Жил-был однажды Ниггль[1], человек маленький, и предстояло ему отправиться в дальний путь. Совсем он этого не хотел, и думать про такое было неприятно, но ничего не поделаешь, он понимал, что когда-нибудь уйти все-таки придется. А с приготовлениями не спешил.

Ниггль был художником. Не очень преуспевающим, отчасти потому что вечно находились посторонние дела, и хотя многие из них его просто раздражали, делал он их добросовестно, если не удавалось совсем увильнуть (не удавалось, по его мнению, чересчур часто). Там, где он жил, законы были строгие. И другие помехи были. Во-первых, временами на него нападала лень, тогда он вообще ничего не делал. Во-вторых, он был по-своему добр. Знаете, бывают такие добряки: от доброты ему становилось неловко, но чаще он все равно ни за что не брался, а если и брался, то это не мешало ему ворчать, выходить из себя и даже браниться (обычно не вслух). Однако получалось, что для хромого соседа, которого звали господин Париш[2], он делал довольно много, а иногда помогал и более дальним соседям, если те сами приходили и просили. Наконец, время от времени он вспоминал о предстоящем пути и начинал укладываться, разумеется, без толку, а при этом тоже не много нарисуешь.

У него набралось порядочно начатых картин; большинство из них были для него великоваты и задуманы не по возможностям. Он ведь был из тех художников, кому листья удаются лучше, чем деревья. Мог долго корпеть над отдельным листочком, стараясь уловить и запечатлеть его форму, глянец, искрящиеся капельки росы по краям. А хотелось ему изобразить целое дерево, со всеми листьями, такими разными и вместе с тем в одном стиле.

Одна картина особенно не давала ему покоя. Сначала был только лист на ветру; потом из листа получилось дерево; оно росло, выпускало бесчисленные ветви, протягивало самые причудливые корни. Прилетали неведомые птицы, усаживались на сучья, и надо было заниматься ими. Потом вокруг Дерева и за ним в просветах меж ветвей стала прорисовываться земля, вдали зашагал лес и выступили горы со снежными вершинами. У Ниггля пропал интерес к другим своим вещам: он их бросал или брал и прибивал по краям к большой картине. Скоро полотно стало таким громадным, что пришлось обзавестись лестницей, и он лазал по ней вверх-вниз, кладя отдельные мазки и процарапывая отдельные места. Когда к Нигглю приходили гости, он был в меру вежлив, только перекладывал на столе карандаши и, выслушивая то, что ему говорили, продолжал думать о большом холсте в высоком сарае, специально для него построенном в огороде (на участке, где раньше росла картошка).

От доброго сердца спасу не было. «Мне бы характер потверже!» — говорил он порой сам себе, имея в виду, что желал бы избавиться от неловкости, когда у него все хорошо, а у других неприятности. Но вот довольно долго его никто всерьез не беспокоил. «Я хоть картину кончу, — приговаривал он, — вот эту одну, мою настоящую картину, прежде чем уйду в противное путешествие!» Однако он уже чувствовал, что уход нельзя откладывать до бесконечности. Картина должна перестать расти, и ее в самом деле пора заканчивать.

В один прекрасный день Ниггль стоял, чуть отойдя от своей картины, и рассматривал ее необычайно внимательно и отстраненно. Он сам не знал, что о ней думать, и ему очень не хватало дружеского совета. Картина его сейчас совершенно не удовлетворяла, и вместе с тем казалась очень красивой, единственной по-настоящему прекрасной картиной в мире. Еще ему почти представилось, как он сам входит в мастерскую, хлопает себя по плечу и произносит (разумеется, искренне): «Совершенно великолепно! И отлично видно, к чему ты стремишься. Продолжай в том же духе и ни о чем не беспокойся! Мы тебе выхлопочем государственную пенсию, так что все будет в порядке».

Но никакой государственной пенсии не было. И одно он знал наверняка: чтобы кончить картину, даже если она перестанет увеличиваться в размерах, надо сосредоточиться и работать, работать упорно и без перерывов. Он закатал рукава и начал сосредоточиваться. Несколько дней подряд он старался ни о чем постороннем не думать. А потом навалилась куча хлопот и пришлось то и дело отвлекаться: дома все пошло из рук вон плохо; понадобилось съездить в город на заседание суда присяжных; заболел дальний приятель; слег с прострелом господин Париш; и от гостей отбою не стало. Была весна, всем хотелось попить чайку на даче, а у Ниггля был премилый домик на приличном расстоянии от города.

В душе он всех гостей проклинал, но не мог отрицать, что сам же и наприглашал, еще тогда, зимой, когда городские знакомые поили его чаем и водили по магазинам, а ему и в голову не пришло, что он им помеха. Он попробовал ожесточиться, но ничего из этого не вышло. Многим он просто не мог отказать, хотя были дела, которые он не считал себя обязанным выполнять; а кое-что приходилось делать обязательно, независимо от того, что он считал. Некоторые гости уже замечали, что у него сад запущен, и намекали на возможный визит Инспектора. О его картине, конечно, почти никто не знал, да если бы они и знали, вряд ли бы что-нибудь изменилось. Они бы, наверное, не приняли ее всерьез. Полагаю, что не так уж хороша была картина, может, только отдельные места удались. Дерево, во всяком случае, было любопытно. Единственное в своем роде. Да и коротышка Ниггль был таким, хотя вместе с тем весьма обыкновенным и простоватым.

Дошло до того, что время для Ниггля стало по-настоящему драгоценным. Приятели в далеком городе начали вспоминать, что этого коротышку ждет хлопотное путешествие, и некоторые даже принялись высчитывать, как долго он сможет откладывать отъезд. Они прикидывали, кому достанется домик и можно ли привести в порядок сад.

Наступила осень, очень сырая и ветреная. Маленький художник работал в сарае. Он влез на лестницу, пытаясь изобразить отсвет закатного солнца на верхушке снежной горы, который блеснул ему издали, чуть левее пышной ветки с листьями. Он уже знал, что уходить надо скоро, может быть, в начале следующего года. Значит, он едва успеет кончить картину, и то кое-как: в ней оставались углы, где он сумеет лишь намекнуть на то, что хотел сделать, — на большее не хватит времени.

В дверь постучали.

— Входите! — резко крикнул он, спустился с лестницы и встал у двери, вертя кисть в руках.

Это оказался Париш, единственный настоящий сосед, все остальные жили далеко. Ниггль его недолюбливал: отчасти потому, что у Париша вечно были неприятности и приходилось ему помогать, а отчасти из-за того, что живопись его совсем не интересовала, а сад и огород — очень. Если Париш смотрел на садик Ниггля (что бывало довольно часто), то замечал там в первую очередь сорняки; а если обращал взгляд на Нигглевы картины (что бывало редко), то видел одни серые и зеленые пятна и черные штрихи, что ему казалось бессмыслицей. Ему ничего не стоило высказаться про сорняки (по-соседски), но от суждений о картинах он воздерживался. Он-то думал, что это с его стороны любезность, и не понимал, что хоть это и любезно, но чуткости тут мало. Лучше бы помог в прополке (и хоть раз похвалил картины).

— Привет, Париш, с чем пришел? — сказал Ниггль.

— Мне не следовало тебя отрывать, — сказал Париш (не взглянув на картину). — Ты очень занят, понимаю.

Ниггль сам хотел произнести что-то вроде этого, но момент был упущен, и он только буркнул: «Да, да».

— Но больше мне не к кому обратиться, — сказал Париш.

— Это верно, — сказал Ниггль, вздохнув вроде бы про себя, но так, что и собеседник мог заметить. — Чем могу помочь?

— Жена уже несколько дней болеет, и я очень тревожусь, — сказал Париш. — Да еще ветром сорвало с крыши половину черепицы, и дождь льет прямо в спальню. Надо бы вызвать доктора. И строителей, но их же не дождешься. Я подумал, что у тебя могут найтись лишние доски и холст, ты бы дал мне заткнуть дыру в крыше, чтобы продержаться пару дней?.. — теперь он смотрел прямо на картину.

— Вот беда-то! — сказал Ниггль. — Тебе в самом деле не везет. Надеюсь, что у твоей жены лишь простуда. Ладно, зайду, помогу тебе перенести ее вниз[3].

— Большое спасибо, — сказал Париш без энтузиазма. — Но у нее не простуда, а лихорадка. Из-за простуды я не стал бы тебя беспокоить. И жена моя давно лежит внизу. Я ведь не могу с больной ногой носиться туда-сюда по лестнице с подносами. Но ты, я вижу, занят. Ты извини. Я ведь надеялся, что, может быть, у тебя найдется время съездить за доктором, узнав, в каком я положении, и вызвать мастера, если у тебя нет для меня лишнего куска холста.

— Конечно, конечно, — сказал Ниггль, мысленно произнося совсем другие слова: сердцем он смягчился, но добрым в этот момент не стал. — Можно и съездит. Если ты в самом деле так волнуешься, я съезжу.

— Я очень волнуюсь, очень. Если бы не моя хромота! — сказал Париш.

И Ниггль поехал. Ему стало совсем неловко. Он ведь был соседом Париша, все остальные жили далеко. У него был велосипед, а у Париша не было, да он и не смог бы поехать на велосипеде. Париш хромал, хромал по-настоящему, и нога у него сильно болела, об этом нельзя было забывать, да тут еще кислая физиономия и жалобный голос. Конечно, у Ниггля была картина, и почти не оставалось времени, чтобы ее кончить. Но с этим, наверное, Париш должен был считаться, а Нигглю не пристало. И что он мог поделать, если Паришу было наплевать на картины?

— Проклятье! — пробурчал он себе под нос и вывел велосипед.

Дул сильный ветер, было холодно, день клонился к вечеру. «Хватит, наработался сегодня!» — подумал Ниггль, и все время, пока ехал, то бранился про себя, то представлял, как кладет мазок за мазком на гору и на веер зелени рядом с ней, который воображение нарисовало ему еще весной. Пальцы, сжимавшие руль, вздрагивали. Вот теперь, отъехав от сарая, он ясно видел, как надо писать блестящую зелень, обрамлявшую контур далекой горы. Но у него почему-то сердце упало от страха, что он никогда уже не сможет этого сделать.

Доктора Ниггль застал, а у строителей оставил записку. Контора была закрыта, мастер ушел домой греться у печки. Ниггль промок до нитки и сам простудился. Доктор и не подумал спешить на вызов, как Ниггль поспешил к нему. Он явился на следующий день, так было гораздо удобнее, потому что к тому времени у него оказалось уже два пациента в соседних домах. Ниггль слег с высокой температурой, в мозгу и на потолке ему стали рисоваться изумительные листья и ветки, на которых они росли. Известие о том, что у госпожи Париш была всего лишь легкая простуда и она поправляется, почему-то его не утешило. Он повернулся лицом к стене и весь погрузился в свои листья.

В постели он пролежал довольно долго. Ветер не утихал, с крыши Париша продолжала слетать черепица, несколько штук слетело с крыши Ниггля, она тоже протекла. Строители не приходили. Первые дни Нигглю было все безразлично, потом он выполз из дому за продуктами (жены у него не было). Париш не появлялся — он промочил больную ногу, нога разболелась, а жена собирала тряпкой воду с пола и недоумевала, неужели «этот Ниггль» забыл зайти к строителям? Если бы у соседа можно было взять взаймы что-нибудь полезное, она бы отправила к нему Париша, невзирая на ногу, но ей ничего такого в голову не приходило, и Ниггль оказался предоставленным самому себе.

Примерно через неделю он, шатаясь, поплелся к себе в сарай. Попробовал подняться на лестницу, но у него закружилась голова. Он сел и стал смотреть на картину, но в тот день не смог представить наяву ни гор, ни листьев. Воображения хватало лишь на дальнюю песчаную пустыню, а писать вообще сил не было.

На следующий день он чувствовал себя гораздо лучше, влез на лестницу и взялся за кисти. Но только-только втянулся в работу, как в дверь постучали.

— Чтоб ты провалился! — сказал Ниггль, но с таким же успехом он мог вежливо сказать «Войдите!», потому что дверь все равно открылась. На этот раз вошел совершенно незнакомый человек очень высокого роста.

— Здесь частная студия, — сказал Ниггль. — Я занят. Уходите.

— Я Жилищный Инспектор, — сказал вошедший, поднимая повыше свое удостоверение, чтобы Нигглю было видно с лестницы.

— О! — сказал Ниггль.

— Дом вашего соседа находится в неудовлетворительном состоянии, — сказал Инспектор.

— Знаю, — сказал Ниггль. — Я давным-давно оставил строителям заявку, но они не пришли. Потом я болел.

— Понятно, — сказал Инспектор. — Но вы уже здоровы.

— Но я же не строитель. Пусть Париш подаст жалобу в Муниципальный Совет и получит помощь Срочной Службы.

— Там есть дела поважнее, — сказал Инспектор. — В низине было наводнение, многие семьи остались без крова. Надо было помочь соседу сделать временный ремонт и не допускать дальнейшего разрушения и удорожания ремонтных работ. Таков закон. К тому же здесь много материала: холст, дерево, водозащитная краска!

— Где?! — возмущенно спросил Ниггль.

— Здесь! — Инспектор указал на картину.

— Моя картина! — воскликнул Ниггль.

— Полагаю, что да, — ответил Инспектор, — но прежде всего жилье. Таков закон.

— Но не могу же я…

Больше Ниггль ничего не успел произнести, потому что тут вошел второй гость, очень похожий на Инспектора, почти его двойник: высокий, весь в черном.

— Идем! — сказал он. — Я Возничий.

Ниггль, оступаясь, с трудом сошел с лестницы. Его как будто снова залихорадило, голова закружилась, напал озноб.

— Возничий?.. — переспросил он, стуча зубами. — Кого везти?

— Тебя, в твоей коляске, — ответил тот. — Она давным-давно заказана. Наконец, прибыла и ждет. Как видишь, ты сегодня отправишься в Путь.

— Так-то вот, — сказал Инспектор. — Придется вам уйти. Плохо, конечно, начинать Путь, оставляя незавершенные дела. Зато теперь мы хоть сможем использовать этот холст.

— О горе! — произнес бедный Ниггль и всхлипнул. — А он даже совсем не окончен!

— Не окончен? — сказал Возничий. — Для тебя, во всяком случае, с ним покончено. Идем.

И Ниггль безропотно пошел. Возничий не дал ему времени на сборы, сказав, что он давно должен был собраться и надо спешить, чтобы не опоздать на поезд; Ниггль успел только прихватить из прихожей сумочку. В ней оказалась коробка с красками и блокнотик с эскизами; ни еды, ни одежды не было. На поезд они успели. Ниггль очень устал и засыпал на ходу. Он едва соображал, что происходит, когда его втащили в купе и уложили на полку. Ему как-то стало все равно: он забыл, куда его должны были везти и зачем он едет. Поезд почти сразу влетел в темный туннель.

Проснулся Ниггль уже на станции, смутно освещенной и очень большой. Вдоль вагонов шел Доставщик, время от времени что-то выкрикивая. Оказалось, что он не объявляет название станции, а кричит: «Ниггль!»

Ниггль поспешно вышел из вагона, но при этом забыл сумочку. Хотел было вернуться, но поезд уже ушел.

— А, вот и ты, — сказал Доставщик. — Сюда! Что? Нет багажа? Пойдешь в Исправительные Мастерские.

Нигглю стало плохо, и тут же на платформе он лишился чувств. Его свалили в санитарную повозку и свезли в Лазарет при Исправительных Мастерских.

Лечение Нигглю совсем не нравилось. Ему давали горькие лекарства. Суровые санитары и сиделки были неразговорчивы и недружелюбны. Кроме них, он никого не видел, если не считать редких посещений очень строгого доктора. Лазарет больше напоминал тюрьму, чем больницу. В назначенные часы Ниггля ставили на тяжелую работу: приходилось копать, плотничать, красить голые доски в один некрасивый цвет. Его ни разу не выпустили за ворота, а все окна выходили в глухой двор. Его долгие часы держали в темноте. «Чтобы думать», — так ему говорили. Он потерял счет времени. Он даже не стал чувствовать себя лучше, если судить о самочувствии по удовольствию от того, что делаешь. Он ни от чего не получал удовольствия, даже в постель ложился без радости.

Поначалу, в первые сто лет или около того (так ему казалось), он порой беспричинно вспоминал о прошлом и начинал терзаться. Лежа в темноте, повторял и повторял про себя: «Надо было зайти к Паришу прямо утром в тот день, когда поднялся ветер. Я ведь собирался. Когда первая черепица слетела, ее было легко закрепить. Тогда не простудилась бы госпожа Париш. Тогда и я не простудился бы. И у меня была бы еще неделя». Но постепенно он забыл, для чего ему была нужна эта лишняя неделя, и волноваться перестал. Теперь он думал только о работе, которую приходилось выполнять в Лазарете. Он научился планировать ее, рассчитывать время, за которое подобьет вот эту доску, чтобы она не скрипела, перевесит вон ту дверь или починит ножку у вон того стола. Наверное, он в самом деле начал приносить пользу, хотя ему об этом никто не говорил. И конечно, не ради этого беднягу так долго держали в Лазарете. Они, по-видимому, ждали, чтобы он «выздоровел», а о выздоровлении судили по своим странным лечебным меркам.

Вот так, никакого удовольствия от жизни Ниггль не получал; точнее, не получал того, что привык считать удовольствием. Доволен он не был. Но нельзя отрицать того, что он начал чувствовать… ну, удовлетворение, что ли: когда варенья нет, а хлеба хватает. Теперь он мог начинать работу по звонку и немедленно откладывать по другому звонку, оставляя все в полном порядке, чтобы в любой момент продолжить. Он успевал много сделать за день, ловко справляясь со всеми мелкими делами. «Своего времени» у него не было (за исключением часов, когда он был один в каморке, где спал), но он понемногу становился хозяином времени: начинал понимать, для чего оно ему нужно. Ощущение того, что надо спешить, пропало. Пришел внутренний покой, и в часы отдыха он в самом деле отдыхал.

Вдруг они нарушили весь его режим. Его почти не пускали спать. Его совсем отставили от плотницкой работы и заставили копать, только копать целыми днями, и так день за днем. Он это перенес неплохо. Очень долго он даже не лез в глубину памяти за бранными словами, которые практически забыл. Он копал и копал, пока спина у него не начинала разламываться, стертые ладони саднили, и он чувствовал, что больше не поднимет лопату. Спасибо ему никто не говорил. Но вот пришел Доктор и посмотрел на него.

— Бросай! — сказал он. — Полный отдых — в темноте.

Ниггль лежал в темноте. Это и был полный отдых, настолько полный, что он ничего не чувствовал, ни о чем не думал и не мог бы сказать, часы он так лежит или годы. Потом он услышал Голоса: таких он раньше никогда не слышал. Похоже, что рядом, в соседней комнате, шел Медицинский Консилиум, или заседала Следственная Комиссия; может быть, дверь открылась, хотя света не было.

— Переходим к делу Ниггля, — произнес Голос, еще более строгий, чем у Доктора.

— Что с ним? — произнес Второй Голос, который можно было бы назвать добрым, хотя он не был ни ласков, ни тих: голос наделенного властью, и в нем звучали печаль и надежда. — Так что случилось с Нигглем? Сердце у него оказалось на месте.

— Да, но оно не работало, он вообще почти не думал. Смотри, сколько времени потратил зря, даже не на развлечения! Он так и не собрался в Путь. Был вполне самостоятельным, а сюда явился почти нищим, так что пришлось поместить его в крыло для неимущих. По-моему, это тяжелый случай. Считаю, что надо его еще ненадолго здесь оставить.

— Может быть, это ему не повредит, — сказал Второй Голос. — Но ведь он человек маленький, никогда не претендовал ни на что высокое и никогда не был сильным. Заглянем в Архив. Именно так. И знаешь, есть положительные факты.

— Возможно, — сказал Первый Голос. — Но очень немногие из них выдержат Проверку.

— Вот они, — сказал Второй Голос. — По природе Ниггль был художником. Маленьким, конечно. Но в «Листе кисти Ниггля» есть своя прелесть. Он очень много старанья вложил в листья, рисовал их ради них самих. Сознание собственной важности было ему чуждо. В Архиве нет ни одной записи о том, что он даже в мыслях пытался своим творчеством извинить пренебрежение к тому, что требовал Закон.

— Не надо было пренебрегать столь многим, — сказал Первый Голос.

— Но он столько раз откликался на Просьбы.

— На малую их часть, при этом выбирал, что полегче, и говорил, что ему мешают. В Архиве много записей с этим словом, вперемешку с жалобами и глупой бранью.

— Это правда. Но ему, бедняге, в самом деле казалось, что ему мешают. И вот еще: он вовсе не надеялся на возмещение, как это многие называют. У нас есть дело Париша, оно поступило позже. Париш был соседом Ниггля и ни разу пальцем не шевельнул ради него, вообще редко выражал благодарность. Но в Архиве не записано, что Ниггль ждал благодарности от Париша. Похоже, он вообще о ней не думал.

— Факт принимается, — сказал Первый Голос. — Но этого мало. Я думаю, что Ниггль просто забывал. Все, что он делал для Париша, он тут же выбрасывал из головы, как досадную помеху: справился — и все.

— Есть еще последняя запись, — сказал Второй Голос. — Поездка в дождь на велосипеде. Я бы это подчеркнул. Ясно, что это самопожертвование. Ниггль догадывался, что теряет последний шанс кончить картину, и подозревал, что Париш тревожится без оснований.

— По-моему, ты слишком заостряешь на этом внимание, — произнес Первый Голос. — Но последнее слово за тобой. Твоя задача — дать фактам лучшее толкование. Иногда они его выдерживают. Что ты предлагаешь?

— Сейчас, по-моему, нужен Мягкий Режим, — сказал Второй Голос.

Нигглю показалось, что он в жизни не слышал ничего более великодушного. Этот Голос произнес «Мягкий Режим», как осыпал богатыми дарами, пригласил на Королевский пир. И вдруг Нигглю стало стыдно. То, что Мягкий Режим назначается ему, потрясло его, и он залился краской в темноте. Будто публично хвалят, когда всем и самому известно, что недостоин. Ниггль прикрыл горящие щеки грубым одеялом.

Наступила тишина. Потом Первый Голос совсем рядом произнес, обращаясь к нему:

— Ты все слышал.

— Да, — сказал Ниггль.

— Ну, что скажешь?

— Расскажите мне о Парише, — попросил Ниггль. — Хотелось бы снова увидеться. Надеюсь, он не очень болен. Вы можете вылечить его ногу? Уж очень она его донимала. И, пожалуйста, не беспокойтесь о нас с ним. Сосед он был очень хороший, я у него дешево покупал прекрасную картошку и сэкономил на этом немало времени.

— Неужели? — сказал Первый Голос. — Рад слышать.

Снова стало тихо. Потом Ниггль услышал, как голоса удаляются.

— Хорошо, согласен, — донесся совсем издалека Первый Голос. — Пусть переходит на следующую станцию. Если хочешь, завтра.

Когда Ниггль проснулся, ставни оказались сняты и каморку заливал солнечный свет. Он встал и обнаружил, что вместо лазаретной одежды ему приготовили другую, удобную. После завтрака Доктор смазал его стертые ладони каким-то бальзамом, и они сразу стали как прежде. Ниггль получил от него несколько полезных советов и бутылочку укрепляющего средства (на случай). Утро еще не кончилось, когда Нигглю дали стакан вина с печеньем и вручили билет.

— Теперь можешь идти на станцию, — сказал Доктор. — Доставщик тебя направит. Прощай.

Ниггль проскользнул в Ворота — и сразу зажмурился от яркого солнца. И еще он ждал, что окажется в большом городе, под стать станции: ничего подобного. Он стоял на вершине гладкого зеленого холма, обдуваемого резким ветром, который, похоже, усиливался. Вокруг никого не было. Крыша станции блестела далеко внизу, под холмом.

Ниггль быстро, но без спешки, сошел с холма на станцию. Доставщик сразу его заметил.

— Сюда! — сказал он и провел Ниггля на платформу, где стоял очень симпатичный дачный поезд: один вагон с паровозиком, чистый, светлый, свежевыкрашенный. Будто это его первый рейс. Даже путь казался новым: рельсы на зеленых подкладках сияли, шпалы под теплым солнцем издавали восхитительный запах свежей смолы. Вагон был пуст.

— Доставщик, куда поезд идет? — спросил Ниггль.

— Кажется, там пока нет названия, — сказал Доставщик. — Но тебе будет хорошо, — и закрыл дверь вагона.

Поезд сразу тронулся. Ниггль откинулся на сиденье. Паровозик, пыхтя, пробирался по узкой ложбине меж высоких зеленых откосов под голубой крышей неба. Прошло, казалось, совсем мало времени, когда паровозик засвистел, лязгнули тормоза, и поезд остановился. Здесь не было ни станции, ни указателей, только один марш ступенек вверх по зеленому откосу. Там, где они кончались, в подстриженной живой изгороди была калитка. У калитки стоял его велосипед — или, во всяком случае, очень похожий, — к рулю была прикручена желтая табличка с надписью «Ниггль» большими черными буквами.

Ниггль толкнул калитку, вскочил на велосипед и покатил вниз с холма под весенним солнышком. Тропинка вскоре пропала, Ниггль ехал прямо по траве, по великолепному густому зеленому дерну, и вместе с тем различал каждую травинку отдельно. Ему казалось, что где-то он уже видел такую траву, не то наяву, не то во сне. Изгибы рельефа тоже были как будто знакомы: вот сейчас будет ровно, а вон там, конечно, начнется подъем. Большая зеленая тень вдруг выросла между ним и солнцем. Ниггль поднял глаза — и свалился с велосипеда.

Перед ним стояло Дерево, его дерево, законченное, если можно так сказать о живом дереве с распускающимися листьями, чьи ветки росли и гнулись на ветру, который Ниггль так часто чувствовал и безуспешно пытался уловить и передать на полотне. Он смотрел на Дерево, широко раскрыв глаза, потом медленно поднял и раскинул руки.

— Это дар! — сказал он.

Слово относилось к искусству и его результату, но употребил его Ниггль в самом буквальном смысле.

Он смотрел и смотрел на Дерево. На нем были все до единого листья, над которыми он когда-то работал; только, пожалуй, не такие, какими он их изобразил, а такие, какими он их вообразил, — даже те, что были в его сознании нераспустившимися почками, и те, которые могли бы туда попасть маленькими почками и распуститься, если бы хватило времени. На них не было никаких отметин, это были просто изумительно совершенные листья, но их можно было читать, как календарь. Некоторые из них — причем самые характерные и законченные образцы Нигглева стиля — были явно созданы им вместе с господином Паришем — иначе не скажешь.

В Дереве гнездились птицы. Удивительные птицы — как они пели! Они спаривались, выводили птенцов, птенцы становились на крыло и с пением улетали в лес — прямо у него на глазах. Теперь стал хорошо виден Лес, он словно разворачивался по обе стороны от Дерева и уходил вдаль. Далеко-далеко поблескивали Горы.

Через некоторое время Ниггль повернулся к Лесу. Не потому, что устал от Дерева, просто он теперь ясно видел его внутренним зрением, чувствовал и знал, как оно растет, даже не глядя в его сторону. Отходя от Дерева, он обнаружил одну странность: Лес, конечно, был Дальним Лесом, но к нему можно было подойти и войти в него, и очарование дальности при этом не пропадало. До сих пор ему не приходилось входить в Даль, чтобы она не становилась ближайшим Окружением. А прогулка по этой местности приобретала особую увлекательность, потому что все время открывались новые дали, за первой — вторая, третья, четвертая Даль, дважды, трижды, четырежды чарующая. Можно было идти и идти, и все было, как один сад или картина (если вам так больше нравится). Да, можно было долго так идти, хотя, вероятно, не до бесконечности. На самом дальнем плане высились Горы. Они все-таки приближались, хоть и медленно. Они, по-видимому, не входили в картину или входили как переходное звено к чему-то еще, проблеск чего-то другого в просветах между деревьями. Там была следующая станция — следующая картина.

Ниггль прогуливался, но не бесцельно. Он внимательно разглядывал все окружающее. Дерево было закончено, однако с ним покончено не было. «Оно совсем такое же, только теперь наоборот», — думал он. А в Лесу остались незавершенные участки, над ними предстоит думать и трудиться. Все верно, ничего не нужно переделывать, просто довести до следующего уровня, который ему, Нигглю, уже виден. Продолжать надо.

Ниггль сел под очень красивым дальним деревом — одним из вариантов Большого Дерева, хотя совершенно самостоятельным, вернее, оно было бы таким, если бы уделить ему чуть больше внимания, — и стал думать, с чего начать работу и чем кончить, и сколько это займет времени. Но четкий план никак не складывался.

— Да вот же в чем дело! — воскликнул он. — Мне Париш нужен. Здесь надо много знать про землю, деревья, другие растения, он во всем этом разбирается, а я — нет. Нельзя оставлять такое место моим личным парком. Нужен совет и помощник — чем скорее, тем лучше.

Он встал и направился туда, где решил начать работу. Снял куртку. И тут увидел укромную ложбинку, незаметную издали. В ней, опираясь на лопату, стоял человек и как-то недоуменно осматривался. Что ему делать, он явно не знал. Ниггль позвал его.

— Париш! — крикнул он.

Париш вскинул лопату на плечо и подошел. Он все еще прихрамывал. Разговаривать они не стали, лишь кивнули друг другу, как бывало, когда встречались на проселке. И сейчас не разошлись, а стали прохаживаться вместе, рука об руку, и без слов в полном согласии решили, где ставить домик и закладывать огород, который, похоже, понадобится.

Когда они уже дружно работали, стало ясно, что теперь из них двоих Ниггль лучше умеет распределять время и доводить дело до конца. Странно, но именно Ниггль больше увлекся строительством и огородничеством, а Париш чаще гулял, разглядывал деревья, и особенно Дерево.

Однажды Ниггль старательно высаживал черенки для живой изгороди, а Париш разлегся на траве неподалеку, уставившись на хорошенькие желтенькие цветочки в зеленом дерне. Ниггль когда-то много их насажал у корней своего Дерева. Вдруг Париш повернул лицо к небу — оно залоснилось на солнце, а он заулыбался.

— Замечательно! — произнес он. — Я ведь не должен был быть здесь. Тебе спасибо, что замолвил словечко.

— Чушь, — сказал Ниггль. — Не помню, что я там говорил, но этого наверняка не хватило бы.

— Хватило, — сказал Париш. — От этого меня намного раньше выпустили. А все Второй Голос: сделал так, что меня сюда послали. Сказал, что ты хочешь меня видеть. Я тебе обязан.

— Нет. Мы оба обязаны Второму Голосу, — сказал Ниггль. — Оба.

Так они и продолжали жить и работать вместе; как долго, я не знаю. Незачем отрицать, что поначалу они иногда ссорились, особенно когда уставали. А поначалу бывало, что они сильно уставали. Оказалось, что им обоим дали по бутылочке укрепляющего средства. На клейки были одинаковые: «Несколько капель в родниковой воде — потом отдых».

Родник они нашли в глубине Леса: один раз давным-давно Ниггль мысленно представил его, но не нарисовал. Сейчас он понял, что родник был истоком озера, искрившегося вдали, и его водой питалось все, что росло здесь. От нескольких капель вода становилась терпкой, горьковатой, но освежающей: в голове от нее прояснялось. Выпив, они ложились отдыхать отдельно, а когда вставали, дело шло веселей, и Ниггль выдумывал новые удивительные цветы и растения, а Париш точно знал, как их сажать и где они лучше всего будут расти. Задолго до того, как содержимое бутылочек кончилось, надобность в нем отпала. Париш перестал хромать.

Вот уже работа подходила к концу, и они позволяли себе чаще и дольше гулять, любуясь деревьями, цветами, светом и тенью на этой красивой земле. Иногда они вместе пели; но Ниггль стал замечать, что сам все чаще обращает взгляд к Горам.

Наступило время, когда домик в ложбинке, сад, трава, лес, озеро и вообще все вокруг было почти завершено именно так, как надо. Большое Дерево цвело пышным цветом.

— Сегодня к вечеру кончим, — сказал однажды Париш. — А потом отправимся на настоящую долгую прогулку.

Они отправились на следующий день, шли и шли, пока не миновали все Дали и уперлись в Край. Он, конечно, не был видимым, не было ни черты, ни забора, ни стены, но они знали, что дошли до пределов своей Местности. Тут они увидели человека, похожего на пастуха. Он шел к ним, спускаясь с травянистого склона, который был началом горы.

— Вам нужен проводник? — спросил он. — Хотите идти дальше?

На мгновенье словно тень отделила Ниггля от Париша, потому что Ниггль знал, что он теперь хочет идти дальше и в некотором смысле должен; а Париш идти дальше не хочет и к этому еще не готов.

— Мне бы жену подождать, — сказал Париш Нигглю. — Она ведь скучать будет. Я догадываюсь, что рано или поздно, когда она будет готова и когда у меня все будет готово для нее, ее сюда пришлют. Домик построен; все, что могли, мы сделали; но я бы хотел еще ей показать. Она тут уют наведет — по-домашнему. И местность ей, надеюсь, понравится. — Он повернулся к Пастуху и спросил: — Ты и есть Проводник? Не скажешь ли, как зовется эта Местность?

— А ты не знаешь? — ответил человек. — Это Земля Ниггля, Нигглева Картина, во всяком случае, большая ее часть. А один участочек стал теперь Садом Париша.

— Нигглева Картина! — удивленно воскликнул Париш. — Так это все ты придумал, Ниггль? Я и не подозревал, что ты такой умный. Что ж ты мне раньше не сказал?

— Он давным-давно пытался тебе сказать, — произнес человек. — Но ты смотреть не хотел. У него тогда всего и было, что холст да краски, а ты собирался ими крышу чинить. Вы с женой все это называли «Нигглева ерунда» и «эта мазня».

— Но оно же было не такое, — сказал Париш. — Не настоящее.

— Нет, потому что тогда это был только намек, — сказал человек. — Но ты мог бы понять намек, если бы думал, что стоит пытаться.

— Я сам виноват, — сказал Ниггль. — Не дал возможности всмотреться, ни разу не объяснил. Я тебя называл Старым Землероем. Но какое это теперь имеет значение? Мы с тобой пожили и поработали вместе. Могло быть по-другому, только вряд ли было бы лучше. А теперь прости, мне надо идти. Надеюсь, мы еще встретимся. Нам, верно, много еще предстоит сделать вдвоем. До свиданья!

Он тепло пожал руку Париша: она показалась ему крепкой, честной, славной рукой. Потом он на мгновение обернулся и огляделся. Цвет на Большом Дереве горел, как пламя. Все птицы с пением носились в воздухе. Ниггль улыбнулся, кивнул Паришу и ушел с Пастухом.

Он намеревался все узнать про овец и высокогорные пастбища, посмотреть на небо с того места, где оно открывается шире, идти дальше в Горы, все выше. А что с ним было там, за ними, неведомо. Коротышка Ниггль в своем старом доме и то мог увидеть дальний намек на Горы, и они попали на край его Картины; но что они такое на самом деле и что там за ними, может рассказать лишь тот, кто поднимется.

— Этот человечишка был недоумком, — произнес Советник Томкинс, — совершенно никчемным: никакой пользы Обществу.

— Не знаю, право, — сказал Аткинс, лицо незначительное, всего лишь школьный учитель. — Мне трудно судить. Все зависит от того, что понимать под словом «польза».

— Никакой практической или хозяйственной пользы, — сказал Томкинс. — Смею заметить, что пригодный винтик можно было сделать и из этого, если бы вы, учителя, знали свое дело. Но вы его не знаете, и вот мы получаем таких бесполезных людишек. Если бы я управлял этой страной, я бы его и ему подобных приставил к делу, на какое они способны, например, мыть посуду в общественной кухне, и проследил бы за выполнением. Или убрал бы их. Этого я бы давным-давно убрал.

— Как убрал? Вы хотите сказать, что отправили бы его в Путь раньше срока?

— Да, если употребить старое бессмысленное выражение. Вытолкал бы его через туннель в большую Кучу Мусора, вот что я хотел сказать.

— Значит, по-вашему, живопись ничего не стоит и не заслуживает, чтобы ее сохранили, совершенствовали и вообще использовали?

— Конечно, использовать можно, — сказал Томкинс. — Но не эту его мазню. Рисование дает простор смелой молодежи с новыми идеями и новыми методами. Старомодной ерунде места нет. Это же бред одиночки. Мог бы для пропитания рисовать красочные плакаты, а возился с листьями и цветами. Однажды я спросил его, зачем. Он сказал, что считает их прелестными. Не поверите, так и сказал: прелестными. «Это пищеварительные и производительные органы растений-то?» — сказал я ему. Он даже не нашелся, что ответить. Болтал, что зря.

— Болтал, — вздохнул Аткинс. — Бедняга, он так ничего и не закончил. А как ушел — всем его полотнам нашлось «лучшее применение». Хотя я в этом не уверен, Томкинс. Помните большой холст, им еще латали соседний дом после ливней и наводнения? Я нашел на лугу клок от него, угол. Поврежденный, но можно было рассмотреть горную вершину и пышные листья. Этот клок у меня из головы не выходит.

— Из чего?! — сказал Томкинс.

— О ком вы говорите? — Перкинс вмешался в разговор в мирных целях: Аткинс слишком сильно покраснел.

— Его имя и повторять не стоит, — сказал Томкинс. — Я вообще не понимаю, зачем мы о нем заговорили. Он жил не в городе.

— Нет, — сказал Аткинс. — Но вы же все равно примеривались к его домику. Из-за этого и наезжали к нему, пили его чай и его же высмеивали. Ну вот, его дом теперь ваш, впридачу к городскому; можно бы оставить в покое его имя. Если хотите знать, мы говорили о Ниггле, Перкинс.

— Бедный коротышка Ниггль! — сказал Перкинс. — Я и не знал, что он рисовал картины.

Вероятно, это был последний разговор, в котором всплыло имя Ниггля. Однако угол картины Аткинс сохранил. С большой его части краски осыпались; но один красивый лист уцелел. Аткинс вставил его в раму. Потом он отдал его в городской Музей. Довольно долго «Лист кисти Ниггля» висел там в нише, и некоторые его даже замечали. Но Музей вдруг сгорел, и лист, а вместе с ним и Ниггль, были окончательно забыты в той местности.

— А ведь в самом деле оказалось очень полезно, — произнес Второй Голос. — Для разрядки и восстановления сил. Отлично для выздоравливающих, и не только. Многим это лучшая подготовка к Восхождению. Порой результат — просто чудо. Я туда все больше посылаю, и почти не приходится возвращать.

— Да, это так, — сказал Первый Голос. — По-моему, пора дать этому месту название. Что ты предложишь?

— Об этом уже позаботился Доставщик, — сказал Второй Голос. — Он давно кричит на станции: «Посадка на поезд в Нигглев Приход! Ниггль — Париш!» Я послал сказать им обоим.

— А они что?

— Смеялись. Да так, что Горы звенели!

Значение английского слова ниггль: а) заниматься пустяками, возиться, крохоборствовать; б) ерзать, не сидеть на месте (примеч. переводчика).

Париш означает «приход», «община» (примеч. переводчика).

У англичан спальни обычно на верхнем этаже (примеч. переводчика).