Штурмбаннфюрер СС Хайнц Линге считал себя самым счастливым человеком на свете.

Ему было двадцать девять лет, и девять из них он провел рядом с величайшим гением, которого знало человечество.

Даже если самому Хайнцу Линге и не суждены были выдающиеся деяния, место в истории он себе уже обеспечил. Великие люди отбрасывают длинные тени, и именно такой тенью стал он, Хайнц Линге. Безмолвной, как и положено тени. Никогда ни на шаг не отступающей от своего хозяина.

Даже Ганс Раттенхубер, свирепый телохранитель фюрера, не был так близок к нему, как Хайнц Линге. Раттенхубера фюрер отправил куда-то на Кавказ, и тот, скрипнув зубами, вынужден был подчиниться. Линге с гордостью подумал тогда про себя, что он ни за что не выполнил бы подобного приказа, потому что для него не было долга священнее и службы важнее, чем все время быть рядом с Адольфом Гитлером. Линге был готов умереть за фюрера, но оставить его одного, без своей молчаливой поддержки? Нет, никогда.

Линге знал, что его недолюбливают. Ему было все равно. За глаза его называли слугой и лакеем. Пусть. Хайнц Линге гордился своей должностью – камердинер фюрера. Он знал о желаниях и нуждах фюрера все. С Хайнца Линге начинается день великого человека и им же он и заканчивается. Гитлер был совой и, если приходилось вставать до одиннадцати, весь день чувствовал себя разбитым. Но и позже одиннадцати вставать не любил. Для пунктуального Линге было истинным наслаждением дежурить перед спальней фюрера, поглядывая на точнейший швейцарский хронометр. В 10.59 камердинер весь подбирался, взгляд его делался решительным и сосредоточенным, словно впереди ждала битва; наконец, когда тонкая секундная стрелка полностью обегала циферблат, Хайнц Линге набирал в легкие воздуха и негромко стучал в дверь спальни.

В этот момент он чувствовал особую важность своей работы, которую трудно было понять лицам не посвященным: он, мелкий человек, указывает вождю, когда нужно обратить высокое внимание на дела житейские, он отвечает за полноценный сон Гитлера, он следит за его одеждой и питанием, все он!..

Проходило еще несколько секунд, и из-за двери доносилось недовольное ворчание.

– Доброе утро, мой фюрер, – хорошо поставленным голосом приветствовал своего хозяина Линге. – Уже пора!

После этого он выжидал минуту или две. Потом вновь аккуратно стучал в дверь, открывал ее и ввозил в спальню фюрера столик с завтраком. Завтракал великий человек очень скромно: пил свой любимый чай «Роннефельдт», размачивая в нем овсяное печенье, ел нарезанные тонкими дольками яблоки. Фюрера уже несколько лет мучили боли в кишечнике, поэтому в еде он был весьма воздержан.

После завтрака приходила пора принимать лекарства, прописанные доктором Морелем. За спиной у фюрера Теодора Мореля называли шарлатаном и шептались, что от его сомнительных лекарств пациенту становится только хуже. Однако Линге очень уважал Мореля, бывшего некогда самым дорогим венерологом Берлина. Его консультации стоили больших денег, однако Линге, подхватившего дурную болезнь у одной венгерской певички, доктор вылечил совершенно бесплатно. С тех пор Линге испытывал к Морелю почти безграничное доверие, а потому не ведал сомнений, давая фюреру изготовленные им порошки.

Процедура завершалась закапыванием в глаза Гитлеру специальных капель на основе раствора опия. Линге научился это делать так аккуратно, что фюрер даже не морщился. Через несколько минут разноцветные глаза великого человека приобретали нормальный ярко-голубой цвет. Камердинер наблюдал за этим превращением благоговейно, не позволяя себе ни малейшего проявления любопытства. В конце концов, если фюрер не хочет показываться на публике с разноцветными глазами, у него наверняка есть на то веские причины.

Покончив с лекарствами, Линге увозил столик с остатками завтрака и приносил Гитлеру свежую прессу и очки в простой стальной оправе. Фюрер читал много и быстро: толстая стопка немецких, английских, американских и французских газет проглатывалась им за час. К половине первого фюрер вставал с постели, будучи в курсе важнейших новостей мировой политики.

Линге помогал вождю нации одеться, придирчиво осматривая его дневное платье. Гитлер придавал большое значение своему внешнему виду, и Линге, зная об этом, порой осмеливался давать великому человеку советы. «Мой фюрер, у вас на шее растет неаккуратный волос. Позвольте его выщипать». Или: «Эта сорочка не совсем подходит под цвет ваших туфель, мой фюрер. Позвольте предложить вам другую». Ощущение некоей тайной интимности, которое Линге испытывал в такие минуты, наполняло его восторгом.

Счастье – быть рядом с фюрером! Счастье – быть полезным фюреру!

Хайнц Линге был благодарен судьбе за то, что она дала ему такую возможность. И относился к своим обязанностям с величайшим тщанием.

Он сознательно лишал себя всего, что можно было бы назвать личной жизнью. Даже спал, как правило, не в собственной постели, но на стуле подле дверей спальни Адольфа Гитлера – чтобы в случае необходимости сразу же поднести тому стакан воды или лекарство. Узнав о такой самоотверженности своего камердинера, Гитлер распорядился заменить неудобный стул уютным мягким креслом. Но то было в Берлине, а здесь, в полевых условиях, приходилось довольствоваться расстеленным на полу тюфяком, набитым сухой травой.

Впрочем, Линге не жаловался. Спать на тюфяке было даже приятно – ноздри щекотал незнакомый дикий запах русских трав. В открытые окна задувал легкий ночной ветерок, в саду неумолчно стрекотали кузнечики. Иногда Линге просыпался среди ночи от странного и неприятного ощущения: ему казалось, что большая, как плошка, Луна пристально смотрит на него с бархатно-черных небес.

Но на этот раз все было по-другому.

Он проснулся от крика. Мгновенно стряхнул с себя паутину сновидения (привиделось что-то несерьезное – канкан в берлинском кабаре), вскочил на ноги, нашаривая на поясе кобуру. Спал Линге полностью одетым и при оружии.

Крик доносился из спальни фюрера.

На веранду, громко бухая сапогами, уже вбегали охранники во главе с капитаном Бауэром, которого Раттенхубер, уезжая, назначил своим преемником. Бауэр нравился камердинеру – молодой, исполнительный, не такой высокомерный, как Раттенхубер, да и к нему, Линге, относится как к равному. Вот и сейчас Бауэр прежде всего спросил:

– Что случилось, Хайнц?

Линге бросил быстрый взгляд на дверь.

– Вероятно, ночной кошмар.

Сказав это, он понял, что опасается заходить в спальню к фюреру. Но Бауэр тоже не горел желанием идти первым.

– Вам следует проверить, все ли в порядке, Хайнц.

Он был прав. Линге одернул мундир и сделал шаг к двери.

Фюрер порой кричал во сне – ему снились сражения Первой мировой, облака газа, наползающие на немецкие окопы, солдаты, выкашливающие свои легкие. Возможно, так было и на этот раз. И все же требовалось удостовериться, что фюрер жив и здоров.

Линге осторожно постучал в дверь.

И вздрогнул, отпрянув: из спальни донесся новый крик, полный животного ужаса.

– Заходите! – зашипел за спиной Линге Бауэр. – Что вы медлите?

Линге с трудом проглотил скопившуюся во рту слюну. В горле встал ком, в животе заледенело: из спальни текла тяжелая волна страха, он чувствовал ее, как если бы это был сильный порыв холодного ветра прямо в лицо. И Линге, несмотря на собачью преданность вождю, медлил, никак не решаясь перешагнуть порог.

– Черт вас побери! – рявкнул Бауэр. – Пустите!

Этот крик вывел Линге из ступора. Он оттолкнул капитана и решительно повернул ручку двери.

В спальне горел свет – крохотный красный ночник, стоявший на столике у изголовья кровати Гитлера.

Сам фюрер сидел на кровати, обхватив руками колени и трясся от ужаса. При виде ворвавшегося в спальню Линге он перестал кричать и ткнул дрожащей рукой куда-то в темноту.

– Там! – каркнул Гитлер хриплым голосом. – Там, там, в углу!

Камердинер сделал несколько неуверенных шагов в глубину комнаты. Ему показалось, что во мраке действительно затаилось нечто – какой-то неясный силуэт, размытый и зыбкий, колебался, подобно медузе в толще воды, хотя это могло быть всего лишь игрой ночных теней.

– Капитан! – крикнул Линге, расстегивая кобуру. – Включите свет!

Сейчас же в спину ему ударили лучи мощных фонарей охраны. Силуэт на мгновение стал четче, теперь Линге был почти уверен, что перед ним человек, разве что прозрачный как медуза – свет фонарей проходил сквозь него, как через мутноватое стекло. Камердинер вырвал из кобуры пистолет и прицелился в прозрачного человека.

– Стоять! Руки вверх!

– Нет! – тонко вскрикнул за его спиной фюрер.

От неожиданности Линге обернулся.

– Не смейте стрелять! Это же он! Он! – истерически кричал Гитлер.

Ворвавшиеся в спальню люди Бауэра замерли с оружием в руках. По комнате заметались лучи фонарей, но прозрачный силуэт уже исчез, словно растворился в воздухе.

Бауэр подошел к Линге и тронул его за локоть.

– Что вы видели, Хайнц?

Камердинер пожал плечами.

– Как будто чью-то тень... потом я на мгновение отвернулся, и тень пропала.

– Обыщите помещение, – приказал Бауэр охранникам. Линге сунул пистолет обратно в кобуру и приблизился к Гитлеру.

– С вами все в порядке, мой фюрер?

Какой глупый вопрос! То, что с фюрером творилось что-то неладное, было видно невооруженным глазом. На землистом лице великого человека выступил пот, губы побелели и тряслись. Гитлер дрожал так, что тяжелая кровать с панцирной сеткой ходила под ним ходуном.

– Вы видели, Дитрих? – пробормотал он, всхлипывая. – Вы видели?

– Я не Дитрих, мой фюрер. Я Хайнц Линге, ваш камердинер.

– Он пришел! – Гитлер, казалось, не слышал его. – Он снова пришел сюда! Сюда!

Внезапно фюрер подался вперед и схватил Линге за рукав.

– Но ведь здесь же не Байройт! Скажите, мы же не в Байройте? И это не дом Вагнера?

– Нет, мой фюрер, – Линге изо всех сил старался, чтобы его голос звучал спокойно. – Мы не в Байройте. Мы вообще не в Германии, мой фюрер, мы в вашей ставке «Вервольф» на Украине.

Сердце Линге бешено колотилось. «Неужели фюрер сошел с ума? – думал он растерянно. – И что же тогда делать? Надо срочно вызвать доктора Мореля... но ведь он остался в Берлине! Сколько потребуется времени, чтобы организовать самолет? И где все это время держать фюрера? Если в таком состоянии его увидят генералы, это конец...»

– Хайнц? – спросил вдруг Гитлер слабым, но куда более спокойным голосом. – Это ты, Хайнц? Как хорошо... мне показалось, что со мною Эккарт и мы снова в Байройте, как двадцать лет тому назад...

– Все хорошо, мой фюрер, – от облегчения Линге позволил себе приобнять фюрера за плечи и погладить по дрожащей руке. – Ваш верный старина Хайнц с вами, вам ничего не угрожает. Вам приснился сон, просто страшный сон. Сейчас я дам вам успокоительную микстуру, и все пройдет...

– Нет, – живо возразил Гитлер, – это был не сон! Я видел его, видел явственно. Вон там, в углу!

– Мы никого не нашли, – хмуро сказал капитан Бауэр. – В спальне никого нет, окно закрыто, по периметру расставлены мои люди. Проникнуть в дом невозможно.

– Что делают здесь эти дуболомы из охраны? – прошептал Гитлер на ухо своему камердинеру. – Ясно же, что они никого и никогда не найдут!

– Фюрер просит всех покинуть помещение, – хорошо поставленным голосом распорядился Линге. Гитлер благодарно сжал его руку холодными, как у покойника, пальцами.

– Хайнц, – прошептал он, когда за последним охранником закрылась дверь, – ты ведь тоже его видел, не так ли?

Линге заколебался. Подтвердить слова фюрера? А вдруг это вызовет очередной приступ паники? Солгать? Но ведь невозможно лгать вождю нации!

– Ты тоже его видел, – настойчиво повторил Гитлер. – Он стоял возле той стены!

– Что-то я определенно видел, мой фюрер, – ответил камердинер, тщательно выбирая слова. – Очертания человеческой фигуры... но я не уверен...

– Потому что она была прозрачной, – Гитлер успокаивался на глазах. – Человек в углу был прозрачным, будто стекло!

– Но ведь это невозможно, мой фюрер, – рассудительно сказал Линге. – Нам с вами наверняка показалось. Знаете, ночью, бывает, и не такое привидится...

Гитлер натянул одеяло почти до ушей, как это делают боящиеся темноты дети.

– Это было не привидение, мой добрый Хайнц. Это был он! Он!

«Ох, только бы не новый приступ!» – подумал Линге.

– Кто «он», мой фюрер?

Гитлер ответил не сразу. Лицо его вдруг осунулось, постарело.

– Их называют Высшими Неизвестными, – прошептал он, наконец. – Они приходят из подземного мира. Ты знаешь, Хайнц, что мы живем в перевернутом мире?

Подтверждались худшие опасения Линге.

– Нет, мой фюрер. По правде говоря, я ничего в этом не смыслю. Я ведь простой рабочий, не закончил даже училища...

«И никогда бы не попал в ваши личные камердинеры, если бы не рыжий шваб Зепп Дитрих, герой Первой мировой, которому почему-то приглянулся верзила-каменщик», – мог бы добавить Линге, если бы отличался разговорчивостью. Ах, как бы ему хотелось сейчас отвлечь обожаемого фюрера пустой болтовней! К несчастью, от природы он был не слишком словоохотлив. Это качество, обычно весьма полезное для слуги, сейчас обернулось досадным недостатком.

– Чепуха, Хайнц, – махнул рукой Гитлер. Его снова начало трясти. – Такому не учат ни в школах, ни даже в университетах! Это тайна, Хайнц, и немногие в нее посвящены.

Только сейчас Линге почувствовал, что от Гитлера несет потом – кислой, удушливой прелью больного тела, и, несмотря на всю свою любовь к великому человеку, камердинер постарался незаметно отодвинуться подальше.

– Мы живем в полости бесконечной скалы, – говорил между тем фюрер, бросая опасливые взгляды в темный угол спальни. – То, что люди принимают за небо, не больше, чем скопление газов, просачивающихся через трещины в камне. Нет никакого космоса, Хайнц, нет никаких звезд – все это оптическая иллюзия. Есть только Солнце и Луна, которые находятся в центре нашего мира. Но они меньше, гораздо меньше, чем мы привыкли думать...

Линге слушал его вполуха, пытаясь вспомнить, где же успокоительная микстура.

– Под нашими ногами – бесконечная твердь. Но в ней есть и другие пустоты, во всем подобные той, которую мы считаем своей вселенной. В одной из таких пустот и обитают они.

Гитлер многозначительно замолчал, и Линге, чтобы не показаться невежливым, вынужден был переспросить:

– Кто такие «они», мой фюрер?

– Высшие Неизвестные! Господа Глубин!

– Понятно, – сокрушенно покачал головой Линге. – Мне кажется, вам необходимо поспать, мой фюрер. Сейчас я дам вам лекарство, вы успокоитесь и заснете. А утром даже и не вспомните, что вас ночью так напугало.

– Чертов болван! – вспылил Гитлер. – Я рассказываю тебе то, чего не должен знать никто из живущих, а ты болтаешь о микстуре!

Линге, давно привыкший к внезапным вспышкам гнева великого человека, только вздохнул.

– Они приходят оттуда! Из царства Агартхи! Я думал, что больше никогда не увижу их... Хайнц, впервые я увидел Высшего Неизвестного двадцать лет назад, и он напугал меня. Мне было жутко в его присутствии! Я весь дрожал, кровь застыла у меня в жилах. От него исходила сила, понимаешь? Настоящая сила. Ведь Высшие Неизвестные владеют тайнами вриля...

«Начал заговариваться, – подумал Линге. – Надо поскорей дать ему лекарство!»

– Простите, мой фюрер, – сказал он, поднимаясь. – Я только возьму микстуру и тотчас вернусь.

– Нет! – взвизгнул Гитлер, цепляясь за его китель. – Не оставляй меня, Хайнц! Он где-то здесь, я чувствую!

– Здесь никого нет, люди Бауэра облазили каждую щель, – Линге пытался высвободиться, но безуспешно – фюрер вцепился в китель мертвой хваткой. – Я вернусь через минуту, обещаю!

– Не оставляй меня, Хайнц, – жалобно простонал Гитлер. – Не нужно микстуры, просто посиди со мной. Мне так страшно...

Линге опустился обратно на стул. Фюрер облегченно откинулся на подушки и прикрыл глаза. Лицо его приобрело почти умиротворенное выражение.

– Сначала я думал, что до меня добрался японец, – непонятно пробормотал он, – ведь у него есть змея, с ней он может проникнуть всюду. Но японец пришел бы убить меня, а тот, кого ты видел, явился не за этим.

Голос Гитлера слабел, делался все глуше и тише. Однако Линге видел, что к щекам фюрера мало-помалу приливает кровь, восковая бледность, делавшая его лицо похожим на посмертную маску, понемногу отступает.

– Он приходил напомнить мне про обещание, – едва слышно прошептал Гитлер. – Про договор, заключенный двадцать лет назад в Байройте, в доме Рихарда Вагнера...

Шепот его стал совсем неразборчивым. Да Линге и не пытался к нему прислушиваться. Просто сидел и ждал, пока фюрер заснет.

Хайнц Линге был напрочь лишен воображения и не верил в призраков.

Когда великий человек начал негромко похрапывать, камердинер осторожно поправил почти сползшее на пол одеяло и подоткнул подушку повыше. Затем поудобнее устроился на своем жестком стуле и, выложив на всякий случай пистолет на тумбочку перед собой, принялся ждать, когда же закончится эта безумная ночь.

Мария фон Белов делала утреннюю гимнастику.

Она вставала в половине шестого утра и сорок пять минут выполняла упражнения по сложной методике доктора Крегера, включавшей изощренные практики Индии и Китая. Мария изгибалась змеей, до хруста растягивала мышцы, принимала позы, напоминавшие рисунки на стенах древних храмов Востока. Еще пятнадцать минут посвящались силовой гимнастике: Мария работала с гантелями и небольшой штангой. Затем полчаса боксировала с белобрысым Михелем из второй роты, чемпионом Баварии в легком весе. Ровно в семь фон Белов, скрывшись от нескромных глаз за раскладной китайской ширмой, обливалась двумя ведрами ледяной воды, набранной в ближайшей горной речке. Дивизия генерала Ланца продвигалась к перевалам быстро, и чем ближе становились сверкающие вершины, тем холоднее была вода из горных рек.

Обливаясь, Мария напевала – то арию «Сон Эльзы» из вагнеровского «Лоэнгрина», то что-нибудь легкое, вроде модной «Эрики»[1]. При этом она никогда не сбивалась с ритма и не фальшивила – у нее был абсолютный музыкальный слух.

Иоганн Раттенхубер, в обязанности которого входило обеспечение безопасности фон Белов, поначалу беспокоился за здоровье своей подопечной, но быстро понял, что никакие ледяные ванны Марии не страшны. Фон Белов была настоящим идеалом арийской женщины, словно родившейся в снегах Гипербореи. После обливания, которое любого другого превратило бы в дрожащего от холода цыпленка, она выглядела свежо и бодро, как иная женщина – после ароматической ванны. Кожа Марии, обычно молочно-белая, слегка розовела от приливавшей к ней крови – вот и все.

Мария фон Белов вышла из-за ширмы, вытирая белокурые волосы жестким полотенцем. Глаза ее сверкали, на губах играла улыбка.

– Потрясающее удовольствие, – сообщила она Раттенхуберу. – Вам непременно стоит попробовать, Ганс.

– Обязательно попробую, – в который раз согласился Раттенхубер.

«Не хватало мне только слечь с воспалением легких», – подумал он про себя.

– Сегодня мы доберемся до Туманлы-Кёль[2], – сказала фон Белов. – Можно будет поужинать свежевыловленной форелью.

Как и фюрер, она была убежденной вегетарианкой.

– Я бы предпочел хорошую свиную отбивную, – буркнул Раттенхубер.

Он уже по горло был сыт бараниной, которой щедро потчевали немцев местные жители. Что поделать – туземцы были мусульманами и свинью считали нечистым животным.

– Когда доберемся до места, я обещаю вам целого поросенка, – засмеялась фон Белов. – Грузины делают превосходный свиной шашлык.

– Боюсь, это будет еще нескоро. Чтобы попасть в Грузию, нам предстоит пройти через эти горы.

– Великолепные, правда? Какая дикая мощь! Альпы – карлики по сравнению с этими исполинами!

Раттенхубер пожал плечами.

– Если верить справочникам, самая высокая точка Кавказских гор всего лишь на восемьсот метров выше Монблана.

– Вы неисправимый зануда, Ганс, – фон Белов слегка стукнула его полотенцем. – В вас нет никакой романтики. Мы на пороге древней горной страны, полной загадок и тайн, а вы высчитываете какие-то метры!

– От этих метров зависит успех вашей миссии, – сухо сказал Раттенхубер. – И, что, возможно, менее существенно, наши жизни.

– Бросьте! Бояться нечего, у русских нет войск на перевалах. А когда бравые егеря генерала Ланца укрепятся на Большом Кавказском хребте, Грузия сама упадет к нашим ногам, как спелое яблоко.

Генерал Хуберт Ланц командовал одним из лучших соединений вермахта – 1-й горнопехотной дивизией «Эдельвейс». На форменных бергмютце[3] егерей Ланца красовался благородный снежный цветок – серебристый, с тычинками, покрытыми золотистым лаком.

Горные егеря были элитными солдатами рейха. В дивизию набирали только уроженцев горных областей Баварии, Тироля, Судет не младше двадцати четырех лет, имевших альпинистскую либо горнолыжную подготовку. В самом начале войны «Эдельвейс» за несколько часов захватил перевал Дукла на границе Польши и Чехословакии, затем стремительно выбил югославскую пограничную стражу с казавшихся неприступными горных застав. Офицеры «Эдельвейса» были прекрасными спортсменами и многие из них хорошо знали эти горы – с середины 30-х годов «туристы» и «скалолазы» из Третьего Рейха появлялись на Кавказе с завидной регулярностью. А сам генерал Ланц не раз совершал восхождения со знаменитыми советскими альпинистами, хорошо говорил по-русски, умел объясняться и на туземных наречиях.

Егеря были отлично экипированы. Удобная крепкая горная обувь и верхняя одежда, палатки, спальные мешки, походные индивидуальные кухни, спиртовки с запасами сухого горючего, примусы, темные очки. Предусмотрено было все – никакие неожиданности вроде той, что подстерегла вермахт прошлой зимой под Москвой, «Эдельвейсу» не грозили.

Но самое главное – в распоряжении генерала Ланца были карты – подробнейшие, нарисованные с истинно немецкой тщательностью. Продвижение «Эдельвейса» к перевалам Большого Кавказского хребта было распланировано с точностью до часа.

– Мне бы ваш оптимизм, – проворчал Раттенхубер.

У него было плохое настроение. Строго говоря, плохое настроение не оставляло его с того момента, как они покинули ставку. Раттенхубер чувствовал себя не в своей тарелке – он занимался вовсе не тем, чем привык заниматься последние восемь лет. Да, капитан Бауэр сообразительный и расторопный офицер, он даже чем-то напоминал Раттенхуберу его самого в молодости, но можно ли на него положиться во всем, что касалось безопасности фюрера? Ладно бы еще в Берлине, но в двухстах километрах от линии фронта?

Иоганн Раттенхубер не мог дождаться момента, когда Мария фон Белов отыщет, наконец, тот предмет, ради которого он вынужден был оставить фюрера. Его не слишком интересовало, что это за предмет. Сила орла, продемонстрированная ему Гитлером, произвела на начальника охраны определенное впечатление, но не убедила в том, что на свете существует волшебство и магические артефакты. Еще служа в мюнхенской полиции, он навидался всякого. Слепой медвежатник Отто Хирш вскрывал сложнейшие кодовые замки за десять минут. Мошенник Гвидо Лаузе, известный под кличкой «Бульдожка», однажды получил в городском банке Бамберги двести тысяч рейхсмарок за листок бумаги, на котором были нарисованы какие-то закорючки. Кассир, выдавший ему деньги, клялся, что видел перед собой заверенный печатями вексель австрийского «Кредитанштальта». Бандит и убийца Дитмар Штрекер, которого этапировали в мюнхенскую тюрьму четверо бывалых конвойных, исчез прямо у них на глазах, словно растворившееся в воздухе привидение. Спустя два года Штрекера застрелили в Дрездене при попытке ограбить ювелирный магазин, так что теперь и спросить не у кого, каким образом он тогда сбежал. Но так ли это важно? Раттенхубер привык иметь дело с фактами, а не с теориями. У фюрера есть предмет, позволяющий внушать людям любые мысли? Прекрасно. Где-то существует другой предмет, владелец которого способен перемещаться в любую точку мира? Сомнительно, но допустим. Допустим, потому что, не веря в волшебство, Раттенхубер все же признавал существование неких сил, недоступных его простому уму. Если он будет верить в духов, материализующихся в спальне фюрера, его нужно будет уволить с поста за профессиональную непригодность. Но если он не примет в расчет вероятность появления рядом с Гитлером злоумышленника, придумавшего какую-то дьявольскую хитрость, грош ему цена как охраннику.

Поэтому Раттенхубер не считал, что Мария фон Белов занимается ненужным делом. Вот только участвовать в этой авантюре самому у него не было ни малейшего желания.

– Опять вы ворчите, Ганс, – укорила его Мария. – Хоть бы красотами окружающего пейзажа полюбовались, что ли! В Германии такой первобытной красоты не найдешь!

Места, по которым продвигалась дивизия «Эдельвейс», действительно были очень живописны.

Впереди высились снежные вершины Большого Кавказского хребта, подсвеченные лучами утреннего солнца. Узкая дорога, уводившая вверх, к перевалу Клухор, вилась среди сосен высоко над долиной реки с варварским именем Теберда. Где-то там, за скальными стенами, притаился горный проход, по которому Мария фон Белов намеревалась проникнуть в Грузию.

– Слишком много зелени, – пробурчал Раттенхубер. – На месте русских я бы спрятал стрелков вон там, наверху – оттуда вся дорога как на ладони.

– Да успокойтесь вы, Ганс! Нет здесь никаких русских. У генерала Ланца превосходно налажена разведка, если кто-то и решит устроить нам засаду, мы узнаем об этом заранее. Но устраивать засаду некому.

Фон Белов была права.

Русские стягивали силы к побережью, опасаясь прорыва немцев к Туапсе. Для обороны нефтяных промыслов Грозного с побережья Каспийского моря были переброшены войска 44-й армии, усиленные стрелковыми дивизиями и танковыми бригадами с советско-турецкой границы. Но между этими двумя мощными группировками образовался разрыв, в который и вклинился 49-й горнопехотный корпус генерала Конрада, куда входила дивизия «Эдельвейс». Путь к перевалам Большого Кавказского хребта от Санчаро до Эльбруса был открыт.

Но Иоганн Раттенхубер не склонен был недооценивать русских.

Они с Марией фон Белов прибыли на Кавказ с частями 3-й танковой дивизии генерала Брейта, наступавшими со стороны Невинномысска. Раттенхубер невольно оказался свидетелем штурма Пятигорска – города, где не было советских войск. Русские ушли к Минеральным Водам, оставив в Пятигорске только курсантов тракторного училища.

Это были даже не военные. Это были зеленые юнцы, учившиеся собирать сельскохозяйственные машины!

Но эти чертовы курсанты сумели обшить листовой сталью быстроходный гусеничный трактор и установить на нем пулемет! Почти два часа безумная машина с грохотом носилась по городу, а засевшие в ней курсанты поливали автоматными очередями танкистов Брейта и поджигали боевую технику «коктейлем Молотова». Их удалось остановить, только загнав в ловушку между двумя танками, расстрелявшими трактор в упор. Генерал Брейт, умевший уважать настоящее мужество, распорядился похоронить экипаж трактора с воинскими почестями.

Одним трактором дело не ограничилось. Курсанты, раздобывшие откуда-то оружие, устроили настоящую партизанскую войну в городе. За сутки мотопехота, прочесывавшая Пятигорск по квадратам, уничтожила десятки курсантов, но и потери Брейта оказались неожиданно высокими. А прорыв к подножию горы Машук стоил ему целой роты – притом, что русских, оборонявших высоту, было всего пятнадцать человек.

Поэтому Раттенхубер не разделял оптимизма своей подопечной. Его несколько утешало то обстоятельство, что работа разведки в дивизии «Эдельвейс» действительно была на высоком уровне. Перед втягивавшимися в ущелье Теберды немецкими колоннами скользили умевшие оставаться невидимыми даже на голом горном склоне егеря из 98-го полка, прошедшие суровую тренировку в Швейцарских Альпах. А в нескольких километрах впереди основных сил двигался отряд всадников из перешедших на сторону немцев черкесских джигитов. На них генерал Ланц возлагал особые надежды.

– Что ж, пора и в дорогу!

Наголо бритый шарфюрер Фрицци, выполнявший при Марии роль денщика, подвел к ней буланого кабардинского жеребца, подарок местного «князя». Мария вскочила в седло с легкостью, выдававшей годы занятий верховой ездой. Раттенхуберу на коне ездить не нравилось, он предпочитал бронетехнику, но «Эдельвейс» двигался к перевалам налегке.

– Шарфюрер, – строго сказала Мария своему денщику, – мы с оберфюрером поедем вперед. Ты остаешься при штабе дивизии для связи с Берлином.

Фрицци недовольно покосился на Раттенхубера, но ничего не сказал, ограничившись кивком бритой головы. Иногда Иоганну казалось, что денщик ревнует к нему свою хозяйку – совершенно абсурдное предположение, конечно. Во-первых, он не давал для этого ни малейшего повода, а во-вторых, слыханное ли дело, чтобы низший чин мог позволить себе подобные чувства?

Стараясь не смотреть на насупившегося шарфюрера, Иоганн взобрался на свою флегматичную кобылку и заерзал в седле, устраиваясь поудобнее.

Егеря уже построились для дневного перехода и обменивались шутками в ожидании приказа. Раттенхубер вслед за Марией фон Белов проскакал в голову колонны, кожей ощущая на себе насмешливые взгляды солдат. В его возрасте и с его комплекцией изображать из себя героя Карла Мая по меньшей мере глупо.

Сам генерал Ланц вместе со своим любимчиком гауптманном Гротом ехал в открытой машине, представляя собой, на взгляд Раттенхубера, отличную мишень для затаившегося где-нибудь в лесу снайпера. Увидев Марию, генерал приветливо помахал ей рукой.

– Приветствую нашу амазонку! Вы сегодня очаровательны, впрочем, как и всегда!

Хайнц Грот молча приложил ладонь к околышу своей горной шапки, на которой, кроме металлического цветка, красовалось орлиное перо – отличительный знак, символизировавший особую миссию его подразделения. Миссия официально держалась в секрете, но Раттенхубер знал, что альпинисты Грота должны взойти на Эльбрус и установить там черно-красное знамя Рейха.

– Если не возражаете, генерал, мы с оберфюрером поедем впереди. Мне необходимо провести рекогносцировку.

– Вам? – засмеялся Ланц. – Вы решили заняться стратегией, моя милая фрау? Оставьте это ремесло мужчинам.

– Под рекогносцировкой я имела в виду нечто, не относящееся к военным действиям. Не помню, говорила ли я вам, но мне приходилось бывать в этих местах.

– Какое совпадение, мне тоже! Я поднимался на Эльбрус в 1936 году. Но я не знал, что вы увлекаетесь альпинизмом.

– Вовсе нет. Я участвовала в археологической экспедиции, которая искала на Кавказе следы арийской культуры. В основном мы работали по ту сторону хребта, но мне по делам несколько раз приходилось ездить в Майкоп. Поэтому дорога на Сухуми мне хорошо знакома.

Шофер Ланца вел машину небыстро, объезжая рытвины и ухабы, и Марии, чтобы продолжать беседу, приходилось сдерживать своего норовистого жеребца.

– Удалось ли вам обнаружить что-либо интересное? – вежливо поинтересовался капитан Грот.

– В общем, да. Кстати, впереди нас ждет довольно любопытный памятник – древнее кладбище, вырубленное в скалах. Еще недавно там находили золотые украшения, выполненные в нордическом стиле.

– Не говорите об этом моим егерям, – усмехнулся Ланц. – Иначе кто-нибудь из них непременно захочет взобраться на скалы и порыться в старых костях.

Марии фон Белов надоело гарцевать возле ползущей с черепашьей скоростью машины.

– Итак, генерал, вы не возражаете?..

– Пожалуйста, – Ланц пожал плечами. – Дорога до самого озера совершенно безопасна.

Мария ослабила повод и жеребец тут же унес ее довольно далеко вперед. Раттенхубер пришпорил свою кобылу и последовал за доставлявшей ему столько хлопот амазонкой.

Некоторое время они скакали бок о бок по пустынной лесной дороге. Высокие сосны заслоняли небо, внизу билась о камни неистовая горная река. Внезапно Мария наклонилась к Раттенхуберу и тронула его за плечо.

– Смотрите, вон там!

Иоганн проследил за ее взглядом. На противоположном берегу ущелья, между двух огромных глыб, будто рассеченных взмахом великанского топора, застыла изящная серна. На миг Раттенхубер пожалел, что с ним нет его любимого «Зауэра» – с такого расстояния он наверняка уложил бы красивое животное. А из MP-40, который висел у него за спиной, стрелять было бессмысленно – только патроны тратить.

– Они здесь совсем не боятся людей, – крикнула Мария. – Три года назад в тех местах, куда мы направляемся, косули ели у меня из рук!

– Неужели горцы не любят охоту?

– Любят, конечно. Но стреляют в основном вепрей, иногда – медведей. Убить косулю считается грехом.

«Дикари», – подумал Раттенхубер.

Впереди послышался топот копыт. Кто-то скакал им навстречу, невидимый за поворотом дороги. Раттенхубер расстегнул кобуру и положил руку на рукоять пистолета.

Предосторожность оказалась излишней – это был один из разведчиков-добровольцев, кривой Абдул. Абдулу было хорошо за сорок, в молодости он успел некоторое время побыть разбойником – впрочем, как сообщила Мария Раттенхуберу, все черкесы в той или иной степени были разбойниками, даже само название их народа означало «головорезы». При Советах Абдул несколько лет отсидел в тюрьме и вышел обозленный на весь мир, а особенно на коммунистов и русских. Немцев, напротив, он очень уважал, а у генерала Ланца ходил в кунаках еще с довоенных времен, когда тот покорял кавказские вершины под личиной мирного альпиниста.

– Салям, генерал, – поздоровался Абдул с Раттенхубером. Генералами у него были все немецкие офицеры в чине выше майора. Затем перевел взгляд на Марию фон Белов и вежливо дотронулся правой рукой до своей шапки. – Фйэохъус апщий, госпожа!

– Что он сказал? – спросил Раттенхубер.

– Пожелал нам доброго пути, – ответила фон Белов и обратилась к черкесу по-русски – этот язык Раттенхубер немного понимал.

– Все ли спокойно впереди?

Абдул наклонил голову – на затылке у него была лысина, похожая на круглую поляну посреди спутанного черного кустарника.

– Все спокойно, – подтвердил он. – Русские засели на перевале Клухор, но их очень мало.

Из последовавшего затем разговора Раттенхубер почти ничего не понял. Мария спрашивала про какие-то пещеры, Абдул отвечал неохотно и все время порывался уехать, но фон Белов его не отпускала. В конце концов она смилостивилась и разрешила черкесу продолжить путь.

– О чем вы говорили? – поинтересовался Иоганн.

– О, пустяки, – махнула рукой Мария. – Ничего существенного. Я спросила, поднимался ли он на скалы над древним кладбищем. Он пытался отрицать, но в конце концов сознался. Слухи о золоте притягивают таких людей.

– Но вы же сами сказали Ланцу, что в пещерах находили золото.

– Не так много. Всего лишь несколько тонких пластин общим весом не более двухсот граммов. На самом деле на этом кладбище есть кое-что поценнее золота.

– Что же?

– Скоро увидите сами.

«Не хватало мне еще помогать ей рыться в древних могилах», – с отвращением подумал Раттенхубер.

– Надеетесь найти там этого вашего мангуста?

Мария фон Белов удивленно посмотрела на него и расхохоталась.

– Разумеется, нет! Такие вещи просто так на дороге не валяются. Чтобы их найти, нужно потрудиться... да и «найти» – еще не значит «взять». Но в склепах может обнаружиться кое-что важное, то, что поможет нам найти дорогу к мангусту.

– Хотите говорить загадками – дело ваше, – буркнул Раттенхубер.

За иссеченным трещинами скальным выступом, похожим на вытянутое морщинистое лицо, дорога раздваивалась. Одна тропа уходила вниз, в долину, другая вела к не внушавшему доверия мосту через бурную речку Уллу-Муруджу. Мария без колебаний направила своего жеребца по второй тропе.

– Хорошо, что у генерала Ланца нет тяжелой бронетехники, – пробормотал Раттенхубер. Мост выглядел старым и явно нуждался в ремонте. Река под ним ярилась, словно пытаясь прогрызть и без того ветхие опоры.

– Иоганн! – крикнула ускакавшая вперед Мария фон Белов. – Не бойтесь, он под вами не развалится. Он стоит здесь с восемнадцатого века!

Подивившись отсутствию логики в словах своей подопечной, Раттенхубер все же рискнул пересечь мост. На том берегу лес поредел, дорогу ограждали серо-желтые скалы, подножие которых густо поросло мхом.

– Отсюда до кладбища полчаса быстрой езды. Не волнуйтесь, вам не придется шарить в костях, этим я займусь сама!

– Надеюсь, – холодно ответил Раттенхубер.

Мария фон Белов обернулась к нему с лукавой улыбкой.

– Вы останетесь внизу, чтобы охранять меня от диких медведей. Вы же не боитесь медведей, Ганс?

– Я боюсь только идиотов, – честно ответил Раттенхубер. – Они непредсказуемы. А медведи, напротив, очень умные существа.

Он, не отрываясь, смотрел на покрытый изумрудным ковром мха противоположный склон ущелья. Что-то на том берегу тревожило Раттенхубера. Ничего определенного – разве что птица, с гортанным криком взлетевшая с крутолобого валуна – кто-то ее спугнул? Иоганн поднес к глазам бинокль – склон приблизился. Камни, скальные выступы, все в густой зелени. Вроде бы ничего подозрительного. Но откуда же тогда это неприятное ощущение, будто за ними наблюдают?

– Тогда – за мной! – крикнула Мария фон Белов, стегнув своего жеребца. Дорога, извиваясь змеей, уползала все выше в горы. Вскоре над головой вновь замелькали сосновые лапы – дорога нырнула в лес.

Заросший деревьями склон круто уходил вниз, где под скальным навесом грохотала река. По правую руку сосны, цепляясь могучими корнями за каменистый косогор, пронзали макушками ярко-голубое небо. «Здесь рота может остановить дивизию», – подумал Раттенхубер.

Под сводами леса они ехали недолго – вскоре деревья начали расступаться в стороны, открывая удивительной красоты поляны, за которыми поднимались отвесные стены иззубренного, как клинок старой сабли, хребта. Позади остались теснины Гоначхира, залитые яростным кавказским солнцем. Впереди лежало нагромождение скал, огромных глыб, будто вырванных из плоти гор и брошенных к их подножию, хаос каменных фигур, похожих на статуи безумного скульптора.

– А вот и кладбище, – Мария фон Белов протянула стек в направлении полуразрушенного массива, похожего на развалившуюся под тяжестью лет ступенчатую пирамиду. – Видите, вон там, за дольменом!

Что такое «дольмен», Раттенхубер не знал. Кладбище же показалось ему похожим на гнездо каких-то чудовищных термитов, источивших скалу, словно трухлявое дерево. Отверстия в скале начинались на уровне человеческого роста, так что до нижних можно было легко дотянуться рукой.

Мария соскользнула с седла и привязала своего жеребца к корявому стволу граба, росшего на берегу хрустально-чистого ручья. Раттенхубер тоже поспешил спешиться: верховая прогулка по горам здорово ему надоела.

– Прекрасное место для пикника, – Мария фон Белов извлекла из висевшей на боку кабардинца походной сумки моток веревки и крючья. – Я захватила с собой кое-какие продукты и была бы весьма признательна вам, Иоганн, если бы вы занялись приготовлением обеда. А я пока что навещу кое-кого там, наверху.

Раттенхубер скрипнул зубами, но промолчал. Он все чаще вспоминал историю о Геракле, который был вынужден три года служить капризной царице Омфале. Сейчас его заставляют кашеварить, а что будет дальше? Ах, если бы не приказ фюрера!..

– Обед я, разумеется, приготовлю, – сказал он, – но вас попрошу быть предельно осторожной. Мне трудновато будет защитить вас от падения с высоты на острые камни.

– О, Ганс, – засмеялась Мария фон Белов, – так у вас, оказывается, есть чувство юмора! Как это мило!

Видя, что Раттенхубер нахмурился, она вновь стала серьезной.

– За меня не беспокойтесь, на скалах я чувствую себя уверенно, как снежный барс. Хоть я и сказала Хуберту, что не увлекаюсь альпинизмом, кое-какие навыки у меня все же есть. В конце концов, я выросла в горах.

– Где же именно? – поинтересовался Иоганн. Мария почти никогда не рассказывала о своем прошлом.

– Очень далеко, мой дорогой Ганс, в Южной Америке. Но хватит болтать – время дорого. Через час, самое большее – полтора – здесь окажется авангард Ланца.

Забросив веревку за спину, фон Белов направилась к изъеденной дырами скале, легко перепрыгивая с валуна на валун.

Раттенхубер проводил ее взглядом, потом прошелся вдоль ручья, оценивая выбранное Марией место с точки зрения специалиста по безопасности. Впереди, в направлении Клухорского перевала, дорога просматривалась на пару километров – можно было различить даже тонкую струйку дыма, поднимавшуюся над крышей крошечной горной хижины.

Хуже обстояло дело с флангами – по левую руку тянулся все тот же поросший мхом склон с выдающимся вперед крутолобым уступом, справа, в скальном лабиринте, можно было при желании спрятать целый батальон. Раттенхуберу было не по себе в этих горах. Он снял с плеча автомат и положил его на камни, тут же почувствовав себя голым.

Ощущение неясной опасности томило его все то время, что он ломал сухой кустарник и разжигал маленький костерок на берегу ручья. Мария фон Белов к этому моменту уже забралась почти под самый козырек скалы, превратившись в маленькую, прилепившуюся к отвесной стене фигурку. Над ее головой чернели три почти вертикальные щели – то был самый верхний ярус пещер-усыпальниц.

Когда за спиной Раттенхубера грохнул выстрел, и вода, брызнувшая из пробитого пулей котелка, зашипела на раскаленных углях, он испытал что-то похожее на облегчение.

Мотоциклисты появились на вершине степного кургана, густо заросшего синими цветами.

Рев мощного двигателя «Милой Берты» заглушал треск их моторов, но черные силуэты отчетливо вырисовывались на фоне ярко-голубого украинского неба.

– Командир, – сказал Шибанов по-русски, – у нас гости.

«Pz-Kpfw-IV» замедлил ход.

– Что с ними делать будем? – спросил Гумилев.

– Поговорим, – пожал плечами Жером. – Для начала. Глуши мотор, пехота.

Теркин потянул на себя рычаги управления. Танк плавно затормозил, вспахивая гусеницами рыхлую почву.

Шибанов соскочил с брони на землю, поправил шлем, помахал мотоциклистам рукой.

– Посмотрите внимательно, – велел Жером унтер-офицеру Гансу Майеру. – Кто это там, на холме?

– Крадшютцен, – с готовностью ответил тот, взглянув в смотровую щель. – Мотострелки СС.

– Что они тут делают?

– Патрулируют, – удивился Майер. – Здесь же особо охраняемая зона.

– Ясно, – сказал Жером и полез в люк. Один мотоцикл, фыркая мотором и подпрыгивая на ухабах, спускался к танку. Второй по-прежнему оставался на гребне кургана.

– Вот что, Саша, побудь пока что в сторонке. Я с ними сам поговорю. Если понадобишься, свистну.

Мотоцикл остановился в десяти метрах от танка. Из коляски выбрался высокий худой эсэсовец, подошел к Жерому, козырнул.

– Унтер-офицер Бользен, патрульная служба. Попрошу ваши документы.

– Гаупштурмфюрер Нольде, военный медик, – Жером протянул эсэсовцу бумаги. – Что-то случилось, унтер-офицер?

Документы у него были в полном порядке – впрочем, как и у каждого бойца группы «Синица». Их делали лучшие криминальные специалисты Одессы, собранные Абакумовым в маленькой, строго засекреченной шарашке под Москвой. Согласно этим документам, гаупштурмфюрер Отто Нольде был дипломированным врачом, выпускником берлинской военно-медицинской академии, откомандированным в Винницу личным распоряжением Имперского руководителя здравоохранения группенфюрера СС Леонарда Конти.

Личная подпись группенфюрера произвела впечатление на патрульного. Он вернул бумаги Жерому и вытянулся перед ним во фрунт.

– Поступил сигнал об исчезновении одного из танков конвоя с горючим, гаупштурмфюрер, – доложил он. – Судя по разосланной ориентировке, это ваш танк.

Жером покачал головой и улыбнулся.

– Сигнал поступил от командира взвода лейтенанта Фриче?

– Так точно.

– Наш командир экипажа пытался связаться с ним, но рация вышла из строя. Вы очень обязали бы нас, унтер-офицер, если бы передали лейтенанту Фриче, что мы движемся в Винницу для прохождения комплексного ремонта. Поломка трансмиссии оказалась более серьезной, чем предполагалось. У вас же есть рация?

– На второй машине, – Бользен повернулся к нему спиной и сделал знак мотоциклисту, ожидавшему на вершине холма. – А где командир экипажа?

– Одну минуту, – Жером сделал знак молча стоявшему рядом Шибанову. Тот вскарабкался на броню и забрался в люк.

– А каким образом вы оказались в танке? – внезапно нахмурился Бользен. – Лейтенант Фриче не докладывал о том, что в составе экипажа есть врач.

– Командир Майер был так любезен, что взял меня на борт, – ответил Жером, внимательно наблюдавший за приближающимся мотоциклом. Стрелок, сидевший в его коляске, держал в руках автомат. – Вы же знаете, какой у нас бардак в службах Люфтваффе. Вместо Винницы мы сели на аэродром где-то под Немировом. А как прикажете добираться до места назначения?

– Командир экипажа унтер-офицер Ганс Майер, – молодой танкист спрыгнул на землю и отдал честь. – У нас поломка, мы следуем в Винницу для прохождения ремонта.

Бользен подозрительно оглядел танкиста.

– Почему не поставили в известность вашего командира?

– Рация сдохла, – пожал плечами Майер. – А старина Фриче, верно, уже поднял тревогу?

– Как сделал бы на его месте любой грамотный офицер, – ледяным тоном проговорил Бользен. – Руди, – крикнул он стрелку второй машины, – свяжись со штабом, доложи, что мы нашли пропавший танк.

Стрелок положил автомат на борт коляски и щелкнул тумблером рации.

– Благодарю вас, унтер-офицер, – сказал Жером с чувством. – Алекс, приступайте.

Бользен не успел отшатнуться. Жером схватил его за предплечье и резко потянул на себя, насаживая на лезвие ножа, неизвестно как оказавшегося в него в руке. В ту же секунду Шибанов выхватил парабеллум и выстрелил в водителя первого мотоцикла. Тот, хрипя, повалился на руль.

Стрелок-радист отшвырнул эбонитовый наушник, и попытался схватить автомат. Одновременно водитель ударил по педали газа и мотоцикл прыгнул вперед, прямо на Жерома. Автомат свалился на землю, зацепившись ремнем за выхлопную трубу.

Жером вытащил нож из живота Бользена, прыгнул к проносившемуся мимо мотоциклу и коротко ударил радиста рукояткой в висок. Тот обмяк, уронив голову на рацию. Мотоцикл, ревя мотором, обогнул танк и, опасно кренясь на бок, вырулил на дорогу.

– Вали водителя, – скомандовал Жером.

Парабеллум в руке Шибанова дважды плюнул огнем. Мотоциклист сполз с сиденья и, раскинув руки, упал в пыль.

Лишенный управления мотоцикл проехал еще метров тридцать и свалился в кювет, бешено вращая колесами. Радист сломанной куклой высовывался из коляски.

– Он нам нужен, – сказал Жером капитану. – И рация его, кстати, тоже.

– Господин гаупштурмфюрер, – голос Майера прыгал, как теннисный мячик, – я не понимаю... зачем вы убили их... это же наши солдаты!

Жером обернулся, ища глазами Шибанова, но тот был уже на полпути к мотоциклу.

– Это были русские диверсанты, – сказал он. – Ганс, вокруг полно предателей. Помните тех, кого вы уничтожили вчера вечером?

Майер закивал.

– Вы не спрашивали себя, как могло оказаться, что в вашем собственном экипаже окопались враги Рейха?

– Спрашивал, – унтер-офицер затравленно огляделся по сторонам. – Конечно, я спрашивал. И я... я не знаю, как это объяснить, гаупштурмфюрер! Иногда мне кажется, что я сошел с ума...

– Поговорите об этом с Алексом, унтер.

Майер посмотрел на него дикими глазами, потом отвернулся и зашагал к Шибанову. Гипноблок, поставленный капитаном, действовал до сих пор.

Жером тщательно обыскал Бользена, но не обнаружил ничего интересного. Махнул рукой высунувшемуся из люка Гумилеву.

– Мне нужен бензин.

Он облил бензином труп Бользена и его мотоцикл. Щелкнул зажигалкой.

Вспыхнуло желтое пламя. Тело эсэсовца корчилось в огне, скребли по земле длинные, как у комара, ноги – казалось, что мертвец пляшет.

Потом рванул бензобак мотоцикла. К небу поднялся столб черного дыма.

– С тобой будет то же самое, – сказал Жером стрелку-радисту. Тот уже очухался, висел бесформенным кулем между Шибановым и Майером. Судя по решительному лицу последнего, капитан успел провести с ним разъяснительную работу.

– Кто... вы? – прохрипел радист. На скуле у него стремительно расползался фиолетовый синяк.

– Патриоты Рейха, – ответил Жером. – Но вопросы здесь задаю я, понятно?

Он качнулся к пленнику. Радист втянул голову в плечи.

– Сейчас ты свяжешься по рации с лейтенантом Фриче. Скажешь ему, что танк, о судьбе которого он так беспокоится, идет в Винницу для ремонта. Затем сообщишь в комендатуру Винницы... вы ведь из комендатуры получили приказ искать танк?

– Да, – пробормотал эсэсовец. – Лично от коменданта Гюнше.

– Коменданту сообщишь то же самое. Сделаешь все как надо – останешься жить. Будешь играть в героя – сгоришь заживо.

Радист не мог оторвать взгляда от жирного дыма, поднимавшегося над телом Бользена. Он попросил шнапса, сделал хороший глоток и вызвал командира танкового взвода.

– Лейтенант Фриче? Патрульный обергефрайтер Корш. Мы нашли ваш танк. Он сломался. Да, командир экипажа говорит, что-то с трансмиссией. Он здесь. Одну секунду.

Майер выхватил у него из рук наушник.

– Да, господин лейтенант, прошу меня простить, я принял решение возвращаться на базу. Этот негодяй Шульце испортил бортовой редуктор. Я подозреваю диверсию. Что? Нет, я не издеваюсь, господин лейтенант. Рация тоже вышла из строя. Разумеется, господин лейтенант. Хайль Гитлер!

– Он подаст на меня рапорт, – убитым голосом проговорил Майер. – Не видать мне теперь Железного креста...

Когда радист повторил историю про сломанный бортовой редуктор коменданту Гюнше, Жером присел напротив него на корточки.

– Теперь рассказывай все, что знаешь о том, как устроена охрана особой зоны.

Обергефрайтер заговорил – торопливо, глотая от испуга слова. Жером расстелил на коленях карту, стал водить пальцем вокруг Винницы, задавая уточняющие вопросы. Потом встал, аккуратно сложил карту и кивнул Шибанову.

На ближней дистанции парабеллум стреляет с почти артиллерийской силой. Обергефрайтеру Коршу снесло полчерепа.

Майер опустился на землю, обхватил голову руками и тихонько завыл.

– Успокой его, Алекс, – Жером облил бензином второй мотоцикл и труп радиста. – А то он у нас и вправду умом тронется.

– Уже, – скорбно сказал Шибанов по-русски. – Его трясет всего. Может, лучше пристрелим, чтоб не мучался?

– А танк в ремонтные мастерские ты отвезешь?

– Мы что, действительно едем в Винницу, командир? А как же ставка?

– Ставка? – Жером невесело усмехнулся. – Ставка, брат, охраняется как гарем султана. Хороший был план – ворваться в гости к Гитлеру на лихом коне... то есть на танке. Но совершенно нереалистичный. В радиусе двадцати километров вокруг – усиленные патрули. Не такие, как этот – тут нам просто сказочно повезло. Бронетехника, авиация. По периметру ставки – пулеметные гнезда, двенадцать минометных расчетов. И это только то, что было известно нашему покойному приятелю. А я сомневаюсь, чтобы он знал хотя бы половину.

– И что делать будем? – Шибанов оглянулся на Майера, но унтер-офицер не замечал ничего вокруг. – Отгоним танк в ремонт, а дальше? Кстати, что там ремонтировать-то?

– Позаботься, чтобы механики без работы не остались. Дальше... дальше, капитан, надо думать. Желательно – головой.

Трупы эсэсовцев сгорели за полчаса. Бензобак второго мотоцикла почему-то не взорвался, и Гумилев с Теркиным откатили машину к ближайшему бочагу, где и утопили.

Шибанову, наконец, удалось успокоить Майера, тот приободрился и держался молодцом. Когда танк покинул место сражения и покатил дальше на север, бывший командир «Милой Берты» даже принялся насвистывать какую-то песенку.

– Слуха у вас, по-моему, нет, – сказал ему Жером, – но уж если хотите развлекать нас музыкой, вот вам инструмент.

Он вынул из кармана блестящую губную гармошку и протянул Майеру. Тот осторожно взял ее, приложил к губам и заиграл «Лили Марлен». Жером серьезно кивнул.

– Не так уж плохо. Продолжайте, Ганс.

К Виннице подъехали уже в сумерках.

Город тонул в яблоневых и вишневых садах, как в мягких зеленых подушках.

Над деревьями носились шустрые стрижи, за заборами гоготали гуси и квохтали куры. По заросшим травой улочкам расхаживали поросята и козы.

– А хорошо хохлы под немцем живут, – одобрительно сказал Шибанов Гумилеву. – Сытно.

Местных жителей почти не было видно. Один раз им встретилась телега, запряженная понурой лошаденкой. Сидевший на телеге мужик в расшитой украинской рубахе при виде немецкого танка резко дернул поводья и едва не уехал в канаву. Шибанов покрутил пальцем у виска – дурак ты, дядя!

– Смотрите, – сказала вдруг Катя, трогая Жерома за рукав. Как и все бойцы «Синицы», она по-прежнему обращалась к командиру на «вы». – Там, на колокольне…

«Милая Берта» проезжала мимо православного собора, чьи простые белые башенки были украшены воздушными золотыми куполами. Между тонкими колоннами, поддерживающими один из куполов, торчало короткое рыло пулемета.

– Да, – кивнул Жером, – место здесь непростое.

– Лезем прямо к черту в пекло, – хмуро заметил Шибанов.

– Не, – покачал головой Теркин. – Пекло – это подальше, в Стрижавке. А тут так, поддувало.

Ремонтные мастерские располагались на окраине города, недалеко от реки. Танк объехал полуразрушенную церковь, прохрустел гусеницами по усыпанной гравием аллее и остановился перед унылого вида зданием, огороженным дощатым забором.

– Приехали, – сказал Шибанов. – Ну, нам-то, я думаю, внутрь идти не обязательно?

– Тебе – обязательно, – отрезал Жером. – Во-первых, проконтролируешь нашего унтера, а то как бы он не поплыл в самый ответственный момент. Во-вторых, если сможешь, внуши этому Шульце или кто там у них главный по железкам, что ремонта тут дня на три, если не больше. Пусть копается потихоньку, вполне возможно, эта колымага нам еще понадобится.

– В хорошем хозяйстве все пригодится, – согласился Теркин и щелкнул пальцем по стеклу курсоуказателя. – Машинка справная, ходкая. А нам куда, командир?

– Ганс, – Жером повернулся к Майеру, который с отсутствующим видом сидел на месте заряжающего, – сколько времени вы пробыли в Виннице?

– Две недели, – деревянным голосом ответил унтер-офицер, – нас сюда перебросили сразу из училища.

– И вы, конечно, знаете здесь все заведения, где собираются немецкие офицеры?

Майер внезапно оживился.

– Заведения! Здесь всего два места, которые можно с натяжкой называть приличными. Ресторан «Гетман» на Почтовой и бильярдная за иезуитским костелом. В других местах вас запросто могут подпоить какой-нибудь отравой и обобрать до нитки.

– Тогда мы будем ждать вас в бильярдной. Скажем, через полтора часа.

Унтер-офицер озабоченно взглянул на часы.

– То есть в двадцать один сорок? Есть, господин гаупштурмфюрер!

– В таком случае, нам здесь больше нечего делать, – Жером похлопал Майера по плечу. – До встречи, унтер.

Леха Белоусов был казак потомственный, древнего роду. Дед, Прокоп Кузьмич, был пластуном в русско-японскую войну, прославился тем, что взял как-то в плен аж восемь самураев сразу. Отец, Федор Прокопьевич, в Гражданскую гвоздил жидков и комиссаров так, что только кровавые сопли летели. Потом, когда большевики все же одолели, попал под жесткий гребень расказачивания. А как иначе? Для новой власти он был врагом, и марципанов от Советов ему ждать не приходилось.

Оттрубил Федор Белоусов десять лет где-то в Сибири, а тут как раз подоспел приказ о снятии ограничений на службу казакам в рядах РККА. Отец написал письмо лично Ворошилову – вину, мол, свою перед Родиной искупил тяжким трудом, хочу теперь защищать ее так, как учили меня отцы и деды. Взяли Федора Белоусова в 12-ю Кубанскую казачью дивизию, дали коня, шашку и парадную форму. Прослужил Федор Прокопьевич верой и правдой шесть лет, а неделю назад пал смертью храбрых в жестоком бою у станицы Кущевской. Силы были неравны: два сабельных казачьих полка против 198-й пехотной дивизии и двух отборных полков СС, один артиллерийский дивизион кубанцев против двенадцати пушечных и пятнадцати минометных батарей врага.

А впереди шли стальной цепью танки генерала Клейста.

Казаки ринулись на прорыв – конной лавой на танки. Шансов у них не было никаких, но они все же прорвались – забросав бронетехнику врага гранатами, бутылками с огненной смесью, сметая следовавшую за танками пехоту смертоносными струями пулеметного огня. Прыгали, страшно крича, прямо с седел на броню танков, закрывали смотровые щели боевых машин бурками и шинелями, а если немец по глупости высовывал из люка голову – сносили ее одним ударом шашки.

Через час поле было усеяно трупами немцев и казаков, дико ржали пытающиеся подняться раненые лошади. Поредевшие отряды казаков отошли обратно к станице и еще два дня сдерживали германскую силищу, не давая ей продвинуться к Краснодару. Но для Федора Белоусова тот бой стал последним.

Леха же Белоусов был молод и по молодости считал себя бессмертным. О героической гибели батьки он узнал от батькиного кума Николая – тот, получив пулю в локтевой сустав, был направлен комдивом в Майкоп, в госпиталь. Майкоп пал спустя несколько дней.

– Оставь меня, Леха, – строго сказал Белоусову Николай. – Мне все равно уже шашкой не махать, а пострелять маленько гадов я и отсюда сумею. А ты с нашими иди на Туапсе, там сейчас самая жара будет...

Сплюнул Леха от обиды, взял свою винтовку и ушел к побережью вместе с тремя такими же, как и он, молодыми казаками.

Но до побережья им добраться не удалось. Танковый клин немцев, нацеленный на Туапсе, перерезал им дорогу. Парни спрятались в маленьком сарайчике, в бессильной злобе наблюдая, как маршируют по пыльной дороге солдаты в ненавистной серо-зеленой форме.

– Давайте вон там на высоте заляжем и перещелкаем их, как курей, – предложил Леха. Из всех четверых он был самый решительный.

– Перещелкал один такой, – неожиданно донеслось из темного угла сарая. Казаки схватились за оружие. Из темноты выдвинулся невысокий, но очень широкий в плечах лысый мужик в застиранном до дыр полевом хэбэ. – Герой сопливый, один против дивизии! Попробуй стрельни – фрицы тебя из миномета быстро уконтропупят. А вы, хлопцы, за стволы-то не хватайтесь, не хватайтесь. Своим бояться меня нечего, а были б вы вражины, давно вас голыми руками передавил бы...

Так в их отряде объявился командир, он же дядька Ковтун. Была ли это фамилия или кличка – никто из ребят так и не узнал. Ковтун был мужик себе на уме, хваткий и тертый, но вояка, судя по всему, первостатейный. Горными тропами, искусно обходя немецкие кордоны, он вывел маленький отряд к реке Шахе, переправившись через которую казаки оказались в предгорьях Большого Кавказского хребта. Отсюда, по словам дядьки Ковтуна, можно было спокойно добраться до перевалов, где должны были стоять войска 46-й армии.

По пути им лишь раз встретился немецкий разъезд – видимо, конные разведчики. Было их трое, и дядька Ковтун велел молодым казакам не мешаться: сам справлюсь. Бесшумно спрыгнул со скального выступа на спину одного из всадников – тот рухнул на землю уже с торчащим под лопаткой ножом, – уклонился от пули второго, скользнув куда-то под брюхо лошади, и уже оттуда снес немцу половину черепа из трофейного парабеллума. Третий немец бросил оружие и сдался. Хотели его допросить, чтобы узнать, какая сила идет за ними, но немец ничего не говорил по-русски, кроме «карош», «карош», а по-немецки никто из казаков не понимал. Пришлось фрица прирезать и прикопать у ручья, как и двух остальных. Лошадей забрали себе, но через два дня оставили – дядька Ковтун сказал, что по той тропе, которой он поведет их на перевал, лошади не пройдут.

Забравшись на высоту, они увидели внизу грязно-серую реку, вливавшуюся в долину. Это опять были немцы, и их снова было много, даже больше, чем тогда, под Туапсе.

– Вот хады, – с чувством сказал дядька Ковтун, сплевывая в пропасть. – К перевалам прут, сволочи. Чуют, что по побережью им не пройти, там их морская пехота в лепеху раскатает, так они на горы нацелились...

– Ну, в горах-то мы их запросто остановим, – легкомысленно сказал Антоха Бобров и тут же получил от командира затрещину.

– Остановил один такой! У германца для горной войны особые солдаты есть, не шелупонь зеленая. «Едельвейсы», слыхал?

– Нет, не слыхал, – скривился Антоха, потирая затылок. – Что еще за едельвейсы?

– По-нашему, горные егеря, – буркнул командир. – В Германии ж горы, поди, тоже есть.

Далеко на севере поднимались к небу черные султаны дыма, оттуда доносились слабые отзвуки канонады – наши изо всех сил пытались остановить продвижение немцев к Большому Кавказскому хребту. Судя по вползавшей в долину дивизии – безуспешно.

Немцы шли споро – Леха прикинул, что у перевалов они окажутся самое позднее послезавтра.

– Надо наших предупредить, – сказал он. – Вон их сколько!

– Надо, – хмуро подтвердил дядька Ковтун. – Так что нечего тут рассиживаться, лезем в горы!

– А чего не по дороге? – спросил Антоха.

– А потому что на дороге нас сверху любой увидит, – непонятно ответил командир. – Как вот мы фрицев сейчас видим...

«Кто может нас сверху увидеть? – подумал тогда Леха. – Разве только свои?»

Но уже к вечеру он понял, как сильно ошибался.

Они пробирались по склону, прячась за стеной высоких сосен. Внезапно шедший впереди Ковтун остановился и обернулся, прижимая палец к губам.

– Ш-ш, люди внизу!

Осторожно приблизившись к командиру, Леха заглянул ему через плечо.

К склону ущелья прилепился с десяток домиков – обычный горный аул. Над крышами домов курился сизоватый дымок. Видны были маленькие фигурки людей, снующих между дворами.

– Гляди, что делают, – Ковтун выматерился сквозь зубы.

Леха присмотрелся. Пятеро или шестеро крохотных человечков стучали молотками, сколачивая что-то из длинных досок. Сначала ему показалось, что они строят забор или, может быть, лестницу, но постепенно он понял, что это было на самом деле.

Обитатели аула сколачивали длинные столы.

– Это... для кого? – дрогнувшим голосом спросил Максим Приходько.

– Не для тебя, – отрезал Ковтун. – Вон, видишь, кто там в теньке прохлаждается?

Под старым раскидистым деревом сидели на деревянных скамьях трое солдат в странной, словно забрызганной пятнами грязи форме. Без головных уборов, светловолосые, они ничем не напоминали чернявых местных жителей.

– Немцы? – еще не веря глазам, проговорил Белоусов.

– Они самые, – командир скривился, будто раскусив гнилой орех. – Разведчики. Местные их как дорогих гостей принимают.

– Почему? – Леха, не отрываясь, смотрел вниз, на аул. В глубине души он надеялся, что это какая-то хитрость, и что сейчас горцы набросятся на наглых фашистов и скинут их в реку. – Это же предательство!

– А ты чего хотел? В горах много таких, кто ждет не дождется, чтобы немцы нас с Кавказа прогнали. Их деды против генерала Ермолова дрались, понял?

– Смерть гадам! – Приходько стащил с плеча винтовку.

– Дурак ты, – вздохнул дядька Ковтун. – Ну, положим, разведчиков мы перебьем. А сколько в ауле домов, ты считал? Двадцать с лишком. Это значит – двадцать головорезов, которые эти горы с малолетства знают. Они, чтобы перед фрицами выслужиться, будут нас ловить, пока не поймают. Надо тебе это?

Но Максим не успокоился.

– Что ж нам, как зайцам, по лесу бегать? Да казаки мы или нет? Неужели мы предателей не покарав, так уйдем? К тому же ты, дядька, один трех немцев положил, а нас вон пятеро!

Командир рассердился, вырвал у Максима винтовку.

– Олух царя небесного! Наша задача – до перевалов живыми добраться. Там мы нужнее, понял? А с предателями разобраться всегда успеем.

Аул обошли стороной, но на душе у всех было тяжко.

На ночь остановились в живописном ущелье над рекой Уллу-Муруджу. Костер из осторожности не разжигали, спали на мягких мхах под кучей лапника. Ночь выдалась холодная, из ущелья тянуло сыростью, и наутро самый младший боец, семнадцатилетний Вася Шумейко, едва сумел подняться на ноги. Его одолел кашель, который, как казалось Белоусову, разносился по всему ущелью. Из-за заболевшего Шумейко маленький отряд теперь полз по склону со скоростью черепахи.

– Вот что, – сказал Ковтун, – надо разделиться. Ты, Леха, и ты, Максим, идите вперед, а мы с Антоном и Васей следом.

– Зачем это, дядька?

– За тем, что хоть кто-то до перевала доберется, – хмуро ответил Ковтун.

И Белоусов с Приходько пошли. Вскоре они услышали внизу на дороге дробный топот копыт.

Всадник скакал на север, навстречу подползающей немецкой колонне. Был он явно из местных – в бурке и папахе из черного каракуля. Лицо свирепое, один глаз закрыт повязкой.

Приходько вскинул было винтовку, но Леха остановил его.

– Погоди, Максим, мы ж не знаем, кто это и зачем!

Спустя еще полчаса показались новые гости – на этот раз с севера. Мужчина и женщина, оба верхом. Красивая блондинка в костюме для верховой езды и здоровенный, грузно сидящий в седле блондин в эсэсовской форме.

– Ну, сейчас даже не отговаривай! – Приходько лег в траву, поймал на мушку блондина и приготовился нажать спусковой крючок. На этот раз Леха и не думал мешать товарищу, но Максим почему-то не торопился стрелять.

Блондин вдруг повернулся и посмотрел прямо на них. Видеть их он, конечно, не мог – парней надежно скрывала высокая трава – но взгляд эсэсовца внимательно ощупывал склон, как будто немец знал, что там прячутся враги.

– Чего медлишь? – прошептал Леха.

– А вдруг за ними еще кто-то едет, – нерешительно пробормотал Приходько. – А сзади у нас дядька Ковтун с ребятами...

Женщина что-то сказала мужчине, тот покачал головой. Она рассмеялась и стукнула своего жеребца стеком. Мгновение – и всадница скрылась за соснами. Эсэсовец последовал за ней. Момент был упущен.

– Эх, Максим, – с досадой бросил Леха, – ты, видно, только на словах готов фрицев стрелять!

– Да я хотел, – оправдывался Приходько, – а потом этот как зыркнет, у меня палец словно одеревенел...

Но им неожиданно повезло – пройдя под возвышавшимся над ущельем утесом, похожим на гигантскую голову в остроконечном шлеме, парни увидели перед собой усыпанное валунами плато, полого поднимавшееся к югу. Там, у подножия отвесной скальной стены, виднелись две маленькие черные фигурки.

Остроглазый Леха вгляделся и удовлетворенно хмыкнул – всадники спешивались, устраиваясь на привал.

– Ну, – хлопнул он Максима по плечу, – наше счастье – не ушли они далеко! Давай, Максим, пробежимся налегке – пока они там отдыхают, мы к ним вон оттуда подберемся.

Бежать было трудно – узкая тропинка, по которой ходили, наверное, одни овцы, то и дело изгибалась, то ныряя вниз, то взбираясь на кручу. Подошвы скользили по гладким камням, ноги путались в петлях застлавших тропинку вьюнов. Но предвкушение близкой расправы с врагом придавало сил. Когда они добежали до нависавшего над рекой уступа, с которого лагерь немцев был виден как на ладони, Леха с удивлением обнаружил, что почти не запыхался.

На том берегу реки блондин-эсэсовец сосредоточенно помешивал что-то в котелке. Китель свой он снял, оставшись в одной рубашке с закатанными рукавами. Черный автомат лежал рядом на камнях.

Женщину Леха увидел не сразу, а увидев, очень удивился. Она зачем-то залезла под самый козырек высокой скалы и оказалась вне досягаемости прицельного выстрела. Ничего, подумал Белоусов, главное – уложить фашиста. А девка никуда не денется, не вечно же ей там висеть...

Они с Приходько залегли на уступе и навели обе винтовки на блондина.

– Ты, главное, не торопись, – прошептал Леха. – Стреляй ты первым, я вторым. Знаешь, как на охоте.

Белоусов тщательно прицелился. Широкая спина эсэсовца казалась отличной мишенью.

– Получай! – выкрикнул Максим, нажимая спусковой крючок.

При этом его локоть соскользнул с камня и слегка толкнул Белоусова под руку. Два выстрела грянули одновременно, и Леха сразу понял, что они промазали.

Эсэсовец с невероятной для его комплекции ловкостью прыгнул куда-то вбок, успев схватить в прыжке автомат. Над головами парней прогрохотала очередь.

Леха почувствовал жгучее разочарование. Еще несколько секунд назад он был уверен в том, что они уложат проклятого фашиста на месте! Если бы не неуклюжий Приходько!

А тот, похоже, даже не понял, что именно его оплошность спасла жизнь эсэсовцу.

– Получай! – орал он, посылая пулю за пулей туда, где прятался среди валунов немец. – Получай, гнида фашистская!

Тот огрызался короткими очередями, опасаясь выглядывать из-за камней. Леха, решив, что прицельного огня бояться не стоит, привстал на колени. В то же мгновение пуля немца срезала ветку у него над головой.

– Вот же собака! – выругался Леха, вновь распластавшись на камнях. – Он нас видит, а мы его нет!

Немец, видно, тоже понял, что у него преимущество. Он стрелял редко, но не давал казакам возможности поднять головы.

– По лошадям надо стрелять, – крикнул Приходько, – по лошадям, чтоб не ушли гады!

– Ты и стреляй, – разозлился Леха, – а я коней убивать зря не стану!

Только тут он заметил, что блондинка, чей славный буланый жеребчик, напуганный выстрелами, горестно ржал у старого корявого дерева, по-прежнему что-то делает на скале, не обращая внимания на разгоревшуюся у нее за спиной перестрелку.

– Ты лучше вон бабу попробуй снять!

Максим перевел огонь на блондинку, но, разумеется, без всякого толку – расстояние было слишком велико. Зато немец, воспользовавшись передышкой, откатился под укрытие корявого граба.

Леха обернулся к Максиму, который с сосредоточенным лицом посылал пулю за пулей в направлении испещренной дырами скалы.

– Значит, так, я сейчас попробую спуститься вниз, к речке. Он наверняка высунется – тут ты его и вали, понял?

– А если не высунется?

– А не высунется, я его сам прикончу!

Леха собрался и, прижав к груди винтовку, рывком перекатился через край уступа.

Теперь ее звали Дайна. Имя это ей не нравилось, но выбора не было. Ей пришлось привыкнуть к новому имени, убедить себя, что ее звали так всегда. Жером – то есть уже не Жером, а Отто – научил ее, как нужно вживаться в свою легенду. Ты должна засыпать с мыслью о доме, в котором ты родилась, говорил он. Это маленький домик на дюнах у Балтийского моря, старый, построенный еще твоим дедушкой. Как звали дедушку? Витаутас, отвечала Катя. Он был рыбаком, и около дома у нас стоял деревянный лодочный сарай, в котором были развешаны пахнущие рыбой и солью сети. А папа не хотел быть рыбаком и уехал в город учиться на бухгалтера. Там он встретил маму, которая работала машинисткой в конторе. Привез ее в родительский дом. Бабушка невзлюбила маму, считала ее белоручкой и постоянно изводила придирками. Папа устроился работать счетоводом в поселке... Как назывался поселок, перебивал Жером. Юодкранте. Я родилась осенью, под грохот балтийских штормов. Маленькой девочкой играла на берегу, собирала ракушки и янтарь. Потом пошла в школу в поселке. А потом дедушка Витаутас умер, и оказалось, что он оставил нам приличную сумму денег. Он хоть и был простым рыбаком, но много лет потихоньку откладывал часть своих заработков в банк. Этих денег мне хватило, чтобы поехать после школы в Каунас и учиться там в медицинском университете. Потом пришли Советы, моего отца арестовали и отправили в Сибирь. За что? Кто-то донес на него, будто он в сговоре с директором рыбхоза занимается приписками. Меня выгнали с третьего курса университета как дочь врага народа. Это было прямо перед приходом немецких войск. Перед освобождением, поправлял Жером-Отто. Мы, немцы, спасли вас от советской оккупации, и вы нам за это очень благодарны. Да, конечно, соглашалась Катя, чувствуя, как внутри у нее что-то ломается при этих словах, мы очень вам благодарны.

Дайна Кайрите была старше Кати Серебряковой на три года. Прилично говорила по-немецки и немного знала русский. Родного ее языка – литовского – в Виннице не знал никто, поэтому разоблачение ей не грозило. Гаупштурмфюрер Нольде познакомился с ней, когда работал в комиссии при Рейхскомиссариате Остланд, изучавшей расовую принадлежность литовского населения. К этому времени отчисленная из медицинского университета Дайна устроилась на скромную должность регистраторши в общественной больнице Каунаса. Когда гаупштурмфюреру понадобились сравнительные данные по анамнезам литовцев, русских и евреев, Дайна быстро и качественно сделала для него эту работу. Нольде обратил внимание на молодую и привлекательную регистраторшу и взял ее к себе ассистенткой.

Я просто ассистентка? – спрашивала Катя. Нет, не просто, усмехался Отто, но я же не стану говорить об этом прямо. Пусть строят догадки и сплетничают. Достаточно того, что мы появляемся вместе на людях.

Катя – то есть Дайна – не могла понять, почему он так спокоен. Вокруг были враги, они ходили рядом, здоровались и мило ей улыбались. Если бы кто-то еще месяц назад сказал бы Кате, что она будет жить среди фашистов, и что фашисты будут считать ее своей, она плюнула бы этому человеку в лицо. Почему ты не говорил мне, что так будет? – допытывалась она. Когда рядом не было товарищей, она обращалась к Отто на «ты». Мы же готовились совсем к другому, вспомни, как мы захватили фальшивого Гитлера на той базе! А ты знал, что нам придется играть эти мерзкие роли? Знал?

Не мерзкие, поправлял Отто. Ты должна полюбить Дайну Кайрите, должна жить ее жизнью. Твое поведение должно быть абсолютно естественным. Тогда ты сможешь сделать то, ради чего тебя сюда отправили. Посмотри на меня. Я похож на человека, которого ты знала под именем Жером?

Я люблю Жерома, говорила она. Я не могу любить эсэсовца Отто Нольде. Он твердой рукой брал ее за подбородок и заглядывал в глаза. Это Катя Серебрякова не может любить эсэсовца Нольде. А литовка Дайна Кайрите, отца которой НКВД сослало в Сибирь, может. Впрочем, это не обязательно. Она должна держаться за него, потому что гаупштурмфюрер – важный человек в нацистской иерархии, и рядом с ним ей ничего не угрожает. Ты знаешь, какой вывод сделала комиссия, в которой работал Отто Нольде? Что литовцы не являются арийцами, а представляют собой смесь славян и примитивных балтийских племен. И теперь по распоряжению Гиммлера восемьдесят процентов населения Литвы подлежат депортации и заключению в концлагеря. Так вот, Дайна Кайрите очень не хочет попасть в эти восемьдесят процентов. Поэтому она готова молиться на своего благодетеля Отто Нольде, хотя любви между ними может не быть.

Порой ей казалось, что она вот-вот сойдет с ума, как несчастный Ганс Майер. Танкист, конечно, тоже был врагом, но его Катя немного жалела. После того, как они с Шибановым вернулись из ремонтных мастерских, Ганс впал в глубокую депрессию. Он наотрез отказался идти в бильярдную, и до самой темноты просидел на берегу реки, обхватив тощие колени руками и бессмысленно глядя куда-то в пространство. Шибанов пытался растормошить его, но безуспешно. А ночью Майер повесился.

Это произошло в доме, где они остановились на постой. Хозяйка, одинокая вдова по имени Галина, оказалась женщиной деловой и хваткой. Услышав, что постояльцы собираются платить за кров и еду настоящими рейхсмарками, она мгновенно накрыла на стол, выставила бутыль мутноватого самогона и весь вечер развлекала гостей последними городскими сплетнями. Кате пришло в голову, что известное выражение «болтун – находка для шпиона» подходит к Галине как нельзя лучше. К тому же видно было, что вдовушка явно пытается произвести выгодное впечатление на Майера.

Майер, однако, сидел за столом, как манекен, почти не ел, выпил несколько рюмок и ушел к себе в комнату. Галина предоставила в их распоряжение три комнаты: одну для русских «хиви», вторую для СС-хельферин, и третью для немецкого унтер-офицера. Комната Майера раньше принадлежала покойному мужу Галины. На стене висела его фотография в парадной казачьей форме и наградная шашка. Ночью Майер снял эту шашку и накинул на торчащий из стены гвоздь тонкий бельевой шнур.

Гвоздь, к счастью, не выдержал, и танкист свалился на пол, где его, полузадушенного, и обнаружили прибежавшие на шум Теркин и Гумилев. Майер плакал и повторял «Ich kann nicht! Ich kann nicht!»[6].

– Не было у бабы горя, так купила баба порося, – хмуро сказал Шибанов, глядя на рыдающего Майера. – И что нам теперь с ним делать, с уродом? Кончить его потихоньку уже не получится – хозяйка по всей округе растрезвонит. Да и командир не велит. Какие мысли будут, бойцы?

– Пусть наша СС-хельферин попробует его вылечить, – предложил Гумилев и выразительно посмотрел на Катю.

Кате очень не понравился его тон. Ей вообще не нравилось, как Лев и Саша вели себя с ней после той дурацкой дуэли. Они как будто презирали ее. Можно подумать, кто-то дал им такое право!

Ну и что с того, что Лев пытался робко ухаживать за ней с первого же дня их знакомства? Он был смешной, и знал много, и разговаривать с ним было интересно, но Катя не могла воспринимать его всерьез. Даже после того, как он убежал в эту свою самоволку и притащил ей огромный букет роз и конфеты. Конечно, это был поступок... но поступок не мужской, а какой-то мальчишеский. Странно – Лев был на одиннадцать лет старше, а Катя все равно чувствовала себя рядом с ним взрослой.

С Сашкой другая история. Сашка еще на Урале ей не понравился. Наглый, манеры хулиганские, даром что капитан госбезопасности. Но когда Катя узнала его поближе, поняла, что это только маска. Шибанов был отчаянный и в то же время ранимый. Любил стихи, умел красиво ухаживать. В общем-то, у него были шансы, во всяком случае поначалу. А потом появился Жером, и стало ясно, что рядом с ним и Сашка, и Лев просто мальчишки.

С первого взгляда Катя поняла, что это мужчина всей ее жизни. При этом она никак не могла бы назвать его красавцем. Внешне он ей, скорее, не нравился. Она вообще не любила брюнетов – если судить только по внешности, то Сашка, несмотря на перебитый нос, давал Жерому сто очков вперед. Но от Жерома шла какая-то невидимая волна, а у Кати в голове будто включился радиоприемник, настроенный на эту волну.

Неделю или даже больше он не обращал на нее никакого внимания. Это было даже обидно – Кате казалось, что с другими бойцами «Синицы» Жером занимается с большим интересом, а ее просто терпит. Сколько позора было, когда выяснилось, что у нее не хватает сил держать два пистолета одновременно... Тогда он впервые к ней прикоснулся – легонько пробежал пальцами по ее запястьям, и Катю словно электричеством ударило. А он ничего так и не почувствовал...

Так оно все тянулось и тянулось – Сашка и Лев бегали за ней, как глупые щенята, а для Жерома она оставалась «сержантом медслужбы Серебряковой», и это было невыносимо. Пока в день ее рождения он вдруг не принес ей гиацинт и не поцеловал ей руку. В тот момент Катя поняла, что небезразлична ему, что он все это время просто умело скрывал свои чувства. С этим у Жерома все было в порядке. Он учил их считывать эмоции человека по мимике и моторике, но попытки применить это искусство к нему самому не приносили успеха. Сейчас Катя понимала, что Жером прекрасно видел, что с ней творится. Дрожащие ресницы, пунцовые щеки, предательский блеск глаз – просто живая иллюстрация к типажу «влюбленная дурочка». Еще удивительно, как он после всего этого все-таки воспринимал ее всерьез. И как же она была счастлива, когда Жером первый раз заговорил с ней о чувствах. Он сказал тогда – Катя, если бы я мог, то ни за что не взял бы вас на задание. Она, дура, даже обиделась. Почему? Я что, хуже других? Нет, напротив. Вы не хуже, а лучше. Вы лучше всех, Катя. Я ни за что не стал бы рисковать вами. Вы красавица, Катя. Достоевский сказал, что красота спасет мир, но вряд ли он имел в виду, что мир будет спасать красивая девушка с автоматом. Многое изменилось за сто лет, правда?

Она не знала, что ответить. И тогда он впервые взял ее лицо в ладони – у него были сильные и теплые пальцы – привлек к себе и поцеловал. Самого поцелуя она не запомнила – в голове все кружилось и плыло. От Жерома пахло порохом – накануне у них были стрельбы. Пахло кожей новенькой кобуры, металлом вычищенного пистолета. Запаха самого Жерома Катя сначала не почувствовала. Через несколько дней, когда они уже стали близки, она, лежа без сна, вдруг повернулась и уткнулась носом ему в ключицу. Пахло теплом – она не сумела бы объяснить, как это возможно – и надежностью. Это был родной запах, единственно родной на всем свете, и Катя задохнулась от счастья. Вот она лежит в темноте рядом с самым лучшим мужчиной, и вдыхает его запах, и чувствует себя любимой, и нет никаких сомнений в том, что теперь все будет хорошо. Они выполнят задание, вернутся назад с орлом, Гитлер потеряет власть и война закончится. И они с Жеромом будут жить долго-долго, обязательно в Ленинграде, на Васильевском острове, и у них будет двое детей, мальчик и девочка.

Такая она была глупая и смешная. Про Сашку и Льва она даже думать забыла, а те устроили из-за нее эту дурацкую дуэль. Жером ей ничего не сказал – Катя случайно подслушала, когда он их отчитывал и грозил трибуналом. Вот же ослы! Подставили под удар всю операцию. Но признаться Жерому, что она знает о дуэли, Катя, конечно же, не могла. И дать понять ребятам, что ей все известно – тоже. Приходилось делать вид, что она не понимает, почему все так изменилось. Если раньше между Сашкой и Львом постоянно чувствовалось какое-то напряжение, то после дуэли они стали друзьями – не разлей вода. А к ней стали относиться так, будто она во всем виновата.

Короче, когда Лев предложил, чтобы Катя вылечила Майера, она довольно резко отказалась.

– Я не психиатр, понятно? Если бы у него было какое-то физическое повреждение – рана или перелом – я бы взялась. А мозги штопать я не умею, извините.

– Ну, ты хоть попробуй, – буркнул Шибанов. – Может, что и получится.

Майер сидел на полу и тихо плакал.

– Ничего не получится, – отрезала Катя. – Ты его довел до такого состояния, ты и лечи.

– Лечи! – фыркнул капитан. – Что я ему могу внушить? Ты не сумасшедший, дорогой, ты нормальный? Ты зарезал троих своих подчиненных, потому что я тебе так велел, но это в порядке вещей? И что не надо вешаться, потому что самоубийство это не выход для верного сына Рейха? Что мне ему надо внушить, объясни!

– Вот что, – сказал Теркин. – Давайте для начала его напоим.

– Зачем? – удивился Лев.

– Если его довести до кондиции, он просто уснет, – объяснил Василий. – И спокойно проспит до утра. А мы за это время придумаем, что с ним делать.

– Еще самогон на него переводить, – заворчал Шибанов, но сходил в горницу и принес бутыль с остатками мутного пойла. – Пей давай, ариец хренов!

Майер послушно опрокинул стакан, поперхнулся и закашлялся. Гумилев сунул ему огурец. От второго стакана танкист попытался отказаться, но Шибанов скомандовал ему по-немецки – «ты выпьешь!», и Майер подчинился. Некоторое время он пытался что-то бессвязно объяснять Кате, называя ее почему-то Мартой, потом сказал «эншульдиге» и принялся натужно блевать в принесенное предусмотрительным Теркиным ведро. Когда бесчувственное тело перетащили на кровать, было уже три часа ночи.

– Завтра проведу с ним воспитательную работу, – сказал Шибанов, вытирая пот со лба. – Пусть считает себя контуженным, что ли. А на ночь будем его каждый раз поить до положения риз, чтобы не устраивал тут больше цирк с конями.

С тех пор Майер безвылазно лежал у себя в комнате. Хозяйке сказали, что он тяжело заболел. Гумилев и Шибанов заходили к унтер-офицеру только в марлевых повязках, и Галина, будучи бабой опасливой, свой любопытный нос к нему не совала.

На следующий день их навестил Жером. Он подъехал к дому на мотоцикле, распугав Галининых кур. Вошел в гостиную, небрежно кивнув хозяйке. Ничего от прежнего Жерома в нем не осталось – теперь это был надменный, уверенный в своем превосходстве над окружающими офицер СС.

– Где тут ваш больной? – спросил на ломаном русском.

– Там он, там, господин офицер, – забормотала перепуганная Галина.

Жером посмотрел на нее, как на заговорившую корову.

– Выйти из дома, – велел он. Брезгливо откинул занавеску, вошел в комнату, наклонился над кроватью Майера.

– Это вы, господин гаупштурмфюрер, – проговорил танкист. – Я ждал вас. Я хочу сообщить вам важную информацию. Механик Шульце – враг Рейха. Он русский диверсант. Он специально испортил бортовой редуктор, чтобы задержать прорыв к Сталинграду. Но я разоблачил его и сжег в печке живьем. Теперь фюрер будет спасен!

– Вы молодчина, унтер, – сказал Жером. – Ваш подвиг не останется без награды.

Он обернулся к угрюмо слушавшим их разговор бойцам «Синицы».

– Плохо дело, – негромко проговорил он по-русски. – Немцы обнаружили в степи сожженные тела и мотоциклы. Они, конечно, винят во всем партизан, но к нашему другу Гансу у гестапо тоже есть вопросы. Его ищут и, разумеется, рано или поздно найдут.

Шибанов провел пальцем по горлу и вопросительно поглядел на командира.

– Нет. В этом случае вопросов меньше не станет. А вот если отвезти Майера в госпиталь, то его безумие может сыграть нам на руку. Его попробуют допросить и поймут, что он сумасшедший. Это многое объясняет. Исчезновение экипажа танка. Гибель патруля. Эта его навязчивая идея о том, что надо уничтожать врагов Рейха и сжигать их тела – да гестаповцы ухватятся за нее обеими руками.

– Не похож он на убийцу, – возразил Шибанов. – Чтобы такой сопляк один положил весь патруль – я на месте гестаповцев в это ни за что не поверил бы.

– А они поверят. Потому что один сошедший с ума танкист лучше, чем партизанский отряд, безнаказанно уничтожающий патрули в запретной зоне. Короче говоря, его нужно как можно скорее доставить в госпиталь.

– Значит, с танком нам придется распрощаться? – спросил Теркин. – А жаль, хорошая была машинка.

– Понадобится – угоним, – успокоил его Жером. – Но сейчас вам предстоит прогуляться пешком.

– Куда это? – прищурился Шибанов.

– В лес.

Он сделал знак Теркину. Тот подошел к окну, выглянул.

– Все нормально, баба в огороде копается.

– Мне удалось кое-что узнать, – сказал Жером. – В окрестностях действительно есть партизаны. В леса немцы лезть бояться. В июле им, правда, удалось разгромить крупный отряд командира Петренко, но только потому, что партизаны попытались прорваться к ставке. С тех пор в округе более или менее тихо. В общем, бойцы, задача такая – проникнуть в леса севернее Винницы и наладить контакт с местными партизанскими формированиями.

– Это задача, – хмуро сказал Шибанов. – А цель какая, можно поинтересоваться?

– Можно. Цель – собрать всю возможную информацию об охране ставки и аэропорта. Возможно, у кого-то из партизан есть родственники, работающие в обслуге «Вервольфа». Если такие люди есть, они мне нужны со всеми потрохами. Ясно?

– Так точно. Значит, разделяемся?

– Временно. Мы с СС-хельферин остаемся в Виннице. Вы трое отправляетесь в лес. Времени у нас очень мало – думаю, дня через три-четыре мной начнет интересоваться местная служба безопасности. Так что постарайтесь все сделать быстро. Связь держим через бильярдную Вилли.

– А что с этим? – Гумилев кивнул на тихо бормочущего себе под нос Майера. – Вы сказали, его нужно в госпиталь?

– Да, я бы хотел, чтобы этим занялся Алекс. Легенда простая – вы встретили на улице немецкого офицера, который был явно не в себе. Решили, что ему нужна помощь и отвели в госпиталь. Кто это, вы не знаете. Он вас тоже не знает.

– А вот с этим могут быть проблемы, – сказал Шибанов. – Что если он начнет рассказывать о своих новых друзьях, которые помогли ему разоблачить предателей?

– Сделайте так, чтобы он нас забыл, – велел Жером.

– Память ему, что ли, стереть? Я никогда раньше не пробовал, может не получиться.

– Ничего стирать не надо. Просто внушите ему, что он все это время действовал в одиночку.

– Как у вас все просто, – восхищенно присвистнул капитан. – Внушите то, внушите это... резвимся в чужих мозгах, как в песочнице... а вон оно к чему приводит.

– Да, – сказал Жером, – тут есть над чем поразмыслить. Если орел действует также, то генералы Гитлера должны быть не совсем адекватными людьми.

– Товарищ командир, – начала было Катя, но Жером посмотрел на нее так, что она осеклась.

– Господин гаупштурмфюрер, – поправил он. – Впрочем, вы, если хотите, можете называть меня Отто.

– Простите, Отто... а мне что делать?

– Продолжайте жить здесь – будет очень подозрительно, если вы все исчезнете спустя сутки. Галине объясните, что наши бойцы из РОНА скоро вернутся. Легенда ваша остается прежней – вы СС-хельферин литовского происхождения, Дайна Кайрите.

«Ну при чем здесь легенда? – хотела крикнуть она. – Ты подумал о том, каково мне будет одной, в этом доме? Как мне будет страшно и одиноко? Ты вообще хоть о чем-нибудь подумал, кроме своих бесконечно меняющихся планов?»

Но вслух она, конечно же, ничего не сказала.

На ночлег они остановились в маленьком домике, спрятавшемся в заросшей пихтами лощине. Озеро Туманлы-Кёль осталось в нескольких километрах позади – там разбила лагерь дивизия «Эдельвейс». Передовой дозор егерей поднялся выше в горы и рассредоточился по краям лощины. После неожиданной вылазки русских генерал Ланц настоял на том, чтобы посланцы фюрера передвигались только в сопровождении взвода разведчиков.

На пороге хижины их встретил высокий седой старик, непохожий на местного жителя. У него были длинные серебряные волосы, падавшие на костистые плечи, и выцветшие от старости голубые глаза.

– Рад видеть вас, господа, – сказал он по-немецки, протягивая Раттенхуберу широкую, как лопата, ладонь. – Людвиг Йонс, колонист из Гнаденбурга. Прошу, заходите в дом. Я угощу вас сытным ужином.

Йонс происходил из семьи немецких колонистов, переселившихся на Кавказ в семидесятых годах прошлого века. Его отец был швабом, мать родилась в Швейцарии. Родители Людвига держали небольшую сыроварню, славившуюся на весь край и поставлявшую настоящий швейцарский сыр даже в дорогие рестораны Санкт-Петербурга.

– У нас было сорок две коровы, – вспоминал Йонс, накладывая в глубокие глиняные миски тушеную капусту с большими кусками мяса. Мясо, к сожалению, было все той же надоевшей Раттенхуберу бараниной, но в этой пародии на айсбан чудилось нечто трогательное. – Замечательные были, доложу вам, коровки! Породы красная немецкая, до тридцати литров молочка давали! Ну и сыр из этого молочка получался!

Он со вздохом выставил на стол соленую горскую брынзу.

– А это же разве сыр? Так, одно название...

– Не переживайте, Людвиг, – сказала Мария фон Белов. – Очень скоро мы скинем русских в море и вы сможете вернуться в Гнаденбург.

– Он теперь называется «Виноградное», – с горечью проговорил старик. – И немцев там уже не осталось. В августе прошлого года всех арестовали и сослали в Сибирь.

Он налил гостям мутноватой, резко пахнущей араки.

– А ведь до войны мы были лучшими крестьянами в стране! Конечно, мы были вынуждены работать в советских колхозах, но наши колхозы постоянно перевыполняли план. Тогда немцев уважали! Сам Калинин говорил: не зря, мол, царица Екатерина пригласила немецких колонистов в Россию!

– Кто это – Калинин? – поинтересовался Раттенхубер.

– О, это очень большой человек в Советском Союзе! По-нашему говоря, президент. Правда, он говорил это, пока у Сталина с Гитлером был мир. Потом-то немцы сразу стали врагами, в том числе и те, кто никогда в жизни не брал в руки оружия...

– Как же вам удалось избежать Сибири? – спросила Мария. Йонс кривовато усмехнулся.

– Я вовремя понял, чем может обернуться эта война для немецких колонистов. Старуха моя померла еще три года назад, а детей у нас не было. Так что никто и не заметил, как я ушел в горы, а если кто и заметил, то промолчал.

Старик отломил сильными пальцами кусок лаваша, намазал на него брынзу.

– В горах у меня были знакомые пастухи-черкесы. Они-то и посоветовали поселиться в этом урочище. Здесь стояла покинутая людьми хижина, я подновил ее, перестелил крышу. У меня есть свой огородик, в реке полно форели.

– А русские вас не беспокоили?

– Русские? Да я их и не видел с тех пор, как ушел из Гнаденбурга. Хотя, нет, что же я вру! Месяца два назад сюда спускались с перевала солдаты. Но они не причинили мне никакого вреда, даже помогли поставить забор со стороны леса – а то кабаны повадились вытаптывать мои посевы...

Мария фон Белов отодвинула тарелку.

– С перевала, говорите? И много их там, на перевале?

Людвиг пожал плечами.

– Я не спрашивал. Но мне почему-то кажется, что не очень. Один, помню, сказал – «нам на Эльбрусе не воевать».

– А что им было нужно от вас?

– От меня – ничего. Они сбились с пути, ведь дорога к озеру проходит в двух километрах к востоку. Да, я забыл сказать – они тянули какой-то провод.

– Связисты? – нахмурилась фон Белов.

– Да вроде бы нет, – Людвиг заморгал. – Впрочем, я ведь крестьянин, не разбираюсь в армейских знаках различия.

– И где этот провод проложен?

– Завтра утром я покажу вам, – с готовностью сказал Йонс. – Они просили меня присматривать за проводом, чтобы его не повредили дикие звери.

Раттенхубер подозрительно сощурился.

– С чего это они доверили такую важную вещь вам, немцу?

– Ну, они же не знали, кто я. Документы у меня на имя Леонтия Юдина, это вполне русское имя. Здесь, в горах, немало охотников или пастухов, которые живут отшельниками. У них не было причин мне не верить.

Мария фон Белов поднялась из-за стола, одернув куртку.

– Что ж, это удачно. Благодарю за ужин, камрад Йонс.

– У меня есть еще вкусный пирог с ягодами! – запротестовал старик, пытаясь усадить гостью обратно. – Вы обязательно должны его отведать!

– Мы сделаем это позже, – улыбнулась фон Белов. – А сейчас я хотела бы взглянуть на провод.

– Но ведь уже темно! Я отведу вас туда, как только рассветет!

– Нет, Людвиг, – в голосе Марии послышался металл. – Мы пойдем туда сейчас же. Немедленно. Иоганн, возьмите фонарь.

Раттенхубер, которому не слишком хотелось лазить по ночному лесу, особенно после плотного ужина, со вздохом повиновался. Под причитания старика они вышли из дома и двинулись в лес по еле заметной в сумерках вилявшей по склону тропинке.

– Господин оберфюрер, позвольте узнать, куда вы направляетесь? – окликнул Раттенхубера один из дозорных. Разведчики устроились на ночлег прямо на земле, расстелив на мху брезентовые плащ-палатки.

– Не волнуйтесь, лейтенант, мы недалеко, – буркнул Иоганн. – Немного побродим по окрестностям и вернемся.

– Я пошлю с вами фельдфебеля, – офицер повернулся, чтобы отдать приказ, но Мария опередила его.

– Не нужно, лейтенант. Под мою ответственность.

«Излишне самоуверенна, – подумал Раттенхубер. – Сегодня эта самоуверенность едва не стоила мне головы».

Тропинка нырнула в заросли ореха-лещины. Огромные кусты тянули к вечернему небу свои искривленные руки, сплетаясь над головой и образуя подобие свода. Ноги путались в густых зарослях папоротника, на лицо налипала мерзкая паутина.

– В такой темноте и заблудиться недолго, – ворчал шедший впереди Йонс. Старик захватил с собой керосиновую лампу, и его жутковатая, вытянувшаяся тень рыскала теперь по темным кустам, прыгая то вверх, то вниз. Рядом с Йонсом бежала молчаливая белая собака, которую Людвиг звал странным именем Казбек. Ростом Казбек был, пожалуй, с волка, да и клыки у него были такие, что Раттенхубер рядом с ним чувствовал себя неуютно. Но Йонс заверил своих гостей, что Казбек его беспрекословно слушается и не позволит себе даже зарычать на них без приказа хозяина.

Раттенхубер светил фонарем по сторонам, но там не было ровным счетом ничего интересного – сплошная темно-зеленая стена. Неподалеку журчал невидимый ручей.

– Где-то здесь, – сказал, наконец, Йонс. Он стоял под могучим деревом с потрескавшейся корой и светил лампой у его корней. – Этот дуб самый старый в округе, потому-то я так хорошо и запомнил место...

Лампа прыгала у него в руке. В ее неверном свете выпирающие из земли толстые корни были похожи на извивающихся змей. Вдруг старик выхватил из травы еще одну змею, только совсем тонкую и длинную.

– Вот он, госпожа фон Белов, провод, за которым мне велели присматривать.

Мария подошла поближе и взяла «змею» у него из рук.

– Так-так, – проговорила она задумчиво, – я предполагала нечто подобное. Посмотрите, Иоганн.

Раттенхубер подошел и посветил фонарем. Провод был не таким уж тонким, как показался вначале – толщиной в два пальца, в грубой резиновой обмотке.

– Это не телефонный провод, – сказал он уверенно.

– Совершенно верно, это силовой кабель – Мария повернулась к Людвигу. – А куда русские пошли потом?

– Туда, – Йонс махнул рукой вниз по склону горы. – Я показал им короткую дорогу к озеру.

– Мы сможем пройти по этой дороге сейчас?

– Что вы, что вы! – замахал руками старик. – Через этот лес и днем-то ходить непросто, а ночью уж точно можно переломать себе все кости!

Фон Белов немного поразмыслила.

– Ладно, подождем до утра. Но завтра отправимся туда с первыми лучами солнца. А теперь возвращаемся.

А леса, ребята, на Украине совсем не такие, как у нас. Одно название – лес. Деревья стоят друг от друга далеко, как столбы, все просвечивает, словно в старом щелястом сарае. Ни сосен, ни елок, ни кустарника подходящего – ховаться негде. Но красиво, да. Солнечно. Как будто в картину Шишкина попал. Вот только очень беспокойно. По нашему русскому лесу крадешься тихонько, никто тебя не видит, не слышит. А немец прет как слон – шумит, ломает ветки, матерится по-своему. В общем, в нашем лесу чувствуешь себя дома, а тут – как в гостях. Причем в таких гостях, где тебе не особенно рады.

Несколько раз видели патрули. Они, правда, все больше по дорогам разъезжали. В основном мотоциклисты, вроде тех, которых мы в степи положили, но иногда и бронемашины попадались. Дороги немцы контролировали плотно, так что прав был Жора, когда решил на танке сюда не соваться. Конечно, бронемашина против танка не играет, но стоило радисту передать, что к ставке рвется захваченный противником панцерваген, и нас бы остановили через пять минут.

А в лес патрули почти не совались. Однажды только прошла мимо нас группа фрицев в пятнистой форме с овчарками на поводках. Человек десять их было. Мы лежим тихонько в траве, оружие, понятно, наготове, но все равно не по себе как-то. Трава это тебе не кусты, если взглянуть повнимательнее, то нас видно. А главное – собаки. Здоровые, злые, с поводков рвутся. Эти за полкилометра учуют! Хорошо, ветер в нашу сторону дул, иначе овчарки подняли бы лай. А так обошлось, прошли эти пятнистые в двадцати метрах, никто даже головы не повернул. Мы еще минут десять для верности полежали и только потом выдохнули.

– Ребята, – Левка говорит, – а я ведь по ним чуть-чуть очередь не дал! В последний момент сдержался.

Я ждал, что капитан сейчас его дрючить начнет по своему обыкновению, но он только сплюнул.

– Да у меня самого палец на крючке дрожал. Твари поганые.

За пару часов до этого мы деревню сожженную прошли. Одни черные срубы торчат да трупы на деревьях. Пятнадцать повешенных там было. Мужиков взрослых – трое, остальные дети да бабы. И у каждого на груди дощечка – «они помогали партизанам».

– Ладно, – говорю, – пошли дальше. Нам этих самых партизан искать надо.

Первую ночь спали в лесу. Деревня Бондари, судя по карте, была недалеко, но в темноте мы туда идти не рискнули. Решили, что на рассвете подойдем аккуратно, посмотрим, послушаем.

Капитан растолкал всех в четыре утра. Лес сырой еще, с деревьев клочья тумана свисают, как паутина. У меня нога затекла – не иду, а прыгаю на одной ножке. Ничего вокруг не видно, ну и нас зато тоже вряд ли кто приметит. Идем к этим Бондарям. Лес кончается, дальше – поле. Туман кое-где лежит, но немного его.

– Ползем, бойцы, – говорит Шибанов. – Вон туда, к балке.

Добрались до оврага. Тут уже можно было встать в полный рост. Деревня близко – но ничего не слышно. Не бывает так. Обычно хоть петухи кричат.

Смотрит на меня капитан.

– Вася, – говорит, – сходи, посмотри, что там да как.

Ладно, пошел. Осторожно так, от дома к дому перебегаю, глаз на затылке отрастил. И слушаю все время, может, хоть чего-то услышу.

Тишина в Бондарях. Дома пустые, жителей нет. В одну хату зашел – двери открыты – столы да стулья стоят, а вещи все куда-то делись. Ни посуды, ни одежды. Но не грабили, видно. Никакого разгрома, все чисто-аккуратно. Значит, сами хозяева унесли.

Обошел полдеревни. Пусто везде. На избе, где школа раньше была, висят какие-то листы с фамилиями – желтые уже, расплывшиеся от дождей. Видно, сборный пункт у них тут был.

А в сельсовете – туда я тоже заглянул – немцы когда-то сидели. Газеты немецкие по углам валяются, банки из-под консервов, на столе даже каска чья-то со свастикой. Но опять же – никого. Я банку одну взял, посмотрел – она изнутри вся плесенью заросла. Давно отсюда немцы ушли.

Ну, походил я еще, убедился, что ни одной живой души в Бондарях не осталось, и позвал наших – три раза сойкой прокричал.

– Село выселили, – говорю. – Можно здесь оставаться.

– И ждать, пока сюда партизаны придут? – усмехается капитан. – А если им здесь ничего не нужно? Так и будем тут сидеть до морковкина заговенья?

– Надо искать нормальную деревню, – Лев говорит. – Где люди живут. Что там у нас на карте?

– Коло-Михайливка, – отвечает капитан. – Но она еще ближе к ставке. Если уж отсюда всех выгнали, то в той Коло-Михайливке, верно, одни только немцы и живут.

– А если подальше на восток?

– А подальше к северо-востоку есть маленькое село Деруны. Километров восемь отсюда. Туда и надо идти.

Перекусили мы наскоро и отправились искать эти Деруны.

Оказалось это даже не село, а хутор – три дома на краю леса. Из труб дымок поднимается, во дворе собаки брешут – видно, живут люди.

Мы, конечно, сначала все вокруг осмотрели – ну, там, тропки, подходы, нет ли следов мотоциклетных шин на дороге – и только когда убедились, что все в Дерунах спокойно, постучались в ворота.

Собака кудлатая со всей своей дури лаем заливается, цепью гремит – аж Гитлеру в ставке, наверное, слышно. А хозяевам хоть бы что.

Потом все же выходит во двор баба. Лет под сорок, а может, чуть больше, но ничего такая, в моем вкусе. Есть за что подержаться. Ну, хохлушки – они вообще аппетитные. Идет к нам, не очень чтобы торопится.

– Здравствуй, хозяйка, – говорю. Я в таких случаях всегда стараюсь инициативой завладеть. – Нет ли у тебя, хозяйка, воды напиться, а то так жрать хочется, что и переночевать негде.

– А вы кто такие? – спрашивает баба. И голос у нее такой, как мне нравится – грудной, глубокий.

– Мы, – отвечаю, – бойцы вспомогательного подразделения Ваффен-СС Русская Освободительная Национальная армия. Меня, например, Василием звать.

Долго мы думали, как местным жителям представляться – и решили, что останемся гадами и предателями. Если немцев здесь уважают, значит, и нас примут, как родных. А если все-таки наткнемся на нормальных советских людей, так переубедить их мы сумеем. Жора, молодец, об этом позаботился.

– А чего тут делаете? – продолжает допрос баба. И не поймешь по ней, рада она видеть у своих ворот немецких прихвостней или готова нас на вилы поднять.

– Задание выполняем, – отвечает капитан. Веско так говорит, со значением. Так, чтобы задавать вопросы у бабы желания больше не возникало.

И кладет руку на ворота. Обозначает, стало быть, намерения.

– Ну, заходите, – говорит она так, словно мы у нее последний кусок изо рта вынимаем. – Только у меня снедать нечего. У самой семеро по лавкам.

Ну семеро – не семеро, а трое ребятишек в доме было. Один совсем мелкий, лет четырех, и двое постарше, годов восьми и двенадцати. Белобрысые все, глазастые. Сидят, смотрят на нас, боятся.

– А где мужик твой, хозяйка? – спрашивает капитан.

– Немцы забрали, – ровно отвечает баба. И ничего больше не говорит.

– Давно?

– Да в июне было.

И снова молчит. Понимай, как хочешь. Но капитан не отстает, упертый он.

– На работы, что ли?

– Может, и на работы. Только одна я осталась, а малых вон кормить чем-то надо.

Улыбается капитан.

– Ты не бойся, хозяйка, мы тебя не объедим. Ты нас чаем напои, и ладно. Посидим и дальше пойдем.

Лицо у бабы вроде попроще становится. Она ж небось думала, что мы у нее и вправду заночуем. Да что там, я и сам так думал! Правда, солнце еще высоко стоит, до ночи пол-леса можно облазить, партизан разыскивая.

– Раз так, – говорит, – за стол садитесь, бойцы. Петька, Лешка – ну-ка, быстро сбегали к тетке Матрене за сахаром!

Пацаны сразу в дверь. Самый маленький за ними было сунулся, но баба его тут же поймала и на место усадила.

– А ты сиди, нечего тебе бегать!

Поставила самовар. Я к ней как бы случайно приблизился, чтобы помочь.

– А можно, – говорю, – поинтересоваться, как вас зовут?

Посмотрела она на меня без особого тепла во взоре, как Левка бы выразился.

– Оксана. А для вас – Оксана Дмитриевна.

Ну, я ей, конечно, улыбаюсь, но вижу, что на внимание мое она вовсе не реагирует. Только хотел завернуть ей какой-нибудь комплиментик, как капитан спрашивает:

– А кто в соседях у тебя, Оксана Дмитриевна?

– Тетка Матрена да дед Степан, – отвечает. – У нас хутор маленький, мужиков не осталось, одни дети, бабы да старики.

– А что же с мужиками сталось? – щурится капитан. – Всех немцы забрали?

Пожимает Оксана плечами – а плечи у нее хорошие, сдобные.

– Кого забрали, кто в лес ушел.

– Значит, в партизаны?

Молчит. Неразговорчивая у нас Оксана Дмитриевна.

В это время прибегает средний пацаненок с кулечком сахара. Протягивает ей и скороговоркой тараторит:

– Тетка Матрена просила соли вечером занести!

Хозяйка его по головенке потрепала и говорит:

– Ладно, иди во дворе с Петькой поиграй, только смотри, не баловаться!

Налила нам чаю, сахар в блюдечко высыпала.

– Ну, и что ж у вас за задание такое, бойцы?

– Секретное, – отвечает капитан. – Не хочешь помочь нам, Оксана Дмитриевна? Денег заплатим.

– На что мне деньги? Все равно на них куплять нечего.

– Про партизан-то нам расскажи, – говорит Шибанов.

– А я про них знаю? Ходят где-то по лесам, сюда не заглядывают.

– А что про них говорят? Сколько их, кто командиры?

Вижу, хозяйка наша злиться начинает.

– Что я вам, гестапо, что ли? Пойди да у них и спроси, если такой любопытный!

– Ну, не хочешь помогать законной власти, как хочешь, – сурово говорит капитан. – Мое дело предложить.

После этого разговор у нас сам собой прекращается. Допиваем мы чай, благодарим хозяйку и собираемся уходить.

И вдруг Лева, который все это время сидел, рта не раскрывая, спрашивает:

– Простите, хозяюшка, а где тут у вас, извиняюсь, сортир?

– Удобства во дворе, – отвечает Оксана Дмитриевна.

– Я на минуточку буквально, – извиняется Лева и выходит из дому. Ну, мы его ждем. Хозяйка как-то нервно на нас поглядывает. Минут через пять Лева возвращается как ни в чем ни бывало – веселый, глаза блестят. Спасибо, говорит, хозяйка, за доброту, за ласку.

Потом, когда уже в лес вошли, он нам говорит:

– А Петьки, старшего, во дворе не было.

Мы с капитаном на него смотрим вопросительно. А он только усмехается.

– Она пацанов за сахаром вдвоем посылала, вернулся только один. И во дворе он один играл – я весь участок осмотрел. К партизанам Петька ушел, про нас предупредить.

– Ага, – хмыкает капитан, – это нам очень даже кстати. Никого искать не надо, они нас сами найдут.

– И убьют, – говорит Лева. – Такие маленькие группы, как наша, для них вроде подарка к празднику.

Я даже остановился. А ведь прав наш Левка, думаю. Вот сейчас как из подлеска полоснут очередью – пишите потом письма мелким почерком.

– Ну, нет, – Шибанов головой мотает, – прямо сейчас – это вряд ли. Во-первых, пацан еще до них не добрался. Во-вторых, слишком близко к хутору. Тут они нас валить не станут, чтобы подозрений лишних не возбуждать. Подождут, пока мы поглубже в лес заберемся, там и кончат.

– Что-то неохота мне дальше идти, – говорю. – Может, на хутор вернемся?

– Вернемся, – раздумчиво говорит капитан. – Только очень и очень тихо. Вы с Левой спрячетесь в кустах, а я на дерево залезу. И будем ждать развития событий.

Развернулись мы и крадучись двинулись обратно к хутору.

Долго тянулся тот день. Залегли мы с Левкой в ложбинке метрах в пятидесяти за огородом тетки Оксаны – мы ее еще с утра приметили, когда вокруг хутора бродили. Видно все как на ладони – и дом ее, и двор, и дорожку, которая по задам хутора к покосившейся баньке идет. Ну, правда, ничего интересного – во дворе белобрысый Лешка играет, на крыше баньки кошка сидит, умывается. Сама Оксана из дома не выходит. У соседей ее тоже полное спокойствие. А нас тем временем комары поедом едят.

Капитан сидит в развилке дерева с другой стороны огорода. В руках у него автомат. Это на случай, если пацан не к партизанам вовсе побежал, а к полицаям. Вряд ли, конечно, учитывая, как Оксана тут на нас крысилась, но осторожность еще никому не мешала.

Пролежали мы так час, и тут со стороны леса слышим – бежит кто-то. Шаги быстрые, легкие. Петька возвращается. Ну, думаю, не близко у них тут партизаны-то.

Проскочил пацан мимо нас, и в дом. Проходит еще минут десять – хозяйка появляется. Повертела головой – и к баньке шасть!

Левка меня локтем толкает – смотри, мол, смотри! Она там кого-то прячет, точно тебе говорю!

Но нет. Ошибся на этот раз Николаич. Вышла хозяйка из баньки – под мышкой у нее бутылка литров на пять, в руках корзинка со снедью всякой. С какой – без бинокля не видать, но чувствуется, что тяжелая.

– Ага, – говорю, – значит, для бойцов Русской Освободительной армии у нее жратвы нет. А для кого-то – прямо скатерть-самобранка.

– Хорошая женщина, – улыбается Левка. – Правильная.

– Гости у нее будут, – шепчу я ему. – Вот тогда и посмотрим – правильная или нет.

Лежим, ждем. Комары жрут, сволочи.

Часа через три начало темнеть. Капитана в ветвях уже не видно совсем. На крыльцо соседнего дома вышел старик, постоял-постоял, перекрестился размашисто и вернулся в дом. Где-то собака брешет. Вот и вся жизнь на хуторе.

Потом в горнице у Оксаны свет зажегся. На окне занавесочка желтенькая, уютно так. И почти сразу же слышу – на тропинке тихие шаги.

Николаич тоже услышал, напрягся весь. А слышал ли капитан – не знаю.

Партизан было шестеро. Один идет впереди, водит автоматом из стороны в сторону. Правильно, конечно, но толку от этой предусмотрительности немного. Если бы на нашем месте оказались немцы или полицаи, то с трех стволов положили бы всех шестерых. Но у немцев вряд ли терпения бы хватило в этих комариных кустах столько времени лежать.

Партизан я рассмотреть успел – четверо взрослых мужиков, парень лет двадцати пяти и один совсем молодой хлопчик, возраста нашей Катьки, наверное. Все с автоматами, мужики в военной форме, парни в штатском.

Идут они по Оксаниному огороду уверенно, будто не раз здесь уже бывали. Четверо заходят в дом, двое у крыльца остаются. Собака, та, что днем на нас излаялась вся, что характерно, ни звука не издает.

Как капитан с дерева своего слез – я не услышал. Увидел его, уже когда он в ложбинку нашу ужом вполз.

– Ну что, – одними губами шепчет, – все вроде тихо. Хвоста за ними нет. Идем знакомиться?

– А стрелять не начнут? – Николаич интересуется. – А то ведь могут с перепугу-то.

– Волков бояться – в лес не ходить, – улыбается капитан. – Вы обходите дом с тыла и берете на себя часовых – только ласково, ясно? А я пойду со старшими погутарю.

Сказано – сделано. Поползли мы с Николаичем к дому. Я на огороде в дерьмо какое-то вляпался, но это, говорят, к деньгам. Караулить партизаны, конечно, молодых оставили – за тем и взяли с собой, наверное. Ну, оно и проще. Я Левке показываю на того, что помоложе, а сам примериваюсь ко второму. Мой – здоровый такой парняга, плечи широкие, руки – как у меня ноги. Шея – прямо бычья. Я ему как раз по шее, как Жора нас учил – тресь! Его, бедолагу, аж перекособочило – там, между ключицей и шеей, нервный узел. Я его едва под мышки успел подхватить, иначе он грохнулся бы, как дуб, и всех бы переполошил. Смотрю, Николаич своего пацаненка уже ремнем вяжет – тот и пикнуть не успел. Даже жалко, что науку, которую нам в «Синице» преподавали, мы против своих же и используем.

Только мы часовых уложили, как из темноты выходит наш капитан, показывает нам большой палец и спокойно так поднимается на крыльцо. И заходит в дом, даже не постучав.

Ну, думаю, сейчас начнется. Жду стрельбы, криков, грохота опрокинутой мебели. Все ж таки партизан там четверо – а Сашка-то наш один.

Но в доме тихо. Голоса какие-то бубнят, но на ссору явно не похоже. Проходит минут десять, дверь отворяется и выходит на крыльцо разлюбезная моя Оксаночка.

– Заходите в дом, товарищи, – приглашает. – И парней наших с собой берите.

Тут-то я и пожалел, что своему врезал. Потому что пришлось мне поднимать его, бесчувственного, и тащить на себе в дом – а было в нем пудов семь, не меньше.

Смотрю – стол накрыт что надо. И картошечка отварная, и огурцы соленые, и капуста квашеная, и яйца вареные, и сала шматок с прожилочками мясными – в общем, полный разносол. Ну, и бутылка, конечно, зря что ли ее хозяйка из баньки тащила? И народ, что за столом сидит, серьезно так закусывает. А капитан наш, Шибанов, сидит на почетном месте и сияет, как новенький пятак.

– Знакомьтесь, – говорит, – товарищи партизаны, это мои друзья и братья Василий и Лев. Вы не серчайте, что они ваших пацанят немножко помяли, очень уж нам было желательно без стрельбы обойтись.

Парнишка, которого Лев окучил, глазами хлопает этак жалобно – сказать-то не может ничего, во рту у него портянка торчит. А мой и глазами даже хлопать не в состоянии, висит на мне, как мешок с картошкой.

– Эгх-м, – говорит тут лысый, как коленка, мужик с густыми, словно усы, бровями. Вот сколько раз я замечал – у лысых что усы, что борода, что брови – растут порой, как грибы после дождя. Почему так? Ну да ладно, не о том сейчас. – Эгх-м, что же это такое происходит, товарищи? Стеценко, Артюх! Это же форменное безобразие! Как вы могли дать себя спеленать, как младенцев, честное слово!

– М-м! – мычит парнишка с портянкой во рту. Мне почему-то сразу показалось, что это Артюх. – М-м-м!

– Вынь кляп, Николаич, – говорит Шибанов.

И по голосу его я понимаю, что он сейчас – работает! Просто по тому, как он это сказал, по таким чуть певучим ноткам в голосе, по каким-то мелочам, на которые несведущий человек и внимания бы не обратил – а я-то вижу. И, конечно, прием, нам оказанный, тоже требует какого-то объяснения. Допустим, поверили они, что мы из Москвы прилетели спецзадание выполнять. Но, во-первых, поверили как-то слишком быстро, что само по себе уже подозрительно. А во-вторых, мы вон их часовых сняли, а нас никто за ущерб и побои ругать и не собирается.

Ну, думаю, друзья партизаны, попали вы в переплет. С нашим капитаном не очень-то пошуткуешь...

И вдруг меня как молнией жахнуло.

За столом – четверо мужиков. Плюс еще Оксана, бой-баба. И всех их, получается, Сашка наш моментом захомутал! Это тебе не фрица желторотого заарканить. Пятерых одним махом! Растет у капитана силища-то его, аж жутко становится.

Между тем Николаич портянку-то вытащил, и парнишка этот как закричит дурным голосом:

– Засада! Михал Терентьич, тикайте, это засада!

– Дурак ты, Артюх, – говорит лысый. – Это наши люди, разведчики из Москвы. И хватит орать, а то тебя аж в Виннице слышно.

Парень глаза выпучил, но замолчал. А лысый поднимается из-за стола, отдает мне честь и представляется:

– Начальник штаба партизанского полка старший лейтенант Титоренко.

– Старшина Василий Теркин, – отвечаю.

Ну, так вот и познакомились.

Утром она проснулась одна. Отто ушел еще до рассвета – она смутно помнила, как он поцеловал ее на прощание, но это могло быть и сном. Катя сбросила ноги на золотой от щедрого августовского солнца пол и пошевелила пальчиками. Ей было хорошо. Так, наверное, чувствуют себя кошки, греясь на припеке.

На столе лежала записка – обрывок бумаги с колючими немецкими буквами. «В шесть вечера будь на старом месте. Флиртуй с К. Жди». Все коротко и ясно. Старое место – бильярдная. К. – Рихард Кох. Ждать надо было то ли связника от партизан, то ли самого Отто. Записку она сожгла на свечке, пепел собрала в кулечек и выбросила в уборной.

Было воскресенье. До шести нужно было чем-то себя занять. Катя не представляла себе, что делают СС-хельферин в выходные дни. Загорают и купаются? Собирают цветы? Штудируют устав?

– Моей легенды хватит максимум на неделю, – предупредил ее Отто. – У меня хорошие документы, не вызывающее подозрений прикрытие. Предписание всем медицинским службам и городской администрации оказывать мне всяческое содействие. Но какому-нибудь особо рьяному чиновнику из службы безопасности может прийти в голову запросить Берлин. Беспокоить группенфюрера Конти лично, никто, конечно, не станет. Имперская служба здравоохранения – неповоротливая бюрократическая структура, так что ответ придет дней через пять, не раньше. Но надо быть готовым к тому, что он все-таки придет.

– Что ты успеешь сделать за пять дней?

– Многое можно успеть сделать за пять дней. Найти лазейку в отделе «Иностранные армии Востока». Узнать, когда и как приезжает в Вороновицы Гитлер. Дождаться, пока наши наладят связь с партизанами. Пять дней – это очень много.

Отто оказался прав. Дни тянулись невыносимо долго.

Как ассистентка гаупштурмфюрера Нольде, Дайна Кайните должна была помогать ему в работе. Дел у нее, правда, было очень немного. Первые два дня она исправно ходила в винницкую больницу и занималась сортировкой медицинских карт. Медперсонал относился к ней почтительно – видимо, всех пугала ее серая эсэсовская форма. Кате было неприятно смотреть, как ее соотечественники пресмыкаются перед фашисткой, но Дайна воспринимала такое отношение как что-то само собой разумеющееся. Вообще она довольно быстро привыкла к правилам, установленным на оккупированных территориях. Армейцы молчаливо признавали превосходство СС. Хиви лебезили перед теми и другими. Для местного населения даже хиви, к которым сами немцы порой относились с презрением, были привилегированным сословием. Исключения встречались, но крайне редко.

Сама Дайна занимала промежуточное положение между хиви и немцами. Благодаря Отто, все обращались с ней как с чистокровной немкой, но она очень остро чувствовала всю непрочность своего статуса. Порой Клейнмихель, посверкивая своими очками, смотрел на нее так, как будто перед ним сидела не СС-хельферин, а обычная славянская девушка, с которой представитель высшей расы мог сделать все, что угодно.

При мысли о том, что сегодня вечером ей предстоит снова любезничать с Клейнмихелем, Хонером и Кохом, ее замутило. Скорее бы уже вернулись ребята!

Пока никаких известий от ушедших в лес бойцов группы «Синица» не было. Каждый вечер Дайна отправлялась на прогулку по городу – все время выбирая новый маршрут. Но город был небольшим, поэтому вряд ли могла вызвать подозрение ее привычка всякий раз проходить мимо сложенной из красного кирпича водонапорной башни на углу улицы Котляревского. На восточной стене башни, на уровне человеческого роста, углем была начерчена свастика. Связник от партизан, появившись в городе, должен был нарисовать рядом со свастикой восходящее солнце.

Но дни шли за днями, а свастика чернела на стене башни в гордом одиночестве. Отто говорил, что оснований для беспокойства нет, но с каждым днем это молчание пугало Катю все больше. Она скучала по балагуру Теркину и даже по этим двум балбесам, Льву и Сашке. Все-таки нечестно со стороны Отто было бросать ее здесь совсем одну.

Катя оделась и вышла во двор. Галина, как обычно, работала в саду – собирала крупные наливные яблоки в большие плетеные корзины. Скоро потащит их на базар, а вечером будет жаловаться, что торговли совсем не стало. Ну, правильно – кто станет покупать яблоки, когда в каждом хозяйстве по нескольку десятков яблоневых деревьев? Немцы? Но им проще зайти в любой понравившийся дом и потребовать самых лучших яблок. Платить при этом, понятно, не обязательно.

Солнце стояло уже высоко. В такую погоду хорошо валяться с книгой у речки, в тени высоких трав. Книга у нее была – «Страдания юного Вертера» Гете. На немецком, естественно. Отто настаивал, чтобы она как можно больше читала по-немецки. Кате книга не нравилась, она с куда большим удовольствием почитала бы своего любимого Достоевского, но Дайна Кайните не интересовалась русской литературой.

– Госпожа Дайна, я вам там молочка парного в крыночке налила, – с заискивающей улыбкой обратилась к ней Галина. – И сырничков спекла, попробуйте, они теплые еще.

«Интересно, – подумала Катя, – если бы ты знала, кто я на самом деле, стала бы кормить меня молоком и сырниками? Или сразу побежала бы к полицаям?»

– Спасибо, Галина, – сказала она вслух. – Я позавтракаю и пойду на реку.

– Это вы хорошо придумали, госпожа Дайна! На реке-то сейчас прелесть как хорошо! Вы сырничков-то с собой возьмите, вдруг там кушать захочется! Да я вам сейчас в бумажку заверну...

Суетливость вдовушки раздражала Катю. Можно было и не говорить ей, куда она направляется, но вдруг заглянет Отто? На всякий случай надо подстраховаться.

– А я вчера на базаре слыхала, – не переставая, трещала Галина, накрывая на стол, – один офицер, бедняжка, с ума сошел. Говорят, он всех своих солдатиков, что в танке у него были, порешил, вот ужас-то! А сам молоденький еще, совсем как тот, что одну ночь у меня ночевал.

– А что еще говорят? – не удержалась Катя. Галина сделала круглые глаза.

– Болтают еще, что он хотел самого Гитлера взорвать! Его теперь самый главный следователь из Берлина едет допрашивать, вот как!

– Что ж его допрашивать, если он сумасшедший, – с досадой сказала Катя. – А как зовут офицера, не знаешь?

– Вроде Гансом. Нашего-то, кажись, тоже Гансом звали? Я вот что думаю – не он ли, часом?

– А ты сходи в гестапо да спроси, – предложила Катя. – Скажи мол, так и так, у меня тут один больной офицер останавливался, не тот ли, что хотел Гитлера взорвать?

Галина замахала на нее руками.

– Что вы, что вы, госпожа Дайна! Что ж я, из ума совсем выжила, что ли? Меня ж тут же первую и сцапают! Бросят в подвал и...

Она осеклась, наткнувшись на ледяной взгляд Кати. Нет, не Кати – Катя никогда не умела смотреть так, как СС-хельферин Дайна Кайните.

– Значит, вот как ты представляешь себе работу гестапо?

– Ой, да нет же... просто боюсь я, госпожа Дайна, ну, боюсь, что с меня, дуры-бабы, взять...

– В таком случае советую тебе поменьше болтать, – жестко сказала Дайна. – Целее будешь.

– Зачем вам все-таки понадобилась эта голова? – спросил Раттенхубер. Мария сидела за столом, застеленным старой советской газетой, и сортировала добытые в пещере кости. В одну кучку она складывала большие, человеческие, в другую – мелкие, принадлежавшие каким-то животным. Отрезанная голова Абдула лежала поодаль, единственный глаз мертвого абрека был широко раскрыт и, как казалось Раттенхуберу, внимательно наблюдал за происходящим в комнате. Шея была вымазана толстым слоем смолы, которую по просьбе Марии растопил в тазу Людвиг Йонс. Старик, к счастью, не видел, как фон Белов извлекла из своего мешка окровавленную голову, и, деловито сполоснув ее в ручье, окунула в растопленную смолу.

Мария ответила не сразу.

– Я могла бы вам объяснить, Иоганн, – сказала она, наконец, – но, боюсь, вы мне не поверите.

Раттенхубер, сидевший на лавке под окном и чистивший свой «Вальтер» смоченной в мыльной воде ветошью, проворчал что-то неразборчивое.

– Как вы думаете, Иоганн, почему русские напали на вас там, около реки?

– Потому что я поверил Ланцу и расслабился, – буркнул оберфюрер. – Удивительно, что они не подстрелили меня, как куропатку, первым же выстрелом!

– Вы чересчур самокритичны, Иоганн, – усмехнулась фон Белов. – На самом деле все не так просто. Древние кладбища обладают сильной энергетикой, притягивающей зло и убийства. Вы не замечали этого, когда работали полицейским в Мюнхене?

Раттенхубер задумался.

– Ну, у нас были любители устраивать на кладбищах всякие непотребства. Но до смертоубийства дело дошло только раз – один подонок задушил свою беременную подружку и спрятал ее тело в старом склепе. Обычно же подростки играли там в черные мессы, распинали собак и кошек...

– Среди этих костей, – Мария кивнула на маленькую кучку, – есть и собачьи. И это совсем не случайно. Кладбища привлекают людей с садистскими наклонностями по двум причинам. Во-первых, это превосходная декорация для игры в смерть. Во-вторых, некротическая энергия старых захоронений воздействует на неустойчивую психику, как наркотик. Держу пари, что тем русским мальчишкам внезапно ужасно захотелось вас убить. Точно также и бедняга Абдул бросился с шашкой на одного из них, не потому, что это было нужно – русский был безоружен и не представлял никакой опасности. Дело в том, что Абдула захватила жажда убийства. Он увидел, что русский пытается скрыться, и решил зарубить его. Это было бессмысленно, и в результате он погиб. Кладбище поглотило его жизнь, и на какое-то время успокоилось. Поэтому для нас с вами все закончилось благополучно.

– По-вашему выходит, что кладбище само заставляет людей стрелять друг в друга? Но ведь это же полная чушь!

– Не каждое кладбище. Чем древнее некрополь, тем сильнее его энергия. Многое, кстати, зависит и от того, как умерли нынешние обитатели старых могил. То место, где мы вчера с вами были – особенное. По местной легенде, там похоронены воины, погибшие в бою с горными демонами.

– Это всего лишь легенда, – Раттенхубер отложил ветошь и взялся за ершик, которым чистил дуло «Вальтера». – Кто может знать, как все было на самом деле?

– Все, что мы знаем о прошлом – легенды, Иоганн. Шлиман, руководствуясь сказкой Гомера, отыскал Трою. Удивительно, что предания этих диких гор рассказывают, по сути, о тех самых нибелунгах, что вдохновили гений великого Вагнера. Только здешних нибелунгов звали нартами.

– А, это те, о которых вы не захотели рассказывать мне нынче утром?

Мария фон Белов задумчиво вертела в руках чью-то желтую треснувшую посередине кость.

– Нарты были могучими исполинами, бросившими вызов богам. Они совершали великие подвиги, боролись с хтоническими чудовищами...

– С какими чудовищами? – переспросил Раттенхубер.

– С хтоническими, то есть олицетворявшими грубую силу земли и подземных миров. Кончилось, разумеется, все плохо. Нарты чересчур возгордились своим могуществом, и богам это не понравилось. Они не могли совладать с распоясавшимися великанами, поэтому решили действовать шантажом. Боги послали на землю засуху, которая длилась семь лет. Люди начали умирать от голода, и нарты, чтобы спасти их, ушли из мира.

– Как это – ушли?

– Легенды разных племен говорят об этом по-разному. В некоторых песнях поется, что нарты выпили расплавленную медь, потому что никакое оружие не могло причинить им вред. Другие рассказывают, что они сами вырыли себе могилы и легли в них. Третьи же – и это самое любопытное! – говорят, что нарты ушли в глубь земли, под корни гор, по вырытому ими тоннелю. А тоннель этот был закрыт медными воротами, чтобы никто не сумел последовать за ними. Чувствуете общие мотивы?

– Медь и подземелья, – сказал Раттенхубер. – Погодите, так медные ворота в пещере, которую взорвали русские?...

– Да. Я впервые услышала об этом тоннеле, когда работала в археологической экспедиции доктора Вирта. Есть и еще один тоннель, называемый Gojakan urg, его я видела своими глазами, но он находится около Грозного, а там русские еще держат оборону. Я подозревала, что медные ворота могут находиться неподалеку от кладбища, которое мы посетили, и, как видите, не ошиблась.

Раттенхубер задумался.

– И что, те дыры в скале, куда вы лазили, это и есть могилы нартов?

Мария покачала головой.

– Конечно, нет. Нарты жили на земле в незапамятные времена, а кладбищу от силы тысяча лет. И потом, нарты ведь были великанами, а эти кости, как вы видите, вполне обычные.

– Тогда к чему вы все это мне рассказали? И причем здесь все же мертвая голова?

– Когда нарты ушли под землю, как, кстати, и нибелунги – люди стали подражать им. В германской истории этим именем стали называться короли бургундов, на Кавказе – кланы отчаянных воинов. Те, кто лежит в склепах, выдолбленных в скале – члены такого клана. От обычных людей их отличали только татуировки, покрывавшие все их тело – но они сгнили вместе с мягкими тканями, поэтому я не могу их вам продемонстрировать.

– А что же демоны, с которыми они якобы сражались?

– А вот здесь-то и начинается самое интересное. Легенды говорят, что демоны эти охраняли вход в туннель и разрывали на куски всякого, кто осмеливался проникнуть за медные ворота. Воины, подражавшие древним нартам, конечно же, не могли с этим смириться. Они предприняли дерзкую вылазку вглубь туннеля... вот только вернулись оттуда далеко не все.

Мария протянула Раттенхуберу кость. Тот брезгливо отстранился.

– Поглядите, Иоганн, это лучевая кость руки. Видите, какие следы? Их оставили чьи-то очень мощные челюсти.

– Может быть, волки?

– Может быть, – согласилась фон Белов. – Только это очень странные волки, Иоганн. Вот ossa metacarpi[14], видите?

Она перебирала тонкие трубчатые палочки, словно играла в какую-то игру.

– Здесь к ним должны крепиться три верхние фаланги. Но они отсутствуют. Вообще. Во всяком случае, в том захоронении, где я побывала – а там перемешаны останки по меньшей мере дюжины людей – все пястные кости обгрызены начисто. Если это были волки, то зачем им понадобились пальцы покойников?

Раттенхубер недовольно поморщился.

– Вы пытаетесь отыскать здесь какую-то мистическую подоплеку, Мария, а ведь дело может оказаться куда более простым. Представим, что эти ваши покойники сражались с диким племенем, использовавшим в бою огромных псов. Отсюда – следы челюстей на лучевой кости. У этого племени был мерзкий обычай отрубать своим побежденным врагам пальцы рук. Этим объясняется отсутствие фаланг. Как видите, с точки зрения полицейской логики, все очень просто.

– Не отрубать, а отгрызать, – поправила его фон Белов. – Следы на костях недвусмысленно свидетельствуют о том, что пальцы у них просто откусили.

– Дикари еще и не на такое способны, – не сдавался Раттенхубер.

– Ну, хорошо, – засмеялась фон Белов, – если вам легче поверить в существование дикарей, лакомящихся пальцами, чем в пещерных демонов – так и быть. Что же касается головы, то она требуется для одного чрезвычайно древнего ритуала, который использовался при проникновении в подземный мир.

– Собираетесь лезть под землю?

– То, что я ищу, спрятано глубоко. Не имея ключей, к сокровищу не подберешься.

– Так голова – это ключ?

В дверь робко постучали. Мария быстро прикрыла лежавшие на столе останки газетой.

– Простите, госпожа, – Йонс искательно заглянул в глаза фон Белов. – Не желаете ли свежего козьего молочка, я только что подоил свою Ильзе...

Он вошел и поставил на стол глиняную крынку, неловко задев газету. Шурша, газета упала на пол, открыв голову Абдула и россыпи костей.

– О майн Готт! – проговорил Людвиг и, отшатнувшись от стола, стал медленно оседать на пол. Вскочивший Раттенхубер успел подхватить его подмышки и посадил на лавку – старик неожиданно оказался очень тяжелым.

– Как не вовремя, – досадливо поморщилась фон Белов. – Иоганн, дайте ему понюхать нашатыря.

Нашатырь подействовал – Йонс замотал головой и открыл глаза.

– Господин полковник, госпожа фон Белов, зачем это? Стол же... это ж для еды... а вы туда такую погань положили!

– Ничего страшного, потом продезинфицируете. Спирт для этих целей я вам выдам. Спасибо за молоко, но, думаю, вам лучше побыть на свежем воздухе.

– О-хо-хо, – бормотал старый Йонс, пока Раттенхубер вел его к выходу. – Это что ж такое, господин полковник? Зачем вам этакое непотребство?

– Госпожа фон Белов – ученый, – как можно мягче разъяснил Раттенхубер. – Ей нужны кости древних людей, понимаете, Людвиг? Изучает она их.

– Не понимаю, – горестно покачал головой старик. – Кости так кости... но голова-то, она же новая. Я даже парня этого знал, его звали Кривой Абдул. Разбойник был еще тот! Что же это, а?

– Его убили русские, – сказал Раттенхубер. – Убили и отрезали голову... для устрашения.

Эту версию придумала специально для генерала Ланца сама фон Белов – правда, генерал видел лишь обезглавленное тело.

– Ни за что не поверю, – Йонс остановился и помассировал рукой грудь. – Русские не отрезают голов. Горцы – да, иногда могут, если очень ненавидят кого-то. Но русские... нет, господин полковник, как хотите, а что-то здесь не сходится.

«Рассуждаешь ты много, вот что», – недовольно подумал Раттенхубер. Старика била мелкая дрожь.

Он порылся в карманах и достал пачку валидола. Силой засунул ее в трясущуюся ладонь Йонса.

– Это должно помочь. А вообще, Людвиг, мой вам совет – поскорее забудьте про все это.

Вернувшись в дом, Иоганн обнаружил, что Мария уже собрала все останки, упаковав их в два свертка. Головы Абдула нигде не было видно.

– Напугали вы старика, – сказал Раттенхубер.

– Я не слепая, – неожиданно резко отозвалась фон Белов. – Теперь он, чего доброго, еще откажется идти с нами.

Оберфюрер оторопел.

– Вы что, собираетесь тащить беднягу на перевалы?

– Не такая уж он старая развалина, – отрезала Мария. – Этот Йонс, между прочим, всю прошлую зиму просидел здесь в горах один, и, как видите, не помер. Нервы у него, конечно, слабоваты, но идти он вполне сможет.

– Но зачем он вам?

– Послушайте, Иоганн, вам не кажется, что вы задаете слишком много вопросов?

«Что-то наша дамочка сильно не в духе, – подумал Раттенхубер. – Никогда еще ее такой не видел».

– Как вам будет угодно, штандартенфюрер, – сказал он холодно. – Моя задача – охранять вас, а не развлекать разговорами.

Мария поняла, что перегнула палку. Она подошла к Раттенхуберу и доверительно взяла его за руку.

– Ну, бросьте, полковник... не надо обижаться! В конце концов, homo sum[15], и у меня тоже может быть плохое настроение. Если бы русские не взорвали тоннель, нам не понадобилось бы лезть наверх, к перевалам. Мы открыли бы ворота...

– За которыми, по вашим словам, прячутся горные демоны, – усмехнулся Раттенхубер.

– Для них-то я и приготовила голову. Вы по-прежнему мне не верите?

Она по-прежнему сжимала запястье Раттенхубера своими теплыми пальцами, и оберфюрер неожиданно почувствовал, что ему приятно это прикосновение.

– Если бы вы знали, как я была близка к цели пять лет назад! Я стояла уже на пороге великой тайны! Если бы только у меня была карта...

– Так зачем вам понадобился старик Йонс? – грубовато спросил Раттенхубер, высвобождая руку.

Фон Белов досадливо поморщилась.

– Сам он мне совершенно не нужен. Лишний балласт, к тому же излишне впечатлительный. Но вот его пес... это совсем другое дело.

Она со вздохом взяла с топчана книгу доктора Даре и принялась рассеянно перелистывать страницы.

– Могучий зверь, настоящий Проводник. Без него мы вряд ли сумеем найти дорогу.

– Дорогу? – удивился Раттенхубер. – Я полагал, что у вас есть карта.

– Карта, дорогой мой Иоганн, это всего лишь кусок бумаги. К тому же – буду с вами откровенной – в моем распоряжении только половина карты. Но там, куда я хочу проникнуть, мы заблудимся без Проводника.

– Вы меня окончательно запутали. Получается, мы не знаем, куда идем? Но фюрер говорил, что вы точно установили местонахождение тайника.

Мария захлопнула книгу и швырнула ее обратно на топчан.

– Послушайте, Иоганн! Я действительно знаю, что представляет из себя тайник, и где он находится. Если я скажу вам, что на заднем дворе этого дома закопан клад, будет ли это означать, что я дала вам точные координаты?

– Разумеется, нет. Чтобы найти его, мне придется перекопать весь задний двор.

– Вот именно! В данном случае «задний двор» – это квадрат со стороной в десять километров, сплошные горы и непроходимые дебри. К тому же то, что мы ищем, находится под землей.

Раттенхубер подошел к окну и с равнодушным видом стал разглядывать сверкающие на солнце снежные вершины.

– У меня к вам только один вопрос, Мария. Сообщили вы об этом фюреру, прежде чем получить разрешение на поездку, или предпочли скрыть от него некоторые неприятные подробности?

– Скрыть? Не смешите меня, Иоганн. Фюреру незачем вникать во все детали. Я взяла на себя ответственность за успех нашей экспедиции – по-моему, этого вполне достаточно.

Раттенхубер не нашелся, что ответить.

Егеря взяли перевал за полтора часа.

Разведчики доложили генералу Ланцу, что Военно-Сухумская дорога, по которой несколько дней назад шли на юг беженцы из адыгейских аулов и кубанских станиц, небезопасна – в лесах прячутся партизаны, получившие приказ задержать продвижение немецких войск в горы. Ланц посоветовался с гауптманном Гротом и решил действовать хитростью. Он посулил щедрую награду местным пастухам, и те согласились провести егерей известными им одним овечьими тропами.

Егеря прошли там, где пройти, казалось, было невозможно. Они дважды перешли вброд бурный, доходящий до пояса поток ледниковых вод и обошли передовые позиции русских. Отряд лейтенанта фон Хиршфельда с тяжелыми пулеметами и гранатометами после многочасового восхождения поднялся на крутой западный гребень перевала, господствующий над местностью. Теперь егеря видели, кто им противостоит.

– Доннерветтер, – сплюнул лейтенант фон Хиршфельд, – мне говорили, что придется иметь дело с целым батальоном, а я вижу здесь одну несчастную роту!

Тем не менее, он решил действовать наверняка. По его просьбе генерал Ланц вызвал авиацию. Бомбардировщики 4-го воздушного флота Вольфрама фон Рихгоффена пронеслись над седловиной гор и сбросили зажигательные бомбы, отвлекая внимание защитников перевала. Затем ушли дальше к побережью и отбомбились по Сухуми.

Рота, надо отдать ей должное, оборонялась стойко. Если бы наступление осуществлялось только снизу, по Военно-Сухумской дороге, русским, возможно, удалось бы задержать егерей на сутки, а то и на двое. Но эдельвейсы свалились им на голову с западного гребня Клухора, и это решило исход боя. Через полтора часа потерявшая больше половины личного состава рота под шквальным огнем противника отступила вниз по южному склону Большого хребта. Егеря, охваченные горячкой легкой победы, бросились их преследовать, но наткнулись на заградительный огонь еще двух стрелковых рот, засевших в ущелье реки Клыч.

– Черт с ними, – решил фон Хиршфельд, – этих мы всегда успеем прикончить.

Он отдал приказ прекратить преследование и ждать подкреплений от медленно поднимавшегося по северному склону генерала Ланца.

Фон Белов и Раттенхубер оказались на перевале спустя час после того, как здесь затихла стрельба. Егеря по-хозяйски обустраивались в блиндажах и палатках русских, кто-то уже разжигал огонь в закопченных буржуйках, кто-то деловито обшаривал трупы защитников перевала. Веселый баварец с большим родимым пятном на щеке наигрывал на губной гармошке все ту же вездесущую «Эрику».

– Наши потери – шесть человек, – с гордостью доложил Хиршфельд Раттенхуберу. Вообще-то он не обязан был этого делать, но генерал Ланц мог прибыть еще нескоро, а лейтенанту до смерти хотелось, чтобы его воинское мастерство оценили по достоинству. – Потери русских – более семидесяти человек, не считая тяжело раненых, которых они забрали с собой.

– Отлично, лейтенант, – кисло сказал Раттенхубер. Он не понимал, почему русские оставили на перевале такие незначительные силы и подозревал здесь ловушку. Заманить передовые части «Эдельвейса» на плохо охраняемый перевал, а потом уничтожить их превосходящими силами – это было бы разумно, если бы не потеря русскими всех господствующих высот. Впрочем, когда подойдет генерал Ланц, русские в любом случае уже ничего не смогут сделать. – Вы превосходно справились.

– Хайль Гитлер! – бодро воскликнул Хиршфельд, вытягивая правую руку. На его загорелом лице профессионального альпиниста сверкали ярко-голубые арийские глаза.

Раттенхубер вернулся к лошадям. Мария фон Белов озабоченно осматривала ногу своего буланого жеребца – несмотря на мази, которые она накладывала на рану, кабардинец хромал все больше. Бедняга Йонс сидел на большом плоском камне и тяжело дышал, время от времени прикладывая руку к сердцу. Ездить верхом он не умел, к тому же лошади для него все равно бы не нашлось – пришлось старику тащиться по узким овечьим тропам пешком. При переходе через ледяной поток двое дюжих егерей несли его на руках, но старик все равно ухитрился замочить ноги. Сейчас на него жалко было смотреть. Огромный Казбек сидел рядом с хозяином и преданно заглядывал ему в глаза, как бы говоря: я вижу, что тебе худо, да вот беда, помочь ничем не могу.

– Коня придется оставить здесь, – сказала фон Белов. – Нога загноилась, боюсь, как бы не было воспаления надкостницы.

– Дальше идти пока все равно некуда, – пожал плечами Раттенхубер. – Егеря сработали чисто, но русские ожесточенно обороняют южный склон.

– Думаю, к вечеру мы их оттуда сбросим, – к Марии вернулось хорошее настроение. – Впрочем, главное в любом случае уже сделано. Клухор теперь наш. Знаете, Иоганн, что означает слово «Клухор»? Это искаженное «колх-ор», или «путь колхов». Ну, а кто такие колхи, вам, надеюсь, объяснять не надо.

– Обитатели Колхиды, – буркнул оберфюрер. – Те, у которых аргонавты похитили Золотое Руно.

– Совершенно верно! А как звали жрицу колхов, которая помогла Ясону добыть сокровище, помните?

Раттенхубер разозлился. Пусть для этой возомнившей о себе дамочки он всего лишь тупой полицейский, но кое-какое образование он все-таки получил.

– Медея, – сказал он сухо. – Вы намерены продолжать экзамен?

– До чего вы обидчивы, Иоганн! – улыбнулась Мария. – Я всего лишь хотела рассказать вам сказку... правда, довольно страшную. В ней, пожалуй, есть даже кое-что детективное. Ну так что, готовы вы выслушать историю о самом жестоком серийном убийце древнего мира? Да и вы, Людвиг, послушайте, это отвлечет вас от забот о собственном здоровье!

– Я в порядке, – буркнул Йонс.

– Тем более. Медея была жрицей богини Луны Гекаты. Кроме того, она была дочерью местного царя. Про ее жизнь до прибытия в Колхиду аргонавтов известно очень мало. Судя по всему, ей смертельно надоела эта забытая богами провинция – иначе трудно объяснить, почему она с такой легкостью стала помогать пришельцам.

– Насколько я помню, – сказал Раттенхубер, – она влюбилась в предводителя аргонавтов, Ясона.

Мария фон Белов фыркнула.

– Дальнейшие события показывают, что Медее понадобился благовидный предлог, чтобы сбежать из Колхиды. Внезапно вспыхнувшее чувство к красавцу-греку оказалось как нельзя более кстати. Но я уверена, что в действительности Медея просто использовала Ясона. Впрочем, слушайте дальше.

Она отбросила испачканную желтой мазью тряпку и сняла с пояса флягу с водой. Плеснула на ладони и энергичными движениями потерла их друг о друга.

– Как известно, Золотое Руно было величайшим сокровищем Колхиды. Наивные греки верили, что речь действительно идет о чудесном баране, которого колхам послали боги, а наши ученые поспешили объяснить этот миф тем, что жители Кавказа якобы намывали золото, опустив в ручей баранью шкуру. Попробовали бы они сами так намывать золото!

– И что же это было, по-вашему?

– Я уверена, что в мифе о Золотом Руне отражены гораздо более древние и таинственные реалии.

Мария присела на камень рядом с Людвигом Йонсом. Протянула руку и потрепала Казбека по холке. Пес недовольно заворчал.

– Не стоит вам этого делать, госпожа, – предупредил Йонс. – Казбек не любит, когда его трогают чужие.

– Это правильно, – сказала фон Белов, убирая руку. – Хороший пес должен знать только одного хозяина. А ему знакома команда «свой»?

– Да, – помедлив, ответил Йонс. – Но сейчас я ее не давал.

– Я заметила. Итак, вернемся к Руну. Оно тесно связано с небом и небесными телами – в данном случае, с созвездием Овна. Для понимающего человека это ясный знак – то, что греки называли Руном, упало когда-то с неба. Еще более забавно, что в ранних версиях мифа фигурировал вовсе не баран, а человек по имени Крий. Колхи содрали с него кожу, позолотили ее и повесили в святилище Гекаты.

– И что же все это должно означать? – спросил Раттенхубер.

– Довольно странно слышать такой вопрос от детектива. Например, можно вообразить себе некоего межзвездного путешественника, прибывшего на Землю в специальном защитном костюме золотистого цвета. После его смерти дикари снимают с него костюм и вешают на ветвях священного дуба. Чем вам не Руно?

– Я знал одного человека, – сказал Раттенхубер, – его звали Вендерс. Он утверждал, что принимает телепатические сигналы с Марса, где живут невысокого роста человечки с зеленой кожей. Он выступал с лекциями в Мекленбурге и пользовался большой популярностью. Потом он затеял сбор средств для постройки телескопа, в который можно было бы разглядеть марсианские города и прочие диковины. Собрал двенадцать тысяч марок и был таков. Позже его арестовали в Гамбурге как брачного афериста.

– На что вы намекаете? – нахмурилась фон Белов.

– Когда я слышу про звездных пришельцев, сразу вспоминаю этого Вендерса, только и всего.

– Это говорит лишь об ограниченности вашего кругозора, дорогой оберфюрер. Вы ничего не слышали про плато Наска в Перу?

– Представьте, нет. Там тоже побывали зеленые человечки?

– Весьма вероятно, но об этом как-нибудь в другой раз. Так вот, Медея была не только жрицей Гекаты, но и хранительницей Руна. Однако, когда в Колхиду прибыли аргонавты, она, не задумываясь, согласилась помочь им стянуть сокровище. Святилище, согласно легенде, охранял дракон. Медея нейтрализовала чудовище, опоив его сонным снадобьем, после чего Ясон зарезал дракона, забрал Руно и поспешил убраться из Колхиды. Медея, естественно, последовала за ним. С собой она взяла своего маленького брата Апсирта. Колхи снарядили погоню. Когда их корабли были уже совсем близко, Медея разрезала брата на кусочки и разбросала их по морю. Ее отцу пришлось остановить корабли, чтобы собрать останки Апсирта для захоронения. Так Медея помогла аргонавтам ускользнуть от погони.

– Изобретательная дамочка, – сказал Раттенхубер. – В 1932 году в Киле был похожий случай. Хозяйка мясной лавки зарезала своего сожителя, искромсала его на куски и скормила собакам...

– Иоганн, – в голосе Марии фон Белов был лед, – если вы не прекратите комментировать мой рассказ примерами из вашей полицейской практики, я, пожалуй, займусь более важными делами.

– Нет-нет, продолжайте, пожалуйста! – усмехнулся оберфюрер. – Чрезвычайно занимательная история. А вы как считаете, Людвиг?

– Я человек простой, – пробормотал Йонс, – и в таких делах ничего не понимаю. Но сдается мне, эта ваша Медея была очень злой женщиной. Слыханное ли дело – брата родного убить!

– Погодите, это еще только начало! Дальше было еще интереснее. Аргонавты вернулись на родину, где правил дядя Ясона, Пелий. У Ясона с Пелием были старые счеты – тот убил его отца и брата. Но просто так до Пелия было не добраться – он окружил себя надежной охраной. Кстати, Иоганн, вам, как профессионалу, это должно быть интересно. Медея придумала хитрый план. Она завязала дружбу с дочерьми царя – девицами чрезвычайно наивными – и под большим секретом рассказала им, что владеет искусством омоложения. Для большей убедительности она взяла старого барана, разрубила его на куски...

– Как покойного братца, – вставил Раттенхубер.

– Ну да. Только потом она бросила эти куски в котел с кипящим колдовским зельем и вынула оттуда живехонького ягненка.

– Фокус, – сказал Раттенхубер.

– Я тоже так думаю, – кивнула фон Белов. – Но на дочек Пелия он произвел большое впечатление. Они решили сделать папочке сюрприз и омолодить его. Вот только когда они побросали разрезанного Пелия в котел, Медея внезапно отказалась его воскрешать. Ясон был отомщен, но ему с Медеей пришлось бежать из города.

– Они еще легко отделались, – заметил Иоганн.

– Ну, Ясон все-таки был национальным героем. В Коринфе, где их приняли с почетом, Медея некоторое время вела тихую семейную жизнь. Она даже родила Ясону двоих сыновей. Но эта идиллия быстро закончилась. Медея наскучила Ясону, и он решил взять в жены дочь коринфского царя Главку. Месть отвергнутой Медеи была страшна: она пропитала ядом красивую одежду и послала ее сопернице в качестве свадебного дара. Когда Главка надела платье, оно вспыхнуло, как просмоленный факел. Вместе с Главкой погиб и царь Коринфа. Но Медее этого было мало – ей хотелось нанести изменнику такой удар, от которого он бы уже никогда не оправился.

– Вы же говорили, что ее чувства к Ясону были неискренними?

– Это совершенно неважно. Ясон оскорбил ее, и его нужно было наказать. Медея убила своих детей на глазах у мужа – напомню, это были мальчики, то есть наследники героя. А затем, прежде чем Ясон успел остановить ее, скрылась с места преступления на колеснице, посланной ее покровительницей Гекатой. Расчет Медеи оказался верен – убийство детей подкосило Ясона. По одной версии, он повесился на оливе, по другой – скитался бесцельно по Элладе, пока не нашел смерть под обломками своего старого корабля «Арго». В любом случае, с героем Ясоном было покончено.

– Типичная женская мстительность, – не утерпел Иоганн.

– Ну, нельзя отрицать, что Медея действовала с размахом. Отомстив неверному мужу, она отправилась в Афины, где вышла замуж за местного царя. Там она попыталась отравить сына царя, Тесея, но была изобличена. Ей снова пришлось бежать, и на этот раз она вернулась на свою родину, в Колхиду.

– Не побоялась, что ей припомнят убийство брата? – спросил заинтересовавшийся рассказом Йонс.

– Скорее, надеялась на счастливый случай. И, надо сказать, Медее крупно повезло: ее отец, который, возможно, захотел бы покарать ее за смерть Апсирта, был убит своим родственником по имени Перс. Медея, не долго думая, возглавила борьбу против узурпатора и прикончила его своими руками.

– Это уже седьмое по счету убийство, – заметил Раттенхубер. – Не считая покушения на Тесея в Афинах.

– Совершенно верно, – кивнула Мария. – Вы наблюдательны, оберфюрер. Интересно, что все эти преступления остались совершенно безнаказанными: напротив, боги отправили Медею на Острова Блаженных, где она вышла замуж за величайшего из героев Ахилла и обрела бессмертие. Это удивительно, потому что обычно олимпийские боги карали смертных за такие преступления, как убийство своих родственников и особенно детей. Здесь же все ровно наоборот.

Со стороны южного склона послышалась беспорядочная стрельба. Раттенхубер обернулся: над позициями, захваченными сегодня утром, поднимались белые столбы дыма. Егеря цепью бежали к склону, подгоняемые резкими командами лейтенанта фон Хиршфельда.

– Похоже, русские предприняли контратаку, – озабоченно сказал оберфюрер. – Здесь оставаться небезопасно, нужно перейти в укрытие.

– Да бросьте, Иоганн, – Мария беспечно махнула рукой. – Русским ни за что не отбить высоту. Сейчас Хиршфельд сбросит их со склона.

Над горами, натужно ревя, пронесся истребитель с черными крестами на фюзеляже. Тяжело ударили пулеметные очереди, взлетели фонтаны каменной крошки.

– Секрет Медеи, – как ни в чем не бывало, продолжала Мария фон Белов, – в том, что у нее была весьма могущественная покровительница, богиня Геката. Именно она обеспечила своей жрице то, что христиане назвали бы отпущением грехов. Но поскольку в нордической эллинской культуре не было еврейского понятия греха, все поступки Медеи следует объяснять тем, что, убивая людей, она выполняла волю своей богини.

– Человеческие жертвоприношения? Но ведь греки были цивилизованным народом!

– Разумеется, оберфюрер, – снисходительно улыбнулась фон Белов. – Вот только культ Гекаты намного древнее эллинской культуры. Он пришел из глубин Фракии, страны, расположенной на юге Балканских гор. Там же, на Балканах, издавна верят во встающих из гроба мертвецов, которые по ночам пьют кровь у случайных прохожих на перекрестках...

– Вампиры? Штандартенфюрер, да вы просто насмотрелись фильмов Мурнау!

– На Балканах этих существ называют «поколи». Между прочим, в начале восемнадцатого века власти Австро-Венгрии не раз отправляли в Сербию специальные команды солдат, вооруженных винтовками с серебряными пулями. Существуют подлинные протоколы расследований, датирующиеся 1725 годом – в этих документах говорится о том, что полевые хирурги австрийской армии проводили вскрытия покойников, подозреваемых в вампиризме. И по меньшей мере в двух случаях речь действительно шла о вампирах[18]!

– Не знаю, что насчет Сербии, – неожиданно заявил прислушивавшийся к спору Людвиг Йонс, – но здесь, в горах, рассказывают страшные сказки о ведьме Арупап. Вот вы, госпожа, упомянули о перекрестках, так местные жители издавна считают, что перекрестки дорог, по которым никто не ходит – самые жуткие места, особенно ночью...

– Совершенно верно, Людвиг, – кивнула Мария. – Я тоже слышала сказки про Арупап. Но так ли уж важно, как зовут это чудовище? На Балканах, в древней Греции, здесь, на Кавказе, знали, что ночь принадлежит жестокому и внушающему ужас женскому божеству, связанному с Луной и перекрестками забытых дорог. Мне лично больше нравится называть ее Гекатой, но это дело вкуса.

– И для чего, позвольте спросить, вы рассказали нам эту чрезвычайно увлекательную историю? – спросил Раттенхубер.

– Всего лишь для того, чтобы немного развлечь вас, – усмехнулась фон Белов. – Кроме того, мы с вами вот-вот вступим на земли, принадлежавшие некогда древним колхам, а значит, находившиеся под покровительством богини Гекаты.

– Фрау фон Белов, – взмолился Йонс, – я не хочу больше никуда идти! У меня внизу хозяйство, коза, огородик. Позвольте, я спущусь обратно!

Мария бросила на старика быстрый и, как показалось Раттенхуберу, сочувственный взгляд.

– Не сейчас, Людвиг. Еще не сейчас. Вы мне вскоре очень понадобитесь. Но если наши храбрые альпийские стрелки выбьют русских из долины Клыч сегодня к вечеру, то завтра я вас отпущу. Даю слово.

– Вот здесь и живем, – сказал Титоренко, обводя рукой поляну. Поляна была бугристой, как будто из-под земли пробивались великанских размеров грибы. «Землянки», – понял Гумилев. – Восемьдесят пять человек у меня в отряде. Имеем на вооружении 45-миллиметровую пушку, пять станковых и десять ручных пулеметов. Есть еще один лагерь, неподалеку. Но там народу поменьше.

– Постоянно на одном месте? – спросил Шибанов, кусая травинку. – Не рискованно?

Титоренко махнул рукой.

– Да не, мест-то много. На зиму поближе к Озерищам переселимся, там у нас теплые схроны. Ну а пока и здесь неплохо. Немец сюда лезть боится, а если сунется, мы его опять раскатаем, как Тарас Иваныч учил...

– Значит, не вышло у Петренко до ставки добраться?

Титоренко помрачнел.

– Оттуда мало кто вернулся. Тебе с Антоном Крюковым поговорить надо, он там с Тарасом Иванычем был и в живых остался. Правда, ногу потерял.

– Ну так давай сюда своего Антона! Что с того, что без ноги. Мне ж с ним не плясать.

Начальник партизанского штаба развел руками.

– Нету здесь Антохи. Вернулся в Пружаны, к бабе своей. Я, говорит, на одной ноге по лесу уже не побегаю, а отряду лишние глаза и уши рядом с немцами не помешают. Так что он теперь у нас там навроде разведчика.

– А что, в Пружанах немцы есть?

– Наведываются иногда. Староста там местный очень перед ними выслуживается.

Шибанов задумчиво побарабанил пальцами по стволу осины.

– Чего-то я в толк не возьму, Михалыч. Если староста там – иуда, а Крюков ваш без ноги домой пришел, как так получилось, что немцы его сразу не сцапали? Ясно же, что он ногу не на рыбалке потерял?

– Старосте тоже жить охота, капитан, – вздохнул Титоренко. – Выдаст он Антоху, мы его повесим. А так он молчит, и фрицы ничего не знают.

– Сложно тут у вас, – крякнул Шибанов.

К ним подошла молодая круглолицая женщина со смеющимися васильковыми глазами.

– Пойдемте, товарищи, к костру, я вам борща налью.

– Борща – это хорошо, – оживился Теркин. – Я украинский борщ очень уважаю! Особенно если с чесночком да с краюшкой черного!

– Действительно, – спохватился Титоренко. – А то я вас тут разговорами замучил совсем.

Борщ оказался отменным. Гумилев быстро съел свою порцию и по приобретенной в лагере привычке вытер миску хлебным мякишем.

– Понравилось? Хотите, я вам еще налью? – спросила круглолицая.

– Если можно, – Гумилев протянул ей миску. Шибанов похлопал его по плечу.

– Ешь, Лева, ешь, набирайся сил. Они тебе понадобятся.

Гумилев вопросительно посмотрел на капитана.

– Идеи появились?

– Думаю, надо нам расспросить этого Крюкова как следует. Следишь за моей мыслью?

– Значит, пойдем в Пружаны?

Шибанов вздохнул.

– Времени у нас немного, вот в чем беда. Мы уже и так три дня потратили, а толку чуть. Хотел я вас со старшиной попросить сходить в Пружаны вдвоем, а сам тем временем занялся бы рекогносцировкой на местности. С другой стороны, сомнения меня гложут. Сможете вы все как надо разузнать? Вопросы верные задать?

– А то мы дети, – обиженно буркнул Теркин.

– Ну почему – дети? Нас вон в школе НКВД полгода специально учили, как допрос правильно вести.

– Так то – допрос, – сказал Гумилев. Что-то в словах капитана его покоробило. – А мы ведь просто с человеком побеседовать хотим.

– Ну и хорошо, – Шибанов крепко сжал его запястье. – Я ведь, хлопцы, в вас не сомневаюсь. Одна просьба – не задерживайтесь там. Хорошо бы вам к ночи уже вернуться.

К ним подсел Титоренко. Улыбнулся, глядя на то, как гости уписывают борщ.

– Я твоим бойцам провожатого дам, капитан. Он сам с тех мест, все тайные тропки знает.

Повернулся, свистнул.

– Жигулин, ко мне!

Подбежал боец – невысокий, по-бабьи одутловатый. Винтовка за спиной у него болталась из стороны в сторону.

– Вот, знакомьтесь, Ефрем Жигулин. Ефрем, отведешь товарищей в Пружаны. Шепнешь Антохе, чтобы объяснил им все, что они попросят. Товарищи серьезные, из Москвы.

– Ну, командир, – досадливо протянул Шибанов. – Давай только без подробностей.

Титоренко и сам понял, что сказал лишнее. Сердито насупил густые брови.

– В общем, передай, что я велел ему отвечать на все вопросы. Подробно, понял?

– Понял, товарищ начштаба, – неожиданно молодцевато ответил Жигулин. – Передам все в лучшем виде!

– Потом приведешь товарищей обратно. И смотри, отвечаешь за них головой!

– Обижаете, товарищ начштаба, – боец дурашливо закатил глаза. – Разве Ефрем Жигулин вас подводил когда-нибудь?

– Кончай паясничать, – Титоренко повернулся к гостям, пожал плечами. – Вы не смотрите, что он с виду такой балбес, парень-то он неплохой. И образованный – учился до войны на зоотехника.

Оберштурмбаннфюрер СС Эрвин Гегель терпеть не мог прыгать с парашютом.

Ему приходилось это делать трижды – последний раз на Крите – и каждый прыжок был хуже предыдущего. Гегель не мог поверить, что есть люди, которым это занятие нравится, хотя Скорцени рассказывал ему, какое упоительное чувство испытывает, оказываясь в ночном небе с парашютным ранцем за спиной.

Лететь, как камень, к земле и лихорадочно молиться о том, чтобы парашют все-таки раскрылся – нет уж, увольте, вокруг и без того хватает адреналина. Где-то над сальскими степями по самолету оберштурмбаннфюрера неожиданно открыла огонь зенитная батарея русских – хотя, если верить бодрым сводкам с северокавказского фронта, вооруженное сопротивление Красной Армии здесь было подавлено по меньшей мере неделю назад. Гегель пережил не самые приятные минуты в своей жизни, вжимаясь в кресло каждый раз, когда рядом с самолетом разрывался очередной снаряд, и иллюминатор заливало белым сиянием.

Его долго били ногами. Не слишком умело, торопясь и мешая друг другу, но от души. Потом отошли, оставив его корчиться на земле. Гумилев пытался втянуть в себя воздух – это долго ему не удавалось, а когда, наконец, получилось, то от ворвавшегося в ноздри запаха кирзачей и навоза его замутило. Он кое-как встал на четвереньки, и его вырвало кровью.

– Дывысь, якой нэжный, – хмыкнул кто-то.

– Этот поганый москаль моего кума Мыколу завалил, – зло бросил другой. – Была б моя воля, я бы ему все ребра повыдергивал по одному.

– Слышал же, что господин оберлейтенант велел, – возразил третий. – Доставить живым и невредимым. Погоди, вот допросят его и делай потом с ним что хочешь.

– У, кацап! – носок сапога вновь вонзился Гумилеву под ребра. – Живи пока, твое счастье!

– Хватит, – скомандовал третий. – Тащите его в машину, хлопцы.

Гумилеву скрутили руки ремнем и, подхватив под мышки, поволокли к машине. Лев пытался обернуться на дом, но ему тут же сунули кулаком между лопаток. На дороге стоял грузовичок, крытый брезентом, и светил фарами куда-то в ночь. Около грузовика топтался небольшого роста мужичонка с охотничьим ружьем в руках.

– Ну, шо? – спросил он подошедших. – Зацапали гадов?

Голос его показался Льву странно знакомым.

– Одного взяли, – ответили мужичонке. – Второй утек к речке. Ну да Потап его оттуда вытащит.

Лев едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от радости. Значит, Теркину удалось уйти! Не все еще пропало!

– А шо с кузнецом? – продолжал допытываться мужичонка. – Он мне на прошлой неделе рессору новую обещал...

– Хватит болтать, – сказал тот, что не велел калечить Гумилева. – Поехали скорее.

Льва, как куль, бросили в кузов. Двое залезли вместе с ним, третий сел в кабину.

Грузовик трясло на дороге, Льва возило лицом по грязному полу. Один из конвоиров поставил ему на спину ноги и время от времени сладострастно впечатывал сапог в позвоночник пленника.

«Все, как у нас в лагере, – думал Гумилев. – Там – паханы и бугры, здесь полицаи. Там – администрация и вертухаи, здесь немцы. Различия чисто внешние, суть одна – крайняя жестокость и звериная ненависть ко всему, что вне их системы ценностей... Должна быть какая-то внутренняя связь, объединяющая палачей и их подручных, если подумать как следует, я ее нащупаю, но времени у меня на это уже, кажется, не осталось...»

Привычка, приобретенная еще в питерских Крестах – размышлять над какой-нибудь проблемой, когда тебе больно, плохо и страшно – помогла и на этот раз. Заплеванный пол и воняющие сапоги не то чтобы исчезли, но отодвинулись куда-то в темноту. Сейчас перед Гумилевым была проблема, и проблему эту следовало решить, не отвлекаясь на досадные помехи.

«Надо определить основные характеристики, – думал он. – Жестокость как условие выживания в замкнутой группе, это первое. Обязательная иерархическая структура – вожак, его приближенные, основная масса, шестерки. Это второе. Внешние рамки как раз необязательны – вот же здесь, рядом со мной, сидят как полицаи, так и простые крестьяне, помогающие немцам за какую-то мелкую выгоду. Значит, объединение достаточно аморфное, нестойкое... Как бы его назвать? Консорция! Латинское слово consortium означает «соучастие»! Есть у него, правда, и другое, возвышенное значение – содружество. Но соучастие подходит вернее. Что такое артели, секты, банды и прочие объединения, построенные на круговой поруке, как не консорции? И что такое преступная общность уголовников или предателей, поступивших на службу к врагу, как не отвратительное соучастие?»

Машину тряхнуло на повороте, она сбавила ход и остановилась. Залаяли собаки.

– Вылазь, хвойда! – конвойный изо всех сил пнул его в бок. – Думаешь, тут ждать тебя будут?

Гумилев попытался встать, но со связанными за спиной руками это было не так-то просто. Кончилось все тем, что его просто выбросили из кузова, и он сильно разбил себе колено о камень.

Луч фонаря воткнулся ему в лицо.

– Почему он один? – спросил чей-то лязгающий голос по-немецки. – Агент говорит, что их было двое.

Другой голос, мягкий, словно бы смазанный жирком, перевел эти слова на русский.

– Предупредили их, господин офицер, – оправдываясь, заговорил полицай. Теперь Гумилев мог его рассмотреть – это был полноватый мужик лет тридцати пяти, с лицом, круглым как блин. – Кто-то спугнул. Этот как начал по нам палить, Мыколу сразу насмерть, Яна тяжело ранил... Пока его брали, второй ушел. Но его ловят, господин офицер, там Потап со своими собачками, возьмут они его...

«Черта с два, – подумал Лев злорадно. – В жизни вам Теркина не взять!»

– Довольно, – немец взмахнул рукой. – Это уже вторая проваленная вами операция, Савелий. Ладно, с вами я разберусь позже. А сейчас – в подвал его, живо!

В подвале, оборудованном наподобие спортзала, с Гумилева сорвали рубашку и брюки, и так, голого, прикрутили к шведской стенке. Лысоватый толстяк в цветастой рубахе принес откуда-то настольную лампу и направил в глаза Гумилеву.

– Вы говорите по-немецки? – спросил офицер, подходя вплотную к распятому на шведской стенке Льву. – Да или нет?

«Если вас захватят в плен, – учил их Жером, – вам нужно придерживаться той тактики, которая даст вам максимум преимуществ. Немцы могут попробовать перевербовать вас – в этом случае знание их языка может оказаться большим плюсом. Но не исключено, что вы окажетесь в ситуации, когда знание немецкого лучше скрыть – допустим, когда допрос ведут два офицера, и из их разговора можно почерпнуть какие-то важные сведения. В общем, действуйте по обстановке».

«Перевербовывать меня вроде пока никто не пытается, – подумал Гумилев. – Так что выпендриваться, пожалуй, ни к чему. Буду косить под дурачка».

– Не понимаю я, – пожаловался он, – чего вы от меня хотите-то?

– Говорит, что не знает, – перевел толстяк в цветной рубахе.

– Царицкий, скажите ему, чтобы не вздумал отпираться и лгать. За каждый неправильный ответ он будет получать удар железным ломиком – по ногам и рукам.

Усилием воли Гумилев заставил себя никак не отреагировать на эти слова, хотя внутри у него все сжалось от страха. Только когда толстяк закончил переводить, он позволил себе дернуться. Офицер удовлетворенно кивнул.

– Скажите ему, что это не все. Если я не получу ответа на интересующие меня вопросы, ему придется познакомиться вот с этим.

Тонкий стек офицера похлопал по черному кожуху стоявшей в углу динамо-машины.

– Электроды присоединяются к различным чувствительным частям тела, затем на них подается ток. Обычно люди, к которым применяют эту машину, выдерживают не больше пяти минут.

Толстый Царицкий перевел все в точности. Потом со змеиной улыбкой добавил:

– А электродики-то мы обычно в одно только место и лепим. Пять минут – и готова яичница! Ну, будешь говорить?

– Я себе не враг, – прохрипел Гумилев.

– Тогда начнем, – бесстрастно сказал офицер. – Дано: мы знаем, что в деревню вас привели люди, связанные с партизанами. Вопрос – вы тоже партизаны?

– Нет, – Лев замотал головой. – Я не партизан. Я боец Русской Освободительной армии...

– Савелий, – недовольно проговорил офицер. Круглолицый полицай выступил из тьмы и ударил Гумилева ломиком по пальцам. Ударил несильно, даже не замахиваясь – но боль была такая, что у Льва из глаз брызнули слезы.

– Поясняю, – сказал офицер. – Ты должен отвечать только на заданные вопросы. Я пока не спрашивал, кто ты такой. Отвечай коротко и правдиво, ясно?

– Ясно, – выдохнул Лев.

– Второй, который был с тобой – он партизан?

– Нет! – ему показалось, что Савелий опять занес ломик. – Да нет же!

– Спокойно. Как вы оказались среди партизан?

– Мы заблудились. В лесу нас схватили какие-то люди. Мы не знали, что это партизаны.

Офицер поморщился.

– Савелий!

На этот раз удар был сильнее. Перед глазами Льва завертелись черные круги.

– Я хочу слышать правду. Ложь означает немедленное наказание. Klar?

«Сволочь, – подумал Гумилев бессильно. – Проклятая фашистская сволочь!»

Еще минуту назад он был готов изложить офицеру свою легенду, признаться в дезертирстве из рядов РОНА и даже выразить желание сотрудничать с немецкой администрацией. Все это было предусмотрено планом Жерома. Но сейчас тактика допроса стала окончательно ясна ему: офицер хотел, чтобы Гумилев выдал местонахождение и связников партизан. И только после этого, вынудив пленника к предательству, собирался перейти к выяснению прочих вопросов.

– Вот что, – сказал он, чувствуя, как немеют губы, – иди-ка ты к такой-то матери, фриц вонючий. Ничего я тебе больше не скажу.

– Это было предсказуемо, – у немца дернулся уголок рта. – Савелий, подключай динамо-машину.

«Ну, вот и все, – подумал Гумилев. Страх куда-то исчез. Он вообще больше ничего не чувствовал, одну только ненависть к этой черной швали. – Жаль, только двоих подстрелить успел».

Савелий подтянул к шведской стенке два провода с электродами. Лев рванулся, но руки и ноги были прикручены на совесть.

– Не дергайся, голуба, – Царицкий расплылся в широкой улыбке. – Бесполезно. Знал бы ты, как я люблю смотреть на это дело! Веришь, аж слюнки текут!

– Молчать! – брезгливо оборвал его офицер. – Савелий, минимальный ток.

«Не буду кричать, – подумал Гумилев. – Ни за что не буду!»

Когда Савелий в третий раз крутанул ручку динамо-машины, он закричал.

– Я повторяю свой вопрос, – сказал немец, – как вы оказались среди партизан?

«Надо потерять сознание, – сказал себе Лев. – Тогда они ничего от меня не добьются».

Этой наукой он тоже овладел в Крестах. Чтобы не стать падлой и стукачом, приходилось доводить следователей до бешенства – тогда удар ножки от табурета гарантировано отправлял упрямца в беспамятство.

Но сейчас сознание, как нарочно, не спешило его покидать. Ему было очень больно, однако боль, как это ни ужасно, была терпимой. Офицер и его подручные превосходно владели своим ремеслом; по сравнению с ними следователи из питерского Большого дома казались неумелыми школьниками.

– Я буду спрашивать, пока ты не ответишь, – терпеливо проговорил немец. – А ответишь ты все равно. Савелий, пять оборотов.

Льву показалось, что глаза его вылезают из орбит – боль распирала черепную коробку, как поднявшееся дрожжевое тесто. Взгляд его случайно упал на Царицкого – толстый переводчик тяжело дышал, облизывая языком пухлые красные губы. Гумилева затошнило.

– Я знаю, что в лесу есть партизанские отряды, – немец подошел к нему и ткнул стеком под подбородок. – Мне нужно знать, зачем партизаны понадобились вам. Для этого я задаю наводящие вопросы. Как вы нашли партизан?

– Нашли, – просипел Гумилев, – шли-шли и нашли...

– Он издевается, господин оберлейтенант, – притворно огорчился Царицкий.

– Семь оборотов!

«Консорция, – повторял про себя Лев, – консорция палачей... Извращенцы, садисты, маньяки – все, кто в нормальных условиях прятался бы от правосудия и совершал преступления втихомолку – теперь, при фашистской власти, могут смело воплощать свои мечты и фантазии в жизнь... и никакого наказания им за это не будет, напротив...»

Новая вспышка боли оборвала мысль. Подвал качнулся и поплыл куда-то в сторону, но тут же вернулся на место.

– И еще раз: откуда вы узнали, где находятся партизаны? Вам кто-то сказал? Кто?

Гумилев проглотил вязкую слюну.

– Дед Пихто.

Офицер выслушал объяснение Царицкого и первый раз за все время допроса улыбнулся.

– Ты, вероятно, думаешь, что можешь играть в героя долго. Однако это не так. – Он посмотрел на часы. – С момента начала допроса прошло три минуты. Уверен, что тебе они показались вечностью. Через пять минут ты будешь выть и умолять меня выключить ток. Через десять – расскажешь все, что знаешь, и все, чего не знаешь, тоже. За это время ты пройдешь через все муки ада. Скажи – ты все еще хочешь играть в героя?

Лев поднял голову и посмотрел в холодные голубые глаза оберлейтенанта.

Как он и предполагал, действие амидона закончилось раньше, чем Мария разобралась со своими картами. К этому времени Гегель успел перекусить, сполоснуться у бившего на заднем дворе крепости источника и выскоблить себе щеки золингеновской бритвой. Боль вернулась внезапно – в тот момент, когда он подносил лезвие к подбородку. Оберштурмбаннфюрер застонал и едва не выронил бритву.

Пришлось снова натягивать осточертевший, пропахший потом корсет. Немедленно начала чесаться спина. Но главное – каждое движение вновь давалось с большим трудом. Чтобы не застонать, Гегелю приходилось до крови кусать себе губы.

«Нет, так не пойдет, – подумал он, доставая вторую дозу амидона. – Укола хватает часов на десять – а там что-нибудь придумаем».

Он обратил внимание, что на этот раз анестезия подействовала почти сразу – видимо, начиналось привыкание. По телу растеклась теплая истома.

Эрвин прилег у стены, подложив под голову китель. Высоко над ним медленно кружилось ярко-голубое небо. Тонкий запах цветов по-прежнему щекотал его ноздри.

«Это рай, – подумал оберштурмбаннфюрер. – Не зря я проделал такой путь. Останусь здесь навсегда, заведу ферму и буду жить в полной гармонии с окружающим миром до глубокой старости».

Он вспомнил гауптманна Грота и его мечту о собственной гостинице для альпинистов. Да, это, пожалуй, неплохая мысль. Будем ходить друг к другу в гости, усмехнулся про себя Гегель. Скорее бы закончилась эта война...

Глаза его закрылись сами собой. Во сне он летал над горами на огромных разноцветных крыльях и громоподобно хохотал. Где-то далеко внизу капитан Хайнц Грот пытался воткнуть в камень на вершине Эльбруса боевой штандарт Третьего Рейха – только вместо свастики на этом штандарте было почему-то лицо Марии фон Белов.

Кто-то тряс его за плечо. Красно-черное знамя приблизилось и разлетелось на мелкие кусочки. Гегель открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Марию.

– У меня все готово, Эрвин! Вы не поверите – Хранилище куда ближе, чем я предполагала!

Гегель провел по лицу ладонью, стряхивая остатки сна.

– Ближе?

– Да. Я была уверена, что на карте изображен северный берег озера Рица, но это не так. Проклятый Диксон был мастером запутывать следы. Если бы ваш фрагмент попал ко мне в руки пять лет назад, я собрала бы для фюрера десятки предметов!

Ее зеленые глаза возбужденно блестели. Гегель заметил, что расшифровка карты не помешала ей подвести ресницы и подкрасить губы.

– Оказывается, карту надо было перевернуть! То, что я принимала за север, на самом деле юг, и наоборот. Вся наша работа в тридцать шестом году была напрасной тратой сил. Мы искали башню к северу-западу от Рицы, а надо было искать здесь, на юго-востоке!

– Я ничего не понимаю, – покачал головой Гегель. – Какую башню?

– Вход в Хранилище находится в башне. Или рядом с башней. Короче говоря, мы почти у цели. Путь займет не больше двух часов. Вы еще не передумали, Эрвин?

– Значит, он сказал «желчный мозгляк Зоммер»? – переспросил Отто.

– Да, так и сказал. Я запомнила, потому что Кох тут же принялся пугать Клейнмихеля тем, что передаст его слова своему шефу.

– Желчный, – повторил Отто задумчиво. – Желчный мозгляк.

– И еще – у Клейнмихеля дядя какой-то большой чин в СС. Кох сказал, что он сейчас истребляет евреев в варшавском гетто.

– Да, да, – рассеянно кивнул Отто. – Я знаю. Некто Йозеф Бюлер, правая рука гауляйтера Польши. Послушай, а ты могла бы раздобыть медицинскую карту этого Зоммера?

– Ты думаешь, она есть в Винницкой больнице?

Отто снял с плиты чайник, насыпал в кружки заварки и залил кипятком.

– Понимаешь, это уже второй раз, когда я слышу фамилию штандартенфюрера Зоммера в связи с какой-то болезнью. Желчный – это же не просто свойство характера. Это также вполне может быть намеком на больную печень.

– Но разве станет штандартенфюрер доверять свое здоровье местным врачам?

– Если он умный человек – станет. Ты же сама говорила, что здесь отличные врачи.

Дайна пожала плечами.

– Хорошо, я посмотрю. А зачем это тебе?

Отто пододвинул к ней вазочку с вишневым вареньем.

– Ешь, отличное варенье. Подарок оккупантам от благодарного населения.

– Не скажешь?

– Ну почему же. Есть у меня одна задумка. Если Зоммер действительно страдает болезнью печени, я могу предложить Коху свою помощь. Ну, обмолвлюсь как-нибудь, что у меня большая практика в лечении холециститов, например. Кох, естественно, передаст это своему шефу, и тот пригласит меня в Вороновицу.

– А ты действительно сможешь ему помочь?

Отто улыбнулся и взял ее руки в свои.

– Вряд ли. Но это наверняка сможешь сделать ты.

Ложечка, которой Дайна нацелилась на варенье, замерла в воздухе.

– Ты хочешь, чтобы я его вылечила?

Отто подпер подбородок кулаком.

– Это было бы замечательно. Конечно, нужно продумать все детали. Тебе же необходим тесный контакт с больным.

– Причем длительный, – уточнила Дайна.

– Можно было бы организовать обследование, – размышлял вслух Отто, – но как сделать, чтобы это происходило в Вороновице? Впрочем, есть и еще один вариант. Я могу дать Зоммеру таблетки – ну, какое-нибудь плацебо, – а тебя оставить с ним в качестве сиделки.

– И я все время буду ходить рядом с ним, держа его за руку?

– Тогда я могу дать ему снотворное. А ты будешь сидеть рядом.

– Думаешь, он ничего не заподозрит?

– Когда проснется и почувствует себя полностью здоровым? Уверен, что нет. Тем более, что я предупрежу его о побочном успокоительном эффекте лекарства.

Дайна взяла в руки горячую кружку. Пить не стала, просто грела ладони.

– Ты понимаешь, что мне не очень приятно будет это делать?

– Понимаю. Тебе и с Кохом флиртовать было не очень приятно. И, тем не менее, ты прекрасно справилась. Кстати, откуда взялся тот верзила, который тебя провожал?

«Он нас видел, – подумала Дайна. – Наверное, стоял на балконе и, заметив меня с Хагеном, спустился вниз. А вот как Хаген пытался меня поцеловать, и как я от него бежала – разглядеть наверняка не успел».

– Он из тех громил, что устроили заварушку в бильярдной. Хотел пристрелить Коха, когда тот пытался за меня вступиться...

– Тебе угрожали? – быстро спросил Отто.

– Да нет, просто позвали с собой играть в американку. А Кох вылез – мол, фройляйн с вами никуда не пойдет – и едва не схлопотал пулю. Клейнмихелю чуть нос не оторвали...

Она вспомнила, как потешно выглядел очкарик-эсэсовец, когда Хаген крутил ему нос, и хихикнула.

– Очень смешно, – медленно проговорил Отто. – Представляешь, что бы было, если бы там действительно началась стрельба?

Дайна осеклась. Отто был прав. Всех, кто находился в этот момент в бильярдной, немедленно задержали бы. Гестапо принялось бы педантично проверять их документы. И какой-нибудь старательный чин вполне мог запросить Рейхскомиссариат Остланд относительно СС-хельферин Дайны Кайните...

– Но все же обошлось, – сказала она, понимая, что это звучит жалко.

– Постарайся держаться подальше от этих молодцов. И вот еще что – ты правильно сделала, что привела его сюда.

«Он волнуется за меня!» – обрадовалась Дайна. Нет, не Дайна – Катя. Дайне было, в общем-то, все равно, переживает ли за нее гаупштурмфюрер Нольде. А вот Кате Серебряковой было совсем небезразлично, как относится к ней товарищ Жером.

– Жером, – тихо проговорила она по-русски, – Жером, миленький...

Он отодвинул кружку с чаем и внимательно посмотрел на нее.

– Отто, Дайна. Меня зовут Отто.

«Я знала, что солнце там будет, – подумала Дайна. – Каким-то образом знала, поэтому и пришла к башне. Что-то вело меня туда, как на веревочке, не ум, даже не интуиция. Что-то другое».

– Сваришь мне кофе, Вилли? – попросила она бармиксера. – Сегодня был на редкость тяжелый день, мне нужно взбодриться.

– Покрепче, фройляйн Кайните? – лицо, обрамленное бакенбардами, оставалось бесстрастным, но в глазах плясали дружелюбные огоньки. – Может быть, с ложечкой коньяка?

– Это было бы чудесно, – искренне улыбнулась Дайна.

Вилли открыл шкаф и достал оттуда позеленевшую от времени медную кофемолку.

– Тогда садитесь за столик, я вам принесу.

– Спасибо!

Она прошла во второй, полутемный сейчас зал. Народу в подвале было немного, в пул никто не играл. Дайна уселась за столик под толстой, похожей на слоновью ногу, колонной, подпиравшей кирпичный свод.

Связник должен был найти ее здесь, в бильярдной – они условились об этом с самого начала. Порядки в заведении Вилли были вполне демократические, и зайти промочить горло сюда мог любой добропорядочный гражданин – это не возбранялось. Другое дело, что если немцам хотелось поиграть в бильярд, то представители низшей расы должны были немедленно освободить стол. Поэтому коренные жители Винницы играли в бильярд редко.

Бармиксер принес ей крепкий и ароматный кофе. Судя по запаху, коньяка там было гораздо больше чайной ложки, но Дайна лишь благодарно улыбнулась Вилли. Он едва заметно подмигнул ей и вернулся за стойку.

Дайна медленно выпила кофе, отодвинула пустую чашку. Посидела, глядя, как молчаливый Петр в одиночестве гоняет шары. Под тонкой тканью рубашки перекатывались огромные бугры мускулов. Трудно было поверить, что ему уже семьдесят лет.

– Не хотите сыграть со мной партию, фройляйн Кайните? – неожиданно спросил ее маркер.

Дайна вздрогнула от удивления. За эти пять дней Петр еще ни разу не заговорил с ней. Она даже была уверена, что он не знает ее имени. Но ожидание грозило затянуться надолго, и Дайна кивнула.

– С удовольствием, Петр.

Он протянул ей кий.

– Разбивайте.

Она разбила пирамиду, закатив в лузу зеленую шестерку.

– Хотите фору? – поинтересовался он.

– Нет, я люблю играть честно.

– Тогда позвольте пожелать вам удачи.

Она забила еще два шара подряд и приготовилась загнать в лузу третий, когда Петр, неслышно подойдя сзади, шепнул ей в ухо:

– Синичка из лесу прилетела.

Кий в руке Дайны дрогнул, и она смазала шар. Это была условная фраза связника, пароль, предназначавшийся только для бойцов группы «Синица». Но откуда это знает Петр? Выходит, связник партизан – он? Петр, которого сами немцы – Кох, Клейнмихель – считали шпионом службы безопасности? Человек, который, возможно, сдал гестапо группу комиссара Бевза?

– Что ж, фройляйн Кайните, – громко сказал Петр, отодвигаясь. – Пришел и на нашу улицу праздник.

Он примерился и навис над бортиком. Кий в его руках казался зубочисткой.

Дайна оглянулась. В зале, кроме них, было еще человек шесть, все немцы. Они пили пиво и вряд ли прислушивались к их разговору.

«Ответить или нет?» – мучительно размышляла Дайна. Она так ждала этого момента, а теперь вдруг испугалась. Что, если Петр действительно провокатор и агент гестапо? Но откуда ему известен их пароль? Неужели тот, кого захватили в плен, не выдержал пыток? Нет, невозможно! Никто из ребят никогда не выдал бы их с Отто. Умер бы, но не выдал – в этом Дайна была уверена.

Она дождалась, пока Петр промахнется – ей показалось, что он сделал это нарочно – облокотилась на бортик рядом с ним и проговорила:

– Лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Петр не отреагировал – во всяком случае, лицо его оставалось таким же сонным и мрачноватым, как обычно. Он подождал, пока Дайна загонит в лузу восьмерку, и одобрительно кивнул.

– Хорошо играете, фройляйн Кайните. Позвольте вас чем-нибудь угостить.

– Если можно, возьмите мне еще кофе, – попросила Дайна. – Вилли превосходно его готовит.

Пока Петр ходил за кофе, она лихорадочно пыталась просчитать последствия своего поступка. Хуже всего было то, что она не успела предупредить Отто. И вообще его не послушалась – вместо того, чтобы спрятаться в доме Галины и переждать грозу, полезла на рожон. Но ведь, возможно, связник и появился в городе в связи с теми событиями, о которых рассказывал Отто. Могла ли она в такой ситуации не пойти на встречу? А вдруг от информации связника зависит жизнь одного из ребят?

«Не хочу знать, – думала Дайна, проклиная себя за трусость. – Не хочу знать, кто из наших ребят попал в плен, кого сейчас пытают в гестапо... Сашка, Левушка, Вася... Кто бы это ни был – мне будет одинаково больно».

Вернулся Петр, поставил перед ней чашку на белом блюдце, перед собой – пузатую кружку с пивом.

– Вы, верно, наслышались обо мне всякого, Дайна, – сказал он, глядя на нее из-под седых кустистых бровей. – Так это все неправда.

Он говорил по-русски, негромко, но совершенно спокойно, будто не боялся, что его могут подслушать. Потом Дайна поняла, в чем дело – Петр говорил чуть в сторону, так, что звуки его голоса гасились тяжелой каменной колонной.

– Я последний из группы Бевза. Мы вычислили предателя, только было уже поздно. Привязали ему камень на шею и бросили в реку, немцы так и не нашли его тела. Когда начались аресты, Иван приказал мне пойти в службу безопасности и сдать тех товарищей, кого все равно уже было не спасти. Все подполье в городе было разгромлено – я остался один.

– Почему я должна вам верить?

Петр пожал бугристыми плечами.

– Не должны. Но всех, кто поддерживал связь с партизанами, пасет гестапо. А мне доверяет и главный гестаповец Карл Доннер, и сам начальник службы безопасности доктор Гегель. У Ивана Бевза, Дайна, не голова была, а Дом Советов. Меня будут подозревать в последнюю очередь. Горько это, да что поделаешь. Понимаешь, что для дела нужно, вот и живешь с клеймом иуды...

– Значит, вы и есть связной? – напрямую спросила Дайна.

Маркер отхлебнул большой глоток пива, вытер усы ладонью.

– Человек, который вам нужен, ждет вас у западной стены Муров, – сказал Петр, проигнорировав ее вопрос.

– Почему он не пришел сюда? – насторожилась Дайна.

– Это вы поймете сами. Сейчас мы с вами сделаем вот что. Сыграем еще одну партию, я у вас выиграю, вы расстроитесь и уйдете. Обойдете коллегиум, посмотрите, чтоб никого рядом не было, и не торопясь пойдете к западной стене. Там и встретитесь. Условная фраза будет та же. Допивайте ваш кофе, не торопитесь.

На этот раз он выиграл у нее шутя. Дайна поняла, что раньше Петр просто бессовестно поддавался, и это, как ни странно, по-настоящему ее разозлило.

– Ищите себе других партнеров, – сказала она довольно громко и пошла к выходу.

– Фройляйн Дайна! – крикнул ей из-за столика долговязый Хонер. Он на пару с каким-то краснорожим типом вел поединок с бутылкой шнапса. Судя по налитым кровью глазам Хонера, шнапс пока побеждал. Ни Коха, ни Клейнмихеля рядом не было видно. – Идите к нам!

– Не могу, извините, – Дайна проскочила мимо Хонера и краснорожего, положила на стойку Вилли десять марок и поспешила вверх по лестнице.

У западной стены Муров никого не было. Дайна постояла, оглядываясь, потом пожала плечами и пошла к реке.

Город как будто вымер. Над рекой вставала луна, было безветренно и тихо. Цокот каблучков Дайны отскакивал от мощных каменных стен коллегиума иезуитов, как мячик для пинг-понга.

От дерева, мимо которого она проходила, отделилась тонкая тень. Она двигалась бесшумно, но Дайна заметила движение и обернулась. К ней приближалась женщина в темном платке и длинной черной юбке. Разглядеть такую в сумерках было непросто.

– Синица из лесу прилетела, – произнесла женщина каким-то потухшим голосом.

– Не знаю, штандартенфюрер, – сказал Жером, закончив пальпировать дряблый живот Дитера Зоммера. – Не знаю, почему здешние врачи говорят о «подозрениях». Подозревать здесь нечего. У вас классический случай острого холецистита.

Он повернулся к небольшому фаянсовому умывальнику и тщательно вымыл руки, соприкасавшиеся с волосатым, мягким, как гнилое яблоко, животом начальника аналитического отдела. Зоммер, охая, сел на кушетке и принялся натягивать рубашку.

– Вы уверены, гаупштурмфюрер? Именно острого?

– Ну, когда-то он, безусловно, был хроническим. Однако это время прошло и, боюсь, довольно давно.

– И что же теперь мне делать?

– В обычных условиях я рекомендовал бы вам немедленную операцию.

– Нет, нет! – прервал его Зоммер. – Вы же понимаете, что это невозможно! Все дела в аналитическом отделе немедленно встанут. Мой начальник, оберстлёйтенант Гелен, будет в бешенстве. На сколько дней я выйду из строя из-за этой операции? На три, четыре?

– Боюсь, что речь идет о неделях, – Жером вытер руки вафельным полотенцем.

– Решительно невозможно! Неужели нет никакой альтернативы?

Жером потер виски, изображая напряженную работу мысли.

– Есть, пожалуй. Возможно, вы знаете, штандартенфюрер, что до войны я некоторое время провел в Индии...

– Да, мне рассказывал Кох, – нетерпеливо перебил Зоммер. – Но какое отношение...

– Тамошняя медицина весьма отлична от нашей. Но кое в чем, пожалуй, превосходит ее. Особенно это касается аюрведических препаратов, изготовленных из трав и минералов.

Зоммер слушал его с затаенной надеждой.

– Поскольку я специализировался на болезнях печени, мне, конечно, было интересно все, что известно об их лечении индусской медицине. И вот, представьте, я обнаружил крайне эффективное средство, называемое в Аюрведе «жемчужная роса».

– Жемчужная роса, – мечтательно повторил Зоммер. – И что, она помогает?

– Да, – коротко и веско ответил Жером. – Она помогает.

– И при остром холецистите?

– Именно.

– И удастся обойтись без операции?

– С уверенностью можно будет сказать лишь спустя неделю. Но то, что за эту неделю вам станет гораздо легче – я могу гарантировать.

– Ну так что же вы медлите! – воскликнул начальник аналитического отдела. – Где эта ваша жемчужная роса? Сколько стоит курс?

Жером покачал головой.

– Денег я с вас не возьму, штандартенфюрер. Но вы ставите меня перед сложной этической дилеммой.

– Поясните!

– Как немецкий врач, я обязан рекомендовать вам хирургическое вмешательство. Скажем так: с точки зрения европейской медицины, другого выхода из этой ситуации нет. Но я человек более широких взглядов, к тому же я прекрасно понимаю, что ваш отдел не сможет нормально функционировать без вашего руководства...

– Да, да! – горячо поддержал его Зоммер. – Именно – не сможет!

– Поэтому я пропишу вам курс «жемчужной росы». Но вы должны будете принимать ее под моим надзором – слишком велика врачебная ответственность.

Зоммер задумался.

– Как же это возможно? Вы человек занятой, я вообще не вылезаю из Вороновиц.

– Да, это проблема, – согласился Жером. – Впрочем, я вижу один выход. С вами может находиться моя ассистентка, СС-хельферин Дайна Кайните. Ей я доверяю всецело. Да и вам, возможно, будет приятно находиться под наблюдением привлекательной молодой особы.

Зоммер пожевал губами.

– Не знаю, как это можно устроить... у нас здесь совершенно секретный объект, мне даже для вас непросто было раздобыть пропуск.

Это была правда. Чтобы получить допуск в «Иностранные армии Востока», Жерому пришлось пройти несколько кругов бюрократического ада. Кроме того, на первом же КПП у него отобрали пистолет и даже перочинный нож.

Жером пожал плечами.

– Дело ваше, штандартенфюрер. Но допустить, чтобы вы принимали «жемчужную росу» без врачебного контроля, я не могу.

Начальник аналитического отдела сморщил крупный пористый нос.

– Ладно, я что-нибудь придумаю. В конце концов, вашу ассистентку можно будет поселить в домике для персонала – там высокая категория допуска не требуется. Ну же, Нольде, не томите – давайте сюда ваше чудо-лекарство!

«Рыба на крючке, – удовлетворенно подумал Жером. – Теперь главное – не торопиться».

– Боюсь, оно у меня на квартире, – развел он руками. – Я не вожу с собой все препараты, они занимают слишком много места.

– Но вы же знали, что у меня больная печень! – сварливо сказал Зоммер.

– Кое-какие лекарства я захватил, но предвидеть все невозможно. К тому же я никак не ожидал, что у вас такой запущенный случай.

– Запущенный? – с дрожью в голосе переспросил штандартенфюрер.

– И это еще мягко сказано. Повторяю, в нормальных условиях я настаивал бы на немедленной операции.

– А эта ваша ассистентка сможет привезти лекарство?

«Отлично, – подумал Жером. – Он сам идет в расставленные силки, его даже подталкивать не приходится».

– Думаю, да. Одна проблема – она снимает комнату в домике на окраине, там нет телефона. Если бы мы могли за ней кого-нибудь послать...

– Ну, разумеется! Я отправлю за ней своего шофера. Через час она уже будет здесь.

Жером вытащил из кармана ручку.

– У вас есть какая-нибудь бумага, штандартенфюрер? Я напишу ей записку.

– Вот, возьмите, – Зоммер вырвал листок из своей записной книжки. – И напишите, пусть захватит с собой документы, иначе ее не пропустят на территорию.

«Дорогая Дайна, – написал Жером. Обращение «дорогая» на их тайном языке означало, что речь идет о событиях чрезвычайной важности. – Ты нужна мне в Вороновице. Возьми у меня на квартире две баночки с «жемчужной росой» и ароматические свечи № 4 и 8. Захвати документы и вещи – возможно, тебе предстоит провести здесь несколько дней. Отто».

– А свечи зачем? – поинтересовался Зоммер, проглядев записку.

– Это часть аюрведической терапии, – туманно объяснил Жером. – Индусы считают, что воздействие на организм должно быть всеобъемлющим, а не точечным.

– О, – сказал Зоммер с уважением. – Есть многое на свете, друг Горацио...

Он, кряхтя, зашнуровал ботинки и подошел к стоящему на тумбочке телефону.

– Зепп, зайди ко мне.

Они сидели в кабинете начальника аналитического отдела – святая святых «Иностранных армий Востока». Жером чувствовал знакомое волнение – он снова находился на расстоянии вытянутой руки от источника бесценной информации, как тогда, в поместье «Платан». Когда Центр не разрешил ему продолжить оперативную игру с Кнохеном, он от разочарования готов был биться головой о стену. Добывать информацию было делом всей его жизни. Диверсионные операции никогда не были коньком Жерома – разумеется, он проводил их, когда получал соответствующие задания, но делал это без особого азарта. Он даже думал порой, что если бы руководителем группы «Синица» назначили не его, а, скажем, Шибанова, то события с самого начала стали развиваться по другому сценарию. Шибанов был более склонен к силовым методам решения проблем; захват танка и прорыв на нем в ставку Гитлера – это было ему близко и понятно. Что касается Жерома, ему с самого начала чудилась в попытке взять ставку нахрапом какая-то червоточина. На оперативных совещаниях, которые проводил в Москве Абакумов, он больше отмалчивался, понимая, что в поле правила игры все равно придется менять. Так и получилось: когда они натолкнулись на мотопатруль в степи, и обергефрайтер Корш рассказал им о кольцах охраны вокруг ставки и режиме патрулирования особой зоны, Жером понял, что первоначальный план, придуманный московскими стратегами, никуда не годится. Ни Абакумов, ни Берия ни черта не знали о том, что творится под Винницей – у них не было здесь ушей и глаз, не было каналов связи, не было доступа к информации. А его, Жерома, специально натаскивали на добычу информации, как фокстерьера натаскивают на лису. Сначала все разузнать, а потом уже действовать – вот чему его учили. Поэтому он с легким сердцем принял решение перейти к плану «В», в эффективность которого не верили ни Берия, ни Абакумов.

От этих мыслей его отвлек стук в дверь. В комнату вошел невысокий пожилой человек в штатском.

– Зепп, – сказал Зоммер, протягивая ему записку. – Поедешь в Винницу, найдешь там фройляйн Кайните. Дайну Кайните.

«Уж чем-чем, а склерозом ты точно не страдаешь», – подумал Жером.

– Где она живет, гаупштурмфюрер?

Жером назвал адрес.

– Если фройляйн уже спит, разбудишь и извинишься. Затем завезешь ее на улицу...

– Владимира Великого, – подсказал Жером.

– Да, именно. А потом отвезешь ее сюда. Все понятно?

– Абсолютно, – кивнул Зепп.

– Прекрасный шофер, – довольно проговорил Зоммер, когда Зепп вышел. – Возит меня уже десять лет. Ни одной аварии. А ведь по вашим таблицам – ха-ха – он далеко не эталон арийца. Ведь мать у него была словачка.

Жером внимательно поглядел на начальника аналитического отдела.

– Штандартенфюрер, – начал он. – Скажу вам одну вещь – только это строго между нами.

– Разумеется, – кивнул Зоммер.

– Шкала расовой принадлежности Шультца – профанация. Все эти измерения черепов, формы носа и так далее – с точки зрения настоящей медицины – просто чушь собачья.

– Неужели?

– Давайте говорить начистоту, – Жером обвел рукой кабинет. – Здесь же можно?

– Если вы имеете в виду прослушку, то ее здесь нет. Гелен не слишком жалует гестапо.

– Так вот, как вы думаете, кто из руководителей Рейха мог бы пройти тестирование по шкале Шультца? Разве что Розенберг и, может быть, Риббентроп. Остальные, штандартенфюрер, оказались бы где-то в самом низу шкалы.

Зоммер поджал губы.

– Вы, конечно, специалист, гаупштурмфюрер, но я не стал бы на вашем месте делать столь опасные выводы...

– Я к этому и веду, – улыбнулся Жером. – Разве кто-нибудь в здравом уме может сомневаться в принадлежности вождей Рейха к арийской расе? Конечно же, нет!

Лицо Зоммера разгладилось.

– А, так вы хотите сказать...

– Что все эти методики в корне неверны. Поэтому-то мы и ищем другие, более научные и точные способы определения расовой чистоты.

– И что же это за способы?

Жером взял ручку и сделал вид, будто хочет проколоть себе палец пером.

– Кровь, дорогой Зоммер. В крови, как в сказочной Книге Судеб, содержатся все сведения о человеке. И его расовая принадлежность, разумеется, тоже.

– Потрясающе интересно, – сказал Зоммер. – И у вас уже есть соответствующие методики анализа?

– Мы над этим работаем. Но нам очень не хватает материала для экспериментов.

– Вы имеете в виду, крови? Но ведь существуют же концентрационные лагеря...

– Где заключенные содержатся в невыносимых условиях. Нет уж, штандартенфюрер, благодарствую. После нескольких недель пребывания в лагере кровь заключенных необратимо портится и становится бесполезной для анализа. Нам же нужен материал свежий, от представителей разных рас, которые хорошо питаются, много двигаются, занимаются физическим и интеллектуальным трудом...

«Каким бредом, наверное, это должно казаться любому нормальному человеку, – подумал Жером. Сейчас он цитировал Зоммеру статью некоего доктора Хирта, напечатанную в последнем номере «Военно-медицинского журнала». Судя по всему, доктор Хирт несколько лет занимался исследованием крови заключенных концлагерей, но в конце концов разочаровался в этом «экспериментальном материале». – А этот ничего, слушает, открыв рот».

Они беседовали так еще с полчаса. Жером просчитывал реакции Зоммера, приноравливался к его манере разговора, старался использовать те же термины, к которым прибегал начальник аналитического отдела. Дитер Зоммер был трудоголиком с отвратительным характером, которого недолюбливало начальство и боялись подчиненные. Поговорить ему толком было не с кем. Исходя из этого, Жером работал с ним по схеме «лучший друг». Спустя еще двадцать минут штандартенфюрер был готов признать доктора Отто Нольде отличным парнем и хорошим приятелем.

«Превосходно, – сказал себе Жером. – Сейчас приедет Катя (он иногда позволял себе думать о ней, как о Кате), я их познакомлю, и мы начнем курс лечения. А когда этот старый хрыч выздоровеет, он готов будет носить меня на руках. И уж по крайней мере я наверняка смогу приезжать в Вороновицу, когда мне вздумается. А это значит, что Гитлер со своим орлом рано или поздно окажутся совсем близко – достаточно будет протянуть руку».

В дверь снова постучали – на этот раз стук был короткий, нервный.

– Войдите, – крикнул Зоммер.

На пороге вновь появился Зепп. Он был явно взволнован, седые волосы растрепаны, как будто он не успел пройтись по ним расческой.

– В чем дело? – удивленно спросил штандартенфюрер. – Ты привез фройляйн?

Зепп мотнул головой, и у Жерома на миг остановилось сердце.

– Там что-то произошло, – сказал шофер. – По тому адресу, который вы мне дали... Там несколько машин гестапо, оцепление. Меня хотели задержать, но я показал пропуск и объяснил, что просто проезжал мимо. Говорят, была стрельба и кого-то арестовали.

Дитер Зоммер повернулся к Жерому. В глазах его уже не было и следа былой приязни – один холодный посверкивающий лед.

– И как все это понимать, гаупштурмфюрер? – спросил он.

Маленький городок Байройт, спрятавшийся среди лесов и холмов долины Красного Майна, казался Гитлеру после шумного и насквозь пропитанного политикой Мюнхена сонным и скучным.

В Мюнхене кипела жизнь, на площадях собирались митинги, в пивных гудели обозленные нерешительностью берлинского правительства бюргеры, на улицах фрайкоровцы дрались с коммунистами. А здесь время как будто остановилось.

Журчали фонтаны, шелестели листвой роскошные сады, пуховые облака застыли, словно приклеенные к глянцево-синему небу. Спокойный, тихий, уютный Байройт не замечал потрясений, заставлявших корчиться в революционных судорогах большие города Германии. Капповский путч, восстание в Руре, попытка создания Советской республики в самой Баварии – все это происходило где-то в другом мире. Жители Байройта продолжали жить своей обычной, размеренной жизнью, работали в мастерских, торговали в лавках, покупали овощи на рынке, пили знаменитое пиво «Браунбир» под тенью развесистых каштанов.

– Мещанское гнездо, – презрительно сказал Гитлер Розенбергу.

– Возможно, – пожал плечами тот. – Но мне, как архитектору, этот город по душе. Здесь все дышит благословенным восемнадцатым столетием.

– Чересчур слащаво, – фыркнул Гитлер. – В таких местах великие дела не делаются.

– Погодите, Адольф, – усмехнулся Розенберг. – Дитрих не напрасно позвал нас сюда. Он вообще никогда ничего не делает зря, вы еще не заметили?

Гитлер задумчиво кивнул.

Эккарт зарабатывал себе на жизнь ремеслом литератора. Он писал поэмы и пьесы, приводившие Гитлера в восторг. Казалось, сам Гете вновь воплотился в этом грузном, лысом человеке, злоупотреблявшем алкоголем и морфием. Гитлер, который был младше Эккарта на двадцать лет, относился к нему с благоговением.

Несколько месяцев назад Эккарт познакомил его с Розенбергом – молодым человеком, недавно приехавшим из Советской России. Розенберг происходил из остзейских немцев, потомков тевтонских рыцарей, завоевавших некогда Прибалтику. Он ненавидел большевиков и евреев и, как многие немцы, родившиеся далеко от фатерлянда, мечтал о возрождении сильной Германии.

– Мы – наследники Нибелунгов, – говорил он, горделиво выпячивая нижнюю челюсть, – северных великанов, владевших некогда всем миром! Нордические ладьи с лебедиными шеями доплывали до Северной Африки – их изображения сохранились на сосудах додинастического Египта! Белокожие голубоглазые воины были господствующей элитой у народа аморитов, покоривших весь Ближний Восток и основавших Иерусалим. Они создали нордический слой в той самой Галилее, из которой вышел Христос. Персы-арии и сам Заратустра вели свое происхождение от великих королевских династий Севера! Увы, низшие расы, темноволосые и круглоголовые, обманом и хитростью потеснили благородных северных воителей, проникли путем заключения смешанных браков в нордическую расу и разложили ее изнутри. Теперь перед нами стоит задача возродить силу Севера и построить на фундаменте чистоты арийской крови величественное здание Третьего Рейха!

Энциклопедические знания Розенберга произвели впечатление на Гитлера. Сам Адольф не мог похвастаться хорошим образованием: в юности он с трудом закончил четыре класса реальной школы, и до войны не интересовался ничем, кроме живописи и архитектуры. Однако то, что Розенберг был младше почти на пять лет, не давало честолюбивому Адольфу признать его авторитет. Он тут же принялся спорить с наглым остзейцем, хотя возразить по существу ему было нечего. Не станешь же, в самом деле, опровергать гипотезу о нордическом происхождении цивилизации! Поэтому Гитлер цеплялся к мелочам: Атлантида, которая, по мнению Розенберга, была прародиной Ариев, не больше, чем красивый миф; индусы, может, и несли в себе когда-то толику арийской крови, но достаточно на них посмотреть, чтобы убедиться, что они-то и есть ярко выраженные темноволосые и круглоголовые унтерменши, и так далее.

Хитрый Эккарт, слушая их, только посмеивался. Он видел, что Гитлеру не хватает знаний; видел, с какой легкостью Розенберг разбивает его в споре, наблюдал и делал выводы.

Три дня назад Эккарт пригласил их на ужин. Холостяцкое жилище поэта – он недавно развелся со своей богатой женой Розой и теперь наслаждался свободной жизнью – было завалено книгами, рукописями и пустыми бутылками. За аппетитным айсбаном, который превосходно готовила кухарка Эккарта, Дитрих предложил Гитлеру и Розенбергу съездить в Байройт.

– Прекрасное место, и воздух чудесный. К тому же там жил и творил сам великий Вагнер.

– У меня нет времени разъезжать по провинции, – возразил Гитлер. – Дела партии требуют моего ежедневного присутствия в Мюнхене.

– Ничего страшного не случится, если ты немного развеешься, Адольф, – Эккарт говорил добродушным тоном, но что-то в его словах подсказало Гитлеру, что лучше с ним не спорить. – К тому же я оплачу вам дорогу до Байройта и обратно.

– А гостиницу? – тут же спросил практичный Розенберг.

– Она вам не понадобится, – усмехнулся Эккарт. – Не задавайте мне никаких вопросов: вы все узнаете в надлежащий момент.

И вот теперь Гитлер с Розенбергом шли по широким улицам Байройта, любуясь его барочными дворцами и тенистыми парками, разбитыми еще маркграфиней Софией Вильгельминой, сестрой Фридриха Великого.

Инструкции, полученные от Эккарта, предписывали им прийти к дому Вагнера к половине восьмого вечера. Поскольку делать в Байройте им было совершенно нечего, приятели успели погулять по рыночной площади, пройтись по Максимиллианштрассе и не раз отведать сказочно вкусного «Браунбир». Теперь они чувствовали себя веселыми и довольными. Полюбовавшись на великолепный оперный театр, они не спеша направились к дому великого Вагнера.

Дом, окруженный густыми липами, стоял в глубине старого сада. Перед полукруглым фронтоном бил изящный фонтан (в Байройте от фонтанов было никуда не деться), крыльцо утопало в пышных розовых кустах. Чем ближе молодые люди подходили к дому, тем неувереннее чувствовал себя Гитлер. Он всегда тушевался, когда приходилось общаться с людьми из высшего общества – а в этом доме, конечно, могли обитать только аристократы.

– Послушай, – сказал он Розенбергу, проклиная себя за нерешительность, – может быть, уйдем отсюда? Дитрих, верно, пошутил, когда предложил нам эту поездку.

– Дитрих, конечно, любит повеселиться, – согласился Альфред, – но не думаю, что он хотел нас разыграть. Не трусь, Адольф! Или ты вспомнил, что у тебя на носке дыра?

Гитлер надулся. Он никогда не владел искусством остроумно отвечать собеседнику. И носки у него целые, он специально выбрал для поездки новую пару, но не станешь же стаскивать с ноги ботинок, чтобы утереть нос спесивому остзейцу!

– Посмотри, – толкнул его в бок Розенберг, – нас, кажется, ждут!

На ступенях лестницы, ведущей к дверям виллы, стояла молодая женщина в черном платье, выгодно оттенявшем золотой блеск ее волос. Она приветливо улыбалась приятелям, и Гитлеру поневоле пришлось ускорить шаг.

– Добрый вечер, госпожа, – учтиво склонил голову Розенберг, – мы прибыли по просьбе нашего друга Дитриха Эккарта. Мое имя Альфред, а это мой друг Адольф.

– Адольф, – зачем-то повторил Гитлер и покраснел.

– Винифред, – представилась девушка, весело тряхнув своими золотыми кудрями. – Добро пожаловать, господа.

По-немецки она говорила с легким акцентом, и это еще больше смутило Гитлера. Иностранка?

Девушка была привлекательной – даже длинноватый нос ее не портил. Гитлер, не умевший непринужденно общаться с женщинами, отвел глаза в сторону.

– О, – сказал вдруг Альфред, глядя куда-то поверх златокудрой головки Винифред, – какая чудесная роспись!

Над массивными деревянными дверями была изображена высокая фигура в одежде странника. На плечах у странника сидели два больших черных ворона. Чуть поодаль стояли две изящные девушки в древнегреческих одеяниях.

– Да, – улыбнулась Винифред, – это работа знаменитого Крауссе. Вам нравится?

– Прелестно, – ответил Розенберг. – И что же символизирует сия картина?

Как и многие остзейские немцы, жившие в России, он часто выражался слишком напыщенным книжным языком.

– Это ведь Во... Вотан, – неожиданно для себя проговорил Гитлер. – Со своими воронами... Как в опере «Зигфрид».

– Верно, – благожелательно кивнула Винифред. – А вот и сам герой, видите?

Только сейчас Гитлер заметил, что на фреске присутствует еще один персонаж – юный Зигфрид, стремящийся к одной из древнегреческих девушек.

– Это музы, – пояснила Винифред. – Мельпомена и Полигимния. Но прошу вас, господа, заходите в дом!

Внутри вилла была обставлена одновременно и с роскошью, и со вкусом. Севрский фарфор, гобелены на стенах, изящная мебель красного дерева, изготовленная, наверное, еще при Софии Вильгельмине. Гитлер в своем стареньком костюме чувствовал себя нищим, которого для потехи позвали к королевскому двору. Он украдкой глянул на свои ботинки – до блеска начищенные с утра, они порядком запылились во время прогулок по Байройту.

Они прошли в большую гостиную с мраморным камином и великолепным персидским ковром на полу. Навстречу им шагнул высокий седоволосый господин с длинным аристократическим лицом.

– Зигфрид Вагнер, – представился он звучным голосом, – а вы, полагаю, господа Розенберг и Гитлер? Мой друг Эккарт предупредил о вашем приезде. Что ж, друзья Дитриха – мои друзья. Прошу вас, господа, располагайтесь. Быть может, немного вина?

– Было бы неплохо, – скованно проговорил Розенберг. Видимо, богатое убранство виллы произвело впечатление и на него.

– Какое предпочитаете? Рислинг? Может быть, тирольское красное?

– Полагаю, Зигфрид, в этот час джентльмены пьют портвейн, – вмешалась в разговор Винифред. – Я велю Луизе принести три бокала.

– Вот кто истинная хозяйка дома, – добродушно рассмеялся Вагнер, когда девушка вышла из гостиной. – Вини англичанка, ни на шаг не отступает от островных традиций. Что ж, придется нам пить портвейн!

– Ваша жена восхитительна, – льстиво улыбнулся Розенберг, – впрочем, как и дом. Поверьте, мне доводилось бывать во дворцах Санкт-Петербурга, но они уступают в великолепии вашей вилле...

– Это вилла не моя, – поправил его Зигфрид. – Это воплощенная мечта отца, ему она и будет всегда принадлежать, пусть даже он давно умер...

– Рихард Вагнер бессмертен, – хриплым от смущения голосом проговорил Гитлер.

– О, – сказал Зигфрид, внимательно поглядев на него, – полагаю, вы правы.

– Когда я был студентом в Вене, – торопливо заговорил Адольф, – я часто ходил в оперу... я слышал все оперы вашего отца... и считаю его величайшим гением, которого рождала германская нация...

Это было почти правдой. Он действительно обожал Вагнера, но вот студентом никогда не был – в Венскую академию художеств поступить ему так и не удалось. «Вы не художник, молодой человек, – сказал ему старый ректор, – это отчетливо видно по вашим рисункам. Но по тем же рисункам видно, что у вас явный талант к архитектуре. Вы прекрасно чувствуете пропорции зданий, у вас отлично развито пространственное мышление. Ваше будущее – именно в этой области. Идите и добивайтесь успехов на поприще архитектуры!»

Вспоминать обо всем этом было неприятно, и Гитлер, снова смутившись, замолчал.

– Не скрою, – улыбнулся Зигфрид, – мне приятно это слышать. Впрочем, Дитрих говорил, что вы очень талантливый молодой человек.

– Говорил и повторю снова, – донесся откуда-то сзади знакомый веселый голос. Гитлер и Розенберг обернулись одновременно – в дверях стоял Эккарт, держа под мышкой укрытую белой тканью корзину. – Ага, вижу, вы удивлены! Сюрприз, сюрприз!

– Рад вас видеть, Дитрих, – Вагнер совсем не выглядел удивленным. – Как ваша новая поэма?

– А, – Эккарт махнул рукой, – пишется понемногу... Однако последнее время меня больше увлекает пьеса.

– Пьеса? Вот как?

– Да, для кукольного театра. Впрочем, я расскажу тебе об этом позже.

Эккарт подошел к приятелям и приобнял их за плечи.

– Ну как вам Байройт? Я же говорил – здесь непременно нужно побывать!

– Почему вы не сказали, что тоже приедете, Дитрих? – недовольно спросил Гитлер. – К чему все эти тайны?

– Это всего лишь необходимая предосторожность, – Дитрих поставил свою корзину на изящный журнальный столик. – Все полагают, что я поехал в деревню, навестить тетку. В какой-то мере это правда: я действительно был в деревне, и вот что я оттуда привез!

Он театральным жестом сдернул белую ткань с корзинки.

Корзинка была доверху набита деревенской снедью. Посередине красовался могучий розовый окорок, окруженный тугими красными помидорами. Обезглавленный труп откормленной индейки прятался в пучках свежей зелени. Круги домашней колбасы пахли так аппетитно, что рот Гитлера сразу же наполнился слюной[22]. Отдельно лежал завернутый в белую бумагу просвечивающий золотом слиток – настоящее сливочное масло.

– Вы нас балуете, Дитрих, – нахмурился Вагнер.

По нынешним полуголодным временам подарок Эккарта и впрямь был роскошным. Даже в таких аристократических домах, как вилла Вагнера, с продуктами дела обстояли не лучшим образом: хозяева могли пить драгоценные вина, хранившиеся в их погребах с добрых старых времен, но на завтрак намазывали на хлеб синтетический маргарин, а ужинали отварной брюквой.

– Пустяки, – усмехнулся поэт, – у тетки зажиточное хозяйство. Главное же – мне удалось ввести в заблуждение тех, кто за мной шпионил. В результате никто не знает, что я здесь.

– За вами следят? И кто же?

– Полагаю, коммунисты. Но, может быть, и люди Рема. Он в последнее время стал проявлять чересчур большой интерес к моей скромной персоне.

– Эрнст Рем? – удивился Гитлер. – Начальник отдела пропаганды?

В мюнхенских казармах Рем пользовался репутацией храброго офицера и патриота. Зачем же ему шпионить за Эккартом?

– Кстати, я слышал краем уха, что Рем собирается перетащить тебя в свой отдел, – продолжал поэт. – Если такое предложение поступит, ни в коем случае не отказывайся.

В гостиную вошла горничная с серебряным подносом в руках. Бокалов на подносе оказалось не три, а четыре – прислуга в доме Вагнеров отличалась расторопностью.

– Хильда, голубушка, – распорядился Эккарт с фамильярностью, выдававшей в нем старинного друга семьи, – отнеси корзинку на кухню. Пусть повар что-нибудь из этого приготовит.

– Прозит, господа, – сказал хозяин, поднимая хрустальный бокал с рубиновым напитком, – и да здравствует Великая Германия!

– А где же ваша прелестная супруга? – спросил Розенберг. – Неужели она не присоединится к нам?

– Позже, – на аристократическое лицо Вагнера набежала легкая тень. – За ужином.

Он откинулся в кресле, скрестив на груди руки и внимательно обвел взглядом своих гостей.

– Как я понимаю, Дитрих, вы не ввели наших молодых друзей в курс дела.

– А зачем? Чтобы они испугались и не пришли?

– С какой это стати мы должны чего-то бояться? – насупился Розенберг.

– Потому что вас ожидает кое-что необычное, – сказал Эккарт. – Вы знаете, разумеется, об обществе «Туле»?

– Конечно, – кивнул Гитлер. – О нем все знают[23].

– После того, как евреи и коммунисты расправились с многими видными членами «Туле», воспользовавшись небрежностью секретаря общества, было решено создать внутренний круг посвященных. В этот круг входит господин Вагнер.

– И господин Эккарт, – с улыбкой добавил хозяин дома. – Что же касается Винифред, то моя дорогая жена еще не посвящена в тайну.

– А как же мы? – удивился Розенберг.

– Вас, друзья мои, решено было принять во внутренний круг общества.

– Это большая честь, – пробормотал Гитлер. – Но разве можно... вот так, сразу?

– Не только можно, но и совершенно необходимо. Я не хочу, чтобы о вашей принадлежности к обществу было известно за его пределами. Больше того – за пределами внутреннего круга.

Эккарт с удовольствием допил портвейн и потянулся за графином, чтобы налить себе еще порцию.

– Помните, что я говорил вам о Реме? Этот человек рыщет вокруг «Туле», как такса вокруг лисьей норы. Возможно, он хочет внедрить в общество своих агентов. При той безалаберности, которая свойственна членам «Туле», это не так уж сложно. Не удивлюсь, если роль осведомителя он предназначил тебе, мой дорогой Адольф.

– Мне? – переспросил Гитлер. – Но как же... если я буду принят во внутренний круг...

– О котором Рем ничего не знает и не узнает, – со смехом ответил Эккарт. – Будешь рассказывать ему, чем занимаются бездельники, собирающиеся на Максимилианштрассе. Не беспокойся, это продлится недолго. Я предрекаю тебе блестящее будущее, мой дорогой Адольф.

– А мне? – с обидой спросил Розенберг. – Какое будущее вы предрекаете мне, Дитрих?

– Не волнуйся, Альфред, ты тоже прославишься. Твоя эрудиция и аналитический ум сделают тебя пророком, к которому станут прислушиваться миллионы. Тебе предстоит написать Библию нового мира, великий миф возрожденной Германии!

Глаза Эккарта подозрительно заблестели.

– Но для того, чтобы многого добиться, следует много работать. Ваше посвящение не только большая честь, но и огромная ответственность. У Адольфа – задатки хорошего организатора, у Альфреда – идеолога-интеллектуала. Но их следует развивать. Адольф, для того, чтобы добиться большего, тебе следует выступать с речами.

– Но у меня нет ораторского дара, – смутился Гитлер.

Говоря так, он лукавил. Адольфу уже несколько раз доводилось произносить зажигательные речи в мюнхенских пивных, где ему даже аплодировали. Но проклятая неуверенность в себе делала публичные выступления мучительными для Гитлера: стоило хотя бы одному из слушателей возразить ему, или, того хуже, начать над ним насмехаться, он тут же терялся, речь его делалась сбивчивой и невнятной. Он напоминал пылкого, но неопытного любовника, который до смерти боялся опозориться перед предметом своей страсти.

– Ерунда, – возразил Эккарт. – Я не случайно наблюдал за тобой все это время. Ты прирожденный оратор. Тебе лишь не хватает веры в то, что ты можешь увлечь за собой аудиторию.

Он повернулся к Розенбергу.

– У Альфреда, напротив, этой веры в избытке. Но у него напрочь отсутствует способность к мистической экзальтации, совершенно необходимой для того, чтобы стать вождем.

– Да я в сто раз больше мистик, чем Адольф! – возмутился Розенберг. – Он даже в существование Атлантиды не верит...

– К счастью, господа, мы находимся как раз в том месте, где раскрываются все скрытые способности человека, – вмешался в разговор Зигфрид Вагнер. – Вы здесь именно для этого.

– Нас что, ждет какое-то испытание? – беспокойно оглянувшись по сторонам, спросил Гитлер.

– Тс-с, – Эккарт приложил толстый палец к губам. – Больше никаких расспросов. Полагаю, мой дорогой Зигфрид, мы уже можем подняться в Пурпурный Кабинет?

Вагнер извлек из кармана золотые часы-луковицу.

– Да, до назначенного времени осталось всего семь минут. Не стоит заставлять их ждать...

Он поднялся с кресла и отворил дверь, ведущую во внутренние помещения дома.

– Прошу вас, мои молодые друзья. Оставьте сомнения и ступайте за мной.

Первым принял приглашение Розенберг. Гитлер, поколебавшись, последовал за ним. Оглянувшись, он увидел, как Эккарт украдкой допивает оставшийся в графине портвейн.

– Не беспокойся, Адольф, – ухмыльнулся поэт, – я иду с вами!

Поднявшись вслед за Вагнером на второй этаж виллы, гости оказались в кабинете, задрапированном темно-красными портьерами. Кое-где из-за портьер выглядывали мраморные лица с одинаково твердыми подбородками и прямыми римскими носами. В углу высилась статуя варвара, вытаскивающего из ноги стрелу. Посреди кабинета стоял черный рояль с поднятой крышкой.

– Прошу вас, располагайтесь, – Зигфрид указал на обтянутый бордовым шелком диван. – И постарайтесь ничему не удивляться.

Свет в зале стал тусклее, как будто чья-то невидимая рука прикрутила газовые рожки. На минуту или две в кабинете воцарилась полная тишина. Гитлер и Розенберг переглядывались друг с другом, пытаясь предугадать, что их ожидает. Даже Эккарт, вопреки обыкновению, не развалился на диване, вытянув толстые ноги, а сидел прямо и строго, сохраняя необычайно серьезное выражение лица.

Музыка грянула внезапно и сокрушительно. Так сходит горная лавина, в мгновение ока сметая обманчивое безмолвие гор.

Понять, откуда она звучала, было невозможно. Никто не касался клавиш рояля. За портьерами вряд ли удалось бы скрыть целый оркестр. А между тем, сыграть симфоническое интермеццо «Путешествие Зигфрида через огонь» под силу было только оркестру.

«Патефон? Радио? – ошеломленно думал Гитлер. – Но звук чистейший, как в зале Венской оперы!»

Зигфрид шел через огонь, держа в руке светозарный Нотунг. Валы пламени обступали его со всех сторон, но не причиняли герою ни малейшего вреда. Гитлеру показалось, что тело Зигфрида излучает ледяное сияние. Лед и огонь! Вечная борьба двух сил Вселенной!

Музыка сводила с ума.

Пурпурные портьеры колебались вокруг, как извивающиеся языки огня. И вот уже не Зигфрид, а сам Гитлер рассекал сверкающим мечом встающую до небес пламенную стену.

За ней должна была дожидаться своего героя прекрасная Брунгильда. Отчего-то у Брунгильды было лицо англичанки Винифред...

Музыка оборвалась. Гитлер ошеломленно огляделся. Его спутники куда-то исчезли. Эккарт, Розенберг, Вагнер – где они все? Он был один среди пурпурных портьер и мраморных изваяний.

Нет, не один. У статуи раненого варвара стоял человек и смотрел на него.

Человек был высок и худ. Большие зеленые глаза его казались скорее совиными, чем кошачьими. Лицо человека странным образом расплывалось, будто черты его постоянно и с очень большой скоростью менялись. И что самое поразительное – Гитлер мог бы поклясться, что еще несколько мгновений назад этого человека в комнате не было.

– Не надо бояться, – проговорил удивительный незнакомец глубоким голосом, – ты не спишь и не грезишь наяву.

– Кто вы? – еле слышно пробормотал Адольф.

– Высшее существо, – в голосе незнакомца не было ни капли высокомерия. – Твой господин и покровитель.

От него веяло такой несокрушимой уверенностью, что Гитлер и не подумал спорить.

– И что же вам от меня нужно... мой господин?

Лицо незнакомца вдруг обрело четкость. Адольф с ужасом увидел, что его собеседник почти прозрачен – под матовой кожей пульсировали тонкие синие вены, а за ними темно-пурпурным фоном просвечивали портьеры. Призрак? Галлюцинация?

– Ты избран, Адольф, – торжественно произнес прозрачный. – Ты избран правителями Агартхи, чтобы изменить ход человеческой истории. Готов ли ты к тому, чтобы стать орудием богов?

Пораженный Гитлер не знал, что ответить. Что это – какое-то испытание для кандидатов во внутренний круг общества «Туле»?

– «Туле» здесь не при чем, – прозрачный будто прочитал его мысли. – Они всего лишь декораторы, готовящие сцену для нашего появления.

– Декораторы? – переспросил Гитлер.

– Мы живем в другом мире. Появляясь среди вас, мы меняем законы физики. Поэтому нам необходимы верные слуги среди людей. Итак, Адольф, ответь мне – готов ли ты исполнить миссию, которую предлагают тебе Господа Глубин?

За короткое мгновение перед глазами Гитлера промелькнула вся его жизнь – попытки стать художником, праздные скитания по богатой и равнодушной Вене, вши и окопы Фландрии, газовая атака, после которой он потерял зрение, госпиталь в Пазевальке, сеансы гипноза доктора Фостера, вернувшие ему способность видеть... Прозябание в мюнхенских казармах... Ему тридцать один год – половина жизни позади. И чего он добился? Ефрейтор разваливающейся на глазах армии, которого начальник Отдела пропаганды собирается использовать в качестве осведомителя? Об этом ли он мечтал в юные годы? Нет, он мечтал о славе, о признании! Он с самого начала знал, что достоин большего. Но кто виноват, что ему не удалось осуществить свои мечты? Евреи, засевшие в Венской Академии художеств? Союзники, растоптавшие поверженную Германию, лишившие ее права иметь сильную армию? Или он сам, слабый, застенчивый, никогда не умеющий настоять на своем? Может, если бы он был сильным и властным, как вот этот странный посланец неведомой Агартхи, вся жизнь его сложилась бы иначе?

Прозрачный человек терпеливо ждал.

– Да, – хрипло проговорил Гитлер. – Я готов исполнить миссию!

– Ты должен будешь объединить нацию. Немцы разобщены, унижены, их гений почти угас. Но у Германии великое предназначение, и ты, Адольф, станешь тем человеком, который сделает ее могущественнейшей державой мира.

– Я? Но как?

– С нашей помощью, Адольф. Мы заключим договор. Ты получишь в свое распоряжение некий предмет, который даст тебе власть над умами и душами людей. Как Зигфрид с помощью волшебного меча Нотунг сумел победить чудовищного Фафнира, так и ты, используя предмет, повергнешь в прах врагов Германии.

Гитлер весь дрожал от страха и возбуждения.

– Что это за предмет?

Глаза посланца Агартхи раскрылись еще шире.

– Это Орел. Древний символ власти римских императоров над миром.

Комната качалась и плыла перед глазами Адольфа. Кровь тупыми толчками била в виски.

– Я согласен! Дайте мне этот предмет, прошу!

Едва заметная улыбка тронула бесцветные губы прозрачного.

– Ты получишь его, когда придет время. Сейчас ты еще не готов. Ты лишь прикоснулся к самому краю тайны, но она должна завладеть тобой полностью. В этом тебе поможет твой наставник.

– Эккарт?

Посланец Агартхи не ответил. Он вдруг протянул руку к Гитлеру, и тот, несмотря на разделявшее их расстояние, инстинктивно мотнул головой – ему показалось, что сильные пальцы схватили его за подбородок.

– Но запомни, Адольф: ничто в мире не дается даром.

– Я должен буду заплатить? Чем?

– Ты должен будешь соблюдать договор.

– Я... ну конечно... что от меня потребуется?

– Немногое. Ты не должен переходить пределы необходимой жестокости.

– Что это значит?

Совиные глаза расширились.

– Нельзя сделать нацию единой и могущественной, не пролив ни капли крови. Тебе придется убивать, Адольф, и посылать на смерть тысячи человек. Я вижу в тебе решимость и жестокость. Ты не будешь страдать, если ради великой цели тебе понадобится пожертвовать близкими и друзьями. И это хорошо.

Повисла пауза.

– Но у всего есть оборотная сторона. Ты не должен заходить слишком далеко в своей жестокости. Получив предмет, ты почувствуешь себя сильнейшим правителем в истории. Это чувство подобно наркотику. Ты будешь получать наслаждение, швыряя в топку невинных людей, стирая с лица земли целые народы...

– Нет! С чего вы взяли? Я никогда...

Прозрачный остановил его властным жестом.

– Молчи. В эту ловушку попадали люди сильнее и умнее тебя. Испытание безграничной властью выдерживают единицы. Но ты должен знать – от того, сумеешь ли ты обуздать свою страсть, зависит судьба Германии. Если превысишь меру жестокости, Германия погибнет вместе с тобой, а немцы никогда не станут господствующей расой. Другие народы будут торжествовать победу на развалинах немецких городов. На берегах Рейна и Одера зазвучит чужеземная речь. И сама память о величии Германии будет втоптана в грязь подошвами вражеских сапог.

– А если я... удержусь?

– Тогда Третий Рейх просуществует тысячу лет, а его первый фюрер – Адольф Гитлер – войдет в историю как гениальный политик и полководец, возродивший Германию и объединивший Европу. Поэты будут слагать тебе оды, а твои статуи украсят все европейские города. Память о тебе будет вечной, мой Адольф.

– Конечно же, я сумею сдержать себя, – твердым голосом проговорил Гитлер. – Можете не сомневаться, я исполню свою часть договора.

– Если ты нарушишь договор, – не обращая внимания на его слова, продолжал прозрачный, – мы лишим тебя своего покровительства. А вместе с ним ты потеряешь право использовать орла.

– Это... все? Это вся моя плата?

Тонкие губы прозрачного тронула легкая улыбка.

– Ты полагаешь, этого мало? Да, это все. Не нужно ничего подписывать кровью. Я не Мефистофель, да и ты непохож на Фауста. Мы будем наблюдать за тобой, Адольф. Иногда подсказывать, что надо делать. Иногда предостерегать от ошибок. Тебе достаточно будет помнить, кому ты обязан своим даром подчинять людей. Помни о договоре – и тебя ждет немеркнущая слава.

Тонкая изящная ладонь оказалась перед самым лицом Гитлера, и тот, повинуясь порыву, схватил ее и принялся осыпать поцелуями. Полупрозрачная кожа была холодна, как лед, и у Адольфа заломило зубы.

– Мы дадим тебе все, о чем может только мечтать человек, – проговорил прозрачный, отнимая руку. – От тебя требуется только помнить о нашем договоре.

– Я все сделаю! – крикнул Гитлер, подавшись вперед. – Я сделаю все, что вы мне велите!

На его глазах призрачный силуэт растаял, будто его и не было.

Адольф в отчаянии огляделся.

Никого. Только легкое колыхание алых портьер.

Он бросился к статуе варвара, откинул тяжелую штору. Сквозь высокое готическое окно в комнату проникал льдистый звездный свет. За стеклами почему-то была зима: белые шапки на окружавших виллу липах, застывший хрустальным цветком фонтан, искрящийся нетронутый снег, засыпавший дорожки старого парка.

– Что со мной? – пробормотал Гитлер, отступая от окна.

В голове завывала снежная буря. Обхватив голову руками, он на ощупь добрался до дивана и рухнул на мягкие подушки, чувствуя, что теряет сознание. Вновь загремела музыка. Ее волны подхватили Адольфа, завертели его, как щепку в водовороте, и повлекли куда-то вперед и вверх, к сияющему источнику чистого белого света.

– Как вы полагаете, Дитрих, он в порядке? – услышал он доносившийся откуда-то издалека озабоченный голос Вагнера.

– Через пять минут будет как огурчик, – фыркнул Эккарт. – Для человека с такой тонкой нервной организацией он удивительно крепок.

– Может, дать ему понюхать нашатырь?

– Попробуйте. Хуже, во всяком случае, ему уже вряд ли станет.

Гитлер почувствовал, как отвратительный, резкий запах проникает ему в ноздри, мотнул головой и открыл глаза. Он лежал на полу, прислонившись спиной к дивану, а бледный, как бумага, Розенберг подсовывал ему под нос пропитанную нашатырным спиртом ватку.

– Уберите... эту гадость, – прохрипел Адольф.

Он по-прежнему находился в багровом кабинете. Вокруг него столпились Вагнер, Эккарт и Розенберг – и откуда они только взялись? Ведь еще минуту назад кроме них с прозрачным в помещении никого не было!

– Что вы... что вы со мной сделали? – он сам поразился, насколько жалко прозвучали эти слова. – В портвейне был лауданум?

– Разумеется, нет. Мы все пили из одного графина.

Вагнер подал ему руку. После некоторых колебаний Гитлер воспользовался предложенной помощью и, шатаясь, поднялся на ноги.

– Вы, мой дорогой Адольф, прирожденный медиум. Поверьте, я повидал на своем веку немало людей, утверждавших, что они могут общаться с высшими существами. Но ни один из них не входил в транс так быстро и не переживал его так сильно.

Гитлер подозрительно уставился на него – не розыгрыш ли все это?

– Вы хотите сказать, что я был в трансе?

– О да, мой мальчик, – Эккарт обнял его за плечи. – Ты был великолепен! Ты был похож на пифию древней Эллады. Ты говорил с ним, и он говорил с тобой. Мы слышали это, хотя не понимали слов.

– С ним? – переспросил Гитлер. – Кто это был? Такой... как бы не совсем из плоти и крови?

– Мы называем их Высшими Неизвестными, – ответил Вагнер. – Истинные же их имена нам неведомы.

– Предположительно, они обитают где-то под землей, – перебил его Эккарт. – Ходят легенды об огромных пещерах под горными цепями Гималаев и Тибета, где Высшие Неизвестные правят с допотопных времен. Согласись, Адольф, это чертовски поэтично!

– Они редко приходят в наш мир, – добавил Вагнер. – Мой отец когда-то открыл, что их привлекают некоторые виды музыкальных гармоний и воспользовался этим, чтобы установить с ними контакт. Все его оперы, начиная с «Золота Рейна» – это мистические ключи, отворяющие врата между их и нашим мирами...

– Поэтому мы проводим инициации здесь, в Байройте, – Эккарт подошел к роялю и сыграл на нем какую-то бравурную мелодию. – Вы, ребята, конечно, не первые, кто сидел в этом кабинете. Но, черт меня подери, я никогда не видел такого потрясающего зрелища, как то, что продемонстрировал нам сегодня старина Адольф!

– А что же я? – недовольно спросил Розенберг. – Я ведь тоже кого-то видел! Какие-то размытые тени...

– Увы, мой друг, – Эккарт хлопнул молодого архитектора по плечу, – с тобой у них ничего не получилось. Брось, не расстраивайся – я тоже вижу их, только когда как следует напьюсь!

– Я и не думал расстраиваться, – сухо ответил Розенберг. – Просто странно: почему того, кто вдруг начинает биться в конвульсиях, как кликуша, вы называете медиумом, а человека, спокойно и взвешенно анализирующего обстановку, объявляете ни на что не годным...

«Кликушу я тебе запомню», – подумал Гитлер.

– Послушай, парень, – сказал Эккарт строго, – тут не мы решаем, кто способен контактировать с ними, а кто нет. Все равно они тебя не отвергли и ты теперь принят во внутренний круг общества «Туле».

– А были те, кого они отвергали? – прищурился Розенберг.

– Разумеется. Эти бедолаги потом маялись, как с жуткого похмелья, и ничего не могли вспомнить. Так что тебе еще повезло, парень!

– Дитрих, – сказал Гитлер, – так вы не слышали, о чем был разговор?

– Нет, – пожал плечами поэт, – так что, если ты нам не расскажешь, это навсегда останется твоей тайной.

– Мы говорили о будущем Германии, – ответил Адольф. – И о том, что мне поручено создать из нынешнего хаоса незыблемый Тысячелетний Рейх. Он сказал мне, что я должен получить некий предмет, с помощью которого...

– Тш-ш! – Эккарт приложил палец к губам. – Ни слова больше!

Он выразительно посмотрел на Вагнера.

– Ты полагаешь? – неуверенно спросил хозяин дома.

– Это было бы потрясающе, – прорычал Эккарт. Глаза его возбужденно блестели. – Это означало бы, что мы наконец нашли его!

Он схватил Гитлера за руку и потряс так сильно, как будто хотел оторвать.

– Мы нашли его! Не просто оратора. Не просто прирожденного медиума. Мы нашли того, чей приход был предсказан вашим отцом, Зигфрид! Вот он, будущий спаситель Германии, наш вождь, наш фюрер!

Розенберг открыл было рот, чтобы сказать какую-нибудь колкость, но Вагнер предупреждающе покачал головой.

– Что ж, это великолепно, господа! С сегодняшнего дня вы, Альфред, и вы, Адольф – желанные гости этого дома. Можете приезжать к нам запросто, без приглашения, как это делает Дитрих. И я, и моя супруга будем искренне рады вашим визитам. Кстати, мы совсем забыли о Винифред, а она, между тем, уже давно ждет нас к ужину. Предлагаю отметить начало нашей дружбы парой бутылок мозельского!

– Промочить горло было бы неплохо, – проворчал расстроенный Розенберг.

– Ну, тогда вперед! – Вагнер посторонился, пропуская архитектора вперед, и сам последовал за ним. – Друзья, не отставайте!

Но Эккарт не спешил выходить из кабинета. Он внимательно смотрел на Гитлера, словно искал в нем какой-то скрытый изъян.

– Стало быть, разговор зашел о предмете? – спросил он, наконец. Адольф понял, что Вагнер не зря увел Розенберга ужинать.

– Да, об орле. Вы знаете, что это такое, Дитрих?

Поэт ответил не сразу.

– Знаю ли я? Конечно, мой мальчик. Орел – это высшее воплощение поэзии, это квинтэссенция того искусства, которым владел Орфей. Орфей, заставлявший деревья плясать, а камни плакать. Это очищенное ото всех примесей Слово, то самое, которое было в начале всего, как сказано в Книге Бытия.

Гитлер нетерпеливо кивнул.

– Да, да. Но все же – что это за предмет? Он у вас? Вы мне его передадите?

– Если такова их воля. Но прежде чем получить орла, тебе следует многому научиться.

– Да, он сказал. Вы же научите меня, Дитрих?

Эккарт усмехнулся.

– Разумеется, Адольф. Я напишу для тебя музыку, но танцевать тебе придется самому.