Иван Андреевич Маляренко маялся. Он не мог уснуть. За всю свою «долгую» тридцатипятилетнюю жизнь он ни разу не смог заснуть в самолете. Это было бы не страшно, лети он, скажем, из Москвы в Петербург или из родной Алма-Аты в новоявленную столицу суверенного Казахстана. Что там часик-полтора? Мелочи. Но сейчас он собирался побить собственный рекорд пребывания в небе. Полет обещал быть долгим.

Ночной рейс из Алма-Аты в Москву, затем пограничный контроль, бешеный забег на другой терминал и посадка на следующий рейс порядком измотали Ивана. Будучи человеком раздражительным и нетерпеливым, а также большим ценителем комфорта, он плохо переносил подобные «приключения».

Сразу после взлета Иван решительно вызвал стюардессу и потребовал водки, вина или еще чего-нибудь «что там у вас вообще есть?».

У стюардессы не было ничего. После нескольких пьяных дебошей в воздухе авиакомпания решительно «боролась и не допущала». Конечно, пассажиров бизнес-класса не обделили подобным сервисом, да и личные запасы для продажи у стюардессы были, но, внимательно поглядев на уже слегка помятого и поддатого пассажира с красными глазами, властительница салона решила не рисковать.

Маляренко выслушал вежливый отказ, представил перспективу на ближайшие девять часов и пришел в ужас. Колени, упиравшиеся в спинку впередистоящего кресла, сразу заболели в два раза сильнее. Спина моментально затекла. Настроение упало ниже плинтуса.

Другие пассажиры занимались своими делами: читали, спали, разговаривали. Некоторые уставились на телевизор, висящий под потолком. Ивана телевизор не прельстил. Мысленно поскрипев зубами, Маляренко совсем уж было решился распотрошить один из пакетов duty free…

— Николай, — неожиданно представился сосед, крепкий на вид мужчина лет тридцати. На его сильно загорелом лице появилась доброжелательная улыбка, а глаза хитро прищурились. — А ведь лететь действительно долго. Будем знакомы?

— Иван, — кивнул в ответ Маляренко. — Вы знаете, Николай, я вообще-то просто хотел уснуть, а…

— Нормально, — отмахнулся тот, извлекая другой рукой откуда-то из-под сиденья бутылку «Хеннесси». — Как? Сгодится?

Женщина, сидящая у иллюминатора, недовольно покосилась, что-то пробормотала и отвернулась.

Поболтав с соседом минут десять и приняв энное количество спиртного, Иван принялся глазеть по сторонам. Посмотреть было на что. Вернее — на кого. С другой стороны от прохода сидела веселая компания из трех молодых и чертовски красивых девчонок. Они постоянно смеялись и разговаривали, но негромко, что Ивану понравилось. А еще понравились их спортивные фигуры и длинные ноги. Иван поймал себя на желании познакомиться, представил себя со стороны…

«Н-да, все-таки поднабрался». — …и решительно отвернулся к иллюминатору.

«Хороши Маши, да не наши. Э-эх… А вообще — здорово, что я согласился! Сидел бы сейчас в офисе. А так — вот, лечу».

Под гул турбин мысли текли расслабленно, а идея «прокатиться» на Дальний Восток сейчас казалась очень привлекательной. Он посмотрел на своих соседей. Женщина уже крепко спала, склонив голову на плечо дремлющего Николая.

«Хм! А как смотрела, когда пили, — как на врагов народа».

Спать хотелось неимоверно, глаза слипались, но сон не шел. Мысленно послав все к чертовой матери, Иван встал и достал уже из своей сумки бутылку коньяка, приготовленную в подарок партнерам, к которым Иван, собственно, и направлялся. Решив, что партнеры и без этого коньяка прекрасно обойдутся, страдалец решительно содрал защитную пленку и отвернул колпачок. Через сорок минут бутылка опустела, и Иван Андреевич уснул, положив голову на столик рядом с парой оберток от шоколадных батончиков. Во сне проносились куски недавнего прошлого.

— Так и откуда ты, парень? Из Казахстана? По делам? Ну-ну. И как у вас там? Погоди, я сейчас курева возьму. — Дед лихо тормознул у маленького ларька, стоявшего около выезда с территории аэропорта.

Мимо «Волги» бодро прогромыхала «Газель», а за ней неслышно пронесся «Ниссан». В машине было тепло, Маляренко быстро согрелся, и его опять начало клонить в сон. Обняв сумку и подтянув поближе пакеты, Иван задремал.

Вся сознательная жизнь Ивана Андреевича Маляренко прошла в самом центре миллионной столицы одной из южных союзных республик, впоследствии — независимого государства. Единственный ребенок в семье, он всегда был окружен заботой и любовью родителей, а также бабушек и дедушек. Существует стереотип, что обычно такие дети вырастают самовлюбленными эгоистами, донельзя избалованными и капризными, а также ленивыми и глупыми. В отношении Ванечки был справедлив только один из перечисленных штампов — он был ленив. Обладая хорошей памятью и отличной сообразительностью, он бы мог учиться на круглые пятерки, но ему было лень. Поэтому Ваня никогда не напрягался, ни в школе, ни позже — в институте. И если бы не титанические усилия обеих бабушек, делавших с ним уроки до девятого класса, то неизвестно, чем бы закончилась его учеба в школе. А в остальном это был тихий, спокойный домашний мальчик, совершенно не капризный и не избалованный подарками. Нельзя сказать, что он рос размазней и слабаком. Пять лет тяжелейших тренировок в волейбольной секции школы олимпийского резерва сделали его весьма выносливым, хотя внешне к окончанию школы он остался тощим, длинным и спортсменом не выглядел.

В институте Иван самозабвенно полюбил пиво и гиревой спорт. Учился Иван на инженера-строителя, причем учился спустя рукава. Через два года лень и пиво одержали верх над учебой и гирями, и Ванюша ушел в армию под дружные вопли женской части семьи и хмурое молчание мужской. Как ни странно, в армии ему понравилось, несмотря на то что он попал в войска «по профилю», то есть в стройбат. Особых зверств, о которых он столько слышал на гражданке, не было — командиры старались поддерживать дисциплину изо всех сил. А на мелочи Иван по складу своего характера внимания не обращал. Тем более что к двадцати годам он превратился в здоровенного кабана ростом под метр девяносто, с широченными плечами. Этому сильно поспособствовали гири из институтского прошлого и лом из армейского настоящего.

Из армии Иван пришел обогащенный военно-строительным юмором и умением водить бульдозер. Затем отцовский брат пристроил его в свою фирмочку, занимавшуюся оптовыми поставками продуктов питания, и Ивана затянуло в пучину бизнеса. Вынырнуть оттуда, выпучив глаза и жадно глотая воздух свободы, он сумел лишь через десять лет, послав на хрен и дядю, и его к тому времени уже крупную компанию, а заодно и послав куда подальше и свою жену — бабу красивую, но вредную и очень жадную. Поскольку детей они не нажили, то из старой дедушкиной квартиры в самом центре города жену он вышиб молодецким ударом ноги в пятую точку.

Оглянувшись назад, на прожитые годы, Иван Андреевич осознал полнейшую бессмысленность своего существования последние десять лет, а также обнаружил, что его сосед и по совместительству приятель с детства Игорек превратился в солидного владельца пивного ресторана Игоря Георгиевича. Былая страсть к пиву, сильно притушенная супругой, вспыхнула с новой силой. Так прошел год, деньги кончились, и Иван вернулся к тому, что он хорошо умел делать, — торговле продуктами питания. Но не к дяде, а к его прямым конкурентам. И сумел за пару лет добиться на новом месте непререкаемого авторитета у коллег и искреннего уважения начальства.

Когда Иван сумел сесть на заднем диване «Волги» и собрать в кучку зрение, его глазам открылась жуткая картина. Вся передняя часть салона была забита ободранными ветками, торчащими из проема, где должно было находиться лобовое стекло. Шофер сидел неестественно прямо и не шевелился, потому что был буквально нанизан на несколько особо толстых веток, словно какой-то мотылек в коллекции энтомолога. В голове у Ивана зашумело в десять раз сильнее, а к горлу подкатил ком. Ваню мутило — вида чужой крови он никогда не переносил. А крови было много, очень много. Иван не видел лица водителя, но и вида сзади ему хватило. Шею и плечи старика залило кровью. В салоне автомобиля было довольно темно, и мелких деталей разглядеть не удалось. Запах крови сводил с ума. Иван присмотрелся к ближайшей от его лица ветке — на ее обломанном конце висело окровавленное и порванное ухо.

Ваню вырвало.

Уже ничего не соображая, он царапал скобку, чтобы открыть дверь и выйти из машины, но дверь почему-то не-открывалась.

«Да что ж такое!»

Руки тряслись, было очень страшно открыть глаза. Иван медленно вдохнул ртом, чтобы не чувствовать запах крови, и снова попробовал открыть дверь — только спокойно, не торопясь.

«Крючок потянул. Так. Щелкнуло. Теперь толкнуть дверь. Сука, что ж ты не открываешься? Чуток идет и упирается. Бля-аа…»

Иван открыл глаза и, старательно не глядя на водителя, огляделся. Все окна в машине были укрыты массой зеленой листвы, причем так густо, что свет едва пробивался сквозь нее. Теперь Ивану стало понятно, почему он не смог открыть дверь — ее просто прижало ветками кустарника.

«Ой, мама!»

— Спокойно, Ваня, спокойно! Я смогу. Я выберусь.

Собственный громкий голос почему-то успокоил. Маляренко достал из сумки телефон и включил его. Аппарат послушно засветился, но без толку — сигнала не было. Иван выключил и включил телефон снова. Результат был тот же — связи не было.

— Ладно, будем думать, что дальше. — Иван помолчал, глядя на пожилого водителя. — Деда жалко — наверное, хороший был человек.

«Надо бы проверить, может, еще есть пульс».

От одной этой мысли Ивана передернуло.

— Да нет — вон как его всего истыкало.

Ваня видел в кино, как врачи трогали шею и сразу все определяли, но он не знал, где и как надо щупать, кроме того, он боялся трогать окровавленного покойника. Все-таки, несмотря на спортивное и армейское прошлое, Иван был, в сущности, типичным представителем офисного планктона, способного существовать только в рафинированных условиях бизнес-центров. К такому столкновению с реальностью Маляренко не был готов совершенно. Кроме того, он пока не представлял, как ему выбраться из машины. Иван снова включил телефон. Сеть не находилась.

— А-а-а… — Иваныч почувствовал боль и захрипел. Он до сих пор ничего не видел, но, то ли притерпевшись к боли, то ли по какой-то другой причине, чувствовал старик себя немного лучше.

— Вы живы! Потерпите немного — я вам сейчас помогу! — проорали сзади.

— А-х-х-а, — согласно выдохнул таксист.

Пахло морем. Этим немыслимым сочетанием влажности, солоноватого ветра и испепеляющей жары. Запах был точно таким, каким встречает Турция каждого пассажира, выходящего из самолета в Анталье. Разок побывав на курорте, Иван запомнил это ощущение моря навсегда. Вот и сейчас, лежа в шезлонге возле бассейна, он не видел моря — вокруг росли какие-то кусты и пальмы. Но он чувствовал — оно рядом. Он слышал шум прибоя и крики чаек. Хотя нет, наверное, это все-таки не чайки. Неважно. Ивану было хорошо. Время перевалило за полдень, солнце всерьез начало припекать — пора перебираться под зонтик. Пошарив под шезлонгом, Иван достал початую бутылку пива и сделал глоток. Какая мерзость! Степлилось. И когда только успело? Во рту остался мерзкий привкус.

«Надо бы пойти в бар — взять колы. И вообще, подняться в номер, поближе к кондиционеру…»

Неожиданно у шезлонга появился официант с запотевшей кружкой «Эфеса», улыбнулся белоснежной улыбкой и со всего маху дал этой кружкой Ивану по голове.

«Чёррррт!»

Маляренко дернулся и открыл глаза. Было сумрачно, душно и очень жарко. А еще жутко воняло водкой, рвотой и чем-то очень нехорошим. Слева кто-то ворочался и толкал Ивана в плечо.

— Ынок! Очись!

Ваня протер глаза, навел резкость и осмотрелся. Он все так же сидел на заднем диванчике старой «Волги», впереди все так же топорщились ежом обломанные ветки, а рядом лежал весь замотанный тряпками человек. Иван вспомнил все: и полет, и аэропорт, и этого таксиста. И про то, что уснул, как только они выехали из аэропорта, и про аварию. Голова окончательно прояснилась, и если бы не мерзкие запахи, ужасная духота и совершенно затекшие ноги, спина и шея, то свое самочувствие Иван назвал бы вполне удовлетворительным.

— Сейчас, дед. Сейчас я тебе помогу.

Иван снова полез в пакет, но достал оттуда не водку, которой и так воняло по самое «не могу», а недопитую бутылочку колы. Она оказалась теплая, как пиво во сне, и совершенно мерзкая на вкус, но другого безалкогольного питья у него не было. Ваня тщательно прополоскал рот и сделал два больших глотка, а затем аккуратно влил остатки напитка в рот таксисту. Тот благодарно замычал и кивнул, мол, спасибо.

Голова Ивана работала со скоростью компьютера — первым делом он открыл оба задних окна. Листва обрадованно полезла внутрь салона, но стало чуть свежее и прохладнее. А главное — воняло уже не так сильно. Лишь сейчас, почувствовав свежий ветерок, Иван понял, в какой невообразимой вони он находился. Под ногой что-то звякнуло. Маляренко посмотрел вниз и увидел наполовину пустую бутылку водки. Под ногами была лужа.

— Класс! Пол-литра — на пол! — Хоть Ваня и не был алкоголиком, но все равно пролитую водку было жалко. — Ну что, дед? Ты живой? Что делать-то будем? Как отсюда выбраться-то?

— Там, — корявый палец таксиста показал под свое кресло. — Там.

Иван изловчился и, кряхтя, вытащил из-под водительского сиденья приличных размеров нож. Скорее даже тесак. Рассмотрев хорошенько пугающих размеров лезвие, Иван почесал затылок:

— Дед, ты что? По ночам клиентов потрошишь?

Таксист протестующе замычал и слегка помотал головой.

— Да ладно, дед… понимаю — самооборона… то… се. Ты лежи, не шевелись. Я попробую выбраться.

И Иван принялся выбираться.

Через полчаса, вырубив тесаком в густых, гибких и упругих ветках лаз, он протиснулся в окно, изловчился и вылез на крышу автомобиля.

То, что он увидел, встав в полный рост, вызвало у Вани столбняк. Он сразу позабыл про ноющее от непривычной работы запястье, про кучу царапин на руках и про ожог от раскаленной крыши на пальцах. Иван молча стоял, ощущая каждой клеточкой тела такое знакомое и такое невозможное здесь ощущение южного моря, и смотрел над верхушками кустов на бескрайнюю степь и протянувшуюся вдалеке темно-синюю полоску моря. Начало припекать, да не просто припекать — солнце уже давило по-настоящему. Маляренко отер пот, заливавший глаза, и поднял взгляд вверх — на таком же темно-синем небе не было ни единого облачка. Вокруг стояло жаркое южное лето.

Где-то в глубине живота у Ивана появился странный холодок. Почему-то захотелось громко ругаться. Через минуту, когда ходуном заходило левое колено, Ваня понял, что ему безумно страшно. Что с ним произошло нечто непонятное и оттого жуткое. То, с чем он не сможет справиться. Опять захотелось заорать что-нибудь матерное, чтобы его услышали и разбудили. Пусть он окажется в психушке, пусть в вытрезвителе, наконец. Но только не здесь. Не в этом странном, непонятно откуда взявшемся мире. Маляренко присел на корточки и оперся ладонями на край крыши. Раскаленный металл снова обжег кожу, и Иван, посмотрев на свои покрасневшие пальцы, вспомнил, как обжегся, когда лез из окна на крышу. Ругаться захотелось в два раза сильнее.

— Дед, ты в загробный мир веришь? — Маляренко нервно хохотнул. — Я без понятия, где мы, но на вашу тайгу это никак не похоже. И дороги не видно нигде. Степь какая-то… и море.

Внизу сначала затихло, а потом из окна под Иваном высунулась похожая на жуткий шар голова таксиста.

— Какая еще, на хрен, степь? Расскажи толком — что видишь?

— Степь вижу, море вижу. С километр до него будет. А в другую сторону — холмики какие-то. Тоже с километр, наверное. Леса ни хрена никакого нет… Так… кусты какие-то кое-где.

— Еще что?

— Все, дед. Больше описывать нечего. Кстати, как ты сюда заехать умудрился, старый, не пойму. Тут вокруг пусто, хоть в футбол играй, а ты в эту… клумбу, аккурат в самый центр въехал!

Иван снова встал и прикинул размер «клумбы». Пятно кустарника вряд ли превышало в диаметре метров десять. Самое поганое было то, что в самой его середке росло дерево — мелкое и корявое. На его ствол и наткнулся автомобиль. Не будь его, такси проехало бы по «клумбе», не останавливаясь. Маляренко сплюнул.

— Не повезло нам, дед.

Решив, что ему хватит жариться на солнцепеке, Иван полез назад в машину.

Как и большинство современных горожан, Иван, выросший в благополучной и обеспеченной семье, любил покушать. Кто-то ест умеренно, кто-то — нет. Маляренко питался средне, обжорой никогда не был, но уважал хорошую кухню и свежие продукты. А особенно Иван Андреевич ценил в питании регулярность. И сейчас, топая вслед за таксистом в сторону холмов, очень надеялся обнаружить за ними дорогу и придорожное кафе. Да хотя бы и магазин. Да хоть бабку с пирожками. Прошло уже больше суток с тех пор, как Ваня ел в последний раз, в животе очень громко урчало, и настроение от этого портилось.

Если бы не голод, усталость, боль в руках от порезов, ссадин и ожогов, то Иван, как человек не чуждый прекрасного, несомненно обратил бы внимание на окружающие его живописные виды. Степь переливалась рыжим, желтым и белесым. Одуряюще пахло разнотравьем и морем. Теплый ветерок часто сменялся порывами горячего ветра, временами такого сильного, что в ушах стоял постоянный свист, и приходилось повыше поднимать воротник куртки. А самое главное — воздух был чист, вкусен и немыслимо прозрачен, отчего терялось ощущение перспективы, и можно было легко ошибиться в расстоянии.

— Слышь, Иваныч, погоди, не беги так. По ходу я с расстоянием напутал.

— …

— Дед! Ветер шумит, не расслышал.

Старик устало обернулся и остановился. Было видно, что поход дается ему тяжело.

— Не отставай, парень. Поднажми. Скоро дойдем.

«Ну, дед!»

Иван подумал о пирожках, которые его ждут, и поднажал.

По закону подлости за грядой холмиков никаких дорог и бабок с пирожками не обнаружилось, лишь бескрайняя степь с торчащими там и сям деревьями и с какими-то возвышенностями на горизонте. Судя по тому, что их еле было видно, они были очень далеко. Иван отер пот и уселся на самой макушке плоского холма лицом к морю. На зрение он никогда не жаловался, так что полюбоваться видом с высоты он мог всласть. Рядом на горячую землю с уже пожухлой травой со стоном упал дед. Видимо, и у него запас прочности был не беспредельным. Отсутствие дороги или любых других следов деятельности человека подействовало на него угнетающе, и за последние пять минут, что они провели на вершине, он не произнес ни слова.

— Ничего, Иваныч, — попытался ободрить его Маляренко. — Прорвемся. Вон, смотри. Справа, у моря, что-то вроде рощи виднеется. А слева… Воооооон там, вдалеке, вроде бы скалы какие-то. Ты мне лучше посоветуй, где ж тут вода может быть?

Иваныч аккуратно сел, придерживая рукой повязку на лице.

— Видишь, кое-где кустарники? Надо идти к морю. От одного к другому, — слова старику давались нелегко. — Может, они растут около воды. Да и в тенек бы.

Маляренко снова глянул на небо. Это было не небо. Это был бездонный океан ультрамарина. Ни одного облака или инверсионного следа от самолета. По прикидкам Ивана, на солнце было никак не меньше тридцати пяти градусов. И если бы не ветер, пусть и теплый, то он давно бы изжарился.

С тоской вспомнились три пары солнцезащитных очков, оставленных дома.

— Да, дед. Тенёк нам бы точно не помешал.

На обратном пути дед спекся. Не дойдя до «клумбы» с машиной метров двести, старик просто молча сел на землю. Иван с трудом дотащил на себе грузного деда до тени.

— Все. Привал.

— Я здесь останусь. А ты ступай дальше. Ищи воду.

— Пять минут перекур.

— У меня папиросы в машине, — дед неожиданно засуетился. — Сейчас схожу.

— Да сиди ты! Не курю я.

Настроение у Ивана опять начало стремительно портиться. Жажда и голод навалились с новой силой, ко всему прочему, он чувствовал, как пылает лицо. Это было скверно. Загар на светлую кожу Маляренко ложился с трудом.

— Дед, давай свою кепку. Я. Иду. Искать.

В далеком уже студенчестве у Ивана был приятель. Приятель не пил пиво и не таскал гири, зато был заядлым туристом и целых два раза, преодолевая лень и инертность Вани, вытаскивал его с собой в походы. По прошествии лет Маляренко смутно помнил, куда и зачем они ходили, но кое-что отложилось в памяти навсегда. Ваня хорошо запомнил то блаженное состояние, в которое приходил его организм после первой кружки чая на привале. Когда можно было перевести дух, вытянуть ноги и просто наслаждаться тишиной, покоем и запахом костра. Именно этим Иван сейчас и занимался. Весь день они с Иванычем потратили на добычу воды. Утолив первую жажду, Маляренко критически переосмыслил некоторые свои действия по постройке запруды и процессу фильтрования. Свежий взгляд здорово помог, и за три последующих часа Иван добыл и переработал почти пять ведер воды. Причем прозрачной! Маляренко законно гордился собой. Заполнив все пустые пластиковые бутылки из-под минералки, Иван потратил все остальное на умывание и стирку. Совсем отстирать от крови одежду не удалось, но Иван все равно был доволен — одежда не стояла колом и не пахла. А следы крови он планировал отстирать в будущем. Сидя в тени кустов, Маляренко посмотрел на Иваныча, который, напившись воды, лежал на брезенте неподалеку.

— Дед, как самочувствие? — Иван мысленно прикидывал, что он может сделать, и вспоминал все, что помнил о медицине. — Надо повязку менять. А то эта рубашка черная уже. У тебя в машине аптечка есть?

Старый таксист сделал лишь неопределенный жест, мол, если надо — аптечку найдем.

— Сможешь повязку сменить?

— Не знаю, — Маляренко вздохнул. — Никогда этого не делал. Я тут глянул — здесь следов зверья полно. Наверное, ночью на водопой приходят. Надо бы к ночи назад к машине идти. Просеку забаррикадируем — никто не пролезет. Пойдем, дед. Надо двигаться.

Назад шли не торопясь. Залитые литры воды создавали приятную иллюзию сытой тяжести в животе. Кроме того, Иван тащил две бутыли и полное ведро. Да и дед, как с усиливающейся тревогой думал Маляренко, был совсем не такой бодрый, как с утра. Чтобы развеять эти тяжелые мысли, Иван решил обсудить вторую по значимости невзгоду.

— Иваныч, а у тебя в машине нет ничего пожрать?

— …

— Да понятно… это я так… на всякий случай спросил. Я сегодня весь день ягоды, грибы высматривал. Ягод нет никаких…

— Жарко для грибов, — невнятно пробурчал таксист. — Надо к морю идти. У меня в багажнике снасть имеется.

— Это здорово! — обрадовался Ваня. — А то я ни разу не рыбак. Покажете, как ловить, хорошо? — Незаметно для себя Иван снова начал называть Иваныча на «вы». Родившийся и выросший на Востоке Маляренко автоматически всегда обращался к людям старше него по возрасту на «вы». Даже к бездомным, которых выпроваживал из своего подъезда. Бомжи офигевали от такого к себе обращения и безропотно удалялись. Хотя, возможно, все дело было во внушительных габаритах вежливого жильца.

— Тут птиц полно… непуганые совсем. То ли куропатки, то ли фазанчики бегают… здоровые курицы. Вот бы их подстрелить. Но шустрые… только увидишь, а она бац — в кусты забурится или в траву нырнет!

От внезапно улучшившегося настроения у Ивана развязался язык.

— Сейчас до тачки доберемся, стоянку организуем — схожу посмотрю, может и поймаю, — Ваня вопросительно обернулся к деду: — Я только готовить не умею. Покажете?

— Угу. А чего ты умеешь?

— Не знаю, — запнулся Иван. — Могу копать, могу не копать.

Настроение, подстегиваемое голодом, резко испортилось.

— Я из города вообще не выезжал. Если подумать, то мало что умею.

Остаток пути до «парковки» мужчины проделали в полном молчании.

Протиснувшись сквозь стену зарослей к автомобилю, путники стали готовиться к ночевке. Хотя до сумерек было еще далеко, а солнце и не думало заходить, жара спала, и внутренние часы Ивана докладывали ему о скорой ночи. Ветер немного стих, исчез и постоянный шум колыхающейся травы и кустарника. Маляренко показалось, что он оглох, — настолько уши привыкли к постоянному свисту ветра. Иваныч сел, опершись спиной на машину, и начал быстро что-то сооружать из обрезанных утром веток.

— Ежа сделаю, — в ответ на вопросительный взгляд Ивана буркнул он. — Ты это… Возьми там костыль противоугонный. Как биту в городках бросают, видел?

Перед глазами Ивана промелькнули картинки из «Ну, погоди», и он кивнул.

— Понял.

Рысью выскочив из укрытия на степной простор, Иван, весь в сладких мечтах о добыче, помчался к водопою. Надо было спешить. Через час-полтора стемнеет, и никакую дичь найти уже не получится. Да и вообще — ночью и самому добычей стать недолго. Эта мысль вернула охотника с небес на землю, кроме того, в животе урчало так, что Иван испугался, — а не распугает ли он всю птицу в округе.

Как известно, дуракам и новичкам везет. Повезло и Ивану. Не прошло и минуты, как он вспугнул какую-то здоровенную курицу. Птица бежала как чемпион на стометровке, при этом закладывая сумасшедшие виражи. Вдобавок ко всему расцветка перьев была неброская, и в сумерках птица терялась в траве из виду. Нелетающая тварь упорно рвалась к кустам, а там ее будет уже не взять. Иван, злобно матерясь, несколько раз готовился метнуть железку, но никак не мог на это решиться. Курица, победно кудахтая, неслась к финишу. В конце концов, отчаявшись толком прицелиться, Иван швырнул костыль «куда-то туда». И попал! Птица отлетела от удара на два метра и забилась на месте. Не придумав ничего лучшего, боясь, что она сейчас очухается и уйдет в заросли, Иван с разбегу пнул тушку ногой, словно бил одиннадцатиметровый. Курица подлетела, разбрасывая вокруг перья, упала на траву и замерла.

Маляренко не верил своим глазам. Это была его первая в жизни добыча! Иван подхватил тушку и, совершенно позабыв о железной палке, с торжествующим воплем рванул к Иванычу.

Успев засветло забаррикадировать проход, Иван принялся впервые в жизни разделывать тушку птицы. Голод добавил энтузиазма, а нож и дельные советы таксиста — скорости. И вскоре тщательно ощипанная, выпотрошенная и порезанная на куски птица заняла свое место в кипящем ведре.

От ведра шёл умопомрачительный запах, бульон побулькивал, добавляя новые ароматы. Не евший почти двое суток Иван буквально прилип к ведру, пожирая глазами плавающие куски мяса.

— Иваныч! А интересно, что это за птица? Для фазана слишком крупная.

Дед, сидевший на заднем диване в автомобиле, пожал плечами:

— Не знаю. Никогда таких не видал. Не тетерка точно. И не куропатка.

— Да. Килограмма три, не меньше! — Ваня аж подпрыгивал от нетерпения. — Дрофа какая-нибудь.

Тем временем окончательно стемнело, света, который давал маленький костерок, не хватало, и Иван достал телефон. Трубка опять подвела — сигнала не было, зато отлично работал встроенный фонарик. Кое-как укрепив его на кустах, мужчины принялись за ужин. Выпив полтора литра не соленого и не очень жирного бульона, Иван передал стакан, которым черпал питье, подсевшему рядом деду и выудил ножом коричневую грудку.

— Иваныч, вы аккуратнее пейте. Как поужинаем, будем с перевязкой решать, — прочавкал Ваня. — Блин, жесткая, зараза! И соли не хватает…

Голод не успел отбить у Ивана привычку вкусно кушать и критически мыслить:

— Мясо, сука, жилистое — дольше варить нужно. Насытившись, Маляренко повалился на пахнущий машинным маслом брезент.

— Набегался я сегодня, — обратился он к Иванычу. — Аж шевелиться не хочется.

— Давай-ка, Ванюша, перевязку на утро отложим, — допил бульон таксист. — Утро вечера мудренее. Да и я тоже притомился.

Через пять минут старик уже похрапывал на диванчике автомобиля.

— Как эти твари называются? Сверчки? Или цикады?

Со всех сторон, по очереди и совместно, мелкие насекомые устроили жуткий концерт, который то стихал, то возобновлялся с утроенной силой.

— Хорошо хоть комаров нет.

Где-то вдалеке раздалось тявканье и урчание. Маляренко невольно порадовался за свое надежное убежище.

— Наверное, на водопое.

Полный желудок намекал на сон и отдых, но Ивану не спалось. Он, если честно, и не собирался спать. Если уж совсем откровенно, то он был рад, что дед заснул и не составляет ему компанию. Пусть даже это компания молчунов. Ване срочно требовалось побыть наедине со своими мыслями. Лежа на колючей от срезанных кустов земле, Иван зачарованно смотрел на звезды. Такого восхитительного звездного неба он никогда не видел. Из центра города такого точно не увидишь.

— Интересно, куда нас занесло. Это же Млечный Путь? Наверное… — Иван привстал. — Ну да, созвездие Медведицы и Полярную звезду точно ни с чем не спутать. Значит, я точно на Земле и в Северном полушарии.

Еще десять минут Иван пялился на звезды, пытаясь разглядеть искорки спутников. Из-за темной стены кустов выполз месяц. Долгое вглядывание в серпик ничего экстраординарного не выявило — месяц как месяц. По всему выходило, что космос вокруг Ивана был самый обыкновенный. Это успокаивало. В фантастику и инопланетян он не верил, хотя и допускал возможность их существования.

«Значит, или я сошел с ума, и мне все это мерещится, или это розыгрыш какой-нибудь».

Ваня почувствовал, как саднят ссадины и царапины на руках, гудят ноги и побаливает подвернутая ступня, и решил, что ТАК мерещиться не может. Порыв прохладного ветра принес запах моря и трав. Иван застегнул молнию на куртке, поерзал, устраиваясь удобнее, и закрыл глаза. Прямо над ухом раздалась трель сверчка.

«С утра все порезы обработаю. А ты, сука, заткнись!»

С этой мыслью Ваня заснул.

Третье по счету утро на новом месте Иван самым наглым образом проспал. Проснулся он от того, что солнце успело высоко подняться над горизонтом, тень отступила, и лицо начало крепко припекать. Отлично выспавшийся и отдохнувший Ваня бодро подскочил и заорал:

— Иваныч, подъем!

Печальные дела отняли у Ивана почти половину дня. Солнце уже крепко стояло в зените, когда обливающийся потом Ваня воткнул в земляной холмик крест, изготовленный из двух относительно ровных палок и кусочка бечевки, найденной в багажнике. Отойдя к «клумбе», предельно уставший Маляренко уселся в тенек и принялся размышлять. Картина, которая сложилась в его голове за то время, что он копал могилу, срочно требовала каких-то выводов. Иван любил системный подход в решении проблем и пытался использовать его и здесь, но ему катастрофически не хватало информации.

«Где я? Понятно, что это Земля. Полярная звезда есть, значит — Северное полушарие. Азия? Вряд ли. Там народу до хрена живет. Особенно на юге. Америка? Точно нет. Побережье там все заселено. Может, Каспий? Но! За два дня ни одного следа от самолетов. Ночью не видел ни одного спутника. Хотя луна явно наша, обычная».

Иван посмотрел на мелкого кузнечика, прыгающего в траве недалеко от него. Кузнечик как кузнечик. Зеленый.

— В каком-то ненаселенном месте нахожусь. Места южные, море рядом.

Иван с трудом мог себе представить, что где-то в Северном полушарии планеты Земля мог найтись кусок морского побережья без следов деятельности человека.

— А может, заповедник. Вроде бы на Украине где-то есть степной заповедник. Черт его знает. — Рассуждения вслух успокаивали. — Надо на берег сходить. Глянуть, что там да как.

В голове всплыло — Аскания-Нова.[2] Ну что ж — может быть. Осталось только понять, как он сюда попал. Маляренко допил последние капли воды из бутылки и посмотрел на пролетавшую бабочку. На вид она была вполне обыкновенной. Хотя кто их, этих бабочек, разберет? В животе заурчало. После тяжкого труда зверски хотелось есть. Достав из пакета заныканную со вчерашнего вечера куриную ногу, Маляренко придирчиво осмотрел и обнюхал ее.

Голод, как известно, не тетка.

«Годится».

Помогая обществу в своем лице, Иван тщательно пережевывал засохшую и жесткую куриную ногу, нет-нет да и бросая взгляды на две литровые «Финляндии», призывно выглядывающие из пакета. Решив, что ничего страшного не произойдет, если он выпьет глоточек, Маляренко выудил ополовиненную бутылку, решив добить сначала ее, а запечатанную приберечь. Из открытого горлышка в нос шибанул резкий запах спирта. Ваня хмыкнул и посмотрел на бутылку совсем другими глазами.

«А ведь у меня нет ничего дезинфицирующего, кроме этой водки. Аптечка в машине совсем хреновая. Йод засох, таблетки древние».

Маляренко тщательно закрутил колпачок и убрал бутылку в пакет.

Следующий час пришлось потратить на сон, после еды Ивана разморило на солнышке, и он, плюнув на все планы, ушел спать в машину.

Разбудила Ивана не жара и не шум листвы. А тихие, осторожные шаги. Как он во сне умудрился, в постоянном шуме ветра и шорохе кустов, услышать посторонний звук и проснуться, Иван так и не понял. Он подскочил с бешено колотящимся сердцем и, подтянув ноги, резко захлопнул дверь. За окном тоже кто-то подскочил и молнией рванул «на выход». Мелькнул пушистый рыжий хвост, и маленький лисенок исчез в проходе.

«Ффуууххх! Напугал…»

Маляренко крепко держал неизвестно как оказавшийся в его руке нож.

— Рефлексы уже, однако, — Иван нервно усмехнулся. Руки его дрожали. Голос тоже. Мужчина мысленно ругал себя самыми распоследними словами за то, что не поставил на место Иванычева «ежа».

«Если я все-таки в заповеднике, то до тех пор, пока не найду егеря, надо быть осторожным».

Маляренко взял нож поудобнее и решительно распахнул дверь.

Планам сходить на море и осмотреть пляж в этот день так и не суждено было сбыться. Ивану пришлось заново повторить вчерашние трудовые подвиги и сначала потратить час на добычу и кипячение воды, а потом еще один на беготню за уже знакомыми курицами. Но то ли курицы в этот раз попались все как одна — чемпионы, то ли у охотника сбился прицел, но найденная на месте прошлой победы железяка упорно летала мимо цели. Иван в очередной раз подобрал костыль, отер с лица градом катившийся пот и прикинул, что если он и дальше так будет бегать за добычей, то в итоге потратит калорий больше, чем получит с пищей.

Овчинка явно не стоила выделки, но жрать хотелось еще больше.

В итоге вусмерть забегавшийся горе-охотник просто стал швырять свою биту издали, стараясь поразить дичь на расстоянии. Тупые курицы гордо гуляли поодаль, не давая приблизиться ближе чем на полусотню метров. Пару раз Иван был очень близок к тому, чтобы попасть, но ему чуть-чуть не везло. В конце концов, когда охотник уже решил на все плюнуть и вернуться к машине, ему удалось подбить здоровенную птицу. Без всяких победных воплей совершенно измученный Иван подошел и добил свою жертву.

День был в самом разгаре, по внутренним часам Маляренко — часа четыре, не больше. Солнце палило неимоверно. Послав мимолетное желание все-таки сходить к морю и искупаться, Ваня поплелся в лагерь. За хлопотами по приготовлению пищи незаметно пролетел еще час. В голове у Ивана отсутствовали всякие мысли, а на душе была пустота. Потроша птицу, мужчина вспомнил, как всего сутки назад живой Иваныч давал ему советы по приготовлению дичи. Маляренко помрачнел. Настроение из никакого быстро перешло в совершенно поганое. Перспектива в одиночку ночевать в дикой степи, коренного горожанина Ваню, откровенно говоря, не радовала.

Жара начала спадать, солнце уходило, и снова, как и вчера под вечер, стих ветер. Отдохнувший и сытый Маляренко сидел, привалившись спиной к машине, и тщательно обрабатывал смоченным в водке платком руки. Только сейчас, уже под вечер, когда не надо было никуда спешить и что-то делать, у Ивана нашлось время заняться своими ссадинами. Внимательно осмотрев ладони и пальцы, Маляренко с облегчением выдохнул. Ни одна ранка не воспалилась. Закончив чистить ногти, Ваня подумал, разулся и так же тщательно обтер водкой ступни. Сидеть, разувшись, и шевелить в теплом воздухе пальцами ног было чертовски приятно. Иван даже зажмурился от удовольствия. Закрыв глаза, он на секунду представил себя на даче у деда. Ваня любил приезжать туда, и, хотя он почти никогда на грядках не работал, дед всегда был рад внуку, а бабушка угощала его пирожками. Воспоминание о бабушкиных пирожках с капустой вызвало у Маляренко обильную слюну и урчание в животе.

«М-да».

Иван вздохнул, посмотрел на ведро с «супчиком» и снова вздохнул.

«М-да. Не канает. Соли бы».

Что делать дальше, Маляренко так и не решил.

— Ясно, что надо выбираться к цивилизации. А куда? — вслух рассуждал Иван. — Воды с собой много не унесу. С другой стороны… ну каких размеров этот заповедник может быть? Километров пятьдесят максимум. Что я, пятьдесят километров не пройду?

Иван критическим взором оглядел свои туфли. Туфли порадовали. Крепкие, почти неношеные «Катерпиллеры», купленные за три дня до командировки, имели толстенную рифленую подошву и по идее могли служить еще очень долго. Несмотря на сидячую работу, любовь к пиву и лишние пятнадцать-двадцать килограммов жирка, Маляренко был неплохим ходоком. Купив сразу после армии старенький «Пассат», Иван быстро оценил прелести пробок, культуру водителей и удовольствие от общения с гаишниками. Так что через полгода он с тайным злорадством сбагрил свою машину нелюбимому двоюродному брату. И с тех самых пор каждый день, в любое время года, уже почти тринадцать лет Маляренко ходил с работы и на работу пешком. Четыре километра триста метров в горку и столько же обратно под горку.

«Пойду по пляжу — куда-нибудь точно выйду».

Ваня вспомнил поход на холмы и почесал затылок.

«А поверху удобней будет. Трава там выгорела — идти легче. Да и видно дальше».

Так ничего и не решив, Маляренко снова смочил в водке платок, затем, мысленно ругая себя за слабость, сделал три больших глотка из бутылки и полез отмывать от блевотины и крови салон машины.

Лежа на удобном мягком, а самое главное, чистом диване, слегка окосев от выпитого, Иван вяло думал о том, что за все время своего пребывания «в кустах», он так и не удосужился поглядеть, что же еще полезного может находиться в багажнике. Решив, что займется его содержимым рано утром, Ваня зевнул и закрыл глаза. Маляренко уже начал смотреть первый сон, когда неожиданная мысль буквально подбросила мужчину на месте, заставив резко заколотиться сердце: «У меня же была сумка и ДВА пакета! В одном — водка и кола… а во втором… Где ж он может быть?»

Возбужденный Маляренко трясущимися пальцами вытащил из кармана телефон и включил фонарик. Индикатор заряда уже прочно горел красным, но лихорадочно обыскивающему салон машины Ивану было все равно.

«Ха! Два раза ха».

Радостно пыхтя, мужчина вытащил из-под переднего пассажирского кресла какие-то тряпки, видимо затаренные Иванычем, и белый пакет с надписью «buy'n'fly».

— Да! Да! Да!

Из пакета одна за другой появлялись здоровенные плитки финского шоколада. Иван был счастлив. Мгновенно содрав с одной из шоколадок упаковку, он с наслаждением принялся за еду. Телефон издал голодную трель и отключился. Фонарик погас. В почти полной темноте раздавалось громкое чавканье.

Проснулся Иван рано утром. Настолько рано, что, пожалуй, это и утром-то назвать было нельзя. Стояла ночь, и лишь на востоке, над возвышенностью слегка угадывались намеки на скорый рассвет. С моря дул постоянный, без порывов, ветерок. Иван зябко поежился.

«Надо же. Днем жара, ночью — холод».

Насчет холода Ваня, конечно, загнул. Но свежий и прохладный ветер действительно бодрил и быстро согнал с Маляренко остатки сна. Иван прислушался — в этот ранний час уже не пели ночные птицы, и даже цикады молчали. Не было слышно воя диких животных, чего Иван действительно опасался, — только шелест травы и листьев на кустах. И запах моря. Маляренко взобрался на крышу, уселся по-турецки на холодный и влажный металл и стал смотреть на гаснущие в рассвете звезды. Иногда ему казалось, что он слышит шум прибоя.

Багажник полностью оправдал ожидания Ивана. Он был таким же чистым и ухоженным, как и вся остальная машина. И совершенно пустым. Честно говоря, даже было удивительно, откуда в этом сияющем новеньким линолеумом багажнике появилось старое ржавое ведро. Лишь в самом углу, задвинутая подальше, стояла небольшая коробка.

Маляренко усмехнулся.

— Ну да, а чего вы ожидали, Иван Андреевич? Он же из аэропорта народ возил. Чемоданам тоже место нужно.

Иван сунулся в коробку. Обычный наборчик «сделай сам». Но всего по минимуму. Видимо, починиться в городе проблем не было. Исключением среди железного лома, в котором Иван, кстати, совсем не разбирался, оказалась лишь деревяшка, толсто обмотанная леской. Леска тоже была толстая. Но никаких крючков и прочих поплавков Маляренко так и не нашел.

«Нууу, дед… — Иван разочарованно почесал затылок. — Если ты это снастью называл…»

Из всего того, что было в багажнике, в сумку перекочевала лишь пара здоровенных отверток. Решив, что больше делать ему здесь нечего, Иван наскоро позавтракал, сунул в сумку початую бутылку водки, емкости с водой, шоколад, прихватил железный костыль и кепку деда и направился к выходу.

Иван Андреевич был человеком обстоятельным и терпеть не мог беспорядка. Вот и сейчас, покидая «парковку», он оставлял после себя тщательно прибранный лагерь и запертую машину. Ведро тоже заняло свое место в багажнике.

— Ну что, Иваныч, пойду я.

Маляренко помолчал, глядя на могильный крест.

— Ты не скучай тут. Я твоим сообщу. Не оставят тебя здесь.

Уже повернувшись в сторону холмов, Иван, повинуясь неожиданному импульсу, вернулся и забаррикадировал вход на стоянку.

Выросший в городе, отдаленном от ближайшего сносного водоема парой тысяч километров, Маляренко буквально бредил морем. Он не желал быть мореходом или рыбаком. Он просто мечтал жить на берегу моря. Серый смог, висящий над серым городом, только укреплял эту мечту — смотреть в свое окно на алма-атинскую панораму Ивану совсем не нравилось. После поездки в Турцию желание видеть чистый простор водной глади и дышать свежим морским воздухом превратилось в манию, и после развода с женой Маляренко всерьез стал подыскивать варианты покупки квартиры где-нибудь в Кемере.[3]

Иван скрипнул зубами и вслух добавил:

— Черт! Да что ж такое? Море вот оно — совсем рядом. А я никак до него не доберусь.

Тишина и одиночество действовали угнетающе, так что Ваня предпочитал думать в полный голос. Вот и сейчас, заделывая Иванычевым «ежом» просеку, Маляренко громко возмущался и матерился. Все дело было в том, что еще на заре он твердо решил, невзирая на дикое желание искупаться, идти к холмам и двигаться по ним на юг, в сторону видневшихся вдалеке скал. В целом это было правильным решением. С высоты видно куда как дальше, чем из низины, и шанс разглядеть что-то стоящее, например дом егеря или проселок, был значительно выше. В данный момент эта логичность Ивана бесила.

— Мля! Найду людей, выйду к дороге. Уеду. И че?! И все?

Маляренко посмотрел на небо. Денек обещал быть таким же жарким, как и вчерашний.

— На часок? На часок!

Мысленно поздравив себя с этим мудрым компромиссом, Иван направился к морю. Синий простор и белые барашки прибоя наполнили грудь ощущением восторга и счастья. Все еще прохладный, несмотря на вставшее над горизонтом солнце, соленый ветер ударил в лицо. Радостно заорав что-то нецензурное, Маляренко бегом рванул на пляж.

Иван не умел плавать. Совсем. Но воды, как ни странно, он не боялся, так что, содрав на бегу с себя всю одежду, Ваня с наслаждением прыгнул в море.

— А-ах!

Вода оказалась удивительно прохладной. И невероятно прозрачной — несмотря на песчаное дно мути не было никакой. Через час, закончив плескаться, Маляренко тщательно прополоскал всю одежду. Соль жгла каждую царапину, но, решив, что дополнительная дезинфекция не помешает, Ваня продолжал яростно скрести себя пучком травы. Еще через час высушенный, чувствующий себя чистым и умытым, Маляренко отправился в путь. Вода в море была очень соленой, все тело и одежда покрылись белым налетом, и при ходьбе куртка и джинсы шуршали и поскрипывали.

«А вот вам, батенька, и соль».

Иван с наслаждением облизнул губы и глотнул водички из бутылки, накинул на голову последнюю чистую белую рубашку, а сверху придавил ее дедовой кепкой. Со стороны смотрелось, наверное, забавно, но от солнца эта конструкция защищала отлично. Конечно, лучшим вариантом был бы зонтик, но и помесь бедуина с Мимино Ивана устроила. Он укрыл плечи полами рубашки и довольно притопнул ногой — песок прибрежной линии был мелким и очень плотным, словно его специально трамбовали.

«Шоссе, блин».

Маляренко порадовался, что не двинул на холмы. Идти будет легко, осталось только решить в какую сторону.

С одной стороны полоса пляжа упиралась в какие-то скалы. Но до них было далековато, и солнце, если идти к ним, светило бы прямо в лицо. Иван хмыкнул и посмотрел в противоположную сторону.

— Да какая, блин, разница?

И пошагал прочь от солнца.

О том, как он ошибся, не пойдя к скалам, Маляренко узнал лишь через очень долгое время.

С моря тянул прохладный ветерок, а самодельный бурнус отлично справлялся с солнцем. Иван, не торопясь, с комфортом, топал к северу, не забывая, однако, вертеть головой во все стороны. Ничего интересного вокруг не происходило. Слева пустое, в смысле полного отсутствия всяких бакенов, буев и кораблей, море. Справа — степь. И тоже пустая. Никаких следов человека. Пейзажи были однообразными и быстро приелись путнику. Животных или уже знакомых куриц Маляренко по пути тоже не заметил. Только стайка каких-то птиц носилась над самой водой, ловя насекомых. Шагать было не трудно, но, если честно, скучновато, и, на «автомате» глядя под ноги, Маляренко погрузился в размышления.

«Иду я километра три-четыре в час. Если не делать привала и экономить воду, то до вечера тридцатник пройду».

Иван еще раз прикинул возможные размеры заповедника и повеселел.

«К вечеру выберусь! Или людей найду. Или дорогу. „Дикари“ тут точно должны быть. Пляжи-то какие!»

Представив, как он находит лагерь нудистов, Маляренко почувствовал себя еще лучше и с трудом подавил в себе желание немедленно ускориться.

«А силы лучше поберечь… — Ваня ухмыльнулся. — Пригодятся».

Через час «жёлтая дорога» неожиданно сменилась утрамбованной серой глиной с растущими там и сям чахлыми камышами. Прикинув, что он сам себе хозяин-барин, Иван поменял свои планы и устроил привал в редком тенечке камышей. Идти дальше уже не хотелось. Хотелось постелить на глину одежду и завалиться поспать. А потом проснуться и залезть в воду. Или наоборот — искупаться, а потом поспать. Посидев пять минут и слегка переведя дух, Иван решил, что если он прямо сейчас не поднимется, то весь день полетит к чертям. Пришлось на практике повторить подвиг барона Мюнхгаузена и поднять самого себя за воротник. Утвердившись на ногах, Маляренко дал себе честное слово не останавливаться до вечера и бодро двинул дальше на север.

Пройдя еще километров пять, путешественник вновь вышел на песок. Но это был уже не пляж, это были настоящие барханы, которые одним боком уходили в воду, а другим — смотрели на настоящую пустыню, которая тянулась до горизонта. На самом-то деле это были, конечно, не барханы, а дюны. Но выросший вдали от моря Маляренко это слово позабыл. Шагать сразу стало гораздо тяжелее. Песок осыпался под ногами и проникал в обувь. Приходилось часто садиться и вытряхивать туфли, но уйти с барханов вниз, в пустыню, подальше от берега, Иван не решался.

Вспомнилось «Белое солнце пустыни».

— Чем я вам не товарищ Сухов? — Настроение, несмотря на нелегкий переход, все равно оставалось отличным. Маляренко был рад, что двигается, а не просиживает штаны на «парковке».

«Движение — жизнь!»

На преодоление дюны ушло три часа. Когда солнце потихоньку начало скатываться на запад, Иван сел на самой макушке тридцатиметровой песчаной горы и посмотрел на краснеющее море и на открывшийся перед ним степной простор. Пески осталась позади. Впереди вновь было целое море разнотравья, колыхавшееся волнами под порывами ветра. Кое-где темно-зелеными пятнами на этом разноцветном море лежали «клумбы» кустарника. А на горизонте едва различался лес. Маляренко напряг зрение.

— А может, и роща. Там вода точно должна быть. И по «клумбам» пошукать…

Иван был серьёзен и сосредоточен. По его прикидкам, за день он прошел не меньше двадцати-двадцати пяти километров. Ноги болели. Вода почти кончилась. До паники было далеко, но и от шапкозакидательского «к вечеру выберусь» Маляренко избавился. Стало ясно, что сегодня он уже никуда не выйдет, и перед ним во весь рост встала проблема ночевки. Ночевать в степи Иван не хотел — ему было страшно об этом даже думать. Допив последнюю воду, он сунул пустую бутылку в сумку и начал быстро спускаться с бархана.

Вечерело. Надо было поторапливаться. Маляренко рысцой добежал до ближайшего кустарника и принялся вырубать себе убежище. Не евший целый день, потративший уйму сил на поход, Иван, тем не менее, вгрызался в непролазную чащу словно танк. Тупой нож почти не резал, приходилось подрубать и доламывать ветки руками. Из земли торчали острые то ли колья, то ли пни. Но все равно это было лучше, чем ничего. Уже в полной темноте Иван закончил работу, забаррикадировал вход и повалился на колючую землю. Едва голова коснулась сумки, Маляренко мгновенно заснул.

Второй день пути дался Ивану куда как тяжелее первого. Воду Маляренко смог найти лишь после полудня. К этому времени он уже почти ничего не соображал, просто шел вперед, механически переставляя ноги. Двести граммов водки, плескавшихся на дне бутылки, Иван сунул поглубже в сумку, чтобы даже не слышать этот звук. Возясь с сумкой, мужчина отвлекся от дороги на несколько секунд и со всего маху свалился в узкую промоину, полную чистой воды. Ошалев от нежданной удачи и наплевав на все бактерии и микробы вместе взятые, Маляренко пил и пил чистую холодную воду. Утолив жажду и хорошенько умывшись, Ваня выбрался из ручья и, довольно отдуваясь и фыркая, огляделся. В сотне метров от него возле извилистой промоины росло два корявых невысоких дерева, дававших плотную и густую тень. Маляренко посмотрел в ультрамариновый зенит и решил, что немного отдыха ему не помешает. Подобрал сумку и двинул в тенёк.

Тенёк оказался занят.

Тихое хриплое рычание Иван услыхал за полсотни шагов до намеченной цели. Что там за зверюга, мужчина не знал. Но, судя по долетающим звукам, зверь там был не один. На миг застыв столбом, перетрусивший Маляренко вытащил дедов тесак, в другой руке сама собой появилась самая большая отвертка. Не отрывая глаз от тени, из которой доносился рык, Иван потихоньку включил задний ход, даже и не пытаясь геройствовать и храбро отвоевывать себе место без солнца у неведомых диких зверей. Пройдя вверх по течению примерно с километр, мужчина приметил на берегу ручья замечательную «клумбу». Осторожно приблизившись, Ваня не обнаружил никаких жильцов, кроме десятка пичуг, моментально порскнувших в разные стороны.

— Сойдет.

Перенервничавший Иван вытер лоб дрожащей рукой. Ноги сами собой подогнулись, и Маляренко мешком рухнул в долгожданную тень.

— Ни хрена себе! Чуть не попал.

Иван вспомнил, как ходил с племянником в зоопарк. Припомнил степных леопардов, и ему стало худо. Вспомнил клетку с волком. Волк Ване как-то «не показался». Маленький какой-то. Щуплый. А потом волк посмотрел прямо ему в глаза, и Маляренко испугался. Испугался, несмотря на то что их разделяла стальная решетка, потому что, как бы это банально ни звучало, на него смотрели глаза убийцы. Тогда, сославшись на вонь, шедшую от клетки, Маляренко поспешил оттуда уйти.

Проверять, кого же он потревожил у дерева, уставший и голодный человек не испытывал ни малейшего желания и, объявив самому себе: «Нормально. Заночую здесь», — он принялся вырубать себе очередное убежище.

Закончив работу, напившись воды до отвала и слопав предпоследнюю шоколадку, Иван занялся стиркой изрядно пропыленных и просоленных вещей, попутно пожалев, что оставил хозяйственное мыло в багажнике. Пришлось потратить чуток шампуня. Развесив одежду сушиться на ветках, Маляренко достал из сумки все свои походные банные принадлежности, сложил их на берегу и решительно полез мыться.

Чистый, побрившийся, благоухающий одеколоном Иван сидел на берегу ручья, опустив в воду ноги, и глядел на далекий лес. Скорее, это была большая роща. До нее, по всем прикидкам, оставалось никак не меньше пяти километров. Солнце садилось, и вся степь стала красновато-оранжевой. Как и небо. Это было красиво, но любоваться на красоты Ивану совершенно не хотелось. Настроение у Маляренко было подавленным. Сложив два и два, он получил ответ, который его совсем не устраивал.

— Вчера двадцать пять. Сегодня… ладно, пусть десять, — вслух рассуждал Иван. — И ничего. И никого. Ни кораблей, ни бакенов. Ни самолетов, ни проселочных дорог. Следы от машин в степи надолго остаются. Куда ж вас, Иван Андреевич, занесло? Был бы это военный полигон, так следов было бы до черта.

Солнце окончательно опустилось в море, и стало резко темнеть. Вдалеке какая-то тварь начала подвывать и тявкать, заглушая даже извечный свист ветра в ушах. Плечи непроизвольно дернулись. «Брррр!»

С невеселыми мыслями о больших и жирных неприятностях, в которые он угодил, Иван вылез из ручья и пошел спать.

Послав подальше очередной концерт цикад, трещавших со всех сторон, шум ветра и далекий вой зверья, Маляренко заткнул вход в свое логово, хлебнул для профилактики глоток водки и отрубился.

Маляренко шел быстрым шагом, иногда срываясь на трусцу, на лице его застыла глупая улыбка. Поправляя часто сползающий с плеча ремень сумки, Иван не отрывал глаз от приближающейся рощи, совершенно позабыв о том, чему его учила мама, — всегда смотреть под ноги. Лишь в последний момент, спохватившись, беспечный ходок затормозил. Совершенно незаметная на первый взгляд, укрытая травой, перед ним лежала еще одна промоина — родная сестра той, возле которой он ночевал. Правда, эта оказалась пошире — метра три — и значительно глубже. Иван осторожно посмотрел вниз и присвистнул:

— Долбо…б ты, Ваня!

Видневшееся на пятиметровой глубине дно сплошь усеяли здоровенные валуны, размером с голову Ивана. А вот воды там не было.

Придя в себя, мужчина огляделся. Прыгать тут он опасался — противоположный край выглядел очень ненадежным: плюнь — и осыплется. Еще разок отведя душу крепкими словечками, Иван двинул вдоль расщелины в сторону моря. До желанной рощи оставалось не больше полутора километров. Всего через сотню шагов промоина начала расширяться, быстро превращаясь в распадок. Прикинув, что такими темпами еще через сотню метров распадок можно будет перейти, спокойно спустившись и поднявшись на другую сторону, Маляренко поспешил дальше. Обойдя очередную «клумбу», прилепившуюся к краю овражка, Иван замер.

— Мля! — Стоя на краю обрыва и держась одной рукой за ветки кустарника, чтобы не свалиться вниз, Маляренко внимательно рассматривал следы присутствия людей. На дне овражка, уткнувшись носом в валуны, лежала разбитая «Газель». Плюнув на опасность, цепляясь за ветки и землю, Иван сполз по склону вниз. Затаив дыхание, спотыкаясь на камнях, он тихонько подобрался к машине и заглянул в салон.

— Фуууххх! Пусто! — С огромным облегчением Маляренко перевел дыхание и пристальнее осмотрел свою находку. Вся морда автобуса была вдребезги разбита и страшно смята. Иван с содроганием увидел бурые пятна, натекшие на белый крашеный металл. — Кому-то не повезло. Ты смотри — а салон-то пустой! Все вытащили… молодцы. Бааа! Знакомые все лица! — На борту машины висела поцарапанная табличка «Аэропорт — Центр». — Хотя, может, и не та.

Внутри действительно было совсем пусто, сняты все сиденья, ободрана вся внутренняя обшивка и откручены задние двери. Еще не было одной задней пары колес. Подивившись такому вандализму и убедившись, что ничего интересного здесь больше нет, Ваня стал взбираться по крутому склону на другую сторону оврага. Помучившись с осыпающимся суглинком и разок проехавшись пузом вниз, Маляренко отыскал в стороне настоящую земляную лестницу, ступеньки которой, укрепленные прутьями, были вырыты прямо в склоне. Мысленно пожелав здоровья тому, кто это сделал, Иван с легкостью поднялся наверх.

— А вот тут он тормозил, — Маляренко подошел к двум царапинам, по-другому и не скажешь, уходившим в овраг. — Поздно заметил, наверное.

Иван огляделся. Недалеко от него темнело пятно старого кострища. А чуть дальше, рядом с большим пышным кустарником, был насыпан небольшой холмик.

— Водила. — Иван подошел к могиле, но никакого креста или другого знака не обнаружил. Зато обнаружил на выгоревшей траве четкие следы автомобиля, уходившие в сторону той самой рощи. Подавив в себе желание немедленно бежать по следу, Маляренко уселся в тенек и призадумался.

— А ведь к ним тоже никто не пришел на помощь. Машина разбитая так и лежит. Водителя тут же и похоронили, — Иван угрюмо глянул на неаккуратный холмик: — Хм… если не просто закопали. И костер в роще. Тоже сидят и ждут. Допустим, машина та, в которую я не успел в аэропорту. Значит, сколько они уже здесь?

Маляренко принялся загибать пальцы, пытаясь вспомнить, как давно он сам тут робинзонствует. Получалось все время по-разному: то четыре, а то и все шесть дней. А потом он встал и сделал то, за что потом не переставал себя хвалить. Отойдя от могилы к неприметной «клумбе», Иван вырыл среди зарослей настоящий тайник, закопав в него свою сумку, а с ней кожаную куртку Иваныча и одну из отверток. Немного подумав, Маляренко спрятал в соседних кустах и дедов тесак. Кем-кем, а дураком, несмотря на имя, Ваня точно не был. На что способны пойти люди, попавшие в экстремальные условия, чтобы выжить, он мог себе представить. Работая в жестких конкурентных условиях, он привык оставлять «заначки», чтобы иногда, на переговорах, вытащить из рукава туз. Хотя в целом людям Маляренко доверял, априори считая их всех хорошими. Да и на слово почти всегда верил, за что был неоднократно бит жизнью.

Оглядев себя, мужчина усмехнулся. То ли бомж, то ли дикарь — грязная, мятая рубашка, пыльные штаны. В руках бутылка с водой и противоугонный костыль, за ремнем — отвертка.

— Одно слово — бомж! Что с тебя взять, Ваня, кроме анализов?

Маляренко снова глянул на рощу, повернулся и пошел вдоль оврага. Сделав изрядный крюк и обойдя свою цель с другой стороны, Иван, не торопясь, потопал к людям.

— Какие люди! — Широко улыбаясь и светя громадным лиловым фонарем под глазом, к Маляренко подошел дочерна загорелый мужчина. — Ваня! Давненько не виделись.

— Привет, Коля, — Маляренко искренне обрадовался знакомому лицу. — Точно. Не виделись давненько.

— Погоди, я сейчас перед шефом отчитаюсь и поговорим. Хоп? — Дружески хлопнув «старого» знакомого по плечу, Николай исчез за деревьями в темноте.

До ужина оставалось совсем немного. Уставшие за долгий и тяжелый день люди молча умывались и собирались возле «столовой», с любопытством посматривая на Ивана, сидевшего неподалеку.

К немалому удивлению Маляренко, первыми за стол сели те, кто был хуже всего одет. В том числе и пара некрасивых, полных, коротко остриженных женщин, которых он встретил первыми. И та пара, что работала у родника, — щуплый мужчина с разбитым, опухшим лицом и очень миловидная миниатюрная женщина. Каждый из них получил по полной тарелке горячей ухи, от запаха которой у Ивана потекли слюни и заурчало в животе. В центр стола на лист лопуха из котелка высыпали целую гору чего-то темного — в сумерках Маляренко не смог рассмотреть подробнее. Ужинали работники долго — никто и не думал их торопить, каждому досталась щедрая добавка. Народ оживился и разговорился, послышались смешки. Посидев за столом еще минут двадцать и поковырявшись в горке непонятной пищи, вся восьмерка едоков дружно подхватила тарелки и ложки и потопала к ручью — отмывать. Из темноты на свет костра выскочил Коля и махнул Ивану — за стол. Второй раз упрашивать оголодавшего за весь этот суматошный день Маляренко не было необходимости, и он в один миг очутился за столом. Со всех сторон подходили и садились усталые и неразговорчивые люди. Девушка с костылем налила каждому точно по такой же, как и у предыдущей партии едоков, тарелке горячей ухи и сама заняла последнее оставшееся место. Когда Ваня доел вторую порцию, он внимательно оглядел присутствующих. Здесь был Ермаков, сидящий во главе стола, Николай, пара молодых девушек («Интересно, а где третья?») и соседка по самолету — красивая женщина лет тридцати. Имени ее Маляренко не помнил. Присутствовал и давешний надсмотрщик, сидевший рядом со здоровенным мужиком в синей спецовке. Маляренко иногда ловил на себе заинтересованные взгляды, но никто не лез с вопросами, все спокойно доели ушицу и принялись за мидий, лежащих кучкой в центре стола. Надо сказать, что первая смена слопала гораздо больше половины моллюсков, оставив лишь жалкую кучку раковин. Иван решил не отставать от других и принялся орудовать самодельным ножиком в два раза быстрее соседей. Наконец, хлопнув по столу ладонью, дядя Паша завершил ужин и, велев Маляренко сесть на его место, снова собрал всех в «столовой».

— Это Иван, — тяжелая ладонь легла на плечо новичка. — Сейчас он вам расскажет все то, что рассказал мне днем. Потом — отбой. Дежурный, через полчаса ко мне. Все. — Ермаков развернулся и исчез в темноте.

Рассказ занял десять минут. Сытого, сидящего в мягком кресле Ивана клонило в сон, и он постарался быть кратким. Его пытались прервать несколько раз, но надсмотрщик показал особо нетерпеливым кулак, и вопросы прекратились. Маляренко закончил рассказ о своих приключениях. Снова начавшиеся было вопросы пресек Николай, утащивший Ивана ночевать к себе в шалаш. Было слышно, что люди не расходятся и что-то вполголоса обсуждают. Вот так, под шум ветра и тихое невнятное бормотание, Маляренко и уснул.

Пляж был роскошен. Чистый мелкий песочек без единой камышинки. Море — тоже великолепно, прозрачнейшая вода и полное отсутствие медуз и водорослей. Мечта пляжного отдыхающего. Не хватало отеля на берегу или хотя бы бунгало со всеми удобствами. И очень не хватало пива. Иван грустно вздохнул — за последние пару дней в голову лезли совсем уж пессимистические мысли. Перспектив — никаких. Сплошная борьба за существование и тяжелейший труд до конца жизни. И невкусная еда. И невкусное питье. Маляренко очень ценил комфорт и свое ненапряжное существование, а нынешнее положение его совсем не устраивало. Раздражение и обида копились в Иване, разъедая его изнутри. Разумом он понимал, что обижаться, в общем-то, не на кого, и что другим «соплеменникам» приходится тоже несладко, но ничего поделать с собой не мог. Природа Ваню, так сказать, утомила. Хотелось в город, хотелось смога и шума машин. Сегодня утром Маляренко понял, что требуется что-то поменять на стратегическом уровне — строить в степи новую цивилизацию не хотелось абсолютно. А уж «садиться на землю», обзаводиться огородом, хозяйством, семьей и потомством в планы Ивана не входило совершенно. А потому, получив от дяди Паши топорик и задачу нарубить «воооот столько жердей попрямей», Иван не пошел вместе с бригадой Ромы-аэропорта вырубать остатки подлеска в роще, а двинул прямиком на пляж, где каждое утро рыбачил Николай.

Бывший офицер-зенитчик оказался не один, вместе с ним на пляже была Оля, бывшая студентка, а ныне сборщица мидий и старший помощник главного рыбака. Недовольно поглядев на пришедшего Маляренко, она поспешно натянула на себя майку и шортики. Коля ухмыльнулся и подмигнул Ивану: видал, мол?

— Ты чего здесь? Тебя ж Федрыч вроде как на лесоповал отправил?

— Поговорить бы. Без лишних ушей чтоб, — Иван покосился на дочерна загорелую девушку.

Николай приподнял бровь, и рыбачка послушно отошла от мужчин.

Маляренко присвистнул:

— Ты смотри, как вышколил!

— А то! — Коля довольно улыбался. — Ну, рассказывай, чего задумал?

Иван сел на горячий песок и задумчиво уставился в море. Простой вопрос приятеля поставил его в тупик. Вся штука заключалась в том, что он еще толком ничего не придумал и никаких планов не строил. Маляренко точно знал, чего он НЕ хочет.

Рядом присел Николай и начал перематывать снасть, временами посматривая на стройную фигурку девушки, сидевшей невдалеке. С моря дул приятный прохладный бриз.

— Знаешь, — Коля положил снасть на песок, — я тут последние десять дней с часами восходы встречаю. И закаты, блин, провожаю. День на убыль идет. Соображаешь? Так что, ежели уйти задумал — подумай крепко для начала, ладно?

— А что ты предлагаешь, дружище? Избы рубить и деревеньку ставить? — Маляренко криво улыбнулся. — Не хочу!

— Да кто тебя спрашивает, хочешь ты или не хочешь! — повысил голос офицер. Девушка тревожно оглянулась на мужчин, и Николай сбавил обороты: — У тебя что, какой-то выбор есть? Или ты думаешь, что где-то тебя ждет не дождется «калиточка» домой?

Иван поморщился — тема «калиточки» горячо обсуждалась каждый вечер за ужином и успела порядком надоесть.

— При чем тут это? Хотя, если честно, то — да. Я верю, что такая дверь есть. Как-то же мы сюда попали? А если есть вход, то должен быть выход! Простая логика! Я ее найду. И вернусь домой.

Николай с сочувствием посмотрел на приятеля:

— А если не найдешь?

— Вот ты спросил про выбор. Выбор есть всегда, даже сейчас мы можем выбрать: смириться или бороться, — Маляренко сам удивился тому, как высокопарно прозвучали его слова. — Я построю дом, женюсь на этой долбаной Ксюше, заведу хозяйство, но всю свою жизнь буду жалеть о том, что не решился и не попытался найти эту «калиточку». Даже если ее и нет. Понимаешь? — Маляренко взглянул на офицера. Тот в задумчивости кусал губу и отрешенно смотрел на море.

— Понимаю. Мне надо подумать. Ты тоже думай. А я пока пойду рыбу ловить.

Иван устроился поудобнее и стал думать.

Примерно в двадцати метрах от берега из воды торчала целая россыпь обросших ракушками камней. У Николая это было излюбленное место ловли рыбы, здесь же женщины обычно собирали и мидий. Камни сверху плоские, стоять на них удобно, к тому же сам Коля был заядлым рыбаком, и от своей работы на благо общины он, в отличие от других, получал сплошное удовольствие. Обладая природным чутьем на рыбу, бывший офицер почти всегда возвращался в лагерь с хорошим уловом. Сейчас Николаю было не до рыбалки. Даже совершенно голая Оленька, собиравшая моллюсков, не радовала взгляд. Чертов Ваня свернул мозги набекрень! За две недели, что Коля находился в этом новом странном мире, он успел смириться и свыкнуться со своим положением. Да и остальной народ потихоньку привыкал — во всяком случае, женских истерик стало намного меньше. Дальнейший путь был прост и ясен — делать все необходимое, чтобы выжить. Разговоры о поиске выхода он пропускал мимо ушей, считая их пустой болтовней. Тем более что ни один из этих болтунов никуда не ушел. Ивана же Николай искренне уважал. За две недели он хорошо узнал этого человека и сейчас четко понимал — Маляренко своего решения не изменит.

Николай посмотрел невидящим взглядом на море и сплюнул. По сердцу вдруг стеганула плетью шальная мысль: «А если найдет?»

Рыбак оглянулся. Маляренко беззаботно завалился на спину и банально загорал.

«Он сможет».

«Да как же он его найдет! Где?» — Голос разума был полон скепсиса. Николай судорожно потер виски. Эдак и с ума сойти недолго. Он посмотрел на загорелое тело своей подруги и улыбнулся. Оля счастливо улыбнулась в ответ и продемонстрировала свою добычу — почти полную корзинку мидий. А заодно — и свое красивое молодое тело. Мысли рыбака потекли в другом направлении. Настроение улучшилось, Коля подтянул трусы и стал готовить снасть.

«Война план покажет», — подумал он и в первый раз за сегодня забросил перемет.

Рома-аэропорт был взбешен. Этот гребаный Ваня свалил, как только бригада вышла из поселка. И лучший топор унес! И теперь вся его невеликая и слабосильная команда с огромным трудом валила тоненькие и относительно прямые деревца на дальней опушке рощицы. Все три женщины уже выбились из сил, и толку от них было немного. А единственный среди подчиненных Ромы мужчина, Алексей, и так был «сильно не могучим», а после того, как его искусали койоты, — и вовсе слег. Лишь благодаря заботам подруги, провалявшись пластом больше недели, он смог подняться на ноги. Бригадир с яростью посмотрел на шатающегося под тяжестью тоненькой жерди помощника. Все, млять, приходится делать самому. Спина и руки бывшего дежурного электрика аэропорта налились свинцом, пот заливал глаза, но, злой на всех и вся, мужчина упорно продолжал махать тяжеленной, слегка заточенной железкой от «Газели», которая заменяла ему топор.

Минул полдень, жара усилилась настолько, что даже густая тень не спасала. Прорычав команду на перекур, Рома-аэропорт бросил инструмент на землю и, яростно, в полный голос, матерясь, повалился в траву. Исколотые ступни пульсировали болью. Капец шхерам! Рома застонал. Мля, ну почему он не переобулся, когда, отпросившись у начальника смены, выскочил из здания и сел в маршрутку? Зачем он, млять-млять-млять, вообще отпрашивался? Злоба кипела и клокотала в груди. Больше всего сейчас бригадиру хотелось кого-нибудь убить.

Вконец изорванные туфли смотрелись жалко. Когда-то, еще в том, прежнем мире, лакированные модельные туфли из тончайшей кожи были верхом мечтаний небогатого электрика, эдаким символом городской жизни. Переехав из пригородного села в город, устроившись на хорошую работу в аэропорт и скинув до смерти надоевшие кирзачи, Роман наконец-то смог себе позволить такую покупку и, вызывая дружный хохот всей дежурной смены, стал гордо рассекать по зданию в спецовке и изящной легкой обуви.

Бригадир посмотрел на своих бойцов — все четверо лежали, не шевелясь, под соседним деревом. Рома присмотрелся и еще раз выматерился — у всех четверых была вполне добротная, крепкая обувь. И ведь не отнимешь — размерчик не тот. Будучи по натуре человеком незлобивым и законопослушным, еще недавно Рома даже и представить бы себе не смог, что можно у кого-нибудь что-нибудь отнять, но две недели тяжкого труда, нашептывания Серого, боль в распухших ногах и отчаяние от того, что будет только хуже, сильно изменили бывшего электрика. Даже ходящий в лучших приятелях Серый в последние дни стал сторониться коллеги-бригадира, напоследок поинтересовавшись, мол, не тяпнул ли ты, брат, озверинчику?

Единственным, из-за нужного размера, кандидатом на обувное раскулачивание у Романа был Маляренко. Его совершенно роскошным по местным меркам ботинкам завидовал весь поселок. И эта сука, Ксения, еще на него вешается, упорно не замечая ухаживаний самого Романа. Бригадир заскрипел зубами. Решено: сегодня вечером и ботинки, и баба будут его, и пусть кто-нибудь хоть что-то вякнет!

Сплюнув, Рома стянул с ног превратившиеся в лохмотья туфли, зашвырнул их подальше и скомандовал подъем. Дел было — невпроворот.

— Если ты лох — то это, млять, навсегда!

Маляренко был зол. Так лопухнуться! Он-то считал, что решил и просчитал все. Так подставиться!

— Идиот! Мудак! Придурок! — Яростно полоща в ручье свои джинсы, Иван костерил себя распоследними словами. — Что, мля, думал, Паша тебя просто так отпустит? Думал, Рома о твоих ботиночках позабудет? — В ярости на самого себя Маляренко изо всех сил пнул глиняный бережок ручья. — Ты ж, умник разэдакий, знаток, млять, человеческих душ, только что чуть свою жизнь в унитаз не слил.

Прооравшись, Ваня успокоился, развесил сохнуть на кустах выстиранную одежду и полез мыться. Занятие это было чертовски унизительным, Маляренко не помнил, чтобы подобное с ним случалось даже в детстве. Ледяная вода окончательно охладила эмоции Ивана и он, наконец, включил мозги.

— Первое: вычислили меня очень просто — отвалил я после обеда. Значит, на ночь глядя никуда не пойду. Логично? Ага. Дальше. Останусь возле ручья, понятное дело. Ручей тут один, до дальнего в обратку — пяток кэмэ. А если я иду искать «выход», то, понятное дело, пойду не назад, а вперед — дальше по берегу. А есть ли там вода — неизвестно. Вот ведь блииииин! — Маляренко огорченно почесал затылок. — Конспиратор хренов, тут пройти-то до морч пару километров вдоль ручья, и все! Костер ночью не горел, но дым-то! Гарь-то далеко учуять можно!

— Уфффф, — сверкая голой задницей, Маляренко поплелся к сумке с бельем. — Думать надо сначала. А потом делать.

Второе: дядя Паша все-таки решил меня достать. Опять ошибочка. Ты, Ванюша, думал, что ты его узнал, и вы по-хорошему расстанетесь, а он своим авторитетом еще и Рому с Серым притормозит. Ага. Щаззз! Он им «фас» скомандовал!

Весь в расстроенных чувствах из-за своей тупости, Иван присел на берегу. Прохладный утренний бриз приятно освежал тело. На груди наливался цветом громадный синяк, но дышать, слава богу, это не мешало. Решив не обращать внимания на ноющую боль, Маляренко взял в руки копье и внимательно его осмотрел — наконечник и древко были покрыты засохшей бурой коркой.

Иван вздрогнул: первой, как ни странно, мелькнула мысль о милиции и о тюрьме. Тюрьму и милицию Ваня всегда боялся. Умом понимая, что в нынешней ситуации это смешно и глупо, он все равно смотрел на копье и переживал. Рефлексы на состав преступления и неотвратимость наказания в него вбили намертво.

Затем, немного подумав, Маляренко решил, что, во-первых — «пусть докажут», а во-вторых — «это была самооборона», и принялся отмывать свое оружие.

Почистив и тщательно вытерев копье, Иван натянул мокрые штаны и, глядя на поднимающийся из поселковой кухни дымок, сформулировал третий вывод. Этот вывод ему совершенно не понравился, но ничего изменить было уже нельзя — слово было сказано:

— Надо идти в поселок. — Представив, как бежала ночью по степи Ксения, чтобы предупредить и спасти его, Иван понял, что другого выхода у него просто нет. — Убить-то, конечно, не убьют — она баба очень красивая, но накажут жестоко, — Маляренко посмотрел на хищно блестевший наконечник копья. — Особенно если я кого подрезал. Рома, падла, мстительный.

Когда окончательно рассвело, и утро вступило в свои права, собранный и одетый, с сумкой через плечо и копьем на плече, Маляренко выступил в освободительный поход.

Если б раньше ему предложили в одиночку штурмовать, а проще говоря, напасть на укрепленный лагерь, в котором, как минимум, втрое превосходящие силы противника, и все они жаждут его убить, Иван бы покрутил пальцем у виска. Сейчас же, после ночного кошмара, он не испытывал никаких особенных эмоций. Маляренко просто шел, внимательно глядя под ноги, и прикидывал судьбу Николая.

— В лучшем случае, нейтралитет держит. — Иван не обиделся бы, если б приятель так поступил, все-таки Ольга красивая девчонка, и ее беречь надо. Кто знает, как бы он сам повел себя на месте Коли. — А в худшем… — Не хотелось даже думать на эту тему. Ваня перехватил копье наперевес и прибавил шаг.

Не пройдя и пары сотен метров по направлению к лагерю и обогнув небольшую «клумбу», Иван едва не наступил на сидевшего на земле Рому.

— Ах ты ж! — От неожиданности Маляренко отскочил на три шага.

— Здравствуй, Ваня, — голос электрика был, к удивлению Маляренко, тих и спокоен и ничем не напоминал те безумные ночные вопли. — Ты в поселок?

— Да. Привет, — автоматом вырвалось у Маляренко. Настороженно глядя на расслабленно жующего травинку бригадира, он отошел еще на пару шагов. — Ты чего тут?

— Сижу, — электрик безразлично пожал плечами и отвернулся, как будто речь шла не о нем. — Ты это… извини, что я тебя камнем, ладно?

Маляренко пораженно смотрел на здоровенного бригадира. Рома сидел на земле, обняв руками колени, и поправлял намотанные на ступни тряпки.

— И знаешь что… — электрик помолчал и крепче ухватился за колени. — Передай там, — он мотнул головой в сторону поселка, — кому надо… я это… тоже извиняюсь. Не хотел я.

В голове Ивана щелкнуло, и он осторожно подошел поближе. Земля и примятая трава под Романом влажно темнели. Лицо Маляренко закаменело, и, внутренне похолодев, он еле выдавил:

— Сильно?

Бригадир закрыл глаза и снова кивнул в сторону поселка:

— Иди.

— Коля, не свисти! Что значит «не могу»? А я могу?! — Маляренко сидел на песочке пляжа и чуть ли не с ненавистью смотрел на дочерна загорелую спину беззаботно рыбачившего приятеля. Прибой сегодня был особенно силен, и приходилось орать, надрывая горло.

— Я, млять, за эти три дня чуть не поседел! Да брось ты, на хрен, свою удочку! Иди сюда. — Ваня поднапрягся и издал настоящий командный рык: — Это приказ!

Коля, — проникновенно заглядывая в глаза упавшему на песок другу, ласково начал Маляренко. — Я точно не управлюсь с руководством. С какого перепугу все решили, что я должен занять место дяди Паши, — ума не приложу. В общем, так — бери все на себя. Ты ж взводом командовал, это ж в два раза больше народу, чем у нас.

От волнения Иван временами срывался в крик, говорил сумбурно и быстро. Брызгая слюной и перепрыгивая с пятого на десятое. Эмоции рвались из него, часто опережая мысли. Николай смотрел на море, молчал и, вопреки обыкновению, был очень серьезен. Через несколько минут, когда Иван выдохся, и его словесный понос иссяк, офицер пристально посмотрел на друга:

— Нет, Ваня. Это теперь на тебе. Послушай меня, а после скажи, где я ошибся. И не перебивай. Ты выжил в одиночку, прошел десятки километров по диким местам, дрался без оружия с койотами… Не перебивай! Ты толковый строитель, даже Ермаков прислушивался к твоим советам. Ты хороший друг, ты честен и обязателен. Ты силен и смел.

Лицо Николая было крайне сосредоточенно. Говорил он очень медленно, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово.

— Ты убил Рому. Тебе принадлежат жизни Серого и Юрки. Возможно, — офицер помолчал, — раньше ты и был простым торговцем, но сейчас ты изменился. Ты еще этого, может быть, и не понял, но ты уже другой человек. Люди растеряны и напуганы, один Бог знает, где мы, куда нас занесло. Ермаков был жесток, но он дал хоть какую-то опору и надежду. Сначала его боялись, а потом все осознанно за ним пошли. Вот так вот. Просто не испорть то, что начал он.

Коля хитро улыбнулся, моментально став самим собой, и, ухмыляясь, добавил:

— Так что вы, батенька, нынче — вождь. По праву сильного. А все, что от меня потребуется… я со всей душой.

Маляренко застонал и схватился за голову. Каждое «ты», произнесенное другом, словно вбивало новый гвоздь в крышку гроба. Звучало как приговор. Иван вспоминал, как на самом деле происходило все то, о чем говорил офицер, и сгорал от стыда. Николай его ни в чем не убедил, но другого выхода, кроме как честно тянуть лямку, он не видел. Люди, по совершенно непонятным ему причинам, слушались его и выполняли то, что он, Иван Маляренко, им приказывал! Это было выше его понимания. Ваня никогда никем не руководил. Из армии он вернулся рядовым, своей ленью и пофигизмом не заслужив даже лычку старшего солдата. Жена его почти никогда не слушала, предпочитая жить своим умом, а чаще — просто командуя мужем, которого считала тряпкой и слабаком. Административную карьеру в бизнесе Иван тоже не сделал, потому что работал всегда в одиночку. И вот — нате! Получите и распишитесь! В голову упрямо лезли цитаты из «Маленького принца» и мысли об ответственности за доверившихся ему людей.

Погоревав о своей судьбинушке минут пять, Иван собрался и успокоился.

— Знаешь, я все больше и больше Ермакова уважаю. Сколько он успел провернуть — аж страшно делается. Сколько информации в голове держать и так качественно… рулить, — Маляренко покачал головой. — Я когда вник в систему организации и распределения работ, то просто обалдел. Коля, все налажено идеально! Не упущено ничего!

— Ну а ты чего хотел? — Николай невесело усмехнулся, Ермакова не хватало и ему. — Серый болтал — почти тысяча человек у него работали.

— Кстати, о Сером. Думаю его замом сделать. В смысле прорабом. Очень толковый мужик, — Иван помолчал, припомнил свою первую встречу со Звонаревым, вздохнул и добавил: — Хоть и скотина редкая. Ну а ты, — Маляренко поднялся на ноги, — будешь замом по безопасности. Очень на тебя рассчитываю, Коля. Еще одного такого бунта община не переживет. Все, иди рыбу ловить, будь она проклята!

Лопая на завтрак, обед и ужин одни морепродукты, Иван с тоской вспоминал жесткие и жилистые куриные ножки. В окрестностях рощи такие курицы не водились — видимо, прежние «жильцы» успели всех сожрать. А еще — очень хотелось хлебушка.

— У меня от этой рыбы скоро жабры вырастут.

— Угу. И икру метать начнешь! — Коля был, как всегда, в своем репертуаре.

— Надо решать с едой что-то. Бабы уже всю съедобную траву в округе повыдрали, а далеко ходить боятся. — «Вождь» вздохнул. Проблемы лезли со всех сторон. — Все. Иди работай.

Иван развернулся и пошел к поселку.

— Вань! Стой, погоди! — Рыбак стоял уже по колено в воде. — Спасибо тебе. За то, что вернулся.

Следующие две недели Маляренко ходил, молодецки развернув плечи и выпятив колесом грудь, с глупейшей улыбкой на лице. Все мысли о поиске «выхода» испарились без следа. Он был тупо счастлив. Иван даже представить себе не мог, сколько счастья и радости может подарить заботливая и страстная женщина. Николай, глядя на своего вождя, только ухохатывался, а Серый, самостоятельно решая все вопросы по управлению поселком, неодобрительно качал головой. Остальные мужики подмигивали и поощрительно хлопали Ивана по плечу — молодец, мол, слышали-слышали… Женщины же, все как одна, поначалу устроили Алине обструкцию, на которую она, впрочем, совершенно не обращала никакого внимания, порхая мотыльком вокруг своего ненаглядного. Лишь через три дня, когда дружное молчание женского населения было способно насмерть заморозить и белого медведя, Иван догадался рассказать правду о взаимоотношениях Алины и Алексея своему «офис-менеджеру» Светлане. Новости моментально ушли в народ. Шумно и активно обсудив историю новой «первой леди», женщины постепенно сменили гнев на милость и оттаяли, лишь Ксения, видимо по старой памяти, смотрела на Алину косо. Уж слишком бурным и громким выдался «медовый месяц» вождя. Признаться, Иван и сам не ожидал от себя таких подвигов. Все-таки не восемнадцать лет. Но, глядя на свою дюймовочку влюбленными глазами шестнадцатилетнего пацана, Маляренко чувствовал себя способным на все! Свернуть горы и повернуть реки, достать звезду с небес и жемчуг со дна моря.

О том, что все это — просто сделка, они оба просто-напросто постарались забыть.

Понимая, что толку от вождя в нынешней ситуации немного, оба его заместителя, посовещавшись, отправили его на место Николая и Ольги — вместе с Алиной ловить рыбу и собирать мидии. Добыча и рыбы, и морепродуктов резко упала. Зато целых десять дней парочка провела на пляже в объятиях друг у друга. Если бы не охотничьи подвиги Николая и Юрки Длинного, то неизвестно, чем бы этот «медовый месяц» закончился. Во всяком случае, не быть Ивану вождем — это уж как минимум. Жрать хотелось всем и каждый день. Желательно, по три раза. В конце концов, Ольге надоели ежедневные походы мужа за добычей, и она высказала Алине все, что думает о своем вожде в общем и о ней в частности. А позже, тем же вечером после ужина, к Ивану подошел хмурый Геннадьич и потребовал от него прийти в себя. Не на курорте, мол, а хрен знает где находишься. И вообще, думать надо головой, а не яйцами!

Эти слова ударили Ваню словно током. Сразу вспомнилось раннее утро, стирка одежды и помывка в ручье. А еще Маляренко отлично вспомнились его же собственные слова о том, что прежде всего надо головой думать. Иван вздрогнул и, словно проснувшись, огляделся. Вокруг был реальный мир, шумел ветер, и смеялись возле костра люди. От кухни, после дежурства, к нему шла Алина. Даже в густых сумерках был виден густой румянец на ее щеках.

— Мне тут Оля…

— Мне тут Геннадьич…

Оба одновременно начали и замолкли. Расхохотавшись, Иван сгреб подругу в объятия и чмокнул в макушку.

Алина смотрела на него снизу вверх, и в ее счастливых глазах плясали огоньки костра.

— Знаешь, Ваня, пойдем-ка к людям. Прощения попросим, что ли… — Она звонко засмеялась и решительно двинула к сидящим у огня «соплеменникам». Следом, смущенно улыбаясь, шел вождь.

Наутро, перед завтраком, Маляренко собрал митинг и публично объявил о своей отставке. Народ моментально проснулся и перестал зевать. Хотя Иван как руководитель сильно уступал Звонареву, люди видели в нем определенную гарантию того, что прежние порядки не вернутся. За две недели номинальной власти Маляренко атмосфера в поселке стала заметно лучше — добрее и человечнее. При этом никакой расхлябанности не наблюдалось, люди продолжали работать изо всех сил. Все понимали — идет зима, и пережить ее будет нелегко. Организация труда, заложенная дядей Пашей и контролируемая Звонаревым, работала как часы. В полном молчании Маляренко изложил свое решение людям и уселся за стол. «Соплеменники» стояли столбами, переваривая неожиданный фортель бывшего уже начальника, и лишь Алина с безмятежной улыбкой орудовала деревянной поварешкой. Маляренко взял ложку и объявил о назначении своим преемником Николая, при этом внимательно глядя в глаза Звонареву. Тот едва заметно кивнул. Мысленно Иван с облегчением выдохнул. Народ очнулся и согласно загомонил. Кандидатура офицера устраивала всех. Алина, сев рядом, толкнула локтем в бок и глазами показала на Николая.

Кажется, один человек все-таки был против.

Какое же это блаженство — выходной! Маляренко совершенно бессовестным образом проспал утреннюю побудку и завтрак и выполз из палатки после полудня. Поселок был тих и безлюден. Иван почувствовал себя избранным, все на работе — а он тут, прохлаждается! Кстати, где жена? Иван внимательно осмотрелся — никого. Как следует зевнув во всю свою пасть и потянувшись, Маляренко потопал к столовой.

— Доброго утречка! — ехидно донеслось из-за плетня. — Горазд же ты дрыхнуть! — Алина, в фартуке и с поварешкой в руках, вынырнула из кухни: — Есть будешь?

Чмокнув супругу в носик, Иван повалился в кресло.

— Буду!

— Тебя начальство очень просило зайти. Там они, — Алина показала на громаду дома. — Но сначала поешь!

Машину они в итоге вытащили. Правда, на раскопки пришлось потратить не пару дней, на что самонадеянно рассчитывал Иван, а все шесть. Запасы воды из двух колес, тщательно растягиваемые Николаем, закончились еще вчера вечером, и утренний «последний бой» измученная команда землекопов-автолюбителей проводила на последнем издыхании. Земляных работ оказалось несколько больше, чем казалось вначале, когда Маляренко привел всех работоспособных мужчин к своей находке. Тогда, облизав всю «буханку» сверху донизу, Коля радостно заявил, что два дня, о которых-де говорил Ваня, это фигня, и четверо здоровых мужиков закончат начатое кем-то дело еще до вечера. Внешне уступ, который надо было срыть, непреодолимым не выглядел. Высотой он был метра три, из которых с полметра уже срыто неизвестным помощником. Дружно поплевав на ладони, мужики принялись махать лопатами. Поскольку лопат, вместе с найденной на месте, было всего две, то никто особо не утруждался — работали, постоянно меняясь.

Только через час до вождя дошло, почему их предшественник все бросил и куда-то ушел. Под верхним легким песчаным слоем земли был спрессованный до бетонного состояния слой глины, напичканный огромным количеством нехилых булыжников, каждый из которых приходилось буквально выкорчевывать. Стиснув зубы, бригада землекопов вгрызалась в проклятую стенку, отвоевывая у нее в день по три-четыре куба камней и глины. Если бы не спавшая жара и не густая тень на дне оврага, они вряд ли справились бы с этой работой. Во всяком случае, Маляренко думал именно так, хотя и держал эту мысль при себе. Николай, сатанея от злости на весь мир, изо всех сил махал лопатой. Юра Толстый и Димка не отставали от него — бросить такой подарок судьбы в овраге было выше их сил. Мысленно пожимая плечами и удивляясь такой упёртости мужиков, Ваня старался соответствовать и тоже упахивался из последних сил. Когда на второй день работ допили первое «колесо», Николай собрал совет. Нужно было срочно решать: идти назад, пока есть запас воды, или рискнуть и упираться до конца. Точка невозврата была здесь и сейчас. Маляренко оглядел почерневшие и иссохшиеся лица друзей и, сам не зная почему, ляпнул:

— Копать!

Коля просто кивнул, а Юра и Дима молча подхватили лопаты и пошли копать.

— Ванечка, миленький, — Алина, то всхлипывая, то смеясь, покрывала лицо Ивана десятками поцелуев. — Я думала — ты уже не вернешься. Я думала — ты погиб.

У женщины подкосились ноги, и она упала на землю. Стоявший столбом и бормотавший всякую оправдательную фигню Ваня подхватил подругу на руки и понес ее к палатке.

Рядом происходили еще три подобные сцены. Ольга, намеревавшаяся было закатить Николаю скандал, поглядев на почерневшее и измученное лицо мужа, громко разрыдалась и повисла у него на шее. Настя, тихая и неприметная женщина, с которой жил Юра Толстый, вся залитая слезами, с красным и опухшим носом вцепилась в руку мужчины и потащила его в шалаш. И даже Светлана, смущаясь и глядя в землю, пришла встретить Димку, отчего тот, пластом валявшийся в «буханке», немедленно ожил, выпрыгнул из машины с улыбкой от уха до уха и немедленно обнял девушку. Издалека на милование новообразовавшейся пары угрюмо смотрел Юрка-студент. К месту встречи прихромал совершенно счастливый Звонарев, запер трофей на ключ и разогнал оставшихся женщин, умиленно взиравших на все это дело со стороны, велев им топить баню и готовить праздничный обед.

— Ну что там опять?! — Романов поморщился — вылезать на солнце из уютного шалаша совершенно не хотелось, но крики «бомжей», поначалу неуверенные и не-громкие, превратились в общий многоголосый вопль. Это было уже серьезно. Выпихнув ногами на «улицу» совершенно голую Машку, босс поспешно натянул трусы, схватил дубинку и выбрался следом. Лагерь был пуст — все: и «бомжи» и «ассистенты» — безумно вопя и размахивая руками, галопом неслись вглубь пустыни. А там…

Владимир невольно протер глаза — на горизонте, уже удаляясь от их лагеря, вовсю пылила автомашина. Романов не стал, как все, орать, он просто спокойно улыбнулся, как человек, который теперь точно знает, что ему делать. Что с ним будет дальше, и выживет ли он вообще, Володя не знал. Но следующий шаг ему был абсолютно ясен — бессмысленное сидение на берегу закончилось.

А рядом, позабыв о том, что она совсем голая, счастливо визжала и подпрыгивала секретарша.

Из лагеря, собрав все нехитрые пожитки, вышли всего четырнадцать человек — двое, ослабевшие настолько, что не смогли идти, остались в лагере. Романов не стал утешать бедолаг, рассказывая сказки про спасателей, которых он пришлет. Всем было ясно, что жить им до первых сумерек. В последний раз оглянувшись на море, босс уверенно зашагал в пустыню. Впереди, подгоняемые братьями, тащили бак с водой «бомжи». Из-за краешка земли показалось солнце. Начинался новый день.

На востоке кроваво заалел рассвет.

— Тьфу ты, мля!

Вздрогнув от такой идиотской мысли, Иван сплюнул и уселся на лавку рядом с Серым. Перед ними туда-сюда нервно ходил Димка, сжимая копье и что-то бубня себе под нос.

— Эй! Ты там что? Молишься, что ли? — Вождь, сидевший на земле, обматывал ремешком рукоять дубины. — Посиди, успеешь еще набегаться.

— Какого?! — Николай, с ножом в руке, круто развернулся к Ивану. Тот стоял, бросив дубинку и криво морщась, и держался рукой за бок.

— Коля. Можно я присяду?

Вождь машинально кивнул, и Маляренко со стоном повалился на землю. Болело все. Особенно странно, что болели даже волосы на голове, — ветер шевелил их, и от этого у Ивана из глаз сыпались искры. Так плохо ему не было никогда.

Посмотрев на избитого и обессиленного друга, Коля сдулся — вся злость на Володю куда-то испарилась. Ярость сожрала все эмоции — в груди была пустота, а в голове — ни одной мысли. Офицер спрятал складешок в карман и, едва волоча ватные ноги, побрел к поселку.

— А с этими чего? — Юра, растерянно глядя на сгорбленную спину вождя, показал на своих подопечных. Бывший мелкий чиновник, командированный на Дальний Восток и «залетевший» хрен знает куда, с ужасом представил себя на месте вождя. Добивать пленных ему категорически не хотелось. Не палач же он!

В совершеннейшей панике Юра снова посмотрел на сидящих доходяг.

— Че делать-то, а?

— Да делайте, что хотите, — даже не обернувшись, вяло отмахнулся вождь.

Звонарев упорно молчал и ни во что не собирался вмешиваться.

Маляренко, страдальчески покряхтев, привел себя в более или менее вертикальное положение и принялся раздавать команды:

— Да брось ты их! Никуда они теперь не денутся! Сходи-ка лучше за лопатой.

Доходяги вздрогнули, а Юра облегченно выдохнул и порысил за инструментом.

— Сергей Геннадьевич, будьте добры, свяжите чем-нибудь этого, — Иван мотнул головой в сторону Володи, — и ступайте в поселок. Успокойте женщин и присмотрите за Николаем.

— А ты смотайся к ручью — девку приведи. Да аккуратно! — Маляренко через силу ухмыльнулся и подмигнул Юрке-длинному. — Мало ли. Вдруг заразная.

Студент с серьезным видом кивнул и, не спеша, направился к ручью. Впрочем, как потом иронично заметил Ваня, с каждым шагом его скорость увеличивалась вдвое, и уже через сотню метров изголодавшийся по женскому телу парень нёсся во весь опор. В темноте он не смог как следует рассмотреть девчонку, но она явно была молодая и стройная, а Иван Андреевич только что ему ее подарил. Йес!

Юрка прикинул оставшееся расстояние и поднажал еще.

Наступившая зима Ивану понравилась. Ну как «понравилась»… Ну как «зима»… ожидал он, конечно, худшего — метелей, голода, холода и полноценной зимовки с синими носами вокруг печки-буржуйки. А получалось пока что все довольно мило. Две недели легких дождиков, прохладный ветерок и однажды ранним утром — пар изо рта. В остальном это была обычная ранняя осень по меркам средней полосы. Звонарев только довольно крякал, глядя на очччень медленно тающую поленницу, — печку топили раз пять, не больше.

— А я тебе говорю, что лето тут — это самое дерьмовое время года! — Коля, залившийся брагой по случаю своего дня рождения по самое «не могу», размахивал перед носом Ивана грязным указательным пальцем. — Потому как… о!

— Да я что, спорю? — Маляренко снисходительно улыбался. Позади ушедшего в нирвану вождя со страдальческим выражением на лице стояла Ольга. Судя по виду Николая — ждать оставалось недолго. Наконец вождь прикорнул фейсом об тэйбл, и Иван скомандовал: — Забирайте!

Бывшие военнопленные, Макс и Алишер, ныне подсобные рабочие под началом Звонарева, шустро подхватили вождя и потащили к дальнему шалашу — отсыпаться. Заносить в дом эту благоухающую тушку женщины категорически запретили.

Кутаясь в безразмерную брезентовую робу, Маляренко вылез из-под навеса столовой. Дождь едва накрапывал, хотя небо было плотно затянуто свинцовой пеленой туч, отчего казалось, что уже вечер. Решив, что хороший послеобеденный сон ему точно не помешает, Иван подцепил лопатой лежавший в костре булыжник и споро отволок его к своему шалашу.

Разок попытавшись переночевать вместе со всеми в общем доме, чета Маляренко дружно отказалась от своего угла и переселилась обратно в палатку. Алина, правда, со страхом ожидала зимы, когда ей придется вернуться в коммуналку, но Иван, почесав репу, заявил, мол, война план покажет — когда будет зима, тогда и будем думать. После чего из вязанок камыша он соорудил довольно толстую основу, на которую и водрузил свой капроновый домик. Алина прошлась по теплому и слегка пружинящему полу и, в общем, осталась довольна. О чем не замедлила сообщить мужу. Сообщала она — благо отдельная жилплощадь позволяла — с использованием всех своих умений и возможностей. Окрыленный такой оценкой своего труда, Иван насыпал по периметру глиняную отмостку, чтобы камышовые маты не отмокали, и соорудил из более-менее ровных веток каркас вокруг палатки. А затем, используя все тот же камыш и гибкие прутья кустарника, нарастил на каркас, так сказать, «мясо». Внешне смотрелось это сооружение совершенно кошмарно — бесформенный стог сена с торчащими там и сям ветками и камышинами. Зато внутри было тепло и уютно. Никакие дожди и ветер не проникали сквозь это сооружение. А про палатку и говорить нечего — сплошная красота! Гордая Алина привела на экскурсию всех подружек. Подружки работу Маляренко оценили, отчего тот еще больше выпятил грудь и расправил плечи. Апофеозом творческой мысли Ивана Андреевича была толстенная глиняная лепешка возле входа. Туда, в небольшое углубление в центре, по вечерам клался разогретый в костре десятикилограммовый булыжник. Тепла, которое он давал, вполне хватало на ночь. Так что спать в куртках, чего опасалась Алина, не пришлось. Частенько ночью становилось настолько жарко, что матерящийся Маляренко расстегивал и откидывал полог палатки.

«Включив калорифер», сытый и «слегка» пьяный Ваня скинул верхнюю одежду, растянулся на лежаке и моментально заснул.

Володя поплотнее укутался в свое пончо и проводил взглядом руководство, ушедшее железной рукой прививать молодежи дисциплину. Руководство, честно говоря, было все еще слегка пьяненьким и шагало кое-как, постоянно спотыкаясь и поскальзываясь на мокрой траве. При этом шедший впереди вождь умудрялся на ходу что-то втолковывать Ивану, обернувшись и размахивая руками. Иван Андреевич в ответ смеялся и хлопал того по плечу. Озябший Романов повернулся к очагу и протянул к огню окоченевшие ладони. До подъема оставалось десять минут.

Стая исчезла так же неожиданно, как и появилась. Однажды прохладным солнечным утром Маляренко, взобравшись на помост у калитки в надежде подстрелить из самодельного арбалета одну из тварей, никого не обнаружил. Вечно вьющиеся под забором собаки исчезли. Будучи уже ученым, Иван в снятие осады ни фига не поверил, а кликнув мужиков, расставил их на дозорных помостах в разных концах поселка. Собак не было ни видно, ни слышно. За три недели псы приучили людей жить при постоянном рычании, тявканье, вое и прочем шумовом оформлении, сопровождающем свору в три десятка собак, и сейчас Ивану показалось, будто он оглох. Напряженное наблюдение в течение дня ничего не дало — вокруг пели птички и шумели деревья. Вечером, отозвав людей с постов, новый «старый» вождь устроил совет.

— Ну что, Геннадьич? Ничего?

Подошедший к столу последним Звонарев отрицательно помотал головой:

— Ничего, Иван Андреич. Ушли проклятые.

Иван призадумался:

— Это же сколько мы тут безвылазно просидели?

— Двадцать дней, как Колю схоронили, — прораб устало повалился на мягкое кресло. — Вот и считай. Двадцать три дня.

— Ага, всю зиму. Заметили, дни стали солнечные. И теплее с каждым днем.

— Несерьезные тут зимы — и трети дров не спалили. — Звонарев довольно щурился.

— Значит, так, мужики. Завтра поутру смотрим внимательно, если все чисто — снова готовим на всякий случай факелы и идем все вместе, плотно идем, вокруг рощи. Надо убедиться, что псы ушли.

— Без баб пойдем? — влез в разговор Романов.

— Да.

— Если снова нарвемся, то, может, и не отобьемся. Как Колю хоронили, помнишь?

Маляренко помнил. Тогда вышедшие за забор люди были сразу атакованы десятками собак, и лишь плотная стена из горящих веток остановила хищников. Так, пятясь и отмахиваясь, поселенцы добрались до погоста. Разложив вокруг костры из принесенных с собой веток, люди стали в прочную оборону, дожидаясь пока лихорадочно орудовавшие лопатами Серый и Юра не выроют глубокую могилу и не похоронят вождя. Ни копий, ни дубинок псы не боялись, но запах паленой шерсти сразу охладил их пыл, и свора все это время держалась на приличном удалении от людей.

— Ладно, парни. Утром видно будет, — Маляренко нарочито бодро улыбнулся. — Да и арбалеты теперь у нас есть! Отобьемся, если что. Света! Ужин давай!

— Володя, бросай ты это дело. Надо поговорить. — Маляренко довольно потянулся. — Тепло, хорошо. Настоящая весна пришла! Травка зеленеет, солнышко журчит… или блестит?

Романов, затеявший, в связи со своим новым «старым» семейным положением, строительство отдельного домика, с облегчением бросил месить глину и направился в «кабинет» вождя. Вождь выволок из-под навеса столовой одно кресло и, поставив его на солнышке, загорал. Грязный, словно чушка, Володя подошел и со стоном повалился прямо на землю.

— Что? Трындеть — не мешки ворочать?

— Да. Что-то я того… погорячился, — бывший банкир огорченно разглядывал мозоли на ладонях. — Пока на один блок намесишь, пока отформуешь. Эдак я два года на дом кирпичи делать буду.

Ни с кем из жителей поселка, кроме старательно обхаживаемого им Ивана, Романов так и не сошелся. Так что домик ему приходилось строить в одиночку.

— Угу. Не забывай, что Серый тебе еще и другие дела найдет. Работу на общину никто не отменял. Ты у нас уже сколько? Почти четыре месяца, да? А обещание свое ты так и не выполнил. Понимаю — обстоятельства. Сначала я болел, потом дожди, потом собаки. Потом, — Маляренко посмотрел на свою руку, — я снова… болел. Надо сходить — посмотреть на твое чудо.

Романов пораженно воззрился на вождя. Причудливые ходы его шахматной мысли порой ставили Володю в тупик.

— Удивил, Иван Андреевич. Чего это ты об этом вспомнил? Или, — Володя ухмыльнулся, — проверить решил, не обманул ли?

Маляренко шутливый тон не поддержал, молча разглядывая сидящего перед ним парня. Под неожиданно тяжелым и пристальным взглядом вождя Романов вдруг почувствовал себя очень неуютно. Поперхнувшись недосказанной шуткой, он согнал улыбку с лица и торопливо кивнул.

— Когда выходим?

Ссориться со своей единственной защитой в планы Романова никак не входило.

— Иди, работай. Там видно будет. — Иван смотрел на удалявшегося Романова и решал, что с ним делать.

С одной стороны — мужик-то неплохой, умный. А с другой — руками до сих пор только ложку держать и может. Ну, еще морды бить. Хорошо хоть Машку свою приструнил, а то, сука, совсем вразнос пошла. За несколько месяцев, проведенных в поселке, она немного отъелась, округлилась и привела себя в порядок и при этом умудрилась рассорить почти все сложившиеся пары и заставила переругаться между собой всех баб. Иван зажмурился. Талант! Талантище! Эту Машку надо было к врагу в тыл забрасывать — Третий рейх рухнул бы в одночасье. Бабы пытались устроить разборки, но секретарша и тут всех удивила — дралась она не хуже своего бывшего босса, так что студентки покинули поле боя несолоно хлебавши и еще долго потом радовали окружающих лиловыми фонарями. После этого вождь в категоричной форме приказал Романову «объездить» свою бывшую подчиненную. Володя прикинул хрен к носу, сравнил совершенно запустившую себя Светку с Машкой и принялся «объезжать». Укрощение строптивой продолжалось неделю и завершилось полным успехом. Как он это сделал, Иван знать не желал, но звонкие звуки пощечин и глухие — ударов — говорили сами за себя. Да и ходила Маша потом целый месяц скособочившись и вся сплошь разрисованная синяками. Зато моральный климат в поселке разом оздоровился. По крайней мере женщины вновь стали между собой разговаривать, а Мария сделалась тихой, незаметной и очень вежливой. Через какое-то время, за общим ужином, Романов публично объявил всем, что берет ее в жены совершенно официально, и на полном серьезе попросил у Маляренко благословения и «штамп в паспорт». Вождь тогда неслабо подавился, но нашел в себе силы и, судорожно проглотив кусок, объявил их мужем и женой. Женщины от умиления даже всплакнули, а Маша с тех пор стала просто шелковой.

Вождь еще разок посмотрел на копошащегося в куче глины Романова и вздохнул.

«Отселить бы их. А куда? Сдохнут ведь. Да и нужен он мне. А я — ему».

Неуемный Звонарев опять становился проблемой. Заполучив пару военнопленных, к тому же люто ненавидящих Володьку и его «потаскуху», прораб, и без того руководивший ежедневной жизнью общины, стал усиленно тянуть одеяло на себя. Или, вернее, под себя. Юрка Толстый, одно время болтавшийся, как цветок в проруби, между вождем и прорабом, открыто примкнул к Серому. Так что счет был четыре — два в пользу зама. Ни та ни другая группировка не желала открытых боевых действий, понимая, что на этом на общине смело можно будет поставить крест, и в поселке сложился вежливо-равно-душный нейтралитет. Внешне, на общих собраниях и планерках, которые вел Иван, все было чинно-благородно — прораб выслушивал указания вождя, но делал потом все по-своему.

Алина, хоть и старалась всегда, по-женски, все решать миром, и та скрипела зубами, глядя на то, что вытворяет Звонарев. Первым делом тот поменял жильцов в доме. Теперь там проживал лично он с Ксенией, Юрка с Настей да Макс с Алишером. Всех баб, даже больную Аллу, вновь вытурили в палатки. Вспомнив об этом, Иван злобно выматерился. Произошло это, когда его не было в поселке, а потом, откровенно говоря, вождь дал слабину. Не прижав наглого зама сразу, Маляренко упустил время. С тех пор прораб был безукоризненно вежлив и не давал повода к себе прицепиться. Да и выселенные в один голос дружно уверяли, что, мол, уже тепло и «на свежем воздухе получше будет». Глубоко в душе Иван с этим был согласен: ютиться друг у друга на головах — удовольствие еще то. Но при этом чувствовал он себя словно оплеванным. Затем, науськиваемый Ксенией Серый, по примеру вождя, велел своим хлопцам поделить, наконец, студенток. Хотят они того или нет. Алина было решила встать на защиту девчонок, но, подумав, нехотя признала, что без мужчин они пропадут. Парни бросили монетку и честно поделили студенток. Девчонки поплакали, но кочевряжиться не стали, поскольку за последние месяцы сильно поумнели, и покорно последовали в дом за новыми мужьями. С тех пор, глядя, как по-хозяйски обходит свои владения прораб, Иван не раз замечал торжествующий огонек в его глазах. Трон был близок.

«Ладно. Худой мир лучше доброй ссоры».

Иван представил себе возможное побоище ВНУТРИ поселка, и его передернуло.

«На фиг, на фиг! Пока Серый открыто не нарывается — потерплю».

— Чаю будете?

— А? — Иван очнулся. На кухне привычно хлопотала Светлана, растапливая очаг.

— Да, Светик, — Маляренко ласково улыбнулся, — с удовольствием.

Девушка вздрогнула, что не укрылось от глаз вождя. Веселая и добрая, много и с удовольствием смеявшаяся задорным и заразительным смехом, она превратилась в серьезную и даже немного угрюмую женщину.

— Сядь, поговорим?

— Не о чем нам разговаривать, Иван Андреевич. У меня все… нормально.

Повариха твердо посмотрела в глаза вождю.

— Все кто меня здесь имел — умерли. И этот сдохнет. Сейчас кипяточек подойдет. — Света резко сменила тему и натужно улыбнулась. Возле стола нарисовался Макс.

От этих виражей у Ивана по спине побежали мурашки. Он смотрел на стройную и хрупкую блондинку так, будто впервые ее увидел.

«С ума сойти! А ведь точно. Это же свихнуться можно. Откуда в ней столько сил? Сначала Юрка, он был ее парнем еще там, потом Ермаков, потом гребаный Рома ее трахал, теперь вот Димон… погиб. Охренеть!»

Ивана захлестнула волна жалости к этой женщине. Свирепо поглядев на съежившегося Макса, Маляренко взглядом пообещал ему геенну огненную, если хоть один волосок… Парень, прошмыгнув мимо вождя, подошел к своей подруге и, сильно смущаясь присутствующего здесь Ивана, вытащил из-за пазухи маленький букетик самых первых полевых цветов. Девушка слабо улыбнулась, что-то тихо сказала и взяла букет.

Мысленно поставив себе «неуд», Маляренко бодренько допил чай и тоже рванул за цветами.

— Ладно, Вовка, пойдем. Вечер уже, скоро стемнеет. Надо идти назад. Через пару дней найду подходящий повод, чтобы Серый ничего не заподозрил, и мы с тобой сюда придем надолго. Посмотрим, что тут еще найти можно. Сначала сами поковыряемся.

Глаза Романова торжествующе сверкнули, и он с готовностью кивнул.

«Что-то этот уродец знает».

Ваня прикинул общий размер развалин, среди которых и стоял монумент. На глазок, каменные руины занимали участок сто на сто метров. Не меньше.

— Порыться тут надо, мало ли… А насчет никому не говорить… — Иван пристально посмотрел в глаза Володьки. — Ты тоже помалкивай.

То, что к первым обнаруженным ими следам цивилизации он еще вернется, Маляренко абсолютно не сомневался.

— Сергей Геннадьевич! Там Иван по тропинке идет! — Запыхавшийся дозорный нервно сжимал копье.

«Боится, урод», — Звонарев мрачно посмотрел на Алишера, потом на закаменевшего Юру. Тот отложил ложку и с вызовом уставился на нового предводителя.

— Иди на пост! — Настроение у прораба было хуже некуда. Из всех жителей поселка только его безмозглая Ксюша с воодушевлением восприняла смену власти. Звонарев сплюнул с досады. По зрелом размышлении, вся эта фигня была совершенно лишней, и слушать надо было не эту дуру, а себя. А теперь — чего? Пару таких противников, как Иван и Володя, и врагу не пожелаешь. Да и Юрка, хоть и молчит пока, но не одобряет, не одобряет.

«Тьфу ты, мля! Идиот!»

Серый тяжко поднялся на ноги и потопал к калитке.

Вопреки ожиданиям, экс-вождь пришел один. И даже без оружия. Иван подпирал плечом проем калитки, сунув руки в карманы штанов, и вполне доброжелательно улыбался. Вокруг него уже толпились бабы, с которыми он трепался о последних новостях. Увидав ковыляющего к ним Звонарева с тремя напряженными мужиками за спиной, женщины шустро разошлись по своим делам, не забывая, впрочем, часто оглядываться. Улыбка Вани стала просто лучезарной:

— Какие люди! Сергей Геннадьевич! Здравствуй, дорогой!

Звонарев занервничал — как себя в этой ситуевине вести, он и понятия не имел.

— Э…

— Пойдем, потолкуем, — Иван подошел, обнял за плечо растерявшегося прораба и повел его на выход. — Не боись, Серый. Живым и здоровым будешь. Я тебе слово свое даю, а слово мое — дорого стоит. Усек?

Звонарев кивнул и неожиданно для себя успокоился. Маляренко, действительно, слово свое держал всегда.

Иван подмигнул бледной Ксении, оцепенело взирающей на «саммит» со стороны, и цыкнул остальным:

— Здесь ждите!

— Как думаешь, сорвется Володька или нет? — Иван с наслаждением покряхтел. В бане и так было жарко, а Алина еще подбавила парку и снова взялась за веник.

— Не. Зна. Ю. Уф. — Раскрасневшаяся женщина вытерла со лба пот. — Не думаю. Он парень вроде неплохой. Переворачивайся!

Маляренко лег на спину, жена потихоньку махала веничком, осторожно обрабатывая Ивану ноги, — шрамы от укусов собак периодически болели. Загорелые груди супруги заманчиво прыгали перед глазами. Ваня закусил губу и отвернулся, чтобы не упустить нить разговора.

— И все-таки?

Неделю назад Маляренко все же не выдержал и рассказал жене о найденных Романовым развалинах, умолчав о том, где они и КОГДА. Заодно он поделился своими подозрениями насчет того, что Володька там успел что-то спрятать.

Умаявшаяся Алина рухнула рядом с мужем.

— Я не психолог, милый. Но если молчит, с вопросами не лезет и виду не подает — это не значит, что недоброе замыслил. Это, думаю, нервы у него железные. И чего ты, в самом деле, такой… недоверчивый? Парень он, на самом деле, неплохой. — Женщина отвернулась. — Нормальный парень.

Иван закрыл глаза.

«И в самом деле, чего это я?»

С людьми Иван всегда сходился тяжело. Приятелей и знакомых у него было миллион, а вот друзей — всего ничего. Два. Один остался в прошлом. На «той» Земле. Еще Алина. Настоящий друг. Николай… нет, Николай другом не успел стать. А насчет Володи… сидела в груди Ивана какая-то заноза, что с этим парнем что-то ни так. Не доверял он ему.

— Ладно, милая, посмотрим. Ну что? Моя очередь? — Иван взялся за веник.

Алина взвизгнула.

Быт в новом поселочке наладился, да и самые тяжелые работы были благополучно завершены. Изгородь, хоть и меньшей высоты и протяженности, надежно защищала от диких животных. Которых, кстати, как назло, не было ни видно ни слышно. Заимев таких беспокойных соседей, как люди, божьи твари притихли и стали невидимками. Это было и хорошо и плохо — за добычей приходилось уходить в степь километра на три-четыре. Над палаткой соорудили дополнительный навес от солнца, а Романовы построили себе отдельный шалаш в паре десятков шагов. Володя по собственной инициативе соорудил на ручье Ваньку. Корявую, конечно, но довольно крепкую. И пар она держала неплохо, во всяком случае, мужикам, которые первыми ее опробовали, понравилось.

Всю первую неделю Иван лежал пластом. Силы понемногу восстанавливались, но в душе была пустота. Чтобы избежать ненужного общения с Алиной, он удачно притворялся вечно спящим. Да так, что к концу недели Маляренко и сам не был уверен, что глаза сумеют открыться. «Проснувшись» на восьмые сутки, Ваня, «слабо», но «искренне» улыбаясь, поприветствовал супругу, позволил пожать свою ладонь Володе и чмокнуть себя в щеку Маше. Алина прыгала от счастья, осторожно тиская мужа и зацеловывая его лицо. Иван поел с ложечки мясного бульончика и «устало» откинулся на подушку.

— Я отдохну, любимая. Ты иди. Мне Бимка компанию составит.

Пес согласно заурчал и, прекратив принюхиваться к супу, привычно устроился в ногах. Алина еще раз чмокнула мужа в нос и убежала.

«А глаза такие счастливые-счастливые…»

Эмоций не было никаких. Только холод и пустота внутри. Ваня «перегорел», что-то сломалось в его душе.

Какая-то важная деталь вышла из строя, превратив искреннего и открытого человека в лицедея.

«А чего ты ожидал?»

Иван припомнил, с чего начались их отношения, и скрипнул зубами. Похоже, что его акции у этой женщины рухнули.

«Почему? Не понимаю».

Бим поднял голову и долгим, все понимающим взглядом посмотрел на хозяина.

«Первое — поправиться и набраться сил. Второе…»

Что будет идти вторым пунктом его программы, Иван так и не придумал.

«Ладно. Война план покажет!» — решил Ваня и, осторожно повернувшись на правый бок, по-настоящему заснул.

К концу второй недели после удара (Иван про себя называл то, что с ним произошло, ударом, потому что медиков среди них не было, и никто и понятия не имел, что же случилось на самом деле) Маляренко, опираясь на руку Володи и плечо Алины, выполз на свет божий и даже доковылял до Ваньки, где женщина заботливо вымыла его теплой водой, как следует потерев мочалкой. Дальнейшее восстановление пошло ударными темпами. Через три дня Иван уже мог самостоятельно ковылять по лагерю, опираясь на клюку, сделанную Романовым. Поскольку лето было в самом разгаре, и жара стояла несусветная, Ваня придумал перейти на ночной образ жизни, мотивировав это тем, что жару, «в его состоянии», он переносит крайне плохо. Став добровольным ночным дежурным, Маляренко разом убил нескольких зайцев.

Во-первых, ночью было действительно намного легче дышать, и чувствовал он себя заметно лучше. Во-вторых, сильно сокращалось общение с Алиной и другими жильцами лагеря. Видеть щебечущую и порхающую вокруг него жену было, мягко говоря, неприятно. А в-третьих… можно просто посидеть и подумать, глядя на языки пламени. И побыть наедине с самим собой и своими мыслями.

«Поздравляю вас, Иван Андреевич, — внутренний голос был полон сарказма. — Вот вы и рогаты! Тьфу! Ни хера не понимаю я в этой бабе. Не почудилось же мне это? Или почудилось? Блин. Не знаю».

Алина снова вела себя абсолютно естественно, заботясь о муже и всячески показывая ему свою любовь. Иван порой впадал в ступор. ТАК бутафорить было нельзя — любой наблюдатель мог бы поклясться всеми святыми, что эта женщина безумно любит этого мужчину! Это было невозможно. Мозги плавились и «зависали». Алина списывала это на рецидивы болезни, на глазах ее немедленно наворачивались слезы, и она начинала заботиться об Иване в два раза активнее. Что, конечно, приводило его к еще большему ступору и к очередной женской истерике. Иван, глядя на свою «благоверную», охреневал, не понимая, как себя вести с ней дальше.

Через месяц после начала болезни Маляренко почувствовал себя совсем хорошо. Грудь не болела, да и голова перестала кружиться. Исчезла и одышка. Единственное, что пока смущало Ваню, — это быстрая усталость, но, тут мужчина усмехнулся, слава богу, пока есть кому о нем позаботиться, и силы точно вернутся. А там…

Мария никогда не задумывалась над смыслом выражения «орать как резаный». Как выяснилось — понимать это надо было буквально. После тридцатисекундной немой сцены, когда Романов рассматривал торчащий из живота нож, заорали все. Даже Иван. Сам же зарезанный, увидав свои вывалившиеся кишки, завизжал так, что чуть перепонки не лопнули. Иван зажал уши и выдал весь свежесъеденный шашлык назад.

Поросячий визг Романова заглушили еще более душераздирающие вопли Алины из дальнего шалаша. Женщина кричала так, будто резали ее. Мария же, к немалому своему удивлению, не издала ни звука. Она просто стояла и часто и глубоко дышала, отчего ее немаленькая грудь ходила ходуном. Впрочем, присутствующим здесь мужчинам до ее груди никаких дел не было.

— Машка!

Романов смолк так неожиданно, что женщина подпрыгнула от страха.

— Машка, иди отсюда.

С ней заговорил ПОКОЙНИК! С каждой секундой сумасшедшие выпученные глаза Романова приходили в норму, да и громкость звука тоже укручивалась. Это было страшнее всего.

Романов вновь был абсолютно спокоен! На подгибающихся ногах Маша поползла в шалаш к Алине.

— Ваня, — раненый сначала сел, придерживая обеими руками распоротый живот, а потом аккуратно лег на спину. — Ваня, надо поговорить.

Из своего шалаша Маша видела, как Маляренко, усевшись по-турецки, склонился над Володей и замер.