Фотографию я впервые увидел в спальне матери. Это случилось жарким январским днем. Мать спала — во всяком случае, я так думал — на солнечной террасе в дальнем крыле дома. Я проскользнул в полуоткрытую дверь, упиваясь волнением от своего греховного поступка и с наслаждением вдыхая ароматы духов, пудры, помады и прочие взрослые запахи с примесью душка нафталиновых шариков и аэрозоля от насекомых, против которых были бессильны даже москитные сетки. Жалюзи на окнах были опущены, и в их слепые прорези виднелась лишь голая кирпичная стена соседского дома, в котором жила старенькая госпожа Нунан.

Я прокрался к туалетному столику матери и замер, прислушиваясь. В доме было тихо, если не считать еле слышных потрескиваний и скрипов, доносившихся сверху, как будто кто-то ползал в темных пустотах над потолком, хотя отец и уверял, что эти звуки издает, расширяясь от жары, железная крыша. Один за другим я попытался открыть ящики, которых было по три с каждой стороны. И, как всегда, запертым оказался лишь левый нижний. Беда была в том, что ящики разделялись между собой встроенными деревянными панелями, так что, даже вытащив верхний, все равно невозможно было узнать, что находится в следующем. В прошлый раз я уже успел порыться в куче всевозможных тюбиков, баночек и склянок в верхнем ящике правой тумбы. Сегодня мне досталась коробка из-под обуви, доверху набитая пакетиками с иголками и пуговицами, катушками цветных ниток и мотками безнадежно спутанной шерсти.

Чтобы проверить, не спрятано ли что еще за коробкой, я с силой потянул на себя ящик. Он застрял, а потом вдруг чуть ли не выпрыгнул из столика и с глухим стуком ударился об пол. Я попытался запихнуть ящик обратно, но он никак не слушался. Мне уже стало мерещиться, будто я слышу приближающиеся шаги матери, но было тихо. Смолкли даже звуки, доносившиеся с потолка.

Казалось странным, что ящик не лезет обратно. Если только не предположить, что ему что-то мешает. Что-то холодное и твердое, прикрепленное к задней стенке. Маленький медный ключик. Я достал его из тайника и открыл запертый ящик, прежде чем до меня стал доходить великий смысл происходящего.

Первое, что я увидел, была книга, название которой долгие годы оставалось для меня загадкой. Хамилон? Хемлион? Халемон? Я не знал этого слова. Серая бумажная обложка, усеянная пятнышками цвета ржавчины, крошилась по краям. Картинок в книге не было, и вся она казалась слишком взрослой и скучной.

Больше мне ничего не удалось найти. Но обнаружилось, что дно ящика было выстлано не просто коричневой бумагой, а очень большим конвертом. На нем был отпечатан адрес, наклеены марки, а с одного края он был надрезан ножом. Однако меня ждало еще одно разочарование: внутри оказалась всего лишь толстая пачка страниц с машинописным тестом, перехваченная выцветшей черной лентой. Когда я вытащил сверток, мне на колени упала фотография.

Я никогда раньше не видел этой женщины, но вместе с тем у меня возникло ощущение, будто я знаю ее. Она была молода, красива и, в отличие от большинства людей на фотографиях, смотрела не прямо в объектив, а куда-то чуть в сторону, слегка вздернув подбородок, как будто и не догадывалась, что за ней наблюдают. И еще она не улыбалась — по крайней мере, поначалу казалось именно так. Продолжая разглядывать ее, я вдруг поймал себя на том, что замечаю нечто похожее на улыбку — неуловимую черточку, спрятавшуюся в уголке рта. У женщины была удивительно длинная и изящная шея, и, хотя фотография была черно-белой, мне казалось, я вижу, как играют краски на ее лице. Очень густые волосы были зачесаны назад и заплетены в длинную косу, а ее мантия — мне почему-то казалось, что такое роскошное платье должно называться именно так, — была из темного мягкого бархата. На плечах ткань была затейливо присборена и напоминала крылья ангела.

Как я слышал, мальчикам положено считать своих матерей красавицами, но я подозревал, что в моем случае это не так. Моя мать выглядела старой и ссохшейся в сравнении с матерями моих одноклассников, и еще она была очень нервной и беспокойной. Последнее время ее состояние заметно ухудшилось. Под глазами залегли темные круги, морщины стали еще глубже, а в волосах, некогда темно-каштановых, появились седые пряди. Меня терзала мысль о том, что это я своим недостойным поведением довел мать до такого состояния; вместо того чтобы быть пай-мальчиком, я вот роюсь в ее секретном ящике. Впрочем, я знал, что даже если бы я ничего плохого и не делал, у матери все равно был бы такой же обеспокоенный и затравленный вид. Между тем женщина на фотографии выглядела умиротворенной и красивой. И живой. Мне еще ни разу не приходилось видеть на снимках настолько живые лица.

Я все еще стоял на коленях, задумчиво разглядывая фотографию, когда вдруг до меня донесся свистящий шепот. Мать застыла в дверях, сжав кулаки, ноздри ее раздувались от гнева. Пучки волос торчали во все стороны, глаза, готовые вылезти из орбит, бешено вращались. Какое-то мгновение, показавшееся долгим и страшным, она не могла двинуться с места. И вдруг сорвалась, кинулась на меня, обрушилась с кулаками, нанося удары повсюду, куда могла достать, сопровождая их дикими криками, пока я не вырвался и, рыдая, не бросился бежать.

Лорд Эдмунд Нейпир не имел претензий к жизни, и, если учесть, что был он богат, красив, холост, да еще владел роскошным особняком на Чейни-Уок, можно было без преувеличения сказать, что весь мир лежал у его ног. И в самом деле, ничто — за единственным досадным исключением, о котором мы вскоре узнаем, — ничто не омрачало его безмятежного существования с самого рождения, которым он осчастливил свет почти сорок лет назад, вплоть до того дня, когда мы застаем его задумчиво созерцающим пустое место на стене в его частной картинной галерее.

При том что парадный холл и лестница в доме были, как это положено, украшены портретами представителей династии Нейпиров, галерея была открыта только для самых близких знакомых лорда Эдмунда. Длинная, обшитая деревянными панелями комната со сводчатым потолком и искусно устроенным освещением, она напоминала о величии своего хозяина. Однако даже беглого взгляда по сторонам было достаточно, чтобы распознать в лорде Эдмунде великого ценителя женских образов, щедро и разнообразно представленных на сотнях полотен, теснившихся на стенах, и в многочисленных статуэтках из бронзы, мрамора, жадеита, слоновой кости и других ценных материалов. Стоит заметить, что все произведения были подобраны с величайшим вкусом, — во всяком случае, это было лучшее, что можно купить за деньги. Но представить лорда Эдмунда слепым почитателем Женской Красоты было бы, по крайней мере, нетактично, а по большому счету — совсем неверно. Джентльмен, с рождения обласканный судьбой и вознесенный на вершину общества, просто не может не сознавать своих достоинств; и потому справедливости ради надо сказать, что лорд Эдмунд и Женская Красота давно уже состояли в интимных отношениях. Именно данный факт, как ни парадоксально, и повергал лорда Эдмунда в печаль, и по этой же причине стена в северном, дальнем, крыле галереи, где должен был бы располагаться венец его коллекции, упрямо пустовала. В течение многих лет он безуспешно пытался украсить этот уголок подходящим портретом, но ни один из них не соответствовал его представлениям о Прекрасном.

Сам лорд Эдмунд вряд ли мог объяснить причину своего холостяцкого статуса, который между тем вызывал живейший интерес со стороны всех почтенных дам, имевших дочерей на выданье. Не одна матрона тешила себя мыслью породниться с лордом, но стоило кому-то возомнить себя победительницей, как добыча ускользала из расставленных сетей, едва удостоив несчастную просьбой о прощении за нарушенную клятву. Сердце лорда дрогнуло лишь однажды, но это было много лет назад, когда ему не исполнилось еще и двадцати четырех. О браке говорить не приходилось: мисс Элеонора Брандон, хотя и бесспорно красивая, равно как добросердечная (и, к слову сказать, гораздо более образованная и начитанная, чем сам Эдмунд), не имела ни родословной, ни приданого; хуже того, она занималась живописью и питала свои творческие амбиции, хватаясь за любые заказы — пейзажи и прочее, которые могли предложить художественные студии в Челси. К моменту их знакомства у нее был воздыхатель, лет на десять старше, жалкий художник-портретист, который едва сводил концы с концами; тем не менее она готова была отдать ему свое сердце. Однако молодость и обаяние Эдмунда перевесили, причем чаша весов качнулась столь сильно, что юный Нейпир не устоял под натиском бурной любви Элеоноры. Он не верил — во всяком случае, впоследствии, когда оглядывался назад, — что сделал ей предложение самым недвусмысленным образом, но отцу в приватной беседе сообщил именно это, после чего старый граф запретил не только брак, но вообще какие бы то ни было отношения с мисс Брандон.

Эдмунд уже давно вышел из младенческого возраста, он был единственным наследником и, конечно, мог бы воспротивиться решению родителя, но это грозило обернуться серьезными финансовыми проблемами и прочими неприятностями. Что было делать молодому человеку? Мисс Брандон, конечно, заслуживала объяснений, но он рассудил, что это принесет лишь страдания и ему, и ей, так зачем понапрасну бередить душу? К тому же, если отец вдруг узнает… нет, Эдмунд не мог этого допустить; письмо представлялось самым разумным выходом из положения, но выдавить из себя хотя бы строчку оказалось чертовски трудно, и он бросил эту затею. Появилась новая идея: послать эмиссара, верного друга, на честность и порядочность которого можно рассчитывать, и такой человек был у него на примете. Но посланник был так тронут горем мисс Брандон, что, вернувшись, обрушился на своего друга с обвинениями в жестокости и недостойном поведении. Разумеется, дружбе пришел конец, а дело между тем так и осталось нерешенным. Наверное, Эдмунду стоило самому пойти к мисс Брандон, объясниться… и, если бы только не отцовский нрав, всегда непростой, а в последнее время вовсе непредсказуемый, он бы действительно так и поступил. По крайней мере, ему так казалось.

Тянулись дни, превращаясь в недели бездействия, пока однажды к вечеру, как раз в тот момент, когда Эдмунд закончил весьма болезненный разговор с отцом на тему своих трат и собирался выйти развеяться, лакей сообщил, что в дверях стоит «юная особа» и настойчиво добивается встречи с молодым Нейпиром, отказываясь верить в то, что его нет дома. С тяжелым сердцем Эдмунд спустился вниз, отец шел следом. Видеть бледное, убитое горем лицо Элеоноры было выше его сил; еще мучительнее было наблюдать ту радость, которая охватила ее при виде любимого. Элеонора шагнула навстречу, готовая обнять его, но, парализованный устремленным ему в спину мрачным взглядом отца, Эдмунд лишь пролепетал что-то и ретировался, не дожидаясь, пока перед ней захлопнут дверь. В тот же вечер он узнал, что молодая женщина бросилась с моста Баттерси и утонула. Это была Элеонора; предварительное следствие, приняв во внимание факт беременности жертвы, вынесло вердикт о самоубийстве на почве душевного расстройства.

Я прочитал рассказ на одном дыхании, словно в угаре, и, вернув «Хамелеон» на место, поспешил в свою комнату, чтобы тут же рассказать Алисе о своей находке. Но как-то так получилось, что письмо осталось не отправленным. Серафина до боли напоминала мне ту Алису, которая явилась ко мне во сне, и в каждой написанной мною строчке сквозил легкий упрек — но в чем, я и сам не мог понять, — так что я все тянул с отправкой письма. А потом стало и вовсе невозможно объяснить, почему я сразу не рассказал о прочитанном.

В то утро я встал рано и написал Алисе обо всем, что мог вспомнить из своего сна (разумеется, опустив подробности об испачканной пижаме), и добавил, что люблю ее, обожаю и живу только надеждой на встречу, которая будет возможна, как только я смогу заработать на билет и убедить родителей отпустить меня. И когда спустя две недели я разорвал ожидавший меня конверт и увидел написанное ее рукой: «Мой милый Джерард», мне показалось, что удача на моей стороне.

Думаю, читальный зал библиотеки Британского музея — не то место, где стоит искать убежища от снедающей грусти, и уж тем более зимой, когда туман пробирается под его купол и влажным нимбом зависает над электрическими лампами. К тому же его завсегдатаев не назовешь самой приятной компанией: некоторые из них более чем небрежны как в одежде, так и в личной гигиене; в то время как другие, явно на грани помешательства, шепчутся с воображаемыми призраками или же на целый день замирают перед раскрытой книгой, страницы которой так и остаются не перевернутыми. Кто-то просто храпит часами, подложив под голову бесценные рукописи, пока не разбудят служители. Разумеется, немало здесь и преданных тружеников, которые старательно конспектируют, и временами дружный скрип перьев эхом разносится под куполом, но воспаленное сознание легко может принять этот звук за скрежет ногтей узников, которые скребут каменные стены.

По крайней мере, так казалось Джулии Локхарт, но она все равно упорно возвращалась в зал музея, одержимая навязчивой идеей отыскать книгу, созвучную ее горю. Она как будто искала друга, который был бы настроен на ту же волну и мог бы разобраться в ее душе лучше, чем она сама. Но поскольку она и сама не знала, что за книга ей нужна и какого автора, то ей приходилось проводить массу времени за тупым перелистыванием страниц огромного каталога. Иногда она просто сидела, уставившись в черную кожаную поверхность стола, иногда пускаясь в странствия по воображаемому лабиринту книжных полок, который, как ей представлялось, уходил глубоко под землю.

Минуло несколько месяцев с той поры, как она рассталась с Фредериком Лидделом, но печаль все не уходила; более того, она перерастала в нечто мрачное и пугающее, доселе ей не знакомое. Казалось, опустился тяжелый занавес, разделив ее с остальным миром; она чувствовала, что стала чужой не только для друзей и родных, но и для себя самой. Не в силах сосредоточиться, она не могла работать. Ее муж продолжал жить своей жизнью, разрываясь между парламентом, клубом и креслом у камина, пребывая в спокойном неведении относительно ее душевного состояния; дочь Флоренс была в школе в Берне; а болтовня с подругами, которой Джулия когда-то предавалась с таким энтузиазмом, теперь казалась бредом мертвецов в преддверии ада. Впрочем, если так разобраться, она не совершила ничего такого, чего бы до нее ни делали многие женщины, которых брачные узы связали с равнодушными мужчинами. Среди ее знакомых было немало женщин, беззаботно и легко порхавших от одного любовника к другому, и ей были известны случаи, когда те самые равнодушные мужья безропотно принимали рожденных вне брака детей. Можно сказать, существовал некий негласный кодекс: пока внешние приличия более или менее соблюдаются, женщины так же, как и мужчины, имеют право на удовольствия. Но для Джулии любовная связь имела особый, высокий смысл. Она ждала настоящей страсти, которой могла бы отдаться целиком, без остатка, высвободив дремлющие в ней тайные желания; и она уже готова была смириться с тем, что так и умрет, не познав этого, пока ей не встретился Фредерик Лиддел.

Брак с Эрнестом Локхартом обернулся для Джулии величайшим разочарованием. Между тем она не могла сказать ничего плохого о своем муже, разве только то, что он был абсолютно неэмоциональным человеком, но ведь он и не обманывал ее на сей счет; она сама обманулась. В двадцать лет она позволила себе увлечься романтическими иллюзиями по поводу брака с мужчиной, бывшем на шестнадцать лет старше ее и казавшимся таким уверенным в себе и образованным на фоне, скажем, молодого Гарри Флетчера, который краснел и заикался в ее присутствии, но зато — как она поняла, хотя и слишком поздно, — просто обожал ее. Родители не заставляли ее идти под венец; напротив, она до сих пор помнила, как отец просил ответить предельно честно, уверена ли она в своем выборе, на что она произнесла свое твердое «да», легкомысленно считая, что за внешней сдержанностью Эрнеста Локхарта скрывается подлинная страсть. И только потом она увидела в своем муже аморфное и унылое существо, хотя и ревностно соблюдающее моральные устои в семье, но совершенно безучастное к ее страданиям. Если бы не дочь, которая родилась через год после свадьбы, она бы оставила мужа; как бы то ни было, она продолжала писать, развлекалась с подругами и не находила в себе сил ненавидеть мужа за то, что был он обделен страстями; только все острее чувствовала она, что тридцать лет прожиты напрасно.

И вот теплым весенним днем в доме выдающегося литератора она была представлена Фредерику Лидделу, последний сборник стихов которого она как раз прочитала неделей раньше. Вскоре они уже увлеченно беседовали в тихом уголке сада, устроившись на скамье в тени дуба. Они говорили так долго, что она потеряла ощущение времени. Ему было немного за тридцать, но выглядел он еще моложе, настолько утонченной была его внешность, а темные глаза, как показалось Джулии, излучали по-женски теплый и нежный взгляд. Волнистые темные волосы, уложенные в экспрессивном беспорядке, открывали широкий высокий лоб, на узком лице заметно выделялся волевой круглый подбородок. Он весь был как будто соткан из эмоций; его естественным состоянием была нежная меланхолия, какая-то особая мягкая грусть, устоять перед которой Джулия была не в силах, тем более что Фредерик, казалось, был начисто лишен коварства. Она умело отвергала ухаживания опытных искусителей вроде Гектора, мужа ее несчастной подруги Айрин, с которым любой женщине рискованно было оставаться наедине дольше пяти минут, но совершенно не привыкла к тому, чтобы ее слушали с таким заинтересованным вниманием. А узнав, что он с восхищением прочитал одну из ее сказок, опубликованную в журнале, Джулия поняла, что обрела настоящего друга.

В тот день они много говорили о религии, вернее, о невозможности веровать в предписанные ею заповеди и при этом жить сообразно собственным устремлениям, но так и не пришли к какому-то заключению, разве что убедились в полном взаимопонимании. В поэзии их разделяли пристрастие Джулии к Китсу, а его — к Шелли, но это лишь открывало счастливую перспективу обмениваться друг с другом цитатами из любимых произведений. Естественным образом их разговоры переместились в область сновидений, и Джулия, сама того не ожидая, поведала Фредерику о своем сне, который посещал ее не раз. В теплые летние сумерки она видела себя на склоне холма, за которым простиралось открытое поле, заросшее высокой зеленой травой. Она сбегала по склону и чувствовала, что пальцы ее ног уже едва касаются травы, и тогда ее охватывало радостное ощущение полета, она понимала, что рождена летать. Потом она раскидывала руки и парила над полями, словно птица, пока осознание того, что все это происходит во сне, не заставляло ее опуститься на землю. Она всегда пыталась удержать сон; и в какой-то волшебный миг ей казалось, что она уже не спит, но все равно продолжает полет, но наступал момент пробуждения, и тогда она чувствовала себя одиноким бродягой, очнувшимся на холодной земле. Она никогда и никому не раскрывала свою тайну, опасаясь, что сон больше не вернется. Но почему-то Фредерику она доверилась, и поразилась тому, что он был искренне тронут ее рассказом.

Я словно пробудился ото сна, в котором был Джулией, и мне было ужасно холодно, потому что читальный зал сорвался с якоря и уплыл в открытое море. Сражаясь с волнами, я отчаянно пробирался под купол, который только и торчал из глубин, но оказалось, что я уже давно не сплю, просто тело мое охвачено жаром и ломит каждую косточку. По дороге к станции подземки Рассел-Сквер меня так колотило, что зуб на зуб не попадал. В лифте, уносившем нас вниз, мужской голос вдруг произнес с отчаянием: «Я несчастлив. Мне плохо. У меня депрессия». «Да у нас у всех депрессия», — пробормотал сзади меня другой мужчина. Зажатые в хлипкой металлической клетке, вдыхающие тяжелый запах влажной одежды, мы молча спускались в подземелье.

А потом еще десять дней меня знобило, я потел и кашлял, периодически проваливаясь в тревожные сны с участием девочки-куклы. Страшнее всего был повторяющийся ночной кошмар, в котором я преследовал стремительно удаляющуюся фигуру — возможно, это была Алиса, блуждая по пустынным улицам среди уродливых зданий. Обычно она испарялась, но однажды мне удалось догнать ее на аллее; когда она обернулась, я увидел, что ее лицо высечено из камня. За окном барабанил дождь, переходящий в изморось, но я все равно шел в аптеку за новой порцией лекарств или же в ближайший дешевый ресторан индийской кухни. Дело компании «Уэстленд» прогремело и заглохло. Взорвался космический корабль «Шаттл». Железная леди вершила свою политику.

За три дня до предполагаемого отъезда я решил прокатиться на поезде из Ватерлоо в Балкомб, деревушку в трех милях к северо-востоку от Стейплфилда. По крайней мере, я бы увидел это место своими глазами и, может, навел бы справки у местных жителей. Но, взглянув на крохотный черный кружок, отмеченный на трассе В2114, я вновь задался вопросом: а зачем? И напрасно я пытался разжечь в себе интерес к этой поездке, тоска по Стейплфилду стала для меня сравнима с тоской по вырванному зубу. Без Алисы — а к тому времени я уже убедил себя в том, что больше никогда не услышу о ней, — Стейплфилд казался потерянным навсегда.

В мой последний день в Лондоне, пришедшийся на воскресенье, выглянуло водянистое солнце. На автобусе я доехал до Хампстед-Хит и пешком добрался до вершины Парламентского холма, где наконец прочувствовал красоту и величие бурлящего внизу города. Но ветер был настолько холодным и пронизывающим, что вскоре мои эмоции свелись к единственному желанию — согреться. Я спустился к плавательным прудам, содрогаясь при виде ледяной зеленоватой воды, в которой действительно барахталась какая-то сумасшедшая. Лавируя среди инвалидных колясок и велосипедов, я добрел до Долины здоровья и по объездной дороге вернулся обратно.

АДЕРЛИ. ПОТОМОК желает восстановить историю семьи. Просьба ко всем, кто располагает информацией о раннем периоде жизни и предках Филлис Мэй Хадерли, внучки Виолы Хадерли, родившейся в Марилебон, Лондон, 13 апреля 1929 года, вышедшей замуж за Грейема Джона Фримана (1917–1982) в Мосоне, Южная Австралия, 4 мая 1963 года, скончавшейся 29 мая 1999 года, связаться с ее сыном Джерардом Фриманом…

Адвокатская контора

«Ланздаун энд Грирстоун»

14А Бедфорд-Роу

Лондон

12 июня 1999 года

Для Розалинды Форстер самым любимым местом на земле был Стейплфилд, скромный сельский домик на краю лесного массива Сейнт-Леонард в Суссексе, где большую часть времени в году проводила ее лучшая подруга Каролина Темпл. Иногда Розалинда думала, что точно так же любила бы и всякое другое место, где жила бы Каролина, хотя и грех было отрицать красоту Стейплфилда с его светлыми просторными комнатами, из окон которых открывался вид на луга и холмы на юге и густые леса, подступавшие к дому, с северной стороны. Девушки подружились сразу, как только познакомились в городе пять лет тому назад, когда Розалинде было пятнадцать, а Каролине на год меньше; их породнила склонность к уединению, каким бы странным это ни показалось, но вдвоем они были счастливы. Обе они были единственными детьми в своих семьях, обе недавно потеряли любимых отцов — Джордж Форстер и Уолтер Темпл умерли в один год, — и общее горе еще больше укрепило их дружбу.

Когда они были рядом, их легко можно было принять за сестер, даже при том, что Каролина была светлокожей и с тонкими чертами лица, а Розалинда — смуглой. Они даже умудрялись ходить в ногу, а для общения друг с другом им было достаточно языка жестов и взглядов. Только вот условия жизни были у них совсем разные. Каролина с матерью имели годовой доход всего в несколько сотен, но были вполне довольны спокойной сельской жизнью и редкими вылазками в город; дом, который после смерти Уолтера Темпла они делили с его старшим братом Генри, вдовцом, принадлежал еще их далеким предкам. Между тем Розалинда и ее мать Сесили, хотя и жили в Бейсуотере на широкую ногу, были по уши в долгах, и Розалинду это мало волновало, пока она не осознала, что их будущее напрямую зависит от ее ответа на предложение о замужестве со стороны некоего Дентона Маргрейва. Именно для того, чтобы обдумать это предложение, она и приехала погостить у подруги. Хотя они всегда были неразлучны, в один из осенних дней мигрень не позволила Каролине выйти на прогулку, и Розалинда отправилась гулять одна. Каролина решительно отвергла предложение подруги почитать ей вслух и настояла, чтобы та не изменяла привычкам, и впервые Розалинда подчинилась, поскольку действительно была очень взволнована событиями последних дней и чувствовала, что только свежий воздух и движение помогут ей побороть уныние, которое одолевало ее все сильнее.

Когда она вышла из дома и двинулась в путь, небо было низким и хмурым. У них с Каролиной был любимый маршрут, который проходил через поля и затем спускался к реке, где над водой нависали тяжелые плакучие ивы, но сегодня, повинуясь какому-то неясному порыву, она свернула в другую сторону и направилась к густо поросшему лесом холму. Даже на природе она все равно возвращалась к своим проблемам, мысленно репетируя сцены, в которых отказывает господину Маргрейву, объясняя свой выбор, во-первых, тем, что она твердо решила посвятить себя Искусству, а во-вторых, что ее сердце навечно принадлежит другому. Эти сцены постоянно будоражили ее девичье воображение, однако никак не хотели ложиться на бумагу, стоило ей взяться за перо в полной решимости начать работать, чтобы наконец избавить себя и мать от финансовых забот. И когда, очень редко, ей все-таки удавалось перенести на бумагу придуманный диалог, казавшиеся красивыми фразы становились избитыми и банальными, и она безжалостно рвала исписанные листы.

Она пробовала себя и в другом жанре сочинительства, медленном и мучительном, пытаясь ухватить и передать суть определенных событий, будь то реальных или вымышленных, и здесь она чувствовала, что однажды ей удастся проявить себя, если только она найдет великий сюжет, который выделит ее среди сотен других писателей, чьи романы томятся в библиотеках и на книжных развалах и теснят друг друга в очереди на издание в журналах. Уже не раз она, вдохновленная смелыми надеждами, садилась за «Главу первую» и, как ей казалось, успешно начинала свою историю, но очень скоро замечала, что вдохновение покидает ее и герои становятся вялыми и скучными, словно отказываясь играть свои роли. У нее было несколько страниц, написанных как будто под диктовку, которыми она почти гордилась, но в них чувствовалось подражание другим авторам, и это не могло удовлетворить ее. Да, жизнь писателя определенно нельзя назвать легкой. Розалинда нередко упрекала себя в лености, полном отсутствии таланта и опыта, но последнее хотя бы можно было оправдать юным возрастом, ведь ей было всего двадцать; и вот теперь ей приходилось ломать голову над предложением Дентона Маргрейва, от ответа на которое зависело счастье не только ее самой, но и Сесили, поскольку они были бедны, а он богат, и Розалинда очень боялась, что ей придется уступить только ради матери. Пока она пыталась разобраться в своих чувствах к господину Маргрейву, внутренний голос подсказывал ей, что, если она сумеет реализовать себя на писательском поприще, это не только принесет ей славу и деньги, но и вырвет из тисков мучительной дилеммы.

Подавленный, я сидел на развалинах беседки, и в голове стучало: «Даже Стейплфилд оказался обманом»… «Алиса будет разочарована». Впрочем, несправедливо было обвинять мать во лжи: Феррьерз-Клоуз был Стейплфилдом. Как были и Ашборн-Хаус, и многое другое, о чем я еще не знал. Но почему она предпочла воспитывать меня на литературной версии своего детства?

«Потому что она все равно не могла забыть Виолу», — прозвучал в моей голове голос Алисы.

Что же такого она натворила в этом доме?

Голос не дал ответа. Отсюда, из беседки, дом не просматривался; тропинка терялась где-то в крапиве. Когда я впервые увидел из окна беседку, мне она показалась весьма романтичным местом. Теперь же я воочию убедился в том, что она безнадежно разрушена. Ржавые, покореженные секции некогда купольной крыши, скорее, напоминали груду металлолома. Зрелище было слишком унылым, чтобы задерживаться здесь надолго.

«Ты просто злишься, — говорил я себе, возвращаясь к дому, — злишься из-за того, что она обманула тебя. Она пересказала тебе сказку Виолы, потому что на самом деле была лишена наследства, а вовсе не потому, что убила Энн».

Злость заставила меня подняться на второй этаж и приступить к повторному осмотру комнат. Теперь я старался шуметь как можно громче: хлопал дверьми, ящиками, топал ногами — словом, устроил настоящий полтергейст. Мне вдруг вспомнилась история, которую как-то давно рассказал мне коллега из библиотеки, про психиатрическую лечебницу, где в спальне летала железная кровать. Мое внимание вновь привлекли глубокие борозды на нижней полке шкафа в изголовье кровати Филлис; они напоминали следы от когтей хищника. Но ничего нового мне обнаружить не удалось.

Я вернулся в библиотеку с твердым намерением заняться разборкой бумаг, но вместо этого, одолеваемый смертельной усталостью, прилег на кушетку и тут же провалился в глубокий сон.

Гарри вскинул руку, словно приготовившись отразить нападение. Беатрис вскрикнула от страха, который обернулся яростью, стоило ей узнать сестру.

— Что это ты здесь прячешься? — накинулась она на Корделию.

— Я шла встречать Гарри…

— Нет, ты врешь, ты просто шпионишь за мной. Ты такая ревнивая! Я что, даже не могу пройтись с ним вместе от станции? Почему, как ты думаешь, я никогда не разговариваю с ним в твоем присутствии? Потому что ты этого пережить не можешь, сразу бежишь жаловаться дяде…

— Успокойся, — нервно произнес Гарри.

— Я вовсе не ревную, — сказала Корделия, отступая под яростным натиском сестры.

— Тогда почему шпионишь?

— Я не…

— Нет, шпионила, иначе ты бы помахала нам, как только увидела.

Беатрис не желала уступать, и вскоре Корделия уже извинялась перед ней, в то время как Гарри скромно стоял в сторонке. Ей ничего не оставалось, как удалиться. Но она не пошла домой, а бросилась бежать к реке, горя от унижения и стыда. «Любовь не сделала меня лучше, как принято считать в романах, — думала она. — Беатрис права, я ревнива, недоверчива, я собственница, но все равно глубоко несчастная, я ненавижу себя… и если он сейчас меня не догонит, я разорву нашу помолвку». Быстро темнело. И вскоре первая тяжелая капля дождя упала на водную гладь, следом еще одна, и вот уже небеса разверзлись, сверкнула молния, и раздался оглушительный раскат грома.

Я сидел в кресле Виолы, читал и перечитывал эти страницы, изредка отвлекаясь на еле уловимый звук, напоминавший скрежет, который я слышал и накануне. Упомянутая в письме новелла могла быть только «Призраком»: страница, которую я держал в руках, имела номер 82, а рукопись, оставшаяся в гостинице, обрывалась на восемьдесят первой… Итак… Я уставился на фотографию, пытаясь представить, что могло произойти на самом деле: возможно, Филлис, собирая вещи после ссоры с Айрис, вбегает сюда, в спешке достает из ящика рукопись… которая, очевидно, хранилась вместе с письмами. Но не берет фотографию… ведь у нее есть такая же… ну да, это очевидно. Возможно, на фотографии действительно Виола, а надпись на обороте не имеет к ней никакого отношения.

И Филлис, должно быть, уже нашла и прочитала сказку. О двух сестрах, выросших в этом доме. Но где остальные страницы? И где вообще все рукописи Виолы?

«Одна сбылась».

Я продолжал смотреть на фотографию, пока не начал сомневаться в том, что оба снимка одинаковы. «Разные позы, по-разному падает свет», — мелькало у меня в голове; в конце концов я принял простое решение: в следующий раз принести сюда свой снимок.

Еще часа два я занимался осмотром кабинета. Я пролистал каждую книгу, вытаскивал ящики, двигал мебель, заглядывал под ковер. Ничего, кроме пыли, крошек сухого табака, закладок для книг, билетов на автобус, клочков бумаги. Но в некоторых книгах я обнаружил характерные вмятины от некогда хранившихся между страницами конвертов.

В доме явно кто-то побывал, причем действовал не в спешке и горячке, а методично, тщательно отбирая письма, рукописи, картины, фотографии… И это не могла быть мисс Хамиш, потому что она просила меня поискать именно эти вещи.

Это могла сделать и Энн в те несколько недель после смерти Айрис, пока оставалась в доме одна. Если предположить, что она все забрала с собой и погибла в результате несчастного случая (еще один?) и почему-то ее тело не было опознано… но как можно было ее не опознать, если при ней были все семейные бумаги?

Она могла сжечь бумаги — опять-таки если предположить амнезию или нервный срыв — и навсегда покинуть Феррьерз-Клоуз, чтобы начать новую жизнь. Оставив на кедровом бюро единственную фотографию, которая случайно оказалась копией той, что я нашел в Мосоне.

И опять мое внимание привлек тихий скрежет. Я бросился вниз по лестнице, через столовую и гостиные, а потом возился с замками, открывая дверь на крыльцо, откуда выбежал на дорогу и замер, прижавшись к стене, пока не заметил пожилую женщину с собакой. Обе уставились на меня с подозрением. Я нарочито помахал связкой ключей, запер калитку и непринужденной походкой пошел прочь от дома.

Все еще холодно. Я собиралась начать писать в день своего рождения, но прошло уже три недели. Какое разочарование в день совершеннолетия. Ощущение такое, будто я задыхаюсь. Чего-то не хватает, но не знаю чего. Как будто всю жизнь мечтаешь отведать что-то невероятно вкусное, но знаешь, что стоит только попробовать, как уже не сможешь смотреть на другую еду. Или вдруг обнаруживаешь, что не можешь дышать обычным воздухом.

Я знаю, что сказала бы бабушка. Хватит хандрить, девочка, взбодрись, найди себе занятие. Айрис, как всегда, лишь мило улыбается и говорит, что я должна делать то, что считаю нужным, и возвращается к своим астральным путешествиям. Может, мне было бы легче, будь у меня такая же нудная работа, как у Филли, но тогда у меня бы не оставалось свободного времени. Я трачу впустую столько времени, а потом жалуюсь, что мне его не хватает. Я не хочу печатать на машинке, не хочу быть няней или учительницей. Но я знаю, что могла бы писать, если бы только нашлось о чем.

Вчера вечером ходила с Оуэном на митинг лейбористов. Он проходил в каком-то вонючем зале в Камдене. Конечно, это ужасно, все эти трущобы и прочее, и я понимаю, что меня это должно волновать, но не волнует. Секретарь, какой-то Тед или как его там, пытался уговорить меня вступить в партию. Я сказала, что подумаю, но видела, как он ухмыляется про себя. Как же, богачка, и будет заботиться о нищих. Оуэн, должно быть, что-то сказал. А я тем временем стою в очереди за бараньей шеей и считаю каждый пенс. Меня тошнит от Оуэна; он все время учит меня, как жить, и никогда не замечает, что на мне надето.

Вчера пили чай с Оуэном на Хай-Стрит, и я высказала ему все, что о нем думаю. Он был жалким, умолял не бросать его, а я ушла, презирая его и чувствуя себя жестокой и бессердечной.

Айрис получила приглашение явиться в контору Питта-старшего и настояла на том, чтобы я пошла вместо нее: «Тебе уже двадцать один год, дорогая, и я уверена, ты лучше соображаешь в таких вещах». Она убедила себя в том, что скоро умрет: это один из ее последних «пунктиков». Конечно, у нее больное сердце, но ведь ей всего шестьдесят.

Я очень нервничала, не зная, как объяснить господину Питту, что пришла вместо Айрис. Но он был сама любезность. Мисс Ним принесла нам чаю, настоящий кекс и сэндвичи, и я решила, что он просто хотел узнать, как мы живем и все такое, пока не поняла, что он к чему-то клонит.

Я и не подозревала о том, что Айрис может от нас что-то скрывать, поэтому новость явилась для меня шоком. Он говорит, что наш капитал практически иссяк, так что придется продавать либо дом, либо что-то из картин, мебели или серебра. Как выяснилось, он не раз предупреждал об этом Айрис, но она ничего не предпринимала.

Я спросила, что, по его мнению, нам следует делать, и он ответил, что все зависит от того, насколько сильно наше желание сохранить дом. Сейчас неудачный момент для продажи недвижимости, поскольку сильно выросли налоги и люди предпочитают покупать квартиры, а если кто и захочет купить дом — так только за бесценок. Но, с другой стороны, если мы хотим уехать из дома, то лучше сделать это как можно скорее.

До сих пор я не задумывалась над этим. Я почему-то всегда представляла, что мы с Филлис выйдем замуж, Айрис найдет себе компаньонку, и все останется по-прежнему. И хотя мы мерзнем здесь зимой, и сад зарос до неузнаваемости, мне даже и подумать страшно, что я не смогу сюда вернуться.

Айрис в конце концов призналась, почему молчала о наших проблемах: оказывается, какой-то дух сказал ей, что кто-то непременно явится и все наладится. Я чуть не сказала: «Да уж, судебные приставы», но вовремя прикусила язык. Конечно, она не хочет никуда переезжать. Филли, кажется, все равно; она говорит, что хочет иметь собственную квартиру, как только сможет себе это позволить. Так что мы договорились попросить господина Питта продать кое-что из картин или антикварные стулья.

Сегодня утром звонила господину Питту. Он спросил, есть ли у нас копия описи имущества, которую составляла бабушка, когда готовила свое завещание; если нет, то он попросит мисс Ним отпечатать ее для нас. Айрис не знала, поэтому я поднялась в кабинет, чтобы поискать там.

Даже по утрам, когда в кабинете светло от солнца, он производит на меня гнетущее впечатление. Может, это из-за запаха табака, который до сих пор не выветрился. И еще кто-то постоянно скребется под потолком. Мышей я не боюсь, но не хочется встретить какую-нибудь тварь покрупнее.

В ящиках описи не было, так что я начала рыться в маленьком бюро, но тут меня что-то отвлекло, и я опять принялась читать какую-то бабушкину сказку. И вспомнила, как еще до войны она читала нам «Беседку» в нашем бельведере. Тогда мне казалось, что она читает, но, оказывается, она сочиняла на ходу совсем другую историю, в которой ничего не было сказано о том, что Розалинда вышла замуж, что господин Маргрейв оказался вампиром, и разумеется, ни слова не было про ангела — в общем, ее сказка была о том, какие превращения происходят с беседкой, пока ты спишь в ней.

Опись я так и не нашла, но под стопкой бумаги в бюро обнаружила старый кожаный футляр для пластинок. В нем лежала еще одна рукопись, которую я раньше никогда не видела. Называлась она «Призрак».

Неприятное чувство возникло у меня, когда я увидела дату. Сказка была написана за три года до моего рождения, даже раньше, чем познакомились наши родители. Поначалу я подумала, не ошиблась ли она, поставив 1925 год вместо 1935; хотя, с другой стороны, она бы не стала писать ее после гибели родителей. Конечно, есть много рассказов о сестрах-сиротах, которых воспитывали тети, дяди, бабушки, дедушки. И не то чтобы я когда-нибудь чувствовала себя сиротой. Просто слишком много совпадений в этой сказке.

Начать хотя бы с этого дома, его сада, аллеи. Но почему эта сказка отличается от той, что она рассказала нам? Потому что Ф. и я того же возраста, что Беатрис и Корделия? Наши комнаты находятся рядом, а студия — это кабинет бабушки. Беатрис уезжает работать, а Корделия остается дома, как я. И у Айрис больное сердце. Но ведь многие страдают тем же недугом, к тому же она не такая толстая, как тетя Уна.

У них тоже были проблемы с деньгами и приходилось самим готовить.

И мне только что исполнился двадцать один год.

Опять холодно.

Вчера ночью опять перечитывала сказку. И это напомнило мне о том ощущении, которое мы испытывали, играя со спиритической планшеткой Айрис: когда стекло, казалось, оживало и двигалось. Я никогда не думала о том, что мы с Филли чужие, просто мы не так близки. Но теперь я задумалась. И раньше мне не казалось странным, что мы никогда не говорили о родителях, а вот теперь я думаю об этом.

Филли действительно напоминает мне кошку. И в ней есть эта настороженность и недоверчивость. Я все чаще замечаю это.

Но может, сказка заставляет меня видеть то, чего не существует? Так бывает, когда идешь в сумерках по лесу и тебе кажется, будто за тобой кто-то наблюдает, притаившись в тени, а на самом деле это ствол дерева.

Господин Питт говорит, что аукционный дом «Кристи» пришлет кого-нибудь посмотреть картины. Я должна только позвонить и назначить время.

Нет, это глупо. Многие оценивают свои картины.

Господин Монфор — Хью Монфор — приезжает сегодня смотреть картины. Айрис отправляется к своим подружкам на спиритический сеанс у госпожи Роупер, так что я остаюсь одна. Все утро я только и думала: что если он в точности такой, как Гарри Бошан?

Конечно, оказалось, что ничего общего: разве что такой же молодой и вполне симпатичный. Он высокий, изящный, темные волосы зачесаны назад, у него бледная кожа и нет усов. И никаких вельветовых брюк — на нем темно-серый костюм, тщательно отутюженный. Очень темные карие глаза, и уголки век подрагивают, когда он улыбается.

При нем я нисколько не смущаюсь от того, что мы вынуждены продавать свои вещи. Я не собиралась откровенничать, но он был так мил, что я все-таки рассказала нашу историю, пока показывала ему картины — вернее, это он мне их показывал. Казалось, он знает их досконально. Он считает, что офорты Блейка можно продать очень выгодно.

Он умеет слушать: какой контраст с Оуэном. Его родители живут врозь, и у него есть замужняя сестра, которая живет в Канаде. Он снимает комнату на Пиккадили пополам с приятелем — они вместе служили в армии, но он не хочет говорить о войне. Не думаю, что есть любители поговорить на эту тему.

Позвонил Хью, сказал, что хочет еще раз взглянуть на Блейка. Я пригласила его на чай в четверг, и он согласился!

Какой замечательный день: мы пили чай в беседке и говорили, говорили. А потом я сказала, что хочу проводить его до станции, и мы болтали всю дорогу до Хайгейт-Пондз.

Я спросила, откуда у него интерес к картинам, и он сказал, что хотел быть художником, но быстро понял, что выдающимся не станет. Чувствовать и понимать картины — это одно, а писать их — совсем другое.

Я сказала, что мне нравится Констебль, что было ошибкой с моей стороны, хотя он очень изящно обошел эту тему. Против Тернера он тоже не возражал, хотя и признался, что ему нравятся лишь его картины с размытыми очертаниями, которые он писал, когда у него резко ухудшилось зрение, и таким стало его видение мира. А еще он рассказал, что был такой художник — Фьюзели, дальтоник, так он подбирал цвета, вспоминая их расположение на палитре. Потом рассказал про знакомого коллекционера, очень богатого и эксцентричного, который скупает все картины художника по имени Риис, потому что настолько ненавидит его работы, что не хочет, чтобы кто-то их видел. Будучи коллекционером, он не может пойти на то, чтобы лично уничтожить картины, поэтому хранит их в сыром подвале, где они медленно гниют.

Это был единственный неприятный момент, потому что напомнил мне о Рутвене де Вере, скупившем все картины Генри Сен-Клера. Больше не хочу думать об этом.

Во вторник мы идем в галерею «Тейт»!

Ходили в «Тейт» смотреть Тернера, но я никак не могла сосредоточиться, так была счастлива. Потом мы долго бродили по набережным, любовались игрой солнца на реке. Хочу жить у воды.

Были с Хью в кино. Смотрели «Наследницу» — полный восторг. Потом ужинали. Наконец он поцеловал меня. И сказал, что я красивая. Я не упоминала про Филли, чтобы наш роман не выглядел в точности таким, как в бабушкиной сказке. Могу только признаться, что влюблена.

Как-то так получилось, что мы заговорили про Айрис. X. спросил меня, действительно ли она верит в спиритизм, и тогда я рассказала ему про Джофрея, которого убили на войне, и про то, как она пережила это горе, а потом незаметно перешла к нашим родителям. Он был очень тактичен и внимателен, но не думаю, что поверил мне, когда я сказала, что мы никогда не ощущали себя сиротами. Он спросил, думает ли так же Филли, и мне пришлось сознаться, что я не знаю, и тогда мне опять вспомнилась сказка. Лучше бы я ее не находила.

Пьем чай с Хью в Мэйфере: у нас праздник. Блейк ушел за пятьсот гиней!

Я понимаю, что мы не так давно знакомы, но это человек, за которого я хочу выйти замуж. Я никогда ни о ком так не думала. И почти уверена, что он чувствует то же самое.

Хью приглашен к нам в дом на чай, сегодня состоится его знакомство с Ф. и А. Я больше не могу тянуть с этим. Я не хотела, но он все время спрашивает, когда я представлю его своим родным.

Айрис вела себя безукоризненно — X., должно быть, подумал, что я сильно преувеличила насчет ее увлечения, — но когда я представила его Беатрис… о боже, Филли… то заметила, что она сильно побледнела, это сразу бросилось в глаза. Чаепитие было ужасным. И, когда я сказала, что мы пойдем на прогулку, Ф. спросила, может ли она пойти с нами; я не решилась отказать. Ф. говорила без умолку — я подумала, что он слушает ее из вежливости, но почему тогда он проявляет такой интерес к ее скучной работе? И я дулась всю дорогу. И потом, целуя меня на прощание, он сказал, что ему очень понравилась прогулка. Постараюсь не приглашать его на следующую субботу.

Ф. вела себя в точности так, как Беатрис, и я видела, что X. смотрит на нее. Но я была так напряжена и чувствовала себя такой несчастной, что засомневалась, уж не выдумываю ли я лишнего.

Сегодня я совершила ужасную глупость. Начала обыскивать дом в поисках «Утопленника». Просто чтобы убедить себя в том, что его не существует. Ничего не нашла и от этого испугалась еще больше. Вдруг он где-то спрятан и дожидается X.? Даже Айрис заметила, что со мной творится что-то непонятное. Я не осмелилась спросить у нее: знаю, что духи умеют подсказывать, где искать. Но именно этого я и боюсь. Мне и так тошно.

X. очень занят — у них ожидается большой аукцион, поэтому мы не увидимся на этой неделе.

Никто не собирается умирать. Я просто должна выбросить все это из головы.

X. опять пьет у нас чай, и Филли рядом. Он заехал за мной, и Айрис пригласила его, прежде чем я успела остановить ее. Мы пили чай на террасе. X. рассказывал о каком-то русском, который рисовал только цветные квадраты. Ф. сидит тихо, но ловит каждое его слово.

X. завел разговор о деньгах. Говорит, что у него за душой ни гроша: он тратит жалованье еще до того, как его получает. Я уверена, что он готовит почву для предложения. Я, как могу, стараюсь подвести его к этому разговору, но пока безуспешно. Но уверена, что он все-таки решится.

Нет, не решился.

Чудесный день. Мы долго гуляли с X., а потом легли на траву — наконец предались страсти. Мы целовались, и он накрывал меня своим телом; я чувствовала, как сквозь него в меня проникает солнечное тепло. Я словно побывала на небесах. Он снял с меня платье, и я подумала, что мы займемся любовью. Мне было все равно, увидит нас кто-нибудь или нет. Я хотела его. Но тут кто-то кликнул собаку, и X. смутился и начал извиняться за свою поспешность. Лучше бы он этого не делал.

Сегодня X. сделал мне предложение. Я так счастлива. Безумно. Хорошо бы держать нашу помолвку в тайне.

Позже: я заперла рукопись в кабинете. Я больше никогда не стану читать ее и даже думать о ней.

Сегодня сказала Айрис. Я не хотела так скоро признаваться, но так получилось. Так что, когда Филли вернулась домой, мне пришлось сказать и ей. Она говорила все, что полагается в таких случаях, но я чувствовала, что это не от души.

X. у нас опять, и Ф. дома. Мы пили чай в беседке, а потом он предложил нам поиграть в теннис. Я сказала, что не помню, где сетка, но Филли побежала в дом и отыскала ее где-то на чердаке. Если я скажу что-нибудь, он подумает, что я просто ревную.

Я должна рассказать ему ту историю и как она меня мучает. Но тогда ему захочется прочитать ее, и может так случиться…

Я больше не должна думать об этом.

Наконец мы с X. вдвоем. Он спросил, не случилось ли чего со мной, но я сказала, что ничего страшного, просто болит голова, и это была моя ошибка, потому что он заставил меня вернуться домой.

Я все время думаю о том, что он уже не кажется таким влюбленным, как месяц назад. Впрочем, учитывая мое состояние, трудно сказать, в ком дело — в нем или во мне. Я уверена, что он любит меня. Я больше не буду читать ту сказку.

Филли ведет себя очень странно. Я постоянно наблюдаю за ней — я имею в виду, когда рядом X. Просто не могу удержаться. Иногда мне кажется, что я сойду с ума.

Почти не спала. X. опять очень занят на работе. Вновь пыталась поговорить с ним о сказке, но не смогла.

Очень душно. X. засиделся допоздна, мы играли в скраббл. Я мысленно пыталась отправить Филли спать, но она все сидела, хотя у меня самой глаза слипались. Мы все играли и играли, пока X. не спохватился, что опоздал на последний поезд. Он просил, чтобы мы не хлопотали насчет комнаты для него, сказал, что переночует на кушетке в библиотеке. Я хотела проводить его вниз, но он попрощался со мной на лестничной площадке, перед комнатой Филли.

Я была слишком взвинчена, чтобы уснуть. Все ворочалась в постели, пока, отчаявшись, не подошла к окну. Луна была такая яркая, и я подумала, что сейчас спущусь к нему в библиотеку и приглашу прогуляться.

Дверь в комнату Филли была закрыта, и было очень тихо. Подойдя к кабинету, я расслышала шум, напоминающий скрип или скрежет. И доносился он сверху.

На цыпочках я прокралась на чердак и там застала их, на старой кровати Летти; их обнаженные влажные тела переливались в лунном свете. Он лежал, растянувшись на кровати, а она была сверху, словно наездница, упиралась руками в его плечи, накрывая его лицо своими волосами. Я не могла ни двинуться с места, ни отвести взгляд. И тут ее тело выгнулось, содрогнулось, она откинула голову и посмотрела прямо на меня.

Я читал дневник при свете фонарика, сидя на кровати Энн, и в подсознании все мелькало выцветшее теннисное платье. Я никак не мог поверить в то, что моя мать и женщина на чердаке — одно и то же лицо, и все же финальная сцена оставила во мне кошмарное ощущение того, что я оказался свидетелем собственного зачатия. Это было подобно тем фантазиям, которыми мы с Алисой обменивались в письмах. Я все сидел, уставившись на оборванную страницу, пока донесшийся сверху слабый скрежет не поверг меня в состояние, близкое к шоку.

Спустившись в библиотеку, где почувствовал себя в относительной безопасности, я принялся перечитывать дневник. Собственно, я уже догадался о том, что случилось, когда прочитал письмо мисс Хамиш. С чего бы тете Айрис так жестоко наказывать Филлис? (Я больше не мог думать о ней как о своей матери.)

Филлис нашла дневник. Вероятно, прочитала его. «Филли ведет себя очень странно». Я отчетливо представил себе, как все это выглядело. Филлис, как в шахматной партии, всегда опережала сестру на ход-два… «Одна сбылась» — это точно. Но вместе с вырванными страницами исчезла разгадка финала. Почему же Филлис вернула дневник на место после того, что она сделала с Энн, если действительно что-то сделала? Это казалось бессмысленным: в конце концов она ведь забрала с собой «Призрака».

И было еще что-то, что никак не укладывалось в эту схему. Я достал письмо мисс Хамиш, чтобы проверить даты. Примерно в середине сентября Энн написала ей, что помолвка разорвана. Но «ужасный скандал» между Филлис и Айрис разразился не раньше чем через две недели. Совершенно очевидно, что Энн не рассказала подруге, почему она порвала с Хью Монфором. Потом Айрис изменила завещание и умерла спустя несколько дней после того, как узнала правду. А Энн последний раз видели живой в конторе господина Питта 26 октября.

Мисс Хамиш. В дневнике ни разу не упоминалась мисс Хамиш.

Как такое возможно? Если только предположить, что она вовсе не была близкой подругой Энн… Но нет, Энн ведь оставила ей имение. В голове мелькнула страшная мысль о том, что мисс Хамиш и Филлис сговорились убить Энн, но это было уж полным идиотизмом. Каждая деталь в ее письме в точности совпадала с моими собственными открытиями, как и с дневником Энн, и с рассказами господина Питта. Да и полиция наверняка тщательно проверяла Эбигайл Хамиш как единственную наследницу. Нет, самым разумным объяснением казалось то, что Энн просто не считала нужным писать про дружбу и прочие подробности своей жизни. Хотя странно, конечно. Я откинулся в кресле, уставившись на галерею, где во сне мне явилась женщина в вуали.

Женщина в темно-зеленом платье. Зеленые рукава.

Я почувствовал, как побежали по коже мурашки. Конечно, это был сон. Я ведь не верил всерьез — или все-таки верил? — в привидения. Точно так же, как не верил в послания от духов. Взгляд мой упал на стопку бумаги на столе. Что-то изменилось на планшетке.

Кресло противно заскрипело, когда я поднялся. Мой вопрос, который я оставил на планшетке, звучал так:

Но за это время планшетка сдвинулась. И на ней еле различимыми каракулями обозначился ответ:

От: ghfreeman@hotmail.com

Кому: Alice.Jessell@hotmail. com

Тема: нет

Дата: среда, 11 августа 1999 19:48:21

В считанные секунды она промокла насквозь, и хотя Гарри встретил ее у дома с зонтом, поговорить им так и не удалось: слова тонули в мощных раскатах грома.

Корделия сушила волосы, когда вдруг почувствовала непреодолимое желание надеть зеленое платье. На неделе она потратила не один час, вытряхивая из него пыль, разглаживая, проветривая. Но как она объяснит такую разительную смену гардероба? К тому же это расстроит дядю. Она выбрала другое платье, тоже зеленое, но более светлого оттенка, и спустилась вниз, на кухню, где Гарри помогал Беатрис готовить холодный ужин.

— Извини, я не сдержалась, — сказала Беатрис, завидев сестру. — Ты просто напугала меня; я не хотела тебя обидеть. Нет, не надо, — поспешно добавила она, когда Корделия взялась за фартук, — ты и так всю неделю хлопочешь на кухне. Дядя ждет тебя с бокалом вина.

— Да уж, иди наверх, дружок, — сказал Гарри. — Я буду через минуту.

Хотя Корделия уже и привыкла к тому, что в компании ее называют «дружком», она только сейчас поняла, как ей это не нравится. Но, раз уж она решила, что не опустится до ревности, пришлось смириться. «Минутка» Гарри растянулась на десять, и, когда он наконец присоединился к ней, дяде и тете, она никак не могла решить для себя, то ли он такой же, как всегда, то ли притворяется, будто ничего не произошло. Шум дождя и гром мешали разговору за столом, а потом вдруг сверкнула яркая молния, и свет погас, так что остаток ужина прошел при свечах, и трудно было наблюдать за выражением лиц.

Постепенно гроза прошла, и дождь напоминал о себе лишь звоном капель, падавших с козырька крыльца на гравий. Ветер тоже стих, и, когда дядя Теодор открыл окно, холодный влажный воздух ворвался в столовую. Тетя Уна ушла к себе, но Гарри, Беатрис (которая, очевидно, восприняла стычку на дороге как разрешение на снятие напряженности в ее отношениях с Гарри) и Теодор все продолжали беседу, пока Корделии все это не надоело, и она довольно настойчиво попросила Гарри проводить ее наверх, в студию.

Воздух был неподвижным, и она предпочла не зажигать свет, а взять с собой свечу.

— Что-нибудь не так, дружок? — спросил Гарри, когда они подошли к лестнице.

— Не называй меня так! — вскрикнула она, чуть не добавив, что она ему больше не друг.

— Извини, я вовсе не хотел… Извини, — печально произнес он. Пока они молча поднимались на второй этаж, она изводила себя подозрениями в отношении Беатрис и только уже возле студии вспомнила про «Утопленника».

Оставив Гарри в темном коридоре, она пошла к себе в комнату за ключом, продолжая обдумывать свой план. Она не могла напрямую спросить у него про Беатрис, поскольку не хотела показаться ревнивицей, да и вполне возможно, что Гарри чист; тогда ее вспышка могла бы усложнить и без того непростую ситуацию. Но ей ничто не мешало устроить ему испытание: она положит свой волос между дощечками «Утопленника» и на ночь оставит дверь в студию незапертой; если он обманет ее, она непременно узнает и тогда помолвка будет расторгнута.

Хотя на лестнице было довольно прохладно, студия еще не остыла после дневной жары. Она зажгла свечи в канделябре на столе, а свою свечу поставила на аналой. Когда она открыла окно, пламя свечей даже не дрогнуло. Ночь была безлунной, но небо очистилось от облаков, и мерцающие звезды отражались в мокрой траве.

Она обернулась к Гарри, который стоял возле мольберта и, как ей показалось, нарочито игнорировал аналой.

— В чем дело, друж… Извини, я хотел спросить, что-нибудь случилось?

— Ничего, — холодно ответила она, недоумевая: неужели он ничего не понимает?

— Надеюсь, ты не сердишься из-за той маленькой ссоры на дороге?

Она еще больше разозлилась и попыталась снять с пальца подаренное кольцо, чтобы швырнуть ему в лицо, но оно словно приросло.

— Вот и хорошо, я знал, что ты не станешь сердиться. Послушай, друж… Извини, я так устал сегодня, думаю, мне пора спать. Не провожай меня. Спокойной ночи.

Дежурным поцелуем он коснулся ее щеки и пошел к двери. Молча, она взяла канделябр со стола и свечу с аналоя.

— Э-э… Ты разве не будешь закрывать окно?

Она покачала головой и, выходя из студии, вытащила из открытой двери свой ключ. Пламя свечи мешало ей увидеть выражение его лица, но по ее лицу можно было прочитать все, о чем она думала.

— Понимаю… пусть проветрится… э-э-э… хорошая идея. Спокойной ночи. — И он пошел вниз по лестнице, а она все смотрела ему вслед, пока он не скрылся в полумраке.

Вернувшись к себе, она все-таки сняла ненавистное кольцо с помощью мыла и села на кровать, мысленно репетируя слова, которые она скажет завтра утром, когда вернет ему кольцо. Или, может, пойти к нему прямо сейчас? Нет, это только расстроит дядю, а Беатрис даст лишний повод торжествовать. Лучше она подкараулит Гарри в лесу, когда он будет один. Час или два она мерила шагами комнату, подогреваемая яростью. Но, когда стало прохладно, появились первые сомнения. Гарри терпеть не мог сцен с выяснением отношений и всегда старался избегать ссор; быть может, он бы и сам извинился, не будь она так холодна с ним. И если предположить, что он нисколько не виноват в том, что касается Беатрис, за что ему тогда извиняться? За то, что назвал ее «дружком»? Но она раньше не возражала против такого обращения. Или за то, что вечно опаздывает? Но и это ее не раздражало. Тогда за отсутствие страсти? И опять-таки, она никогда не жаловалась на это. Может, он должен был читать ее мысли? Да, подал протест внутренний голос, ведь я же читаю его мысли. Но почему она так в этом уверена? Он ведь был очень пылким в прошлое воскресенье, когда они лежали на берегу реки… Головная боль прервала этот поток мыслей. И в ней всколыхнулось отвращение к самой себе; зарывшись в подушку, она долго плакала.

Должно быть, она уснула, потому что, открыв глаза через какое-то время, обнаружила, что лежит в полной темноте. Ей показалось, она расслышала, как хлопнула дверь. Или это ей только приснилось? Она соскочила с кровати и прокралась в коридор. Из-под двери комнаты сестры свет не пробивался, но дверь на лестничную площадку была открыта, и когда она подошла ближе, то увидела слабый отсвет на полированном полу возле студии.

Аналой освещали зажженные свечи. Гарри стоял босой, с растрепанными волосами, в расстегнутой рубашке. На столе стоял канделябр с тремя свечами, и свет от них падал ей на лицо, но Гарри ее не видел. Лоб у него блестел от пота, и в его капельках переливалось пламя свечи. Он опять раскачивался взад-вперед, а она все ждала, мысленно призывая его обернуться, и чувствовала, как накатывает новая волна злости. Легкое движение воздуха всколыхнуло пламя свечей; она бросила взгляд на портрет Имогены де Вере и уже в следующую секунду знала, что хочет сделать.

Она тихо прикрыла дверь студии и вернулась к себе, где зажгла свечу и переоделась в изумрудно-зеленое платье. Оно было чуть великовато ей, но это не имело значения; прическа вполне совпадала с той, что была на портрете. Она достала вуаль и в третий раз в жизни надела ее.

В зеркале отразилось лишь пламя свечи, колышущееся в черной дымке, но и это было не важно; она могла бы дойти до студии и наощупь. В комнате сестры было по-прежнему тихо и темно, когда она проходила мимо.

Даже сквозь вуаль она видела, что его взгляд прикован к «Утопленнику». Она сделала шаг в комнату, потом еще один. Он по-прежнему не видел ее. Еще три шага — и бесформенная тень легла на портрет, когда она встала между ним и канделябром на столе. Он посмотрел на нее, и, хотя его лицо предстало лишь размытыми очертаниями, ей показалось, что он улыбается. Потом он начал говорить, но так тихо, что сквозь гущу вуали она не могла расслышать ни слова. Она подняла руки и откинула вуаль.

Улыбка померкла, слова замерли на его губах. На какое-то мгновение он оцепенел. И потом, очень медленно, на лице его проступило выражение крайнего ужаса. Она стала пятиться назад, ее тень постепенно разрасталась, пока она не наткнулась на стол. Комната вдруг вспыхнула; что-то зашевелилось на кровати — нет, в кровати. В ярком пламени она разглядела голову Беатрис на подушке, голые руку и плечо, вынырнувшие из-под простыни, широко раскрытые глаза, которые в ужасе уставились на Корделию, срывающую с головы объятую пламенем вуаль.

Ей удалось сбить огонь с головы, и в воздухе запахло палеными волосами; обрывки вуали порхали по комнате, пока не опустились на мольберт. Корделия стояла в оцепенении, наблюдая, как тянутся языки пламени к лицу на портрете. Вот уже они поглотили обнаженную руку и плечо в изумрудно-зеленом платье, и прелестное лицо словно вспорхнуло в полете, а уже через мгновение она пыталась затоптать босыми ногами горящие останки портрета, чувствуя, что горло заполняет кислая гарь, в то время как по полу рассыпаются красные искорки углей.

Она свалила канделябр на столе, но свечи на аналое по-прежнему горели. Кто-то кричал, но она не понимала, кто именно. Гарри не двинулся с места; он стоял, обеими руками вцепившись в аналой, с полуоткрытым ртом. Беатрис завернулась в простыню и дрожала на кровати, уставившись на сестру безумным взглядом. Корделия наконец почувствовала, как горят ее обожженные руки и спина. Но это было, пожалуй, единственное ощущение, которое она испытывала; сознание застыло, словно оборвавшись на мыслях о Гарри и Беатрис, о судьбе Ашборна, который теперь, видимо, придется продать.

А между тем Гарри сворачивал «Утопленника». С присущей ему педантичностью он бережно щелкнул застежкой, после чего подхватил черный переплет под мышку. Может быть, он двигался во сне, или это она наблюдала происходящее во сне, но он, казалось, целую вечность преодолевал расстояние в несколько шагов, которое разделяло их. Она подумала, что он пройдет мимо нее молча, и знала — ей нужно злиться, но злости не было, как не было вообще никаких чувств; и вот он остановился, встав между ней и Беатрис, и пробормотал что-то похожее на «Прости, друж… Прости». И потом, вполне отчетливо, добавил: «Я должен, понимаешь?»

Он оказался прямо возле открытого окна; одного толчка было бы достаточно, чтобы он полетел вниз. Должно быть, что-то промелькнуло в ее лице, потому что он резко отпрянул в сторону, прижимая к груди черную книгу. Беатрис, одной рукой придерживая простыню, свободной рукой тянулась к нему, словно призывая помочь ей подняться. Но он не видел ее; его взгляд был прикован к Корделии, и он все повторял: «Я должен обладать им, понимаешь». Потом он быстро развернулся и бросился к двери, подпрыгивая на ходу.

Корделия последовала за ним, еще не зная, что делать дальше. Уже в дверях она увидела его прихрамывающий силуэт на лестничной площадке. И вдруг кто-то с силой отпихнул ее в сторону. Бледная фигура проскочила мимо и бросилась на Гарри. Он взмахнул руками, а потом резко подался вперед, перегнувшись через перила и пытаясь поймать переплет, который уже летел вниз. Одна нога его застряла в решетке лестницы, и на мгновение он как будто завис в воздухе. Если он и издавал какие-то звуки при падении, то они все равно потонули в истошном крике Беатрис, которая уже неслась вниз по лестнице.

На лестничную площадку нижнего этажа упал свет фонаря, и послышались торопливые шаги дяди Теодора. Корделия ринулась было на свет, но, вспомнив, во что она одета, нырнула обратно в темноту коридора и пошла к себе. Нужно было подготовиться к тому, что ей предстояло увидеть.

«Одна сбылась». Я нашел недостающие страницы «Призрака». Сидя на корточках возле догорающей свечи, я перевернул последнюю страницу и увидел, что на обороте что-то написано.

Меня зовут Энн Хадерли, и моя сестра Филли — Филлис — заперла меня здесь. Я слышала, как несколько часов назад хлопнула дверь дома. Боюсь, она оставила меня здесь умирать. Я не должна терять время, осталось только полсвечи. И полкарандаша.

Постараюсь писать в темноте.

Филли спала с Хью. Хью Монфором, моим женихом. Я застала их на чердаке. Они занимались любовью на старой кровати Летти. Все это описано в рассказе моей бабушки — я как раз пишу на этих страницах. Но объяснять нет времени. Я думала, это просто моя навязчивая идея, но Филли сделала так, что все сбылось. Она читала мой дневник — не знаю, как долго это продолжалось.

На следующий день я отослала Хью кольцо по почте, приписав, что он сам знает причину и что я больше не хочу его видеть. Он не ответил. А потом всю неделю Филли вела себя так, будто я совершила что-то непростительное по отношению к ней. Она подталкивала меня к разговору, и я

Карандаш сломался. Мне пришлось зажечь свечу, чтобы заточить его о камень. Осталось всего девять спичек.

Через неделю после того, как я застала их на чердаке, мое лицо и кожа на голове стали гореть. Точно так же, как у Имогены в рассказе. А потом разразился скандал. Айрис пришла на шум, и Филли стала кричать на нее. После этого она зашла к себе, взяла вещи и ушла из дома. Думаю, у нее заранее были собраны чемоданы, и она отправилась прямиком к Хью. Айрис была так разгневана, что вычеркнула Филли из своего завещания и оставила все мне. На той же неделе она умерла — наверное, так и не смогла оправиться от шока.

С каждым днем моя кожа становится все ужаснее. Она горит как в огне, и меня все время тошнит. Врач сказал, что никогда прежде не видел ничего подобного. Опять все повторяется, как в рассказе. Он дал мне какую-то мазь, но она не помогла.

Она даже не пришла на похороны Айрис. Я сменила замки в доме, чтобы она не могла войти. Я осталась пожить у друзей на Хайгейт. Я боялась ее, я даже вчера составила завещание, но не рассказала

Карандаш опять сломался. Осталось семь спичек.

Никто не знает, что я здесь. Кроме Филли. Я прятала эту рукопись и свой дневник в кабинете, где, как мне казалось, она уже не сумеет их найти. Я не могла оставить их в доме. Я выходила из кабинета, когда увидела, что она поднимается по лестнице с разделочным ножом в руке. Она улыбнулась, увидев меня.

Я бросила в нее дневником и побежала, но она не стала преследовать меня. Если бы только я не останавливалась. Но я стала прислушиваться и втянулась в самую жуткую игру в прятки. Я засунула рукопись за пазуху, чтобы защититься от ножа. Половицы выдавали каждый мой шаг, но Филли никак не проявляла себя. Я знала, что она сидит в засаде. Я на цыпочках спустилась на первый этаж, а потом прокралась к двери черного хода. Мне удалось открыть задвижку, но замок

Несколько часов спустя… я уже перепробовала все, но выбраться не могу. Здесь так холодно. Я могла бы сжечь бабушкину рукопись, но огня хватит на минуту-другую, не больше. Я спрячу страницы, которые исписала на всякий случай

Последняя свеча догорела.

Боже милостивый, помоги мне!

Энн оказалась храбрее меня. Куда как храбрее. У меня все-таки еще оставался фонарь и целый коробок спичек. Моя вторая свеча сгорела лишь наполовину, и мне еще не доводилось сидеть в темноте. Но я знал, что очень скоро предстоит испытать и это. Как и Энн, я оставил затею скрести прочное, как гранит, дерево; интересно, может, она сидела на том же самом месте, где я сейчас, привалившись спиной к двери. Я дрожал от холода в августе; она же, должно быть, продрогла до костей. Может, она и умерла от холода. Говорят, что это безболезненная смерть. Во всяком случае, легче, чем смерть от отравления радиацией. Ты просто чувствуешь, как из тебя уходит тепло, а потом клонит в сон, и в последние мгновения, когда ты еще находишься в сознании, перед глазами возникают яркие видения: цветы, живые изгороди, поющие птицы, а на самом деле ты замерзаешь, как на льду. Об этом писал один исследователь Антарктики. Хотя он не мог умереть, раз потом написал об этом. Я вдруг вспомнил о пузырьке с таблетками снотворного, который оставил в гостинице, и пожалел, что не прихватил его с собой. Жаль, что они не поймали Филлис Мэй Хадерли и не повесили ее. Хотя к тому моменту она была беременна; но все равно они могли бы подождать, пока родится Джерард Хью Монфор. По крайней мере, он бы остался жив.

Я подумал о Филлис, которая вернулась, чтобы избавиться от тела Энн. Если мне суждено было умереть, я хотел, чтобы это случилось прежде, чем догорит последняя свеча и раздастся зловещий шепот.

Я поставил свечу на среднюю ступеньку. Пламя было ровным и невозмутимым. Темнота постепенно сгущалась за обломками полок, словно выжидая, когда придет ее час.

Я подумал, что можно было бы сжечь полки. Содрать со стен все, что осталось, и развести на полу костер. Будет светло, по крайней мере, еще в течение часа, а может, и дольше. Если держать пламя низким, останется достаточно воздуха, чтобы свободно дышать. И, если дым просочится сквозь дверь, сохранится крохотный шанс, что кто-нибудь заметит его и вызовет пожарную бригаду.

Дверь, кстати, тоже была деревянная. Я мог бы развести костер прямо на ступеньках… Но если огонь достанет потолок, который одновременно служил полом нижнего этажа, сгорит весь дом, вместе со мной. Ужасная, но зато быстрая смерть; наверное, я задохнусь, прежде чем сгорю заживо. И нет воды под рукой… Впрочем, можно использовать мешки с песком, чтобы отбивать пламя.

Крушить полки и строить из обломков пирамиду оказалось довольно легкой задачей; сложнее было заставить все это гореть. Дерево было слишком влажным. Истратив двадцать спичек, я добился жидких язычков пламени, которые, едва разгоревшись, гасли, и я все больше поддавался панике. Разжечь огонь могли бы пара газетных листков, но бумаги под рукой тоже не было.

Разве что десять страниц рукописи, доказательство — единственное надежное доказательство — того, что моя мать убила свою сестру.

Вторая свеча почти догорела. Я и не заметил этого, пока крушил полки. Если я выберусь отсюда, мысленно пообещал я Энн, весь мир узнает о том, что с тобой произошло, с доказательствами или без доказательств. Я скомкал пять листов, сложил их в центре пирамиды и приготовил оставшиеся пять, чтобы кидать их в огонь.

Подвал осветился в считанные секунды; обломки дерева схватились, зашипели и погасли вместе с обуглившейся бумагой. Я добавил лист, потом еще два. Дерево опять вспыхнуло, теперь язычки пламени продержались чуть дольше, но все равно стремительно приобретали голубую окраску, и я бросил последние два листа. Пламя занялось в третий раз, но теперь дерево начало потрескивать, и языки пламени дотягивались до деревянной обшивки двери. Обрывки последнего послания Энн порхали вокруг меня: вспыхивали искорками и угасали, усыпая золой каменный пол.

Пару минут огонь был довольно послушным. По двери стало расползаться темное пятно гари. Я закашлялся. Маленькие язычки пламени уже лизали перемычку двери и потолок. Я стал сбивать их мешком с песком, и огонь перекинулся на меня. Дым обжег мне горло. Я попятился назад, но оступился и упал; в тот же миг в голове моей что-то взорвалось, и я провалился в темноту.

Первым пришло ощущение боли, и только потом материализовались голова, горло, легкие, плечи, локоть, бедро, которые хором пульсировали, горели, саднили. Кто-то стонал совсем рядом. Оказалось, я. Но стон тут же сменился кашлем. Сверху что-то капало, и в нос бил горький запах золы. Я лежал в луже воды.

Пожарные прибыли вовремя. Но где же они? Если не считать стука капель, в подвале стояла мертвая тишина. Хорошо хоть я лежал в луже воды, а не собственной крови. Я обнаружил, что могу двигаться, и даже сумел приподняться и привалиться к стене. В течение нескольких минут меня душил кашель. Все болело, но, похоже, переломов не было.

Интересно, сколько времени я провалялся без сознания? Может, пожарные просто не заметили меня? Я ощупал карман брюк в поисках спичек и вспомнил, что оставил коробок на верхней ступеньке, вместе с фонариком. Морщась от боли, я все-таки встал, и, держась за стену, двинулся к ступенькам.

Мне вдруг показалось, что впереди темнота расступается, и это впечатление усиливалось по мере того, как я преодолевал ступеньку за ступенькой. Действительно, оказавшись на верху лестницы, я увидел лунный свет. Должно быть, дверь прогорела насквозь.

Я стал искать фонарь, но его не было. Меня удивило, что на ступеньках довольно чисто, а потолок почти не тронут огнем. Я пробрался в образовавшуюся дыру и ступил на каменный пол туннеля. Ногой я задел какой-то металлический предмет, и он с грохотом покатился по полу. Ведро. Под ногами была вода.

Нет, определенно это не пожарная бригада. Кто-то открыл дверь в подвал сразу после того, как я свалился, и вылил ведро воды на ступеньки. Кто-то, кто уже был за дверью, когда я разжигал костер. Стоял и слушал — интересно, долго ли? — как я лихорадочно метался по подвалу.

Хотя вдалеке маячил тусклый свет, в самом туннеле было темно. Тот, кто меня выпустил из подземелья, вполне мог прятаться в закутке прачечной. Где, видимо, и поджидал, когда я впервые спустился сюда. Я опустился на четвереньки. Если кто-то и двинется, я увижу тень в полоске лунного света.

Но вскоре луна зашла за дом, и темнота стала кромешной.

Мой рот и язык были покрыты густым слоем сажи, я безумно хотел пить. Пожалуй, ждать больше не имело смысла, нужно было бежать к лестнице. А что потом? Потом во внутренний двор и через крапиву — к забору. Я попытался нащупать в кармане ключи и понял, что потерял их в подвале. Впрочем, и ключи уже не годились: я их все погнул или сломал.

Но дверь черного хода запиралась лишь на засов. Я прислушался к тому, как пульсирует кровь в ушах, но вскоре накатил новый приступ кашля. От страха я бросился вперед и опять свалил что-то железное. Еще одно ведро. Эхо грохота сопровождало меня, пока я бежал через кухню и вверх по лестнице. Добравшись до двери черного хода, я быстро отодвинул засов и несколько раз подергал за ручку, прежде чем до меня дошло, что дверь — которая определенно была открыта три дня тому назад и которую я просто не мог запереть, потому что так и не нашел ключа от нее, — не собирается открываться.

Больше ни у кого нет ключей. Мисс Хамиш настаивала на этом.

Тусклый свет разливался по ступенькам, которые вели в оранжерею, освещая пустые лотки с семенами. Металлические решетки на окнах были массивными. Справа от меня была чуть приоткрыта дверь, ведущая в комнату для завтрака; там окна тоже были зарешечены. Лестница, ведущая наверх, в столовую, тонула в темноте. В доме было очень тихо.

Я решил, что стоит предпринять последнюю попытку прорваться вверх по лестнице, а потом по коридору между библиотекой и гостиной. Если только мне удастся перебороть страх перед темнотой. И если тот, кто поджидает меня в этой темноте, не запер входную дверь.

Но если я побегу, то не смогу услышать шаги преследователя. Я стал медленно красться к лестнице, а потом взбираться наверх. Замаячил бледно-желтый свет, и я решил, что это может быть только луна. Но странно, ведь внизу лунный свет казался серебристо-белым.

Преодолев еще три ступеньки, я добрался до лестничной площадки. Сюда выходили сразу несколько дверей: кладовки, столовой, библиотеки, а прямо передо мной открывался коридор. Я был уверен, что оставлял все эти двери нараспашку, теперь же все они были закрыты. В коридоре вообще было черным-черно. Здесь, на лестничной площадке, я, по крайней мере, мог что-то видеть — желтый лунный свет лился сверху прямо на меня.

Я поднял взгляд и увидел, что светила вовсе не луна, а лампочка.

Боюсь, электричество уже давно отключили.

Я щелкнул выключателями, которые нашел на стене. Зажглись сразу несколько светильников — правда, не очень ярких — на лестнице, возле двери в столовую и внизу.

Мисс Хамиш солгала мне. Хотя объяснение могло быть и вполне невинным: она просто передумала и попросила подключить электричество еще до того, как попала в больницу. Возможно, свет в доме был все это время, пока я вел поиски.

Но ведь кто-то включил свет на лестнице, пока я был в подвале.

Я стоял в растерянности, переводя взгляд с одной двери на другую, пытаясь решить для себя, что делать дальше. Я чувствовал на себе чей-то невидимый взгляд, и предчувствие того, что чудовище поджидает меня за одной из этих дверей, заставило двинуться вниз, на площадку первого этажа, где я опять-таки обнаружил закрытую дверь, чего раньше не было.

Лампочка горела ровно. Я мог бы подождать здесь, ведь через два-три часа начнет светать. Но жажда, ставшая невыносимой, заставила меня тащиться наверх, к ванной. В ванных всегда есть замки — эта мысль была для меня путеводной, пока я поднимался по скрипучей лестнице. Как и внизу, дверь в коридор, ведущий к спальням, теперь тоже была закрыта.

Ванная оказалась приоткрытой — такой я видел ее и в последний раз, — но дверь, ведущая на чердачную лестницу, была распахнута, и откуда-то сверху тоже поступал свет. Чердак, где я был зачат, мелькнула в голове тупая мысль, и я тут же поправился: нет, это был другой Джерард.

Я толкнул дверь в ванную. Но свет здесь не работал, а щеколда была густо покрыта ржавчиной. Я придерживал дверь ногой, пока жадно пил холодную воду с металлическим привкусом. Стеклянное окошко двери пропускало свет… Но что если лампочки опять погаснут и кто-то начнет ломиться в дверь?.. На лестнице я хотя бы мог побежать.

Половицы отчаянно скрипели подо мной, когда я вновь вышел на площадку. Кто бы ни включил в доме свет, он должен был знать, что я здесь. Но чего он ждет? Почему закрыл все двери? В конце концов, почему выпустил меня из подвала?

Возможно, он побежал за подмогой.

С того места, где я стоял, хорошо просматривался путь на чердак. И что-то в чердачной лестнице — нет, скорее, в лестничной площадке чердака, — как мне показалось, изменилось. Я сделал шаг вперед и увидел, что в черной панели стены появился проем.

И опять какая-то неведомая сила, недавно увлекшая меня в подвал, повела на чердак. За проемом в стене оказалась похожая на пещеру комната с низким потолком; здесь было темно, если не считать тусклого света от настольной лампы, в тени которой скрывалась поверхность большого письменного стола. Перед столом стоял стул с высокой спинкой, тяжелые шторы закрывали стену за ним. Вдоль противоположной стены располагались книжные шкафы; кресло и кушетка — как в библиотеке; всевозможные шкафчики. Пол устилал толстый ковер; пахло пылью и старой тканью, бумагой и лекарством, напоминающим хлороформ или формальдегид. Все было тихо и неподвижно.

Словно завороженный светом лампы, я двинулся к столу. Предмет неясной формы, стоявший в тени, оказался монитором компьютера. Экран его был темным. Боязливо оглядевшись по сторонам, я приподнял абажур лампы и увидел, что ящики стола были чуть выдвинуты, как будто кого-то вспугнули в самый неподходящий момент. В верхнем правом ящике лежала толстая рукопись, название которой было скрыто под черной резинкой, перетягивавшей пачку. Новелла. В. Х.

В нос мне ударил запах псины и пыли, и я снова ощутил себя десятилетним мальчишкой, который шарил в туалетном столике матери душным январским днем. Перед глазами встал большой почтовый конверт, адресованный Ф. М. Хадерли: вверху наклеен целый ряд английских марок с толстыми черными полосами гашения, разрез с одной стороны, вмятины от рукописи «Призрака»…

Видение тут же исчезло, но оставило меня в полной уверенности, что я пропустил нечто жизненно важное. Я потянул на себя левый ящик, и он плавно выкатился, явив мне длинный ряд папок, набитых бумагами… Нет, письмами…

От: ghfreeman@hotmail.com

Кому: Alice.Jessell@hotmail. com

Тема: нет

Дата: среда, 11 августа 1999 19:48:21

Произошло нечто очень странное. Я нашел дневник — дневник Энн, он был спрятан в комнате моей матери, расскажу тебе об этом чуть позже. А сегодня днем я нашел в библиотеке…

Мои письма к Алисе. Все до единого. Электронные послания последних дней и более ранние — отпечатанные сначала на лазерном, а до того — на матричном принтере, а еще раньше на электрической и механической пишущей машинках, и наконец, самые первые — написанные каракулями тринадцатилетнего подростка: «Уважаемая мисс Саммерз, большое спасибо за письмо. Я бы очень хотел иметь друга по переписке…»

Этого не может быть. Должно быть, у меня сотрясение мозга, галлюцинации; я проснусь через минуту, у себя в номере, в отеле. Это был тот самый ночной кошмар, в котором сознаешь, что он происходит во сне. Я стоял, тупо уставившись на папку, которую держал в руках, пока ее содержимое не выскользнуло и не разлетелось по клавиатуре компьютера. Тотчас замигали зеленые и оранжевые огоньки, зашумел вентилятор, и вспыхнул экран.

От: ghfreeman@hotmail.com

Кому: Alice.Jessell@hotmail.com

Тема: нет

Дата: пятница, 13 августа 1999 11:54:03

Я только что сделал ошеломляющее открытие в архиве…

«Джерард!» Тихий вкрадчивый шепот раздался у меня за спиной. Из тени выплыла призрачная фигура в белом и проскользнула к двери. Зашуршали портьеры, дверь захлопнулась, ключ провернулся в замке. Когда фигура приблизилась к свету, я разглядел, что она высокая, похожая на статую и на ней подвенечная фата; длинная белая фата облаком окутывала каштановые волосы, ниспадавшие до плеч — совсем как в моих мечтах об Алисе. Ее руки были полностью скрыты длинными белыми перчатками, и платье тоже было белым, с высокой талией. Маленькие цветочки мелькали и в складках фаты, и в прядях волос — пурпурные цветочки, вышитые на платье.

— Мой верный рыцарь, победитель, — прошептала она. — Теперь можешь требовать награду.

— Кто ты?

— Я — Алиса, конечно. Разве ты не хочешь поцеловать меня? — Это был тот самый голос, который я слышал в библиотеке — мелодичный, нежный, с легким шипением, рождающий странное эхо, как будто хором шептали сразу несколько голосов.

Фигура приближалась ко мне. Я попятился назад, обогнув стол, и фигура остановилась в нескольких шагах от меня. Густая вуаль надежно скрывала черты лица.

— Ты, кажется, не рад мне, Джерард. Может, потому, что я мертвая?

Я издал какой-то неопределенный звук.

— Видишь ли, я умерла — возможно, я просто забыла сказать тебе об этом. Я погибла в той аварии, вместе с родителями. Но я все равно хочу тебя, Джерард. Твою душу и тело. Навсегда.

Пол покачнулся подо мной. Я схватился за край стола и усилием воли попытался заставить себя проснуться, но фигура в вуали все не исчезала. Это не может быть наяву.

— О, но это так. — Мне не верилось, что я мог произнести это вслух. Я хотел спрятаться за шторами, но знал, что упаду, как только отпущу стол.

— Ты же не хочешь уйти, Джерард? Это было бы так грубо с твоей стороны. Мы ведь еще не занимались любовью. А ты всегда говорил, что хочешь этого.

Она приблизилась еще немного.

— Может, мне снять вуаль, Джерард? Или ты не любишь мертвых женщин? Нет? Тебе хочется убежать? Там, у тебя за спиной, балкон, ты можешь броситься с него.

Фигура в вуали уже огибала стол, неумолимо приближаясь ко мне. Я вдруг заметил, что она двигается в каком-то странном ритме, как в немом кино.

Я продолжал пятиться, пока не наткнулся на открытый ящик с рукописью Виолы. На какое-то мгновение я словно увидел перед собой искаженное гневом лицо матери, когда она застала меня в своей спальне. Неясные подозрения последних четырех дней разлетелись, словно обрывки бумаг, которые я сжег в подвале.

— Вы… вы мисс Хави… Хамиш, — пролепетал я. — Вы нашли тело Энн в подвале и… сошли с ума.

Мы уже сделали полный круг, огибая стол. Фигура в вуали остановилась.

— Это ты сумасшедший, Джерард. Ты уже давно не в себе. Поэтому ты меня и видишь.

— Нет! Вы любили ее — Энн — и хотели отомстить. Вы выследили мою мать в Мосоне, отправили ей по почте рукопись — страницы, которые нашли в подвале, — но почему вы не пошли в полицию?

Впервые я уловил ее дыхание.

— Это твоя история, Джерард. Твоя сказка на ночь, ты и рассказывай ее. А когда мы ее дослушаем, тебе будет пора в постель.

Она была почти такой же высокой, как и я. Вуаль зашуршала — мне сразу вспомнились байки про маньяков, обладающих богатырской силой.

— Но я не причинил Энн никакого вреда, — в отчаянии произнес я. — Я даже не подозревал о ее существовании, пока вы не написали мне.

— Нам всем приходится платить, Джерард. До третьего поколения. Ты ведь сам знаешь.

— Тогда почему вы пощадили мою мать? Почему не обратились в полицию?

— Знаешь, Джерард, поговорку: блюдо нужно есть холодным. Вы ведь и так гнили там, в Мосоне… А что бы бедная Алиса делала без своего любимого?

Комната бешено вращалась перед моими глазами. Она, видимо, была сумасшедшей изначально: вытащила труп Энн из подвала и закопала его в саду, вместо того чтобы позвонить по телефону 999?

— Откуда вы узнали, где искать тело Энн?

Молчание. Она была совсем близко, ей достаточно было перегнуться через монитор, чтобы достать меня.

— Энн не было в подвале, — произнесла она наконец. — Эта сказка была придумана для тебя. — Голос ее зазвучал отрывисто. — Энн перенесла девять операций и еще семь лет лечилась от радиации. Последствия радиации лечили радиацией. Они это называют терапией. Это хуже, чем пытки ада. Ты видел, где твоя мать прятала аппарат. Она включала его на всю ночь, в шести дюймах от головы Энн. Они содрали с нее всю кожу, пытаясь остановить рак. А потом она умерла.

— Но… Но вы говорили в своем письме, — начал я, однако страшная догадка остановила меня. Почти все, что я знал, пришло из того письма. Все ложь, все обман; наживка, чтобы заманить меня в эту западню. Как и то отчаянное послание, что я нашел в подвале. Как и Алиса.

— Все обман, — обреченно произнес я. — Все, что я здесь нашел.

— Нет, Джерард, обманом была только записка из подвала. Все остальное настоящее.

— Вы украли мою жизнь, — сказал я.

— Но твоя мать украла мою. По крайней мере, теперь я знаю — благодаря тебе, — что она потеряла ребенка, его ребенка, которого она действительно любила… И запомни, Джерард, ты сам обрек себя на это рабство. Я тебя не заставляла. Подумай о том, какая у тебя могла быть жизнь — девушки и прочее. Но ты предпочел стать моими глазами, моими ушами, моей куклой. Влюбленной куклой.

Я содрогнулся, подавив в себе приступ тошноты.

— Почему тогда вы выпустили меня?

— Ты поджег мой дом, пришлось импровизировать на ходу. Ну, а теперь кукле пора обратно в коробку. Видишь ли, аппарат до сих пор работает.

— Не хотите же вы сказать… Вы ведь не станете…

— Неужели?

Она вновь двинулась вокруг стола. У меня бешено задрожали колени, я уже обеими руками держался за стол. Сквозь пелену вуали я вдруг разглядел какие-то темные неясные очертания, на лицо совсем не похожие.

— Ты в самом деле не любишь мертвых женщин, Джерард? Может, мне пора снять вуаль?

— НЕТ! — Эхо моего вопля разнеслось по комнате.

— Это не слишком учтиво с твоей стороны, Джерард. Пожалуй, пора уложить тебя в постель. В комнате Энн. Ты можешь доползти туда сам, если хочешь. А утром я, может, и отпущу тебя.

Я вдруг расслышал тихий вой, как будто ветер гулял в деревьях за окном. Какой-то далекий голос подсказывал мне, что под вуалью скрывается пожилая женщина по имени Эбигайл Хамиш, которая, при всем своем безумии, не сможет остановить меня, если я найду в себе силы бежать. Но я понимал, что ноги не понесут меня, а если фигура в вуали схватит меня, то я просто умру от ужаса.

Но, подчинись я ей, и меня ждала бы медленная и мучительная смерть — как было с Энн. Я подумал о флюороскопе, который поджидал меня внизу, и в то же мгновение — как бывает за секунды до автокатастрофы, когда кажется, что время замерло, и ты медленно приближаешься к роковому столкновению — перед глазами возникли и провода, спрятанные под кроватью в комнате матери, и следы от вырванных страниц в дневнике Энн, и пришло, наконец, понимание того, как меня вели, шаг за шагом, с самого начала. Я был уверен, что страницы из дневника вырвала моя мать, стараясь скрыть доказательства своей связи с Хью Монфором, после чего вернула его в тайник. Я видел, но так до конца и не понял, что каждый раз, когда моя мать включала свою настольную лампу, включался и флюороскоп. Выбрасывая рентгеновские лучи на обе стороны перегородки…

Но ведь лампочка была разбита. Мысль промелькнула, но показалась бессмысленной. Таким же бессмысленным казалось мне когда-то объявление о розыске Хью Монфора. Мне тогда даже в голову не пришло, что моя мать, одинокая и беременная, могла попросить поверенного дать такое объявление. Она думала, что Хью бросил ее, в то время как он уже был мертв. А труп закопан где-то в подвале.

Вместе с Энн.

И никакой записи о смерти Энн, ни одного упоминания об Эбигайл Хамиш в дневнике Энн.

«Я пыталась уберечь тебя».

— Вы убили их обоих, — сказал я. — Энн и Хью.

Мне казалось, я слышу, как бьется мой пульс.

Фигура в вуали замерла.

— Он приполз сюда на коленях… — прошептала она. Я не расслышал остальное, только мне показалось, что прозвучало что-то вроде «несчастного случая».

— И Энн, — повторил я. — Вы и ее убили.

— Можно и так сказать, — произнесла она и подняла затянутые в перчатки руки.

— В ту ночь Филли спала на чердаке. Где до этого спала с ним. — И потом еле слышно добавила: — Видишь ли, из-под двери не пробивался свет. Я думала, что меня никто не увидит.

Вуаль приподнялась, облако каштановых волос соскользнуло с ее плеч и с мягким шорохом опустилось к ногам. В свете лампы показалась лысая голова мумии с туго натянутой кожей, зияющими черными дырками-ноздрями и единственным глазом, буравившим меня сквозь пораженные лепрой ткани. И это мгновение, запоздавшее ровно на полжизни, пронзило меня пониманием всего ужаса моего заблуждения, ибо до меня наконец дошло, что Алиса Джессел, Энн Хадерли и Эбигайл Хамиш — одно лицо.

Какое-то время мы оба не двигались. Ветер заметно усилился, и его гул, казалось, доносился из-под пола. Даже не гул, а треск. Она развернулась, проскочила к двери и открыла ее. Я увидел оранжевое сияние в коридоре у подножья лестницы. Воздух был раскален до предела.

Какое-то мгновение она стояла, держась за ручку двери, а потом спокойно вышла на лестничную площадку. Мне казалось, что она что-то говорит, но слова тонули в треске пожара. Потом она взялась за перила и стала спускаться по лестнице. Я чувствовал, как жар обжигает мне лицо, но не мог двигаться. На меня хлынул густой дым. Я расслышал собственный крик: «Алиса!» и упал на колени, задыхаясь. Подул горячий воздух, дым рассеялся, и сквозь пелену слез я увидел, что на лестнице никого нет.

Опять повалил дым, и мне пришлось вернуться в комнату, захлопнув за собой дверь. Настольная лампа излучала голубой свет; повинуясь слепому инстинкту, я пополз к портьерам. Раздвинув их, я увидел французские окна, узкую террасу и ночное небо; а чуть ниже — парапет и мерцающие под ним верхушки деревьев. Я распахнул окна и вдохнул свежий воздух. Дым стал рассеиваться.

Но где же пожарная бригада? Я слышал только звуки огня и никаких сирен, голосов, позывных. У меня закружилась голова; я пополз к парапету — это была кирпичная стенка высотой не более двух футов. Распластавшись за ним, я со всей силой держался за стену. Меня так и тянуло вниз, в полет, который должен был закончиться приземлением на стеклянную крышу оранжереи. В отсветах пламени бушевавшая вокруг дома растительность напоминала джунгли. Но именно они скрывали от соседей происходящее. Пока ни одно из стекол не лопнуло, но ждать оставалось недолго.

И никакой пожарной лестницы. Терраса тянулась по всей ширине дома, и с обеих сторон ее обрезала крыша. Единственной возможностью спасения представлялся дикий прыжок с левого угла, где деревья близко подступали к дому. Я представил себе, как ныряю в джунгли, и терраса как будто покачнулась подо мной.

Сирен по-прежнему не было слышно. Огонь, должно быть, бушевал в задней части дома, но ему недолго было добраться и к фасаду. Нужно было спешно искать другой выход. Я отполз от парапета, умудрился встать и поплелся обратно в комнату. Воздух здесь стал горячим, треск огня становился все громче, под дверью мерцала оранжевая полоска пламени, пожирающего лестницу.

Настольная лампа все еще горела. Я взглянул на мои письма к Алисе — свою растраченную жизнь; подумал о роскошной библиотеке Виолы, гибнущей внизу. Но была единственная вещь, которую я хотел спасти. Я схватил рукопись Виолы и сунул ее за пазуху, думая о том, что то же самое сделала Энн, но потом вспомнил, что и этого не было.

Куда бежать? Из-под двери повалил черный дым. Я понятия не имел, куда ведет другая дверь комнаты — та, что находилась в дальнем углу. Решив, что лучше разбиться, чем сгореть, я бросился к окнам и оттуда — на террасу, готовый прыгнуть. Я увидел маячившие внизу руины беседки, подумал об Алисе, мисс Хамиш, Стейплфилде — обо всем, что мне было дорого в этой жизни. Все оказалось фантомом, все ушло. Больше ничто не держало меня на земле, и не было другой жизни, которую можно было бы прожить заново, тогда чего же было бояться? Я мог просто закрыть глаза, прыгнуть вниз и исчезнуть навсегда.

Но тут огонь вырвался наружу, и ноги сами понесли меня вдоль террасы, а потом швырнули в гущу обдирающих кожу ветвей, и ощущение безумного полета сменилось осознанием того, что я каким-то образом зацепился за дерево. Сквозь дыру в парапете, оставшуюся после моего падения, мне было видно, что огонь уже вовсю хозяйничает на террасе. Язычки пламени поднимались все выше и, словно стаи бешеных птиц, устремлялись в ночное небо. Прижимая к груди рукопись, я кое-как стал спускаться вниз.