Шумахер, огородник, он всегда продавал ранние овощи. Хотел схватиться за сапог штурмбаннфюрера, но офицер оттолкнул его и пошел дальше.

Шумахер, как стоял на коленях, так и пополз за офицером, но два эсэсовца подхватили его под руки и оттащили в сторону, к длинному сараю с кирпичной стеной.

Когда штурмбаннфюрер приблизился ко мне, отобрано было уже девять — оставался один, и мне почему–то казалось: последним буду я. Не скажу, что это было чувство из приятных, сделалось страшно, и тело обмякло, словно в живот тебе влили изрядное количество свинца.

Штурмбаннфюрер встретился со мной взглядом и остановился. Глаза его закрывали выпуклые стекла, и трудно было определить, насмехается он над тобой или раздумывает, кому подарить последнюю пулю. Но я чувствовал, что мне, я видел, как блеснули стекла, не глаза, а стекла очков, он уже поднял руку, чтобы указать на меня, и я собрал все силы, чтобы не упасть, а выступить вперед мужественно, как и подобает настоящему мужчине, но штурмбаннфюрер понял меня: может, ему хотелось, чтобы его упрашивали, трепетали от страха. Он показал не на меня, а на паренька, стоявшего рядом со мной, пятнадцатилетнего мальчишку, который сразу расплакался. Слезы текли у него по щекам, он не хотел выходить из шеренги, но эсэсовцы вытащили его, а штурмбаннфюрер смотрел на меня и, кажется, читал мои мысли.

Я сказал ему тогда прямо, по–человечески, не кричал и не умолял, а попросил, ну так, как попросил бы вас:

— Отпустите его и возьмите меня…

— О–о, — ответил штурмбаннфюрер, — я не хочу принимать от вас такой жертвы. Я никогда не изменяю своим решениям, но обещаю: при случае непременно расстреляю и вас.

Мы не видели больше штурмбаннфюрера, но я узнал, что это был Вольфганг Хетель, один из любимцев Кальтенбруннера. Этот Хетель принимал участие еще в венских событиях перед аншлюсом…»

Ганс хорошо помнил и слова, которыми отец закончил свой рассказ: «Тем хуже для нашей страны, если такие, как Хетель, снова на свободе…»

И вот сейчас штурмбаннфюрер СС Вольфганг Хетель стоит на крыльце его дома, дома его отца, стоит и даже улыбается.

Наконец Ганс поймал мыло. Вылил на себя ковш холодной воды. На мгновение перехватило дух. Поставил ковш и, будто впервые увидев постояльцев, вежливо поклонился им.

— Мать говорила о вас, но я думал, что вы отдыхаете.

— Ничего, ничего, юноша, — остановил его Ангел. — Я могу только позавидовать вам, в нашем возрасте появляются разные радикулиты, а для вас холодная вода — здоровье.

Ганс стал растираться полотенцем. Думал: надо немедленно сообщить полиции. Но как это сделать, чтобы они ничего не заподозрили? Громко позвал мать и, когда та выглянула в окно кухни, спросил, хватает ли ей продуктов.

Фрау Шварцвеллер засуетилась: конечно, надо съездить в Унтеркримль, сделать покупки, и так уже стыдно перед уважаемыми господами за то, чем она их потчует.

Ганс слушал не перебивая. Вот если бы мать сама предложила ему съездить в город, он еще поартачился бы немного, мол, только с дороги, но потом согласился бы.

Вдруг увидел: из кармана куртки, которую положил на скамейку под крыльцом, торчит номер «Фольксштимме» — свежий номер с портретами преступников. Уже не слышал, о чем говорит мать, перекинув через плечо полотенце, попятился к куртке. Стараясь не смотреть на нее, улыбался тем, что на крыльце, взял брюки, бросив на куртку полотенце, снова посмотрел на Хетеля, не заметил ли его маневр, и только после этого–спросил мать, заказывала ли она продукты у местного лавочника? Фрау Шварцвеллер объяснила, что тот привезет заказанное только послезавтра, а сейчас она съездит в город.

— А может, я съезжу сам?

Мать не успела еще ответить, как вмешался Ангел:

— А мы рассчитывали на вас, юноша. Фрау Шварцвеллер говорила, что вы прекрасно знаете окрестные места и покажете нам живописные уголки.

Мать сразу поддержала Ангела:

— Покажи им, сынок, форельное озеро.

Ангел спросил осторожно:

— Сколько отсюда до Долины ландышей?

Там должен был сесть самолет, и Ангел сам хотел осмотреть место посадки.

— Километра три.

— Вот и хорошо, — поддержал Франца Хетель. — За два часа мы обернемся.

Гансу ничего не оставалось, как согласиться.

— Минутку, господа, — попросил, — я только переоденусь.

Он ушел в комнату, где лежал дед. Старик теперь редко поднимался с кровати, болезни мучили его. Ганс думал, что постояльцы останутся на крыльце, но Хетель пошел за ним и встал в дверях кухни.

Парень разыскал старые брюки в шкафу, оторвал пару пуговиц и попросил громко:

— Пришей мне, мама, пуговицы.

— Давай свои брюки, — проворчала мать, проходя в комнату. — Как маленький, все на тебе горит.

Она прикрыла за собой дверь, но Ганс был уверен, что Хетель подслушивает, поэтому произнес громко:

— Я нашел только одну пуговицу, вторую поищи в шкафу.

Вырвал листок из школьной тетради. Черт, где же карандаши? Нашел наконец на столике возле кровати деда. Быстро писал, говоря совсем другое — для Хетеля:

— Мы пойдем в Долину ландышей через гребень, кратчайшим путем. Можно было бы подъехать и на машине, автобус проходит, по–моему, в десять тридцать две, но вряд ли господам будет приятно трястись в автобусе… — Сжал матери руку, положил палец на губы, призывая к осторожности. Та посмотрела удивленно. — А впрочем, я спрошу их… — сказал громко, показывая матери записку.

«Быстрее в полицию, у нас Вольфганг Хетель», — прочитала. Удивленно вытаращила глаза, но Ганс не дал ей хотя бы одним звуком выдать себя:

— Где мои старые ботинки? Вечно я их ищу, и всегда их кто–то забросит бог знает куда!

Спрашивал мать глазами: поняла ли? Та кивнула, но смотрела испуганно. Ганс разорвал записку, бросил в печь.

— Я возьму с собой флягу. Она на кухне? — натянув брюки, надел ботинки и, громыхая, чтобы Хетель успел отойти от двери, направился на кухню.

Хетель стоял посередине коридора, заложив руки за спину. Разговор между фрау Шварцвеллер и сыном успокоил его.

— Вы готовы, юноша? — спросил у Ганса приветливо.

— Уже идем. Я только возьму воды, может, захочется пить.

***

Полицейский просунул голову в дверь, всем своим видом показывая: случилось что–то важное. Сказал почему–то шепотом:

— Важные новости, господин комиссар, — и пропустил в комнату пожилую женщину. — Расскажите, госпожа, что у вас произошло.

Та развела руками.

— Сын написал: зайди в полицию. У нас Вольфганг Хетель…

— Хетель? — Комиссар обежал вокруг стола. — Вы сказали, Вольфганг Хетель?

— Так мне написал сын…

Фрау Шварцвеллер рассказывала. Бонне слушал внимательно. Выслушав, уточнил:

— Говорите, что третий, высокий, не пришел вчера?

— Они взяли кирку и лопаты… Обратно вернулись двое, третий уехал в Зальцбург. Он должен был что–то передать им через хозяйку «Горного орла».

— Сколько вам нужно времени, чтобы уладить дела в Унтеркримле? — спросил Бонне.

— Бог с ними, с делами, — отмахнулась фрау Шварцвеллер.

— Нет, — возразил Бонне, — они могли не пойти в Долину ландышей и следят сейчас за дорогой, когда и с кем вы вернетесь. Делайте покупки и садитесь в автобус. Если Хетель дома, передайте ему, что в «Горном орле» вам сказали: «Аукцион состоится четвертого сентября». И еще: если их нет дома, то дайте нам какой–нибудь знак.

Фрау Шварцвеллер сразу сообразила, что от нее требуется.

— Я раздвину занавески на кухонном окне, — пообещала. — Если смотреть с дороги, крайнее окно справа.

Четыре агента вместе с Бонне заняли места в автобусе, шедшем вдоль усадьбы Шварцвеллеров. Внимательно смотрели вокруг, но ничего подозрительного не обнаружили. Да и что может быть подозрительного, если даже больной дед вышел во двор погреть старческие кости — сидел в шезлонге и дремал.

Комиссар попросил водителя остановиться за поворотом, где над дорогой нависла отвесная стена. Она закрывала шоссе от посторонних глаз — Бонне и один из агентов, выйдя из автобуса, забрались в кустарник. Здесь и сам черт не заметил бы их.

Сержант Грейзль с другим полицейским сделали большой круг и отрезали преступникам путь в долину. Возле поворота в лесочке стоял черный «форд» — немного вперед выдвинулась третья группа агентов. Дом Шварцвеллеров взяли в кольцо.

Вот–вот вернется фрау Шварцвеллер.

Бонне раздвинул кусты и выглянул. Грузовая машина остановилась напротив дома: так и есть, приехала хозяйка. Шофер помог внести ей ящик с пивом во двор, помахал рукой и уехал. Фрау Шварцвеллер вошла в дом. Спустя несколько секунд открыла кухонное окно, раздвинула занавески.

Комиссар прикинул: от дороги до усадьбы можно незаметно добраться только при условии, если сделать крюк метров в двести и переползти между грядками. Решил: стоит рискнуть. Показал агенту, что делать.

Бонне первый пополз через огород. Добрались до сарая. С тыльной стороны дом прикрывали две яблони; двери черного хода, как они и договорились с фрау Шварцвеллер, открыты. Комиссар прошмыгнул под яблонями, агент — за ним. Столкнулись в узком коридорчике, тяжело дыша.

***

Самолет мог сесть в Долине ландышей. Ангел обошел все полянки, будто любовался цветами. Собрал букет.

— Для фрау Шварцвеллер…

Возвращались снова через гребень. На перевале, с которого хорошо просматривалась усадьба Шварцвеллеров и все окрестности, передохнули. Ангел успокоился: в тени возле крыльца дремал старик, фрау Шварцвеллер набрала соду из колонки, понесла ведра пи кухню.

Ангел шел впереди, держа в руке букет. Хетель остановился у колонки, хотел напиться, но фрау Шварцвеллер выглянула из окна, позвала:

— Идите в кухню, господа, я привезла ящик пива.

Хетель взбежал на крыльцо вслед за Ангелом. Интересно, какие новости у фрау Шварцвеллер? В коридора кто–то навалился на него, вывернул руки назад. Услышал, как пронзительно и испуганно закричал Ангел. Рванулся, но вдруг почувствовал на запястьях железные кольца наручников.

Бонне обыскал Ангела, извлек из кармана пистолет, документы и деньги. Ангел смотрел на него ошалело: неужели тот самый полицейский комиссар из Интерпола, который стал преследовать их еще в Танжере? Это окончательно ошеломило его — больше он уже ничего не соображал, тупо смотрел на комиссара, но не видел его. Вдруг вспомнил — ведь комиссар сказал: «Спокойно, герр Ангел!»

Значит, они знают, кто он! Сейчас уже ничто не по может ему…

Дубровский выскочил из полицейской машины, остановившейся у въезда в усадьбу Шварцвеллеров. Увидел Ангела и уже не мог оторвать от него взгляда: весь мир словно растворился в каком–то тумане, вернее, Сергей видел и Бонне, стоявшего за спиной Ангела, и женщину на крыльце с испуганным лицом, и полицейских, бегущих к дому, но все это существовало отдельно от Ангела и вне его — человека, который неестественно выставил вперед руки в наручниках и тупо смотрел куда–то в горы.

Дубровский тысячу раз в разных вариантах представлял себе встречу с Ангелом, сегодня был тысяча первый вариант. В предыдущие разы так или иначе Ангел выглядел загнанным волком с гримасой боли или страха на лице, а сейчас он стоял совсем спокойный и отчужденный от всего в мире, будтр вся эта возня во дворе не касалась его.

Несомненно, Сергей торжествовал победу, не мог не торжествовать, однако раньше это событие представлялось ему более весомым и значительным, может, потому, что раньше комендант концлагеря был для него воплощением самого мрачного в мире, а увидел фигуру в наручниках с бледным лицом мертвеца.

Сергею сделалось гадко, даже немного затошнило — так бывает, когда откуда–то повеет трупным запахом. Но внезапно что–то похожее на прозрение промелькнуло на лице Ангела, он встретился взглядом с Дубровским, — веки у него задрожали, и он поднял руки, прикрывая лицо. Но смотрел сквозь пальцы — на расстоянии в несколько шагов Сергей заметил, как расширились зрачки Ангела. Дубровский понял — Ангел узнал его.

Да, Ангел узнал. Все эти годы старался не вспоминать тех — тысячи и тысячи в полосатой одежде, — но все же они иногда возникали в памяти и почему–то представали в образах двух человек, которых он когда–то встретил возле лагерной уборной. И вот один из них сейчас надвигается на него — а может, это галлюцинация? — да нет, руки скованы, рядом полицейские с пистолетами, а тот надвигается, как надвигались на него в снах тысячи полутрупов с костлявыми руками: сейчас схватит за горло и станет душить — перехватило дыхание, и сердце будто остановилось.

Ангел закрылся ладонью, но не мог отвести взгляда, смотрел, как загипнотизированный, и не дышал. Наконец втянул в себя воздух, но острая боль пронизала легкие, будто их заполнил едкий дым крематориев, отступил и закричал пронзительно и жалобно, как если бы его уже подвели к виселице. Знал, что никого не растрогает и расплата неминуема, но упал на колени, бился лицом о землю, кусал до крови пальцы — даже боль от укусов казалась приятной и сладкой в сравнении с тем, что надвигалось на него, затуманивало мозг страхом и трясло. Имя этому было — смерть.

Тревожные мысли преследовали его, не давали спать. Теперь Карл знал, кто он на самом деле — сын гауптштурмфюрера СС Франца Ангела, коменданта одного из гитлеровских лагерей смерти, военного преступника, процесс над которым натворил столько шума в прессе.

Карл узнал об этом случайно, увидев портрет отца в газетах. Конечно, это мог быть и не отец, а всего лишь похожий на него человек, но мать подтвердила; Франц Ангел — его отец.

Так началась новая полоса, в жизни Карла Хагена.

Раньше все было просто, спокойно и понятно. Его отец Франц Хаген давно уже разошелся с матерью. Занимался какой–то коммерцией то ли в Африке, то ли на Ближнем Востоке — изредка из тех районов приходили письма, — и только раз в два–три года они проводили вместе летние каникулы, но Карл не знал заранее, где и когда отец назначит им встречу: на Канарских островах или на раскаленных пляжах Персидского залива. Никогда отец не встречался с ним в Европе; сейчас Карл понял почему: оберегал их от своего прошлого и настоящего, а может, боялся, что через них полиция нападет на его след.

Он был осторожный, Франц Ангел.

Читая материалы судебного процесса, Карл поражался отцовской прозорливости, умению заглядывать далеко вперед и рассчитывать черт знает сколько ходов в своей всегда предельно запутанной и рискованной игре. Только благодаря такой осторожности журналисты до сих пор не вышли на семью Ангела, Карлу становилось жутко от мысли об этом, хотя иногда, в минуты душевного смятения, хотелось плюнуть на все и всенародно признаться: да, это его отец Франц Ангел! Ну и что ж!

Вначале Карл был уверен, что отец действовал не по собственному желанию, а выполнял приказ: знал его как человека учтивого и кроткого, который без принуждения вряд ли уничтожал бы людей. Но разве это оправдание?

Карл жадно читал материалы процесса, пытаясь обнаружить факты, которые подтверждали бы невиновность отца. И не обнаруживал.

Не потому, что Франц Ангел признавал себя виновным во всем — он вел себя на процессе не агрессивно, но и не как человек, который примирился с поражением и вымаливает себе прощение, — хитрил и выворачивался, но так и не мог привести в свое оправдание ни одного убедительного факта. Иногда Карлу казалось, что сам он имеет их достаточно. Читая в газетах рассказы свидетелей о том, как отец стеком подталкивал детей в газовые камеры, вспомнил девочку, с какой тот играл на пляже в Лас–Пальмасе на Канарах. Наверно, она была мулаткой, эта черненькая четырехлетняя девчонка, с толстыми негритянскими губами. Отец высоко подбрасывал девчонку и ловил ее, они смеялись и затем обсыпали друг друга песком.

Разве мог такой человек равнодушно смотреть, как умирают дети?

Эта картина — отец подбрасывает мулатку — зримо стояла перед глазами. Другая же, когда он подталкивал детей к газовым камерам, расплывалась и казалась выдуманной, как и вообще выдуманным весь этот процесс. Однако отец не возражал против фактов. Он пытался только лишь использовать их в своих интересах. Но разве можно хоть чем–нибудь смягчить вину за смерть детей?

Карл понимал: в одном человеке несовместимы гуманность и равнодушие, вражеское, даже звериное, отношение к себе подобным. Значит, отец прикидывался, лицемерил, так сказать, играл на публику, хотел завоевать сыновнюю симпатию. Но какая же неподдельная ласка светилась в его глазах, когда возился с мулаткой!

А перед этим продавал девушек в гаремы аравийских властелинов.

Эту половину жизни Франца Ангела, когда он после войны продавал девушек в гаремы, отодвинули на процессе на второй план не потому, что выглядела бледно на фоне дыма крематориев, а потому, что Ангел умело спрятал концы в воду, и обвинить его можно было только в продаже партии француженок.

Теперь Карл знал, каким бизнесом занимался отец на Ближнем Востоке, почему они так редко виделись и почему отец так нежно относился к матери, хотя и развелся с ней. Мать только теперь подтвердила Карловы догадки: фиктивный развод. В этом также проявилась отцовская предусмотрительность — не хотел, чтобы тень пала на семью.

Мать понимала тревогу сына, хотя у нее были твердые взгляды, сформировавшиеся, как понимал Карл, еще когда жила рядом с концлагерем.

Она почти не разговаривала с сыном во время процесса, но однажды, поймав Карлов тревожный и вопросительный взгляд, попробовала успокоить его.

— Если бы мы победили, — произнесла убедительно, — все, что сделал твой отец, квалифицировалось бы как доблесть. Он был дисциплинированным офицером и выполнял волю своего начальства. Мы проиграли, и твой отец — одна из жертв нашего поражения.

У Карла округлились глаза. Он знал, что мать — практичная женщина, более того, как говорили знакомые, — деловая, но вместе с тем она всегда была обходительна с соседями, нежна к нему, вообще считалась уважаемой женщиной — и вдруг такое!

Очевидно, мать почувствовала, что переборщила, поскольку сразу же пошла на попятную:

— Думаю, твоему отцу было нелегко… Тогда он как бы замкнулся в себе и… И вообще все это похоже на кошмарный сон…

Но Карл понял, что мать так же лицемерила с ним, как и отец.

Однажды за завтраком у них с матерью состоялся разговор о деньгах.

Карл спросил:

— Сколько у тебя в банке?

Беата наливала себе кофе. Рука ее слегка задрожала, однако мать не пролила кофе, нацедила полную чашку и спокойно поставила кофейник. Взглянула на Карла из–под опущенных ресниц.

— Зачем тебе, мой милый?

— Так… Просто интересно… Я спросил про деньги лишь для того, чтобы знать, от чего я отказываюсь.

Он думал., что мать смутится, по крайней мере начнет его уговаривать или постарается уйти от этого разговора, но он плохо знал свою мать, он, журналист Карл Хаген, который, как и все молодые журналисты, считал себя человековедом.

Мать не отвела взгляд, но спросила тихо и мягко!

— А почему ты уверен, что есть от чего отказываться?

Такого поворота Карл не ожидал. Пожал плечами, ответил растерянно:

— Ну… Я считал, что у нас есть какие–то деньги… И отец намекал… — Вдруг осекся: он все же произнес это слово «отец», хотя только что отрекся от него. Но мать, к счастью, не заметила этого. Поправила скатерть и произнесла:

— Возможно, у меня и есть какие–то деньги, и я буду поддерживать тебя. Но ты сможешь рассчитывать на капитал только после моей смерти.

Беата давно приняла такое решение. Вернее, оно не было окончательным: убедившись в деловых способностях сына, она отдала бы ему капитал, ну, не весь, хотя бы часть, но не сейчас… Растранжирит деньги и сам потом пожалеет. Она, конечно, не бросит Карла на произвол судьбы, слава богу, на счету уже около трех миллионов долларов — им двоим хватит…

Внимательно посмотрела на сына — гордый и независимый. Эта мысль принесла удовлетворение, хотя, конечно, поведение Карла вызывало раздражение.

А Карл сидел, уставившись в пол, и не знал, что сказать. Он принял решение отречься от отцовских денег, поскольку от них на расстоянии пахло преступлением: каждый порядочный человек отказался бы от них, а Карл считал себя порядочным, более того, прогрессивным, иначе и быть не могло — он работал в либеральной бернской газете, вел театральные обозрения и, говорят, добился явных успехов на этом поприще: в театрах с ним считались, даже побаивались его острых рецензий. Но Карл сам себе не признался, что подтолкнуло его к сегодняшнему разговору с матерью. Вернее, он знал что — перспектива получить двадцать миллионов марок. Именно эта цифра была написана на клочке бумаги, вложенном в отцовское письмо, которое Карл получил однажды одновременно с сенсационным известием прессы об аресте Франца Ангела. В конверте также лежала записка: отец просил Карла сохранить этот клочок бумажки — и все.

Тогда Карл не придал значения этому письму. Равнодушно посмотрел: напечатанные на машинке три фамилии, пометки карандашом через весь листок.

«Наверно, деловая бумага», — подумал он. Немного удивился, почему отец прислал ее именно ему, ведь раньше никогда не посвящал сына в свои дела.

Карл спрятал письмо в стол и вспомнил о нем позже, когда процесс приближался к концу и стали известны некоторые подробности отцовской поездки в Австрию. Выяснилось, Франц Ангел нацелился на спрятанные в «Альпийской крепости» фюрера эсэсовские сокровища. И не без успеха. Журналисты пронюхали, что он со своими подручными нашел контейнер с секретными документами главного управления имперской безопасности, среди которых находились списки так называемых «троек».

Карл и раньше слыхал об этих «тройках». В конце сорок четвертого года эсэсовцы переправили часть награбленных ценностей в Швейцарию, положив значительные суммы на зашифрованные счета. Каждый член «тройки» знал две цифры из шести. И больше ничего! Списки «троек» в одном экземпляре хранились у шефа главного управления имперской безопасности обергруппенфюрера СС Эрнста Кальтенбруннера.

Одну из этих «троек» знал теперь бернский журналист Карл Хаген. Сомнений не было — отец успел изъять из контейнера документ и переслать его сыну.

Карл догадался об этом, сидя в редакции и читая очередной репортаж о процессе. Поняв, что имеет ключ к эсэсовским сокровищам, разволновался. Во–первых, мелькнула мысль: грязные деньги, необходимо немедленно сообщить об этом, отдать их. Но сразу остановил себя: зашифрованный счет… Банк — государство в государстве, он пошлет ко всем чертям того, кто не назовет все шесть цифр. Банк не интересует, кто положил деньги. Каждый из «тройки», обозначенной в списке, привлечет Карла к ответственности, только посмеется над ним: выдумка, бред, клевета!

Карл бросил работу и поспешил домой. С нетерпением вынул из конверта бумажку. Прочитал:

«Рудольф Зикс;

Людвиг Пфердменгес;

Иоахим Шлихтинг».

И наискосок (сейчас Карл понял) рукою Кальтенбруннера: «20 миллионов марок. Юлиус Бар и К°”.

Юлиус Бар и К°. Одна из самых солидных банковских контор в Цюрихе. И двадцать миллионов марок! Казалось, протяни руку и получишь…

Карл сидел, курил и, казалось, ни о чем не думал Призрак миллионов маячил перед ним, дразнил, убаюкивал, обещал неизведанные, какие–то совсем новые ощущения, хотелось сразу что–то предпринять и одновременно лень было подняться с кресла, блаженная истома наполнила его. Так бывает: радость ошеломляет, расслабляет, в такие минуты из человека можно вытянуть какое угодно обещание. Он посмеется над заклятым врагом и простит даже коварство.

Вдруг одна мысль поразила Карла. Она была такой элементарной, что Карл даже рассердился на себя. И действительно, стал уже строить розовые замки, протянул руку за миллионами, а вдруг первого же из списка — Рудольфа Зикса — уже нет в живых?

Карл поколебался немного и сжег список: эти фамилии все равно навечно врезались в память.

В тот вечер он заглянул в журналистский клуб. Сидел, сгорбившись, над столиком, тупо смотрел, как тают в стакане кубики льда. Эта мысль — Рудольф Зикс погиб или умер — сидела где–то в уголках мозга. Карл думал: это принесет ему облегчение, если Зикс и на самом деле умер, и так было трудно жить дальше, зная, что отец — палач, а тут еще перспектива эсэсовских миллионов… Разве можно назвать человека порядочным, если он протягивает за ними руку?

Карл был уверен: многие из тех, кто сидел за соседними столиками, пил коктейли, танцевал, только посмеялись бы над его сомнениями: человеку привалило счастье, а он колеблется! Но разве это не кража: прийти в банк, назвать шесть цифр и получить двадцать миллионов марок?

Возможно, все они сошлись бы на одном: человеку улыбнулось счастье. Да и он сам так настраивал себя: судьба, и только. Неисповедимы пути господни, каждому свое, и все равно через год или даже меньше деньги пропадут: с момента, когда их положили, уже пройдет двадцать лет, а ценности, что лежат на зашифрованном счету и за которыми на протяжении двадцати лет никто не явился, остаются собственностью банка.

Да и зачем позволять ожиревшему Юлиусу Бару с компанией присвоить еще двадцать миллионов?

С того вечера прошло уже немало времени — Франца Ангела под нажимом общественности казнили, мать успела приобрести на Женевском озере пансионат и с головой ушла в дела, а Карл все еще колебался. Теперь сомнения уже меньше мучили его: он не унаследовал от отца ничего, даже фамилии, а бумажка с «тройкой» могла попасть в руки кому–нибудь, да и вообще, если даже все из «тройки» живы и удастся их разыскать, захотят ли они назвать две свои цифры — ведь их, наверное, предупредили, что эти цифры являются тайной «третьего рейха».

Итак, дело с запиской представлялось сомнительным, однако, как ни странно, сама эта сомнительность привлекала Карла, как привлекают полные тревог и лишений дальние дороги.

Первая задача, которая встала перед Карлом, заключалась в том, чтобы разузнать, кто такие Рудольф Зикс, Людвиг Пфердменгес и Иоахим Шлихтинг. После разгрома «третьего рейха» прошло без малого двадцать лет, и фамилии даже известных в то время бонз нацистской партии уже начали стираться в памяти, на смену им пришли новые — моложе и энергичнее; уже фон Тадден возглавил неонацистское движение, а кто знал Таддена во времена фюрера? И кто знает теперь Рудольфа Зикса?

Разумеется, если бы Карл не сидел в Швейцарии, а посетил сборище бывших эсэсовцев где–нибудь в Дюссельдорфе или Гессене, там над ним только посмеялись бы.

Кто знает Рудольфа Зикса?

А кто не знает группенфюрера СС Рудольфа Зикса, бывшего командира корпуса СС, потом одного из руководящих деятелей главного управления имперской безопасности? Во времена «третьего рейха» каждый более или менее осведомленный человек, называя первые два десятка из эсэсовской верхушки, непременно вспомнил бы и Зикса.

Но Карл Хаген не посещал эсэсовские съезды и пошел по более трудному пути — перелистал папки старых газет и журналов, досконально изучил историю СС, познакомился со многими судебными процессами над нацистами в послевоенной Германии.

Зикса задержали в английской зоне оккупации. Его могли судить вместе с другими эсэсовскими генералами, но он заболел — в прессе промелькнуло сообщение, что врачи признали его психически больным. На этом след обрывался, Карлу удалось только установить, что младший брат Рудольфа — Ганс–Юрген Зикс живет в городе Загене, земля Верхний Рейн, и является владельцем довольно большой и перспективной фирмы готовой одежды.

На имя Иоахима Шлихтинга Карл наткнулся только раз: в связи с реорганизацией одного из гамбургских концернов сообщалось, что его директор Иоахим Шлихтинг подал в отставку, поскольку решил остаток дней своих провести в имении жены под Ганновером.

И ни одного упоминания о Людвиге Пфердменгесе…

Фактов было, собственно говоря, мало. Карл рассчитывал на большее, однако могло случиться, что он натолкнулся бы на извещение о смерти кого–нибудь из «тройки».

Карл позвонил Гюнтеру Велленбергу и назначил ему встречу в журналистском клубе.

Мысль о Гюнтере появилась еще раньше, Карл понимал, что может случиться всякое, и ему одному будет трудно: в таком рискованном деле поддержка или совет друга просто необходимы — кто знает, а вдруг придется разыскивать Людвига. Пфердменгеса даже в Южной Америке? Да и вдвоем веселее, тем более с Гюнтером — старым другом, человеком надежным и умным.

Гюнтера Велленберга хорошо знали в швейцарских театральных кругах, меньше — зрители, что Гюнтер объяснял косностью обывателей, нежеланием и неумением подняться к вершинам современного искусства.

Велленберг стал основателем и идейным руководителем нового экспериментального театра — театра, который не имел ни денег, ни помещения и давал представления в клубах и кафе. Труппа состояла преимущественно из молодых актеров, которые работали в солидных, со сложившимися традициями коллективах и собирались после спектаклей, чтобы огорошить посетителей ночных клубов необычным зрелищем.

Играли без декораций, театральных аксессуаров. Гримировались, стараясь подчеркнуть все уродливое, что есть в человеке, сами писали сцены и скетчи, иногда острые, иногда с нечеткой социальной окраской — копались в темных закоулках человеческой души, выворачивали, чернили ее, смеялись над любовью и верностью, считая себя чуть ли не революционерами, потому что зло бросали в лицо респектабельной публике, которая приходила на их ночные спектакли, все, что думали о ней, с определенной долей цинизма.

Карлу нравились поиски Велленберга, хотя он часто и не разделял взгляды друга, был умереннее. Иногда друзьям ссорились, но ненадолго. Через день–другой снова сходились, потому что тосковали друг без друга, каждый чем–то дополнял другого, даже споры и размолвки приносили обоим удовольствие…

…Гюнтер сидел на своем постоянном месте — справа от входа, пил кофе и просматривал журналы. Он всегда по вечерам пил много кофе. Карл удивлялся, как может человек выпить столько и потом спать, но Понтер лишь смеялся и объяснял, что все равно ведет ночной образ жизни, а до утра, когда он ложится, еще далеко, да и вообще кофе не мешает ему крепко спать.

Карл подсел к Гюнтеру, и тот отложил журналы, посмотрев вопросительно.

— Что случилось? Мне показалось, что ты был взволнован, когда звонил. Да и сейчас не в своей тарелке.

Так всегда: Гюнтер был неплохим психологом и умел заглядывать другу в душу. Иногда это раздражало Карла, он давал отпор Гюнтеру, даже иронизировал над его попытками сразу понять и оценить человека, но не мог не отдать другу должного — Гюнтер все же знал людей, замечал их уязвимые места и умел ловко играть на человеческих слабостях. Но даже менторский тон Гюнтера на этот раз не обидел Карла. Потому что знал: сейчас он ошеломит Гюнтера, будет играть с ним как захочет, и так будет по крайней мере в ближайшем будущем.

Сознание того, что он может облагодетельствовать друга, как–то поднимало Карла в собственных глазах, и он не отказал себе в удовольствии хоть немного поинтриговать Гюнтера.

— Ты прав, — ответил, — я действительно, кажется, не в своей тарелке. Однако с наслаждением посмотрю, как вытянется твоя самодовольная рожа, когда услышишь, что скажу. Я, правда, еще не решил, стоит ли открывать эту тайну, но если ты будешь хорошо себя вести…

Гюнтер смотрел недоверчиво, но то ли блеск глаз Карла, то ли его убежденность и взволнованность подтверждали, что говорит правду, и Гюнтер, отставив чашку с кофе, наклонился к Карлу.

— Ну?.. — спросил кратко. Карл не спеша закурил сигарету.

— Хотел бы ты иметь миллион?

Гюнтер засмеялся.

— Кельнер, кофе! — помахал рукой. — Миллион чего: долларов или фунтов стерлингов? Или ты хочешь подарить мне миллион швейцарских франков? Я не гордый и возьму любой валютой, даже в динарах или рупиях!

— Миллион западногерманских марок, — оборвал его Карл.

— Могу и в марках, — продолжал иронизировать Велленберг. — Прекрасная валюта, которую можно обменять в любом банке. Мечта моей жизни — миллион, я кланяюсь вам, о Ротшильд, за щедрый подарок!

— Подарка не будет, — быстро возразил Карл. — Деньги придется зарабатывать.

— Ха! — воскликнул Гюнтер зло. — Я могу работать всю жизнь и не заработаю миллиона. Если фортуна не захочет немножко побаловать меня…

— Может быть, она тебя уже балует, — засмеялся Карл. — Не могу ничего гарантировать, но послушай… — И стал рассказывать о существовании «тройки», скрыв, откуда он узнал о ней.

От иронии Гюнтера не осталось и следа.

— Ого! — вытаращил глаза. — И сколько лежит на твоем зашифрованном счету?

Карл знал, что Гюнтер спросит об этом. Он заранее продумал все возможные повороты разговора и решил не открываться до конца.

— Тебя устраивает миллион? — сказал так, чтобы положить конец нежелательным вопросам.

— Конечно… — Гюнтер понял, что его отодвигают на задний план, но не обиделся. Подумал: на месте Карла он поступил бы так же, возможно, не дал бы и миллиона, игра стоила свечи за сто, и за пятьдесят тысяч, даже меньше. Велленберг жадно глотнул горячий кофе, который принес кельнер. — А откуда?..

Карл нашел в себе силы, чтобы сказать спокойно и на первый взгляд безразлично:

— Данные, которые у меня есть, достоверны. Их переслал в письме мой отец. Ты, наверно, слыхал это имя — его звали Франц Ангел.

Слова слетели с его уст, и ничего не случилось: Гюнтер продолжал отхлебывать кофе, и в его глазах не было ни любопытства, ни удивления, он обладал выдержкой, этот Гюнтер Велленберг, или просто сумел сыграть, ведь на самом деле был талантливым драматическим актером. Но о чем бы ни думал Гюнтер, Карлу импонировала его выдержка — удивление, особенно сочувствие, были бы сейчас некстати.

Помолчав несколько секунд, продолжил, наигранно улыбаясь:

— Ты понимаешь, я не могу гордиться таким предком, но что поделаешь…

— Брось! — прервал его Гюнтер. — Давай лучше не говорить об этом. Что было, то было, меня не интересует источник твоей информации. Был бы твой отец хоть самим сатаною, это не повлияло бы на мое отношение к тебе!

Гюнтер протянул Карлу руку, тому показалось — несколько театрально, но все же от всего сердца пожал руку другу, словно присягал на верность. Спросил бы сейчас Гюнтер имена «тройки» — назвал бы, не задумываясь, но Гюнтер не спросил, хотя вопрос и вертелся у него на языке.

— Итак, мы договорились, — сказал Карл. — Я назову двоих из «тройки». Не потому, что не доверяю тебе, просто если ты будешь знать всех троих, тайна перестанет быть тайной. — Это прозвучало немного неубедительно, но Карл не мог придумать более подходящего аргумента. Он действительно доверял Гюнтеру, но какое–то подсознательное чувство подсказывало: не следует открываться до конца! Чтобы перевести разговор на другое, добавил деловым тоном: — Конечно, ты должен понимать, что нет никаких гарантий и вся наша… э–э… миссия может оказаться напрасной…

— Я не требую, чтобы ты дал мне расписку на миллион, — хрипло засмеялся Гюнтер. — Однако имей в виду: мои финансовые возможности…

Но Карл и без этого знал, что у Велленберга никогда не бывает денег.

— Затраты я беру на себя, — остановил его. — Может быть, все будет в порядке, и мы быстро… Однако на всякий случай у меня есть несколько тысяч франков.

— О–о! — удовлетворенно воскликнул Гюнтер.

Карл перегнулся к нему через столик, зашептал:

— Первым в списке стоит Рудольф Зикс. Бывший группенфюрер СС. Известно только, что его брат живет сейчас в Загене. Это недалеко от Кёльна. Мой «фольксваген» на ходу, если не возражаешь, послезавтра можно тронуться.

***

Ганс–Юрген Зикс ходил по кабинету, размахивая сигарой. Такая уж у него была привычка — обдумывая что–нибудь важное, мерить кабинет наискось неторопливыми шагами и вдыхать ароматный сигарный дым: все знали, если в кабинете господина Зикса накурено, хозяин принимает важное решение.

Визит швейцарского журналиста насторожил Зикса. К местным газетчикам уже давно привык. Им охотно давал интервью и вообще поддерживал контакты с газетами, рассчитывая, что упоминание в прессе его имени будет способствовать популяризации фирмы готовой одежды Ганса–Юргена Зикса, а без рекламы во второй половине двадцатого века тяжело продать и стакан газированной воды.

Господин Зикс ничем не выказал своей заинтересованности: продержал швейцарского журналиста с полчаса в приемной и встретил сухо, всем видом подчеркивая, что он человек деловой и не тратит время на пустословие. Но уже первые вопросы юноши, который назвался Карлом Хагеном, обеспокоили владельца фирмы и даже взволновали его — господину Гансу–Юргену Зиксу пришлось сделать усилие, чтобы отвечать ровно, доброжелательно и под конец улыбнуться и пожать журналисту руку.

Сейчас Зикс вспоминал все детали разговора — он на самом деле был важным и мог иметь совсем неожиданные последствия.

Журналиста интересовала совсем не фирма, не ее продукция и связи, он расспрашивал о старшем брате Ганса–Юргена — бывшем группенфюрере СС Рудольфе Зиксе. Конечно, наглеца можно было сразу выставить из кабинета, господин Зикс и хотел так сделать, но осторожность, как всегда, взяла верх (ну чего бы добился, выбросив журналиста?), и он вступил в игру, предложенную господином Хагеном: отвечал недомолвками на недомолвки, сам задавал неожиданные вопросы, старался вызвать журналиста на откровенность. Дело в том, что они с Рудольфом ждали из Южной Америки людей от обергруппенфюрера СС Либана, и появление швейцарского журналиста (возможно, и не журналиста) казалось очень и очень подозрительным.

Сейчас хозяин кабинета обновлял в памяти подробнейшие детали разговора.

Тот пройдоха с корреспондентским удостоверением знал, что Рудольф Зикс живет недалеко от города в имении и, как человек душевнобольной, не имеет никаких контактов с внешним миром. Собственно, такие сведения он мог получить даже у портье отеля, где остановился — ни для кого не секрет, когда–то в этом небольшом городе судьбу группенфюрера СС обсуждали на всех перекрестках, но со временем забыли: даже левые журналисты, которые в свое время пытались опровергнуть заключение врачей, давно уже угомонились (прошло ведь столько лет!), — и вдруг этот визитер из Швейцарии накануне прибытия людей Либана…

Непрошеный гость пытался убедить его, что начал писать книгу то ли по истории национал–социализма в Германии, то ли о бывших деятелях СС и что в связи с этим ему крайне необходимо увидеть господина Рудольфа Зикса, одного из высокопоставленных эсэсовских генералов, которые живут и поныне.

Другой на месте Ганса–Юргена Зикса поверил бы корреспонденту, однако у него был большой жизненный опыт, и он знал: настоящий проныра всегда обеспечит себе тыл и придумает такую версию, что и комар носа не подточит.

«Однако ж, — вполне резонно заметил Ганс–Юрген, — знает ли господин журналист, что Рудольф Зикс — человек больной, и контакты с ним разрешены только врачам да обслуживающему персоналу?»

Журналист ответил, что он в курсе дела, более того, знает, что группенфюрер иногда вспоминает много интересного, и, в конце концов, можно обратиться к врачебной помощи.

«Нет, — решительно встал Ганс–Юрген Зикс. — Я не могу дать разрешения на разговор с братом, ибо всякие воспоминания отрицательно влияют на его и без того расстроенную психику».

Гость откланялся. Он держался почтительно, но это еще больше насторожило господина Зикса.

Ганс–Юрген стал размышлять, что он потеряет, если пресса пронюхает о контактах их фирмы с людьми Либана?

Во–первых, они разнесут это по всему свету, что может повредить деловой репутации фирмы «Ганс–Юрген Зикс и К°”. Во–вторых, Рудольф и эти южноамериканцы будут обсуждать проблемы возвращения в Федеративную Республику Германии некоторых эмигрантов и их детей, что в конечном итоге способствовало бы активизации деятельности существующих и созданию новых реваншистских организаций. В–третьих, этот пункт, очевидно, следовало бы передвинуть на передний план, согласно предварительной договоренности именно через фирму «Ганс–Юрген Зикс и К°” в Западную Германию будут переправляться капиталы для финансирования этих организаций — эсэсовцы успели положить значительные суммы на счета южноамериканских банков.

Одни только проценты от этих операций разожгли аппетит хозяина фирмы, а он знал, что не ограничится одними процентами.

Итак, любая гласность могла привести к непоправимым моральным — Ганс–Юрген лицемерил даже в мыслях, ставя это на первое место, — и материальным потерям. Ведь и реваншистские организации, и новая партия фон Таддена, которую они поддерживали, — основа «четвертого рейха». А «четвертый рейх» необходимо будет одеть в мундиры, и Ганс–Юрген Зикс абсолютно не сомневался, что право на это получит фирма, которая способствовала утверждению этого рейха. Здесь уже пахло такими суммами, что и проценты с южноамериканских капиталов, и сверхпроценты казались мелкой разменной монетой!

Зикс позвонил секретарше и распорядился позвать Роршейдта.

Лишь переступив порог кабинета, Генрих Роршейдт понял, что его ждет какое–то важное поручение: резклй запах сигары ударил в нос, и Генрих с удовольствием втянул воздух — так замирает на мгновение гончая, почуяв запах дичи.

— В наш город приехал швейцарский журналист Карл Хаген… — начал Зикс.

— Это тип, который только что морочил вам голову? — перебил Роршейдт: он выполнял самые деликатные поручения хозяина и позволял себе некоторую фамильярность.

— Да. — Зикс внимательно смотрел на подручного, хотя созерцание его внешности никому не могло принести удовольствия: деформированный от многочисленных драк нос, толстые губы и пронзительно хитрые глаза под приплюснутым лбом. У Роршейдта была сила первобытного человека, звериная выдержка, он был неприхотливым, но самое главное — служил всю войну верно брату, сейчас ему, Гансу–Юргену Зиксу. — Эго–го журналиста… — Зикс выдержал паузу. Не потому, что ему тяжело было произнести следующие слова или вдруг совесть заговорила в нем, просто, давая такое распоряжение, невольно становишься соучастником, а всегда неприятно знать, что тебя может ждать вечная каторга.

К счастью, Генрих помог ему.

— Убрать? — спросил, словно речь шла о чем–то совсем обычном.

— Только тихо… — поморщился Зикс. — Не нужно шума!

— Попробуем сегодня вечером.

— Он остановился в отеле «Кинг». Генрих переступил с ноги на ногу.

— Все?

Зикс махнул рукой.

Хорошо, что Генриху ничего не нужно объяснять: сказал и забыл — как и раньше, ощущаешь себя порядочным человеком, который только в силу определенных обстоятельств немного согрешил…

***

Гюнтер предпочел ресторан с музыкальным автоматом, а у Карла заболела голова от оглушительной музыки, и он решил погулять по городу. Еще днем заметил: сразу за центральной городской площадью с неизменной ратушей начинался парк — сквозь зелень поблескивала вода, там был пруд или даже озеро.

Вначале парк напоминал все парки мира: газоны и клумбы, скамейки. Карл прошел мимо двух или трех пар влюбленных на скамейках — все, как и полагается в таких местах, но незаметно аллея превратилась в тропинку, которая извивалась между густых кустов, запахло свежестью, и слева за редкими деревьями открылось озеро.

Карлу захотелось посидеть на берегу. Солнце заходило, и на воде пролегла кровавая дорожка. Карл шел прямо к ней. Не мог оторвать взгляда от блестящей дрожащей полоски, казалось, сейчас и само солнце коснется воды, нырнет и погаснет. Перепрыгнул канаву и остановился недалеко от берега, оперся о ствол толстой вербы. Да, сегодняшний день, первый их день в Загене, складывался неудачно, хотя все могло быть и гораздо хуже. Швейцар, который принес их вещи в номер, на вопрос, знает ли он Зикса, лишь усмехнулся: «Здесь каждый второй работает на господина Зикса».

Но когда Гюнтер стал осторожно разузнавать, что он знает о бывшем группенфюрере СС, Швейцар ничего не рассказал.

Неподалеку от отеля они увидели бензоколонку и решили заправиться.

Заправившись, поехали в имение Зиксов и убедились, что попасть туда невозможно (настоящая тюремная стена с колючей проволокой и битым стеклом). Гюнтер заметил, что группенфюрер живет в обычных условиях — именно так отгораживались когда–то таинственные эсэсовские объекты.

Потом — посещение швейцарским журналистом господина Ганса–Юргена Зикса, и круг замкнулся.

Солнце уже село, и красная дорожка растворилась в воде, а Карл все стоял и думал, как им попасть за ограду. И ничего не мог придумать. Уже собрался возвращаться, но из–за кустов вышли двое и преградили ему дорогу.

Один спросил Карла:

— Это вы поставили машину у парковых ворот? Мы не можем заехать…

— Нет, я без машины…

— Не ври! — грозно произнес другой. — Я сам видел, как ты подъезжал.

— Однако вы ошибаетесь…

Первый, вдруг шагнув вперед, ударил Карла в подбородок.

— Вы что! — возмущенно крикнул юноша, поднял руки, чтобы защититься, но неизвестный нанес второй удар в солнечное сплетение. Карл задохнулся, но все же сам ударил мужчину коленом в пах. Тот только ойкнул и упал. Карл попробовал проскользнуть мимо него, но перед ним вырос другой — высокий, с длинными обезьяньими руками.

— Что вам нужно? — закричал Карл пронзительно. — Спасите!

— Молчи, падлюка!.. — зашипел высокий.

Карл попятился от него, но натолкнулся на второго. Тот схватил его сзади за руки, и в это мгновение высокий подскочил к нему: резкая боль пронзила Карла, он хотел вздохнуть и не мог, осел на землю, прикрыв руками лицо, и потерял сознание.

— Здорово ты его! — бросил Роршейдт высокому. — Сейчас нужно этого прощелыгу…

Вдруг где–то совсем близко заревела автомобильная сирена.

— Петер, сюда! — заорал кто–то в кустах. — Кто–то зовет на помощь!

Роршейдт зло выругался. Нагнулся и подхватил Карла под руки.

— Ну ты что?.. — взглянул на высокого. Тот понял и взял Карла за ноги. Пригнувшись, они побежали к берегу, зашли по пояс в воду и бросили тело в камыш.

— Если ты его не добил, — прошептал Роршейдт, — все равно ему конец!

…Каммхубель поставил свой «опель» у берега и забросил удочки. Сидел, глядя на неподвижные поплавки, рыба не клевала, но, честно говоря, он и не надеялся на улов, просто любил сидеть над озером перед заходом солнца, выкурить сигарету, смотреть на спокойную воду и ни о чем не думать. Точнее, мысли в такие минуты были ленивые и спокойные, какие–то затяжные — вода успокаивала, и все вокруг казалось таким прекрасным — лучше не могло быть на свете. Ну что можно сравнить с золотисто–красной дорожкой на воде и мягким шелестом камыша?

Кто–то пробирался в кустах, и Каммхубель недовольно поморщился: бывает, какой–нибудь незнакомец остановится за плечами, чуть ли не дышит в спину, уставится на поплавки да еще пытается завязать разговор и не знает, что ты залез в камыши именно для того, чтобы отдохнуть и от людей, и от разговоров. Единственная надежда, что никто не увидит его с берега. Каммхубель уже давно облюбовал это местечко за густой лозой, ветки которой переплетались с камышом.

Шаги затихли.

Каммхубель осторожно выглянул из своего убежища — какой–то молодой человек оперся спиной о дерево и любуется природой.

Каммхубель посидел еще немного, уставившись в поплавки, но было такое чувство, что кто–то сверлил взглядом спину. Не выдержав, он пошел к машине выпить пива и, когда подходил к своему «опелю», услышал шум, раздвинул кусты и увидел, как двое громил набросились на юношу. Первым движением было желание прийти на помощь, но в следующее мгновение Каммхубель сообразил, что это ничего не даст — поломают ребра и ему. Он бросился к машине и засигналил так, словно у «опеля» отказали тормоза и он несется по автостраде, выпрашивая дорогу.

Посигналив, Каммхубель вытащил из багажника заводную ручку и закричал:

— Петер, сюда!.. Кто–то зовет на помощь!

Выбежал на полянку, но под вербой уже никого не было. Каммхубель вытянул шею и увидел, как громилы тащили тело к озеру. Они бросили его в воду и быстро исчезли.

Не выпуская из рук железную ручку, Герхардт Каммхубель побежал к берегу. Зашел в озеро по грудь, пощупал вокруг руками, но ничего не нашел. Подвинулся дальше и натолкнулся на тело.

Каммхубель подхватил юношу и вытащил на берег. Он никогда не откачивал утопленников, но где–то читал или слышал об этом. Подержал тело вниз головой, изо рта хлынула вода, потом стал делать искусственное дыхание. Но юноша не подавал никаких признаков жизни, и Герхардт подумал, что его прикончили до того, как бросили в воду. И все же настойчиво поднимал и опускал руки, всматриваясь в посиневшее лицо.

Каммхубель привез Карла к себе домой. У него был небольшой двухэтажный дом из четырех комнат и кухни, построенный еще отцом, учителем гимназии Куртом Каммхубелем. Герхард Каммхубель тоже был учителем гимназии, но в отличие от отца доживал свой век один — жена умерла в концлагере, да и он сам чудом остался жив, пройдя все круги ада в Заксенхаузене.

Карл возвращался к жизни с такими муками, что хотелось закрыть глаза и снова впасть в небытие. Каммхубель дал ему выпить какого–то отвара и положил в кровать, пообещав перед этим позвонить в отель Гюнтеру, чтобы тот не волновался и не беспокоил местную полицию. Отвар был горький, и Карлу показалось, что его еще раз вырвет, но через несколько минут почувствовал облегчение и уснул.

Разбудили его воробьи, которые отчего–то расчирикались под открытым окном. Карл сел на кровати. Почувствовал себя лучше, хотя челюсть еще болела, а меж ребер проступали синяки. Ощупал ребра — кажется, целы.

Но кто же напал на него и с какой целью?

Карл не дал тем, на берегу, никакого повода для нападения, он не ссорился с ними, был вежливым. Иногда люди становятся драчливыми под действием алкоголя, но Карл мог головой поручиться: те двое были. трезвыми.

По всей вероятности, они следили за ним, с ним хотели покончить. И произошло это после его посещения господина Ганса–Юргена Зикса. Напрашивался еще один вывод: владелец фирмы не хотел, чтобы швейцарский журналист встретился с бывшим группенфюрером СС Рудольфом Зиксом. Не хотел — не то слово. Если пошел на уголовное преступление, были серьезные основания не допустить встречи Карла с группенфюрером.

А может быть, он все–таки ошибается и на него напали обыкновенные хулиганы?

Только сейчас Карл заметил на стуле рядом с кроватью сорочку и светлый костюм. Следовательно, Гюнтер уже успел позаботиться о нем.

Карл поднялся с кровати. Двери справа вели в ванну, открыл душ и долго стоял, с наслаждением ощущая, как холодная вода бодрит тело. Не услыхал, как в комнату вошел Гюнтер — увидел его уже в дверях ванной. Кивнул, будто ничего не случилось. Но Гюнтер смотрел взволнованно.

— Ты смотришь на меня как на чудо… — произнес Карл.

— Впервые вижу человека, который уже умер и живет. Ну и как на том свете?

— Не очень приятно…

— А я думал, — заметил Гюнтер, — тебя определили в рай! И пребывать бы тебе там вечно, если б не господин Герхард Каммхубель.

— Кто–кто?

— Господин Каммхубель, учитель местной гимназии.

— Он показался мне симпатичным.

— Не то слово, — поднял палец вверх Гюнтер, — он средоточие всяческих добродетелей!

Каммхубель ждал их за столом, застеленным белой скатертью. Смущаясь, Карл стал извиняться и благодарить, но Каммхубель улыбнулся так добро и благожелательно, что у парня отлегло от души.

— Аннет, — громко позвал хозяин. — Неси кофе, пока не остыл!

И снова Карл стал извиняться, что нарушил уклад жизни хозяина, но, увидев Аннет, замолчал, удивленный. Ждал появления жены учителя, а кофе принесла молоденькая девушка лет девятнадцати. Было в ней что–то такое, что сразу привлекает внимание, может, манера высоко держать голову — это свидетельствовало о решительности характера, о независимости. Любители легкого флирта стараются обходить таких, считая гордячками и недотрогами.

Аннет улыбнулась Карлу и, поставив кофейник, подала ему руку; посмотрела просто в глаза, без тени манерности, игривости, немного вопросительно, мол, что это еще за личность и чего стоит?

— Моя племянница, — представил Каммхубель девушку торжественно, и Карл понял, что старик любит Аннет и гордится ею.

Сели за стол. Несколько раз Карл перехватывал любопытные взгляды племянницы и немного смущался, зато Гюнтер чувствовал себя свободно, шутил, громко разговаривал: у него был хорошо поставленный голос, и он подчеркнуто демонстрировал это, как бы хотел привлечь внимание девушки.

Каммхубель ел быстро, искоса поглядывая на Карла. Тот понял это по–своему и снова стал извиняться, но учитель остановил его, спросив:

— Вы знаете, кто на вас напал? Наверно, нет! Мне известно, что вы только вчера приехали в Заген и уже стали костью в горле господина Зикса.

— Почему вы так думаете? — удивился Карл.

— Потому что я знаю одного из двух, пытавшихся вас убить. Генрих Роршейдт, известный здесь многим. Говорят, был телохранителем или денщиком у старшего брата господина Зикса.

Карл переглянулся с Гюнтером. Каммхубель заметил это, сказал рассудительно:

— Я не знаю, что привело вас в наш небольшой городок и не стану расспрашивать, но сразу должен предупредить: в этом доме придерживаются вполне определенных взглядов. Мы не сочувствуем нацистам — наоборот, если вы… Моим человеческим долгом было помочь вам, а сейчас…

Это прозвучало несколько высокопарно, как–то старомодно, но Карл подумал, что Каммхубель имеет право так говорить, в конце концов, человеку не запрещено иметь те или иные взгляды. Они с Гюнтером тоже не сочувствуют нацистам, хотя знал бы этот немного допотопный учитель, кем был отец Карла, вероятно, не вытащил бы его из воды.

Карлу захотелось выйти из комнаты. Боялся взглянуть на Каммхубеля.

Ответил Гюнтер.

— Мы, господин учитель, — в его голосе прозвучали даже какие–то интимные нотки, — разделяем ваши взгляды, да и вообще, кто в наше разумное время может сочувствовать фашизму? Разве что подонки!

— Каждый фашист подонок… — проворчал Каммхубель.

— Вполне справедливо! И вчера мы имели возможность убедиться в этом еще раз.

— Да, этот Роршейдт очень опасен. Вам не следует оставаться в Загене.

Карл уже овладел собой и вмешался в разговор:

— Но у нас тут дело. Не стоило бы ехать из Швейцарии, чтобы сразу удрать.

— Конечно, — согласился Гюнтер, — мы, что бы ни случилось, доведем дело до конца!

Карл подумал, как были бы поражены хозяева дома, если бы он сейчас откровенно рассказал о цели их путешествия. Вероятно, учитель осудил бы их, а Аннет?

Искоса посмотрел на девушку — она улыбалась Гюнтеру, и на ее щеке появилась такая привлекательная и славная ямочка, что Карлу захотелось дотронуться до нее. Правда, видел он и не таких красавиц, у одной–ямочка, у другой — черные брови, у третьей…

Сказал быстро:

— Вчера я имел честь посетить господина Ганса–Юргена Зикса и просил разрешения на встречу с его братом Рудольфом. Боюсь, что покушение на меня — результат этого посещения.

Он замолк так же неожиданно, как и начал, — за столом воцарилась тишина. Карл смотрел на учителя и видел, что тот уставился на него выжидающе…

И снова на помощь пришел Гюнтер:

— Мы собираем материал о военных преступниках, а господин Зикс входил в эсэсовскую элиту. И до нас дошли слухи, что он вовсе не сумасшедший.

— Когда–то об этом писали в газетах, — заметил Каммхубель, — но пресса так ничего и не доказала. Да и дело это давнее…

— Это не оправдывает преступления.

— Боже мой, — с горечью произнес учитель, — конечно, однако последнее время у нас здесь, в Западной Германии, нельзя вспоминать старое. Мол, было, да быльем поросло, и нет причины ворошить грязное белье.

— Вы загенский старожил, — вкрадчиво начал Гюнтер, — и не могли бы подсказать способ встретиться с Рудольфом Зиксом?

Учитель задумался. Потом сказал поморщившись:

— Надо попробовать. Но дело это нелегкое и, вы уже имели возможность убедиться в этом, опасное.

— Мы готовы на все! — воскликнул Гюнтер. «Конечно, если речь идет о миллионе, — подумал

Карл, — можно рискнуть. Тем более что к группенфюреру пойду я…»

Если бы не было другого выхода, он пошел бы все равно — сейчас не только ради денег, а из–за принципа. Сказал уверенно:

— А не стоит ли припугнуть Зикса? Я бы мог опознать Роршейдта, да и вы свидетель.

Учитель подумал и возразил:

— Извините, но это имело бы смысл, если бы вас убили. Прокуратура не смогла бы отвертеться от дела. А сейчас в полиции только посмеются над вами. В Загене все связано с фирмой Зикса и подвластно ей.

— Вот видите, что вы натворили, спасая меня! — засмеялся Карл.

— Придется искупать свою вину, — в тон ему ответил Каммхубель. — Сегодня я переговорю с одним человеком. Но вам, господин Хаген, пока что не стоит появляться в городе. Во–первых, это сразу насторожит Зикса и вам вряд ли удастся, даже с моей помощью, увидеться с группенфюрером. Кроме того, Роршейдт может повторить попытку убрать вас — тогда вам не поможет сам господь бог. Оставайтесь у нас. Мы с Ан–нет приглашаем, если вас устроит наша небольшая обитель.

Карл посмотрел на девушку. Ему захотелось остаться–чувствовал себя у Каммхубеля удобно и спокойно, но как отнесется Аннет к предложению дяди? Не заметил на ее лице неудовольствия или фальшивой учтивости, смотрела открыто и, Карлу показалось, выжидающе, но, может, действительно только показалось, потому что ему хотелось понравиться девушке, и перспектива провести в обществе Аннет хотя бы день представлялась заманчивой.

— А не обременю я вас? — начал с традиционного — в таких случаях сомнения, которое одновременно было замаскированной формой согласия.

— Будете развлекать меня, — полушутя–полусерьезно заметила Аннет, и впервые в ее голосе Карл уловил игривые нотки, а он уже знал, что это означает заинтересованность, дружелюбие, по крайней мере, не безразличие.

— О, мы не позволим фрейлейн скучать! — вмешался Гюнтер.

Это было сказано так, словно он имел уже некоторые права на Аннет и милостиво соглашался на присутствие Карла. Карлу это не понравилось, но он не мог не отдать должного находчивости товарища, который так ловко оговорил и свое пребывание в доме Каммхубеля.

— Я поэксплуатирую вас. — Девушка встала из–за стола. — Вам придется кое–что сделать в садике, мы с дядей немного запустили его, и ваши руки здесь пригодятся!

— Буду счастлив работать под вашим руководством! — Карл хотел, чтобы эти слова прозвучали шутливо, но произнес их серьезно, и девушке, очевидно, понравилась именно эта серьезность, поскольку она посмотрела одобрительно.

— Так или иначе, а поработать придется. И по–настоящему! — сказала весело.

Карл перепрыгивал через ступеньки, считая их. Задумал: если выйдет парное число — все обойдется. Вот и последняя ступенька — а–а, черт, неужели и сегодня его поджидает беда?

Остановился ориентируясь. Первые двери направо от лестницы — к кабинету Рудольфа Зикса…

А если группенфюрер не один?..

Карл на цыпочках перебежал к дверям, прислушался. Тихо. Постоял немного, колеблясь, — в последнюю секунду стало то ли страшно, то ли нерешительность овладела им: стоял, держался за ручку дверей и не мог открыть.

Три дня он ждал этого момента. Садовник, старый, знакомый Каммхубеля, вначале и слушать не хотел о! том, чтобы провести постороннего в усадьбу Зиксов, но не мог устоять перед искушением получить полторы тысячи марок. Он открыл Карлу калитку у теплиц, тот рядом со стеной за кустами пролез к дому и черным ходом поднялся на второй этаж к двери кабинета.

Карл представил, как Гюнтер курит сигарету за сигаретой, сидя в «фольксвагене» недалеко от калитки. Гюнтер не торчал бы перед дверью, да и чего ему бояться? Ну учинит группенфюрер скандал, ну выбросят его отсюда, но вряд ли пойдут на убийство, побоятся. Может, обвинят в попытке украсть что–нибудь, но он всегда оправдается в полиции.

И Карл потянул дверь на себя.

Кабинет, большой и светлый. В дальнем углу, за столом, сидел пожилой человек, он оторвался от бумаг и уставился на Карла то ли удивленно, то ли выжидающе, — трудно было разглядеть издалека.

Карл с Гюнтером обсудили несколько вариантов атаки на группенфюрера. Они сейчас знали, что Рудольф Зикс совсем не больной, что его спас от тюрьмы брат, что Ганс–Юрген вряд ли бы сделал это, если б не жена Рудольфа, у которой был контрольный пакет акций фирмы. Они узнали также, что группенфюрер большую часть времени проводит в кабинете, только изредка выходит в сад, что он живет так, будто ничего не случилось на земле в течение двух десятилетий, словно и сейчас существуют фюрер, и «третий рейх», и управление имперской безопасности. Однако Карл не ожидал такого: за столом сидел человек в эсэсовском мундире.

Все варианты встречи вылетели у парня из головы, но пауза затягивалась, и группенфюрер сделал движение, как бы хотел позвонить: это подтолкнуло Карла, он выступил вперед, поднял руку, как видел в фильмах, воскликнул:

— Хайль Гитлер!

Рудольфа Зикса словно подбросило в кресле. Вытянулся с поднятой рукой, застыл на секунду–две, хотя Карлу показалось, значительно больше.

— Группенфюрер, я осмелился побеспокоить вас, поскольку у меня есть поручение государственной важности… — Теперь Карл мог сказать то, что они придумали с Гюнтером: он приехал из Испании от Штайнбауэра — эта фамилия называлась во время процесса над отцом.

Группенфюрер не дал ему закончить. Обошел вокруг стола и положил руки на плечи Карлу, будто встретил если не близкого родственника, то хорошего знакомого.

— Я рад, очень рад. Расскажите мне, как там у вас?

Он повел Карла к дивану, над которым висел большой портрет Гитлера. Разговор приобретал нежелательный характер, Зикс принял его за другого, но за кого? А фюрер смотрел со стены злорадно, словно издевался. Казалось, вот–вот ткнет пальцем и прикажет: «Взять его!»

Сели на диван. Карл примостился на краешке, насилу выжимая из себя слова:

— Я счастлив, что наконец имею возможность увидеть одного из столпов… О вас так много говорили, и для нас, молодежи…

Наверно, слушать это Зиксу было приятно, ибо смотрел на Карла приветливо и потирал тыльной стороной ладони подбородок.

Но не удержался и оборвал:

— Вы давно видели обергруппенфюрера Либана? За все время я получил от него только одно известие и думал… Но вдруг узнаю, что от Мартина должен приехать доверенный человек. Правда, я ждал кого–нибудь из старой гвардии. — На миг в его глазах промелькнули то ли подозрения, то ли испуг., а может, это только показалось Карлу, так как Зикс продолжал дальше: — Однако Мартину виднее…

Теперь Карл знал, за кого принял его группенфюрер, и решил не возражать ему… О Либане он читал — газеты оповещали, что тот скрывается где–то в Парагвае. Следовательно, надо сыграть роль посланца Мартина Либана — в свое время доверенного лица самого фюрера…

— Доктор Либан, — начал, глядя в глаза группенфюреру, — чувствует себя неплохо, хотя возраст иногда дает себя знать. Да и климат… Парагвайские леса с их тропическими крайностями изнуряют не только людей пожилых, даже нам бывает трудно. Но что поделаешь, все мы живем надеждой вернуться на родину и считаем, что это время не за горами…

— Но чем вы, юноша, можете доказать, что на самом деле являетесь посланцем оттуда?

У Карла не было иного выхода, как идти напролом. Сказал уверенно, уставившись в группенфюрера:

— Условия строжайшей конспирации, в которых пребывает шеф, не позволили мне привезти с собой каких–либо бумаг и документов. Но, инструктируя меня, господин Либан приказал передать следующее: вы знаете две цифры, которые в свое время назвал вам покойный обергруппенфюрер СС и начальник главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер. Это является государственной тайной «третьего рейха», которая известна сейчас трем лицам — господину Либану, вам и мне. Это и есть мой пароль.

Зикс внимательно следил за Карлом. Немного подумал и согласился:

— Да, это лучшее доказательство, лучшее, чем какой–нибудь документ. Итак, юноша, что поручил вам Либан? Если ваш приезд связан с переселением наших соотечественников на родину, то должен сообщить…

У Карла отлегло от сердца. Он смотрел в глаза Зикса со склеротическими прожилками и думал — этот старый болван в эсэсовской, форме сидит целыми днями в кабинете, целыми неделями или месяцами молчит, сейчас он захочет выговориться — и тогда уже его трудно будет остановить.

Произнес учтиво, но твердо:

— Извините, группенфюрер, вы должны назвать мне эти две цифры. Так приказал господин Либан.

Зикс посмотрел на него, как Карлу показалось, презрительно.

— Я с удовольствием сделаю это, если вы назовете мне пароль.

У Карла дернулась губа. Кальтенбруннер оказался предусмотрительным и поставил еще одну препону на их пути.

Сказал резко, как надлежит человеку, у которого есть определенные полномочия:

— Пароль знал только обергруппенфюрер Кальтенбруннер, он мертв и, к сожалению, унес тайну в могилу. Но деньги не должны пропасть, их нужно использовать для обновления великой Германии, — Карл сам не заметил, как голос его вдруг приобрел патетическое звучание, — для создания «четвертого рейха»!

Глаза Зикса округлились, стали светлыми и пустыми, Карлу показалось, что группенфюрер сейчас или заплачет от избытка чувств, или, наоборот, взовьется в экстазе и закричит: «хайль». Но Зикс заморгал и, придя в себя, ответил:

— Вы правы, юноша, деньги не должны пропасть, все до последней марки надо использовать. Передайте Либану: тридцать семь — мои цифры. Запомнили! Тридцать семь! И пароль следующему из «тройки»: «Видели ли вы черный тюльпан?» Понятно?

Карл кивнул.

— Господин Либан будет благодарен вам, группенфюрер, за то, что вы сохранили одну из важнейших тайн «третьего рейха».

— Это моя обязанность! — в тон ему произнес Зикс. И продолжил дальше по–деловому: — Передайте Мартину: мы подготовили почву для переселения первой партии соотечественников. В ближайшее время сможем принять тысячу человек. Подготовлено жилье, есть возможность устроить их на работу. Деньги, как и договорились, через каналы нашей фирмы. Кстати, вы видели моего брата? — внезапно глаза его стали пронзительными, потемнели, и Карл понял, что группенфюрер заподозрил его. «А что, — подумал, — если сейчас выскочить из кабинета? Успею ли убежать, пока старый пень забьет тревогу?»

Но решительно отбросил эту мысль. Объяснил:

— Он привез меня сюда. Без его разрешения, вы же знаете, ни один посторонний не может увидеть вас. Господин Ганс–Юрген Зикс задержался, — неуверенно махнул на двери, — но это к лучшему, так как у нас разговор не для третьих ушей. — Карл понял шаткость своих аргументов, но чем еще он мог убедить группенфюрера? Сказал уверенно: — Позор Германии, лучшие сыны которой находятся в эмиграции! Но это будет продолжаться недолго, мы наведем здесь порядок! — Вдруг ему стало стыдно, он покраснел и умолк.

Группенфюрер понял это по–своему. Подскочил, стоял над Карлом, высокий, торжественный.

— Мы вольем свежую кровь в вены нации! — воскликнул надменно. — Кое–кто уже успел ожиреть и не думает о будущем. Мы возьмем власть в свои руки, вначале через фон Таддена, мы позволим ему немного поиграть во власть, но нам нужен человек закаленный и с опытом («Ого, — подумал Карл, — не себя ли имеет в виду?»), мы возродим отряды СС и вермахт, тогда увидим, чего стоит Германия! — Группенфюрер подошел к столу, выдвинул ящик. — Вот тут, юноша, — торжественно указал пальцем, — детальный план создания «четвертого рейха»!

Карл поднялся.

— Не смею вас больше задерживать, группенфюрер. Я должен проконсультироваться с вашим братом относительно некоторых финансовых вопросов и, надеюсь, вечером или завтра, когда вам удобнее, мы продолжим разговор.

— Да… да… — неуверенно согласился Зикс. — Мне хотелось бы услышать от вас… Но, в самом деле, лучше вечером… Я позвоню, вас проведут.

— Не беспокойтесь, я знаю дорогу, — Карл уже шел к дверям. Остановился, склонил голову. — Имею честь!

Выскочив в сад, встретился с каким–то человеком. Тот поднял на него удивленные глаза, но Карл глянул свысока и с невозмутимым видом проследовал мимо клумбы. Человек бросился в дом. Карл проскочил под деревьями к кустам и побежал. Открывая калитку, услышал сзади возбужденные голоса.

Гюнтер увидел его еще издали и завел мотор. Ничего не спросил, рванул машину так, что Карла отбросило к спинке сиденья. «Фольксваген» выскочил на асфальтированную дорогу и помчался, срезая повороты, к дому Каммхубеля.

— Все в порядке! — наконец нарушил молчание Карл. — Я вытянул из него цифры.

Гюнтеру хотелось спросить, какие же, но сдержался. Карл машинально смотрел на дорогу. Возбуждение постепенно угасало.

— Машину сразу поставим в гараж, — сказал он после паузы. Там подняли тревогу, и следует переждать день–два. Придется просить учителя…

Гюнтер удовлетворенно хмыкнул.

***

«Фольксваген» загнали в бокс, оставив «опель» Каммхубеля на асфальтированной площадке перед гаражом — летом учитель часто ставил машину здесь, и это не могло вызвать никаких подозрений. Затем сидели в гостиной, и Карл рассказывал, как все было.

Главное было обойти разговор о цифрах, а без этого Зикс выглядел дураком, но дураком, судя по всему, он не был, и Карл подумал, как удачно воспользовался он незначительной репликой группенфюрера о Либане — в результате у него сейчас есть сенсационный материал, за который ухватится любая газета: во–первых, бывший группенфюрер СС Рудольф Зикс совсем не сумасшедший; во–вторых, раскрыты его связи с эсэсовцами в Южной Америке.

Внезапно ему пришла в голову тревожная мысль, он придвинулся к Каммхубелю и сказал взволнованно:

— А если пресса устроит шум вокруг Зиксов, те могут докопаться, кто помог журналистам, и расправиться с вами.

Но учитель не склонен был разделять тревогу Карла. Сказал, что прошел концлагеря, а это такая школа жизни, после которой не страшны никакие Зиксы.

Карл слушал его, а краем глаза видел, что Гюнтер наклонился к Аннет и что–то шепчет ей — девушка улыбнулась и кивнула. Гюнтер сразу встал и, извинившись, протянул Аннет руку — так, держась за руки, они и поднялись на второй этаж. Деревянные ступеньки скрипели, Аннет смеялась. Карлу показалось, игриво и поощрительно. Карл не изменил даже позы, боясь показаться невнимательным, как и раньше, смотрел на учителя, но слушал не его, а старался услышать, что делается на втором этаже.

Там стукнула дверь — тишина…

Карл еле подавил в себе желание оборвать на полуслове разговор и побежать на второй этаж. Представил, как они там шепчутся и, может быть, Гюнтер уже притянул к себе Аннет. Удержался, чтобы не побежать за Аннет, сказать что–нибудь оскорбительное. Хотя знал — никогда не сделает этого, и вдруг почувствовал себя слабым и униженным: это чувство собственной беспомощности было таким сильным, что захотелось либо плакать, либо жаловаться, либо еще больше унизить себя. Какая–то пустота образовалась вокруг, сейчас не испугался бы ничего: так бывает с человеком в минуты наибольшего подъема чувств или, наоборот, упадка, когда мозг туманят отчаяние и слезы.

Карл пошевелился, учитель заметил перемену в нем — замолчал на полуслове, смотрел выжидательно. И тогда Карл не выдержал, хотел остановиться, но было уже поздно, слова вылетели из него, и, странная вещь, он жег себя словами, а становилось легче:

— Я обманул вас… Мы выдумали, что хотим написать о Зиксе в газете. Мы обманули вас и, извините, сейчас уедем, потому что не можем оставаться в этом доме, мне стыдно смотреть вам в глаза, и вообще все это нечестно. Зикс знает часть шифра, по которому в банке можно получить деньги, много денег, и мы приехали сюда, чтобы выведать у него цифры, — вот и все. И вы помогли это сделать, мы использовали вас, а вы спасли меня. Я не могу спокойно смотреть вам в глаза, ибо считал себя порядочным человеком, а тут… Каммхубель смотрел на Карла с интересом.

— Значит, деньги… — сказал, растягивая слова. — И я — то, старый воробей, попа–ался…

— Да, деньги, — подтвердил Карл с каким–то отчаянием. Думал, сейчас учитель взорвется, накричит на него, но Каммхубель спросил совсем по–деловому:

— И много денег?

И снова у Карла мелькнула мысль, что не следует этого говорить, но остановиться уже не мог:

— Двадцать миллионов марок.

Каммхубель на секунду закрыл глаза. Помолчал и сказал неодобрительно:

— Большая сумма. И зачем вам столько денег?

Карл растерялся. Ответить на это было очень легко, он бы нашел, куда бросить эти миллионы, но смотрел в прищуренные, ироничные глаза Каммхубеля, и все объяснения казались банальными, даже не банальными, а пустыми и глупыми, ведь раньше, когда перед ним не стоял призрак миллионов, он тоже, главным образом на словах, презирал деньги, смеялся над денежными тузами, осуждал их поступки, продиктованные жаждой обогащения, иронизировал над причудами, порожденными богатством.

Каммхубель, так и не дождавшись ответа Карла, не стал говорить банальности, не встал и не указал на дверь, он задумался на несколько секунд, и Карлу хватило этого, чтобы хоть немного оправдаться.

— Но ведь деньги можно потратить по–разному, — начал не очень уверенно, — и я думал…

— Эсэсовские деньги! — оборвал учитель довольно резко. — Значит, награбленные. Вы догадываетесь, откуда эсэсовцы брали ценности?

Карл подумал об отце и кивнул утвердительно. Не мог не понять, куда клонит учитель, и решил опередить его:

— Но вы ведь не знаете, что эти двадцать миллионов, если не взять их сейчас, останутся швейцарским банкирам.

Каммхубель пожал плечами.

— Я не знаю, что делать, и не хочу ничего подсказывать вам, но, — поморщился, — чем–то это пахнет…

— Конечно, — согласился Карл. — Фактически ми воры и воруем… Точнее, не воруем, а нашли и не отдали…

— Та же форма кражи, — безжалостно отрезал учитель.

Эта реплика не понравилась Карлу: одно дело, когда сам казнишь себя, другое, когда кто–нибудь тычет тебя носом в грязь, а Каммхубель почти прямо сказал, что он, Карл Хаген, вор.

Но учитель сам понял, что допустил бестактность, он был деликатным и испугался, что обидел своего гостя, который и так, видимо, переживает и нервничает В парне что–то есть — человек эгоистичный, коварный так сразу не обнажил бы все свое нутро. Учителю хотелось сказать: «Брось, оставь эти неправедные деньги и вымой руки!» Но подумал: «А будет ли это правильно? Ведь двадцать миллионов марок можно использовать на гуманные цели».

— Ну хорошо, а как бы вы поступили, получив, например, эти эсэсовские миллионы? — спросил Карл.

Каммхубель не задумался и на секунду.

— Отдал бы какой–нибудь стране, которая пострадала в годы войны. Польше, например. Постройте, господа поляки, больницу, это ваши деньги, и мы возвращаем только часть…

— Коммунистам? — не поверил Карл. — Для укрепления тоталитарного режима?

— Вы были там?

— Нет, но…

— Не нужно «но»… Я сам читаю наши газеты и помню, что там пишут. Я не коммунист, туристом съездил в Польшу. Советую и вам.

— Никогда!

— Все же хотите получить деньги?

— Я живу в Швейцарии и хорошо знаю местных банкиров. Для них двадцать миллионов — один глоток. Да я не отдам им и марки. А потом? Потом решим, — закончил неуверенно.

Не хотелось возражать учителю — тот подсказал единственный честный выход из положения, — но Карл все же не мог уяснить себе, как, получив миллионы, сможет отказаться от них; в конце концов, его не очень волновала проблема, кому отдавать, коммунистам или благотворителям: все его естество восставало против самой постановки вопроса — отдавать, если он может приобрести себе черт знает что; почему–то представил Аннет в длинном, приземистом, неимоверно роскошном «крейслере», а себя за рулем, и никто не может догнать их — посмотрел на потолок, наверху тихо, и эта тишина потрясла его, спутала все мысли.

— Извините… — сделал попытку подняться.

Но от Каммхубеля трудно было отделаться. Учитель спросил его, знает ли он сейчас весь шифр, а если нет — кого нужно брать за грудки, и Карл ответил откровенно:

— Честно говоря, не представляю, что делать. Нам надо разыскать какого–то Людвига Пфердменгеса, а я не знаю, кем он был, кто есть и где он вообще.

— Людвиг Пфердменгес… — пошевелил губами учитель. — Безусловно, он принадлежал к элите рейха. Личности незначительной вряд ли доверили бы такую тайну.

— Зикс командовал корпусом СС, а потом служил в управлении имперской безопасности, — ответил Карл. — Пфердменгес, должно быть, примерно такая же птица.

Каммхубель закрыл глаза, словно вылавливал что–то из закоулков памяти.

— Пфердменгес… Где–то я слышал эту фамилию… Погодите, есть у нас один энциклопедист….. — потянулся к телефону, что стоял на журнальном столике, повернул диск. — Клаус? У тебя еще совсем свежий полустарческий мозг. Не вспомнишь — Людвиг Пфердменгес?.. Какая–то фигура «третьего рейха»? Что ты говоришь: поддерживал связи с Ватиканом? И сейчас там? Действительно, я вспоминаю — о нем писали в газетах… Помнишь, когда критиковали «христианских атеистов». Живет в Ассизи, да, сейчас я вспомнил, он еще полемизировал с каким–то епископом… Это очень интересно, но мы поговорим в другой раз, сейчас спешу, я скоро загляну, извини… — Каммхубель положил трубку. Заметил незло: — Действительно, помнит почти все, но любит поговорить… Вы уже имели возможность понять, юноша: Людвиг Пфердменгес был одним из высокопоставленных представителей «третьего рейха» в Ватикане. А теперь живет в Ассизи. Слышали о Франциске Ассизском?

Карл не сводил глаз с Каммхубеля. А тот улыбался, словно читал мысли Карла, будто уловил в них что–то неизвестное. Так и вышел на веранду.

И снова Карл вспомнил Гюнтера и Аннет: сколько же они наедине? Наверное, целую вечность. Посмотрел на часы: неужели он столько проговорил с Каммхубелем? — на цыпочках стал подниматься по ступенькам.

Еще издали увидел: двери в комнату Аннет открыты. Итак, она у Гюнтера!

Постоял, пытаясь унять волнение, но, так и не уняв, направился к дверям мансарды. Не знал, для чего — ведь никогда не подслушивал, считая это подлостью, на которую не способен, но, может быть, обманывал себя, легко осуждать пороки других, а когда дело касается тебя самого…

Заглянул в комнату Аннет и остановился. Стоял и боялся пошевелиться — девушка сидела на подоконнике боком к нему и читала. Уперлась ногами в оконную раму, колени торчали почти вровень с подбородком. Аннет наморщила лоб и такой показалась красивой и обаятельной, что у парня перехватило дыхание. Шагнул вперед, кашлянул громко, уже не скрываясь. Аннет встала, спрятав книгу за спину.

— Где Гюнтер?

Показала глазами, не отвечая.

— Что случилось? — Он уже догадывался, но хотел услышать подтверждение. Карлу стало даже жалко Гюнтера. — Поссорились?

Аннет пожала плечами.

— Он такой назойливый… — осеклась, вспомнив, как Гюнтер пытался поцеловать ее. До этого он не был неприятным ей, даже пробуждал интерес, но почувствовала, что ответить на поцелуй не сможет.

Карл стоял перед Аннет, но смотрел не на нее — в окно. Последние слова смутили его: «Он такой назойливый…» А если бы не был назойливым?

Девушка засуетилась и подвинула к нему стул.

— Дядя заговорил тебя?

Она впервые сказала «тебя». Почему — Карл не знал, возможно, это было проявлением доверия или дружелюбия, а может, оговорилась.

Чтобы прийти в себя, Карл вынул сигарету, пошарил по карманам, отыскивая зажигалку.

Сел на стул. Девушка снова пристроилась на подоконнике.

— Сегодня ночью мы уезжаем, — сказал Карл.

Аннет посмотрела на него исподлобья.

— Как–то нехорошо получилось, извини… Но вы так громко разговаривали, что я все слышала.

— Ну и что же?

— Завидую вам. Интересно. И увидите Италию…

— Я там бывал не раз, — сказал Карл, и, наверно, начался бы разговор об итальянских достопримечательностях, если бы парню не пришла мысль предложить: — «Хочешь с нами?

Он спросил просто из вежливости, ни на что не надеясь, но Аннет ответила вполне уверенно:

— Очень хочу!

Карл не поверил:

— Ты не шутишь?

— Нисколько.

— Мне тоже очень хочется, чтобы ты поехала. — Это прозвучало как выражение симпатии, даже больше, возможно, Аннет поняла его, и ей не было неприятным признание Карла, ибо наклонилась к нему, сделала жест, будто хотела взлохматить прическу или дотронуться до щеки, но удержалась — улыбнулась и спросила:

— Значит, возьмешь?

— С радостью!

Она спросила о вполне конкретной вещи, но Карл видел в ее глазах другое. Отвечая «с радостью», тоже вложил в эти два слова иной смысл. Аннет поняла, запрокинула голову, подставила лицо солнцу и радостно засмеялась. И все вокруг стало тоже радостным: и солнечные зайчики, что трепетали на ее подбородке и отражались в глазах, и ее смех, светлый и звонкий, и кусочек безоблачного неба, которое, казалось, ворвалось в комнату и окрасило все вокруг голубизной, даже обычные домашние вещи сделало прозрачными и невесомыми.

Но Аннет умолкла, и небо отступило из комнаты. Словно пытаясь догнать его, Карл подошел к окну, сейчас он ощущал тепло, исходящее от девушки, оно дурманило его, но помнил слова о назойливости и все же не мог удержаться: дотронулся рукой до плеча Аннет слегка, готовый в ту же секунду отнять ладонь, но Аннет прижалась к его пальцам щекой, может, на один лишь миг и сразу же соскочила с подоконника.

Карл все еще стоял растерянный, а она уже засуетилась, собирая вещи.

— Нам придется заехать во Франкфурт. — И, увидев, что Карл не понимает, объяснила: — Документы… Несколько дней на оформление документов.

— Не страшно.

Карл согласился бы ждать и неделю и месяц, только бы не расставаться с Аннет. Черт возьми, неужели он так влюбился?

— А как посмотрит на это Гюнтер?

— Мы его сейчас спросим. Думаю, Гюнтер тоже будет рад.

Аннет посмотрела внимательно: что это — проявление благородства или детское простодушие? Но не стала спорить.

Карл выглянул в коридор, позвал:

— Гюнтер, ты еще жив?

Тот открыл дверь.

— Можно не мешать?.. — процедил сквозь зубы. Ему неприятно было видеть сияющее лицо Карла и рядом такую же радостную улыбку на устах Аннет. Почувствовал свое превосходство, каким утешался во время спектаклей, когда входил в роль, а он и на самом деле вошел в роль — размышлял о пьесе, и она все еще стояла перед глазами. И сказал то, что думал, — ему было безразлично, как воспримут это Карл и Аннет, говорил не им, а будто в переполненный зал, даже всему человечеству: — Я только что понял… Да, эта мысль засела мне в мозг и представляется при явной парадоксальности единственно правильной. Все говорят, пишут, доказывают: настоящий талант неотделим от гуманизма. Глупости! Талант должен быть злым! Да, всем нам не хватает порядочной порции злости, злости совершенно определенной — вместе с талантом она будет бить в цель, уничтожать подлость и разрушать власть имущих и, главное, вдохновлять тех, кто идет за талантом, кто сочувствует ему. Талантливый гуманист — вредный, он размягчает людей, убаюкивает, а злой и гневный — зовет на баррикады!

— Однако же, — возразила Аннет, — гуманность совсем не исключает злобы. Она укрепляет ненависть к врагам человека, к тем, кто унижает его.

А Карл не выдержал и спросил ехидно:

— Не хочешь ли ты сам стать злым пророком человечества?

Гюнтер не воспринял ни возражения девушки, ни иронии Карла

— Мы воспламеним человеческие сердца, и дай бог, чтобы пепел Клааса не развеялся ветром!

— Я всегда знал, что ты талант, — сказал Карл, — но не об этом сейчас разговор. Слушай внимательно, гений. Аннет едет с нами.

Гюнтер опустился с небес. Какая–то тень промелькнула на его лице, он переспросил:

— Фрейлейн Аннет? С нами?

— Сегодня ночью мы двинемся в Италию.

— Но почему в Италию? — не понял Гюнтер. Карл рассказал, как Каммхубель разузнал о Пфердменгесе.

Гюнтер слушал внимательно, кивал головой, но никак не мог скрыть неудовольствия — этот Карл Хаген оказался болтуном, еще двое узнали о цели их путешествия. Правда, Каммхубель — человек серьезный, от него вряд ли стоит ждать каверзы, а племянница… обыкновенная девчонка, симпатичная, не возразишь, но чем красивее женщина, тем она непостижимей — от такой можно ждать любых выкрутасов.

Гюнтер вымученно улыбнулся.

— Я рад вашей компании, фрейлейн Каммхубель.

Стекло в машине опустили, и ее продувало со всех сторон, но это не приносило желаемой прохлады. Особенно когда ехали по извилистым горным дорогам, где сорок километров в час уже считалось лихачеством. Склоны, покрытые низкорослым кустарником и травой, казалось, раскалены жарой, над ними дрожал прозрачный горячий воздух, от перегретого асфальта горько пахло смолой — не верилось, что совсем недавно шоссе обступали зеленые альпийские луга, а от холодной воды горных ключей сводило рот.

Гюнтер глотнул из бутылки тепловатого лимонада, сплюнул с отвращением.

— В Терни остановимся на несколько минут возле какой–нибудь траттории, — предложил он. — Я умру, если не глотну воды со льдом.

В Рим приехали поздно вечером, переночевали в дешевом отеле на окраине и решили не задерживаться — удивительно, но решила так Аннет, хотя она раньше не бывала в древнем городе. И не потому, что ей не хотелось взойти на Капитолий или осмотреть Ватиканский музей, просто знала, что и Карл и Гюнтер мыслями давно уже в Ассизи — разве будешь со спокойной душой рассматривать интереснейшие руины, когда до места назначения осталось три часа езды?

Договорились остановиться в Риме на обратном пути. И вот их «фольксваген» поднимал пыль на древней умбрийской дороге.

За Терни шоссе постепенно выровнялось, теперь ехали по долине, изредка минуя села, местечки.

Ассизи увидели издалека — справа от дороги на высоком холме лепились один к одному, как игрушечные, домики, соборы — все это на фоне синего неба и рыжих, выжженных солнцем возвышенностей казалось нереальным, вымышленным; словно великан забавлялся в песке, лагреб кучу, а потом налепил формочкой разные кубики и прямоугольники, провел между ними линии, соорудив узкие улочки и площади.

Эта иллюзия сказочности не исчезала вплоть до последней минуты, пока не повернули на асфальтированную ленту, что вилась между склонами холмов и наконец привела их в Ассизи.

Гюнтер пристроился за туристским автобусом и не ошибся, потому что через несколько минут они стояли на центральной площади города: справа нижний собор Сан–Франческо с гробницей святого Франциска Ассизского, слева — монастырь, верхний собор Сан–Франческо с фресками Чимабуе, чуть дальше — женская обитель Сан–Домиано. Обо всем этом они узнали сразу после приезда: туристы высыпали из автобуса, и гид сразу стал знакомить их с местными памятниками старины.

В Ассизи, как и в большинстве подобных итальянских городков, у которых есть свой знаменитый святой, или фонтаны, или собор с фресками Джотто, было несколько маленьких отелей, напоминавших скорее грязноватые и некомфортабельные меблированные комнаты. Один из них пристроился рядом с собором, и Карл предложил остановиться именно здесь. Это устраивало и Аннет, которая уже просматривала цветные проспекты у ближайшего киоска, и Гюнтера, который немедля занял место в гостиничной траттории и заказал бутылку холодного вина.

Карл тоже не отказался от стакана. Утолив жажду, спросил хозяина траттории об отце Людвиге Пфердменгесе и услышал в ответ, что тот знает такого важного священнослужителя, да и вообще, кто в Ассизи не знает отца Людвига, ибо в Ассизи каждый житель знает друг друга, а отца Пфердменгеса не знать просто невозможно.

Хозяин внезапно оборвал эту темпераментно произнесенную тираду, распахнул двери и, замахав руками прямо перед носом молодого послушника в черной сутане, остановил его и позвал Карла.

— Этому синьору нужен отец Людвиг!.. — начал громко, почти на всю площадь, и Карл вынужден был оборвать его, пояснив, что на самом деле имеет личное дело к отцу Пфердменгесу, и не возьмет ли послушник на себя труд показать ему, где тот живет.

— Отец Людвиг отдыхают, — объяснил послушник, ощупывая Карла любопытными глазами. — Они встают в пять, потом молитва, кофе — раньше шести вас не примут.

— И где быть в шесть?

— Но мне нужно знать, хотя бы немного, по какому делу господин собирается беспокоить отца Людвига?

Карл только смерил послушника насмешливым взглядом, и тот отступил.

Договорились, что Карл будет ждать у входа в монастырь. До шести было еще много времени, и Карл с Аннет спустились к усыпальнице Франциска Ассизского, находящегося в нижнем соборе. Здесь было прохладно, пахло ладаном и еще чем–то сладковатым — запах, который сопровождает мощи в церквах, подвалах и пещерах во всем мире.

Усыпальница производила величественное впечатление: везде много золота, полированный гранит и мрамор, тяжелый бархат. Аннет остановилась поражённая, постояла немного и шепнула Карлу, что святому Франциску лежать здесь, наверно, неуютно — он всю жизнь проповедовал аскетизм, а члены его ордена в свое время отказывались не только от роскоши — элементарных человеческих благ.

Карл улыбнулся, вспомнив любопытного послушника, пышущего здоровьем, видно, потомки святого нищего ни в чем себе не отказывают. В конце концов, Карлу наплевать на образ жизни монахов. Он повел Аннет обедать, поскольку часы показывали уже четвертый час.

Встали из–за стола в начале шестого, солнце клонилось уже к западу, и на площадь перед тратторией легли длинные тени. Карл поднялся на второй этаж, где им отвели комнаты, и принял душ. Извлек из чемодана белую полотняную сорочку, она немного холодила и не прилипала к телу. Пиджак подержал в руке, только одна мысль о том, что нужно выйти в нем на уличную жару, вызвала отвращение.

До встречи с Пфердменгесом оставалось несколько минут — они посидели втроем, не разговаривая: обо всем было уже переговорено, все волновались, но старались не показывать этого. Наконец Карл встал, помахал небрежно рукой.

— Не задерживайся, — попросила Аннет.

— Конечно. Мне приятнее смотреть на вас, чем на самого симпатичного духовника!

Аннет и Гюнтер видели, как Карл миновал площадь, обошел автобусы и исчез за углом собора. Еще издалека увидел возле монастырских ворот послушника — тот сидел на скамейке в тени и читал молитвенник.

Карл мог поспорить, что шустрый монах увидел его уже давно, но оторвал глаза от книжки только тогда, когда Карл сел рядом. Послушник сказал:

— Вас ждут в саду. Я провожу.

Отец Людвиг Пфердменгес гулял по тенистой аллее. Он берег свое здоровье и, когда только мог, старался двигаться и больше бывать на свежем воздухе. Увидев послушника с человеком, который просил у него аудиенции, остановился за деревом, разглядывая: никогда не помешает увидеть будущего собеседника раньше, чем он тебя; сколько раз отец Людвиг выигрывал на этом.

Но внешность юноши, что шел за монахом, ничего не подсказала Пфердменгесу: мог быть и философом, что изучает богословские науки, и посланцем оттуда — по старой привычке отец Людвиг даже в мыслях не уточнял — откуда: сколько их прошло через его руки, вначале эсэсовцев, которые сожгли где–то свои мундиры, потом просто курьеров или представителей организаций, которые желали наладить связи с эмигрантами в Испании или Южной Америке; раньше, правда, приезжали люди солидные, бывшие коллеги Пфердменгеса по партии, но потом стали появляться энергичные юнцы в клетчатых сорочках и даже в шортах. Отец Людвиг вначале косил на них глазом, однако постепенно привык, молодежь подрастает, берет дело в свои руки, что и говорить, он сам в начале тридцатых годов был не старше этих парней.

Отец Людвиг вышел из–за дерева, махнул рукой послушнику, чтобы исчез. Улыбнулся и поклонился посетителю: сделал жест, который можно было расценить как желание благословить, но молодой человек никак не отреагировал на него, и духовник указал ему на скамейку под кипарисом.

Карл подождал, пока духовник сядет, и опустился рядом.

Отец Людвиг первый нарушил молчание:

— Мне передали, что у вас есть ко мне какое–то дело…

Карл огляделся по сторонам и, не увидев никого, придвинулся к священнослужителю и спросил шепотом:

— Видели ли вы черный тюльпан?

Какая–то тень промелькнула в глазах отца Людвига. Но только на секунду, потому что и дальше смотрел вопросительно и остро. Если он знал пароль, то проявил удивительную выдержку.

— Ну а если и видел? — еле пошевелил губами.

— Неужели вы не припоминаете?

Кожа на черепе отца Людвига разгладилась. Он улыбнулся Карлу, как ребенку, казалось, сейчас погладит его по головке.

— Я уже вышел из возраста, когда играют в прятки. Меня интересуют только книги.

— Но вы должны помнить пароль, который дал вам Кальтенбруннер! — не выдержал Карл. — И назвать мне две цифры шифра.

Отец Людвиг и дальше продолжал смотреть кротко.

— Но я никогда в жизни не видел Кальтенбруннера, если вы имеете в виду tofo… — неуверенно качнул головой.

— Да, обергруппенфюрера Эрнста Кальтенбруннера, — подтвердил Карл. Позиция монаха обескуражила и одновременно разозлила его: зачем же играть? — Вам доверили тайну государственной важности, и вы должны назвать мне две цифры.

Кожа на черепе монаха собралась в морщинки.

— Цифры шифра? — проворчал. — Вы имеете в виду… — Вдруг взгляд его посветлел: отец Людвиг вспомнил или наконец сообразил, что от него хотят. — От банковского шифра?

Карл кивнул машинально и, увидев, как загорелись глаза монаха, пожалел, что сразу выдал себя.

— Я не знаю, что означают эти две цифры, вы должны назвать их, и все, — попробовал исправить ошибку Карл.

— И кто же послал вас ко мне?

— Не имею права назвать.

Церковник посмотрел на него вопросительно. Задумался, не отводя глаз. Неожиданно спросил:

— Вас послали только ко мне? Или еще к кому–нибудь?

— Вы хотите знать больше, чем вам полагается, — улыбнулся Карл.

Монах сокрушенно покачал головой.

— Вы еще совсем молодой человек, и так мне…

— Цифры! — жестко оборвал Карл.

Наверно, отец Людвиг принял решение, так как погладил ладонью череп и произнес примирительно:

— Хорошо. Но нам придется проехать тут недалеко… километров тридцать… Я сам отвезу вас.

— Зачем? Неужели вы не помните цифры и пароль?

Монах улыбнулся. Теперь его глаза не скрывались за веками, смотрели приветливо, открыто.

— Мне приятно видеть вас, юноша, одного из нашей молодой гвардии. И я не отпущу вас так, у нас есть райский уголок, поедем, поужинаем, поговорим…

Карл хотел отказаться, сославшись на то, что его ждут, но церковник смотрел действительно приветливо, в конце концов, он мог ставить условия — если не захочет назвать цифры, его не заставит сделать это сам папа римский!

— Но у меня мало времени, — все же попытался возразить Карл.

— Вы не один в Ассизи? — спросил отец Людвиг.

Какой–то подводный риф скрывался в этом вопросе, и Карл на всякий случай соврал:

— Те, кто послал меня, считают, что такое деликатное дело нельзя поручать нескольким.

— Естественно, — подтвердил отец Людвиг. — Поехали мой юный друг, — сказал льстиво, будто Карл и на самом деле был дорогим гостем. Пошутил: — Вы знаете, тяжело расставаться с тайной, которую сохранял столько лет.

Карл кивнул. Монах был прав, и было бы нелепо отказываться от приглашения.

Отец Людвиг провел его через парк к монастырским хозяйственным постройкам и попросил подождать возле ворот. Сам вывел из гаража неновую уже машину, подозвал служителя и что–то сказал ему. Служитель направился к телефонной будке, монах выехал на «форде» за монастырские ворота и пригласил сесть Карла. Повел машину по узким безлюдным улочкам. Они обогнули город и выскочили на шоссе, вдоль которого тянулись виноградники и оливковые рощи. «Форд» надрывно ревел, взбираясь на гору, оставляя за собой шлейф белой пыли.

— У меня, — небрежно кивнул головой отец Людвиг, — там есть прекрасное вино. Такого в Италии нигде больше не найдете.

Пошел одиннадцатый час, а Карл все не возвращался, и Аннет стала волноваться. Гюнтер не подавал вида, но и он тоже забеспокоился: может быть, им следовало идти вдвоем, по крайней мере, прикрывал бы Карла.

В двенадцать они уже поняли: что–то случилось. Аннет предложила сообщить полиции, но Гюнтер, резонно ссылаясь на происшедшее в Загене, отказался.

Карл не появился и утром. В шесть Аннет постучала Гюнтеру в номер — она не ложилась всю ночь, и они вышли на улицу.

«Фольксваген» стоял там, где его поставили вчера вечером, Гюнтер обошел вокруг него, зачем–то постучал ключами о стекло и предложил:

— Ты пойдешь в полицию и спросишь о Карле. Не называя фамилии Пфердменгеса.

— Почему?

— Возможно, мы зря волнуемся и вмешательство полиции испортит Карлу всю игру.

— Но он мог хотя бы позвонить…

Гюнтер только развел руками. Да и что ответить?

Сонный карабинер долго не мог понять, что надо этой красивой синьорине. Поняв, отрицательно покачал головой. Ночью не произошло никаких случаев, никто не звонил, и все в городе спокойно.

Как зовут синьора, который пропал? Карл Хаген, швейцарский подданный? Странно, а сколько ему лет? Боже мой, карабинер подмигнул; в таком возрасте парни иногда знакомятся с девушками и не спешат домой. Нет, он не настаивает на своей версии и не хочет огорчить синьорину, но пусть она подождет.

Что ж, в этом совете было рациональное зерно, однако полицейский не знал, куда и к кому пошел Карл Хаген. А она знала и не могла не представлять историй одна другой страшнее, и, если бы не было рядом Понтера, не выдержала бы и уже давно побежала к отцу Людвигу.

В восемь часов Гюнтер предложил позавтракать, и Анкет согласилась только потому, что не могла больше терпеть вынужденную бездейственность — почти ничего не ела и смотрела на Гюнтера, удивляясь: как мог он жевать и пить, да еще и подтрунивать над итальянской кухней?

Опорожнив чашку кофе, Гюнтер вытер губы бумажной салфеткой и сказал:

— Насколько я понимаю, у нас есть два выхода: или идти к этому Пфердменгесу, или отыскать того… послушника и попробовать выведать у него что–нибудь.

— Да, конечно, — одобрила Аннет.

— И в том и в другом случае будет лучше, если сделаешь это ты.

— Я? Но что я могу? — испугалась Аннет. Сама мысль о том, что надо идти к этому страшному Пфердменгесу, которого не видела, но уже считала страшным, была ужасной. — Да, что я могу? — повторила прищурившись:

— Если пойду я, он поймет, что тут что–то нечисто, — объяснил Гюнтер весомо. — Но сейчас мы еще не будем беспокоить Пфердменгеса. Попробуем обработать послушника. Ну, тебе известно, как действовать… — не выдержал, чтоб хоть немного не отомстить. — Всякие там женские фокусы. Значит, так… Тебе необходимо увидеть отца Людвига. Но перед этим хочется узнать, как вести себя с такой высокой особой. Какие у него привычки, где был вчера, что делает сегодня? Да и вообще сама увидишь…

— Вообще–то ты прав. — Аннет не могла не согласиться с доводами Гюнтера, хотя и не представляла себе, как ей удастся обмануть послушника. Голова после бессонной ночи отяжелела, хотелось плакать. Гюнтер подвинул к ней стакан сухого вина со льдом, взяла машинально и выпила — стало немного лучше, и Аннет допила до конца. Вино сразу придало ей энергии.

— Я пойду…

— Хорошо, — согласился Гюнтер, — а я буду держаться неподалеку, и в случае необходимости зови.

Они спустились к собору, Аннет обошла усыпальницу Франциска, призывая святого помочь ей, но тот не отозвался на ее призыв, ибо послушника не было ни здесь, ни вблизи монастыря, и девушке ничего не оставалось, как бродить по двору, уже заполненному туристами.

Она увидела послушника, когда уже не верила во встречу, — тот направлялся от монастырских ворот прямо к ней через площадь. Аннет замерла: ей показалось,. что послушник подойдет и скажет что–то страшное, но тут же отогнала эту мысль. Наверное, его послал к ней Карл, стало быть, не надо волноваться.

Девушка пошла навстречу, улыбаясь, но вдруг заметила — послушник шел, уставясь в мостовую, перебирал четки и шептал молитву.

Позвала:

— Синьор, минутку, синьор! — Послушник, наверно, не слыхал, а если и слышал, то подумал, что зовут кого–нибудь другого, поскольку продолжал идти дальше, не поднимая глаз. Аннет вспомнила, что Карл разговаривал с ним по–французски, и повысила голос: «Mon frere!»

Он резко обернулся, двинулся к Аннет, но остановился в двух шагах. Взглянул пристально, щеки его покраснели.

— Мадемуазель что–то хотела спросить? — стыдливо улыбнулся.

Они молчали, но Аннет пришла в себя и сказала:

— Хозяин траттории, — кивнула на вывеску, — говорит, что вы можете устроить встречу с отцом Людвигом.

— Он слишком высокого мнения обо мне, — смутился юноша.

— Говорили, что вы такой добрый и умный. Я еще вчера хотела увидеть вас, но не Нашла.

— Отец Людвиг уехал и поручил мне одно дело.

У девушки екнуло сердце. Спросила быстро:

— Уехал? С кем–нибудь или один?

Послушник отступил. То ли взяла верх врожденная подозрительность, то ли имел приказ держать язык за зубами.

— У святого отца нет привычки… — начал, но девушка, поняв, что допустила оплошность, улыбнулась и перебила:

— Какое это имеет значение? Я просто хотела знать, скоро ли он возвратится?

— Он вернулся еще ночью.

— Значит, я могу надеяться?

— Вряд ли… Говорил, что сразу после обеда… — послушник запнулся.

Аннет подняла руку, словно хотела дотронуться до него, спросила:

— Если вы будете свободны после обеда, может, выкроите часок–другой и покажете мне Ассизи? С гидами так неинтересно.

Лицо послушника расплылось в улыбке. Переступив с ноги на ногу, произнес с сожалением:

— В это время никак не могу.

— Почему?

— Должен отвезти отца Людвига.

— А позже? — Аннет кокетливо опустила глаза. — Отец Людвиг вернется вечером?

— Он нет, но я буду здесь.

— А если ваш учитель передумает?

— Его не будет несколько дней, — заверил послушник. — Я только отвезу его, а сам назад. Вы надолго в Ассизи?

— Еще не знаю… — вздохнула Аннет.

— Я вам покажу все ассизские святыни. — Послушник спрятал в карман четки. — Кроме того, у меня есть мотороллер, — предложил нерешительно, — и мы сможем…

— О–о, как чудесно! — захлопала в ладоши Аннет. — Так когда мы встретимся?

— В пять у входа в собор.

— Отлично.

Послушник поклонился и засеменил прочь. Девушка смотрела ему вслед, юноша перед тем, как повернуть за угол, оглянулся и кивнул издалека.

Аннет, вспомнив его жадные глаза, прищурилась. Махнула Гюнтеру, который вертелся чуть ли не рядом, и направилась к отелю. Почувствовала такую усталость, что села бы здесь прямо на мостовую и не двигалась. Еле поднялась к себе на второй этаж и упала в кресло. Гюнтер стоял рядом и молчал. Аннет была благодарна ему за то, что не спешил.

— Вчера вечером монах ездил куда–то — начала, и сразу вся усталость исчезла, будто хорошо проспала всю ночь и только что приняла душ. — И сегодня уезжает сразу после обеда.

— Ну и что? — не понял Гюнтер.

— Как же ты не можешь сообразить? Вчера вечером Пфердменгес исчез. Если бы Карл остался в Ассизи, пришел бы в отель. Следовательно, они поехали вместе, и Карл не вернулся. Ездили куда–то недалеко, поскольку отец Людвиг ночью был уже в монастыре. Сегодня монах снова едет, наверно, туда же. Кроме того, предупредил, что будет отсутствовать несколько дней.

— Что–то в этом есть, — потер лоб Гюнтер. — Хотя… Расскажи, о чем ты разговаривала с прощелыгой в сутане? Он почти облизывался, глядя на тебя!

— Оставь… — недовольно поморщилась Аннет. — Я назначила ему свидание в пять, и если нужно еще что–нибудь вытянуть из него… — она взяла предложенную Гюнтером сигарету, хотя и не курила, затянулась, закашлялась. Бросила и повторила в деталях разговор с послушником.

Гюнтер слушал, не перебивая, сделал вывод:

— Хитрый, пройдоха. Ты права, за святым отцом надо проследить. Жаль, не узнала, куда они едут.

— Говорил, недалеко. Я думала: не стоит расспрашивать. Еще передаст своему учителю, и если за этим Что–то кроется.

— Правильно, — похвалил Гюнтер. — Итак, послушник назначил тебе встречу…

— Не паясничай! Сейчас около одиннадцати? В монастыре обедают в два, ты иди, а я немного отдохну…

В два часа они поставили «фольксваген» в ряд с другими машинами под желтым рекламным щитом заправочной станции, на котором черный змей выдыхал ярко–красное пламя.

Миновать эту станцию отец Людвиг не мог, только после нее дороги расходились в трех направлениях: налево — на Терни и затем Рим, прямо — на Флоренцию и направо — в горы.

Аннет заставила заднее стекло какими–то коробками, бросила туда плащи и уселась на сиденье так, что ее совсем не было видно. Сама же видела все, что делалось на шоссе за «фольксвагеном».

Машины проносились редко, было время дневного затишья, когда основная масса туристов уже приехала, а уезжать было еще рано. По шоссе сновали преимущественно малолитражные «фиаты» с местными номерами. Аннет и Гюнтер жадно всматривались в них, поскольку не знали, на какой машине ездит Пфердменгес.

— Они… — вдруг прошептала Аннет, будто ее кто–нибудь мог услышать. — Да, они… — отвернулась от шоссе. — Видишь серый «форд»?

Гюнтер нагнулся над щитком управления, посматривая искоса.

Да, за рулем знакомый им послушник, а рядом старый человек в сутане.

«Форд» проехал мимо заправочной и медленно повернул направо по дороге, ведущей в горы. Гюнтер ловко вывел свою машину на шоссе. Не спешил: серый «форд» сейчас никуда не денется, на такой дороге все равно больше шестидесяти километров не сделаешь, да и, слава богу, пылища, почти не видно, что делается сзади.

«Форд» ехал быстро — послушник спешил на свидание! — «фольксваген» швыряло на выбоинах, но Гюнтер не отставал, сохраняя дистанцию в полкилометра. Встречные машины попадались редко, дорога пролегала преимущественно между виноградниками, Аннет поискала ее в атласе, но не нашла. Миновали село, за оливковой рощей перевалили через гребень высокого холма, внизу открылась зеленая долина с синей гладью озера, к берегу которого прилепилось небольшое селение. Туда вела такая же покрытая щебнем дорога, и «форд» уже повернул на нее.

Гюнтер притормозил и, подождав, пока «форд» исчез за деревьями, тоже повернул к озеру.

На центральной улице городка разместились две или три лавчонки и траттория с открытой верандой под тентом. Миновали последний дом, но нигде не обнаружили серого «форда»: возле строений стояло несколько «фиатов» да красный «рено». Дорога за поселком круто шла к виноградникам. Гюнтер, бормоча что–то сквозь зубы, развернулся и поехал назад. Теперь «фольксваген» катился по инерции. Гюнтер все время тормозил, останавливаясь на перекрестках: договорились, что будут смотреть: он — налево, Аннет — направо. Проехали лавчонку с шариковыми ручками, зажигалками я еще какой–то мелочью на витрине.

Аннет вдруг воскликнула:

— Видишь, он там, внизу!

Гюнтер остановился за углом, вышел и огляделся.

Прекрасная двухэтажная вилла возвышалась над озером в саду. «Форд» не заехал во двор, его оставили под деревом около ворот.

Гюнтер быстро развернулся. Возможно, им следовало бы припрятать свою машину — швейцарские номера не так часто встречаются в этом поселке, и незачем мозолить всем глаза. Подъехал к траттории — хозяин выбежал на веранду, и Гюнтер, с трудом вспоминая итальянские слова, объяснил, что им понравилось озеро и они хотели бы задержаться здесь, вот только куда поставить машину и найдется ли ужин.

Хозяин закивал радостно, побежал открывать ворота, залопотал, поднимая глаза к небу, и Гюнтер понял, что только в этой траттории они могут съесть настоящие спагетти, такие спагетти можно съесть только в раю и здесь, потому что их готовит сам хозяин, а лучшего специалиста не найти во всей округе.

Они прошли со двора в узкий и темноватый зал траттории. Здесь стояли длинные столы из грубых досок, посуда на стойке была из дешевого толстого зеленоватого стекла, но вино, которое нацедил из бочки хозяин, понравилось Гюнтеру, хотя и стоило на треть дешевле минеральной воды, которую пила Аннет.

Пока они утоляли голод, мимо траттории проскочил серый «форд»: послушник не солгал — возвращался один. Гюнтер предупредил хозяина: они пойдут на озеро и могут задержаться, но тот заверил, что спагетти будут в любое время, кроме того, у него есть свободная комната, и, если синьорине понравится здесь, можно переночевать.

Между прочим Гюнтер спросил, кому принадлежит чудесная вилла над озером. Хозяин сложил руки, будто молился, и учтиво объяснил, что в ней живет очень важный человек, имя которого известно в самом Ватикане: святой отец осчастливил их поселок, приобретя этот домик еще во время войны. Но жаль, сейчас он редко приезжает сюда, в вилле живет только «го слуга, которого местные жители недолюбливают за хмурость, но что поделаешь — немец, старый холостяк, а пожалуй, нет на свете больших нелюдимов, чем закоренелые холостяки.

Болтовню этого толстяка можно было слушать весь день, он прямо–таки источал из себя добродушие и говорил бы беспрерывно — не так–то легко найти слушателей в таком маленьком поселке, но Аннет оборвала лавочника: жара, и ей хочется купаться…

К озеру вела тропинка прямо от траттории, и они пошли между апельсиновыми деревьями. Не доходя до озера, Гюнтер полез в кусты, отделявшие апельсиновый сад от улицы, за ними тянулся высокий забор из острых металлических прутьев, дальше начинались какие–то густые колючие заросли, которые скрывали виллу от нескромных взглядов. От железной калитки к зданию вела замощенная бетонными плитками дорожка.

Гюнтер оставил Аннет в кустах следить за тем, что происходит у входа, а сам решил обойти вокруг усадьбы. Только он исчез, как на дорожке появились двое — отец Людвиг и его слуга. Они шли медленно, монах, очевидно, наставлял слугу, ибо тот кивал и отвечал что–то односложное, а отец Людвиг энергично жестикулировал и все говорил: жаль, Аннет не могла услышать ни одного слова.

Слуга вывел из гаража мотоцикл и открыл ворота. Выкатив машину и, оставив ее на улице, аккуратно закрыл ворота, отдал ключи монаху. Ничего не сказав, направился к мотоциклу. Уже хотел заводить, но обернулся — забыл шлем на скамейке в саду. Отец Людвиг, стоявший у калитки, произнес насмешливо, и Аннет слышала теперь каждое его слово:

— Не забудь на обратном пути голову. И завтра утром заезжай.

Куда должен был заехать слуга, Аннет так и не узнала, тот завел мотор и уехал. Монах посмотрел вслед, постоял немного и медленно пошел к вилле.

Скоро вернулся Гюнтер, и Аннет рассказала ему обо всем, что видела.

— Вероятно, до завтрашнего дня монах будет один, — констатировал Гюнтер. — А я там нашел довольно удобное место, чтобы перелезть: кусты совсем низкие и неколючие.

Подождем до вечера?

Гюнтер задумался.

— А может, сейчас? Уже начало пятого, а святой кабан привык в это время отдыхать. Послушник говорил, что встает в пять. Я полезу, а ты и дальше следи за входом.

Продираясь сквозь заросли, Гюнтер поцарапал руки и лицо. Сейчас он стоял за заботливо ухоженным цветником, всматривался в закрытые жалюзи окна, будто на самом деле мог что–либо разглядеть за ними.

Тишина, и только птицы щебечут на деревьях. Держась кустов, Гюнтер обошел дом и чуть не натолкнулся на обвитую плющом и глицинией беседку. Осторожно раздвинул ветки, заглянул внутрь и испуганно отшатнулся: на тахте лежал отец Людвиг — Гюнтер мог дотянуться рукой до его головы.

Юноша присел, затаив дыхание. Потом пробежал несколько метров, что отделяли его от клумб с какими–то высокими красными цветами, спрятался там. Только сейчас немного пришел в себя: если отец Людвиг молчит до сих пор, значит, или не заметил его, или спит. Переждал еще несколько минут и пополз к беседке. Обогнул ее и заглянул так, чтобы увидеть лицо монаха. Так и есть — старик спал.

Теперь Гюнтер не раздумывал. Прошмыгнул к вилле–двери не были закрыты, он прикрыл их за собой и на цыпочках пробежал по узкому полутемному коридору.

Коридор заканчивался ступеньками на второй этаж, слева дверь вела на кухню, ее не прикрыли, и Гюнтер увидел немытую посуду, кастрюлю на столе. Осторожно открыл дверь напротив. Наверно, здесь жил слуга: узкая кровать, застеленная суконным одеялом, несколько ружей на стене и охотничьи трофеи — голова кабана, птицы, какие–то шкурки. Шкаф, стол, два стула — все.

Следующая дверь дальше вела в большую гостиную с цветастым ковром во весь пол. В комнате стояли старомодные, но удобные диваны и кресла, обтянутые кожей, шкафы с книгами. Очевидно, монах принимал здесь гостей и не отказывался от мирских соблазнов, потому что стол под торшером был заставлен бутылками с разноцветными наклейками.

Гюнтер осмотрел еще одну комнату. Она предназначалась для столовой — простенок между окнами занимал сервант с посудой, рядом стоял дубовый круглый стол и такие же стулья с резными спинками.

Юноша уже хотел подняться на второй этаж, но заметил под лестницей узкую дверь, обитую стальными полосками. Наверно, она вела в подвал. Гюнтер на всякий случай нажал на ручку, и дверь сразу поддалась, открыв крутые каменные ступеньки.

Внизу горела лампочка. Осторожно ступая, Гюнтер спустился и увидел просторное помещение без окон, настоящий каменный мешок с низким потолком. Но это был не погреб — вместо бочек здесь стояли две кушетки и стол, а пол покрывал грубый шерстяной ковер.

Двое дверей, дубовых и тоже обитых металлом, вели из этой каменной гостиной. Гюнтер дернул за ручку ближней — не поддалась, вторая тоже закрыта.

Парень хотел уже возвращаться, но услыхал за дверью не то шорох, не то стоны. Прислушался, приложив ухо к дубовым доскам, — действительно за дверью кто–то был.

Гюнтер поцарапал дверь и затих. Стояла такая тишина, что, казалось, звенело в ушах.

И вдруг стон.

Юноша переступил с ноги на ногу. Что делать? А–а, все равно, хуже не будет. Спросил громко!

— Эй, кто там?

Тишина — и вдруг:

— Пить… воды…

Неужели Карл? Кажется, Гюнтер узнал голос. Прижался к двери, даже больно стало уху. Позвал!

— Карл! Карл! Это я, Гюнтер!

Снова тишина, потом радостный крик:

— Гюнтер! Как ты сюда попал? Неужели на самом деле ты? Можешь открыть дверь?

Гюнтер с тоской осмотрел тяжелые дубовые доски и стальные полосы на них.

— Нужен лом… Хотя бы топор…

— Как ты проник сюда?

Гюнтер рассказал.

— Погоди, — сказал Карл после паузы, — говоришь, монах спит? Ключи у него в кармане сутаны. Связка ключей. Но учти, он вооружен, носит пистолет в заднем кармане брюк.

— Да… — Гюнтер уже знал, что делать. — Я пошел, и не волнуйся…

— Будь осторожен.

…Аннет хотелось спать, веки сами закрывались, сон одолевал ее, а Гюнтер все не возвращался. Аннет подумала, что именно такая пытка — самая нестерпимая. Да и солнце припекало, какие–то насекомые нудно жужжали, тоже навевая сон.

Боже мой, где же Гюнтер?

Тот появился, когда противиться сну не было никакой силы, выглянул из–за кустов, что росли рядом с гаражом, и осторожно огляделся.

Девушка провела руками по лицу, отгоняя сон. Гюнтер подавал какие–то знаки, она не сразу поняла, что он хочет, но наконец, догадавшись, пролезла через заросли и приблизилась к калитке.

— Давай… — прошептал Гюнтер. Он приставил к калитке садовую лестницу, влез на нее и подал Аннет руку. Девушка через несколько секунд была в саду.

— Что? — спросила.

— Карл там, — кивнул на виллу Гюнтер.

Аннет хотела объяснить ему, что ощущала присутствие Карла, была уверена, что найдут его, но не могла произнести ни слова, только выжидающе смотрела большими выразительными глазами.

— Монах заточил его в подвал, — объяснил Гюнтер. — Можно позвать полицию и поднять шум, но это нежелательно. Ты мне поможешь. Святой отец храпит в беседке, у него пистолет в заднем кармане брюк, нужно его разоружить и достать ключи.

Аннет все время кивала.

— Я пролезу в беседку! — предложила решительно.

— Да, — подтвердил Гюнтер. — Сейчас мы осмотримся и все решим.

Шли к беседке по асфальтированной дорожке, бесшумно, и Аннет старалась ступать по следам Гюнтера. Согнувшись пролезли к входу, Гюнтер огляделся. Обернулся к девушке, прошептал чуть слышно:

— Спит в пижаме. Брюки там… — кивнул неуверенно.

Не успела Аннет что–то сказать, как он поднялся и проник в беседку.

Отец Людвиг спал, сладко сопя и подложив руку под щеку. Гюнтер прошел мимо, присел за стулом, на котором висели брюки, вытащил пистолет. Отличный никелированный вальтер; Снял с предохранителя, перезарядил, на всякий случай вогнав патрон в канал ствола.

Сейчас ключи. Сутана монаха висела почти рядом — ощупал карманы, но ключей не нашел. Черт, придется поднять церковника. Нежелательно, но что поделаешь!

Гюнтер встал над монахом, ткнул пистолетом в.грудь. Отец Людвиг сразу раскрыл глаза, хотел вскочить, но Гюнтер толкнул его назад.

— Спокойно, святой отец! — приказал. — И не думайте кричать, если не хотите получить пулю. Где ключи?

— Какие ключи?.. — начал монах, заикаясь. — Что вы х–хотите от меня?

Гюнтер махнул рукой Аннет.

— Обыщи его!

Церковник сполз с тахты.

— Я не имею привычки держать деньги дома, и вы ничего не найдете.

Аннет засунула руку под подушку, вытянула связку ключей.

— Встать! — скомандовал Гюнтер. — И без шуток, все равно вас никто не услышит! Продолжим разговор в доме…

Отец Людвиг покорно двинулся к вилле. Хотел зайти в гостиную, но Гюнтер подтолкнул его к лестнице.

— Туда… туда… — произнес с насмешкой, — я хочу, чтобы вы сами освободили своего узника.

— Какого узника? — запротестовал монах. — Я никуда не пойду, и вы не имеете права!..

— А вы имели право посадить под замок нашего товарища? Не вышло, святой отец! Просчитались… Ну! — ткнул дулом пистолета в спину. — И без фокусов!

Монах как–то сразу обмяк и стал покорно спускаться в подвал. Там, в каменной комнате, Гюнтер не отказал в удовольствии поставить его в позу, какую видел во многих полицейских фильмах, — лицом к стене, руки над головой.

— Открой! — Гюнтер показал Аннет на дверь.

Та звякнула связкой, ключей, отыскивая нужный, а Гюнтер стоял с поднятым пистолетом. Аннет подобрала ключ, открыла дверь. И закричала. Гюнтер шагнул к ней. Воспользовавшись этим моментом, монах бросился к лесенке, Гюнтер метнулся за ним, подставил ногу, отец Людвиг покатился по полу и завопил, будто его убивали.

Гюнтер зло пнул его ногой.

— А ну вставай, паршивая свинья, и если…

Церковник встал, стоял с поднятыми руками, смотрел затравленным зверем. Гюнтер подтолкнул его в комнату, откуда доносились голоса Аннет и Карла.

В дверях остановился, пораженный: Карл стоял у стены с поднятой рукой, прикованной стальным наручником к высоко вбитой скобе.

— Ого!.. — только и сказал Гюнтер. Зло ударил монаха в спину. — Ну, быстрее! Аннет, дай ему ключи.

Отец Людвиг тонкими дрожащими пальцами взял связку. Нашел ключ, отомкнул стальное кольцо на руке Карла. Тот сразу обессиленно опустился на пол.

— Дайте мне воды…

Отец Людвиг засуетился.

— Сейчас… сейчас…

— К стене! — приказал Гюнтер. Он уже знал, что именно предпримет, это было не только необходимо, а и справедливо — око за око. Заставил монаха поднять руку, щелкнул наручником, позвенел ключами и спрятал их в карман. Сказал с издевкой: — Придется вам, святой отец, немного отдохнуть в одиночестве…

Монах запричитал:

— Я старый и больной человек, я не выдержу!

— Выдержишь! — Гюнтер наклонился к Карлу. — Как ты?

Аннет принесла воду. Карл жадно выпил полный кувшин. Хотел встать, однако ноги дрожали, и Гюнтер поднял его.

Карл погрозил церковнику кулаком, крикнул:

— Ну, жаба, чья взяла?.. Он, — объяснил друзьям, — ничего не знает о шифре, но быстро сообразил, чем это пахнет. Заманил меня сюда и пытался узнать, кого мы разыскиваем. Деньгами запахло, грязные руки свои протянул к ним, клялся, что выбьет из меня тайну, что эсэсовские методы — детская забава, а гестаповцы были примитивными и малограмотными, не изучали всех тонкостей пыток святой инквизиции. Может, я вру, святой отец?

— Я хотел только напугать вас, господин Хаген, — быстро заговорил отец Людвиг, — а вы все приняли за чистую монету.

— И со вчерашнего вечера простоял прикованный к стене! — гневно блеснул на него глазами Карл. — Он напоил меня не знаю чем, я ничего не помнил, не мог сопротивляться. Он не дал мне ни капли воды…

— Что ж, сейчас он сам отдохнет, — зло засмеялся Гюнтер, — будет время на размышление…

— Вы не оставите меня здесь, синьоры, — начал хныкать отец Людвиг. — Мне не простоять до утра, и грех ляжет на вас!

— А мы поисповедуемся у какого–нибудь вашего коллеги, — ехидно произнес Гюнтер, — он отпустит нам этот грех!

— Я заявлю в полицию! — пригрозил монах. — Вас задержат и будут судить!

— Я выключаю свет, в темноте вам легче будет беседовать с самим собой. Думаю, это будет поучительный диалог! — насмешливо поклонился Гюнтер. — Пошли, друзья!

Поддерживая Карла, он повел его к выходу.

В последний момент Аннет стало жалко монаха.

— А если его просто закрыть?

— Нет, — решительно возразил Гюнтер, — таким нельзя прощать!

Отец Людвиг просил, плакал, угрожал, но Гюнтер спокойно закрыл дверь.

— Насколько я понял, — заметил он, когда вышли из подвала, — святой отец не назвал цифры шифра. Но мы можем заплатить ему. Я поэтому и приковал его, чтобы стал уступчивее.

— Ты не понял меня. Я же говорил, монах не имеет к шифру никакого отношения, — пояснил Карл. — Вчера вечером разговаривал со слугой, кстати, никакой это не слуга, а оберштурмфюрер СС. Здесь, на вилле, был переправочный пункт эсэсовцев. Поэтому и комната в подвале — месяц живи, никто не узнает. Святой отец уже поставил на мне крест, и они ничего не скрывали от меня. Есть еще один Людвиг Пфердменгес, бывший штандартенфюрер СС, кузен нашего монаха. И знаете, где он сейчас? Никогда не догадаетесь. В Африке!

— Где? — переспросил Гюнтер. — Ты не шутишь?

— Вы на машине? Нельзя задерживаться здесь.

— Ты пришел в себя? Можешь выйти на улицу и подождать нас? Чуть подальше, чтобы не привлекать внимания.

— Конечно. Который сейчас час?

— Пять.

— Еще сегодня можем попасть в Рим.

— Лучше переночевать в Терни, — возразила Аннет. — Посмотри на себя — измученный! Зачем спешить?

— Старый пройдоха может предупредить своего кузена, чтобы не доверял нам… — объяснил Карл. — Мы не имеем права терять время, ты останешься с машиной, поедешь потихоньку домой, а мы…

— В Африку? — взволнованно воскликнула Аннет. — Ты сошел с ума! Ну их к чертям, эти деньги, если из–за них столько мук.

— Мы журналисты, — сказал Гюнтер, — завтра посетим посольство, визу нам должны дать без осложнений.

— Тогда и я полечу с вами! — решительно заявила Аннет.

Карл взял руку Аннет. Держал, ощущая легкое дрожание.

— Ты же хотела побегать по музеям, — посмотрел ей в глаза. — Кроме того, могут быть осложнения с визой. Нам легче — у Гюнтера тоже есть журналистское удостоверение, я устроил ему его, и у нас, думаю, осложнений не будет. А ты поезжай во Флоренцию. Ты же умеешь водить автомобиль.

Аннет сердито выдернула руку.

— Так бы и сказал: не с кем оставить машину. Итальянская старина уже утратила интерес для Аннет, но она не призналась в этом.

Девушка топнула ногой в сердцах, посмотрела на пол и вспомнила прикованного к стене отца Людвига.

— Монаха теперь не стоит оставлять прикованным, закройте его — и все…

Карл заглянул в холодильник. Достал бутылку молока. Отпил и сказал, как бы между прочим:

— Знаете, что он делал? Из того вальтера стрелял в меня. Вчера вечером. Любопытная забаву. Открываются двери, он садится в большой комнате и говорит, что сейчас будет расстреливать меня. У святого отца твердая рука, всаживал пули за несколько сантиметров от головы. Видели, там деревянная стена, вся изрешечена. Постреливали на досуге бывшие эсэсовцы…

— И ты хочешь, чтобы я ему простил? — криво усмехнулся Гюнтер.

Аннет неуверенно пожала плечами:

— Как знаете…

— Ну вот и хорошо, — смягчился Гюнтер. — А теперь двинулись…

После итальянской жары африканское солнце не очень удивило Карла и Гюнтера. Поразила их буйная растительность большого города Центральной Африки, столицы государства, роскошь его европейских кварталов. Думали, небольшой, грязный, одноэтажный город, Й центр его был многоэтажным с широкими асфальтированными улицами, сотнями машин новейших марок, большими магазинами. На первоклассный отель решили не тратиться, остановились по рекомендации местного чиновника, который летел вместе с ними, в небольшом пансионате. Переоделись, и Карл предложил сразу же двинуться на поиски Людвига Пфердменгеса.

Еще в дороге они разработали план действий. Каждый, кто был хоть немного знаком с тогдашними делами в Африке, не мог не догадаться, каким ветром и зачем занесло туда бывшего штандартенфюрера СС. В стране, куда они прилетели, то в одной, то в другой провинции вспыхивали восстания. Против партизан действовали разные отряды карателей и наемников, и штандартенфюрер СС с его опытом был, безусловно, находкой, для разных авантюристов, боровшихся за власть и пытавшихся подавить народное движение.

Как и где искать Пфердменгеса, с чего начинать? Может, он вообще на нелегальном положении. Карл и Гюнтер решили действовать через журналистские круги. Нет людей более осведомленных, нежели газетчики, а Карл принадлежал к их клану. У Гюнтера тоже были документы одной нз бернских газет — перед швейцарскими журналистами должны были открыться двери всех редакций.

Сотрудники местной газеты их встретили приветливо. Редактор извлек бутылку виски и пообещал освободиться через час, а пока что поручил гостей долговязому брюнету лет тридцати, носатому и худощавому. Казалось, он был сплющен с боков и стыдился этого, потому что какая–то стыдливая улыбка все время кривила его губы.

— Жорж Леребур, корреспондент «Пари суар», — отрекомендовался он и добавил, что рад видеть людей, которые еще вчера ходили по бернским улицам: пожаловался на тоску, жару и отсутствие порядочного общества.

— Ничего себе тоска, — не поверил Карл. Он держал свежий номер местной газеты, где сообщалось о партизанском движении в одной из провинций. — Война обостряется!

— Тут всегда стреляют, — безразлично махнул рукой Леребур.

— Очень интересно, — Карл ткнул пальцем в газету, — во главе восстания стал бывший министр просвещения и искусств. Если уж такие люди берутся за оружие…

— Скажу вам откровенно, — сказал Леребур, — у них есть основания браться за оружие. Впрочем, увидите сами. Я здесь уже три года и, вероятно, смотрю на здешние события предубежденно.

— Три года! — удивился Гюнтер. — Наверно, знаете здесь все вдоль и поперек?

— Это не так просто, — снисходительно улыбнулся Леребур. — Территория государства огромная.

— Есть где воевать! — засмеялся Карл. — И за что…

— Конечно, — подтвердил Леребур. — Не случайно проклятые янки повадились сюда. Не люблю их. Где только можно поживиться, непременно сунут свой нос. Уран, кобальт, промышленные алмазы… Я уже не говорю о меди, такой богатой руды нет нигде.

— Ясно, — отметил Гюнтер, — поэтому здесь и неспокойно. Кстати, вы должны знать всех местных знаменитостей, не встречалось вам имя Пфердменгеса?

— Полковник Людвиг Пфердменгес? — переспросил Леребур. — Эта фигура довольно одиозная. Но откуда вы знаете его? И зачем он вам?

— Пфердменгес — бывший штандартенфюрер СС, — объяснил Карл, — а наша газета изучает биографии некоторых эсэсовцев…

— А–а… — неопределенно промычал Леребур. — Здесь до черта всякой дряни, слетаются, как мотыльки на огонь. — Внезапно завелся, даже завертелся на стуле. — А это вы здорово придумали: интервью с бывшим штандартенфюрером, ныне полковником наемников! Прекрасная параллель. Находка для левой прессы…

— Как нам увидеть этого Пфердменгеса? — спросил Карл.

Леребур уставился на него, как на заморское чудо. А затем весело засмеялся.

— Вы спрашиваете так, будто полковник Пфердменгес живет в двух шагах и вся сложность заключается в том, как представиться ему. Даже я не знаю, где он, а я, кажется, знаю здесь все. Кроме того, если так вот прямо начать узнавать о местопребывании полковника, можно получить пулю в живот…

— Вы не получите, — сказал Гюнтер уверенно.

— Ну от этого никто не застрахован, — возразил Жорж, но видно было, что сказал это только для проформы, потому что добавил хвастливо: — Вот что, коллеги, я присоединяюсь к вам и скажу откровенно: вам повезло, что встретили меня. Что касается карателей или наемников — все рты сразу закрывают. Вы слыхали о Момбе? — спросил вдруг.

Гюнтер кивнул.

— Пройдоха, старый лис! — Леребур завертел головой. — Я попробую устроить встречу с ним.

— Зачем? — не понял Карл.

Леребур посмотрел на него удивленно. Вдруг шлепнул себя ладонью по лбу.

— Извините, я ведь забыл сказать, что Пфердменгес, по существу, правая рука Момбе.

Организация встречи журналистов с кандидатом в премьеры оказалась не таким уж тяжелым делом: Момбе стремился завоевать популярность и не пренебрегал никакими средствами. Интервью же с французским и швейцарскими журналистами было для него просто находкой.

В точно назначенное время машина Леребура остановилась возле роскошного особняка за густо посаженными пальмами.

Слуга в белом смокинге провел их в большую комнату с полузашторенными окнами и вентиляторами под потолком. Кандидат в премьеры заставил их немного подождать. Наконец слуга открыл двери, и в комнату зашел Момбе. Он крепко пожал руки журналистам, пригласил к столу с бутылками.

— Прошу, господа, без церемоний, — сказал Момбе, широко улыбаясь. Налил всем, подчеркивая свою демократичность. — Я с удовольствием отвечу на ваши допросы, господа, но давайте вначале выпьем за моих несчастных соотечественников.

Он встал в театральную позу. Гюнтер улыбнулся: бездарный актер, все у него рассчитано на внешний эффект.

— Какие меры вы считаете необходимыми для стабилизации положения в стране? — спросил Леребур.

Момбе сел на стул, отхлебнул из стакана, нахмурился и ответил категорично:

— Мы должны положить конец деятельности раскольников — я имею в виду разных «патриотов», которые мутят воду в провинциях, отвлекают народ от работы разговорами о демократии. С этим может покончить сильная централизованная власть: разгромить бунтовщиков и установить мир в стране. Необходимо обратиться за помощью к высокоразвитым государствам и добиться ритмичной работы промышленных предприятий.

Момбе говорил, а Карл, глядя на его улыбающееся лицо, думал, что скрывается за этими аккуратными фразами, — он зальет страну кровью, вырежет целые поселения, добиваясь покорности, продаст иностранным компаниям еще не проданное и будет улыбаться интервьюерам и фотографам: в его стране покой н тишина. Карлу захотелось подняться и уйти, но продолжал сидеть со стаканом в руке, только нахмурился.

— Природные условия востока страны, — между тем продолжал Момбе, — не позволяют вести войну в ее, так сказать, классических образцах и диктуют свою тактику…

— Мы бы хотели познакомиться с этой тактикой, — вставил Гюнтер. — Нам рекомендовали полковника Пфердменгеса.

— Кто рекомендовал? — быстро обернулся к нему Момбе.

— Господин Леребур, — кивнул Гюнтер на француза. — Он наслышался о его храбрости и решительности.

— Безусловно, — согласился Момбе, — полковник Пфердменгес — человек храбрый.

— Мы бы просили вас помочь нам встретиться с полковником, — настаивал Гюнтер. — Дело в том, что никто, кроме вас…

— Да, война идет жестокая, — подтвердил Момбе, — и необходимо строго придерживаться военной тайны.

Гюнтер понял его.

— Мы не дети и понимаем, что специфика условий ведения военных действий в Африке вынуждает иногда идти на кое–какие крайности, как бы оказать, требует немалой крови. Но вы можете быть уверены в нашей лояльности и нежелании раздувать негативные аспекты…

Момбе закивал головой.

— Да… Да… Именно это я и хотел сказать. Хорошо, что у нас одна точка зрения. Я дам вам письмо к полковнику, но должен предупредить, что добраться туда будет трудно…

Жорж Леребур оказался неоценимым компаньоном: кроме того, что он знал Африку так, как Карл свой Бернский кантон, у него было много знакомых в самых разных кругах. В дирекции «Юнион миньер» Жорж договорился об аренде не очень старого «пежо»; им предлагали и лучшие марки, но Леребур решительно отказался. «Может, специально для нас вы откроете и пару бензоколонок?» — спросил он, и никто ему не возразил. В самом деле, они должны были ехать по дороге, где с бензином были перебои; вспоминался случай, когда машины стояли по нескольку дней в маленьких провинциальных городках, ожидая горючего. Жорж знал это и поэтому решительно выбрал малолитражный «пежо»; а не мощный «ягуар», который предложил нм один из директоров «Юнион миньер».

Сейчас, когда позади остались города, они по–настоящему оценили прозорливость Леребура: все равно по местным дорогам более чем пятьдесят–шестьдесят километров не сделаешь, на «ягуаре» нм не хватило бы горючего и на половину пути, а обшарпанный «пежо», гремя железом по выбоинам, потихоньку на одном баке почти дотянул их до городка, где должен был быть бензин.

Жорж тихо ругался, проклиная африканские дороги, поскольку стрелка бензометра дрожала уже у нуля. С гребня небольшого холма Жорж увидел дома, но машина зачихала и остановилась: бензин кончился. В канистрах тоже ничего не было, и Леребур предложил:

— Ждать здесь кого–либо, чтобы выпросить галлон бензина, дело мертвое. Я останусь в машине, а вы идите в город. Отсюда три–четыре километра, не больше. Возьмите велосипед на колонке, и пусть кто–нибудь привезет пару галлонов.

Гюнтер и Карл были не против, чтобы размяться после долгой езды. Двинулись бодро к городу, держась в тени придорожных деревьев. Когда до околицы осталось совсем немного, на шоссе вышли из кустов несколько человек с автоматами.

Карл и Гюнтер остановились. Вперед выдвинулся человек лет за сорок с морщинистым лицом, в военной рубашке, заправленной в обтрепанные брюки. На животе у него висела кобура с пистолетом. Спросил властно:

— Кто такие?

— Журналисты. Мы швейцарские журналисты и едем по поручению газеты.

— Не вижу, на чем вы едете… — засмеялся человек и протянул руку. — Документы!

Гюнтер стал объяснять, что у них не хватило бензина и пришлось идти до города пешком, документы остались в «пежо».

Человек с пистолетом смотрел на них, упершись руками в бока. Не дослушав, бросил пренебрежительно:

— Хватит болтать! Кто подослал вас сюда и для чего?

— Но ведь я говорю правду, вы можете проверить, у нас не хватило бензина, и мы оставили машину совсем недалеко.

— Хорошая легенда, капитан, — вмешался совсем еще молодой парень с автоматом, стоящий рядом. — Могу поклясться, это шпионы из соседней провинции. И после того, как мы прибрали их самозванца президента…

— Ты прав, — похвалил капитан. — Так вот, голубчики, будете говорить правду или помочь вам? Для чего вас подослали сюда?

— Вы можете легко проверить, — быстро начал Карл, — наша машина…

Удар в челюсть прервал его лепет. Капитан умел бить, у Карла закружилась голова, он чуть не упал.

— Вы не имеете права! — вдруг закричал Гюнтер. — Мы иностранные подданные, и вы будете отвечать!

— У нас поручение к полковнику Пфердменгесу, — добавил Карл, держась за щеку, — и я требую, чтобы вы…

— Ты здесь ничего не можешь требовать, — ударил его носком ботинка капитан. Подумал н решил: — Ясно, шпионы… Расстрелять!

Карл сказал как можно убедительнее:

— Вы ошибаетесь, капитан, мы не шпионы, и я вам говорю: это легко проверить.

Капитан схватил его за воротник.

— Кто назвал тебе имя полковника? Здесь ни одна душа не знает его.

— У нас письмо к полковнику от самого Момбе.

— Где оно? Нет? Я так и знал… Довольно трепаться! — оттолкнул Карла. — Расстрелять!

Солдаты схватили их, скрутили руки назад, связали. Парень с автоматом подтолкнул Карла к обочине.

— Давай… Нет времени…

Карл хотел крикнуть капитану что–то, но вдруг понял: что бы он ни говорил, этот человек не отменит своего решения и их судьба решена.

Карла подтолкнули в бок автоматом, и он покорно пошел к кустам.

Гюнтера тоже подтолкнули, но он вывернулся между двух солдат, подбежал к капитану и упал на колени.

— Даю вам слово чести, — начал в отчаянии, — мы журналисты, и у нас есть поручение к полковнику… — Солдаты подхватили его под руки, потащили. — Умоляю, не убивайте! Пфердменгес не простит вам!

Капитан обернулся, какая–то тень промелькнула по его лицу, словно заколебался, но махнул рукой и пошел к дереву, под которым стоял американский «джип».

Гюнтер отбивался, что–то кричал, но солдаты тащили его в кусты. Метрах в пятидесяти от дороги, на полянке, их привязали к стволам деревьев. Парень с автоматом отошел на несколько шагов, спросил у солдат по–немецки:

— Кто хочет?

— Кончай их, сержант, — безразлично отозвался кто–то.

Сержант стал поднимать автомат, черное дуло сверлило мозг, Карлом овладела апатия, он все видел и слышал, но не мог пошевелиться, все было миражем, нереальностью — и солдаты, и деревья, к которым их привязали, и желтая трава под ногами, — реальным был только автоматный ствол; он сейчас вздрогнет, но Карл уже не увидит огня, пули долетят быстрее…

Рядом Гюнтер закричал:

— Не убивайте нас!

Сержант повел автоматом, сейчас Карл видел только черное дуло — оно увеличивалось и напоминало жерло орудия.

И вдруг — нет черной бездны, сержант, опустив автомат, поворачивается к ним боком…

Что там, на краю обочины? Почему опять появился капитан и рядом с ним Леребур?

Уже убедившись, что пришло спасение, Карл никак не мог избавиться от чувства, что у него на груди обожжена кожа…

— Я должен принести вам свои извинения, — сказал капитан, пока их развязывали, но Карл плохо понимал его, апатия не отпускала, и под сердцем жгло.

— Дайте ему воды… — заметил состояние Карла Жорж Леребур.

К его губам приложили баклажку, он машинально глотнул, виски обожгло горло, но сразу стало легче — закашлялся, слезы выступили на глазах, но боль под сердцем утихла, вернулась способность слышать и видеть.

Гюнтер стоял рядом, опершись о дерево. Ему тоже дали глотнуть виски, он отпил чуть ли не половину баклажки. Поднял кулаки, что–то хотел сказать, но, так и не произнеся ни. одного слова, сел на траву.

— Вас заподозрили в шпионаже в пользу бунтовщиков, — объяснил Леребур.

Гюнтер зло плюнул.

— Я же объяснял ему, что у нас письмо!

— Ну… ну… — примирительно проворчал Жорж. — К счастью, меня догнал грузовик, и я разжился парой галлонов бензина.

— А если бы не было грузовика? — не сдавался Гюнтер.

— Пили бы вы сейчас шнапс на том свете! — засмеялся сержант. — Но здесь по–другому нельзя.

— Если бы вы знали местные условия… — подтвердил капитан. — Хотите еще? — протянул Карлу свою баклажку.

Тот отрицательно покачал головой. Его тошнило.

— Поехали… — предложил Карл. Эта поляна, где они чуть не остались навечно, вызывала беспокойство и даже раздражение.

— Да, поехали, — согласился Леребур. — Тем более что осталось нам… Полковник здесь, в городе…

— Вот и хорошо! — обрадовался Гюнтер. — Конец нашим блужданиям.

Он хлопнул Карла по плечу, но тот не разделял его энтузиазма. К, ак–то было все равно: полковник так полковник, есть — пусть будет, нет, то и не надо…

В голове шумело, лицо капитана расплывалось. Знал: эта черная точка, что разрасталась в жерло, теперь будет сниться ему и сны эти будут кошмарны…

— Моя профессия убивать, и я не стыжусь ее! — так начал пресс–конференцию полковник Людвиг Пфердменгес.

Они сидели на веранде большого одноэтажного дома, где расположился штаб батальона «Леопард»… Только что полковнику доложили, что карательная экспедиция Против бунтовщиков–партизан, засевших на западном берегу большого озера, завершилась успешно, и он пребывал в том благодушном настроении, когда все кажется лучше, чем на самом деле, и поэтому тебя тянет на откровенность, язык развязывается, и начинаешь рассказывать то, что при других обстоятельствах сам вспоминаешь неохотно.

— Да, господа, я не стыжусь. Ибо какая же другая обязанность может быть у солдата, тем более здесь, где дикость и первобытные обычаи? Не убьешь ты — убьют тебя, поэтому мы и стараемся убивать как можно больше. Левая пресса — иногда я читаю эти красные листки, господа, — кричит о нашей жестокости, о том, что партизаны ведут справедливую борьбу за права туземцев. Время, господа, покончить с пустой болтовней. Все это выдумки коммунистов, я убежден в этом. С нашей точки зрения, с точки зрения солдат моего батальона «Леопард», война, которую мы ведем против черномазых партизан, справедлива, мы защищаем свои интересы и интересы состоятельных, а значит, самых культурных и самых прогрессивных сил страны. А кто не разделяет эти взгляды, пусть катится ко всем чертям! И мы с удовольствием поможем ему быстрее добраться туда!

Полковник расстегнул пуговицу на рубашке и выпил полстакана газированной воды. Далее продолжал сдержаннее:

— В свое время меня причислили к эсэсовским преступникам, и я должен был эмигрировать в эти паршивые джунгли. За что, спрашиваю вас? Меня. — к преступникам? Я командовал полком, потом дивизией СС, мы воевали как могли, ну, уничтожали партизан в России, но и они уничтожали нас. Война шла без правил! Опыт русской кампании научил меня, сейчас мы используем его: лучше убить десяток партизан, чем оставить одного раненого. Потому что и раненые кусаются.

— А что вы им дадите, если победите? Ваша позитивная программа? — спросил Леребур.

— Пусть с программами выступают другие, — отмахнулся Пфердменгес. — Момбе или кто другой. Они мастера затуманивать головы, их профессия — болтать, а наша — устанавливать твердую власть. Моя программа очень простая: негры должны работать.

Полковник остановился, глотнул воды и продолжал дальше с нажимом:

— Заставляя негров работать, мы делаем великое, благородное дело прежде всего для них самих, для развития нации, господа, если хотите. Мы совершаем великую цивилизаторскую миссию, пробуждаем, я убежден в этом, Черную Африку от вековой спячки.

— У вас есть плантации в этой стране? — спросил полковника Гюнтер.

— Наивный вопрос, — засмеялся полковник. — Эти джунгли и саванны оказались не такими уж и дикими. Плантации кофе, хлопка, масличных пальм… При умелом землепользовании это дает неплохой доход. У меня есть управляющие и надсмотрщики.

Этот самоуверенный убийца давно уже надоел Карлу. Вспоминал черный ствол автомата, наведенный на него, и злоба душила его.

Наверно, у полковника давно уже атрофировались все человеческие чувства, и он ничем не отличался от горилл, живущих в здешних лесах, даже хуже — горилла убивает, защищаясь, а этот подвел под убийства философскую базу: никогда еще Карл не слыхал такого откровенно оголтелого цинизма. Переглянулся с Гюнтером. Видно, тот ощущал то же самое и понял Карла, так как встал, положив конец беседе.

— Я отвлеку внимание француза, — прошептал Карлу на ухо, — а ты поговори с полковником Пфердменгесом.

Карл смотрел на Пфердменгеса. Почему–то вспомнил отца Людвига. Нет, кузены совсем непохожи — жизнь в джунглях и военные невзгоды закалили полковника: подтянутый, загорелый и живой, несмотря на свои пятьдесят с лишним лет. У монаха, правда, глаза поумнее, а у этого мутные, воловьи.

Гюнтер потянул Леребура к бутылкам в соседнюю комнату. Карл задержал Пфердменгеса.

— Минутку, полковник, два слова…

Пфердменгес остановился, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, и посмотрел недовольно. Карл подошел к нему вплотную.

— Видели ли вы черный тюльпан?

У полковника забегали глаза.

— Вас послали ко мне?

— Да.

— Кто?

— Я не имею права разглашать тайну. Вам необходимо назвать две цифры и не расспрашивать меня ни о чем.

— Эх… — вздохнул Пфердменгес не то с сожалением, не то облегченно. — Прошли те времена, когда я не расспрашивал…

Карл сказал твердо:

— Но вы обязаны сделать это.

— Я сам знаю, в чем заключаются мои обязанности, — огрызнулся Пфердменгес. — Лично я не имею намерения возвращаться в фатерлянд. Мне и здесь неплохо. Мой рейх — моя хлопковая плантация, я завоевал ее сам, а рейх обещал мне имение на Украине, но где оно? Рейх, юноша, еще не расплатился со мной, и я считаю, будет справедливо рассчитаться сейчас. Из той суммы, которую вы получите… Сколько лежит на зашифрованном счету? И где?

Карл неуверенно пожал плечами.

— Ну хорошо, — не настаивал полковник, — меня это интересует мало, но… — задумался, не сводя внимательного взгляда с Карла. — Однако миллион — это, может быть, не так уж много? Я слыхал, что на зашифрованные счета меньше десяти миллионов не клали. Десять процентов — справедливое вознаграждение. Вы мне миллион, я вам — две цифры.

— Ого, а у вас аппетит! К сожалению, я не имею права…

— А я пошлю вас к чертовой матери со всеми вашими паролями! — Полковник помахал пальцем перед его носом. — Забыл цифры, вас это устраивает?

— Хорошо… — подумав, ответил Карл. — Но миллион вы не получите. Четыреста тысяч марок.

Глаза полковника потемнели. Шутя толкнул Карла в бок:

— Ну, парень, мы же не на базаре.

— Да, — согласился Карл, — поэтому пятьсот тысяч — мое последнее слово. И они свалятся на вас. как манна небесная.

— Договорились, — пошел на уступку Пфердменгес. — Пойдем скрепим нашу сделку.

— Цифры? — не тронулся с места Карл. Полковник улыбнулся и подморгнул.

— Не выйдет! — помахал пальцем перед самым носом Карла. — Я поеду с вами и назову цифры только на пороге банка, чтобы мои полмиллиона не уплыли… Пароль — пожалуйста: «Хорошо весной в арденнском лесу». Тогда мы еще не наступали в Арденнах и не бежали оттуда… Боже мой, будто вчера моя дивизия была в Арденнах… Нам бы открыть фронт, а мы поперлись, как последние идиоты…

Карл поморщился: перспектива совместной поездки не радовала. Еще раз попытался отвертеться:

— Мы не имеем права терять время и завтра отправляемся обратно. Я могу дать вам какие–нибудь гарантии…

— Гарантии? — засмеялся Пфердменгес. — Я знаю, что это такое, даже самые солидные гарантии и разные там джентльменские соглашения. Завтра, говорите? Это меня устраивает, послезавтра мы будем в Европе. Вам в Европу?

— Но Леребур одолжил машину у директора фирмы «Юнион миньер».

— Пусть эта старая развалина не беспокоит вас. Мои «леопарды» доставят ее назад. А мы выедем на рассвете. До первого аэропорта триста километров, оттуда долетим до Найроби, а там уже линии обслуживают европейские компании. Современные реактивные лайнеры, скорость и комфорт…

Карл подумал: через два дня он увидит Аннет. Всего через два дня! Из сердца Африки, нз саванн, где охотятся не на диких зверей, а на людей, в европейский город!

Черт с ним, с Пфердменгесом, не надо обращать на него внимания, можно смотреть на него, как на надоедливую муху, — не больше.

Полковник пропустил Карла вперед! сейчас он был воплощением вежливости:

— Пожалуйста, коктейль перед ужином…

Карл вспомнил слова полковника! «Моя профессия — убивать» — и подумал, что коктейли и вежливость не сообразуются с этими словами, что последнее является ширмой, и Пфердменгес, вернувшись сюда из Европы, станет еще более жестоким и убивать будет еще больше, ибо за полмиллиона марок можно приобрести не одну плантацию, а имения необходимо защищать. Таким образом, он, Карл Хаген, станет хотя и не прямым, но все же виновником убийств. Содрогнулся — ко всем чертям полковника! — но Гюнтер уже протягивал Карлу фужер с коктейлем, глядя вопросительно, и он машинально кивнул, давая знать, что дело с Пфердменгесом улажено.

Иоахим Шлихтинг стоял за длинным столом, по обе стороны которого сидели его коллеги по партии.

Карл пристроился в уголке, откуда хорошо видел Шлихтинга и других руководителей нового фашистского движения в Западной Германии. Он твердо знал — фашистского, хотя шло заседание руководящего центра партии, которая называлась национал–демократической.

У Шлихтинга, казалось, все было удлиненное: высокий, сухой, как кипарис, человек с продолговатым лицом и руками шимпанзе, которые, казалось, свисали ниже коленей. Длинный красноватый нос и подбородок, сужающийся книзу, еще более сужали его. Он стоял, опираясь на длинный полированный стол — блестящая поверхность отражала его фигуру и, еще удлинив, делала нереальной, словно не человек навис над столом, а изготовленный неудачником–мастером карикатурный манекен или кукла–гигант для ярмарочного балагана.

— Мы переходим в наступление на всех участках, — говорил он, — конечная наша цель — иметь большинство в бундестаге и сформировать свое правительство, которое поведет Германию новым путем.

Сегодня утром Карл позвонил Иоахиму Шлихтингу, отыскав номер телефона имения «Берта» в справочнике, и тот назначил ему свидание в центре Ганновера, в штаб–квартире наиболее перспективной, как он выразился, из немецких политических партий — НДП.

Эта встреча состоялась перед самым заседанием руководящего центра НДП. Услыхав, для чего назначил ему свидание Карл, Шлихтинг обрадовался и разволновался, даже расчувствовался. Он считал, что все уже погибло — и списки, и деньги, и пароль, — и надо же такое…

Попросил Карла побыть на заседании и затем отрекомендовал его партийным руководителям как представителя одного из зарубежных центров. Не хотел ни на секунду расставаться с ним, пока они не договорятся окончательно. Как понял Карл, Шлихтинг занимал в партии чуть ли не такое же положение, как и официальный ее вождь фон Тадден, — он был мозговым центром НДП, разрабатывал ее программу и направлял деятельность, а главным образом, как бывший промышленник, осуществлял связи партии с промышленными магнатами: без их финансовой поддержки на деятельности неонацистов сразу можно было поставить крест.

Карл несколько секунд наблюдал за красноречивыми жестами Шлихтинга — да, этот продумал все до конца, и его не собьешь с избранного пути. Где–то в глубине души он знает, чем закончится их авантюра, но все же не верит в возможность позорного конца, надеется на счастливый лотерейный билет, пусть один из тысячи, но кому–то он все–таки должен выпасть! Такому наплевать, что погибнут миллионы, — лишь бы выжил он.

Но о чем продолжает говорить Шлихтинг? Карл прислушался.

— Одна из наших неотложных задач, — Шлихтинг сел, положив руки на стол: они, казалось, жили отдельно от него, сами двигались и постукивали ногтями по полированному дереву, — да, одна из неотложных наших задач заключается в укреплении союза партии с бундесвером. Наше военное бюро, господа, утверждает, что каждый четвертый немецкий военнослужащий готов поддерживать НДП. Два генерала и пять полковников вступили в партию, это первый шаг, первый ручеек, который, надеюсь, станет полноводной рекой. Ибо чего может достигнуть настоящий офицер при нынешнем немецком правительстве? Дослужиться до полковника, получить пенсию. Настоящему офицеру нужна война, мы начнем ее, и офицеры будут стоять перед нашей штаб–квартирой в очереди за фельдмаршальскими жезлами!

— Будут стоять! — грохнул по столу кулаком один из присутствующих. — Но мы дадим их только достойным!

— Браво, Радке! — Шлихтинг зааплодировал. — Под конец, господа, я хочу проинформировать вас, что переговоры, проведенные нами с некоторыми представителями финансовой олигархии, завершились успешно. Наша касса пополнилась новыми взносами, которые позволят нам не скупиться во время выборов в ландтаги, а в перспективе и в бундестаг.

Карл вспомнил, как перед съездом Шлихтинг старался выведать у него, какая сумма лежит на зашифрованном счету, говорил, что их партия продолжает дело «третьего рейха», она законный наследник и имеет право на все деньги. Но глаза его при этом бегали и ощупывали Карла; тот понял все с самого начала, ухищрения Шлихтинга лишь смешили его, и он положил конец этим уловкам, спросив прямо:

— На какую сумму рассчитываете вы лично?

Шлихтинг не покраснел, не смутился, не оправдывался насущными интересами партии.

— Не меньше трех миллионов марок! — ответил с достоинством.

«Чем важнее фигура, тем больше аппетит», — понял Карл. Действительно, Пфердменгес запросил только миллион, а этот — втрое больше. Карл не стал торговаться со Шлихтингом. Думал: черт с ними — с Пфердменгесом, который со вчерашнего вечера засел в гостиничном ресторане, и с этим нового образца фашистом. Терпеть осталось только день: завтра они вылетят в Цюрих, он бросит нм в рожу деньги, только бы никогда больше не видеть, не слышать, не встречаться…

Но сейчас, наблюдая, как прощается Шлихтинг со своими коллегами, Карл сжимал руки так, что трещали пальцы в суставах; знал, что не простит себе этого, что Шлихтинг и Пфердменгес будут сниться ему, точнее, не они, а расстрелянные негры и будущие жертвы новых немецких концлагерей, которые непременно создадут неонацисты. Они бросили бы за колючую проволоку и его, если бы узнали о мыслях Карла.

Боже мой, какая ирония судьбы: он, сын коменданта одной из самых страшных фабрик смерти, сам ходил бы в полосатом халате, ожидая очереди в крематорий…

В комнате остались они одни. Шлихтинг спросил:

— Ну что, юноша, как вы относитесь к нашим идеям?

Карл понял: Шлихтинг спросил просто так, для порядка.

Еще минуты две–три назад Карл, возможно, и бросил бы в глаза этому долговязому пройдохе все, что думал о нем, но мысли об отце потрясли его и лишили воли.

Карл что–то пробормотал, хотя Шлихтинг и не требовал от него ответа.

— Самолет завтра в четыре, — сообщил. — Я заказал билеты.

— Пять?

— Да, кстати, зачем вам пятый?

— С нами полетит еще девушка.

Шлихтинг не позволил себе никакой фамильярности, только взглянул исподлобья, но Карл не захотел ничего объяснять.

Аннет встречала их в аэропорту. Не виделись немного больше недели, а Карл волновался так, словно возвращался из многомесячной тропической экспедиции, и все это время не получал ни одной весточки из дома. Когда шли по площади, Аннет повисла у него на руке, заглядывала в глаза, и ямочки на ее щеках двигались. Рассказывала, как ловко вела «фольксваген» по горным дорогам, совсем не боялась, хотя впервые ехала по серпантину. Она заказала им номера в недорогом отеле «Корона» — три комнаты подряд на четвертом этаже, господин Пфердменгес может поселиться в комфортабельных номерах бельэтажа (что он, кстати, и сделал), для машины есть платная стоянка, наискосок от отеля, метров за триста.

Карл еще не говорил с Аннет о поездке в Цюрих, но знал, что девушка захочет лететь с ним в Швейцарию, а еще больше хотел этого он — кстати, посмотрел на часы, уже почти восемь, и Аннет заждалась его.

Шлихтинг понял его взгляд.

— Где вы остановились? Отель «Корона»? Прекрасно, нам по дороге. Сегодня я остаюсь на городской квартире, шофер отвезет меня, а затем вас.

У выхода Шлихтинга ждали два «ординарца» — вооруженные молодчики, из охраны. Один из них сел на переднее сиденье машины. Шлихтинг поднял стекло, отделявшее заднюю часть машины, приказал в переговорную трубку:

— Домой! А затем отвезете господина в отель «Корона».

Карл подумал, что Шлихтинг мог дать этот приказ перед тем, как поднять стекло. Правда, тогда осталась бы незамеченной переговорная трубка,

Словно отвечая на его мысли, Шлихтинг произнес гордо:

— Мы заказали для фон Таддена и для меня два бронированных «мерседеса» с непробиваемыми шинами. Уникальные машины, фирма выпустила всего несколько таких.

Карл вжался в угол машины. Да, этот тип, если дорвется к власти, построит себе не только бункеры. Собственно, все разговоры о чести нации, интересах народа — ширма, которой они прикрывают свои желания. Начинается с бронированного «мерседеса», а заканчивается имениями, виллами, картинными галереями. Геринг тоже хватал все подряд.

Внезапно Карл представил тушу Геринга на виселице, а рядом — Шлихтинга: толстый и тонкий, но с одинаковыми аппетитами.

Посмотрел на Шлихтинга: не снится ли ему такой конец? Хорошо было бы сегодня после окончания совещания показать им фильм о Нюрнбергском процессе.

Хотя такие не образумятся.

Когда Карл направился на розыски последнего из «тройки», Гюнтер через ресторан бросился на улицу, смешался с толпой, перебежал на противоположную сторону и, спрятавшись за газетным киоском, увидел, как Карл вышел из отеля и проследовал к стоянке такси. Слава богу, там не было ни одной машины, и Гюнтер, стараясь не попадаться другу на глаза, успел добраться до автостоянки и залезть в «фольксваген». Оттуда хорошо видел, как нетерпеливо переступал Карл с ноги на ногу. Наконец подошло такси, Гюнтер врезался в транспортный поток сразу за ним — их разделяли всего две или три машины. Таксист шел быстро, и Гюнтеру пришлось хорошо попотеть: не зная города, трудно сразу сориентироваться, но все же Гюнтер не упустил из виду такси.

Карл вышел на Кроненштрассе и направился к стеклянной двери, у которой толпилось полтора десятка человек.

Гюнтер втиснул «фольксваген» между мышиного цвета «мерседесом» и какой–то длинной современной машиной. Увидев, что Карл исчез за стеклянной дверью, закурил и со скучающим видом подошел к молодчикам, толпившимся на панели. Его обогнал седой высокий мужчина — молодчики расступились, один даже открыл двери.

— Штандартенфюрер Готшальк, — сказал кто–то почтительно, и Гюнтер понял, что за стеклянными дверями собираются либо бывшие эсэсовцы, либо члены какого–то землячества.

Гюнтер занял место на краю панели и, выбрав удобный момент, открыл дверцу «опеля», помогая выйти из машины человеку в хорошо сшитом костюме. За ним выпрыгнула средних лет женщина, глянула на Гюнтера, тот поклонился вежливо и прошел с независимым видом рядом с этой парой мимо молодчиков, которые услужливо расступились.

Большой темноватый зал был заполнен на две трети — Гюнтер пристроился В последнем ряду и внимательно осмотрелся, но не заметил Карла. Почти сразу присутствующие зааплодировали — на сцену вышел какой–то человек.

— Шлихтинг, — прошептал сосед Гюнтера в волнении, — сам Иоахим Шлихтинг!

Гюнтеру показалось: сейчас Шлихтинг поднимет руку, бросит в зал «зиг!», и сотни присутствующих, как во времена «третьего рейха», заревут «хайль!». Но дело ограничилось аплодисментами и отдельными выкриками.

В это время в зале появился Карл. Он вышел из боровой узкой двери у самой сцены и сел на свободный стул в первом ряду.

Гюнтер не слушал Шлихтинга. Его всегда раздражали речи политиканов, считал их всех демагогами, мог сидеть в нескольких шагах от оратора, смотреть ему в глаза и не слушать — отключаться полностью, мог в такие минуты даже повторять роль или придумывать меткие реплики.

Гюнтер уже давно понял, что последний из «тройки» — один из неонацистских бонз. Вряд ли Карл по собственной инициативе пошел бы на это собрание и вряд ли его пропустили бы без разрешения в помещение за узкой дверью, которую охраняют два здоровенных молодчика. Следовательно, он встретился уже с человеком, который знает две последние цифры, и завтра, самое позднее послезавтра они вернутся в Швейцарию и станут владельцами банковского счета. Это же черт знает что такое, сегодня он бедняк, нищий, а завтра может открыть собственный театр!

Шлихтинг закончил, его проводили бурными аплодисментами, он подошел к краю сцены и подал какой–то знак (Гюнтер мог поклясться) Карлу, поскольку тот сразу подхватился и двинулся к узким дверям, которые открыл один из охранников.

Гюнтер вышел на улицу. Поспешил к себе в «фольксваген». Из стеклянных дверей стали выходить люди, наконец появился и Карл в сопровождении Иоахима Шлихтинга. Сел вместе с ним в длинную черную машину.

Что ж, все встало на свои места. Иоахим Шлихтинг — последний из кальтенбруннеровской «тройки».

Сейчас Гюнтер мог ехать домой, но, вспомнив историю со «святым отцом», двинулся за роскошным черным лимузином.

Шлихтинг не спешил. Вскоре начались тихие фешенебельные кварталы Ганновера, и Гюнтер не боялся потерять из виду черный лимузин, шел метров за сто — уже совсем стемнело, и если бы Карл даже оглянулся, все равно не узнал бы свой желтый «фольксваген».

Лимузин остановился возле дома за чугунной оградой, Гюнтер тоже притормозил и увидел, как из машины вышел Шлихтинг. Лимузин с Карлом двинулся в сторону центра. Попетляв немного, они неожиданно для Гюнтера вынырнули на улицу, где был их отель «Корона».

Гюнтер поставил «фольксваген» на место и поднялся лифтом на свой этаж. Карла не было в номере, и Гюнтер постучал в дверь комнаты Аннет. Никто не ответил. Гюнтер нажал на ручку, и дверь поддалась. Он переступил порог и хотел подать голос, но услышал такое, что заставило его скользнуть в темную при хожую и тихонько прикрыть за собой дверь.

Говорил Карл. Гюнтер четко слышал каждое слово, стоял, держась за ручку, и смотрел на полоску света, падавшую из ярко освещенной комнаты в прихожую через узкую щель приоткрытых дверей.

— Если я возьму эти деньги, — говорил Карл, — я возненавижу себя на всю жизнь, но нельзя же существовать, не уважая самого себя! Скажи, Аннет, как мне поступить?

Аннет ответила сразу:

— Я знала, что ты придешь к такому выводу, потому что верила в твою порядочность, милый, и мне было бы очень тяжело разочароваться.

«Милый, — скривился Гюнтер, — уже милый…»

Карл начал не совсем уверенно, словно раздумывая, но постепенно голос его креп, даже появились какие–то металлические нотки.

— Ты видела полковника Пфердменгеса? Хороший человек на первый взгляд, не так ли? Пьет, гуляет, веселый… Наверно, сидит сейчас в ресторане и ужинает с приятелями. Ты знаешь, зачем он приехал? Получить свои деньги — и айда назад, уничтожать черных! Он купит еще плантацию и, чтобы охранять ее, много оружия — он будет стрелять, вешать, рубить… И в этом помощник полковника я. Потому что я дал ему деньги, приобрел автоматы и пули к ним!

Гюнтер представил, как дергаются у Карла уголки губ. Что ж, по сути, Карл прав, но на земле почти каждый день кто–нибудь с кем–нибудь воюет и кто–то кого–то убивает, а Африка далеко… Стоит ли забивать себе этим полову?

— Но дело не в полковнике, — продолжал дальше Карл, — сегодня я отыскал третьего, знающего шифр. Он потребовал у меня сразу три миллиона. Потому что он умнее всех и знает, что и где можно хапануть. Я пообещал ему их, а теперь решил не отдавать, потому что это все равно, что наточить бритву врагу, который хочет тебя зарезать.

— Кто он? — Спросила Аннет.

— Один из неонацистских фюреров. Я читал о них, но не обращал внимания, да и все, мы часто не обращаем внимания…

— Кто все? — сердито оборвала Аннет. — Мы устраиваем демонстрации и митинги протеста, мы боремся, хотя наше правительство, к сожалению…

— Когда видишь все это собственными глазами, начинаешь думать: либо ты сумасшедший, либо сумасшедшие вокруг. Двадцать лет назад коричневые были еще у власти, потом все клялись, что никогда не допустят возрождения фашизма, сажали эсэсовцев за решетку и ставили антифашистские фильмы, а сейчас те же эсэсовцы красуются в мундирах, а фашисты под охраной закона произносят речи и выдвигают требования, которым бы позавидовал сам Гитлер!

В комнате установилась тишина.

Гюнтер прислонился плечом к стене. Его не взволновали слова Карла, ибо в глубине души он безразлично относился и к фашистам, и к антифашистам — верил только себе и своему умению устраиваться. Думал: назвал ли Шлихтинг свои две цифры? И сколько же на счету, если Карл пообещал ему даже три миллиона?

Три миллиона — и кому? Какому–то бывшему нацисту. А он, Гюнтер, которого чуть не расстреляли, получит только миллион. Где же справедливость?

Аннет спросила:

— Однако почему не насторожил тебя первый визит к Рудольфу Зиксу? И дядя предупреждал тебя…

— Почему же ты тогда не отговорила меня от поездки в Италию?

— Твоя правда, — вздохнула Аннет, — но мне так хотелось поехать с вами. С тобой…

— Мы сядем в машину и поедем, куда только ты захочешь, — примирительно сказал Карл. — И не будем думать ни о деньгах, ни… Но захочешь ли ты поехать со мной?

— Неужели ты действительно так думаешь, милый?

— А знаешь, кем был мой отец?

Гюнтер прикусил губы: надеясь отвернуть, Аннет от Карла, он рассказал ей о Франце Ангеле, но девушка ответила ему тогда так же, как сейчас Карлу.

— Я знаю, кто ты! — Немного помолчала. — Конечно, тень отца еще витает над тобой. Особенно когда сделаешь что–нибудь плохое.

Карл засмеялся хрипло и нервно.

— Ты на самом деле все знаешь и не отказываешься?

Гюнтер представил эту сцену в комнате и сжал кулаки.

А Карл все говорил:

— …И ничего не стоит между нами, любимая. Завтра мы полетим в Цюрих, и я переведу двадцать миллионов польскому посольству с условием, чтобы на эти деньги построили больницу. — Засмеялся. — Шлихтинг и полковник словно договорились: назовут мне цифры только на пороге банка. Тем больше разочаруются… — Карл умолк и продолжал после паузы: — Жаль Гюнтера. Но я уверен: он все поймет и одобрит наше решение.

Гюнтер еле удержался, чтобы не ворваться в комнату. Он что, мальчишка? И какое они имеют право решать за него? Его миллион — полякам? Миллион, с которым он уже свыкся, который как бы стал его собственностью и принес бы ему столько счастья, радостей и удовольствий?

У Гюнтера заклокотало в горле, поднял руки и чуть не закричал, как человек, которого грабят. Он не слышал, что дальше говорят в комнате, утратил самоконтроль, шагнул к двери — сейчас он ворвется к ним, он им покажет, заставит уважать его права; в конце концов, неужели полякам не хватит девятнадцати миллионов? Что для государства миллион, который может сделать его, Гюнтера, счастливым?

Но перед кем унижаться?

Эта мысль отрезвила его, привела в, чувство, и он услыхал слова Аннет:

— …Дядя остановился на Шаттегештрассе, где живет наша родственница, и я переночую там. Завтра утром он выезжает в Гамбург и хотел бы увидеть тебя.

О, уже и Каммхубель приперся в Ганновер — это окончательно разозлило Гюнтера. Суют нос не в свои дела, тоже философы, интеллигенция, раскудахтались: «Боже мой, как дурно пахнет от нацистских денег!» А ты не нюхай!

— Тогда поспешим, — сказал Карл.

Гюнтер осторожно вышел за дверь. Пробежал по коридору, оглянулся, заворачивая за угол, и чуть ли не скатился по лестнице.

…За столиком Пфердменгеса сидели двое мужчин. Полковник танцевал с какой–то раскрашенной девицей. Сев на место, жадно выпил шампанского, указал Гюнтеру на мужчин:

— Мои старые друзья. Этот рыжий — Ганс, а этот — бывший, хотя, правда, все мы бывшие… Курт, мой однополчанин.

— На минутку, господин Пфердменгес, — позвал его Гюнтер, — важное дело.

— Называй меня просто полковником, — небрежно похлопал его по плечу Пфердменгес. — Никаких дел, сегодня отдыхаем.

Мужчины одобрительно закивали. Гюнтер наклонился к уху Пфердменгеса, зашептал:

— Хотите потерять свои пятьсот тысяч?

Гюнтер отозвал полковника в сторону, рассказал о разговоре Карла с Аннет.

Полковник смотрел на него, не понимая. Наконец смысл сказанного дошел до его сознания.

— Я придушу этого Карла, как щенка! — Поднял кулаки. — Никто еще безнаказанно не обманывал Пфердменгеса!

— Вам хмель ударил в голову, — оборвал его Гюнтер. — Возможно, вы на самом деле придушите его, но ганноверская полиция уже через несколько часов раскроет вас. И вместо пятисот тысяч — тюрьма.

— Но нельзя же безнаказанно делать такие вещи! — горячился полковник.

— Есть способ увеличить вашу долю в десять раз! — не дослушал его до конца Гюнтер.

— Пять миллионов? — Полковник побледнел.

— Да, пять миллионов… Сейчас мы поедем… тут недалеко… Но при условии: будете выполнять все, что я скажу!

— Согласен!

Поймали такси, и через десять минут Гюнтер нажимал кнопку звонка у калитки, ведшей к дому Иоахима Шлихтинга.

Вышел слуга в сопровождении овчарки. Издалека спросил:

— Кто?

— Полковник Пфердменгес и господин Велленберг. Очень важное и срочное дело.

Слуга скоро вернулся и загнал овчарку в помещение.

— Прошу, господин Шлихтинг ждет вес,

Иоахим Шлихтинг стоял в центре большого холла с ковром во весь пол, и это делало его еще более высоким — будто червяк какой–то умудрился стать на хвост и замереть. Молчал, разглядывая посетителей. Гюнтер не выдержал и начал первый:

— Сегодня вы встречались с человеком, который выпытывал у вас две цифры шифра…

Шлихтинг наклонился немного и так застыл, как Пизанская башня. Затем проскрипел недовольно:

— Я не люблю шантажистов, господа. Если вы пришли только за этим, считайте разговор исчерпанным.

Гюнтер показал на полковника.

— Это штандартенфюрер СС Людвиг Пфердменгес. Он назовет вам пароль, который стал известен тому человеку… Ну, тому, кто был у вас сегодня.

— Да, — заявил уверенно полковник. — «Хорошо весной в арденнском лесу». Разве вы никогда не ездили туда в эту пору года? — добавил от себя ехидно.

Шлихтинг подумал немного и спросил:

— Но почему создалась такая ситуация? Пожалуйста… — и указал на кресла в углу холла.

— Человек, с которым вы познакомились сегодня, — начал Гюнтер, — сын Франца Ангела. Надеюсь, вам знакомо это имя?

Какая–то искра вспыхнула в прозрачных глазах Иоахима Шлихтинга.

— Конечно, знакомо, однако, тот парень назвался Карлом Хагеном.

— Карл Хаген — журналист, — заявил Гюнтер. — Его отец скрывался под такой фамилией. Но дело не в этом. Просто я объясню, каким образом к Карлу Хагену попал список тех, кто знает шифр. Я помогал ему с самого начала, если хотите, господа, не без корысти, у нас разговор идет начистоту, и я не таюсь перед вами. Карл Хаген обещал мне миллион, пятьсот тысяч полковнику. На какой сумме сошлись бы, господин Шлихтинг?

Шлихтинг втянул голову в плечи, сощурился иронично.

— Вы много себе позволяете, мой дорогой друг! — произнес присвистывая.

Гюнтер продолжал дальше, будто и не слышал ответа;

— Все равно вы не получили бы и пфеннига, поскольку Карл Хаген решил подарить всю сумму, лежащую на счету, полякам на строительство больницы. Во имя искупления так называемых эсэсовских грехов. Только что я был свидетелем его разговора с одной особой, господин полковник знает ее. — Вдруг сорвался чуть ли не на крик: — Им, видите ли, жалко меня, но они уверены, что я пойму этот жест и с радостью отрекусь от своей части! Никогда в жизни!

Шлихтинг спросил:

— Вы знаете первую часть шифра?

Гюнтер уже овладел собой.

— Две цифры известны полковнику, а первые две знает Карл Хаген. Он узнал их…

— У кого?

— Э, нет… — засмеялся Гюнтер. — Если вы узнаете, у кого, то исключите меня из игры.

— Сколько лежит на счету?

— Это уже деловой разговор. Я знал, что мы придем к соглашению, — повеселел Гюнтер. — Двадцать миллионов марок.

— Двадцать! — Шлихтинг так и замер в кресле. — А он сказал мне: десять,

— И вы сошлись?..

— Какое это имеет значение? Двадцать миллионов!.. — Шлихтинг словно все еще не верил. — Нас трое, и это выходит…

Гюнтер предостерегающе поднял руку.

— Человек, который знает первые две цифры, уверен, что эти деньги — собственность «четвертого рейха». Карл Хаген обманул его.

Шлихтинг положил большие, как лопаты, ладони на колени. Сказал безапелляционно:

— Наша партия — вот кто создаст «четвертый рейх»! Тот человек должен знать это. Вы явитесь к нему как представитель партии. Ну и… — задвигался в кресле, — думаю, мы и на самом деле некоторую сумму…

— Каждому по пять миллионов, — заявил Гюнтер решительно. — Нам по пять и пять на счет партии.

— Это представляется справедливым, — наконец подал голос полковник. — Я за такой вариант!

Шлихтинг согласился. Было жаль отдавать десять миллионов какому–то бурбонистому штандартенфюреру и юнцу, который не представляет настоящего вкуса денег и наверняка сразу же растранжирит их. Но не мог не согласиться: каждый держал другого в руках, каждый зависел от другого.

— Хорошо, господа, договорились, — сказал решительно. — Но завтра в четыре часа мы вместе с Карлом Хагеном должны были вылететь в Цюрих. Вдруг он заподозрит, что мы сговорились за его спиной?

— Ну и что? — беспечно махнул рукой Пфердменгес. — Послать его ко всем чертям, и только.

— Не так все это просто, — поморщился Шлихтинг. — Он поднимет шум в прессе, что мне и моей партии в канун выборов ни к чему. Наконец, может предупредить или шантажировать человека, который знает первые две цифры.

Полковник встал.

— Придется этого Карла Хагена убрать… — сказал деловито, словно речь шла о чем–то обычном, скажем, о покупке пачки сигарет.

— Может, все–таки договориться с ним? — спросил Шлихтинг.

— Пустое дело, — возразил Гюнтер. — Я знаю его!

Шлихтинг наклонился к полковнику. Спросил шепотом:

— Ну убрать… Но как?

Пфердменгес засмеялся:

— Я знаю сто способов!

Шлихтинг ужаснулся.

— Но ведь на нас сразу падет подозрение…

Полковник заходил по холлу, заложив руки за спину. Остановился перед Гюнтером.

— У вас есть ключи от «фольксвагена»?

Гюнтер вынул их из кармана.

— Завтра утром ни в коем случае не садитесь в машину.

— А–а… — понял все Шлихтинг. — Только бы не вышла на нас полиция.

— А мы обеспечим себе алиби. Начнем с того, что сейчас поймаем такси и твердо запомним его номер…

…Пфердменгес сел рядом с шофером и всю дорогу разговаривал с ним. Рассказывал, как охотятся на львов в саванне. Расплачиваясь, спросил у водителя, который час. Тот ответил.

— А мне показалось, что нет и девяти… — А когда машина отъехала, полковник сказал поучительно: — Шофер подтвердит, что без трех минут десять мы приехали в «Корону».

— «Фольксвагена» еще нет на стоянке, — заметил Гюнтер. — Когда проезжали, я обратил внимание.

— Это отведет от нас все подозрения, — хрипло засмеялся Пфердменгес. — На стоянке зафиксируют время его возвращения, когда мы уже будем в отеле и у нас будут свидетели.

— Но как?

Полковник приложил палец к губам.

— Пошли, — подтолкнул Гюнтера, — все будет в порядке.

Приятели Пфердменгеса все еще сидели за столом. Полковник незаметно дал Гюнтеру таблетку.

— Снотворное, — объяснил. — Сейчас мы накачаем их… Предложишь Курту переночевать на диване в твоем номере. Таблетку дашь выпить вместе с вином. Утром он будет клясться, что полночи вы с ним болтали. Спустишься ко мне после двух часов ночи, только осторожно, чтобы никто не заметил. Я не закрою дверь.

…Окна номера Пфердменгеса выходили в переулок. Ночью здесь редко попадались прохожие, но все же полковник, приоткрыв окно, долго прислушивался. Наконец отважился, скользнул в окно, держась за связанные ремни от чемоданов, и Гюнтер осторожно опустил его на панель. Как было оговорено, втянул ремни и закрыл окно.

В дальнем углу комнаты посапывал на диване Ганс. Лежал, свесив волосатую ногу. Гюнтер накрыл его — о Гансе следовало позаботиться, как–никак основной свидетель. Сел рядом, прислушался. За окном тишина, ни одного прохожего. Вдруг стало страшно: а если полковника задержат на месте преступления? Отправив Пфердменгеса на улицу, он уже стал его соучастником. Это же тюрьма…

А если сейчас выскочить в окно и задержать полковника? Может, еще удастся уговорить Карла и тот рассчитается с ним по–честному?

Пусть отдает остаток полякам, какое его, Гюнтера, дело? Но сейчас ни Пфердменгес, ни Шлихтинг не захотят иметь дело с Карлом: зачем им терять деньги? Да и ему, Гюнтеру, зачем терять? Есть же разница между миллионом и пятью, и нужно быть дураком, чтобы отдать свое!

Под окном коротко свистнули. Гюнтер спустил ремни и помог полковнику взобраться…

Тот зашел в ванну, смочил полотенце и тщательно протер подоконник. Снял туфли, вытер подметки. Протер и ремни.

— Необходимо предусмотреть все, — объяснил полковник, — и я не хочу давать полиции ни одного доказательства. Я заложил в «фольксваген» две мины — от него останется только воспоминание! Пистолет выбросил в канализацию… Вероятно, все…

Он выпустил Гюнтер а, переоделся в пижаму и лег о чувством человека, который имеет право на отдых после тяжелой работы.

Гюнтер стоял за шторой и выглядывал украдкой, словно его могли заметить с улицы.

Только что в номер заглянул Карл, они поговорили о делах, затем Карл предложил поездить по городу — Гюнтер знал, что сделал это он только из вежливости, а на самом деле хотел провести утро с Аннет. И действительно, Карл не уговаривал, стоял на пороге и улыбался, наверно, не совсем искренне, поскольку скрывал от друга тайну и завтра огорчил бы его, а Гюнтер не мог отвести от него взгляда, так как смотрел на него в последний раз; ему было трудно поверить в это, машина с минами казалась плодом нездорового воображения, плохим анекдотом, детской выдумкой — не может человек не чувствовать неотвратимого, а Карлу сейчас так хорошо, впереди у него встреча с Аннет, ощущение ее близости. Он уверен, ничто не помешает его встрече, верит, что так будет вечно, а жить Карлу осталось несколько минут; ему не будет больно, он даже не поймет, что умирает, но зачем это все, стоят ли эти миллионы (будь их в десять раз больше!) жизни друга, который смотрит на тебя с любовью и откровенно симпатизирует тебе?

Если бы Карл задержался в номере хотя бы еще минуту, Гюнтер, наверно, не выдержал бы и сказал, что ждет его, по крайней мере, под каким–нибудь предлогом не позволил бы сесть в «фольксваген». Но Карл спешил — он уже вышел из отеля и остановился возле светофора. Ожидая зеленый свет, помахал кому–то рукой. Гюнтер посмотрел кому и… увидел Аннет,

Она шла по самому краю панели в короткой зеленой юбке, белой кофточке, тоненькая и красивая, как белая роза на зеленом стебельке. Шла и махала Карлу рукой.

Карл побежал на желтый свет: вынырнул из–под машины, которая чуть не задела его, взял Аннет за руку, и они направились к стоянке, к канареечному «фольксвагену», начиненному взрывчаткой.

Дрожащими руками Гюнтер потянул на себя оконную, раму. Почему–то не поддавалась, а ведь он только что закрыл окно, — дергал изо всех сил и, только через несколько секунд сообразил, что надо поднять задвижку.

Когда наконец перегнулся через подоконник, сообразил, что все равно не услышат, не услышат даже те, кто значительно ближе, — по улице уже двигался утренний автомобильный поток, гудели моторы и шуршали шины, а белая роза на зеленом стебельке плыла по краешку панели, и ее бережно придерживал за руку Карл.

Вот они уж делают последние шаги, сейчас повернут на стоянку — но, может быть, полковник ошибся и что–нибудь не сработает, бывает же подобные случаи, почему не случиться такому сейчас?

Гюнтер стоял, вцепившись в оконную раму, g раскрытым ртом и выпученными глазами и вдруг закричал. Только не крик, а какой–то свист с клекотом вырвался из его груди, он зажал рот ладонью, испугался, что кто–нибудь услышит его и посмотрит с улицы, отшатнулся в глубь комнаты, схватился за спинку стула и не сводил глаз с тех, кто уже стоял возле желтой машины.

Аннет обошла «фольксваген», сейчас Гюнтер не видел ее, на мгновение ему стало легче — вдруг он не заметил и она отошла? Карл отомкнул дверцу, открыл противоположную, наверно, протянул руку Аннет — сам Гюнтер непременно сделал бы то же, чтобы лишний раз ощутить тепло девичьей руки и легкое благодарное пожатие, — они там сейчас улыбаются друг другу, — боже, зачем он вчера послушался полковника?

Карл прикрыл дверцу, и в тот же миг «фольксваген» подбросило, полыхнул огонь, и Гюнтер почувствовал, будто его больно толкнуло в грудь — выпустил спинку стула, зашатался и в изнеможении сел на пол. Прижался щекой к холодным паркетинам, от которых противно пахло мастикой, всхлипывал и дрожал в нервном возбуждении.

В двери застучали, но не было сил подняться…

— Гюнтер! — раздался голос полковника — Откройте, Гюнтер!

Только тогда Гюнтер оторвал щеку от пола и с трудом поднялся, непослушными пальцами повернул ключ.

За спиной полковника стояла встревоженная горничная. Гюнтер почувствовал, что горничная может кое–что прочитать на его лице, сделал над собой усилие, улыбнулся и спросил:

— Что случилось? Вы стучите, словно пожар. Я был в ванной…

— Несчастье! — воскликнул Пфердменгес. Гюнтер удивился, с какой естественностью полковник разыгрывает свою роль. — Взорвался «фольксваген» Карла!

— Как взорвался? — Гюнтер изобразил удивление. — Когда взорвался? А где Карл?

— Вы ничего не слышали? — удивилась горничная. — Я думала, что в окнах повылетают стекла.

— Я был в ванной… Карл только что заходил ко мне… Он куда–то собирался… Подождите, вы ничего не напутали?

— Я завтракал, когда услышал взрыв, — объяснил Пфердменгес. — Выбежал на улицу — возле стоянки толпа… Бегут полицейские… Я — туда и увидел изуродованный «фольксваген» Карла. Ну, дым, огонь, служитель тащит огнетушитель… По–моему, в машине кто–то был…

Гюнтер закрыл лицо руками.

— Карл… Карл…

…Стоянку уже окружили полицейские Гюнтер протиснулся к инспектору. Сказал встревоженно:

— На этом «фольксвагене» мы прибыли из Швейцарии. Что случилось? И что с Карлом?

— Вы хотите сказать, что знаете владельца этой машины?

Инспектор ощупал Гюнтера внимательным взглядом.

— Да, мы вместе приехали из Швейцарии.

Инспектор подтолкнул его к брезенту, которым было прикрыто что–то, поднял край. Гюнтер знал, кого ему покажут, и готовился к этому, но то, что увидел, заставило его отшатнуться и заслонить лицо руками.

— Они… — У Гюнтера вытянулось лицо, глаза налились кровью. Почему ему показали это?

— Кто они? — уже дважды спрашивал инспектор.

Гюнтер смотрел, моргал глазами, и ноги у него подкашивались. Наконец понял, что требует полицейский.

— Карл Хаген, — с усилием выдавил. — Швейцарский журналист. Карл Хаген из Берна.

— А женщина?

— Аннет Каммхубель… студентка… Франкфуртский университет…

— Жили в «Короне»?

— Да.

— Пройдемте с нами.

Они вышли за цепь полицейских и сразу попали под перекрестный огонь репортеров. Гюнтер шел, опустив голову, и старался не слушать их вопросов. Думал: хорошо, что старый Каммхубель уехал в Гамбург. Пока полиция выйдет на учителя и все поймет, он успеет побывать у Рудольфа Зикса и вытянет у него две цифры. О Шлихтинге никто ничего не знает. Карл не назвал его имени ни Каммхубелю, ни Аннет, следовательно, тайна шифра известна только троим, а все остальное не должно волновать Гюнтера. В полиции нет основания задерживать его — завтра он съездит в Заген, затем сразу вернется в Швейцарию, куда прибудут Шлихтинг и Пфердменгес. Все продумано, все идет по плану: главное — спокойствие, не выдать себя ни словом, ни жестом. Карл Хаген был другом Гюнтера Велленберга, его трагическая гибель не могла не потрясти друга — вот линия поведения…

Гюнтер уже вошел в роль, ему и на самом деле стало жаль Карла и Аннет, он любил их и мог сейчас поклясться в этом — белая роза на зеленом стебельке… Но почему вдруг задрожали мышцы на обожженном лице Карла? Неужели он подмигивает?

Это видение было таким зримым и реальным, что Гюнтер невольно схватил, инспектора за плечо, смотрел расширенными от страха глазами и бормотал что–то невразумительное. Тот понимающе пожал ему руку.

— Все бывает, — попробовал успокоить. — Но вы ведь мужчина, держитесь!

Вместе с портье они поднялись на лифте на четвертый этаж, где их уже ждали вездесущие репортеры. Инспектор приказал освободить коридор, и только после этого портье открыл дверь номера Карла.

Возле шкафа стоял открытый, но уже упакованный чемодан. Кровать аккуратно застелена. На вешалке — плащ, несколько газет на журнальном столике под торшером, рядом начатая коробка конфет и недопитая бутылка вина.

Инспектор посмотрел на все это, распорядился снять отпечатки пальцев. Спросил Гюнтера:

— Когда вы собирались уезжать?

— Сегодня.

— Так я и думал, — показал на чемодан. — Ваш спутник был аккуратным человеком. Когда вы видели его в последний раз?

Гюнтер посмотрел на часы.

— Минут двадцать пять–тридцать назад. Он заходил ко мне.

Инспектор остановился перед Гюнтером. Спросил небрежно, но смотрел внимательно:

— О чем вы говорили?

— Ну… о делах… об отъезде… Потом он предложил проехать по городу…

— И вы отказались? Почему? Наверно, раньше вы не оставляли его?

Гюнтер ответил спокойно:

— Бывают разные ситуации. Сегодня я почувствовал, что третий — лишний…

Инспектор кивнул.

— Фрейлейн Каммхубель? Давно они познакомились? Где?

Гюнтер знал, что врать нельзя — все равно узнают.

— Дней десять назад. В Загене. У нас были дела в городе, а она приезжала туда к родственникам.

Инспектор стал рассматривать вещи в чемодане. Казалось, он совсем потерял интерес к Гюнтеру. Даже спросил не оборачиваясь:

— А вчера? Когда вы вернулись вчера вечером? Были вместе с Хагеном?

Гюнтер понял, что полиция уже поинтересовалась у служителя на стоянке, когда Карл поставил машину.

— Нет, — ответил. — Карл ездил куда–то вместе с Аннет. А мы с полковником Пфердменгесом гуляли по городу. Полковник развлекался в ресторане, но у него заболела голова, и он решил проветриться. Мы взяли такси, поездили, затем вернулись и опять сидели в ресторане, в «Короне». Погодите, когда же мы приехали? По–моему, около десяти. Но точнее вам могут сказать приятели полковника. Мы вместе ужинали, правда, мягко говоря, они выпили лишнего и ночевали у нас. Один у меня на диване, второй — у полковника.

— Как их фамилии?

— Не знаю, спросите у полковника. У меня ночевал Курт.

— И когда он ушел?

— С час назад. Жаловался, что опоздал на работу.

Очевидно, инспектор остался доволен объяснениями, так как спросил:

— Как вы думаете, кто мог это сделать?

— Что? — прикинулся недогадливым Гюнтер.

— Диверсию против вашего друга? Возможно, и против вас. Ведь вы могли сесть в машину вместе…

— Счастливый случай, что я остался жив! — Гюнтер опустился в кресло возле журнального столика. Для чего–то переложил с места на место газеты. Сейчас самое время подбросить полиции версию, которую они разработали вчера вечером, ожидая такси. Правда, инспектор может отнестись к ней скептически, но если узнают журналисты… Предмет для разговоров по крайней мере на неделю!

Сказал, будто раздумывая и взвешивая:

— Видите, дело такое… Мы с Карлом Хагеном и полковником Пфердменгесом только что вернулись из Африки. Вокруг африканских событий ходит столько слухов… Мы хотели обрисовать объективную картину, встречались с партизанами и были в войсках, поддерживающих порядок. И пришли к выводу, что слухи о зверствах так называемых карателей — обыкновеннейшая выдумка. Саванну заливают кровью бунтовщики, если бы вы увидели, инспектор, изуродованные трупы… — Задохнулся, будто и на самом деле трудно было продолжать, глотнул воды. — Думаю, красные, узнав о наших намерениях — а мы приехали в Европу с полковником Пфердменгесом, чтобы раскрыть зверства колониальных бунтовщиков, — устроили эту диверсию…

— Ого! — Инспектор оценил версию. — Дело приобретает интересный оборот. — Остановился в центре комнаты. — Здесь все… Сейчас осмотрим ванну, а затем придется заглянуть в ваш номер.

— Пожалуйста.

Инспектор вышел. Гюнтер самодовольно усмехнулся, он, кажется, обвел вокруг пальца этого полицейского болвана. Потянулся к графину. Наливая воду, обратил внимание на газету, что лежала рядом. Что–то заинтересовало его в ней, еще не знал, что именно, но встревожился и чуть не пролил воду из стакана. Сделал глоток, ища те слова в газете, и нашел сразу — прочитал только первые строчки и закрыл глаза: так, с закрытыми глазами, допил воду, не мог поверить, хотя знал, что это не галлюцинация…

Прочитал еще раз — как хорошо, что инспектор вышел из комнаты: Гюитер наверняка выдал бы себя. Развернул газету, так и есть — загенский листок, его привез Каммхубель и вчера отдал Карлу. Почему же тот не сказал ему? Это бы спасло жизнь Карлу и Аннет…

Прочитал еще раз:

«Вчера скоропостижно скончался известный житель нашего города, с именем которого во многом связано процветание Загена, доктор Рудольф Зикс…»

Гюнтер воровато посмотрел, не вернулся ли инспектор, торопливо сложил газету и спрятал в карман, словно она могла выдать его. Не было сил подняться с кресла, но это продолжалось всего несколько секунд. Увидев инспектора в дверях, встал и вытащил ключ.

— Пожалуйста… это от моего номера.

Шел за полицейским, смотрел на его аккуратно подстриженный затылок — не было никаких мыслей и желаний, машинально отвечал на вопросы инспектора, когда тот осматривал номер.

Стоял на том же месте, что и утром, смотрел в окно — толпа уже разошлась, полицейские убрали остатки «фольксвагена». Почистят и вымоют асфальт, и завтра ничто не напомнит о сегодняшней трагедии: будет стоять какой–нибудь «ситроен» или «опель», только он, Гюнтер, запомнит на всю жизнь, потому что совесть будет мучить его.

Интересно, мелькнула внезапно мысль, а мучила бы, если б он все же заполучил пять миллионов? Наверно, не так, ибо знал бы, ради чего пожертвовал двумя жизнями, а так пусто, — все напрасно: и их поездки, и волнения, и, наконец, его измена.

Завтра он вернется в Швейцарию, и начнется привычная жизнь — кофе по вечерам в клубе, репетиции и спектакли, споры об искусстве… Среднее существование полунищего от искусства. Но, подумал вдруг с испугом, он уже не сможет примириться с такой жизнью, он уже Почувствовал в руках деньги, много денег, он сроднился с ними, и соответственно изменились его взгляды и вкусы. Наверно, он напоминает сейчас обанкротившегося миллионера. Да, обанкротившегося, поскольку денег у него еле хватит на билет до Берна.

Гюнтер вынул платок, вытер потный лоб. Ощупал. газету, вынул из кармана. Он один узнал о смерти Рудольфа Зикса, в конечном итоге, какое это имеет значение, только он знает, что группенфюрер унес в могилу тайну шифра — Шлихтинг и Пфердменгес не догадываются ни о чем, и будет справедливо, если они финансируют его — Скажем, по десять тысяч марок. Больше вряд ли дадут, но и не дать не смогут: он, объяснит, что эти деньги нужны ему для подкупа одного человека, без помощи которого трудно будет войти в доверие личности, знающего первые цифры шифра.

Улыбка смягчила заостренные черты лица Гюнтера: двадцать тысяч не так уж и плохо, конечно, не миллион и не пять, но все–таки какой–то трамплин для человека с умом. Ведь чего–чего, а ума у него хватит. Ума, настойчивости и деловой прыти.

Улыбнулся еще раз. Можно даже написать Шлихтингу и полковнику расписки, но пусть только попробуют вернуть свои жалкие двадцать тысяч! Он намекнет, что Гюнтеру Велленбергу — люмпен–интеллигенту, терять, собственно говоря, нечего, а вот дорогим господам… Если левые газеты начнут распутывать этот клубок…

Гюнтер засмеялся. Инспектор удивленно посмотрел на него, и парень сразу сделал постное лицо.

Потом инспектор ушел. Гюнтер лег на диван — захотелось спать, сон одолевал его…

Он лежал с подложенной под щеку ладонью и вдруг увидел темно–звездное небо — такое темное небо и такие яркие звезды можно видеть только во сне. Звезды мерцали, и Гюнтеру было тревожно, предчувствовал: сейчас что–то случится, и не знал, что именно…

Но вдруг луч, белый и тонкий, как лезвие, прорезал звездное небо и потерялся где–то в бесконечном просторе.

Почти одновременно в луче возникли две фигуры — они шли, взявшись за руки, слоено их мог кто–то разлучить, вначале нерешительно, будто учились ходить по канату, но постепенно их шаги становились увереннее, они шли и не обращали внимания ни на звезды, ни на луч, смотрели друг на друга, и в этом безбрежном мире для них не существовало ничего, кроме них самих и их любви.

Аннет улыбалась Карлу — белая роза на зеленом стебельке — и ямочка на ее щеке двигалась, а глаза излучали синий свет…

Они шли, разговаривая о чем–то, молчали, смеялись, снова разговаривали и снова молчали. И им было хорошо, потому что самое главное — найти друг друга, зная, что всегда будут радостными и пожатие руки, и улыбка, и поцелуй, и просто ненароком сказанное слово, а они знали, что так будет вечно, поскольку луч вел их в вечность и дорога их не имела, конца.

Интерпол — международная организация полиции, занимающаяся розыском уголовных преступников.

ОАС — тайная профашистская организация во Франции.