Лето иссушило землю, напитав воздух пылью и цветочной пыльцой; горизонт дрожал в знойном мареве. Хотя до полудня было еще далеко, стояла удушливая жара.

Копыта грохотали по твердой земле, приминая траву, чудом уцелевшую на тренировочном поле. Всадник с криком замахнулся, и клинок впился в дубовый столб, вкопанный посреди площадки, — дерево треснуло, полетела щепа.

Меч вырвался из руки и закувыркался по земле.

С поросшего пригорка подросток пятнадцати лет угрюмо наблюдал, как его братья упражняются в ратном деле. Он сидел, обхватив руками голени, умостив подбородок на коленях, и только едва заметно усмехался, когда Бельтар задавал жару.

За спиной зашуршало платье, но юноша не обернулся. Из-за куста, в чьей тени он укрылся, вышла сестра и присела рядом. Анье была на год старше — сероглазая, белокурая, миловидная, через пару лет она превратится в ослепительную красавицу. Девушка недовольно посмотрела на брата.

— Готфрид?

— Что?

— Ты опять ссорился с отцом?

— Да все по тому же поводу. Он не позволяет мне упражняться с Митаром и Хагеном. Вдруг несчастный калека поранится!

— А не позволяет потому, что споришь. Не надо требовать. Ты бы окольно, обиняками. Пусть бы подумал, что самому в голову пришло тебя потренировать. У меня учись: я кого угодно уговорю.

— Я ж не девочка, чтоб прильнуть, стрельнуть глазками, «ах, пожалуйста, папочка». Не по мне это.

— Тебя послушать, так я сущая куртизанка, — рассмеялась Анье.

— Иногда очень похожа.

— Ты и со мной хочешь разругаться?

Тут оба подскочили от жуткого грохота: Хаген свалился с лошади. Наставник и подручные кинулись на помощь.

— Бельтар разорался, значит, с братом все в порядке, — заметила Анье с облегчением. — Ты подумай: зачем тебе такие радости — синяки да шишки?

Хаген встал и стряхнул с себя пыль. Готфрид сестре не ответил.

— Приезжал гонец от лорда Долвина, — сообщила девушка. — Отцу надо в Хартог. Я уговорю его взять меня с собой. Сказал, отправится, как только Саймен вернется из Ригдона.

Готфрид встревожился. Его отец приходился лорду Долвину мелким вассалом в дальнем уголке Гудермута, а тот держал всю границу Гудермута с королевством Гревнинг.

— Думаешь, это из-за того, что он повесил налетчиков?

— Вряд ли. Их послал Франакр Хатсинг, а он жаловаться не станет: духу не хватит вступаться за своих висельников. Не знаю я, в чем дело, сказано было только, что надо ехать.

Семья Готфрида жила со слугами в небольшом замке Касалиф. Его отец был сафайром, рыцарем-регентом Савойской марки, во владениях лорда Долвина. Марку эту, защищавшую восточную границу, короли Гудермута и Гревнинга оспаривали десятки лет. Шериф Ригдона, города с гревнингской стороны, часто беспорядков ради засылал через границу отребье. Последняя шайка чересчур обнаглела и принялась забивать овец. Сафайр налетчиков повесил и послал старшего сына отвезти трупы в Ригдон.

— Может, теперь у Хатсинга дерзости поубавится, — заметил Готфрид, наблюдая, как скачет Митар. Тот был неповоротливей Хагена.

— Может, — равнодушно согласилась Анье. — Слушай, ты вправду хочешь мучиться, шишки набивать? И что ты этим докажешь?

Состроив гримасу, юноша отвернулся к полю. Что тут скажешь, право слово?

Готфрид переболел детским параличом — хворь чуть коснулась руки и ноги; одно веко искривилось, прикрыв уголок глаза. Болезнь не искалечила мальчика, но отец посчитал, что даже эти легкие увечья помешают тому стать рыцарем.

— Анье, да из меня шута делают! Ничего, кроме учебы! Мне до смерти наскучили лекции Плаена про золотой век и Андерле. Числа и языки в зубах навязли.

— Готфрид, нужно заниматься и этим.

— Кому нужно, тот пусть и занимается! Не помню, чтоб ты от восторга прыгала на уроках. Разве для мужчины это — в книжках царапать да с цифрами играться? Зубрить старые басни про Бессмертных Близняшек и Турека Аранта? Да и на кой они теперь нужны? Они умерли тысячу лет назад!

Анье нежно коснулась его руки.

— Не злись. Вдруг, когда мы уедем, Бельтар потренирует тебя.

— Шутишь? Когда это Бельтар делал что-нибудь без отцова разрешения?

— Не делал, конечно. Но может, я уговорю его.

Они посидели еще немного, глядя, как братья набивают синяки да зарабатывают болячки. Тень куста постепенно съеживалась, и Готфрид потихоньку забылся. В дремотных мечтах он представал самым устрашающим воином всех времен — мужчины бледнели, едва заслышав его имя! Прочь слабости, долой сомнения!

— Вернулся! — воскликнула вдруг Анье, легонько толкнув его локтем.

Готфрид открыл глаза. Саймен со своими вояками гнал галопом, и вид их не предвещал ничего хорошего. Люди на тренировочном поле отложили оружие, спешились и сбились в стадо, будто звери, почуявшие опасность.

Юноша встал и помог подняться сестре. Не разнимая рук, они пошли к братьям. Анье и Готфрид были по-настоящему близки и только друг другу доверяли свои секреты.

Парень прихрамывал — самую чуточку, едва заметно. Но ведь и калеки становились великими героями. О небеса, Кашон вообще был слеп!

Этот мир, населенный увязшими в череде однообразных столетий людьми, очень стар. Империи рушились, сменяясь веками варварства, рождались снова, а устройство жизни — со знатью, слугами, крестьянами и военными — оставалось прежним.

Саймен придержал коня, спешился и сунул поводья солдату.

— Ты будто призрак увидел, — заметил Хаген, глядя на бледное, осунувшееся лицо брата, обычно столь добродушное.

Того передернуло.

— Я увидел наше будущее.

Готфрид посмотрел на сестру и нахмурился.

— Что случилось? — спросила Анье. — Хатсинг?

— Нет. Он — сущий младенец в сравнении с этим…

— С чем?

— Вентимилья вторглась в Гревнинг. С башни Ригдона виден дым горящих деревень. Весь восток застлало.

В глазах Саймена всколыхнулся страх.

Каждый год тьма с востока подползала все ближе. Теперь она пожирает Гревнинг, и некому встать между нею и Гудермутом. Надеяться на долгий мир глупо: Вентимилье всегда мало захваченного, а граница так близко, что вражеская армия окажется под стенами Касалифа в первый же день войны.

Последняя великая мировая держава, Андерле, развалилась давным-давно. И вот теперь, спустя столетия, время империй вернулось — вентимильский миньяк Алер, могучий колдун, раскрывший секреты древнего волшебства, обрушился на мир, будто волна прилива на низкоземье.

Готфрид вздрогнул. Когда же этим валом захлестнет крошечный Гудермут — нынешним летом? Или Алер выждет год?

— Теперь понятно, почему Долвин вызывает отца, — сказал юноша.

Анье промолчала. Лишь кивнула, стиснув его ладонь похолодевшими влажными пальцами.

Обычно она не лезла в карман за словом — щебетала без умолку, все выдумывала сумасшедшие планы побега из родного замка, чтоб стать первой придворной леди и вернуть то, что мать потеряла ради Касалифа и скромного титула «сафайрина».

— Говорят, Нерода и тоалы убивают всех, и, боюсь, слухи не преувеличены, — произнес Саймен тихим, полным ужаса голосом.

— Это не выдумка? — спросил Митар. — Ты их видел?

— Нет, но я насмотрелся на их жертв.

Тоалы, чаще называемые мертвыми вождями, и их командир Нерода Невенка были жутчайшими из древних существ, найденных восточными колдунами. Покойники владели магической силой, не внятной более никому. Тоалов нельзя было убить, ибо они давным-давно погибли в битвах ушедших эпох.

— Надо сообщить отцу. — В голосе Саймена по-прежнему звучало смятение, но теперь — и горькая решимость.

«Он считает, мы все висим на волоске, — подумал Готфрид. — И волосок этот — в чужих руках».

Его мечты о силе и славе мгновенно рассыпались перед страхом. Какой глупец! Тоже мне, великий воин! А как тебе мертвые вожди? Кто устоит перед ними? Разве что магистр Братства. Но уж никак не мальчишка-калека из Касалифа. Дурак ты, Готфрид!

Толпа молчаливо побрела к замку.

— Расхотелось мне в Хартог. Не так уж там будет весело, — шепнула Анье.

— Угу, — согласился брат.

Новость уже разнеслась — гром среди ясного неба, пророчество грядущих бед.

«На волоске, в чужих руках», — мысленно повторил юноша, глянув в сторону границы.

А день казался таким обыденным, и привычные западные ветры Гревнинга не предвещали войны.

Сафайр встретил отряд у ворот. Он был почти карикатурно тощ, высок и жилист, и потому сам себя объявил наиуродливейшим из смертных. За исключением Саймена, дети его пошли в мать. В молодости сафайрина блистала красотой при королевском дворе в Катише. Спустя четверть века гудермутская знать все еще удивлялась: как же хозяин Касалифа умудрился завоевать такую женщину?

На суровом, спокойном лице улыбка всегда была исторической редкостью, но в этот день отец выглядел куда угрюмей обычного.

— Сосед принял наш урок близко к сердцу? — спросил он у Саймена.

— Про своих бандитов Хатсинг слова не сказал, — ответил тот. — У него сейчас другое на уме.

Воин объяснил, что именно.

— Теперь понятно, почему Долвин зовет. Мы — следующие, вот сильные мира сего и засуетились. А какой смысл, если на победу нет шансов?

Если миньяк захочет захватить Гудермут, одно из множества слабых государств на задворках империи, шансов и вправду нет. Вентимилья уже разрослась почти до размеров Андерле в зените могущества, а с таким оружием, как Нерода Невенка, тоалы и генерал-маги, Алер пришлепнет королевство, словно муху. И войско его несметно.

Память древнего мира уходила далеко вглубь. Каждый уголок полнился живым колдовством — его отзвуками, тенями и призраками. Человек, наделенный силой, где угодно мог прикоснуться к прошлому, ощутить эхо былых чар. Но чтоб дотянуться до них и удержать, нужны были недюжинные силы и воля.

Миньяк Вентимильи обладал и тем и другим. Он ковал свою империю из обломков королевств, подобных Гревнингу и Гудермуту.

— Разве все так уж безнадежно? — спросил Митар. — В конце концов, они ведь обычные люди — как мы.

— «Безнадежно» — не то слово, — пробурчал сафайр. — Кстати, а вы что здесь делаете? Бельтар, ну-ка веди их назад, на тренировочное поле. Готфрид, Анье, почему не за учебой? Миркен, седлай коня!

Через четверть часа сафайр с оруженосцем уехали к замку Долвина. Готфрид и Анье смотрели им вслед.

— Готов спорить, ты уже придумала, как обернуть эту беду в свою пользу, — проворчал юноша.

— В свою пользу? — повторила сестра озадаченно.

— Само собой. Ты во всем найдешь себе выгоду.

В моменты скверного настроения она казалась Готфриду жадной, вредной мелкой ведьмой. Настоящей эгоисткой, сдвинувшейся на глупеньких планах. Спит и видит, как отец шлет ее ко двору в Катиш или в какой-нибудь большой город Мальмберге или Бильгора, крупнейших королевств Запада. А еще лучше — в Сартайн, огромное островное поселение, сердце нынешней умалившейся империи.

Анье твердо решила как можно выгоднее выйти замуж.

— Не злись. Может, все это действительно мне на руку: теперь папа меня послушает и отправит подальше. Безопасности ради.

Девушка задумалась и вскоре принялась расписывать очередной беспроигрышный план.

Готфрид любил сестру и, как лучший друг, всегда терпеливо выслушивал ее. К тому же и на Анье, случалось, лился поток его мечтательного бреда — и та не смеялась.

— Лучше нам Плаена найти. Отец же проверит.

Сафайр был человеком педантичным.

— Ох, ко всем радостям еще и эта!

Анье питала не больше любви к учению, чем брат.

Их наставник, Микас Плаен, нанятый сафайром в Желтом ордене, послушничал в Братстве.

Это общество было пережитком древних времен, не вполне мирским, но и не монашеским. Походило оно скорее на секту мистиков. Официальной целью объявлялось сохранение, приумножение и передача знаний. Низшие члены Братства обычно служили придворными писцами, секретарями и, как в Касалифе, учителями благородных отпрысков.

Верхушку, однако, составляли могущественные маги. Все сильнейшие колдуны Запада входили в Братство, а главенствовали над ними чародеи, способные на равных тягаться с миньяком Вентимильи.

Братство составляли два старших ордена, Красный и Синий, и три младших: Белый, Желтый и Зеленый. Последние оставались верны цели, ради которой оно создавалось. Первые же занялись политикой. Они вмешивались в чужие дела, алкая и соперничая, стремились всех подчинить себе и прорваться к мирской власти. Старшие ордена оплели друг друга тысячами интриг. Сейчас наверху оказался Синий, но Красный активно отвоевывал позиции под руководством хитроумного, коварного и совершенно беспринципного магистра Гердеса Мулене. По слухам, Гердес вполне мог сделаться наместником Вентимильи.

Готфриду до этого дела не было. Политических и философских различий между орденами он не понимал, а видел лишь неприкрытую жажду наживы. Зачем усложнять? Ордена существуют, твердят про общие цели и знания, а друг с другом дерутся. И убивают.

Сегодня Плаен преподнес еще один скучнейший монолог про падение Андерле. Он не умел учить и мог оскучнить что угодно.

— Почему мы все твердим про Искушение и Близнецов? — возмутился Готфрид. — Они тысячу лет как мертвы!

— Помнится, ты вовсе не жаловался, когда говорили про Турека Аранта, Крисмера и прочих в том же роде.

— Так те были героями!

— А тебя только герои интересуют? За малым исключением, их истории для нас бесполезны. А вот Бессмертные Близнецы, Грелльнер, Арант и, в меньшей степени, Тайс Рогала оставили нам важное знание. Они совершали ошибки, на которых нам следует поучиться.

Готфрид покачал головой: та же старая песня. Снова, и снова, и снова — учитесь на былых ошибках. Как глупо! Отец говорил, что только дураки живут прошлым.

— Будь внимательнее, Готфрид! Вам обоим важно запомнить и понять. И толкни, пожалуйста, Анье. Она спит с открытыми глазами. О небо! И что мне с вами делать? Ведь вовсе кретины, а подготовить нужно в срок!

По спине Готфрида пробежали мурашки: как-то зловеще прозвучало бормотание наставника.

— Скажи-ка, в какой срок? Ну?

— Да так, — промямлил Плаен. — До взрослости, наверное. Извини. Вы меня до отчаяния доводите, и ведь нарочно! Можете, но упрямитесь! У меня никогда таких учеников твердолобых не было!

Юноша немного смутился и тут же удивился своему смущению. Обычно увертки наставника лишь раздражали его, но теперь тот попал в точку: Готфрид-то намеренно срывал лекции.

— Конечно, мы не можем знать, какими Арант, Грелльнер и их современники были на самом деле, — заметил Плаен, возвращаясь к уроку. — Истории, дошедшие до нас, изменены тысячами пересказов. Но именно в переложениях они приобрели значение для людей сегодняшних. Герои, которых мы соотносим теперь с Войной Братьев, стали штампами, архетипами. Грелльнер принес Искушение в рай Андерле. Бессмертные Близнецы потеряли невинность.

Готфрид слышал это и раньше, оскомину уже набило. Но Плаен все твердил и твердил, будто вколачивал, одно и то же, упорно до детей не доходившее.

— Нам не дано понять, кем именно были Турек Арант и Тайс Рогала. Герой ли Арант? По нынешним меркам, конечно, нет. Хозяин Рогала или слуга? А может, Великий меч Аранта управлял им, а вовсе не наоборот? Подумайте над этим. Всю свою жизнь вы будете встречаться с подобными, пусть и менее знаковыми, ситуациями. Их изучению мы посвятим всю следующую неделю.

Урок закончился. Готфрид с Анье вскарабкались на парапет юго-восточной башни Касалифа.

— Я ничего не вижу, — заметила Анье. — А ты? Твои глаза зорче.

— И я не вижу, — сообщил Готфрид, осмотрев восток. Он провел взглядом по дороге, огибавшей болото и уходившей на юг, к Хартогу и Долвину; затем медленно повернулся, осматривая трясину, виноградники, нагромождение взгорий на севере. Взгорья эти назывались Савой, от них марка и получила свое имя. Готфрид иногда охотился там с братьями.

— Холмы совсем иссушились, — заметил он. — Опасно там, если пожар.

— Ливень бы! Говорят, и болото пересыхает.

С час болтали попусту, опасаясь озвучить то, о чем на самом деле думали.

Мысли про Вентимилью, должно быть, удручали и братьев, которые вяло упражнялись на тренировочном поле.

Войска Вентимильи встали у самой границы, поля были усеяны палатками. Готфрид пробовал сосчитать, но на нескольких тысячах непременно сбивался.

В Гудермут хлынули беженцы с ужасающими рассказами — подобных зверств Нероды и тоалов в Касалифе и вообразить не могли. К чему такое злодейство? Какой в нем смысл?

Пришельцы с востока всю осень копали рвы и строили бараки. Часть вентимильской армии ушла — разведчики донесли, что многие воины миньяка на зиму вернулись к семьям. Мелочь, конечно, но обнадеживающая. Значит, люди как люди, коли ведут себя по-человечески.

Готфрид еще надеялся на союз. Мать убедила: Алер испугается объединенного Запада. С отцом же ссорился пуще прежнего. Война на носу, позвольте тренироваться! А тот отказывал еще упрямее и грубее, чем раньше.

Разочарование постигло и Анье. Сафайр запретил отсылать кого-либо подальше от опасности. «Мы в ответе за этот угол марки. Никто не сбежит — ни я, ни моя родня. Держаться здесь — наша обязанность. Война ли, мир ли — ни один житель крепости не прослывет трусом». Сказал как отрезал.

Готфрид злился, но в то же время восхищался отцовым упорством. Герои древности были так же неотступны и верны долгу!

Осень кончилась, заснежило. Вентимильцы по-прежнему стояли у границы, всего в миле от укреплений. Их присутствие все сильнее действовало на нервы. Каждый день один из тоалов, черных и жутких, усаживался у самого рубежа, уставившись на замок. Плаен говорил, что яснее намерений и не выкажешь. Бедный Касалиф.

— И где обещанные армии союза? — ворчал сафайр. — Почему на нашей стороне палаток нет?

Он послал гонцов к Долвину, тот запросил Катиш. Но король ответить не смог: вестей из Торуни не приходило.

Зима отступила. Снег растаял, оставив землю раскисшей, превратив болота в топи. Высыпали первые цветы, вернулись с юга птицы.

А в Касалифе становилось все неуютнее.

Однажды Анье примчалась со своего гнезда на стене.

— Он едет сюда! Черный всадник! — визжала она то ли от ужаса, то ли от восторга. — Он уже на нашей стороне!

Сафайр рыкнул на сержантов — затрубили тревогу, солдаты кинулись к укреплениям. Кто-то крикнул: «Сир, он один, и с белым флагом!»

Командир остановил воинов, прежде чем те развели костры под котлами с водой и облегчили без того скудный запас стрел и дротиков.

— Договориться хотят. А то ведь на все лето со мной застрянут.

Готфрид вскарабкался на стену посмотреть на всадника. Тот глянул вверх, и юноша вдруг почувствовал себя перепуганной зверушкой. В миг, когда заглянул в тоаловы глаза, он поверил во все жуткие слухи.

— Новенький, — отметила Анье. — Я думала, мы всех их перевидали.

— Это Нерода. Черный вождь, их главарь.

— Откуда знаешь?

— Простой здравый смысл. Тоалы лишены дара речи. Нерода на них похож, но все-таки сам не тоал. Раз этот хочет говорить с нами, значит, сам Нерода.

Анье показала брату язык.

Тяжелые дубовые ворота растворились, когда подъехал черный всадник.

Готфрид оглядел родной дом и ощутил себя еще беззащитнее. Касалиф, стоявший на пригорке, был маленьким, старым, непрочным. Вместо воды во рву — острые колья. И ни подъемного моста, ни надвратной башни. Стены толстые, но совсем невысокие. Если проломят, отступать некуда — разве только в маленькую центральную башню, где жила семья сафайра. Остальные ютились в хибарах, пристроенных со двора. Вояки там, за границей, наверное, посмеивались над такой крепостушкой.

Черный всадник проехал внутрь и стал за воротами. По сторонам не смотрел, словно укрепления замка его вовсе не интересовали.

Навстречу вышел сафайр в старой заржавленной броне. Выглядел он не слишком внушительно, хотя меч его был вполне под стать немалому росту.

— Невенка Нерода? — осведомился воин.

— Я говорю от имени императора всех людей. — Нерода чуть склонил голову в приветствии. — Он приказывает тебе, отложив прочие дела, без отсрочек и промедлений доставить ему меч Добендье, также именуемый Великим мечом и мечом Зухры.

Сафайр недоуменно переглянулся с Сайменом, потом с Бельтаром. Он был явно сбит с толку — как и все, слушавшие пришельца.

— О чем он? — спросила Анье у Готфрида. — Что за Великий меч?

— Наверное, тот, которым владел Турек Арант.

В Савойской марке рассказывали, что спутник Аранта, гном Тайс Рогала, спрятал клинок в Савое, но даже простодушные крестьяне этому не очень верили.

Сафайр наконец нашелся с ответом.

— Великий меч? Да это детские сказки! Его тут нет и никогда не было. А чего нет, того я отдать не могу, пусть бы очень хотел. А я и не хочу. Я б твоему императору снега зимой не дал.

Всадник чуть склонил голову.

— Дело твое. Но ты пожалеешь о своей грубости.

И уехал.

— Эй, постой! — Сафайр кинулся было за ним, но опомнился и застыл, озадаченно глядя на воинов и домочадцев.

Таким растерянным Готфрид его никогда не видел. Юноша глянул на Плаена, тот стоял поодаль с посеревшим от ужаса лицом, смотря Нероде вслед.

— Да что за черт?! — заорал сафайр. — Они удивить нас до смерти решили? Плаен, а ну сюда! Пиши-ка письмо Долвину. Дословно все, что Нерода сказал. Проси людей. Штурмовать нас будут.

Подмога явилась через четыре дня — две сотни пеших. Просто смешно по сравнению с несметными тысячами рядом, за границей. И противники явно не считали Касалиф помехой. Каждый день маршировали, упражнялись в исполнении команд, потом отдыхали. Готфрида это бесило: они что, вовсе к штурму готовиться не собираются?

Прошел месяц. Долвин прислал гонца, осведомляясь, сколько еще его люди будут сидеть без дела — они в другом месте нужны.

Затем явился Нерода и снова в тех же выражениях потребовал меч. Сафайр ответил как и в прошлый раз. Что еще он мог сделать? Как отдать то, чем не владеешь, к тому же, возможно, вовсе несуществующее?

— Император всех людей просил сказать еще кое-что: милостью своей он жалует тебе два дня. Ты можешь снасти себя и других.

— Передай ему, пусть катится в тартарары!

Готфрид отца не любил: тот все, все делал не так, как большинство взрослых. Но какой же он сильный и храбрый!

Нерода вернулся в Гревнинг. Армии Востока разом стряхнули сонное оцепенение и во время очередных упражнений двигались необыкновенно быстро, четко и слаженно. Анье была поражена, Готфрид — испуган. В замке воцарилось уныние.

На военном совете вечером Саймен выпалил:

— Мы их встретим лицом к лицу, в поле!

— Глупости! — рявкнул сафайр. — С шестью рыцарями? На одного тоала не хватит!

— Могло быть семь, — робко начал Готфрид.

— Заткнись! Если полезут, со стен отобьемся. Они за каждый фут нашей земли заплатят сторицей! А мы продержимся до помощи союзников.

К Долвину послали гонца с известием о грядущем штурме, но сафайр не слишком ожидал подмоги или хотя бы ответа. Даже вера его жены в единый Запад пошатнулась: до сих пор соседи никак себя не проявили, даже символически.

Хаген, по наущению Анье, спросил у отца:

— Может, все-таки стоит отослать женщин и детей в Катиш? Там крепость куда мощнее.

Сафайр побледнел, лицо его сделалось вдруг старым и усталым. Вместо ярости в глазах теперь виделся лишь страх.

— Нет. Как сказал, так и будет, — прошептал он чуть слышно. — Мы выполним свой долг. Все мы.

Отец, отец… Как ненавидеть тебя такого и как любить? Готфрид глянул на Анье, пожал плечами.

Плаен пытался возражать, но сафайр грубо оборвал его.

— Спорить тут не о чем. Мы собрались обсудить, как сохранить Касалиф. Что будем делать?

— Бесполезно тут что-то делать, — отозвался учитель. — Разве что Великий меч наколдовать.

— Это не ответ, послушник Плаен! К чему ты способен, кроме пустословия? Я хоть владею парой простых заклинаний. А ты?

— Могу красивые огоньки запускать. Микстуры делать. Яды тоже. Но травить ими вентимильцев придется вам.

— Так я и думал! Ты бесполезней волос на руках. И зачем я поддался на уговоры и нанял тебя?

Готфрид и Анье удивленно переглянулись: думали, отец выискал им учителя, а выходит, наоборот.

Затем совет превратился в спор между сафайром и Бельтаром. Да еще Плаен вставлял слово-другое. Сафайрина с потомством сидели молча и слушали.

— Значит, так, — подытожил отец. — Необходимо сражаться. Нужно собраться с силами и сдерживать их, сколько сможем. Если повезет, подоспеет помощь союза.

Позже, когда Готфрид с сестрой стояли на стене, глядя на холодные, искристые, насмешливые звезды, она сказала:

— Отец снова не верит своим словам. Не будет помощи от союза. Не выиграем мы времени у миньяка, он расколет Касалиф, выковыряет нас и съест.

— Не говори так о сафайре. Он упорный и сильный.

— Мне страшно. — Девушка взяла руку брата холодными влажными пальцами. — Очень страшно.

— И мне, — прошептал Готфрид. — Слишком он гордый. Никто б и слова не сказал, если бы вы с мамой уехали в Катиш.

Несколько минут они молчали, но вдруг Анье вскрикнула и указала левой рукой на восток. Там, невысоко над горизонтом, пылала комета.

— Смотри! Даже на папином веку их не было! Грядут суровые времена!

Девушка покачала головой, ее пальцы задрожали.

— Готфрид, вспомни, пожалуйста, ты ведь слушал внимательней меня. Плаен говорил, что комета явилась перед Войной Братьев?

— Да. Посмотри на крестьян.

Вблизи Касалифа располагалось несколько селений. Именно их должен был защитить сафайр. Теперь они светились множеством огней — костры, факелы, пожары.

— Они уходят в горы, мерцающая змейка тянется от деревни к Савою.

— Тоже увидели комету.

— Ты погляди: дома жгут!

В покинутых дворах одна за другой занимались лачуги.

— Думаешь, кто-нибудь из них явится в замок?

Готфрид увидел, как из другой деревни появилась цепочка огоньков и как вспыхнули дома.

— Вряд ли. Они знают, что Касалиф обречен. Чего им соваться в мышеловку?

Хотя сафайр и выполнял свой долг перед крестьянами, а те попросту трусливо удирали, юноша их не винил — они поступают разумно.

— Готфрид, ты же не возненавидишь меня, если я убегу?

— Нет. Но и гордиться тобой не буду.

— Слушай, ведь мы могли бы вместе. Если прямо сейчас…

— Нет.

— Я боюсь.

— Знаю.

Итак, впервые в своей жизни Анье никого не могла уговорить и ничего не могла поделать. Воистину жестока открывающаяся вдруг правда, что ты вовсе не пуп мира, не любимое, балуемое всеми чадо, что от тебя отмахиваются и деваться некуда.

Девушка выпустила руку брата, тихо пожелала спокойной ночи и, ссутулившись, поплелась прочь.

Готфрид остался посмотреть на пожары, на комету, серебряным лезвием рассекшую небо, на россыпь бесчисленных костров вентимильской армии и суету подле них. Великий меч, надо же! С чего миньяк придумал столь нелепый повод для войны? Просто чтобы потребовать невозможного и наказать за неисполнение?

Впрочем, к чему ломать голову? Сейчас все это уже не имеет значения.

Весь следующий день черная вентимильская пехота упражнялась, выказывая безукоризненную сноровку. Готфрид подслушал бормотание Бельтара: «Они что, вышколенностью нас запугать решили? Как на параде!»

Отец и старшие братья объезжали окрестности, собирая припасы, а Готфрид попросту сидел и ждал. Впрочем, осмотр тоже оказался почти бесполезным: крестьяне все унесли с собой.

Бельтар и воины Долвина старались укрепить подходы к замку. Правда, возня с ловушками и ямами навряд ли поможет — скорее, начальник хотел занять людей, чтобы те не думали о завтрашнем штурме.

Спустилась ночь, а от Долвина послания так и не пришло. Ни от короля, ни от союза — ничего. Солдаты смотрели все угрюмее. За день Готфрид не услышал ни слова от матери.

Следующим утром — того хуже. Если и раскрывали рты, то чтобы рявкнуть или выругаться. И — ни гонца, ни весточки. Готфрид накануне почти не спал. Подремав, поднимался на стену, чтобы посмотреть на комету. Часовые, обычно приветливые и дружелюбные, молча проходили мимо. Юноша наткнулся и на отца, глядевшего в сторону вражеского лагеря. Они постояли рядом пару минут, но тоже не обменялись ни словом.

День начался как обычно. Вентимильцы не спешили нападать. Сафайр хорошенько накормил солдат, открыл арсенал. Под большими чанами на стене развели костры, женщин и детей отправили в центральную башню. Готфрид жутко разругался с отцом, и тот оборвал спор, рявкнув: «Бельтар, а ну-ка щенка — к его мамочке!»

Главный фехтовальщик замка ухватил парня за шиворот и оттащил в укрытие, к сафайрине, где бедняга Готфрид выслушал много нелицеприятного. И снова устыдился того, что калека.

Анье уселась рядом, взяла брата за руку — бледная, пальцы дрожат. Тот было отстранился, но понял, что сестра не утешить хочет, а сама ищет утешения.

Секунды ползли, сцепляясь в минуты. Наконец один из воинов, оставленных в башне, спустился и сообщил: «Вроде идут!»

Готфрид устало поднялся и, ведя за собой Анье, взобрался наверх. Удивительно — еще и полудня нет, а казалось, часы и часы прошли.

Вентимильцы выстроились побригадно, лицом к границе. Прямо напротив Касалифа — Нерода с тоалами и человек, командовавший всеми прочими, явно сам миньяк. Он осмотрел войско и, удовлетворенный, кивнул трубачу.

Взвыл горн, загрохотали маршевые барабаны — армия двинулась. Обозный люд принялся жечь бараки.

— Они же не к нам! — выдохнул Готфрид. — Идут на Хартог и Катиш!

Все войско пошло в глубь Гудермута, у Касалифа осталась лишь горстка. Ну и наглость! Пара сотен собралась штурмовать замок, где сидит вдвое больше! Конечно, у отцовых воинов опыта не хватает, но не до такой же степени!

— Ох…

Готфрид обернулся и увидел, что мать падает в обморок. Убедилась наконец, бедняжка, что никакой помощи от союза не дождешься.

— Отнесите госпожу в спальню, — приказал юноша. — Пусть о ней женщины позаботятся.

— Идут, идут! — Анье схватила, до боли стиснула его руку.

Чертова дюжина всадников, Нерода и его мертвые вожди, шагом пересекли границу. За ними, подхватив оружие, поспешили воины.

Кто-то из касалифцев, не выдержав, выпустил стрелу — недолет. Сафайр обругал лучника, повернулся к Плаену и буркнул:

— Время сражаться изо всех сил. Если они у тебя есть, конечно.

Тоалы разделились, окружив крепость, замерли на расстоянии выстрела, с каждым — по полтора-два десятка солдат. Нерода по-прежнему держался рядом с миньяком.

Алер помахал белым шарфом и поехал к замку. Он остановился под тем местом, где вытянулся на стене сафайр, и прокричал:

— Теперь отдадите Добендье?

Ответа Готфрид не расслышал. Наверное, отец снова послал переговорщика подальше: миньяк скривился и поскакал назад к Нероде.

Тоалы кинулись к стенам. Засвистали снаряды, но, попадая, бессильно отскакивали от мертвецкой брони.

— Зачарованные! — догадался Готфрид. — Мы их не пробьем!

Нерода повернулся к крепости — навстречу взвился рой стрел, но всадник их не заметил. Он размахнулся и метнул копье.

Ослепительно вспыхнуло, и вентимильские солдаты радостно заголосили. Когда зрение вернулось к Готфриду, они уже были под стенами. Тоалы карабкались по гладкому каменному отвесу, будто мухи. Те, кого смыло кипятком, встали и полезли снова — жар на них не действовал.

— Смотри! Вон там! — вскрикнула Анье.

Рядом с командным пунктом отца, в том месте, куда Нерода швырнул копье, зияла брешь. Один тоал уже забрался внутрь и пластал направо и налево огромным мечом. Черное лезвие секло доспехи и клинки, будто савойский сыр.

Сафайр с Плаеном пускали в вождя заклинания, но тому и дела не было.

В пролом шагнул Нерода, и все во дворе замерли от страха. Теперь защитников косили уже два вражеских клинка.

Тоалы перебрались на стены, за ними, забросив крючья, вскарабкались солдаты. Штурмующие хлынули сквозь пробитую предводителем брешь. Там и сям мертвец, окруженный воинами крепости, просто тыкал пальцем, и те валились, будто взорванные изнутри.

— Готфрид, бежим, бежим! — заскулила Анье.

Тот никогда еще не испытывал подобного страха. Ясно — это конец.

— Успокойся! — рявкнул юноша на сестру, затем развернулся и пошел к лестнице.

— Куда ты? Зачем ты меня бросаешь?

— Чтобы найти меч. Теперь уж отец меня не остановит!

Храбрые слова. Еще б и голос не дрожал. Парень захромал вниз по ступеням, в холодное нутро башни, бывшей его домом.

Руины больше не дымились. Миньяк отправился дальше терзать Гудермут, но черный вождь Невенка Нерода с двенадцатью мертвецами остались в Касалифе. Они неустанно рыскали вокруг, сверкая алым огнем в безжизненных глазницах. Если ради Добендье крошечное королевство погибнет — что ж, тем лучше. Тем спокойней ляжет ладонь Алера на рукоять Великого меча.

Готфрид полз среди развалин загнанной крысой. Тоалы шныряли повсюду. Того и гляди заметят, схватят, а после швырнут в кучу изувеченной плоти посреди двора.

— Коридоры на многие мили тянутся, — сообщил Рогала.

Рассеянное колдовское мерцание освещало дорогу. На вопрос о его природе провожатый так толком и не ответил. Гном ничего не объяснял — то ли сам не знал что к чему, то ли расспросы ненавидел. Отмалчивался, отговаривался. А Готфрида интересовала любая мелочь.

— Я хорошо изучил эти пещеры, — добавил коротышка, в самом деле уверенно выбиравший дорогу. — Всякий раз, когда неподходящий претендент на меч являлся, приходилось перебираться. Мебель тащить, барахло. Клятый гроб тонну весит. Но, слава Зухре, морока закончилась. Снова пришло время крови. Эй, в чем дело?

— Ты слышишь?

Все, кроме расспросов, Рогала улавливал с необыкновенной ясностью. И сейчас, насторожившись, сообщил:

— Нет, ничего.

— Шум за нами. Может, и показалось.

Готфрид тащил Добендье в заплечных ножнах. Теперь меч храбрости не прибавлял, и воин снова превратился в озадаченного, перепуганного мальчишку, старающегося казаться сильным и не выдать того, что находка все сильней завладевает душой.

Гном был не слишком приятным спутником и собеседником, но все же отвлекал от мыслей о семье и Касалифе. Хотя об Анье юноша не думать не мог — несчастное изнеженное дитя! И нога разболелась. Передохнуть бы!

Рогала вгляделся во тьму.

— Вряд ли они здесь, наверняка поверху преследуют. Не бойся, выберемся.

Потерпев немного, Готфрид в очередной раз спросил: «Почему ты меня выбрал?» — и снова услышал: «Выбирает Добендье».

Но это хоть ответ. Большую часть слов гном пропускал мимо ушей. Интересно, давно ли произошел этот выбор? Должно быть, Плаен что-то подозревал. Может, меч влечет к себе? И миньяка притянул в Касалиф? Рогала отмалчивался.

— Но почему я?!

— Воля Зухры.

Вот и весь сказ.

Но кто такая — или что такое — Зухра, проводник не объяснял. Готфрид кое-как понял: скорее всего, Зухра женского пола, богиня или вроде того и, должно быть, создательница Добендье. Она хозяйка то ли морей, то ли подводного мира, и очень кровожадная.

Ее имя звучало в легенде о Туреке Аранте, обозначая таинственную могущественную сущность, но едва ли более. Зачем, почему, отчего, что дальше — как же понять все это?

Гном оказался никудышным спутником. Рот открывать разговора ради, чтоб скоротать время, не хотел, а только приказывал, поучал да расспрашивал про новое мироустройство. Да еще жаловался на судьбу и на некое проклятие. Готфрид искренне пожалел Турека Аранта, которому пришлось терпеть Рогалу больше года.

День и ночь уже не различались, и он отсчитывал сутки по перерывам на отдых. Когда гном позволял остановиться, юноша валился замертво и засыпал на месте, но мучился кошмарами. В них кишели нелепые и бесформенные злые тени. Крались следом, грозя пожрать душу. Кто, зачем? Ответа он не находил. Может, дурные видения навевает меч или погонщик его рабов, Тайс Рогала? А вдруг душа чувствует, как ищет ее Невенка Нерода?

Беспокойные сны не давали отдохнуть. Готфрид раздражался, бурчал, переругивался с гномом. Тот, явно удивленный, стал внимательнее присматриваться к избраннику.

Вскоре после восьмого ночлега проводник объявил, что через час они поднимутся наверх.

— Наконец-то! — оживился Готфрид. — Надеюсь, там день. Я пещерами сыт по горло.

— Рано радуешься. Может, назад придется удирать со всех ног.

Вечно коротышка ворчит, только настроение портит!

— Парень, пойми: Добендье не всесилен. Он не готов схватиться с еще одним… Одной… В общем, с тварью, вселяющейся в мертвеца. Пока нам лучше держаться от них подальше.

Готфрид подумал о Касалифе, об Анье, и злость снова всколыхнулась внутри, однако боль и горечь теперь поблекли. И страх, и гнев — все показалось вялым, полустертым. Странно.

— Тайс, скажи, меч пьет и мои чувства?

— Добендье-то? Да нет. Напротив, усиливает.

— Тогда почему я почти ничего не ощущаю?

— Потому что у человека есть предел. Когда скапливается слишком много боли, своей и чужой, душа глохнет. Придет время, и скорбь вернется. Наш рассудок умно устроен: сам знает, когда можно терзаться, а когда нет. Сперва — выжить, остальное потом. Не тревожься попусту.

— Не буду, — пообещал Готфрид и подумал, что лучше про кошмары не упоминать: днем они кажутся такой глупостью!

Когда выбрались наверх, на горизонте уже разлилось кровавое закатное марево, загустевшее от дыма. Небо испещряли серые столбы бесчисленных пожарищ.

— Они выжигают Гудермут!

— Тише! — рявкнул гном.

Послышался стук копыт — мимо проскакал вентимильский патруль, направляясь к небольшому лагерю у дымящихся руин деревни. Поселение окружал частокол крестов с распятыми. Захватчики не знали жалости.

Гном долго смотрел на развалины, затем спросил:

— Они всегда так?

— Всегда. По слухам, в Гревнинге было и похлеще.

Рогала видывал всякое во времена Войны Братьев, но зверства вентимильцев его явно потрясли.

— Но зачем убивать побежденных? Кому крестьяне мешают?

— Миньяк поклялся, что истребит или поработит всех и вся, если мы не отдадим меч. А мы не верили в его существование.

На мгновение лицо Рогалы искривилось гримасой отвращения.

— Он его получит — промеж ребер. Но чуть погодя. Где мы сейчас?

— Не знаю.

— Это ж твоя страна!

— Мне путешествовать особо не приходилось.

— Хорошо, что находится в сорока милях от места нашей встречи?

— Пшеничные поля, деревеньки, небольшие замки. У нас все маленькое, Катиш — единственный настоящий город королевства.

— Чего оправдываешься? Ну деревня и деревня, жизнь как жизнь. Ты мне про столицу расскажи. Где она?

— На западе отсюда, милях в тридцати-сорока, наверное. Извини, точно не знаю.

— Снова оправдываешься! Запомни, парень, все остальные оправдываются перед Меченосцем, он же — никогда. Будь высокомернее, этого от тебя и ждут. Сказал бы «сорок миль», чтоб уж наверняка. Мне ходьбы хватило — лошадей возьмем. Верхом умеешь?

Готфрид скривился: что, гном его вовсе за недотепу держит?

— Умею. Но Катиш, должно быть, в осаде, если еще не пал.

— И прекрасно! Лучшее убежище от врага — у него за спиной: через плечо заглядывать можно, пырнуть исподтишка, если надо. И не смотри так кисло. Коли выжить хочешь, при мече или без, заруби себе на носу: на войне все средства хороши! Станешь играться в благородного рыцаря — выпотрошат, как курицу.

Тьма скрыла вентимильский лагерь, оставив лишь россыпь костров — словно звезды опали с неба.

— Тайс, глянь! — Готфрид указал на запад. — Комета!

— Снова, — вздохнул гном и, чертыхнувшись, забормотал себе под нос: — Скверно будет, ох скверно.

— Перед Войной Братьев тоже ведь появлялась?

Как ни странно, Рогала ответил:

— Да. Эта самая, дьявол ее побери! Дел будет — не разгребешь. Ладно, думаю, пора навестить наших дружков у деревни.

— Кажется, я сейчас не слишком-то гожусь на роль конокрада. Устал, ослаб. Поспать бы, — сказал Готфрид, а душу будто льдом сковало — ведь вернутся кошмары.

— Да ты бодрствовал всего ничего! Что ж, ладно. Все равно лучше дождаться, пока они улягутся.

Готфрид бухнулся оземь. Последнее, что он увидел: Рогала на корточках, силуэт исполинской жабы в свете костров. Блики огней догорающей деревни плясали в гномьей бороде стайкой светляков. Но смотрел проводник не на деревню, а на небо.

Интересно, гном когда-нибудь устает? Он же не спал ни разу с тех пор, как пробудился Великий меч. Может, ему и вовсе не присущи слабости простых смертных?

Жуткие видения пришли в той зыбкой рваной дреме, какая отделяет сон от бодрствования. Готфрид с детства привык управлять ею, додумывать мечты, превращая их в грезы, направлять, изменять, вызывать снова. Но кошмар не подчинялся. Темный охотник все близился, тянулся, догонял. Мерзкое, отталкивающее и одновременно жалкое, изголодавшееся существо рвалось к самому рассудку. Знакомая тварь.

Ба! Да это дух из тела мертвого вождя! Он жил и жаждал новой плоти — его плоти. Юноша вскочил, озираясь.

— Тайс!

Рогала исчез. Готфрид поднялся и кинулся сквозь кусты.

Гном вынырнул из сумрака.

— Тише! — прошипел он. — Пригнись!

— Он пришел за мной! Он все ближе! Он уже почти внутри! — Готфрид едва не кричал, сам себя не слыша.

Рогала пресек истерику пощечиной — перепуганный юнец плюхнулся наземь и потер лицо. Сильно, однако.

— А теперь объясни спокойно, — приказал гном.

Парень рассказывал, едва сдерживаясь.

— Чего раньше-то молчал?

— А ты бы помог?

— Нет. Но время было бы, пока эта тварь еще не слишком опасна. Ладно, отложим на потом, сначала с делами закончим. Я осмотрелся: там всего двадцать три человека, магов нет. Тыловики во главе с ленивым сержантом. Трех часовых выставили, я о них уже позаботился.

— Значит, легко добудем лошадей!

— Лошади подождут. Добендье голоден и слаб. Он изнемогает после встречи с вождем, его покормить надо.

— Тайс, я не могу.

— Что?

— Не могу спящих резать.

— Спящих — самое то. Они ж в ответ не бьют! Или ты забыл, кто они такие? Может, как раз эти молодцы твою мать мучили! К тому же нам не только кони нужны. Ты разве есть не хочешь? Мальцы твоих лет жрут за десятерых.

Об этом едва ли стоило напоминать: Готфридов желудок разве что не скребся о хребет, но убивать ради еды… Настолько он еще не оголодал. Конечно, вентимильцы — звери. Но брать с них пример, лишать жизни вот так, в темноте… Впрочем, почему нет?

— Парень, кончай с соплями. Если не справишься с чепухой в голове, из-за нее без головы и останешься. В этом мире закон один: око за око, зуб за зуб. Ты глянь на вентимильцев — уж такие они благородные, слов нет.

— Я не хочу уподобляться им!

— А чем ты сейчас от них отличаешься? Ты такой же человек. Есть люди-овцы и люди-волки. Овцы, по-твоему, лучше и морально чище из-за того, что позволяют себя жрать? Ну уж нет. Захватчики эти исключительно расчетливы. Не знаю, чего они добиваются, но за дело взялись серьезно.

После гном выдал лекцию о великих прагматиках древности. Готфрид слушал вполуха: его воротило от столь убогих философствований. Да и говорил проводник все тише: лагерь был уже близко.

Вдруг ледяной призрак снова коснулся рассудка, и юноша поспешил за Тайсом. Тем временем тот, наконец нащупав нужные слова, заговорил про Анье. Готфриду немедленно представилось, как над ней издеваются, а Рогала все тыкал и тыкал в больное место. Молчун, а умеет разбередить. Меченосец злился помимо воли. Ярость, презрение, жажда мести — как немного надо, чтоб растревожить человека.

Эмоции эмоциями, но губить спящих… Лучше уж попросту лошадей увести, то-то сюрприз будет.

Однако без смерти той ночью не обошлось. Сонный вентимилец выбрался из палатки по нужде и уткнулся в Готфрида. Воин мгновенно проснулся, выпучил от страха глаза, раскрыл рот, но закричать не успел.

Добендье рассек воздух, и в один головокружительный миг перед юношей пронеслась вся жизнь человечка по имени Гремс Миньеко. Серая и скучная, пока миньяк не позвал того на войну, не открыл радость наслаждения убийствами и пытками.

Великий меч заурчал, довольный, но не насытившийся. Он хотел больше крови — реки крови, океаны. И разве может усталый, голодный, перепуганный мальчишка противиться? Пусть веселится, пусть пирует!

Вентимилец захрипел, умирая, и на этот звук из палаток вылезли еще три жертвы. Захватчики спали тревожно. Наверное, ночные атаки не впервой: гудермутцы едва ли сдавались без боя.

Воины спешили навстречу гибели. Добендье жалил быстрее гадюки. Лезвие темнее ночи пробивало доспехи и тело, секло, кромсало, пило жизни. Предсмертными криками солдаты лишь будили товарищей.

Готфрид больше не владел собой. Он превратился в продолжение меча и теперь бессильно, с омерзением глядел на пляшущую в собственных руках смерть.

Первую атаку вентимильцев юноша отбил без труда. Те ожидали оравы, а увидели лишь одного безумца, ошалевшего от ярости. В самом деле, один. А где Тайс? Минуту назад был здесь!

Добендье восторженно взвыл — захватчики побледнели, но не отступили. В сознании Готфрида то и дело вспыхивали ничтожные жизни, но и в них бывали радость да бережно хранимая дорогая память — то, что отличает душу от других, пусть столь же маленьких и слабых.

Теперь клинок убивал, едва коснувшись, вокруг громоздились трупы.

Бессильно выглядывая из тела, ставшего машиной для убийства, Готфрид чувствовал терпкую горечь судеб и жалел чужаков. Эти люди выросли в отчаянии и нужде. Миньяк позвал, и они поверили, что смогут вырваться из унылой нищей безнадежности.

Правду говорят: чтобы победить, нужно понять врага, а чтобы помириться с ним — тем паче.

Вентимильцы окружили Готфрида, а спину прикрыть некому. Если кто-нибудь догадается принести лук, схватка закончится.

Со стороны загона вдруг долетел отчаянный крик, и с десяток скакунов кинулись наутек. Солдаты, чертыхаясь, бросились за ними, с юношей осталось лишь трое, да и те подходить не рисковали.

Где же чертов гном?

Кони ржали, поднимаясь на дыбы. Вдруг верхом, перехватив поводья своего скакуна зубами, из табуна выскочил Рогала. В одной руке зажат кинжал, в другой — упряжь ведомой лошади. Он направился прямо на вентимильцев, и, пока те смотрели на несущегося всадника, Добендье убил двоих. Третий бросился наутек.

— Забирайся! — приказал гном.

— Седла же нет!

— Ну извините, ваша светлость! Знаешь, чего мне стоило их взнуздать?

Надо же! Тайс чуть не пожаловался на свой рост.

— Шевелись, парень, они тебя всю ночь ждать не будут!

Готфрид прыгнул и плюхнулся пузом на конскую спину. Из мрака вынеслись вентимильцы, некоторые уже верхом. Рогала, заухав, поскакал в ночь, и Готфрид, отчаянно вцепившись в гриву и едва не выронив меч, кинулся следом.

Захватчики орали и сыпали проклятиями. Мимо самого носа просвистел дротик — юноша вздрогнул и, опомнившись, уселся наконец поудобнее.

Вот тебе и война, вот и приключения. Когда на собственной шкуре чувствуешь, радости в них мало.

Окрестности Катиша лежали выжженной пустыней — ни зверей, ни птиц, ни даже тараканов. Землю, долгими годами бережно возделываемую и хранимую, теперь покрывали лишь пепел и щебень.

Но старые продымленные стены Катиша, как и прежде, нерушимо возвышались над окружившим их войском. Гордо реяли королевские знамена. Оттого и страшная разруха: Алер сопротивления не прощал.

— Основательный он, миньяк этот, — заметил впечатленный Рогала. — Ни букашки не оставил.

— Наверное, Братство выслало подмогу, иначе бы город не выстоял. Сдержит наступление, а там и помощь от союза подоспеет, — пояснил Готфрид.

А сам дивился: почему же с тоалами и Неродой миньяк еще не разнес крепость в пыль? Куда против них Братству? И где союзники? Хоть кого-то могли уже прислать!

Осадные работы шли своим чередом. Вентимильцы вели под стены траншеи, куда, верно, и мины закладывали. Готовились они куда медленнее и основательнее, чем обычно.

— Что-то магии особой не видно, — заметил Рогала.

— Может, они за нами охотятся?

Вздрогнув, Готфрид обернулся, но не увидел ничего, кроме запустения и горстки вентимильцев на восточной дороге, сопровождавших войсковые фуры.

— Генерал не ахти из этого Алера, — заключил Рогала. — Когда сидишь на месте, едва ли стоит выжигать все вокруг.

— Он сидеть и не собирался. Не привык, чтоб ему долго сопротивлялись.

— Вряд ли. Спалил все от злости и лютости, чтоб себя показать.

После того как добыли лошадей, гном сделался сварлив, брюзжал в основном про политику и землеустройство, а на вопросы по-прежнему не отвечал.

Хочешь не хочешь, а придется в одиночку размышлять про будущее, коалицию, Добендье с Рогалой и сражения. Конечно, меч для союза незаменим, но вот если б только кто другой им владел…

Про Войну Братьев и Турека Аранта гном упорно не желал говорить. Признал только, и то не без ворчания, что последний на самом деле был одним из Меченосцев.

— Зухра выбирает, — повторил он недовольно. — А мы, смертные, подчиняемся. Есть великие цели и смыслы, и нам приходится жертвовать счастьем, семьями, жизнями и даже душами ради них.

Постояли, глядя на крупный город и окрестности, и Готфрид спросил:

— Ты увидел Катиш, и что теперь?

— Войну я увидел. Мы на стороне крепости, значит, поможем.

— Вдвоем?

— Еще Добендье. Я же сказал, из миньяка генерал никудышный, и невежество ему дорого обойдется. Займемся-ка тылами и подвозом. Приступим?

— Конвои прекрасно охраняются!

— Тыловиками, никчемной солдатней. Ты режешь, я жгу. Вперед!

Готфрид принялся спорить: партизанщина — не лучшее занятие для Великого меча. В легендах Турек несся с ним на целое войско или встречался с величайшими противниками. Лабрюйе, Вушо, Хан-шильд, Ингебос и даже сам Грелльнер погибли в схватке с героем. А теперь Рогала пытается натравить Меченосца на каких-то обозников. Охота за телегами — хлопоты трусливых крестьян!

— Ты про войну главное запомни, парень, — заметил бывалый гном. — Где встретишь врага, там и бей. Всем, что под руку попадется, и всегда старайся выиграть.

— Что-то не вижу связи между первым, вторым и третьим.

— Не видишь — и ладно. В город нам не попасть, так будем сражаться здесь. Для начала противника неплохо поморить голодом.

Готфрид драться не хотел, но возразить было нечего, а просто отказаться в голову не пришло. Ему всегда указывали: и отец с матерью, и учителя, и братья с сестрой. Если разубедить не можешь, подчиняйся. Да и к тому же разве он не из рыцарей Гудермута? Разве не должен защищать королевство и его подданных?

Первый налет устроили ночью, при лунном свете. Добыча — четыре доверху груженные фуры, сонные сопровождающие и полдюжины бестолковых солдат. По настоянию Рогалы быстро и беспощадно вырезали всех, даже коней. Готфрида тошнило, после бойни он долго не мог прийти в себя. Рассудок не вмещал память о чужих жизнях, не мог усвоить, отделить от своей собственной. Горе и радости рвали душу, и когда все закончилось, юноша далеко не сразу понял, кто он, как зовут, зачем сюда пришел.

И лезли внутрь, трогали, хватали жадные щупальца холодной твари, желавшей завладеть им. Готфрид яростно отбивался, гнал демона прочь и только так сумел вернуться к своему «я». Но это далось тяжело. Наверное, слишком он слаб перед подобным чародейством.

Второй налет прошел глаже. Легче стало и убивать, и переваривать чужие души. Юноша испугался: как бы ненароком не стать новым Туреком Арантом. Вот уж не хотелось бы славы неприкаянного смертоносна.

Припасы добывали под покровом темноты, а в светлое время суток прятались. На солнце спалось легче: демон редко приходил в дневные сны Готфрида.

На третью ночь Рогала задумал поразбойничать дважды.

— Чего мы так суетимся? — воскликнул Готфрид, глядя на все разраставшуюся комету. — Мы ж ни подвоз им не перекроем, ни урона заметного не нанесем. Вся наша добыча — капля в их море.

— Суетимся, потому что у миньяка и без нас туго с припасами. Может, эта капля чашу и переполнит, тогда осадные работы пойдут вразнос. А еще — тебе учиться надо. Ты пока не Меченосец, а подмастерье клинка. Меченосцем не становятся просто оттого, что оружие приняли. Ты с Добендье как жених с невестой — вам узнать друг друга надо, сложиться, сплавиться в единое смертоносное целое. Для этого время нужно и опыт.

— А мне-то зачем все это?

Рогала ответил удивленным взглядом, и Готфрид передумал объяснять, до чего ему омерзительны их вылазки. Гнома не переубедишь.

На четвертую ночь при обозах появилась сильная охрана, а на дорогу выставили конные патрули. После налета пришлось удирать от всадников, настигавших со всех сторон, то и дело ввязываясь в стычки.

У Готфрида было тяжело на душе, однако его тело на удивление поздоровело и окрепло. И увечная нога вовсе не давала о себе знать.

На пятую ночь вместо нападения вышла сплошная беготня.

— Повсюду патрулей натыкали! — посетовал Готфрид.

— А ты думал, нас терпеть будут? Само собой, теперь за нами охота пошла.

— И тут не справимся, — заметил юноша, оглядывая уже третий вентимильский лагерь. — Охраны вон сколько, все начеку.

— Проверим еще один, — отозвался гном угрюмо.

Он твердо решил атаковать если не обоз, то спящих, но миньяковы люди не спешили ему поспособствовать: и в четвертом, и в пятом биваке то же самое. Везде ждут атаки, солдаты настороже.

— Ладно, — пробурчал гном. — Если так не хотите, мы прямиком к начальнику заявимся. Там-то нас точно не ждут!

— Ты спятил? Лезть в осиное гнездо, и с чем?

Часом позже, ближе к Катишу и огромному поселению главных вентимильских сил, Рогала сдался под напором мальчишечьего нытья. Проворчав что-то про нынешних бесхребетных юнцов, он пошел в обход города на север. Гном мрачнел с каждой милей.

К рассвету добрались до менее запустелой местности и устроились на дневку в лесу. Позавтракали всухомятку, а когда доели, Рогала посоветовал хорошенько выспаться — дескать, передышка будет недолгой. Юношу уговаривать не пришлось.

Крики и лязг оружия разбудили Готфрида около полудня. Сперва он подумал, что увидел очередной кошмар — обычно, если в грезу не являлся тоал, туда лезли обрывки чужой памяти, — но когда открыл глаза, шум не исчез. Зато пропал Рогала с лошадью. Не из-за него ли кутерьма?

Звуки доносились из-за невысокого холма к западу от зарослей, укрывавших Готфрида. Тот подкрался, пригнувшись, выглянул: гудермутская пехота сцепилась с вентимильской. Королевские воины проигрывали — на ногах держались восьмеро против пятнадцати солдат миньяка, вокруг грудились мертвые и раненые. Должно быть, захватчики догнали уцелевших в битве. Верховой вентимильский офицер невысокого ранга выжидал в отдалении, откровенно скучая.

Юноша осторожно отполз, побежал, оседлал коня и явился на холм уже верхом. Остановился.

Противник вытянул меч, Готфрид — в ответ.

Чего именно испугались солдаты, он не понял, но удирать кинулись все, и офицер быстрее остальных. Парень проткнул одного вентимильца и тут же пожалел: зачем убивать, когда победил и враги разбежались?

Он весь день не находил себе места. И где Рогалу носит? Что теперь делать?

Гном наконец явился и, сразу почуяв неладное, потребовал объяснений, а когда получил их, проворчал:

— Держался бы ты подальше от их стычек! Если раньше они только подозревали о пробуждении Зухры, то теперь знают наверняка. Свидетелей хватает. Думаешь, все это время мы прятались и удирали всерьез? Увидишь, что сейчас начнется!

— Я своим помог!

— Все еще не уразумел, что ты — Меченосец? Своих у тебя больше нет, есть только Добендье, Тайс Рогала, Зухра и смерть.

Как у Турека Аранта. И Зухра не обещала ровно ничего за услужение.

— Но я…

— Что ты? Я же сказал, поймешь еще. А пока давай двигай. Они уже, наверное, неподалеку.

В самом деле, подъехав к краю леса, они обнаружили целый вентимильский батальон, собравшийся прочесать лес. Рядом с батальонным значком вился флаг генерал-мага.

— Скверно, — пробормотал Рогала. — Если колдун заметит, то вся надежда на ноги. А коли его дружки неподалеку, и не удерешь. Парень, ты свои миротворческие идейки брось да готовься к схватке. Настоящей.

— И что плохого в моих «идейках»?

— Хотя бы то, что они у тебя в мозгу. Если с ними не распрощаешься, распрощаешься с головой.

Тайс направился к холму, к которому враги еще не добрались, но, судя по клубам пыли невдалеке, спешили. Коротышка находил безопасные места лучше, чем голубь — путь к родному чердаку. Они вышли из смыкающегося кольца прямо перед носом у бешено скачущих конников — всего за четверть мили. Свое дело Рогала знал и был необыкновенно полезен тем, кто нуждался в помешанном на битвах гноме.

— Куда мы теперь?

— Через границу, в страну, что ты называешь Бильгор. Может, сумеем застыдить союз этот, и они наконец тронутся с места.

Он пустил коня галопом.

Изнурительная скачка продолжалась всю ночь. Рогала наслаждался. Он несся, будто заяц перед гончими, хитрил, обманывал вентимильских командиров. Гном держал на юго-запад по кратчайшей к Бильгору дороге, но преследователи, пробивавшие тьму факелами, потихоньку отжимали беглецов на северо-запад, где граница лежала миль на двадцать дальше.

Однажды повезло наткнуться на патруль из четырех конных и сменить лошадей, однако погоня, все более многочисленная, настигала. Над головой полз к западу месяц — призрачная ухмылка на усыпанном золотинками бархате. А на час впереди — комета, выросшая вдвое с тех пор, как Готфрид увидел ее впервые.

Когда за спинами, среди пожарищ и столбов дыма, закрывающих звезды, загорелся восход, Рогала закричал: «Не успеваем! Они ведут нас! Приготовься!»

К чему готовиться, открылось за холмом: на дальнем краю небольшой долины в предрассветном тумане ждал одинокий всадник. Тоал.

«Попались», — подумал Готфрид. Где один, там и остальные вместе с их проклятым командиром.

— Круши его! — велел Рогала.

Легко сказать.

Вождь был в полном рыцарском облачении, все доспехи — магические находки миньяка. Первые лучи солнца сверкнули на острие копья пламенем, заключенным в хрусталь. Зеркало щита дрожало и переливалось, и из него выглядывали, ярясь, лики демонов. Черная броня неуязвима для смертных, лишенных колдовской силы клинков.

Но горше всего и страшней — тварь под седлом тоала. Будто дракон, хотя вовсе не то жилистое, тощее громадное существо, какое рисуют в книгах. С лошадь высотой, но на треть длиннее; в тяжелой чешуе, криволапое. Сложенные крылья покоятся на спине, за всадником, сидящим у основания шеи. Интересно, как такое может летать? Оно же тяжеленное!

— Направо давай! — заорал Рогала. — Ему копьем бить неудобно будет!

Готфрид повернул коня, едва не сшибив вопящего гнома. И как же, без доспехов и щита, прикажете атаковать такое? И мечом дотянуться не даст!

Тоал угадал его маневр, и вскоре оба скакали в одну сторону среди тумана, углубляясь в долину. Мертвец опередил соперника, и Готфриду пришлось рубить налево. Диковинный зверь был неимоверно проворен. Он прыгал, хитрил, пытался застигнуть врасплох, однако Добендье, сверкая, встречал всякий удар. Кругом грохотало, вился зловонный дым, и рука юноши отзывалась цепенящей болью. Но Великий меч вовсе не тревожился последним обстоятельством.

Готфрид вдруг понял, что вождь попросту отвлекает его, ждет, пока конь споткнется в тумане. Надо скорее раскрошить клятое копье! Воин ударил сильней — без толку, разве что оглушительно громыхнуло.

Рогала тоже без дела не сидел — он обошел тоала слева. Юноша принялся сечь тварь еще яростней, а гном тем временем всадил кинжал ей в ляжку.

Существо подскочило, всплеснуло крыльями, зазвеневшими, будто гонг, затем взлетело, кинулось на обидчика, цапнуло огромной пастью — лошадь Рогалы упала замертво. Всадник едва успел выкатиться из седла.

Тоал тоже полетел на землю, однако он быстро оправился, поднялся и выставил копье. Готфрид развернулся — налететь, прикончить!

— Оставь! — заорал Тайс. — Убираемся отсюда!

Он ткнул пальцем в сторону дальних холмов — оттуда на таком же летуне спешил на подмогу товарищу черный воин в развевающемся плаще. Нерода!

Готфрид на скаку подхватил гнома и пустил коня галопом. Тварь, раненная Рогалой, неистово забилась, вырвала клок мяса из своего же бока, кинулась на своего хозяина, и тот прикончил ее.

— Надеюсь, ты не фамильную драгоценность в ее бедре оставил? — крикнул Готфрид через плечо.

— Нож можно заменить, шкуру — вряд ли. Лучше заткнись, парень, и гони во весь дух!

Юноша оглянулся и увидел, что тоал вытянул руку, готовясь ударить заклятием — как тогда, в Касалифе. Он крепче стиснул Добендье, и вокруг поплыл, будто эхом размноженный, холодный хохоток демона из кошмаров. Взметнулась ослепительная вспышка, и Великий меч застонал, задрожал, впитывая колдовство противника. Зрение вскоре вернулось, и Готфрид увидел, что Нерода настигает, но его летун казался медлительным и неуклюжим.

Беглецы подскакали к гребню холма, и открылось, что граница рядом, куда ближе, чем они рассчитывали. Слева ее пересекала дорога, за которой красовался палаточный город с лесом штандартов.

— Путь на Торунь! — вскричал Готфрид. — Это армия союза!

Он принялся перечислять знамена — собралось большинство королевств Запада и несколько орденов Братства! Рогала слушал и что-то бурчал.

— Чего ж они сидят сиднем?

— Доберись дотуда — там и выяснишь! — потерял терпение гном.

Нерода тоже увидел объединенные войска и заскользил вниз по склону, прибавляя ходу. Все быстрее и ближе — Готфрид, как мог, приготовился к бою.

В лагере засуетились. Рыцари и люди в мантиях Братства побежали, столпились у ветхой хибары, пограничной сторожки, однако за рубеж никто не ступил и шагу. Юноша удивился и разозлился. Так уж они боятся войти на чужую землю, причем уже завоеванную! Не иначе в политику заигрались!

— Кое-кто за это ответит, — процедил он сквозь зубы.

— Парень, мы не успеваем! — предупредил Рогала. — Он раньше ударит. Готовься уклониться — я скажу когда.

До границы оставалось ярдов двести, когда Рогала заорал: «Внимание… Давай!»

Готфрид дернул поводья — конь заржал, и коротышка слетел с крупа. Он покатился по дороге, но тут же уверенно вскочил. Стрела из арбалета Нероды вспорола воздух там, где мгновение назад был скакун беглецов, и врезалась в землю у гномьих пяток, оставив черную дымящуюся дыру размером с кулак. Тайс изверг поток ругательств.

Добендье взметнулся и прочертил полосу в ярд на брюхе летуна. Душа его оказалась столь же чуждой и жуткой, как тоалова. Готфрид различил лишь жажду крови, холод и смутную тоску существа, проспавшего тысячи лет. Наверняка, еще один трофей с раскопок Алера.

Чудище затрепетало, гремя крыльями, и будто воздух в ужасе устремился прочь. Нерода свирепо заревел и вместе с тварью рухнул наземь, но, падая, успел выстрелить.

Эту атаку Добендье не смог отразить. Уклониться не вышло, и Готфрид попросту выпал из седла. Конь испустил жуткий стон и повалился замертво — засмердело жженым мясом.

Юноша упал — неверно, неловко. Но, к собственному удивлению, не навзничь: обеспамятев от удара, он все же успел упереться ногами и левой рукой.

Восставший из копошащейся кучи Нерода высился в двадцати шагах, закрывая проход к границе. Черный гигант, за чьей спиной вставал чудовищный, из тумана сотканный лик.

Нахлынул страх — лишь на миг, а потом сила Добендье затопила все существо. Готфрид никогда не ощущал ее так полно и резко. Закружилась голова. Земля под ногами и людишки на ней умалились, ушли, стерлись. Существовали лишь он, богоподобный, могучий, непобедимый, самовластный воин, и его враг. Меченосец захохотал, и окрестные холмы вторили ему насмешливым эхом. Он поднял клинок, приветствуя соперника.

Так, наверное, чувствовал себя Турек Арант перед великими битвами. Вот она, истинная сила Добендье!

Внизу копошился косматый зверек, стонущий: «Слава Зухре, слава! Я верил, о Зухра, верил!»

— Иди сюда, адово отродье! Иди, Нерода! Познай поцелуй госпожи! — грохотал голос Готфрида.

Юноша коснулся губами дрожащего лезвия — горячо.

За границей толпа поредела: слабодушные кинулись наутек. Даже члены Братства в разноцветных мантиях неуверенно переминались. С чего это они? Трусы! Плевать!

Но Готфрид не мог видеть того, что открылось остальным: темная непроглядная туча окутала гигантского Невенку, а за ним самим в лазурном тумане высился ослепительно-огненный титан. В пелене угадывалось женское лицо, и казалось, чьи-то пламенеющие глаза глядят из-за плеча исполина.

Добендье рос, окутанный колдовской аурой, и в руке ощущался не один меч, но множество их, будто оружие Зухры — лишь верхушка айсберга, видимое средоточье многих клинков из разных миров и времен. Мир вокруг умалялся, сжимался, тускнел, пока в нем не остался, кроме Готфрида, лишь его враг. Тварь, называющая себя Невенка Нерода. Есть ли в ней хоть капля человеческого?

Туча и существо замерли в ожидании, будто не слыша вызова титана. Колеблется? Не хочет принять бой, им же навязанный?

Непомерно огромный Добендье рассек густую тьму — из нее в ответ вылетела стрела и ворвалась в туман, окруживший Готфрида. Жалкая колючка! Меченосец захохотал. Зачарованное лезвие — ожившее, своевольное, целиком завладевшее человеческой душой, беспощадное ко всему на пути — плясало, кружилось, плело немыслимое, невнятное смертному глазу кружево. Клинок врага — всего лишь копия того, что носил Оберс Лек. Бой для него безнадежен. Он визжал, пока Добендье выщерблял из него кусок за куском и пел, захлебываясь восторгом.

Схватка не затянулась. Оружие Нероды взвыло и, обернувшись смертной сталью, разорвалось паутиной перед Добендье. По-богатырски замахнувшись одной рукой, Готфрид ударил, и голова Невенки слетела с плеч.

Туча рассеялась. Обезглавленное тело жалкого человечка рухнуло наземь, по толпе за границей пробежал благоговейный шепот.

Однако победа оказалась пустышкой, обманом. В пыль упало давно умершее тело. Дух Невенки Нероды покинул его за мгновение до последнего удара и отправился, безнаказанный, творить зло. Готфрид знал, они встретятся снова. И в следующий раз оружие врага будет пострашней.

Меченосец оглянулся: полдюжины тоалов разворачивали крылатых тварей и улетали прочь. Уже не догонишь, пусть бы и хотел. Волосатый звереныш у ног приплясывал и, лопоча что-то, показывал на запад. Готфрид шагнул к границе, отделявшей родину от Бильгора.

— Король Фольстих, ты, называющий себя великим, почему не спас мою страну?

Пусть ярость отзовется эхом, раскатится над холмами за войском союза! Король Кимах предал! Он клялся и не сдержал зарока! Он ответит!

За рубежом почуяли его ярость, хоть и не расслышали слов. Сотни кинулись наутек, тысячи застыли, скованные страхом.

Но с каждым шагом сила утекала, аура магии истончалась, и на землю Бильгора ступил уже простой юноша из Касалифа, огорошенный шестнадцатилетний гудермутец, несчастный и разобиженный на избравшую его судьбу.

На лице одного из братьев ордена, тучного мужчины во всем красном, страх сменился расчетливым интересом. Толстяк подозвал и собрал вокруг себя свиту.

Равно как и прочие начальники, полководцы и короли.

Рогала уставился на самодельную карту, стараясь запомнить каждую черточку.

— Тут все очень приблизительно, — пояснил Готфрид. — Да и географию я пару лет назад учил, подзабыл уже. Сейчас мы в двухстах ярдах от Гудермута, вот здесь.

— Ничего, сойдет. Земли те же, только границы поменялись да названия. От Андерле мало что сохранилось.

— С твоей помощью. А то, что осталось, забрали варвары с севера, хатори и олдани. Осели, основали множество мелких королевств и столетия напролет ссорились, стараясь захватить друг друга. Старых династий, со времен завоеваний, и так немного осталось, а тут еще повелитель друг на друга натравливает, чтоб ослабить их, и возродить великую державу. Все короли согласны, что империя полезна, эдакий третейский судья во всех сварах, но в действительности сильной власти над собой никто не хочет. А в этом вареве еще и Братство! Похлебка дьявольская.

Пришельцам выделили шатер на краю лагеря союзников, чьи повелители и командиры пытались приспособиться к новой фигуре на игральной доске — и, возможно, раздумывали, как ее съесть.

Готфрид хотел немедленно выяснить отношения и потребовать ответа с Добендье в руках, но Рогала его удержал, уговорил выспаться и теперь пытался разобраться в хитросплетениях союзной политики, где путались даже ее устроители и пожизненные участники. Карта западных королевств представляла собой безумную мешанину отрезов, кусочков и обрывков.

— Каждое замужество приносит с приданым города и замки, потому очень часто владения одного короля раскиданы по землям другого. Всегда кто-то с кем-то воюет. Иногда, кажется, сам с собой. Одним словом, путаница, хоть и не полный хаос. Красный и Синий ордены то и дело подливают масла в огонь, а зачем — только им самим и понятно. Глава Красного, Гердес Мулене, хочет сделаться Верховным магистром Братства вместо нынешнего Синего магистра, Клуто Мисплера. И просто так не отступится.

— Сколько стран входит в коалицию?

— Так или иначе, но все страны Запада. К примеру, Кимах Фольстих, один из основателей союза, хозяин Бильгора, тащит за собой всех родственников, вассалов и приятелей, хотят они того или нет.

Готфрид склонился над картой и ткнул пальцем.

— Настоящая неразбериха начинается к западу от Бильгора и Мальмберге. Гудермут на отшибе, нас она почти не касается, все же в противоположную сторону смотрят, на Сартайн главным образом. Андерле уже не та, но в ее столице до сих пор сидят и главная ученость, и всяческие искусства.

— Случай типичнейший, — едва внятно пробормотал Рогала, качая головой. — Бароны, раздробленность, упадок.

Вдруг он насторожился.

— Идет кто-то. Молчи, позволь говорить мне.

Готфрид прислушался и лишь спустя секунды уловил лязгающий ритм солдатского марша. Мерный топот смолк у палатки. Кто-то подошел вплотную.

— Слушайся меня, — предупредил гном, свернув карту. — Попытайся не выдать, насколько ты еще зелен.

— Господа? — позвал голос снаружи. — Торуньский совет уже в сборе. Не согласитесь ли присоединиться?

— Высокомерней будь! — шепнул Тайс.

Коротышка откинул полог шатра, и Готфрид шагнул наружу. Он оглядел посланного за ними рыцаря. Тот подрагивал, вид имел бледный и старался в лицо Меченосцу не смотреть. Его спутники вели себя так же.

— Тогда вперед! — буркнул Рогала.

— Следуйте за мной, господа!

— Не позволяй им тебе указывать, — посоветовал гном юноше по пути на совет. — Только увидят твой пушок под носом и непременно примутся наседать. Запомни: они тебя больше боятся, чем ты их.

Рыцарь нетерпеливо оглянулся: бородач едва волочил ноги, заставляя солдат то и дело останавливаться.

— Если слишком надавят, коснись меча. Положи ладонь на рукоять, но ни в коем случае не обнажай оружие, если не решился кого-то прикончить.

Готфрид удивлялся: с чего это гном поучает, тревожится да еще и медлит нарочито? Что такого в совете нынешних королей? Разве Рогале не приходилось бывать в компании особ куда значительнее?

— Делюсь секретом, — сообщил проницательный коротышка. — Всегда опаздывай. Это раздражает, затуманивает мысли. Если сам сумеешь рассуждать здраво, всегда свое возьмешь — о колбасе ты споришь или о землях.

Готфрид послушно кивал, почти не внемля. Он боялся и нервничал, ведь никого важней лорда Долвина, отцова сеньора, в жизни еще не встречал.

— Фу-у! — фыркнул Рогала, вдруг остановившись. — Ты только посмотри!

Королевские обиталища поражали роскошью. Несомненно, в древней Андерле Тайс видывал убранства и пышнее, но не среди военного лагеря!

— Они что, серьезно? К чему вся эта показуха? Эх, парень, лучше сразу берись за рукоять. Насядут и задавят.

Готфрид сдвинул перевязь, переместив меч из-за спины на пояс. Одно легкое прикосновение к нему вмиг возродило уверенность. Интересно, это в самом деле клинок или трюки воображения?

Суета в большом шатре вдруг приутихла.

— Отлично, замечательно! — похвалил гном. — Они под впечатлением. Сейчас еще малость похорохориться — я научу как.

Он пропихнулся сквозь толпу зевак у входа, юноша пробрался следом. Рогала прошмыгнул под навес и оказался в огороженной полотнищами приемной, где ряды столов и стража отделяли участников совета от прочего люда. Охранники кинулись наперерез коротышке, но увидели Готфрида и застыли в оцепенении. Никто не посмел встать на пути Меченосца. Вот здорово!

Сзади блеял посыльный рыцарь. Готфрид, нахмурившись, оглянулся, и лепет утих. Вот он, вкус силы и власти. Конечно, меч искушает, лезет в душу, сулит славу, но ведь как это все приятно!

Меченосец с Рогалой шагнули в залу совета, где союзники кричали и трясли кулаками. Короли кляли друг друга за упрямство и глупость.

К новым гостям поспешил побледневший дворецкий — гном отпихнул его, и кто-то властно заревел: «Стража, взять этих двоих!» Готфрид обернулся, посмотрел крикуну в глаза, и тот побелел, начал заикаться. Охрана пропустила приказ мимо ушей.

Юноша погладил рукоять.

— Ага, проняло! — хихикнул Рогала и в наступившей тишине заголосил: — Меченосец! Избранник! Рука Зухры! Всем встать!

Некоторые и вправду приподнялись, но тут же, рассерженные, снова уселись.

Готфрид оглядывал сборище, держа ладонь близ эфеса. Никогда еще он не чувствовал себя столь никчемным, неловким, ни к месту. Перед ним совет всего Запада — о таком юноша и мечтать едва решался. В тесном лесу макушек виднелись семь коронованных. Парень заметил и четверых магистров, не хватало лишь главы Синего ордена. Вокруг королей грудилась свита — герцоги, бароны. Пальцы снова и снова касались рукояти.

В толпе выделялся суровый старик в форме войск Андерле, которого сумятица вокруг Меченосца явно забавляла. Лишь он встретил взгляд Готфрида, не отвел глаз. Могучий, властный человек. Кто такой? Короли с ним на равных, и это при том, что на империю привыкли посматривать свысока, втайне, конечно, ей завидуя. Может, общая угроза понудила снова признать Андерле средоточием знания и мастерства, отдать ей главенство?

Сам не понимая зачем, Готфрид кивнул офицеру. И, высказывая наболевшее, обратился к нему.

— Мы прибыли сюда из окрестностей Катиша, столицы королевства Гудермут, подписавшего прошлой осенью на совете в Торуни союзный договор. Документ этот был подтвержден недавно в Бевингло. Возможно, мы обманулись, ведь мы слишком молоды и неопытны. Возможно, от наших глаз ускользает что-то важное. Но в нашей юношеской горячности мы вообразили, что, в то время как вражеская армия осаждает Катиш и опустошает окрестности, за границей Бильгора те, кто поклялся помочь Гудермуту, отдыхают, утоляя жажду изысканными винами и развлекаясь с разодетыми в шелка куртизанками. Повторюсь, мы весьма неопытны, нас легко обмануть. Кимах Фольстих, величайший из королей, ты где? Где тот, кто обязался защитить мое королевство?

Королем Фольстихом никто себя не признал, хотя и он сам, и множество бильгорских придворных находились в зале.

Готфрид сам удивлялся силе и глубине своего голоса, энергии вложенных чувств, а ведь язык, на котором решил обратиться к собранию, он знал лишь кое-как. Древнепетралийский, язык мастерства и знания, Плаен преподавал самозабвенно и всегда отчаивался от того, как ученики увечат слова. На нем изъяснялись во времена золотого века Андерле и Бессмертных Близнецов. С тех пор он стал церемонным ритуальным наречием, языком дипломатии, используемым, когда обычный казался неподобающе неточным или грубым. Заговорить на древнепетралийском первым в виду тех, кто превосходит тебя рангом и положением, считалось без малого оскорблением.

— В Гудермуте вино превратилось в уксус, шелка разорваны в клочья. Красивейшие женщины королевства рыдают у ног захватчиков, а мужчины вопиют: где же братья, обещавшие в Торуни помощь и поддержку? Где же мечи и копья, столь дерзко потрясаемые тогда? Самые мудрые, бывалые воины, сражавшиеся за других правителей в чужих землях, знающие обычаи союзов, говорят им: «Держитесь. Терпите. Друзья собирают силы, друзья придут». Но даже испытанные рыцари теперь засомневались.

Готфрид медленно обвел взглядом собравшихся, едва ли встревоженных его гневной речью. В их глазах ясно читалось: ты, парень, всего лишь человек, пусть и с Великим мечом.

Из глубины сознания вдруг вынырнуло: это же чужие слова! Продуманные, сказанные много лет назад Оберсом Леком на подобном совете, а теперь всего лишь подхваченные и переведенные. Хоть сам не верил и толком еще не ощутил, но Готфрид уже становился кем-то гораздо могучее простого смертного — тем, кто вобрал опыт и знания множества человеческих жизней. Оставалось только научиться заглядывать в память убитых, черпать учение из нее.

Кимах Фольстих, на чьи плечи юноша поспешил взвалить вину за беды Гудермута, предводительствовал собранием — ведь и войска встретились на его земле, в Бильгоре, и союз держался в большой степени на нем. Кимах встал, выждал паузу в разгневанном ропоте и заговорил — тоже на древнепетралийском.

— А ты кто, явившийся к нам незваным и взявшийся судить королей?

Быстро он опомнился! Его ответ успокоил и прочих, посмотревших на Меченосца уже не со страхом, а с негодованием. Один же из орденских магистров, тучный мужчина в красных одеждах, глядел на зачарованный клинок со страстью, почти непристойной.

— Мой слуга расскажет, — обронил Готфрид, упершись взглядом в толстяка.

Вот так было и с Туреком Арантом: наивернейшие, наинадежнейшие соратники равно жаждали завладеть мечом. Воин пережил множество покушений, попыток кражи. Он не доверял никому, кроме Рогалы, и это в конце концов его погубило.

Гном ответил королю с презрительным фырканьем. По его мнению, бильгорцы просто убивали время. Затем коротышка подошел к низенькому столу рядом с колдуном, пожиравшим глазами Добендье, отпихнул какую-то женщину, уселся на пол, цапнул кусок жареной курицы и принялся поедать. Толстяк побагровел.

Тайс, сверхъестественно проницательный, точно выбрал мишень для оскорблений — магистра Красного ордена Гердеса Мулене, самого злокозненного и жестокого за всю историю Братства. О его высокомерии и коварстве ходили легенды, а слухи об интригах и расправах, передаваемые главным образом шепотом, разносились по всему Западу. Враги из Красного ордена, пытавшиеся встать на его пути, умирали жуткой смертью. По-своему Гердес Мулене был столь же амбициозным, как миньяк Вентимильи, хотя слабее и разумом, и душой. Принести те жертвы ради власти и силы, какие принес Алер, Гердес не смог. Маг он был не блестящий, зато умел понудить талантливых и сильных, хотя и не столь корыстных, волшебников колдовать за него. И не прочь был присвоить чужие лавры.

В Братстве оставалась последняя ступень власти, еще не завоеванная Гердесом, — главенство над всеми пятью орденами. Никто, а в особенности нынешний Верховный магистр Клуто Мисплер, не сомневался: Мулене твердо решил занять высший пост. Но правитель Андерле Эльгар был другом и соратником Мисплера. И тот и другой обитали в древнем Сартайне, имперской столице с незапамятных времен. Эльгар — в своем дворце, Клуто — в Высокой Башне, огромном роскошном замке, символе и средоточии силы чародеев. И двор правителя, и Высокая Башня давно приготовились к отпору, но Гердес всех озадачил. Он вдруг вовсе отрешился от амбиций, предался роскоши и теперь отзывался о господстве над орденами с презрением и насмешками.

Ухватив нож, Тайс Рогала подцепил кусок посочней прямо с тарелки толстяка. Тот потянулся к нему, и тут гном всадил лезвие в стол прямо меж полных пальцев.

— Эй, куда полез?

В ответ — ни звука. Готфрид ухмыльнулся. Умеет же нахамить!

Офицер в форме Андерле расхохотался и приветливо кивнул, когда юноша посмотрел в его сторону. Император Эльгар Четырнадцатый недолюбливал Гердеса Мулене, заглядывавшегося, по слухам, и на его трон.

Великая мечта еще жила в Сартайне. Там по сю пору верили, что когда-нибудь золотой век вернется. Да и в сердцах большинства власть имущих греза эта не гасла. Престол оплетали несчетные интриги, рожденные надеждой породить новую сильную династию и добиться былой славы.

— Так где же союзники, обещавшие столь много и громко? — проревел Готфрид во всю глотку.

Он еще надеялся, что свары, склоки и личные счеты могут быть забыты перед лицом общего врага.

— Господин Меченосец, две когорты Олданской гвардии сейчас в Катише, — любезно ответил имперский офицер и улыбнулся, видя ошарашенные лица участников совета.

Олданская гвардия, названная так потому, что в древности правители набирали в нее северных варваров, служила ударной силой Андерле, ее лучшим войском. О свирепости этого подразделения слагали легенды, его мастерство повсюду уважали. Хотя империя и ослабла, соседи редко с ней задирались.

— С когортами четверо наших магов, — добавил представитель Синего ордена. — Немного, конечно, но командует ими сам Хонса Эльдрахер.

Мулене вскочил.

— Господа! Что за обман, что за коварство! — яростно заревел он, потрясая брылами.

Толстяк дергал руками, будто страус — культяпками крыльев. Рогала в потешном ужасе попятился к Готфриду. Мулене был то еще пугало. Он разразился длиннейшей филиппикой, проклиная императора и Синий орден за самовольное и преждевременное вмешательство.

— Верховный-то магистр из «синих», — прошептал Готфрид Рогале. — А Хонса его зять и преемник. Потому-то главы Братства и нет здесь.

Рогала кивнул.

— И, как ты говоришь, император с Мисплером хотят толстяка поддеть?

— Не знаю. Наверное. — Готфрид пожал плечами. — Коли «красный» маг скажет: «Черное», «синий» наверняка скажет: «Белое».

— О, как завелся. — Гном ухмыльнулся, глядя на Мулене. — За живое задело, не иначе.

— Хонса — законный наследник магистрата. Если с Клуто чего случится, он станет Верховным. Гердесу это не нравится, а что поделать? Ему с Эльдрахером лучше не задираться, тот — сильнейший колдун из всех известных Братству.

Рогала задумчиво кивнул, не глядя на пышущего толстяка, но всматриваясь в лица совета. Интересно, что он в них разглядел?

— Это войско увязло в политике. — Последнее слово Готфрид процедил, будто ругательство. — Они дождутся, что Алер разотрет их в пыль, и подохнут, вцепившись друг другу в глотки.

— Думаешь, если б не политика, Катишу повезло бы больше?

— Нет. Но ведь никому нет никакого дела до Гудермута! Этот союз для них — повод свои дела утрясти!

— Парень, а чего ты ожидал?

— Миньяку это точно на руку. Уж он своего не упустит!

— Дурак будет, если упустит, это точно. А он не дурак. Он выждет, посмеиваясь, не нарушая границ, пока эти клоуны наиграются судьбой Гудермута. Они еще пожалеют, вот увидишь. Развалят коалицию, и тогда Алер ударит. Знаешь, человеческие глупость, жадность, недальновидность и слабость поразительно предсказуемы.

— Но это не повод людьми швыряться, словно пешками, — запальчиво возразил Готфрид.

— Ты серьезно? — Гном недоуменно посмотрел на него. — Так ты и вправду столь наивен? Однако легко ж тебя задеть!

— Еще бы! — отрезал юноша, свирепо глянул на собеседника и вдруг, перебивая «красного» магистра, заорал: — Довольно! Договор заключен! Если Мулене с присными хочет его разрушить ради собственной выгоды, пусть так и скажет! Если вы, все прочие, намереваетесь использовать союзника в качестве разменной пешки, признайтесь в этом! Хватит лицемерить! Покажите себя! Объявите бевингловское соглашение пустышкой и слушайте проклятия умирающих, пока вентимильские бригады топчут ваши нелепые мечты!

Рогала испепелял Готфрида взглядом: дескать, зачем дрова ломать? Да не ссориться с ними нужно, а аккуратно подвести к выгодному решению и заставить его принять. Но откуда ж парнишке знать? Зухра планами с инструментом не делится.

Кое-кто зааплодировал, а Каргус Сканга, король Мальмберге, ответил:

— Меченосец, пущенная тобою стрела не пролетела мимо. Хотя слова твои мне кажутся дерзкими, а твой спутник — неотесанным хамом.

— Хамом? — взвизгнул коротышка, топнул ногой и ухмыльнулся, снова чувствуя на себе всеобщее внимание. — Да, я не из вельмож и ростом кое с кем не потягаюсь. Но неужто хамство — свойство сословия? Неужто у великих и знатных своя вежливость, невнятная нам? А может, благородство — жестокий обман, внушенный нам, низшим, такими, как он?

Рогала ткнул пальцем в Мулене.

— Вполне вероятно, — ответил Сканга, ухмыляясь почти по-гномьи. — Когда я вижу его на советах, так и думаю. Что же касается нынешних дел, полагаю, ошиблись мы в Торуни. Не в том, что основали союз, а в том, как его устроили. Меченосец, мы согласились действовать только при единодушном согласии всех членов. Само собой, теперь решение в руках интриганов, любящих поудить в мутной воде.

Каргус, скривившись, посмотрел на Мулене, чтобы исчезла даже тень сомнения в том, кого он имеет в виду.

— Интриганов? — вскричал Гердес. — Ты смеешь изобличать других, когда твой кузен всего месяц назад захватил жилище «красных» в Дарсине и казнил трех братьев? Устыдись!

— Это к делу не относится! — огрызнулся Сканга.

— Сиди смирно, толстяк! — заорал Арн Тетро. — Если ко мне явишься, с тобой то же самое будет! Я воров вешаю, не разбирая званий!

— Вы отвлекаетесь! — взвизгнул Мулене.

Спор снова зашел в тупик. Магистр явно проигрывал. Неприязнь к нему росла на глазах, совет разразился криками и угрозами.

— К чертям эту свинью жирную! — перекрыл гомон голос Тетро. — Из-за него мы три дня даром глотки рвем!

Конечно, вряд ли один Гердес был в этом повинен, но сработал закон толпы, и толстяк мгновенно превратился в козла отпущения. Он и багровел, и слюной брызгал, и за сердце хватался, и обличал, и угрожал — без толку. Чем более магистр изощрялся, тем глупее выходило.

Готфрида вдруг осенило: исход-то давно всем ясен. Игра идет за выгодную позицию, за преимущество. Вмешательство Меченосца, его гнев и скорбные речи — как с гуся вода.

Мулене сдался далеко не сразу. Битый час он витийствовал, нападал, отступал, контратаковал, прежде чем покориться неизбежному, и тогда Готфрид понял: магистр хочет войны не меньше других, но искусно выторговывает поблажки взамен на согласие. И последнее слово осталось за ним. Толстяк ткнул дрожащим пальцем в Готфрида и возопил с волнительной дрожью в голосе:

— Предупреждаю! Если мы примем оружие, оно обернется против нас! Это хуже, чем ухватить гадюку!

Рогала кивнул, будто признавая его победу. Когда поднялся посланник императора, гомон стих.

— Господа! Магистры! Представители стран и земель! Решено, мы — выступаем! Как договорено, я командую полевой армией. Предлагаю временную меру, призванную обеспечить согласие в действиях союзников перед лицом неумолимого вероломного врага, которому лишь на пользу наши постоянные раздоры. До тех пор пока угроза с востока не минует, давайте признаем верховенство Сартайна, встанем под один штандарт, как жители Андерле в прошлом! Пусть вентимильская напасть разобьется о монолит праведного гнева!

По совету побежали смешки и презрительный шепоток. Еще чего! Дай Эльгару власть, так он ни крошки не вернет, при угрозе с востока или без. Готфрид предположил, что, высказывая идею, посланник лишь исполнял повеление правителя и сам едва ли верил в возможное объединение.

— Андерле умерла, — ко всеобщему изумлению объявил Рогала. — Твоя империя — призрак, который никак не успокоится в могиле. Правда, для некоторых — на диво удобный. А Вентимилья — не призрак, не выдумка политиков. Есть тут дураки, полагающие, что миньяк ограничится Гудермутом? Если есть — выходите. Я вас прикончу по-быстрому, чтоб остальные смогли делом заняться.

— Для тебя, фигляр, у меня припасена неполитическая новость, — пробурчал король Калкатерры Арн Тетро, кузен правителя Мальмберге. — Утром пришло известие от нашего агента: у Алера помимо Нероды, тоалов и колдунов теперь есть ведьма, способная к лунному волшебству. Она из Гудермута, сильная, хотя и нетренированная. Теперь у врагов два чародея, обладающих магией стихий. И что мы выставим против? Мнимую поддержку Зухры? Ордены, предающие всех и вся? Я скорее миньяку поверю, чем кому-то вроде Мулене или Эллебрахта. Тот, по крайней мере, просто приходит и говорит, чего хочет.

Готфрид припомнил: кажется, Эллебрахт — представитель «синих», родственник императора, тесно связанный с Мисплером и Эльдрахером. Гердес поднялся, протестуя, но короли его оборвали, не стесняясь в выражениях.

Колдунья из Гудермута? Изменница? После всех ужасов, учиненных миньяковой солдатней, — невозможно поверить.

— Кто она?! — возопил Меченосец.

Должно быть, беззубая карга, бабка из сермяжной деревеньки, готовая отомстить хозяевам за мнимые обиды.

— Вентимильцы зовут ее ведьмой из Касалифа.

Ведьма из Касалифа? Да не может быть! Неужели Анье? Она, кому еще… Миньяк наверняка забрал из замка несколько пленных, но, как ни крути, под описание подходит только она.

Готфрид погладил рукоять меча, чтоб успокоиться. Сестра. Точно, она. Жило в ней что-то злое, черное. Предательство для нее — пара пустяков.

Анье всегда хотела слишком многого и никогда не понимала слова «нельзя». Правила и законы были помехой для всех, кроме нее, обожаемой и единственной. А враг-то не поскупится на награду да еще наобещает с три короба. На самом деле не так уж это и странно. Эх, Анье, Анье…

Но все же как забыть то, что сотворили с твоей семьей? Она смогла бы, несомненно. Девушка всегда жила только «сегодня» и «сейчас», помнить ничего не желала и вовсе не думала о последствиях текущих дел.

Юноша овладел собой: незачем показывать этим людям, кто он и откуда явился. Тяжело, гнусно. Если б не успокаивающая гладь клинка да Рогала, ошарашивший совет требованием немедля созвать ордены и раздавить изменницу, ведь не справился бы. Гном, узнавший многое о жизни Меченосца, выводы сделал быстро и закатил пламенную речь, отвлекая на себя всеобщее внимание. Если б Готфрид не был так поглощен собой, пожалуй, и удивился бы, с чего гном так неистовствует.

— Там же великий Эльдрахер, — буркнул Мулене. — Пусть и справляется!

Все согласились, Рогала только пожал плечами.

Совет принял решение, и Готфрид получил то, чего так яро добивался. Войско пойдет в Гудермут. Но толку? Получается, он сам подтолкнул войну к единственному близкому человеку. Смешно. Плаена бы точно развеселила подобная ухмылка судьбы. Бедный учитель! Хлипкий огонек, светляк, попавший в ураган и мгновенно угасший.

— Благородные господа, время обговорить условия, — объявил Рогала. — Зухра желает знать, чем ее отблагодарят. Великий меч служит не даром!

Тут совет споров не затевал, а единодушно согласился с Кимахом Фольстихом, заявившим:

— В ловушку нас не заманишь! Того, что ты в прошлом проделал с Андерле, здесь не выйдет!

— Значит, так тому и быть, — кивнул гном.

Он поднялся и пошел прочь. Поколебавшись мгновение, Готфрид поспешил следом. И с чего это Тайс вздумал спину казать? Тут еще говорить и говорить, спрашивать, решать.

— Все это не имеет для нас значения, — отрезал Рогала. — Мы войны хотели, войну получили. Нам достаточно.

В голове роились тысячи вопросов, но когда полезли наружу, гном их тут же пресек.

— Не торопись, короли еще явятся. Ведь как они размышляют? Нельзя допустить, чтоб Добендье на вражью сторону перешел.

Как это — на вражью сторону? Невозможно, немыслимо! Откуда у гнома мысли-то такие? Вроде и видит то же самое, и слышит, но соображает совсем иначе. Хотя скажи кто часом раньше, что Меченосец может к миньяку переметнуться, оскорбился бы. А сейчас, пожалуй, и подумаешь. Ведь одна кровь с Анье, кровь предателей. И Турек Арант не знал верности.

— Выждем тут, пока войско не двинется, — пояснил Рогала. — Отдохнуть нужно. И поесть на дармовщинку. Ты далеко не отходи и не верь никому, что бы они ни говорили. И не надейся, что ты в безопасности. Мулене — не единственная гадюка в этом клубке.

Когда они вернулись в шатер, гном достал перо и чернила.

— Давай-ка прикинем, что к чему. В сложном мы положении. Кто у нас на доске? — Коротышка проворно набросал на листе колонки имен. — Я заметил четыре основные группировки. В центре первой — Кимах Фольстих, гостеприимный наш хозяин.

Голос Тайса так и сочился ядом — очевидно, пристанище и кормежка достаточно щедрыми ему не показались.

— Угу, — согласился Готфрид, глянув на крайний столбик. — У него половина союза в родне. Бафон Бохантина, Форстен из Тортаторе, Дослак из Файфенбруха, Данзер из Араны — все под рукой Кимаха. Правда, у Форстена и Данзера жены из дома Сканги, но, по слухам, Данзер — подкаблучник.

— Сканга во главе второй колонки. Он да еще тип, оравший про ведьму.

— Это Тетро, Арн Тетро. Про него говорят: смутьян и драчун. Каргус Сканга на троне всего пару лет, он пытается покончить со старым обычаем грызться за богатые города и земли. От Тетро в этом помощи немного.

— Лишние подробности оставь при себе, — оборвал его Тайс. — Еще два столбца — император и Братство. Синие заодно с повелителем, оставшаяся горстка — с Мулене. А прочие, кажется, вообще в политику лезть не хотят.

— Синий орден на совете представлял Богдан Эллебрахт. Он родственник Эльгара, тесно связанный с Мисплером и Эльдрахером. Про Желтую, Белую и Зеленую ветви мне особо сказать нечего, кроме того, что они якобы верны прежним идеалам Братства.

— Сынок, ты подтверждаешь мое излюбленное наблюдение.

— Какое же?

— Всякому известно об окружающих куда больше, чем он подозревает. Теперь я хорошо представляю игроков, фигуры и их планы. А вот мотивы — тут темновато. С ними всегда беда: люди и сами толком не разумеют, чего хотят.

— Это как?

— Сам подумай: даже если ты понимаешь причины своих поступков, разве всегда они истинные? Разве всегда самому себе признаешься, что тебя на самом деле подвигло? Вряд ли. Вот так и с имперским воякой, бравым стариком. Думаю, Андерле сыграет во всей этой заварухе роль куда важнее, чем видится сейчас.

— Я не слышал, чтоб его звали по имени или по титулу, но он точно не сам правитель. По слухам, Эльгар такой толстый, что из дворца выбраться не может.

— Попробуй припомнить, кем он может быть.

Готфрид не смог. Плаен почти не рассказывал о современном положении великой когда-то державы. Разве что обозвал ее однажды чахлым отголоском прошлого, витающим в фантазиях и отчаянно пытающимся продержаться в безжалостном, коварном настоящем.

— Присматривать нужно как раз за полководцем и за Мулене, — рассудил гном. — Толстяк интриган, но мелкий, предсказуемый, опасный только для неосторожных. А вот старик… Кто он, почему, зачем — ничего не пойму… Это еще что?

Рогала дернулся, прислушиваясь, чуть ли не ушами зашевелил, затем прошептал:

— Бери меч!

— В чем дело?

Коротышка постучал себя по уху.

Теперь и Готфрид уловил осторожные шажки. Шатер окружили. Подошли со всех сторон, перерезали растяжки, и купол начал заваливаться.

Юноша ударил — завертел клинком, рассек материю, высвобождаясь из ловушки. Выпад — и Добендье скосил двоих, остальные разбежались.

— Стремительно и мощно, — отметил Рогала. — Как раз по мне. Учишься, парень. Как думаешь, кто их послал?

— Так открыто, средь бела дня? Они и сами вряд ли знают. Эй, ты где?

Гном исчез. Только тут и там мелькало меж палаток нечто волосатое — Тайс ретиво преследовал нападавших.

Не обращая внимания на зевак, Готфрид подтащил убитых друг к дружке и принялся чинить шатер. Дурацкая затея! Притом еще приглядывал, чтоб никто не наложил рук на трупы: обыскать их следовало без постороннего вмешательства.

«Скоро думать по-гномьи начну, подозревать всех и каждого», — мысленно заметил юноша.

Послышался лязг доспехов — Готфрид резко обернулся, но тут же потупился в смущении, завидев посланцев императора. Он-то думал, Мулене первым явится.

Толпа зевак растворилась, и Меченосец принялся осматривать тела, едва ли надеясь найти что-либо полезное.

Само собою, ничего. У обоих — лишь золотые монеты бильгорской чеканки. Теперь известно, что заплатили очень хорошо, но вот кто? Вряд ли бильгорец — кто ж себя подставит?

— Несчастный случай? — осведомился имперский вояка.

Готфрид огляделся: солдаты окружили, стали кольцом спинами внутрь. Защищают? Или наоборот?

— С этой парочкой? Да.

Как легко слетели с губ последние слова, а ведь он людей убил. В самом деле, привыкаешь.

— Это торуньские бандиты, переодетые воинами.

— Что произошло?

Готфрид рассказал.

— Понятно. Значит, началось уже. Они за мечом приходили. Быстро, однако.

— Их про запас держали, — пояснил юноша, копаясь в обрывках чужой памяти. — Для покушения, но для другого. А чего они от меня хотели, понятия не имею.

Нападавшие и сами не ведали. Главарь, наверное, знал, но ему повезло удрать. Может, их и послали затем, чтобы Рогалу отвлечь и поговорить с Меченосцем наедине? Невероятно, но вдруг? Готфрид посмотрел в глаза старику, проверяя догадку, но лицо у того было абсолютно непроницаемое. Что ж, попытка не пытка, попробовать все равно стоило.

— Я знаю, кого вы представляете, — вновь заговорил юноша. — Но кто вы, мне вспомнить не удалось.

— Йедон Хильдрет, граф Кунео, командир Олданской гвардии и глава имперского генерального штаба.

— А, я мог бы и догадаться. Бывший наемник. Битва при Авеневоли и прочие подвиги. У вас теперь графский титул? Вы замечательно продвинулись. Да, мне следовало бы и самому додуматься.

Йедона Хильдрета, сильнейшего полководца Андерле, знали по всему Западу — и побаивались. Готфрид поразился собственной наглости. Не иначе меч дерзости прибавляет.

— Конечно, кого же еще мог послать повелитель? — добавил юнец.

— Держава награждает верных слуг, — улыбнулся Йедон столь же задорно, как при осмеянии Мулене на совете.

Готфрида кольнуло неприятное подозрение: собеседник без труда угадывал его мысли. Если верить слухам, Хильдрет вполне мог подослать убийц, однако не столь расточительно и бездарно. Это стиль красного магистра. Граф действовал бы искусней, осторожней, чтобы ни в коем случае не запятнать чести империи. Он душой и телом предан своему господину и пламенно верит в могущество Андерле. Говорят, Йедон — вероятнейший преемник Эльгара.

Престол в Сартайне не переходил от отца к сыну. С незапамятных времен властители Андерле выбирали наследника сами, обычно при одобрении жителей столицы. Если согласия не было, город раздирала смута до тех пор, пока сильнейший вожак не садился на трон и не усмирял дерущихся.

— Теперь ты знаешь, кто я, — ответил Хильдрет и улыбнулся — будто из вежливости после неудачной шутки. — Так и ты назовись.

— Простите, сир?

— Сынок, сам посуди: явился с вражеской стороны, да еще с мечом, который лучше б не вытаскивать на белый свет. А вдруг ты агент врага? Откуда нам знать? Может, недавняя битва на границе — лишь искусный розыгрыш.

Готфрид хотел возразить, но понял, что Хильдрет прав. На что союзникам полагаться? На его с гномом слова? Речам Рогалы с незапамятных времен нет никакой веры.

— Лично я на твоей стороне, пусть и нет доказательств твоей искренности. Но что это меняет? Практически ничего. Меня другое тревожит. Твое выступление на совете доказало лишь то, что ты совершенно не разбираешься в происходящем к западу от Гудермута. Очевидно, политика тебе едва ли доступна, однако ты посмел отчитывать королей и высмеивать глав Братства, даже не понимая, о чем говоришь. Сынок, я сильно сомневаюсь в твоем уме. И даже в том, что он твой, а не гнома Рогалы. Кто ты — новый Грелльнер? Турек Арант?

— Я — то, что вы видите, граф. Тайсу я тоже не понравился. По правде, он расстроился куда сильнее меня при первой встрече. Да, я наивен, меня ни политике, ни прочим премудростям не учили. Не по собственной воле я стал Меченосцем — и в мыслях не было!

— Равно как и у Турека Аранта.

— Но я не хочу идти его дорогой. Граф, я знаю древние сказания. Мой путь будет благородным, — заверил юноша и вдруг добавил, поддавшись мгновенной слабости, прикосновению страха: — Конечно, если Зухра пожелает.

— В том-то вся и суть.

— Мне бы хотелось, чтобы было иначе, но что сделаешь?

— Кажется, ты неплохой парень, и потому я скажу тебе, твоему гному и Зухре, если она слушает: Андерле не позволит снова уничтожить себя.

Готфрид улыбнулся, но не стал возражать: империя теперь слишком слаба для угроз.

— Граф, давайте не будем ссориться из-за того, что только может случиться, — ответил он. — У всех нас слишком много насущных бед, не время тревожиться о воображаемых. Не беспокойтесь о Добендье.

— Но я обязан, сынок, я обязан. За ним числятся сотни страшных дел.

— Да, конечно, — подтвердил Готфрид с деланым равнодушием. — Но надеюсь, на этот раз будет иначе.

— И с империей тоже?

— Империя — это запоздалый сон. Я не верю, что она возродится на моем веку. Да мне и все равно, моя забота — Гудермут.

Готфрид мысленно поздравил себя за столь уклончивый и гладкий ответ.

— Ну что ж, пусть так. До поры до времени.

Граф пронзил юношу взглядом, подозвал солдат и направился к середине лагеря.

Тут же появился Рогала.

— Отлично, парень! Быстро учишься.

— А я думал, ты…

— Я уже вернулся.

— Так почему…

— Не вмешался? Хотел посмотреть, как сам справишься. Неплохо, надо сказать. Поди поспи теперь, ночью придется караулить. Эти типы с одного раза не понимают. Давай-ка я приберу тут. Ведь для того оруженосцы и нужны!

Солнце не успело склониться к западу, как Готфрида разбудила перебранка. Один голос, сварливый гномий, второй — незнакомый, тихий, слов не разобрать. Рогала влез в починенный шатер.

— В чем дело? — спросил Готфрид.

— Пришел посланец от Гердеса Мулене: старый жиряк зовет нас к себе. Требует нашего присутствия, надо же. Что ни говори, а нервы у него крепкие!

— И как ты ему ответил?

— Хочет поговорить — пусть сам приходит. Он знает, где нас искать.

— Кажется, ты кое-чего еще добавил.

— Само собой! — рассмеялся оруженосец. — Прочие хоть вежливо обращались, а этот…

— Какие прочие?

— Приходили почти все, кто есть в лагере. Много очень интересных предложений, и у каждого, конечно, своя выгода на уме. Можно подумать, они про Вентимилью и не слышали вовсе.

— Грустно, правда?

— Иногда думаю, богам стоило бы искоренить все нынешнее человечество и начать сначала. Ладно, ночь уже близко. Ложись, а то не выспишься.

Готфрида разбудило осторожное касание: чья-то ладонь прикрыла рот.

— Началось! — прошептал Рогала.

Уже стемнело. Столько проспал — наверное, устал и вправду здорово, и призрак не тревожил. Как только гном сумел почуять опасность заранее?

Оба выползли из растерзанного шатра и спрятались в груде дров неподалеку. В лагере было тихо, костры чуть тлели. Кричали ночные птицы, перекликались сверчки; быстрые облака то и дело закрывали луну.

Ожидая, Готфрид размышлял о себе — оценивал, судил. Он изменился: стал увереннее, сильнее и решительнее, поверил в то, что есть способ обуздать судьбу и управлять ею. С Неродой следует разобраться — за ним ого какой должок. Юноша вспомнил Анье — нельзя оставлять девушку. И все же как она могла скрыть свои магические способности от него, самого близкого человека?

Может, он вовсе и не знал сестру? Думал, что знает, обманывал себя. С другой стороны, она точно не смогла бы прятать силу — очень уж жадная и взбалмошная. А если не Анье, то кто же эта ведьма из Касалифа?

Перед внутренним взором всплыло детство, веселые безоглядные годы игр, наивных радостей и сильнейших мук совести из-за сестры. Ему постоянно приходилось решать: рассказывать ли про ее выходки. Однажды десятник донес отцу на Анье. Уже забылось, что именно произошло, как девочка напроказила, но вскоре стражник онемел. Никто не понял почему. А в другой раз…

— Идут! — шепнул Рогала.

Вынырнув из недр памяти, Готфрид глянул за поленницу: люди с оголенными мечами крались к шатру. Ладонь легла на рукоять Добендье.

— Не стоит. — Гном предостерегающе тронул юношу. — Выждем. Они глянут, что никого нет, и к хозяину побегут.

Не найдя добычи, убийцы отошли — организованно, тихо. Войско собиралось выходить на рассвете, лагерь зашевелился, и выследить наемников оказалось непросто. От шатра к шатру, от человека к человеку — один входит, другой выходит, чтоб донести дальше известие о неудаче, или просто спешит по делам?

— А они не дураки, — пробормотал Рогала. — Умеют с толку сбить.

Вдвоем все же управились и кое-что выяснили: след оборвался у жилища Гердеса Мулене.

— Мы с ним еще посчитаемся, — пообещал гном угрюмо. — Только выждем немного. А пока нам с войском двигаться надо.

— Я думал, здесь мы их и оставим.

— Ввязываться в драку не будем, но со стороны посмотрим.

Младшие офицеры заголосили раннюю побудку, и лагерь закопошился растревоженным муравейником.

Хонса Эльдрахер разгромил вражеское войско подчистую, едва ли спасся хоть один вентимилец. Слух об успехе разнесся по западным королевствам, вселяя надежду. Однако мудрецам известие о пробуждении Великого меча радости не принесло. Добендье всегда предрекал скверные времена.

Но радость победы при Катише омрачилась исходом битвы у границ Бильгора. Там Невенка Нерода и тоалы склонили чашу весов в свою сторону. Чародейство миньяка и его генерал-магов уткнулось в колдовство Братства, и исход схватки решили мечи, копья и упорство воинов. Сражение превратилось в нелепую мясорубку, соревнование на выносливость. Йедон Хильдрет, граф Кунео, мог бы переломить ход боя, но правители союза отказались подчиниться единственному настоящему полководцу во всей армии.

Невенка и мертвые вожди ударили в стыки между соединениями королевств. К закату монаршей спеси изрядно убыло, даже твердолобые поняли, что к утру союз будет разгромлен. Вот тогда политики и побежали к Хильдрету за спасением. Тот поступил, как при Авеневоли. Он разбил лагерь, развел костры, а после заставил усталое войско отступить в Бильгор и засесть на торуньском тракте — там, где лесистые северные склоны Беклаваца упирались в зловонные непроходимые Копровицкие топи. Дорогу стерегли, угнездившись на базальтовых утесах, древние обветренные замки. Крутые горы Беклаваца густо поросли кустарником. Силы куда меньшие, чем недобитое войско графа Кунео, держали эти теснины против орд куда многочисленнее вентимильских.

Алер действовал нерешительно. Он пошел за отступающими, но не решился оставить Эльдрахера без присмотра. Хвастовство оказалось напрасным, а вместе с крушением надежд пошатнулась и уверенность.

Миньяк проиграл и там, и здесь. Быстрый, решительный удар позволил бы прорваться к Торуни и покончить с единством коалиции. Вместо этого он стал лагерем у подножия хребта и, пытаясь выманить Хильдрета из укрытия, послал за подкреплением. Западные короли тоже снарядили гонцов.

Готфрид же ушел далеко от полей сражений. Он бродил в одиночестве и злобе, проклиная себя за неумение совладать с мечом. Скитался, избегая и союзников, и вентимильцев. Юноша украл лошадь и стал окольными путями пробираться на запад. Сперва он вез тело Анье с собой в фамильную усыпальницу, но вскоре труп начал разлагаться. Готфрид похоронил сестру близ Хербига и поплелся дальше, сам не представляя, куда направляется и зачем. Да и неважно было. Главное, двигаться — подальше от отчаяния, от места, где предал и пролил родную кровь. От боли не убежишь, но ее можно приглушить, оцепенить усталостью.

Готфрид не заметил, как пересек границу Гревнинга. Под властью Вентимильи все земли стали одинаковыми, хотя дальше к востоку местность казалась ухоженнее, здоровее.

Теперь юноша все чаще и дольше размышлял о Туреке Аранте, лучше его понимал. Тот тоже погубил близкого человека: в самом начале пути Меченосца он заколол мать.

Если б лучше знать историю Добендье! Все, что теперь о нем известно, пришло от имперских школяров, скрупулезно отобравших нужное и спрятавших неприглядное, прикрывших древнюю кровавую быль романтическим флером.

Может, убийство родни — посвящение, ритуал, призванный оторвать Меченосца от земных привязанностей? Знал ли Рогала заранее, что произойдет? Подозрение едкой отравой вцепилось в рассудок, принялось его грызть. Нельзя верить ни гному, ни Зухре, ни, прежде всего, самому себе.

В конце концов решимость оформилась и окрепла. Гнев сосредоточился, обозначилась цель. Нужно избавить мир от зла, подобного Добендье. И Нероде. И тоалам.

Громадный воздушный замок, сверхзадача. Вдруг подумалось, что дорога-то к ней выстлана непролазными терниями, и ведь уже ступил на нее, убив Анье. Чужие души бормотали, мямлили, подсказывали: а вдруг Турек рассуждал сходным образом? Он же всегда выступал на стороне слабых.

Каждая мысль, каждое решение подталкивали к одному вопросу: так ли поступал Арант? Может, все предопределено, расставлено и предписано таинственной Зухрой?

И откуда начинать движение к избранной цели? Сильнейшие мира сего собрались на западе, так пусть спокойно уничтожают друг друга. Следует выждать, а после приняться за триумфатора. Сомнений нет, в конце концов победит миньяк. Раскопки принесли ему непомерное преимущество в чародействе и силе. Бой с Алером неизбежен, но нужно улучить момент его слабости.

Мрачная тень, некогда населявшая тело вождя, оставалась рядом. Готфрид чувствовал ее, внимательную и терпеливую, где-то за левым плечом. Больше она не пыталась завладеть его душой. Уцепилась за край рассудка, перепуганная и отчаявшаяся, неспособная занять чью-либо плоть без помощи своего господина. Готфрида страшила ее покорность. Бессмертное способно ждать вечно. Но когда призрак вдруг оживлялся, юноша чувствовал: тот тоже караулит его в надежде на слабость. Когда-нибудь Готфрид забудется, потеряет бдительность. И все же чем именно дух тоала испуган? Он притих после боя с Анье. Неужели впечатлился мощью Меченосца?

Проходили дни и недели. Путник уже забрался в земли, освоенные вентимильскими крестьянами — народом упорным и суровым, куда настойчивее и честолюбивее гудермутского люда.

Крепло подозрение, что от Рогалы отделаться так и не удалось. Не раз Готфрид различал вдалеке едва заметный силуэт всадника. Он устроил засаду, но напрасно. И неудивительно: гном всегда чуял беду заранее.

Юноша решил просто не обращать на него внимания. Должно быть, Тайсу, неразрывно связанному с мечом, приходится помимо воли идти следом. Присутствие оруженосца подтолкнуло наконец к осмысленным действиям, и Готфрид развернулся на восток, будто стрелка компаса. Из Гревнинга он отправился в Родегаст, затем в Сильяву и Горзух, мелкие королевства наподобие Гудермута. По пути лишь изредка встречались вентимильские колонисты. В Горзухе освоение территории уже шло полным ходом, на месте разрушенных городов вовсю росли новые.

Путь преградили горы Ниргенау. За их снежными пиками и суровыми перевалами лежала Вентимилья.

Перебраться оказалось непросто. По всем пригодным дорогам непрерывной чередой тянулись пополнения — толпы радостных юнцов, жадных до славы и добычи. Многие были моложе Готфрида, они напомнили ему братьев, а заодно и прежнего нелепого паренька, мечтавшего о войнах и подвигах.

Боль стиснула сердце. Все, детство кончилось. Теперь впереди — одиночество. Никого и ничего, только кровь последней из собственного рода на руках.

Долгими неделями скитаний Меченосец не только раскаивался да угрызался, но и учился вызывать, читать, усваивать памяти жизней, выпитых Добендье. Так он разведал об окольных путях, редко навещаемых миньяковой солдатней. Позаброшенным тропам пробрался к Камеро Мараско, скалистому пику, отмечавшему крайнюю восточную точку древнего Андерле и крайнюю западную — нынешней Вентимильи. С исхлестанных ветрами снежных склонов можно было увидеть старинную многоярусную твердыню Ковинго о трех башнях розового камня, запиравшую перевал Карато. Там Турек Арант убил слепого Кашона, когда Война Братьев лишь разгоралась. У крепости древнее свирепое колдовство выщербило перевальный гранит. И тысяч лет оказалось мало, чтобы изгнать из этих мест жуткую память о роке, обрушившемся на калеку.

Предшественники Алера отстроили замок, не уступавший Ковинго в древности. Готфрид коснулся меча и понял: клинок помнит. Тогда кровь лилась рекой, Добендье напился вволю.

Зарубив Кашона, Арант на год ушел на восток. Грелльнер тем временем раздул вражду, науськивая, сводя на нет все попытки примирения Близнецов. Турек вернулся на Карато другим человеком. Чем он занимался все это время, осталось тайной, но он больше не был молодым героем. Он стал Меченосцем, одиноким убийцей без дома и друзей — не человеком, но стихийной силой.

С неумолимой яростью он преследовал и умерщвлял колдунов и одной, и другой стороны, едва ли прикидываясь чьим-то союзником. Легенда о Туреке родилась после его возвращения на Запад меньше чем за год. С высоты столетий она кажется историей многих лет, ибо невозможно успеть столь многое за столь короткий срок.

Арант не дожил до двадцати, и его гибель приписали гному.

Готфрид посмотрел на розовый гранит башен и вздрогнул, но не от холода. Снова судьба ведет его по следам Турека, выжженным, врубленным в мир. И куда — не к подобной ли участи?

За левым плечом послышался тихий смешок. Готфрид мгновенно развернулся, схватившись за эфес — ничего. Должно быть, тоалов дух. Он совсем забыл про назойливого мертвеца. А ведь тот мог и воспользоваться его растерянностью, влезть внутрь, захватить. Юношу передернуло, и невидимый спутник снова хохотнул.

Меченосец сплюнул в сердцах, потер замерзшие ладони. Ощущал ли Арант себя так же? Чувствовал ли, как давит мир, как остается лишь прямая дорога между стенами реальности, сходящимися не в перспективе, а по-настоящему? Есть ли выбор? Рогала, Алер, Нерода с тоалами, томительное выживание изо дня в день — вот и все, о чем остается думать и тревожиться. Впереди — тупик, и из него не выбраться. Злись не злись, деваться некуда. Может, оттого Турек и стал столь замкнутым и диким, а история, будто в насмешку, превратила его неистовую ярость в героизм?

Пока Готфрид не достиг и не свершил ничего, если не считать подвигом убийство сестры. Но наверняка силы, играющие им, припасли что-нибудь грандиозное.

За плечом снова хихикнул тоал.

Пробраться по Вентимилье незамеченным было непросто: она оказалась плотно заселенной, возделанной, изобилующей селами и усадьбами страной. Ни клочка свободной земли, все расчерчено, поделено и обжито. Прятаться негде. Дворянство и маги, из которых миньяк набирал офицеров, обитали в низких угрюмых замках, окруженных крестьянскими хибарами, будто наседка — цыплятами. Крепости стояли близко, в виду друг друга. Владения разделялись дорогами, проложенными по насыпям.

Вентимилья была государством, слепленным из долгой череды военных успехов и одержимости порядком. Все вокруг, как на раскрашенной картинке, аккуратненькое, чистенькое. Даже участки леса словно парки: по ровному квадратику в каждом владении. Все на своих местах: и дома, и деревья, и люди.

Как странно, в Гудермуте учили детей, что миньяк — коварный разрушитель, грабитель, провозвестник хаоса. Толика правды в этом есть, однако разруху юноша видел лишь за границами вражеской страны.

Со временем Готфрид приспособился укрываться; лошадь оставил почти сразу, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он шел по ночам, днями спал в рощах или под мостами. Преодолев с сотню миль, юноша заключил: вот уж воистину, что добром покажется, а что злом, от угла зрения зависит. Территория противника оказалась мирным, счастливым, процветающим краем, а вовсе не адом земным, как учили в Гудермуте.

Но украденные Добендье души напомнили: и сейчас, неспособный обозреть полную картину, он судит однобоко. Красота и ухоженность достались недешево, а всей страны он еще не видел. Из убитых им вентимильцев лишь немногие жили среди этой благодати.

Множество мнений и памятей сбивали с толку. В конце концов Готфрид решил просто наблюдать, не делая выводов.

Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Путник проскользнул мимо Лобендо и Бозеда и приблизился к Сентурии. Во всех трех городах, по слухам, гнездилось чернейшее колдовство. Правда ли это, юноша определить не смог.

Столица была огромной, с населением за миллион — большем, чем во всем Гудермуте. Как же столько людей собралось в одном месте?

В двухстах милях за ней, на северо-востоке, к подножию Хромогских гор прилепился город Дедера. Говорили, где-то среди богатых рудами ущелий Хромога и прятался вход в пещеру, найденную Алером. А та вела к подземельям, укрывшим несчетные колдовские сокровища. Готфриду это место казалось исполинским собранием зла, хранилищем всего древнего чародейства.

Именно туда, не отдавая себе отчета, он и шел. Там находились вожделенные сведения о Нероде, тоалах, Зухре, о Добендье. Там, где же еще?

К востоку от Сентурии долгое везение изменило путнику. После стольких миль и недель в поисках хоть сколь-нибудь безопасной дороги вдруг попался лес. Ухоженный, причесанный, но все же лучшее укрытие на всем пути от Карато. Местами заросли были почти дремучими. Завлекательно, но тревожно. Попахивает охотничьими угодьями. С другой стороны, можно идти при свете дня — впервые с тех пор, как покинул Ниргенау.

Однажды около полудня скитальцу почудилось, будто вдалеке запели рожки. Юноша замер, прислушиваясь. Нет, ничего, всего лишь показалось. Поколебавшись, он двинулся дальше.

Через час призыв повторился, причем куда ближе. Теперь сомнений не осталось. Белки зашуршали по веткам, кролики заметались, сверкая белыми подхвостьями. Впереди мелькнул олень, за ним — кабан. Оба, завидев человека, бросились наутек.

— Лучше спрятаться, — пробормотал Готфрид и побежал за животными.

Найти бы заросли погуще, но настоящих дебрей не попадалось. За оленем не успел — ноги подвели, еще и запыхался. Приметил пещеру, сунулся внутрь и тут же бесславно удрал, уткнувшись в медведицу с потомством.

Рожки запели снова — охота близилась. Кого же травят? Точно не его: звук доносится спереди. Даже Алер не отважился бы оповестить Меченосца о своем прибытии. Увы, дура удача вздумала изменить.

Что делать? Нужно скорее куда-то деваться! А, вот подходящий дубок. Юноша вскарабкался на дерево, раскачался и перемахнул на соседнюю березку, затем поднялся до толстого сука и перепрыгнул с него на неимоверно огромный дуб — наверное, прадедушку первого. Он устроился на ветвистой развилке в шести десятках футов над землей и принялся смотреть на протекавший неподалеку ручей.

Снова рожки, но песьего лая неслышно — отлично. Значит, след не возьмут, даже если уткнутся в его укрытие. Дудки не унимаются… А вот и добыча — измученная, ковыляет к ручью, задыхается.

— Девушка, — прошептал Готфрид, свесившись с дерева, чтоб лучше видеть.

Оборванная, исцарапанная, в синяках — и едва ли старше его. Вполне симпатичная. Остановилась зачерпнуть воды, ступила в воду и двинулась вниз по течению. Значит, головы от страха не потеряла.

Вдруг, поскользнувшись, беглянка не удержала равновесие и шлепнулась в ручей, взвизгнув от отчаяния и боли. Она забарахталась, пытаясь встать, но перетруженные мышцы и вывихнутая щиколотка не позволили.

Охотников не было видно, и Готфрид принялся спускаться, но вдруг замер — всадники проехали прямо под ним, зубоскаля о добыче. Юноша впитал вентимильский язык из памятей, добытых мечом, и теперь понял: девушка спасалась от жертвоприношения, медленной мучительной смерти ради вызова демона и власти над ним.

Преследователей было пятеро, за каждым ехал оруженосец. Все молодые, жестокие, гнусные. Они спешились подле беглянки, принялись насмехаться, пинали несчастную, когда та пыталась встать.

Готфрид перебрался на березу. Один слуга повернулся, прислушиваясь, но вскоре успокоился — забава господина куда интересней.

Юноша напомнил себе, что решил обнажать Добендье лишь ради самозащиты. Но совести не прикажешь. Рогала, конечно, назвал бы глупцом, сующимся в чужие дела. Так то Рогала.

Когда до земли оставалось с десяток футов, Готфрид спрыгнул в мягкую густую траву. Чуткий оруженосец снова обернулся, и Великий меч покинул ножны. Вентимилец пытался закричать, но успел лишь всхлипнуть.

Знакомое чувство, будто растешь. И клинок томится, алчет. Секундное головокружение — прилив чужой выпитой души. Все замерли, ощутив выплеск колдовской силы.

Готфрид обрушился на охотников ураганом. Пока те опомнились, юноша зарубил оруженосцев и двух господ. Остальные, перебежав ручей, спешно принялись колдовать. Один отступил, двое разошлись по сторонам, и в треугольнике меж ними заклубился алый туман. В пелене появилась человекоподобная тварь — кривоногая, коренастая, длиннорукая, волосатая, зубастая. Существо глянуло на девушку и ухмыльнулось. Готфрид зашлепал по ручью, занося меч.

Вопреки магическому происхождению, демон не казался особо опасным, пока не выяснилось, что Добендье с ним справляется не лучше, чем обычная сталь со старым матерым дубом. Готфрид перепугался, но клинок оставался спокоен, блистая в вихре молниеносных выпадов. Полетели ошметки, лезвие зазвенело гонгом. Противника, казалось, поразил сам факт собственной уязвимости. Качаясь под ударами и больше не ухмыляясь, тот потянулся к Готфриду. Троица, призвавшая демона, изумленно завопила.

Юноше вдруг вспомнилось поле, где отец с братьями упражнялись в ратном деле, и измочаленный, иссеченный столб посреди него. Тварь подставляла руки, когда Добендье целил в шею, а тот тут же бил в ногу. Клинок выплясывал ритм — туда-сюда, вверх-вниз — и всегда опережал на такт. Удар, и колено противника треснуло.

Меч радостно взвыл.

Пока демон, присев, рассматривал перерубленную конечность, Меченосец убил ближайшего вентимильца и бросился на остальных. Одного он догнал, но второй успел поймать лошадь и удрать, потому что Готфрида вдруг отвлек визг.

Тварь двигалась по ручью на карачках, догоняя девушку, словно исполинский паук, выжидающий момента для смертоносного прыжка. Та ползла, не в силах подняться на ноги.

Парень перехватил клинок обеими руками, размахнулся хорошенько и одним ударом снес чудищу голову. Она скатилась в ручей, и рот, оказавшийся над водой, разразился хулой на ломаном вентимильском. Отупевшее тело заковыляло вдоль берега, нащупывая утраченное; кривые пальцы ухватили камень подходящих размеров и принялись прилаживать к шее.

Готфрид повернулся к девушке, и та в ужасе отпрянула. Кажется, Меченосец страшил ее сильнее демона.

Добендье требовал крови, но юноша все же запихнул его в ножны. Он протянул руку, и незнакомка взялась за нее, хотя и так, словно боялась кары за непослушание. Не зная, что сказать, Готфрид молчал, да и вентимильский едва ли правильно прозвучал бы из его уст. Меченосец помог несчастной вылезти на берег, посадил у деревца, затем отправился ловить лошадей и собирать трофеи. Память убитых охотников оказалась интереснее снаряжения. Они знали путь в библиотеку: именно там миньяк одарил их демоном.

Чудовище же продолжало чертыхаться, барахтаясь в ручье.

Нельзя терять время! Юноша помог незнакомке взгромоздиться на коня, затем, сам не понимая зачем, вытащил говорящую голову из воды и привязал к седлу за жесткие волосья. Существо не унималось, непрерывно сообщая, что про Готфрида думает.

Когда тот уже стронул коня, девушка заговорила:

— А как же я? Что мне прикажешь делать?

Меченосец заглянул в круглые от страха глаза и пожал плечами.

— Что хочешь. Ты свободна.

Несмотря на ломаный, неправильный выговор, она поняла.

— Нет, я уже посвящена. — Она ткнула пальцем в голову. — Теперь хозяева этого гада не могут расторгнуть с ним сделку, так же как и он — с ними. Они найдут меня. Сбежавший вентимилец приведет своих товарищей, могучих колдунов — отцов тех, кого ты убил.

Готфрид снова пожал плечами. Что тут скажешь? Он и не думал о последствиях, выручая девушку.

— Тогда поехали со мной, — предложил он.

На дружбу юноша не рассчитывал — какие друзья у Меченосца? Но раз принял на себя ответственность, придется ее нести.

Незнакомка не сразу решилась идти следом, опасаясь остаться наедине со столь могучим человеком. Но ведь он ее спас!

И когда Готфрид, пожав плечами в третий раз и переругнувшись с головой, стронул коня, девушка окликнула его и попросила подождать.

Беглянку звали Лойдой Хатсинг. На вопрос, не родня ли она Франакру Хатсингу, та ответила, что приходится ему дочерью. И тут же перепугалась оттого, что Готфрид знает отцово имя.

Демон представился Гасиохом. Девушке было семнадцать, словоохотливой голове — несчетно. После победы над Гревнингом Алер отослал юную пленницу в Сентурию. Гасиох же прислуживал повелителю бесов, призванному высшей вентимильской знатью. Убитые Меченосцем охотники принадлежали к роду самого миньяка, и Лойда предрекла своему спасителю лютую смерть. Гасиох с радостью предсказание подтвердил. Семья правителя считалась неприкосновенной, во всяком случае, пока находилась у власти. Однако угрозы Готфрида не особо тревожили, в отличие от непрестанной болтовни.

— Да заткнешься ты уже? — рявкнул Меченосец. — По сравнению с тобой Рогала — сущий ангел!

Чудище ухмыльнулось, не прекращая бубнить. Юноша старался не слушать.

— Эй, Лойда, твой отец — тот самый печально известный Франакр Хатсинг, шериф Ригдона?

— Почему печально известный?

— По нашу сторону границы его не очень жалуют.

Готфрид думал, его гудермутское происхождение напугает спутницу, а та, напротив, обрадовалась.

— Да мы соседи, почти родня! А что наши отцы не поделили, сейчас не слишком важно.

Конечно, в лесу-то посреди Вентимильи.

Познакомились они только на второй день, когда остановились на опушке. Юноша заколебался: идти дальше пешком или ехать? До того Лойда молчала, в отличие от неутомимого демона. Да и Готфрид слишком был занят раздумьями, чтобы обращать на них внимание.

Что делать теперь, когда встревожится вентимильская знать и начнется охота — уже на него. Удастся ли пробраться к библиотеке незамеченным?

На пути встала Дедера. Вдали от поселений Добендье защитит: в глухомани большой отряд не собрать. Но раскинувшийся впереди город с четвертьмиллионным населением способен выставить целую армию. Смысла прятаться, таить себя и свою цель уже нет. Не лучше ли остаться верхом и положиться на скорость?

Неподалеку проехала группка всадников, лениво осматривающих кромку леса. К немалому удивлению, Гасиох молчал, пока патруль не скрылся из виду.

— Чего ж ты не заорал? — осведомился Готфрид.

— Нравишься ты мне, парень. Привязался я.

— Врун.

— Надо ж, заметил! Ой, какой плюсик мне в послужной списочек! Важно для карьеры, таки да. — Тварь хихикнула. — А по правде, ленивый я стал. Тебя поймают, значит, и меня. И снова за работу. В моем закоулке ада каникулы, знаешь ли, редки.

Готфрид озадаченно глянул на демона: шутит он или всерьез? Дьявол его разберет! И Меченосец расхохотался — впервые со дня штурма Касалифа.

— Так среди твоих чертовских свойств еще и лень числится?

— Лень — моя главная добродетель, — уныло проворчал Гасиох и замолк.

— Будет нелегко, — предупредил Готфрид Лойду. — Попробуем опередить погоню. Не отставай!

— Чтоб я отстала от гудермутца!

Ишь, осмелела!

— Чувствую, эту остроту я услышу еще не раз. Наверное, стоило тебя оставить, где нашел. Догоняй!

Путники наткнулись на разъезд, не проскакав и мили. Вентимильцы опознали всадников, но, хотя и вооруженные, связываться не стали — ушли полями, позволив проехать.

— Что это с ними? — спросила девушка.

— Не знаю, но подобное гостеприимство мне не нравится. Слишком уж осторожничают.

Юноша оглянулся: патруль как ни в чем не бывало вернулся на дорогу. А из недр чужой памяти всплыло: им приказали не соваться. Вблизи Дедеры наверняка ждет сюрприз.

— Кажется, сглупил я.

— Еще бы! — мерзко захохотал Гасиох. — Хватило же ума охоте на девку мешать!

Солнце стояло высоко. В самом деле, просчитался — следовало выждать до вечера. Если вентимильцы смекнули, куда он направляется, смысла спешить нет. У библиотеки перехватят.

Когда удирали в Бильгор, Рогала думал за двоих, теперь приходится самому. Противники не торопятся. Может, уверены, что если гнома не видно, перехитрить их некому? Как ни мерзко в этом сознаваться, Тайса не хватает.

Ладно, обойдемся, не такие уж мы дураки. Да и в рассудке копошатся десятки советчиков. Память мертвых поможет и подскажет — такая вот некромантия в себе самом!

Тоал хихикнул.

Погоня нарастала. Над соседними дорогами вздымались клубы пыли. Не раз Готфрид примечал латников в черных доспехах, поджидавших неподалеку, явно предупрежденных и готовых влиться в облаву. Копят силы. Когда же решатся атаковать?

Но по-видимому, драться им не приказали. К темноте собралось сотни две преследователей; они подошли ближе, но в бой не лезли. В рассудок юноши застучалась чужая память: в нескольких милях впереди — река Худайма, одна из самых крупных в Вентимилье. Дорога пересекает ее по узкому укрепленному мосту, к переправе их и прижимают. Однако совсем неподалеку бежит приток Худаймы. Есть шанс оторваться по нему.

Гнали изо всех сил, но ручья достигли уже в кромешной тьме. Готфрид спрыгнул с коня, помог спешиться Лойде, ухватил Добендье с Гасиохом и припугнул лошадей. Конечно, усталые животные далеко не ускачут, но и четверть мили уже подарок.

Беглецы замерли под мостом, слушая бесконечный перестук копыт над головой. Гасиох и теперь смолчал.

Наконец вентимильцы проехали. Нельзя терять ни минуты! Готфрид схватил девушку за руку и потащил вниз по течению.

— Давай быстрее!

— Я устала! — выдохнула Лойда, но больше не жаловалась — когда несешься стремглав в темноте, не до разговоров.

Вскоре им повезло наткнуться на лодку, тщательно припрятанную, охраняемую нешумливым, но свирепым псом.

— Вряд ли их хозяин — добропорядочный подданный, — заметил Гасиох. — Рыбаки свои корыта держат поближе к дому.

Собака зарычала, но, учуяв Меченосца, тихонько шмыгнула в темноту. Готфрид пихнул Лойду в лодку и отгреб как раз, когда погоня вернулась на мост.

Река несла споро — Худаймы, широкой и ленивой, достигли за час, оставив преследователей далеко позади. Юноша, торопясь к другому берегу, неумело правил суденышком.

— Хорошее всегда быстро заканчивается, — проворчала девушка, когда причалили. — Думала, мы просто спокойно сплавимся, река-то домой течет.

— У меня другой путь.

— Этого я и боялась.

— Если позволите, я б советик дал, — затрещал демон, когда Готфрид двинулся наверх. — Они на след не так быстро выйдут, если лодку вниз по течению пустить.

Готфрид глянул на восток: по мосту тянулась цепочка факелов. Да уж, геройского духа ему явно не хватает, жалко суденышко. Украл — уже гнусно, а тут еще и погубить чужое собрался.

— Сделай, как говорят! — взвизгнула девица.

— Все, все, уже!

— Знаешь, я в таких вещах разбираюсь — не в первый раз удираю.

— Я б ее опыту не слишком доверял, — проворчало чудище. — Всегда попадается.

Меченосец задержался на мгновение, глядя, как лодка ускользает в ночь. Интересно, что у демона на уме? Ведь изо всех сил старается к хозяевам не вернуться. Почему?

Все, надо двигать — факелы приближаются. Может, пока думаешь, как удрать половчее, чужие памяти в голове сами отыщут ответ?

Долго дурачить вентимильцев вряд ли удастся, ведь и Добендье, и Гасиох для мага словно огонь в темноте. И тот и другой искажают ткань мира.

Готфрид молча топал вперед, понурив в отчаянии голову. Как же гнома не хватает! Так пригодилось бы его удивительное чутье! Чужие души захихикали — как всегда, когда он пытался себя обмануть. Не только из-за уникальных способностей ты скучаешь по Рогале, ох, не только…

Демон язвил без передышки. Тайс хоть молчун, а этот уже вывалил все последние сплетни вентимильского двора и преисподней. Затем башка предложила разведать дорогу. Из доброты, конечно.

— Только развоплоти меня, и все, — тараторил бес. — Заклятие простейшее, любой дурак справится.

В мозгу снова прозвенел тревожный колокольчик.

— Спасибо, сам обойдусь.

Едва слышно прошелестел из глубины тоалов смех — точно, уловка была.

Рогала не шел из головы. Что с ним? Ощущение отдалившейся погони пропало. Если уж хочешь достичь библиотеки, нужно рассуждать по-гномьи. Никаких сантиментов, все ради цели, лишнее прочь. Плевать на остальных, они — разменные пешки.

Тошнит от такой философии. Как хорошо, что еще не стал мыслить как Рогала.

Около полуночи наткнулись на усадьбу, и Готфриду вдруг взгрустнулось, захотелось домой, под родительский кров. Ага, в самом деле кто-то из попавших под Добендье охотников родился здесь. Как его оплакивают!

Выудив в омуте памяти духи вентимильцев, юноша двинулся к хозяйству, знаменитому коневодством. Он прокрался к стойлам и вывел двух скакунов. Интересно, как скоро их пропажу заметят? Свяжут ли с бегством Меченосца?

Путники поначалу двинулись на запад, затем повернули на север, собираясь обойти Дедеру кругом: подобный маршрут не столь очевиден, как прежний прямой.

Судьба ли, удача ли, милость Зухры, но снова везло. Даже днем никто не препятствовал, хотя проезжали усадьбу за усадьбой и сотни людей с любопытством глазели вслед.

Весь день гнали из последних сил. Лойда так устала, что и жаловаться не могла. Ближе к вечеру, выбирая безлюдные дороги, повернули на восток, а на закате оказались прямо к северу от Дедеры. Снежные пики Хромога в последних солнечных лучах закрывали горизонт исполинской челюстью с окровавленными клыками. Готфрид не останавливался.

А затем появился тоал. Откуда, как — непонятно. Юноша оглянулся, и вот он в почтительном отдалении — зияющая чернота на вороном жеребце, хотя тремя минутами ранее его не было. Похоже, тот самый, с которым Меченосец бился у бильгорской границы — ощущение сходное, и копье сияет в подступающей темноте. Атаковать мертвец явно не собирался.

— На кой ему драться? — проворчал Гасиох. — Он просто за мечом присматривает.

— Сражения с ним все равно не избежать, — сказал юноша, содрогнувшись.

Очень не хотелось, чтоб еще одна жуткая тварь поселилась на краю рассудка. А вдруг оба духа начнут драться за него, будто шакалы — за падаль?

— Лойда ехать не может, — заметил Готфрид.

Он ожидал, что демон выдаст совет в духе Рогалы — дескать, плевать на девку, — но тот удивил:

— Так остановись, и пусть она передохнет. Тоал тебя не тронет. Даже позаботится, чтоб и другие не потревожили.

— Это почему?

— Ему ж приказали проследить, чтоб меч кому не надо не попал, — объяснил словоохотливый демон. — И он исполнит повеление, уж будь уверен.

— Тебе-то откуда знать?

— Ох, погубит меня болтовня. — Башка хихикнула. — Знаю, и все. Хочешь верь, хочешь нет.

Готфрид поверил, а что еще оставалось? Путники доехали до ближайшего леска и устроились на ночлег. Лойда прижалась к юноше, согреваясь, и тут же уснула. Неутомимый мертвый вождь остался сторожить в сотне ярдов. Меченосец, как мог, отгонял сон, но не выдержал. Он проспал до утра без сновидений, кошмары не тревожили: верно, его тоал развлекался беседой с приятелем.

К вящему удивлению, парень проснулся целым и невредимым, с мечом под рукой. Тоал торчал статуей, уставившись на дорогу. Надо думать, Гасиох и тут не ошибся: не только Алер к Добендье тянется.

Прислушавшись к вождю внутри, Готфрид понял: скверно дела пошли у Вентимильи. Невенка Нерода и мертвецы отбились от рук: самоуправничают за спиной миньяка, вредят и, похоже, действительно не хотят, чтобы зачарованный клинок попал тому в руки. Но почему? Призрака прямо распирало весельем, чтоб ему!

— Эй, Гасиох!

Интересно, демоны вообще отдыхают? Башка зашевелилась, зевнула, изображая крайнюю заспанность.

— Ну чего?

— Что на западе делается?

— Спит народ. Ночь потому что. И здесь бы спокойно…

— Что там с войной?

— Ничего особенного. — Будь у демона плечи, точно бы ими пожал, но и в отсутствие оных безразличие изобразил убедительно. — Завяз миньяк в резне. Тут уж у кого первого солдаты кончатся.

Готфрид припомнил отзывы Рогалы о правителе Вентимильи.

— Алер — хороший колдун, но, наверное, полководец так себе, — процитировал он гнома.

— Именно.

— А войска, надо думать, это уже поняли?

Демон не ответил. Должно быть, Готфрид угадал. Теперь-то ясно: Вентимилья больше не едина. Армия волнуется, командиры сомневаются. Яд раздора просочился с запада и сюда. Наверняка дело в Нероде.

Значит, ухо надо держать востро: теперь меча хотят двое, и обоим наплевать, что станет с Готфридом из Касалифа.

А может, на этом удастся сыграть? Но сейчас главное — достичь библиотеки. Обязательно. Без нее никак. Не Зухра ли внушила столь странную, ничем разумным не подкрепленную уверенность?

Готфрид разбудил Лойду.

— Вставай, пора ехать!

Девушка осмотрелась, заметила тоала.

— Он все еще здесь!

— Да. Боюсь, он покамест от нас не отстанет.

Наспех проглотили холодный завтрак. Лошади явно не хотели пускаться в путешествие. Гасиох на расспросы отвечал пространно, живо и вдохновенно, но толком так ничего и не сказал. Скверное начало дня.

— Поехали, Лойда. Нам еще далеко.

Карта, всплывшая в сознании, пугала юношу, хотя чужие памяти единогласно твердили: путь легче, чем кажется.

Снова поскакали во весь опор. Нужно было не только опередить вентимильцев, не дать им перекрыть вход в библиотеку, но и попасть туда до Нероды. Может, и тоал выжидает, потому что чувствует скорое прибытие хозяина?

Около полудня достигли предгорий. Погоня выросла до настоящего королевского эскорта. Готфрид гнал все быстрее.

Появилась летучая тварь, закружила над головами. На дракона, носившего Нероду в Гудермуте, не похожа, и кто на ней — не разобрать. Но седок точно есть. Тоал держится в двух сотнях ярдов, не больше и не меньше, далеко позади — вентимильцы. Интересно, на чьей они стороне?

Очевидно, насчет его цели ни у кого сомнений не осталось. Забрался в самый глухой угол страны, торопится. Хотя, конечно, и здесь усадьбы лепятся к холмам, изрезанным террасами, но, кроме библиотеки, нет ничего примечательного. «Ничего», — повторили эхом чужие памяти.

Преследователи не вмешиваются — значит, им тоже нужно, чтоб Меченосец достиг цели. Может, сам того не зная, он исполняет желание Нероды? Напрасно загоняет коней, мучает себя и Лойду?

Рассудок твердил одно, а страх и тревога, накапливавшиеся изо дня в день, — другое. Если б Рогала был рядом! Он бы посоветовал, выручил…

— Ладно, рискнем, — пробормотал Готфрид.

Время положиться на авось. Он придержал коня, пустил его шагом.

Эскорт тоже пошел медленнее, но по-прежнему не угрожал ни единым движением. Только тоал чуть приблизился.

Крестьяне с ферм на окрестных склонах бросили работу и выстроились на межах, глазея на путников, будто на парад. Завидев Меченосца, многие отступали, удирали и даже прятались. Готфрид ощущал себя сильным и властным — так, как прежде чувствовал себя лишь с мечом в руках.

До библиотеки юноша добрался раньше, чем рассчитывал, и там нашел ответы на все загадки. Там узнал, почему никто не преграждал путь, почему крестьяне не трудятся.

В пещере его ждал миньяк Алер.

Готфрид — рука на эфесе — кинулся на вентимильца. Гасиох захохотал.

Снова, будто растешь, смотришь на смертных сверху вниз. И воет в ножнах Добендье, требуя свободы и крови.

Свита миньяка, воины да колдуны, отпрянула. Конь Меченосца вздыбился, замолотил копытами, заржал. Вперед — смять, раздавить!

Но Алер не двинулся с места.

Готфрид впервые видел его без доспехов. У Касалифа повелитель предстал существом в черной броне, копией тоала. Сейчас при нем ничего не было, кроме церемониального кинжала на поясе; пешком, и одет не по-походному. Может, это и не миньяк, а какой-нибудь советник или наместник?

На голове его, полускрытая густой темной шевелюрой, блеснула гладкая золотая змейка с рубином в пасти. Чужая память подсказала: еще одно чудо библиотеки, секретное оружие Грелльнера. С помощью знаменитой диадемы Ордроп тот проникал в людские сердца и умы, выуживал сокровенные желания и слабости, чтобы потом извратить, сыграть на них. Любой, взглянувший на камень, поддавался его власти.

Лишь миньяк мог носить венец, на нем зиждилась вся его власть.

Алер медленно раскинул руки, показывая, что безоружен, затем зазывно посмотрел на Готфрида, и тот, поддавшись искушению, перевел глаза на рубин.

Повелитель Вентимильи застонал и отшатнулся, прикрыв ладонью лицо, а юноша едва удержался в седле: на мгновение показалось, будто чудовищное ничто, небыть сосет его разум.

Миньяк и Меченосец переглянулись. Свита отступила на безопасное расстояние. Тоал подошел ближе.

По земле скользнула тень. Готфрид посмотрел на летуна, затем — на Алера. Странно, он ожидал встретить постаревшую копию Гердеса Мулене, а миньяк оказался крепким жилистым мужчиной, чуть за тридцать, с лицом вовсе не злым, а улыбчивым. Правда, колкие глаза постоянно что-то оценивают, рассчитывают. Окна в холодную, темную душу того, кто непрестанно думает, как преумножить свою власть и силу. Алер напоминал Йедона Хильдрета, столь же упорного и упертого.

Алер снова раскинул руки.

— Подходи ближе, Меченосец. Поговорим!

Добендье жадно задрожал.

— Убей его, пока можешь! — взмолилась Лойда. — Он обманет тебя!

— Несомненно. Или я его.

Готфрид не боялся. Миньяк явно искал не драки, а мирного соглашения. Переборов мысли о Касалифе, юноша сказал:

— Я слушаю!

— Здесь?

— Хорошо, в библиотеке, — согласился Меченосец, озираясь. — Ты и я, никого больше.

Он стиснул эфес, глядя противнику в глаза.

— Не исключаю, что вернется лишь один, — добавил юноша.

Гасиох снова расхохотался.

— В библиотеке? — переспросил миньяк.

— В подземном городе, где ты откопал этих чудищ. — Готфрид указал на тоала.

— Ты про Анзорг? Так пойдем.

Алер слов попусту не тратил.

— Не уходи! Они меня в жертву принесут! — завопила Лойда.

Башка глумилась и хихикала, а меч, хоть и в ножнах, довлел над душой, вытягивал все живое, оставляя лишь равнодушие. Принесут, не принесут — мне какое дело?

— Тебя никто не тронет, — сказал миньяк, глянув на свиту, и будто в камне высек, незыблемо и нерушимо.

Демон тоже не хотел оставаться, но уговаривал взять его с собой без особой страсти.

— Только кота в мешке не выторгуй, — посоветовал он на прощание.

— Не пойму я тебя.

— Вот и ладненько-чудненько! Какая ж от меня забава, если я ясненький-понятненький буду? Ровно ведь никакой.

Тоал разрешения не спрашивал. Он спешился, взял копье и двинулся следом.

— Сгинь! — приказал Алер. — Морхард Хогребе, повелеваю: иди, откуда пришел! Именем Хучайна Великого заклинаю, изыди!

По спине Готфрида пробежал холодок. Где же он слышал это имя? Кажется, из гномьего рассеянного бормотания. Хучайн — ровня Зухре, иногда друг, чаще — соперник.

Мертвец не отставал.

— Этого я и боялся, — вздохнул миньяк. — Разрыв полный.

— Если имя Хучайна бессильно, может, он меча Зухры послушается?

— Не стоит, пусть идет. Если не ошибаюсь, с тобой его бестелесный собрат — его-то не остановишь.

Готфрид пожал плечами и последовал за миньяком, но тоал Морхард вдруг застыл, будто прислушиваясь. Постоял так немного, затем отковылял на три шага и уселся на камень. Получил приказ от Нероды?

Алер вел в туннель, явно выкопанный недавно. Пройдя с десяток шагов, он замер и произнес нараспев:

— Внемли: пред тобой дитя отца, Хучайна Великого, и носитель гнева матери, Зухры Скорбящей, Убийцы Сына! Трижды я повторю: впусти нас! Впусти нас! Впусти нас! Во имя Хучайна Великого — впусти!

Во тьме зашевелились. Лица юноши коснулась шелковистая паутинка, словно проворные, волшебно легкие пальцы. Непрошено на языке родились слова: «Во имя матери, Зухры Владычицы Моря, — впусти!»

Ощущение на щеке исчезло.

— Пойдем! — позвал Алер.

Коридор был короче и куда удобней бесконечных подземелий Рогалы, но, преодолев его, Готфрид вздохнул с облегчением. Отделаться от ощущения, что в темноте, совсем рядом, движутся голодные древние твари, не получалось.

— Это и есть Анзорг, царство вечного мрака, — пояснил миньяк. — Город ночных людей — тех, кого в ваших легендах зовут эльфами и троллями. К сожалению, в Войне Братьев погибли почти все, остались лишь стражи у входа. В конце битвы выжившие хотели схоронить уцелевшее добро здесь, под надежной защитой, но не успели. Рассчитывая спастись, они не учли слишком многого. Прежде всего, меч по имени Добендье и щит Дрибрана.

С минуту Готфрид стоял, оцепенев от изумления: насколько хватало взгляда, простиралась исполинская пещера, и — поселение под ее сводом. Тысячи, миллионы летучих огоньков плавали и кружились над ним, подхваченные сквозняком. Искорки порхали, метались шаловливыми бабочками, ныряли, стремительно взлетали, будто стрижи ввечеру. Разноцветные, игривые, они то и дело вспыхивали новым оттенком, словно заскучав от прежнего.

— Что это?

— Неизвестно. Мои лучшие колдуны изучали их, но без толку. Живые они или плод магии — не разобраться. Огоньки не даются в руки, а если поймать, обездвижить — умирают, не оставляя ничего пригодного для исследования. Возможно, поймем, когда расшифруем письмена ночного народа.

— Вы до сих пор не можете их понять?

— Пока доступны лишь пиктограммы. Гадаем, тычемся вслепую, ломимся, будто варвары в чужой храм. Ведем себя как олдани и хатори в павшем Сартайне. Возможно, мы упускаем самое главное из-за банального неумения распознать.

Он остановился.

— Земля, воздух, вода и огонь — четыре стихии. А пятая — что? Нечто, превосходящее остальные, нейтральное, всегда стоящее в стороне. Теперь оно мертво.

О чем это он? Бредит?

— Зачем ты привел меня сюда? — спросил Готфрид.

— Ты сам попросил, я пошел вместе с тобой, — ответил миньяк и снова поспешил вперед. — Мы — пешки. Движемся, как приказано. Ты — фигура Зухры, я — Хучайна.

— Не иначе, слова Тайса Рогалы, — заметил Готфрид и тут же поразился собственной дерзости.

Ведь вовсе не хотел грубить, само выскочило. А может, всякая уверенность, особенно публичного сорта, надменная и оскорбительная, — попросту выходки перепуганного вздорного мальчишки, спрятавшегося под затверделой маской взрослого?

— Наша встреча не случайна, — сообщил Алер. — Мир качнулся в обратную сторону, время потекло заново и понесло меня с собой. Я не тот, кем себя мнил, — не лучший вождь и вовсе не полководец. Я хорош только в магии. Послушай, что мне открылось, Меченосец, хотя, конечно, со временем и сам поймешь. Как все мы. Послушай: всякая власть и погоня за ней — самообман. В бесконечных бегах преступаешь себя, незаметно теряешь собственное «я». Хватаешь больше, чем можешь унести, а потом, прозрев, бьешься насмерть, пытаясь спасти то, чем владел с самого начала.

Наивные поучения. Он совсем как Плаен, право слово!

— Что, Нерода взбунтовался? — спросил Готфрид.

— И Нерода, и тоалы, и те, кого я считал верными офицерами. Я не справился с войной на Западе. Не проиграл, но и не выиграл из-за робости да нерешительности. Помощи от Невенки так и не дождался. Я тогда не понял почему, теперь понимаю. Испугался Йедона Хильдрета, полагая, что, если заставить его сидеть на месте, западные свары и раздоры сделают работу за меня. Но я не подумал, что смута начнется и среди моих людей. К тому же твой триумф под Катишем породил во мне сомнение.

Последнее слово он выговорил будто имя страшного божка.

— Что это такое, тебе тоже придется понять.

Неожиданно. Юноша настроился на спор, ссору, но никак не на откровения. Враг говорил простодушно и искренне, словно брат, и, как ни странно, его хотелось слушать.

— Будучи соперниками, они соединились в мире, — процитировал Готфрид Плаена.

— Возможно — перед лицом врагов, с которыми любые компромиссы немыслимы. Но не навсегда.

— Зухра будет недовольна, — пробормотал юноша.

Алер криво улыбнулся, кивнул.

— Невенка — еще один мой просчет. Несмотря на все, известное о ней, я надеялся справиться. А ведь никто, даже сама Бачеста, не смог совладать с этой дочерью преисподней. Увы мне!

— Дочерью? Нерода — женщина?

— А ты не знал? Впрочем, неудивительно. Время вымыло руины великой империи Андерле, стерло память. Книги сгорели, рассыпались пеплом. Да, Невенка Нерода родилась в женском теле.

— Но тоалы… Я же убивал их, я чувствовал.

— Мертвые вожди бесполы, они никогда не были людьми. Духи лишь селятся в человеческой плоти. Невенка Нерода была королевой земли под названием Соммерлаф еще за десять тысяч лет до рождения Бессмертных Близнецов. Она — величайшая колдунья из живших и живущих. Настолько могущественная, что стала почти богиней.

Некоторое время шли молча. Наконец Алер произнес задумчиво:

— Все хотят дотянуться до звезд. Многие пытались, многие еще попробуют свои силы. Нероде почти удалось. Но, как и остальные, она ухватила больше, чем смогла удержать, и удача превратилась в проклятие.

Готфрид подумал, что Анье тоже хотела слишком многого и ее желание обернулось гибелью.

— Все чем-то рискуют, делая ставки.

— Именно. Потому мы и здесь.

— Где — здесь?

Они оказались среди полуразрушенных временем домов. Насколько старых, что страшно было и предположить их возраст. Здесь же нет ни зимы, ни дождей, чтобы так изъязвить, искрошить камень.

— У места, которое я называю дом Ока.

Миньяк пригнулся, пролезая в дверь: ночной народ был невелик ростом. Увидев в помещении человека, Готфрид положил руку на эфес.

— Это Маноло Бельфильо, — представил незнакомца Алер. — Он живет при Оке. Только он способен управлять им. Присматривает теперь за Западом. Маноло, новости есть?

— Ничего хорошего, ваша светлость, ничего. Шестая бригада перешла, да, перешла. Остались только имперская и девятая, да, девятая.

Бельфильо, первый древний старик, увиденный Готфридом в Вентимилье, трясся в инвалидной коляске.

— Значит, западного фронта больше нет. Полагаю, Трака и Маркаги отошли?

— Да, ваша светлость.

— Имперская бригада всегда верна трону, при любых обстоятельствах, — объяснил миньяк юноше. — А девятая — из династии Алеров. Когда-то я командовал ею.

Вентимильская армия была устройством странным и разнородным. Благородные фамилии и торговые гильдии держали свои отряды, неотличимые от имперских, но верные лишь своим хозяевам. Знать и купцы воевали на свой страх и риск. Если же в борьбу вступало государство, оно призывало и частные соединения. Кроме того, существовали бригады наемников, собираемые проходимцами среди свободных крестьян, — подобные ополчения составили большинство нынешнего войска. Они разбежались первыми.

По сути, западная кампания была дурной затеей миньяка, авантюрой человека, носящего корону. Алер действовал не как император, а как бродячий атаман разбойников.

— Подумать только, а Рогала вещал про вентимильское единоначалие, — пробормотал Готфрид.

— Что дома делается? — спросил миньяк у Бельфильо.

— Корихи отозвали своих командиров, да, командиров. Они знают, что такое Нерода, хотя и согласны с ней, да, с ней.

— А дезертиры из бригад? Вернулся кто-нибудь?

— Мало, ваша светлость, да, мало. Большей частью чиновники да отцы семейств, для кого дом важней добычи, да, добычи.

— Значит, вентимильцы пойдут на вентимильцев. Проклятье! И о чем корихи думают?

— Людей на новый поход не дадут. Однако и мешать не станут, и бунт не поддержат. Говорят, запретить надо ополчения, да, ополчения.

— Они всегда говорят. И всегда не прочь нанять пару лишних мечей. Можешь различить, к чему они более склонны?

— Нет, ваша милость. Они ждут, куда ветер подует, да, ветер подует.

— Как он это все знает? — вклинился Готфрид. — Я никакого мистического Ока не вижу.

— Оно вокруг тебя. Оно — сама комната.

— Здесь необычно. — Юноша огляделся. — Но не сказать, чтоб уж очень.

— Я и забыл, что ты можешь не заметить странностей. Нужно иметь разум Маноло, чтобы увидеть. Но старик — уникум. Думаешь, сверхспособности сделали его сильнее? Нет, не его. Они дали мне корону. Бельфильо — чудо, мои враги отдадут все за его смерть. А он — всего лишь раб.

Но разве невольников власть и могущество искушают слабее, чем господ? Ах да, конечно, у миньяка же диадема, способная прочесть мысли любого смертного.

— Что привело тебя сюда? — спросил Алер.

— Не знаю. Возможно, мне предначертано уничтожить подземелья.

— А, непреодолимая воля Зухры. Хочешь еще посмотреть на Анзорг? Увидишь, как слаб одиночка, сколь тщетны его усилия.

Готфрид начал подозревать, что миньяк, вдруг обеспокоившись, захотел увести его от Ока. Но как сломать этот удивительный инструмент? Разве что убив старика?

— А почему ты здесь? — спросил юноша чуть погодя. — Тебе ж армию нужно усмирять.

— Пока дезертиров можно списать в расход. Помаются без припасов, денег, вестей из дому и, глядишь, поумнеют. Но в чем-то ты прав. Отсиживаться здесь я не могу. Рано или поздно Нерода повернет на восток. Наверное, когда победит графа Кунео — на волне упоения победой.

— Но это объясняет лишь, почему ты не там, а не то, почему ты здесь.

— Может, на то воля Хучайна? Думаю, Великие захотели сделать нас союзниками.

Странно, Готфрид почти не удивился. Может быть, так и есть. Но перед глазами тут же встал Касалиф. Зверства там чинили тоалы, однако приказы отдавал миньяк!

— Я понимаю, — сказал Алер. — Наше перемирие кажется смешным. Мы враги. Я уничтожил все, что тебе дорого, переманил сестру и обрек ее на смерть. Ты же, убив Анье, растоптал легенду о моей непобедимости. Мой трон пошатнулся. Теперь память о поражении при Катише можно стереть лишь вместе со всей Вентимильей. Именно ты украл у меня шанс завладеть всеми четырьмя Силами, пока те не пробудились окончательно. Сейчас со мной Хучайн, Бачеста и Улалия, и если б не злое невезенье, рядом была бы и Зухра. Воистину все людские потуги на величие и власть — тщета. Подумай, Меченосец, какое из двух зол выбрать.

Карты раскрыты, альтернатива ясна: или объединиться против темной колдуньи со старым врагом, или идти на Невенку Нероду одному. Скверный, опасный выбор — как и все с тех времен, когда превратился в воина. О этот безумный мир — ворох серого! Ни черного, ни белого, ни добра, ни зла — кругом полуправда, полусовесть.

— Ты убедил рассудок, но не сердце, — сказал Готфрид.

— Я знаю, меня мучат те же противоречия. Но пусть разум хоть на время возьмет верх над чувствами.

Готфрид вдруг узнал узор камня на стене.

— Возвращаемся наверх?

Алер кивнул.

— Если мы теперь союзники, нужно торопиться. Тоал, что поджидает нас, сразу все поймет и на месте сидеть не останется. Лучше нам быть рядом, чтобы остановить его.

Миньяк, хотя и безжалостен, все же человек. Нерода — лютая нежить, тварь, вставшая из могилы, чтобы мучить живых. Выбор очевиден. С другой стороны, даже если Алер не лжет, вдруг их союз — попросту хитрый маневр?

— Почему я должен верить тебе?

— Хороший вопрос. Выжди, и сам все увидишь, это всегда срабатывает. Но к тому времени, как убедишься в моей искренности, верить будет поздно.

— Да, поздно, — согласился Готфрид.

— Я силен, Вентимилья сильна, но власть в ней устроена так, что я не могу распоряжаться всей мощью империи. Я завишу от корихов, предводителей крестьянского ополчения, а они испуганы. Нерода владеет страшными чарами — ужасами, которые мы и вообразить не в силах. Если б только можно было сесть спокойно и заглянуть в прошлое…

Миньяк задумался.

— И? — переспросил Готфрид.

— Что? Ах, да. Один я не справлюсь, и колдунья сядет на вентимильский трон. С покоренной империей и с древним чародейством она кинется на мир, как раненый тигр, и разорвет его в клочья. Она уничтожит все.

— Видно, ты не впервые об этом задумался.

— Постоянно думаю.

Алер вдруг остановился.

— Меченосец, я отдамся на твою милость. Уверен, ты сумеешь воспротивиться искушению на время, достаточное, чтобы понять. — Дрожащей рукой мужчина снял Диадему. — Склонись!

Готфрид, перепугавшись, хотел сказать, что верит, что обойдется и без доказательств, но внутри шевельнулось подозрение: может, на это миньяк и рассчитывает?

Юноша опустился на колено, и Алер, сотрясаясь, водрузил на его голову венец.

Змейка показалась невесомой — и не заметишь, что надел.

Меченосец поднялся. Бледный, осунувшийся повелитель Вентимильи глянул на рубин сверкающими глазами, и его мысли, память, чувства обрушились вдруг холодным, сокрушительным ураганом. Готфрид пошатнулся и прислонился к стене. Он попробовал совладать с бурей, открыть путь, отшлифованный душами, выпитыми Добендье…

Нет, хватит доказательств! Юноша сорвал диадему и протянул миньяку. Постоянно жить с таким грузом, видеть чернейшие глубины каждого… Какая же сила воли нужна, чтобы это выдержать?

— Ты увидел? Понял?

Готфрид кивнул. Да, Алер не лжет: его западная армия взбунтовалась, солдат нужно укротить и образумить. Немыслимое стало единственно возможным, выбора нет. Чтобы спасти своих, придется помогать врагу.

Тоал поджидал у выхода из пещеры и, только увидев миньяка, швырнул копье. Добендье прыгнул в ладонь, ударил, но слишком поздно и слабо — огненное острие царапнуло левую руку Алера. Тот закричал от боли и ярости.

Толпа кинулась на мертвого вождя и принялась кромсать, терзать, точно свора обезумевших псов. Морхард Хогребе, одержимый нечеловеческим духом, сек, рубил направо и налево. Черное лезвие свистело над головами неуловимой тенью, доспехи отражали и клинки, и колдовство.

Алер, сквозь зубы процедив заклинания, обезвредил заклятие. Он спас себе жизнь, но не руку — за секунды она ссохлась, исчахла, омертвела. Если б не проворство Меченосца, с миньяком стало бы то же самое.

— Проклятье! — пробормотал раненый. — Я ведь ожидал!

Чувствуя себя гигантом в сотню футов роста, Готфрид протолкался сквозь толпу, окружившую тоала, и дал Добендье волю.

Мертвый вождь не отступил, однако теперь силы разнились еще больше, чем в прошлой схватке. Готфрид и его клинок свыклись, слились, соединились. Добендье одолел противника в считаные мгновения. Вражеское оружие погибло, испустив истошный лязгающий визг, и Добендье рассек безжизненную сталь.

Тоал был таким же, как в Савое: холодным, злобным, чужим. Глубоко в подсознании мерцало отчаяние того, кто когда-то был Морхардом Хогребе, великим воином, известным на весь мир.

Тень легла на каньон. Холодный ветер взвихрил пыль, закрутил небольшие смерчи. По склонам раскатился издевательский хохот. Тварь, кружившая над головой, понеслась на запад, в кровавое марево заката. С нею — или в ней — исчезло и то, что владело мертвым телом Морхарда Хогребе.

Миньяк схватил магический лук и выпустил заговоренную серебряную стрелу вслед летуну, но та упала всего в миле: подвела ссохшаяся рука.

Нерода предвидела союз меча и диадемы. Она умела учесть и случайное, и неизбежное. Теперь осталось лишь выждать.

Кто-то снова гаденько захихикал.

— Неплохо, парень, неплохо!

— Что за чертовщина?

Тайс Рогала протолкнулся сквозь толпу, поклонился Готфриду, миньяку и вдруг отскочил, завидев недобрый блеск в глазах Меченосца. Поразмыслив, стоит ли потрошить гнома, тот пожал плечами. А какой смысл? Юноша отвернулся и пошел искать Лойду.

Подозрения не обманули: коротышка в самом деле выслеживал его да преследовал. И, надо сказать, преуспел.

Отряд выехал не сразу: три дня Алер приходил в себя после стычки. Готфрид провел это время, бродя по Анзоргу, общаясь с Лойдой и усердно избегая Тайса Рогалы. Надежды узнать что-то новое о себе в заброшенном городе оказались тщетными, навеянными мороком. Кроме Ока Бельфильо, по-видимому, все сокровища подземелий перекочевали в Сентурию, во дворец повелителя. Близ Дедеры остались лишь пыль да развалины.

Люди миньяка показали глубокие пещеры, где были похоронены тоалы. Двенадцать гробниц выглядели неимоверно старыми, а от места, где покоилась Невенка Нерода, ощутимо тянуло злом.

Юноша вернулся из катакомб утром третьего дня, вызнав, что на завтра намечен отъезд. Их с Лойдой палатка стояла чуть на отшибе, и, подходя, Готфрид заметил скользнувшую среди скал тень.

— Кто это?

— Рогала.

— Что он здесь делал?

— С Гасиохом разговаривал.

— Два сапога пара, — пробурчал Меченосец. — Я не хочу, чтоб он здесь околачивался.

— Брюзга ты! — Девушка поморщилась. — Как там внизу сегодня?

Она однажды решилась заглянуть в Анзорг, но подземелья слишком ее напугали.

— Пусто и делать нечего. Все ценное уже вынесли, а если что и осталось, запросто не отыщешь. От рисунков да завитушек на стенах толку мало.

— Лорд Телани сказал, завтра уезжаем.

— Я знаю. Это к лучшему, надоело мне тут.

Он подобрал веточку, прочертил в пыли.

— Хочется идти куда-нибудь, просто двигаться.

— Никуда ты от себя не денешься.

— Угу. Сегодня пробовал оставить Добендье внизу, но тот не позволил. Я на пятнадцать футов отошел и затрясся — боль адская. Пришлось назад бежать, скорей за него хвататься.

— Жуть.

— Да уж. С ним погано, а без него жизни нет.

— Не бери в голову. — Лойда склонилась над побулькивающим котелком. — Меня солдатик одарил кроликом и зеленью, я костерок развела, и — посмотри!

Девушка приподняла крышку, и от одного запаха у Готфрида потекли слюнки.

— Пахнет чудесно!

— Тогда про ужин думай, а не про меч.

— Уже думаю. Когда ж готово будет?

— Понятия не имею. Откуда мне про стряпню знать? Что солдат сказал, то я и сделала.

— И что он сказал насчет «когда»? — спросил Готфрид, а сам подумал: «Неспроста вояка подле девушки вьется, а та и рада».

— Еще с полчаса.

— Тогда я прогуляюсь.

Юноша побежал — быстро, легко, уверенно. До того как стал Меченосцем, с детским-то параличом, разве смог бы? Приятно чувствовать силу! Клинок не так уж плох — пусть дал немногое, но ведь и в долгу не остался.

Плохо, что с Лойдой и не побеседовали толком, не узнали друг друга. Его уныние, ее страхи — вот и выходит, что только по надобности общаются. С молоденькими солдатами у девушки куда лучше выходит, не говоря уж про Гасиоха. С демоном вообще как в потешной семейной ссоре — ни дать ни взять брат с сестрой переругиваются.

Хоть бы ее успокоить, но как? Тревоги-то не выдуманные. Завтра — в столицу, и там Лойда будет в большой опасности. Да и не только она. Впрочем, миньяк покамест и не давал повода сомневаться в своем слове.

Уже завершая пробежку, Готфрид заметил гнома. Тот карабкался по скалам, стараясь не отставать. Юноша ухмыльнулся — поделом коротышке, пусть попрыгает, за мечом погоняется — и припустил что было духу.

Нерода давила Бильгор. Над Беклавацем метались, завывая, заклятия — выжигали, ломали, крошили. Замки рушились, крепости капитулировали. Йедон Хильдрет и Братство дрались за каждый фут земли безжалостно и упорно.

Полководец знал: ему не выстоять. Объединенный Запад не давал подкреплений, забирал резервы — опасаясь собственных потерь, обрекал на гибель его. Одни союзники, учуяв поражение, ожидали, что оборона вот-вот рассыплется, и укреплялись дома, другие вообще подумывали выйти из коалиции. Никто не знал, что миньяк больше не командует врагами, что те — бунтовщики, изгнанные Вентимильей.

К всеобщему удивлению, Хильдрет не отступал. Казалось, только его стальная воля и удерживает потрепанную армию, не дает разбежаться. Но и она оказалась бессильна, когда Гердес Мулене отозвал Красный орден. Умерла всякая надежда.

Колдовство Нероды наносило все больший урон, началось дезертирство. Сперва понемногу: кто-то бежал домой, кто-то спешил присоединиться к победителям. Вскоре увели войска Мальмберге и Бильгор.

Никто не сомневался — это конец. Оставшиеся воины сотнями уходили к Нероде, и та принимала пополнение с распростертыми объятиями. Через несколько дней после отступления «красных» у Хильдрета остались лишь солдаты империи да горстка братьев из Синего и Белого орденов. Само собой, в поражении союзники тут же его и обвинили. Генерал не удивился: чего ожидать от подобных особ? Он снялся с позиций, оставив все тяжелое снаряжение, и налегке направился к Сартайну. Союзники, видя, что Йедон по-прежнему жив и боеспособен, немедленно предложили сотрудничество ради защиты своих земель. Хильдрет отвечал прямо и резко, вплоть до оскорблений. Те злились.

Нерода же, вопреки ожиданиям, не тронула Торунь. Оставив две испытанные бригады держать проход в Беклаваце, она с главными силами пошла на восток. С ходу опрокинула и загнала армию Хонсы Эльдрахера в Катиш, изрядно ее потрепав. И снова всех удивила: не стала добивать непокорный город, а двинулась дальше, в Гревнинг. Войско Невенки теперь наполовину состояло из западных перебежчиков.

Нерода умела воевать. Несмотря на глухую и, казалось бы, надежную оборону, выстроенную по совету Рогалы, его пророчество — «сотрет в порошок» — почти исполнилось. Гном и сам чуть не поверил в собственные слова.

Но после недели безжалостной резни колдунья снялась и заспешила на запад. Вентимильская армия благодарила всех богов за спасение, но была слишком измучена и слаба, чтобы пуститься в погоню. Намерения Невенки оставались загадкой. Бельфильо ничего не сумел выведать: Око не могло заглянуть в разум тоала.

Только на восьмой день миньяк организовал преследование, и тут же обнаружился изъян плана Рогалы. Не хватало тягловых лошадей для обоза. Войско едва тащилось, отставая все сильнее.

Нерода достигла Гудермута еще зимой, с армией замерзшей, усталой и голодной, но по-прежнему очень самоуверенной. В отсутствие Невенки Йедону Хильдрету удалось оживить увядший боевой дух союзников. К общей радости и воодушевлению, граф сумел проломиться сквозь теснины Беклаваца, разбив державшие их вражеские бригады. Стараясь укрепить коалицию, генерал двинулся на восток и снял осаду с Катиша, добавив имперские силы к войскам Эльдрахера и худермутцам. Он поверил, что еще пара побед вернет на позиции последних сомневающихся.

Нерода атаковала, едва переступив границу.

— Да, они, видно, попали в переделку, — заметил Хонса Эльдрахер.

Он был высок, тощ и многим — чертами обветренного лица да повадками — походил на чуть омоложенную копию своего собеседника. Оба принадлежали к тому сословию, где едва ли не все — кровные родственники.

— Что думаешь? — спросил Йедон Хильдрет.

Авангард Нероды казался суматошным и бестолковым, будто готовился к немедленному отступлению. Ее главные силы метались и копошились на холме по соседству, словно пытаясь совладать с подступающей паникой.

— Слухи не солгали. — Граф скривился. — Мальчишка наговорил громких слов, а сам переметнулся к миньяку. Он не лучше Турека Аранта.

— Попытка остановить Нероду — веская причина.

Гримаса Хильдрета стала еще брезгливей. Он видел мир черно-белым и полутонов не признавал. Предатель и есть предатель.

— Ударят по городу, им припасы наши нужны. Возможно, они и не догадываются, что мое войско здесь, так что я встречу их на подходе. А твои ворожеи-душегляды пусть выяснят, далеко ли миньяк.

— Договорились!

И Хильдрета, и Эльдрахера было нелегко провести, но переход Меченосца в стан противника их обманул. Слишком уж оба верили в могущество Добендье и потому решили, что Нерода разбита и спасается бегством.

Генерал первым заподозрил неладное тремя часами позже: слишком уж быстро и точно развернулись в боевой порядок вражеские соединения. И колдуны, переметнувшиеся к Невенке, вступили в схватку с заранее приготовленными сильнейшими заклятиями. Граф Кунео понял: его перехитрили, вынудили дать бой. Если б армия противника подступила подобным строем, драться бы он не решился. Отойти было непросто: Нерода и тоалы атаковали по всему фронту союзных сил, выстроившихся в миле от города.

Растерянный Эльдрахер искал миньяка — где же его войско, от кого удирала Невенка? Исследуя фланги, он вдруг вскрикнул, схватился за оружие и доспехи, позвал охранников… Но поздно, слишком поздно!

Конная бригада Нероды вынеслась из-за холмов на юго-западе от Катиша, обогнула город и на полном скаку врубилась графу Кунео в тыл. Мощный отряд при поддержке тоалов перекрыл путь к воротом. Все, Хильдрету некуда отступать!

Хонса выбрался на стену как раз вовремя, чтобы оценить масштабы катастрофы. Граф вышел из Бильгора с половиной союзной армии, и большая часть ее уже погибла. Оставшихся прижали к стенам Катиша. Воины дрались отчаянно, но было ясно: до полуночи никто из них не доживет. Имперский генерал трижды пытался пробиться к крепости, и каждый раз тоалы отбрасывали его. Эльдрахер делал что мог: прикрывал огнем, затаскивал веревками раненых, но переломить ход схватки был не в силах. Ближе к вечеру Хильдрета подняли на стену для переговоров.

— Победа за Неродой, — сообщил тот устало. — Никакой надежды, внизу — резня.

— Я могу сделать вылазку.

— Именно этого врагу и надо. Ты не удержишь ни ворота, ни город. Я попробую прорваться на юг. Если получится, побегу к Бильгору.

Эльдрахер кивнул: отчаянный бросок был единственной надеждой войска графа.

— Удачи. Я продержусь.

— Ты нашел Алера?

— Его нет поблизости.

— Интересно, где он? Как считаешь, что у него на уме? Не хотелось бы вести еще одну армию в мясорубку.

— Может, Нерода покончила с ним?

— И с Меченосцем тоже?

— Ниргенау зимой непроходимы. Что, если миньяк остался в Вентимилье?

— Похоже на то. Коли в самом деле так, я снова приду к тебе на выручку. Возможно, до лета управимся. Если разобьем Невенку, союз оживится, мне дадут войска, чтоб понадежней запереть Алера за горами. А сейчас нам лучше вернуться.

Отсутствие графа начало сказываться — отдельные части его армии принялись разбегаться.

— До встречи! — сказал Хонса.

Мужчины пожали друг другу руки. Маг и генерал были давними друзьями — так же, как и их господа, император и Верховный магистр. Оба не верили, что увидятся снова.

Эльдрахер поддержал прорыв, чем мог, и графу Кунео удалось выйти из окружения с двумя тысячами солдат. В кольце осталось вдесятеро больше. Хонса спас некоторых, подняв веревками на стены.

Среди магов крепости были только «синие» братья. А в эту ночь к Нероде наведался представитель Красного ордена.

Осада длилась четыре дня. Три из них прошли в обменах посланцами: Эльдрахер изображал интерес к переговорам, чтобы выиграть время для Хильдрета. Потеряв терпение, Невенка организовала атаку, но на удивление вялую.

Загадка разрешилась ночью. Хонса проснулся внезапно, сел на кровати, огляделся, пытаясь понять, что его разбудило. У изножья поднялась тень.

Маг скатился на пол, хватаясь за кинжал — убийца ударил черным тоаловым мечом. Заклятая сталь столкнулась с защитой, окружавшей Хонсу, и — пожрала ее. Смерть Эльдрахера была долгой и мучительной.

В пламени догорающего колдовства Хонса увидел лицо убийцы — брата его собственного ордена из тех, кого давно подозревал в симпатиях к Гердесу Мулене. Маг даже не смог открыть рот, чтобы позвать стражу. Умер, лишь чуть застонав. Никто ничего не услышал, и предатель спокойно вылез в окно, впустившее его.

Часом позже тоалы ворвались в ворота, открытые изнутри. Битва в городе была свирепой. Ни «синие» братья, ни гудермутцы не сдавались.

Готфрид сидел между телами женщин и медленно покачивался — вперед-назад, вперед-назад. А его «я» настолько глубоко ушло в себя, замкнулось, что даже Турек Арант не мог к нему пробиться. Рядом лежали длинные черные мечи, и пламенные сполохи метались по их остриям.

Сколько же еще смертей? Неужели обречены все, кто хоть чуть-чуть смог приблизиться, стать нужным, дорогим? Как же это остановить?

Юноша шарил в сумрачных закоулках души в поисках Лойды. Он хотел объяснить, извиниться, но найти ее не мог. Как и Анье, она забилась куда-то, съежилась, исчезла бесследно, будто личинка в земле.

Готфрид попытался обнаружить сестру и, на удивление, вдруг заметил ее следы. Она проснулась! Но когда прикоснулся, тронул призрак, девушка заплакала и убежала. Однако на мгновение она показала себя такой, как перед вратами Катиша, — в одеянии из лунного сияния, летящем, струящемся у ног. Прежняя Анье — фантазерка, мечтательница, сонная фея.

— Красавица, — прошептал призрак.

Готфрид начал привыкать к беседам с частью собственной души и к Аранту. Турек ему нравился.

— Да, красавица. Но со скверной натурой. Только со мной по-хорошему говорила.

— Сочувствую. Я понимаю, меня ведь понудили убить мою мать.

— Знаю. Но с Анье не совсем так. Она заслужила то, что с ней случилось.

— Все равно это неправильно. Кровь, кровь и кровь. Когда же это кончится?

Арант не в первый раз вспоминал проклятие Меченосцев. Готфрид всякий раз отмалчивался или менял тему, хотя и сам не понимал почему. Теперь не стал. И ведь сам после смерти Анье столько думал о том же!

— Смотри, — юноша показал на потемневшее на востоке небо, — видишь комету?

— Да. Та самая, предрекшая падение Андерле. Уже почти скрылась. Если история повторяется, то настоящая резня начнется после ее исчезновения.

— А сейчас разве мало крови?

Чья-то рука осторожно коснулась плеча. Готфрид повернулся, глянул в глаза Рогале и, к удивлению, нашел в них сочувствие, почти нежность. Чуть не плачущий, гном выглядел страшновато, его лицо не умело выражать теплоту.

— Лучше нам убираться поскорей — пока у миньяка не случился приступ гениальности и он не сообразил, что без Меченосца его жизнь сильно упростится.

— Мы союзниками пробыли всего ничего.

— Достаточно. Ты был нужен ему из-за Нероды. Она повержена, и Алер двинется на запад. Он же знает: с союзом ты едва ли захочешь воевать. А без Добендье у коалиции шансов немного. Сейчас самое время тебя убрать, и миньяк его не упустит.

Готфриду показалось, гном изрядно замалчивает. Но выяснять всю правду было недосуг. Несомненно, Алер попытается его порешить. Он собой бы не был, если б не попытался.

В густеющем сумраке еще различались толпы пленных, которых гнали через поле битвы. Побоище завершилось, и тоалы с уцелевшими приспешниками отступили на юго-запад. Если миньяк решил покончить с Меченосцем, то теперь самое время. Арант согласился, что лучше поспешить прочь.

— Я сидел на этом самом пригорке, когда Саймен принес известие о вторжении в Гревнинг, — сказал Готфрид, глянув на гномье лицо, по-прежнему перекошенное состраданием. — И ведь вообразить не мог, что все так обернется.

— Хватит себя грызть. Вставай, ехать надо.

— Ладно. — Юноша поднялся, подобрал мечи. — А… и кони тут, и припасы готовы. Хороший оруженосец свое дело знает.

— Я стараюсь, сынок, стараюсь, — ответил тот, поднимая Гасиоха с бездыханного тела Лойды.

Больше Тайс не сказал ни слова до самого Катиша. Готфриду пришлось общаться только с Арантом.

— И поверить трудно, что это тот самый Рогала, — заметил однажды Турек, когда юноша ехал, уставившись в спину проводника. — Видимо, Война Братьев даром ему не прошла. Он сильно изменился.

— И как же?

— Непредсказуемый стал, расчувствовался. Раньше только злость в нем и играла.

— Не знаю, какая у него роль в спектакле с мечом, но, кажется, гнома от нее уже тошнит. Может, смысла в череде кровопролитий вовсе нет, и Рогала уже сыт ими по горло?

— Думаю, сперва он верил, а теперь разочаровался.

Так и болтали, пересекая Гудермут. Турек юноше нравился все больше: под запекшейся коркой ярости и боли они оказались так похожи! С настоящим Арантом, а не Меченосцем из легенд, можно дружить. И не забавно ли делить мозг с лучшим приятелем?

Когда взобрались на холм и увидели Катиш под собой, Рогала прошептал:

— Зачем были эти кровь и смерть?

На мгновение Готфрид подумал: «Он про город». Но гном, повернувшись в седле, смотрел на восток.

Удивительно! Порицание жестокости из уст Тайса Рогалы? Интересно, кто-нибудь из Меченосцев слышал подобное? Должно быть, нет: недаром Арант говорит о поразительных переменах.

— Спасибо, Тайс, — сказал Готфрид осторожно.

На привалах да во время скучной езды по опустошенной земле Готфрид частенько рассматривал трофейный клинок. Побежденный, израненный, слабый, но живой и способный выздороветь. Еще один повод для сомнений. Вынесет ли мир двух Добендье? Одного и то много. А что делать? Уничтожить сил не хватит. Скорее всего, ни у кого, даже у его создательницы.

— Ты его сохрани, — посоветовал Арант. — Чувствую, недаром он к тебе попал.

Готфрид ощущал нечто схожее. Возможно, придет время и он скажет спасибо за второй меч. В отличие от оружия Зухры, новый не был одержим жаждой крови. Хоть и выкован во зле ради зла, сам по себе не безумен, не черен нутром и, главное, послушен.

Он еще младенец и станет похожим на Добендье, только если за его воспитание возьмутся подобные Великим Древним.

Окружающая местность тоже не вселяла радости. Там, где раньше цвело королевство Гудермут, теперь царили запустение и смерть. Выжившие вышли на большую дорогу и охотились друг на друга. Болезни и голод добивали тех, кто спасся от железа и колдовства. Ни крестьянская сметка, ни выносливость не помогали справиться с разрухой.

На торуньской дороге рядом с Бильгором даже пограничный знак был сломан. Запустение ползло на запад.

— Думаешь, придется драться? — спросил Готфрид у Рогалы.

— Пока никто не нападал. — Гном пожал плечами.

— Хильдрет может.

— Сомневаюсь. Но и обрадуется нам едва ли.

В нескольких милях от рубежа, в Плетке, набрели на гудермутскую сотню, присоединившуюся к Олданской гвардии. Встретили Меченосца холодно. Но командир, капитан Борис Кралевац, пригласил гостей к столу и вдали от посторонних глаз проявил чуть больше дружелюбия.

— Надеюсь, ваше возвращение поможет дела распутать, — сообщил он за ужином. — Странные вещи творятся наверху.

— Где? — спросил Готфрид рассеянно: еда его интересовала куда больше политики.

— В Сартайне, с тех пор, как Мисплера убили, — пояснил «синий» брат.

Он был единственным кроме Рогалы с Готфридом приглашенным на ужин и не пожелал представиться.

Меченосец с гномом опешили.

— Мы думали, вам известно, — заметил Кралевац. — Конечно, надо было сразу сказать…

— Так теперь Мулене замахнулся на Высокую Башню?

— Само собой, — подтвердил брат. — Император с графом Кунео пытаются помешать его избранию. Они считают, что именно Гердес стоит за убийствами Мисплера, Эльдрахера и за предательством в Катише. Мулене все отрицает, а доказательств, что вполне объяснимо, нет.

— Подозрениями окутано любое дело «красного» магистра. Я ни разу ни от кого доброго слова о нем не слышал.

— Тем не менее у него есть друзья, — заметил капитан. — Что бы он смог без них?

— Смутное время. — «Синий» покачал головой. — Прощелыги почуяли шанс, лезут из всех щелей. Мулене не одинок, ордены кишат его подобиями. К нам проходимцев стремится не меньше, чем идеалистов.

— Следовало прикончить его, пока возможность была, — сказал Готфрид Рогале.

— Тогда б ты ничего не понял и ни в чем не разобрался. Да и бесполезно. Чародей правду говорит: место одного Мулене тут же займет другой.

Готфрид кисло глянул на гнома, а демон, неугомонный надоеда, расхохотался и отвесил пригоршню остроумных шуточек.

— И что мое возвращение изменит?

— Напугает и заставит определиться, на чью сторону стать. Ордены ссорятся, но против всех остальных стараются выступать единым фронтом. Черт возьми, твое появление подстегнет всех, не только моих коллег! Надеюсь, во всяком случае. Ведь если прямо сейчас миньяк решит явиться в Сартайн, остановить его будет некому.

— Андерле потихоньку набирает былой вес, — добавил капитан. — Император и граф Кунео изрядно потрудились, чтоб люди увидели в них залог покоя и порядка. Коалиция приказала долго жить, союзнички переругались и валят вину друг на друга. Готов спорить: еще до осени кто-нибудь продастся Вентимилье.

— Почему?

— По слухам, Алер сулит наместничество над старыми имперскими провинциями тому королю или князю, кто перейдет в его стан. Искушение невероятное! Такой власти сейчас ни у кого нет.

— Как все скверно…

— Возможно и худшее.

— Подумать только, миньяк сейчас ослабел донельзя, — пробормотал Готфрид.

В самом деле, если б только Запад снова объединился, победа досталась бы почти без усилий. Судьба — насмешница, и дорог у нее прямых нет.

— Кажется мне, Мулене всех тащит за собой в ад.

— Не одному тебе, — усмехнулся капитан.

— Его цели мало отличаются от императорских, — огрызнулся брат Синего ордена. — Он тоже мечтает о сильном государстве и союзе между троном и Высокой Башней. И на Фароне, и на Галене грезят об одном и том же. Просто некоторые считают, что Мулене — не лучший кандидат для престола!

— Но, сдается мне, он на него почти залез, — проворчал Рогала.

— Несомненно, — кивнул брат. — Эльдрахер и Мисплер уже не помеха. А если Гердеса изберут Верховным магистром, граф Кунео долго не протянет.

— Йедон Хильдрет отнюдь не дурак, — многозначительно заметил Готфрид.

— Но и он не сможет одновременно сражаться с Вентимильей, искоренять измену среди союзных королей и защищать империю от Мулене. Ему придется чем-то жертвовать, с чем-то соглашаться. Конечно, граф и это сделает со свойственным ему свирепым хитроумием. Спасет, что сможет.

— Политика, снова политика, — проворчал Готфрид.

— От которой никуда не деться, как только любые три человека подходят друг к другу на расстояние слышимости, — печально улыбнулся брат. — Этим мы от зверей и отличаемся.

— И кажется, не в лучшую сторону.

— Само собой. Жизнь куда проще, когда можешь силой навязать свое мнение.

Капитан выдал пропуска, позволившие Готфриду с Рогалой, благополучно миновав недружелюбные земли Беклаваца, добраться до Торуни.

— Парень, ты челюсть-то подбери, — усмехнулся гном.

Хотя Готфрид уже видел Сентурию, теперь он глазел по сторонам, разинув рот. Торунь уступала многолюдностью вентимильской столице, но строения ее были огромны, некоторые — больше всего Касалифа.

Казалось, горожане прибывших узнавали, собирались зеваки. Встречали их на каждой улице по-своему: где приветливо, а где и с откровенной враждебностью. Откуда злоба, откуда гостеприимство — не понять. Подъехал королевский посланник и предложил расположиться во дворце. Готфрид глянул на Рогалу, мотнувшего головой, и вежливо отказался.

— Никогда не оставайся в долгу у знатных особ, — пояснил гном. — Лучший способ проститься с головой. О! Смотри, гостиница приличная.

Но там пришельцам отказали. Расспросы на улицах вскоре привели путников в другую. Хозяин, на удивление, согласился принять на постой странную компанию, и жилище Тайсу показалось нормальным. Готфрид вышел и снова посмотрел вверх — надо же! Частный дом, а в четыре этажа!

Вернувшись в комнату, юноша насторожился: кто-то будто сверлит взглядом спину, будто пальцем давит. Он резко обернулся — никого.

— Что такое?

— Да так, просто ощущение странное.

— Я ничего не чувствую, — доложил Рогала, внимательно изучив помещение.

Между лопатками по-прежнему чесалось. Готфрид снова осмотрелся.

— Мнительность, должно быть. Твое-то чутье не подведет.

— Не факт, — возразил гном, не отнимая ладонь от рукояти кинжала.

То же неприятное ощущение разбудило Готфрида посреди ночи. Дергаться он не стал, лежал неподвижно. Арант встревоженно зашептал. У стены напротив при единственной свече спал в кресле гном. Демон дремал рядом в коробке на столе. Когда Готфрид ложился, Рогала болтал с чудищем, а теперь Гасиох похрапывал. Непонятно. Странно. И очень тревожно.

— Колдовство, — подсказал Арант.

Несомненно. Гном-то не спит, всегда по ночам караулит. Когда ни проснешься, под нос себе что-то бормочет, а в последнее время с Гасиохом перебалтывается.

Юноша медленно-медленно потянулся за мечом.

— Возьми другой, — предложил Арант. — Они наверняка к Добендье прислушиваются.

Готфрид бесшумно поднялся и взворошил постель, чтобы казалось, будто кто-то лежит под одеялом. Он тщательно осмотрел комнату — ничего; затем присел на корточки в темном углу, оставив гнома посапывать.

Откуда явятся? Дверь на засове и замке, окно наглухо закрыто от зимней стужи.

И тут панель, покрывавшая стену, неслышно скользнула в сторону.

Ага. Вот почему хозяин так угодничал и настаивал: лучшую комнатку возьмите, господа, лучшую. Лучшую западню за фальшивыми стенами!

Кто-то высунул голову, осмотрелся, затем вылез, помог напарнику. Тот двинулся к постели с ножом, лезвие пылало яркой синевой. Первый же с удавкой в руках подошел к гному.

Душитель умер раньше подельника. Новый меч был медлительнее Добендье, но пил души столь же жадно. Убийцу, торуньского вольного наемника, звали Фуйбехом Козятиком. Кто заплатил за покушение, он не знал. Его столько же несведущий напарник, Цайс Букла, умер мгновением позже.

— Сзади! — рявкнул Арант.

Из дыры высунулся тонкий золотой жезл. Готфрид отпрыгнул, уклоняясь от луча, срезавшего шесть дюймов со стены, кинулся, ударил — клинок нашел цель.

Этот когда-то знал заказчика, но сейчас его разум, вычищенный до белизны, содержал лишь одно — приказ убить. Стерли даже его собственное имя. Меченосец втащил наемника в комнату, однако ни одежда, ни содержимое карманов ничего не выдали.

— За ними кто-то присматривает, — предположил Арант.

Рогала с демоном по-прежнему спали. Вроде они в порядке, можно их оставить ненадолго и пройтись по тайному ходу за панелью. Если никто не обнаружится, придется взяться за хозяина — он наверняка причастен.

Коридор вел ко многим комнатам, и нигде не нашлось ничего интересного. Он заканчивался в чулане, куда попасть можно было и с кухни, и с улицы. Туда, в тенистую аллею, шел люк, скрытый здоровенной крышкой, грубо сколоченной из толстых брусьев. Сквозь щель между ними Готфрид и заметил наблюдателя, притаившегося на соседней крыше за пузатенькой каминной трубой.

Как же до него добраться? Наверняка ночное нападение продумали до мелочей, каждый выход караулят. Главного нужно выследить. Кто придумал: Мулене, Нерода, Алер? Или Хильдрет, пытаясь подставить Гердеса? Или кто-то помельче, чтобы заполучить Добендье? Торуньский преступный мир славился на весь Запад.

Разбойник отвлекся, решил от скуки пройтись туда-сюда. Готфрид хорьком выскользнул из люка, скрылся в тени и прислушался.

— Ты все больше походишь на Рогалу, — пожурил Арант добродушно. — Тут безопасно. Колдовство наверняка было покупное.

В дальнем углу гостиницы надрывно забрехал пес, над головой мяукнули. Тут же спустилась веревка, и наблюдатель слез. Оглядываясь и бормоча, он прокрался в чулан, вышиб из ближайшего бочонка крышку и принялся расплескивать жидкость. Не иначе горючее. Убийц уже списали. Наверняка аварийный план — спалить гостиницу со всеми обитателями. Не чересчур ли? Арант подтвердил: действительно, сверх всякой меры.

Юноша подскочил к разбойнику — тот успел лишь удивиться. Увы, тоже невежественный подручный. Готфрид кинулся по аллее, затем на боковую улицу, обежал здание кругом и обнаружил еще одного поджигателя за работой. С крыши прокричали тревогу — за спиной просвистела стрела и ткнулась в гостиничную стену. Умно: лучники, чтоб никто через окна не убежал. Основательно подготовились.

Ошалелый злоумышленник сорвался с места. Готфрид пробежал за ним пару сотен ярдов, затем вернулся: лучше поискать зачинщика. Ему повезло заметить бродягу, который чересчур торопился и поминутно оглядывался, шарахаясь от каждой тени. Следить было трудно, юноше то и дело казалось, что его заметили, но обошлось, и оборванец привел к аккуратному домику, охраняемому собаками. От Меченосца животные удрали, не взвизгнув, а тот встал у тускло освещенного окошка и прислушался.

Ряженый отчитывался перед главарем, чье имя слышали даже в далеком Касалифе. Суфко заправлял преступным миром Торуни и был помогущественнее иных князей. Заинтересовало его, главным образом, не привел ли подручный хвост. Неудача при покушении бандита не слишком огорчила. Вскоре он вышел на улицу в сопровождении четырех стражей и отправился к большой церкви, где недолго с кем-то переговаривался — о чем, Готфрид подслушать не смог: охранники мешали подойти.

Куда теперь? Лучше, наверное, за заказчиком. Конечно, Рогала уже начеку и второе нападение, буде оно случится, встретит во всеоружии. Собеседник Суфко пришел к другой церкви, крошечной, приютившейся на задворках королевской цитадели. Ступал незнакомец уверенно, спокойно. Видно было, что его нисколько не волнует, следят за ним или нет. В часовенке он встретил монаха, вздумавшего коротать ночь за молитвой.

А тот оказался не кем иным, как бильгорским королем Кимахом Фольстихом. Готфрид узнал того, на чьей совести гибель Гудермута!

— Как прошло? — спросил фальшивый брат.

— Плохо. На Меченосца заклятие сна не подействовало.

— Проклятье!

— Суфко готов попробовать снова — за отдельную плату.

— Скупердяй.

— Он полезен своим упорством: пока есть деньги и хоть какие наемники под рукой, он не отступится. Гордец, но своими людьми рисковать не станет.

— Альфельд, в алтаре золото. Если надо, я пришлю еще. Лучше покончить с этим до полудня — тогда и утвердим соглашение.

— Все получилось?

— Ну конечно, — ответил король, потрогав зачем-то потир. — Только не забудь: Торунь твоя, когда Сартайн — мой.

— А графиня?

— Само собой, мне нет нужды в отродье Хильдрета.

Ага, Кимах захотел в императорский дворец. Не тесно ли в Сартайне претендентам? А королевский кузен Альфельд за предательство получит корону Бильгора, держа в уме трон Андерле: у Эльгара-то нет естественных наследников, преемником он объявил Хильдрета. А престол перейдет к дочери графа, Фионе Хильдрет.

— Суфко, часом, не догадался?

— Нет. — Альфельд хихикнул. — Он думает, мы против миньяка стараемся. Иначе бы не помог.

— Люблю патриотов! Заплати ему получше и надави. Эти двое должны умереть!

Кимах повернулся к алтарю и опустился на колени. Альфельд же, ухватив мешочек золота, заспешил в ночь.

Прав был Кралевац, ох, прав: империю уже продали и поделили. Что ж, придется немного подпортить планы миньяку. Пресечь измену в зародыше и — отплатить за Гудермут. Отдать все, что Кимаху причитается, — око за око и зуб за зуб. Готфрид выскользнул из-за скамьи.

Фольстих успел глянуть на опускающийся меч, но умер, так и не поняв, что проиграл. Как же вся эта высокородная знать уязвима, когда решает поподличать втайне! Не пошел бы на предательство, сидел бы во дворце, и даже Добендье не прорубился бы сквозь стену охранников. А на скользкое дело пришлось отправляться в одиночестве, шею подставлять.

Вся бильгорская политика упала в душу огромным мерзким, липким комом. Поутру начнется гвалт, это уж точно. Неплохо бы на «красных» вину свалить.

Меченосец выбежал на улицу и поспешил к жилищу Суфко. Альфельда он нагнал за четыре квартала до него. Королевский кузен шел, насвистывая, а мешочек в его руке волшебным образом полегчал вполовину. Что ж, и столько неплохо.

Стоя над трупом, Готфрид хихикнул и тут же поразился собственной гнусности. Радоваться сотням смертей и рекам крови? Точно так же смеется Тайс Рогала. Да уж, изменился. Хотя иногда по-настоящему приятно смотреть на мир глазами Тайса. В особенности когда королевские души выдают столь интересные сведения. О, сколько он выведал! Оба ведь солгали: Кимах надеялся сделать Альфельда козлом отпущения, корону же ему отдавать вовсе не собирался, как и графиню, которую уже представлял мамой любимого сыночка. Альфельд же договорился с Мулене: трон Бильгора и Фиона Хильдрет в обмен на жизнь Фольстиха. Ох ты, политика, где ж сыщешь грязь мерзее?

С этими двумя посчитались, остался Суфко. Бандит и убийца, но в сравнении с королями — сущий младенец. Может, с ним и поговорить удастся?

Собаки снова и не рыкнули. Теперь — потихоньку на крыльцо, затем постучать условным стуком, каким сигналил лжебродяга. Но страж за дверью вдруг почуял неладное, чуть высунулся на улицу и заорал.

Меч проткнул деревянную панель, и плоть за ней, затем рассек цепь щеколды. Готфрид заскочил, бешено вертя клинком, и понял, что сглупил. Темень в доме была кромешная, врагов не различить, а те прекрасно видят силуэт на фоне распахнутой двери.

Но лезвие их почуяло и в считаные мгновения выпило еще три жизни. Дальше — освещенная комната, там кто-то мечется в панике.

Трое: Суфко с охранником и чародей. Стражник умер первым, за ним бы отправился и Суфко, но Арант вдруг крикнул: «Сзади!»

Вовремя: луч из золотого жезла рассек стол и шкафы, обуглил стену. Готфрид увернулся, прыгнул на колдуна, но тот оказался слишком проворным. Магическое оружие молодой клинок отбить не смог бы, и Меченосцу пришлось употребить всю сноровку и опыт чужих душ, чтобы выжить в следующую минуту. И сразить мага.

Брат Синего ордена, надо же! Беглец, укрытый бандитом. В разбойном деле нет никого лучше, чем умелый чародей. Предатель, переметнувшийся к Мулене, низкий подлец, убивший Эльдрахера и погубивший Катиш. Как жаль, что его настигла слишком быстрая и легкая смерть.

Суфко прятал колдуна и от Хильдрета, и от Мулене, давших бы очень многое за его голову.

— Следи за третьим! — предупредил Арант.

Готфрид обернулся: тот уже открыл дверь, готовясь улизнуть.

— Стоять! Шевельнешься — сдохнешь!

Бандит медленно повернулся, поднимая руки, — крепкий коренастый человечек. Спокоен, будто и нечего бояться. Наверняка субъект умный и расчетливый, под стать Хильдрету с Мулене. И подноготную своего гостя-колдуна он, несомненно, знает до мелочей.

— Завтра начнется жуткая буча, если кто-нибудь не приберет вокруг хорошенько.

Суфко молчал.

— У тебя есть шанс выкупить свою жизнь, — сообщил Готфрид и рассказал, кто, как, почему и зачем нанял бандита убить избранника Зухры. — Для нас обоих лучше, если события этой ночи не оставят следов.

— Ладно. Думаю, у меня особо нет выбора?

— Точно! Я ведь проверю.

Человечек кивнул.

— Удачи! — пожелал на прощание Готфрид.

Он едва не восхищался Суфко. Ну и нервы!

В гостиницу юноша вернулся еще затемно. Слуги уже суетились по хозяйству, но не заметили, как постоялец проскользнул в чулан. С аллеи труп исчез — не иначе у рыб в Чернаве сытный завтрак. А Рогала еще похрапывал на пару с Гасиохом! И тела разбойников лежали нетронутыми. Ну и пусть. Готфрид уместил новый меч рядом с Добендье и нырнул в постель. Тот тихонько заныл — злобно, завистливо.

— Будь с ним осторожен! — прошептал Арант.

— Я постараюсь.

Уже проваливаясь в сон, он внезапно осознал, что оставил клинок Зухры на часы, удалился не на одну милю! Понятно, ревнует. Готфрид было потянулся к новому мечу, но вдруг отдернул руку. Кто способен понять все бездны Невенки? Может, она как раз и пытается соблазнить его оружием, приковать к нему, отдалить от Добендье — и тем обессилить? Юноша снова улегся.

— Турек, может такое быть? Хитрость Нероды с мечом? Ты подумай.

— Уже думаю, — ответил тот.

Только коснулся подушки, как снова вскочил, будто ужаленный. Ведь он сегодня зарубил не меньше дюжины людей, ни секунды не сомневаясь, не колеблясь, и Добендье не подталкивал к кровопролитию! Это он, Готфрид из Касалифа, захотел убить и убил! Проклятие Меченосцев — умерщвлять просто потому, что можешь. Ни жалости, ни терзаний.

Он долго не мог заснуть. Крепкий сон — награда за чистую совесть. А не ту, что гниет и жалит и никак не может умереть.

Готфрид с Рогалой пустились в дорогу, проведя в Торуни всего ночь. Исчезновение Кимаха наделало слишком много шума на редкость неприятного свойства. Гном сделался молчаливей обычного, и юноша пытался развлечь себя, рассматривая пейзаж. Получалось плохо: оруженосец так и сверлил взглядом затылок. Про ночное происшествие Готфрид не рассказал, сознавшись лишь, что перехватил убийц. Но Тайс умел сложить два и два. Заметив, в каком ужасе пребывает хозяин гостиницы, он выслушал свежие сплетни и уличные слухи. К тому же он был уверен, что Добендье не убивал. Гном и меч — два сапога пара, орудия Зухры, прекрасно друг друга знающие.

К западу от Торуни края шли сплошь ухоженные и многолюдные. Их населяли люди любопытные, но скрытные, охотники порасспрашивать, но самим отмолчаться. Фермы сменились лесами, дорога спустилась к берегу Чернавы, у столицы изогнувшейся к северу, чтобы снова потечь на запад. Река впадала в Ондр у стыка Бильгора с Файфенбрухом.

— Маленькое королевство, — заметил Готфрид. — Меньше Гудермута. На запад от него — Армонайтская марка, самая восточная из земель, еще признающих власть Андерле.

Гном в ответ буркнул что-то неразборчивое. Больше бесед его занимали перемены со времен последнего визита в эти земли.

Как раз в Армонайтской марке, на холмах над переправой у городка Авеневоли, Йедон Хильдрет одержал знаменитейшую победу. Враги стали теперь союзниками. Отец нынешнего короля Файфенбруха и брат Кимаха Фольстиха пали в той битве.

Распухший от сотен притоков Ондр впадал в узкий, длинный и мелкий залив Секрез, посреди которого раскинулся остров, похожий на двугорбого верблюда. Бесчисленные поколения его жителей отвоевывали у воды ярд за ярдом, пока тот не потерялся среди прирезанных земель, тянувшихся на много миль в сторону моря, почти перегородивших бухту. Испещренная каналами часть насыпи превратилась в город-государство, самодостаточный, связанный с континентом лишь узкой дамбой. Один холм застроили императорским дворцом, второй — Высокой Башней.

— Она вдвое больше стала, — проворчал гном, глядя на столицу.

Рогала с Готфридом стояли на мыске, где когда-то высился особняк, теперь рассыпавшийся руинами. Оруженосец покопался в памяти, сравнил нынешнюю картину с прошлой и принялся брюзжать.

— Кристмер жил на Галене — это восточный холм. Каркайнен — на Фароне, где теперь имперский дворец. Гляди, уместился на пригорке, будто щеня побитое. И гавань вовсе не такая. Раньше сотни кораблей швартовались — сокровища, послы со всех уголков мира. Теперь вместо величавых парусников рыболовные посудины стоят.

Готфрид удивленно обернулся на гнома: не устает ведь удивлять. Неужто его ностальгия мучит?

— Ладно, поехали. Посмотрим, что эти варвары сотворили с Королевой мира. Изнасиловали, видать.

Оказалось, вовсе нет. И Эльгар, и череда его предшественников выбивались из сил, пытаясь сохранить и возвеличить то, что когда-то было несокрушимой державой. Заботились, умножали богатство, ухаживали за прекраснейшим из городов, достраивали, расширяли.

Сартайн начинался еще на континенте цепью крепких суровых фортов, закрывавших подъезды к дамбе, — десяток крепостей с испытанными ветеранами Олданской гвардии, гордыми своей службой, состоявшей отнюдь не в череде парадов и церемоний. Их не разбаловала ни близость к трону, ни возможность менять его хозяина. Вопреки ожидаемому от придворных охранников давно обветшавшей империи, олдани были настоящими воинами. Для них Андерле не стала призраком прошлого.

Во всем — великодержавный блеск: дороги без единого изъяна, вычищены, люди опрятны. Поля — будто клумбы в палисаднике. На них работают радостные, дружелюбные крестьяне. Знать не высокомерна, отвечает на все приветствия, а то и останавливается перекинуться парой слов. Но и по ухоженным лицам нет-нет, да и скользнет тень заботы.

— Гордость, — заметил гном задумчиво. — Они гордятся не только прежней Андерле, но ею нынешней и даже той, какой она только будет. Каждый вносит посильную лепту в возрождение былого величия. Зачаток его жив. Если повезет и среди правителей, умело поддерживающих имперскую мечту, окажется гений — Андерле оживет. Может, кому-нибудь еще посчастливится увидеть воплощенный сон, новый золотой век.

После Торуни и Сентурии, изобиловавших больными, здесь поражало очевидное здоровье людей.

Ворота Мурафа, защищавшие въезд на дамбу, потрясли юношу. Огромная цитадель, последняя и самая главная преграда на пути к городу, походила на присевшего у моря колосса, а ее арка — на туннель в толще скалы. Мураф служил не только крепостью — здесь средоточилась военная мощь Андерле. В ней располагалась штаб-квартира Йедона Хильдрета и Олданской гвардии, костяка имперских сил. Исполинское строение было размером в пол-Катиша, и на время осады могло свободно уместить двадцать тысяч солдат. А ворота-туннель тянулись под фортом на четверть мили.

Он выводил к дамбе пятьдесят ярдов шириной, две мили длиной, сложена из камня, дорога поверх разделена на полосы, чтоб верховые, повозки и пешие не мешали друг другу. Распознав в Рогале и Готфриде чужеземцев, вежливый страж остановил их и разъяснил сартайнские правила. К примеру, всякий должен убирать за своей лошадью, для чего повсюду стоят оранжевые ящики, а рядом с ними — скребки и метлы. В сторону города как раз проезжала телега с пустыми урнами, а навстречу — другая, с полными. Навоз, должно быть, отвозили на фермы.

— Нашим мусорщикам платят из штрафов, налагаемых на тех, кто загрязняет улицы, — пояснил солдат. — А большинство квартальных смотрителей очень любят взыскивать с иностранцев.

Рогала что-то недовольно пробурчал. Путники еще немного порасспрашивали воина о здешних порядках и двинулись дальше.

— Многое изменилось, — отметил гном. — Крепостей раньше вовсе не было. Наверное, построили их, когда хатори и олдани сумели пробиться через насыпь. В былые времена Сартайн не нуждался в стенах: все войны происходили за полгода езды до имперской столицы. Да и дамба была вполовину уже.

— Похоже, они еще одну строят.

В нескольких милях к западу целая флотилия сооружала кессоны, а на обоих берегах высились груды леса и камней. На континенте суетились рабочие, закладывая фундамент чего-то схожего с Мурафом.

— Одной переправы уже не хватает.

В самом деле, на дороге было не протолкнуться. И город, судя по всему, разрастался как раз в сторону новой дамбы. От окраин до старой приходилось долго ехать по запруженным улицам, и потому берега испещрили паромные переправы для грузов и продовольствия.

Здорово было бы явиться в Сартайн не Меченосцем, а простым путешественником. Да тут без войны и политики неделями можно ходить, расспрашивать, глазеть и удивляться! Чудо-город!

— Даже Бессмертные Близнецы удивились бы, — заметил Турек Арант, вынырнувший из глубин сознания впервые с тех пор, как миновали мост через Ондр у Авеневоли.

Теперь он снова замкнулся в себе наедине с воспоминаниями и чувством вины.

— Грелльнера кори, а не себя, — сказал Готфрид.

— Ты с кем разговариваешь? — Гном настороженно глянул на него.

— Я? А, задумался просто.

Надо быть осторожнее. Рогале про Аранта юноша не рассказывал и не намеревался — к чему сообщать про союзника тому, кто рано или поздно захочет пырнуть тебя под ребра?

— Что-то мы здешнему народу не слишком интересны, — рассеянно заметил Меченосец.

— Само собой: удравши из Торуни, мы известия о себе обогнали. Думаю, обитатели обоих холмов нас еще не закогтили отнюдь не из вежливости. Хильдрет уж точно не оставил бы нас бродить самих по себе.

— Думаю, полезней нам, пока можем, сохранять инкогнито.

— Угу. И отдохнуть хорошенько. Одна беда — уж больно мы приметные.

Что верно, то верно, заскорузлый обросший гном, таскающий говорящую голову, да юнец в чужеземной броне и с двумя огромными черными мечами за спиной — к тому же в городе, в котором оружие носила только стража. В отличие от королевств союза, где даже крестьяне не считали себя полностью одетыми без ножа за поясом, жители Сартайна оружия чурались. Они гордились своей столицей и царившим в ней порядком, потому на пришлых смотрели с досадой и отворачивались, будто стыдясь.

— Привыкли, что на их Королеву городов никто не посягает, — проворчал гном. — Когда такое древнее поселение всего раз за всю историю грабят и жгут, народец делается малость самоуверенным. Перестает понимать, что их могут разорить, как и прочих.

— А самим себе они не вредят? Морды не бьют?

— И вредят, и бьют, конечно. Но должно быть, улаживают по-тихому, по-домашнему. Мясницким тесаком. Или, раз уж такая тут роскошь и изысканность, изящно — отравой. В Сартайне, должно быть, просто пырнуть кого ножом — верх неприличия.

Ночлег путники нашли в тихом квартале, пристанище чужестранцев. Много их тут собралось в поисках уюта. Глядя друг на друга, пришельцы уже не казались себе чересчур необычными и чужими в имперской столице.

— Кто-нибудь нас обязательно узнает, — заключил гном.

— Может, внешность изменим? Только как?

— Свою я начну менять с хорошей горячей ванны.

— Да, себя в порядок привести стоит. Попрошу у хозяина пару ножниц.

Часом позже от гномьей бороды осталось лишь жалкое напоминание о прежней роскоши.

— Ну вот, твоим домочадцам придется переезжать! — Готфрид ухмыльнулся.

— Чего?

— Это я старую сказку вспомнил про короля Дроздоборода. У него бородища так разрослась, что птицы гнезда вили.

— А, сказку я знаю. Не думал только, что у тебя чувство юмора имеется.

— Мне как-то не до шуток было.

— Что правда, то правда. Ты отдыхай, пока нас не нашли. Хочешь в ванну первым? Предупреждаю: после меня в воде можно будет пахать и сеять.

Вымывшись, постригли друг друга и нарядились во все новое, купленное для них хозяйским сыном. Оглядели себя, одетых с иголочки и чистых.

— И где прежний Тайс Рогала? — Готфрид покачал головой. — В лепешку расшибутся, а не найдут.

— А что случилось с тощим подростком, разбудившим меня? Сынок, ты стал мужчиной. Нас обоих не узнают.

Но инкогнито сохранялось ровно день. Правда, за это время Готфрид успел насладиться победой над Добендье и Зухрой, умудрившись оставить оба меча в комнате и уйти гулять налегке.

— Зря судьбу искушаешь, — проворчал Тайс.

Они сидели в уличной харчевне, глядя на прохожих да проезжих и временами перекидываясь с местными и пришлыми словцом-другим. Многие гости города выглядели еще более странно, чем гном с Меченосцем. Забавно, что Рогала повторил слова Аранта, которого Готфрид просил о помощи в преодолении тяги к Добендье.

— Если громилы Мулене нас заметят, мы мертвей булыжника! Ведь ничегошеньки сделать против них не сможем.

— Ты не выглядишь особо напуганным.

— Я-то? У меня душа в пятках. Я просто актер хороший, — сообщил Тайс и позвал слугу.

Сгущались сумерки. На другой стороне улицы причудливо выряженный фонарщик зажигал огни. На многолюдный оживленный город опускался спокойный теплый вечер.

— Нравится мне здесь. — Готфрид вздохнул. — Просто сидеть бы и радоваться жизни. Сто лет уже не отдыхал по-настоящему.

— Скорей, пару тысяч, — добавил гном задумчиво.

Что это — в его голосе послышалось сожаление? Арант говорил ведь: Рогала сделался куда отзывчивее и общительнее, чем во времена Близнецов. Интересно, сколько ему лет, откуда он, кто его родители? Как угораздило стать орудием Зухры?

— Долго б мы не протянули. Чтоб околачиваться здесь, нужно состояние. Мы слишком бедные и беспокойные. Нам бы и рай наскучил.

— Увы, — согласился Готфрид со вздохом.

Презирай не презирай свою участь, но мальчишка из Касалифа уже сделался Меченосцем. Слился с клинком, стал с ним единым целым, привык. Случилось попасть в избранники Зухры — что ж поделать? Просто жить дальше.

Официальные известия не достигли Сартайна, но слухи, конечно, уже дошли. Все знали про крупное сражение между миньяком и Неродой, но об участии в нем Великого меча говорили совсем по-разному — как и про место боя, и даже про победителя. Кроме того, путали Карато с Касалифом. Про исчезновение же Кимаха Фольстиха никто еще не знал. Да и не шибко стремились узнать: народ Сартайна мало интересовался чужестранными делами, в особенности когда дома такие страсти — выборы Верховного магистра!

Голосование уже началось, и каждый его круг все больше склонял чашу весов к Мулене. Многие ставили на то, что уже в следующем туре он наберет нужное большинство. Горожане досадовали, однако переживали не сильно. Какая разница, кто в Высокой Башне заседает? Клуто Мисплер, к примеру, в мирские дела вовсе не лез, и с чего преемнику соваться? Это ж не император, который слово скажет, и пол-Сартайна на ушах. Эльгар издавал законы и указы, его волей изменяли Королеву городов и определяли будущее всех ее жителей. Императора привыкли слушаться.

— Как ни жаль, но завтра нам лучше обнаружить себя, — заключил гном. — Нельзя позволить Мулене без помех забраться на Высокую Башню.

Готфрид кивнул: несомненно, почерпнутого в Торуни хватит, чтобы не пропустить толстяка к заветному креслу. Достаточно рассказать выведанное у мага-предателя.

— Ну что? Еще по бокалу вина, а затем — последняя беззаботная ночь?

— Давай, — согласился Готфрид.

Когда заказ принесли, он чокнулся с оруженосцем. Уже завтра — снова играть в избранника Зухры. Эх, быстро же день пролетел.

Представители Хильдрета явились поутру, когда гном с Меченосцем неторопливо завтракали, отнюдь не спеша окунаться в болото орденской политики. Главного Готфрид вспомнил — тот был среди свиты графа, когда Хильдрет пришел переговорить с Меченосцем в союзном лагере у бильгорской границы. Он принес краткое послание: его хозяин приказывал следовать за проводниками к Высокой Башне. Генерал подписался собственноручно кривенькой резкой загогулиной.

— Пару минут подожди, мы пожитки соберем, — сказал Рогала, продравшись сквозь строчки: письменный древнепетралийский сильно изменился со времен Близнецов. — У нас добра немного, одежда да пара мелочей. Мы их с собой таскать привыкли.

Он поспешил наверх, в комнату, и вернулся через пять минут. В течение четырех из них глава стражников явственно колебался, а затем, решившись наконец, спросил:

— Как же возможно, что вы — и столь бедны?

Вопрос так изумил Готфрида, что тот рассмеялся. Затем посерьезнел. Недоумение-то к месту: почему им с Рогалой вечно не хватает денег? Ведь добыть могут что угодно, людей перебили несметно. А ограбил он притом лишь Альфельда, и то кошель оставил у Суфко. Гном тоже редко разбойничал и много не брал — только на прожиток. Действительно странно.

— Лейтенант, я не могу ответить. Тайс, — юноша обратился к гному, — отчего мы небогаты?

— Наша хозяйка не слишком щедра. Пойдем уже!

Граф Кунео встретил путников у подножия Стоступенной лестницы, среди крылатых статуй, воздвигнутых в честь былых побед. Он стоял в тени выщербленных и покосившихся триумфальных колонн, когда-то символизировавших покорившиеся Кристмеру земли. Именно здесь Турек одолел завоевателя, пробившись сквозь сотрясавший остров ураган колдовства.

И Добендье, и Арант помнили тот день: клинок загудел, призрак же будто сочился унынием и удрученностью. Может, Хильдрет и выбрал это место для встречи потому, что заподозрил то, чего не увидел гномом, — воскрешение древнего Меченосца?

Граф сильно постарел за прошедший год, но был по-прежнему тверд и решителен.

— Боюсь, мы опоздали, — сказал он вместо приветствия. — Должно быть, Мулене прослышал о вас и передвинул сегодняшнее голосование. Я всерьез надеялся, что ты сможешь его остановить.

— Я действительно мог. Магистру кажется, что есть вещи, никому, кроме него, не известные. Он очень ошибается. Но удивительно, что вы оба еще на меня рассчитываете.

— Почему нет? — Граф пожал плечами. — Мне не нравишься ни ты, ни твои дела, но ты силен. Свара на востоке дала нам передышку. К сожалению, мы ее не использовали, только вцепились друг другу в глотки. Союз мертв.

— Он еще мертвее, чем ты думаешь. Но может, все же попытаемся что-нибудь сделать? Найдется же хоть горстка людей, которым не безразличен итог выборов.

Готфрид двинулся по лестнице в Высокую Башню, немного удивившись тому, что граф Кунео больше не внушает благоговейного трепета.

— Ты вырос, закалился, — выговорил тот, тяжело дыша: годы давали о себе знать.

— Скорей, слегка поджарился на адском огне, — заметил Готфрид, а поднявшись на пару ступеней, добавил: — Тебе бы стоило встретиться с миньяком. Если б не теперешние обстоятельства, уверен, вы бы друг другу понравились.

— Не исключено. Он кажется честнее многих, называющих себя нашими союзниками.

— Правда, он немного безумен. Чуть-чуть.

— Как и все вы, — заметил Гасиох.

— Это еще что за чертовщина? — изумился Хильдрет.

Готфрид настолько привык к болтливой башке, что вовсе ее не замечал. И нынешним утром про тварь забыл.

— Если б вы в здравом уме были, сидели б сейчас с удочкой и кувшином вина или с бабой. Мир бы прекрасно и без вас крутился. Это он умеет.

— Что за дьявольщина? — переспросил полководец.

— Голова демона. Я его сразил в Вентимилье, а Тайсу чудище понравилось.

И не только ведь Тайсу — Лойда тоже с удовольствием с ним переругивалась. Часами напролет кляли друг дружку.

— Разумно ли носить его с собой? Он же служил твоим врагам.

— Он почти не мешает, а иногда даже полезен.

— У тебя, я вижу, появились новые скелеты в шкафу. — Граф был весьма наблюдателен.

— Да. Их теперь слишком много.

Наконец они вышли к портику, окружавшему Высокую Башню, бывший дворец Крисмера. Угрюмые крепыши в красном попытались преградить путь, но Готфрид положил ладонь на рукоять, и охранники расступились. Вот она, настоящая мощь, ее кто угодно чувствует и понимает. Но как долго Добендье вытерпит? Он крови хочет, а не пугалом служить.

— Интересно было бы посмотреть на этих ребят на вступительном экзамене в Братство, — пробормотал Хильдрет. — Кажется, единственная сила, ими освоенная, — физическая.

Большой зал Высокой Башни заполняли делегаты пяти орденов, рассевшиеся по цветам в порядке спектра. Одно место пустовало — кресло Великого магистра, в древности бывшее троном Крисмера.

Когда Меченосца узнали, оглушительный гомон поутих. Гердес Мулене глянул Готфриду в лицо и стал краснее своей мантии, но тут же, справившись с собой, улыбнулся и чуть заметно поклонился в знак приветствия.

— Не знаю, на что ты рассчитываешь, но попытайся, — прошептал граф. — Ты — последняя надежда и для Высокой Башни, и для империи.

Просторный зал был устроен в виде амфитеатра. Готфрид спустился между рядами к центру, где переговаривались несколько братьев, должно быть главы фракций, и прошел к небольшой круглой кафедре. Мулене зашипел, брызгая слюной, но помешать не посмел. Готфрид обвел взглядом затихшие трибуны.

Добендье застонал, за ним — и молодой клинок, чуть тоньше, слабее. Но привлек он куда больше внимания, чем оружие Зухры. Что за новая игрушка у Меченосца?

— Там, где я сейчас стою, кровь навеки впиталась в камень в напоминание о том, как опасно потакать безумию. Здесь Крылатый Искуситель пал от руки моего предшественника. — Голос Готфрида загрохотал. — Кровь, всюду кровь! Когда глупцы у власти, она льется рекой. Есть сотни легенд о Добендье, Меченосце и Войне Близнецов. Большинство — лишь тень правды. Внемлите! Я поведаю вам подлинную историю Турека Аранта!

Юноша закрыл глаза и расслабился, давая слово призраку.

— Столетия назад, как и теперь, люди не управляли своими судьбами. Истину знала лишь горстка, не имевшая права поделиться ею с остальными. Но теперь я могу рассказать. Бессмертные Близнецы и все герои бились в той войне не за свои выгоды, веры, обиды. Они были всего лишь марионетками, послушными чужой воле.

Тайс Рогала побледнел. Что происходит? Эй, Зухра, ты куда смотришь? Уж не допустила ли ты серьезный промах, Хозяйка глубин? Откуда этот юнец знает то, что было известно лишь Аранту и его оруженосцу?

Готфрид замолк, глядя на лица — удивленные, раздосадованные, но кое-где и дружелюбные. Недоверия он не встретил: наверняка верхушка братств имела доступ к неискаженным хроникам той войны и догадывалась об истине. Слушали все с неослабным вниманием.

— Я — Меченосец! — объявил Готфрид, грохнув кулаком по трибуне.

Собравшиеся вздрогнули.

— Я — избранный, Пожиратель душ и Открыватель тайн. Я поведаю вам одну из них. Ею владел Сагис Грухала, брат Синего ордена, по-настоящему верный Красному. Предатель встретил свой конец в Торуни. Грухале повезло: местные бандиты укрыли его от агентов империи и Братства, искавших беглеца изо всех сил. Но случай — или воля Великих Древних — свели нас.

Рассказывая про убийство Хонсы Эльдрахера и предательство в Катише, Готфрид смотрел на Гердеса Мулене.

— Вот истина для вас, братья. Взвесьте ее. Сверьте с фактами. Попробуйте оспорить.

Молчание взорвалось криками. «Синие» кинулись вниз по рядам. Изменившийся в лице Мулене озирался, будто крыса в поисках лазейки. Там и сям замелькали кулаки.

Угрюмый, побледневший граф Кунео подошел к Меченосцу.

— Неплохо, парень, неплохо. Но мы чуть опоздали. К нашему приходу голосование уже закончилось. Верховный магистр избран.

— Можно как-нибудь изменить результат?

— Только отправив Мулене в мир иной.

Граф отвернулся, махнул рукой — трубач приложился к инструменту и отчаянно тянул одну ноту, пока крики не смолкли и не восстановилась видимость порядка. Тогда Хильдрет взошел на трибуну.

— Господа, важное объявление! Позвольте мне сказать, пока драка не началась. Я только что получил коммюнике от имперского легата в Торуни. — Граф показал письмо. — Миньяк Алер заключил союз с Бохантином и провел армию через перевал Гастрайх в Ловенгутских горах. Теперь он движется на юг. Король Бильгора исчез при таинственных обстоятельствах, не учредив регентства и никого не известив о своем местопребывании. В стране безвластие. Армия Бильгора разваливается, союзные гарнизоны в Беклаваце отрезаны. Поскольку все вы здесь, с чародейством миньяка бороться некому. Легат пишет, что Бильгор обречен, а сообщение недельной давности.

Братья смотрели ошарашенно, недоверчиво. Кто-то крикнул: «Не может быть!»

Готфрид наблюдал за Мулене. Тот отреагировал странно: так разъярился, что и дар речи потерял. Еще чуть-чуть, и удар хватит.

— Господа! — Голос Хильдрета перекрыл гам. — И Братству, и Сартайну придется биться за выживание! Оставьте рознь, положение отчаянное!

Графу позволили говорить, но слушали не слишком внимательно. Никто не сидел спокойно, неприязнь между «синими» и «красными» угрожала взорваться дракой.

— До сих пор Бильгор был для нас изгородью овчарни, защитой от волков! — Граф уже кричал. — Теперь ее нет, враг у ворот! Армию выставить может только Мальмберге! Но, братья мои, миньяк ослабел! Он воевал всю зиму и едва справился с Неродой и бунтовщиками! У него сил не хватит победить нас, но Алер может и попытаться. Он уже знает, к чему ведет нерешительность, и, если пойдет на крайность, ударит в самое сердце. Через месяц вентимильцы явятся к самым воротам Мурафа, тогда Мальмберге не успеет их перехватить, даже если и захочет. А если падет Сартайн, падет весь Запад. Империя сейчас не слишком сильна, но она — его символ, его дух. Алер это понимает не хуже нас с вами. Меченосец побывал на востоке. Я еще не разведывал, что он знает о сильных и слабых сторонах миньяка. А пока я буду занят расспросами и планами, призываю вас: забудьте рознь, помогите Сартайну выжить! Ваши судьбы тоже на волоске: Алер убьет вас первыми. Оставим распри на потом!

Хильдрет покинул трибуну и передал письмо Мулене.

— Подумай хорошенько, Гердес, — посоветовал он магистру.

Граф повернулся к Меченосцу, позвал его за собой и шагнул к лестнице.

— У Алера случаются проблески гениальности, — сообщил Хильдрет Готфриду с Рогалой, наблюдая с крыши Мурафа за приближением вентимильских войск. — Но сейчас он все поставил на удачу.

Видно было: даже вместе с западными перебежчиками и союзниками из Бохантина миньяк выставил против Сартайна меньше войск, чем перевел осенью через Карато.

— Резервы всегда нужны. А прежде всего — прикрытие для отхода на случай неприятностей.

Готфрид осматривал местность. Да, новые союзнички Алера неплохо повеселились на имперской земле, подчищая богатые деревни.

— Измором нас не возьмешь — для этого нужен флот. Мураф ему не захватить и по дамбе не прорваться. Он в ловушке. Миньяку нужно овладеть Сартайном до того, как прибудет армия Мальмберге. Если не успеет, он покойник.

— У него наверняка есть план. — Рогала бесцеремонно прервал поток мыслей графа.

— Конечно есть. Не было бы, он бы сюда не явился. Я и пытаюсь понять какой. Жаль, что не удалось потрепать его у Авеневоли.

Убедившись в намерении миньяка пойти на Андерле, Хильдрет повел гвардию на восток в надежде повторить знаменитую победу. Но тот — должно быть, с помощью Маноло Бельфильо — замысел разгадал и отправил кавалерию захватить переправы и высоты над городом. Пришлось Йедону отступать без боя.

— Едва ли Алер нашел замену Нероде и тоалам, — заметил Готфрид. — К тому же он знает, что Добендье здесь. Он или блефует, или совсем обезумел от мечтаний о завоеваниях и славе.

Тут вечный гномов спутник, Гасиох, гнусно хихикнул, но почему, объяснять отказался. Когда же Тайс пригрозил продеть в его уши цепи и носить на груди как талисман, многозначительно заметил: «Пещеры Анзорга хранят больше зла, чем ты можешь представить».

Юноша демона не понял, в отличие от оруженосца — тот разозлился.

Готфрид недоумевал. Конечно, Маноло Бельфильо обеспечит Алеру тактическое преимущество, но ведь не поможет захватить Мураф и прочие крепости на подступах. Для штурма понадобится гораздо больше войска.

— А он времени даром не теряет, — пробормотал Рогала.

Миньяк подошел вечером и разбил лагерь у мыса, с которого гном и Меченосец впервые увидели Сартайн. Рано поутру он разделил войска и расставил их против внешних фортов, которые надо было захватить, чтобы приблизиться к Мурафу. Поля обстреливались, и проходить между ними было самоубийством. Осада крепостей далась бы немалой кровью: по шесть сотен испытанных гвардейцев, по десятку умелых магов в каждой. Планировали и строили оборонительные сооружения лучшие военные архитекторы. Никто не верил, что у Алера хватит сил больше чем на два-три. А ведь за ними вставал Мураф — исполинская цитадель, созданная останавливать стотысячные армии.

Чем больше Готфрид думал о планах миньяка, тем сильнее нервничал — не иначе Алер припас что-то по-настоящему разрушительное. А маневрировали вентимильские войска с быстротой и точностью, невероятными для столь разношерстного войска.

От миньяка выехали парламентеры: группка всадников в темных доспехах, на вороных конях. Следом вышли интенданты и тут же разбрелись по заброшенным полям, размечая места для палаток и вколачивая шесты для погребальных помостов. Ополченцы-крестьяне, увидев, как те вытаптывают молодую пшеницу, с руганью затрясли кулаками.

— Вот тебе уверенность, — произнес Рогала. — Он убежден, что будет время на похороны солдат.

Перед битвой при Касалифе площадок никто не строил.

Переговорщики остановились на безопасном расстоянии, приблизились лишь миньяк со знаменосцем.

— Не смотрите Алеру в глаза, — предупредил Готфрид. — Он носит диадему Ордроп.

— Игрушку Грелльнера? — ахнул граф. — Удивительно, что ее удалось отыскать.

— Ничего удивительного: Анзорг — кладовка, битком набитая любыми чудесами.

— Посмотрим, с чем он к нам явился.

Над туннелем-воротами Мурафа находился балкон, как раз и устроенный на такой случай. Сам же проход закупорили огромными камнями, поднимаемыми из гнезд давлением воды. Через замурованный туннель пробиться было труднее, чем сквозь чудовищно толстые стены крепости.

— О! Готфрид, Тайс! — Миньяк улыбнулся дружелюбно и вполне искренне. — Рад вас видеть в добром здравии. А то я уже испугался: западный народ славится вероломством.

Арант зашевелился, подталкивая — говори, мол.

— Что правда, то правда. Недавно один их король чуть не переметнулся к тебе.

— А, бедняга Кимах… Увы, он был глуп и жаден. И не годился ни для какого серьезного дела. Кимах бы не сдюжил — и сам это понимал. Не сомневаюсь, сейчас ему куда лучше, чем прежде. Господин рядом с тобой, полагаю, знаменитый граф Кунео?

Хильдрет едва заметно поклонился. Алер говорил на древнепетралийском, и потому приходилось блюсти этикет.

— Сир, я надеялся встретить вас раньше.

— У Авеневоли? Я действительно проезжал мимо и слышал, что вы были неподалеку. Жаль, что мы разминулись.

— Увы, судьба-злодейка. Думаю, обстоятельства не благоприятствовали столь раннему нашему знакомству.

— Как здоровье Слады? — вмешался Готфрид. — С ней все хорошо?

На лице Алера изобразились сразу и замешательство, и раздражение, и страх.

— Маноло передает, она в порядке. Два дня тому госпожа родила мне сына.

Миньяк глянул на восток — коротко, на долю секунды: тревога мужа и отца чуть потеснила мечту о величии.

— Готфрид, твоя леди спит спокойно. Я знаю, ты хотел бы похоронить ее в подобающем месте. Потому я позволил себе вольность соорудить для нее гробницу. И для твоей сестры.

Он внимательно посмотрел в лицо юноше, будто пытаясь определить, удивился тот или нет.

— Пусть нам всем повезет вернуться к землям и людям, оставшимся в наших сердцах.

Хильдрет слушал с удивлением и наконец попытался вернуть беседу в официальное русло:

— Не слишком ли вы большую свиту привели, явившись засвидетельствовать покорность империи?

— Мне говорили: сколь великую силу и роскошь не покажи Сартайну, все будет мало.

— Видимая мною сила не кажется столь уж великой.

— Возможно. Тем не менее я прошу позволения войти и удостоиться аудиенции с императором и Верховным магистром. Я вижу, их с вами нет. Мне любопытно почему.

— Они заняты. Несомненно, господа глубоко опечалятся, узнав, что так и не смогли встретиться с вами.

Мулене вместе с лучшими умами Братства засел в недрах Высокой Башни, пытаясь определить источник самоуверенности миньяка и способ противодействия ему.

— Полагаю, у них не будет повода для печали. Мне необходимо навестить их.

— Император велел передать, что сейчас дорога в Сартайн закрыта. Сир, примите мои извинения.

Фальшивая вежливость, уклончивость, обиняки. Петралийский — идеальный язык для дипломатов и всех, кто не желает изъясняться прямо.

— Это решение окончательно и не подлежит пересмотру?

— Сожалею.

— Прискорбно, хотя и предсказуемо. Готфрид, мои лучшие пожелания! Тайс, и тебе! Кстати, вы не слышали о нашей общей знакомой из Соммерлафа? Мне кажется, она крайне заинтересована во встрече со мной.

А, значит, и он в курсе, что Нерода выжила. И пока не считает ее опасной.

— Увы, ничего, — ответил юноша и добавил на всякий случай: — А ты, случаем, не слыхал о ней?

Миньяк улыбнулся устало и грустно.

— Она всегда там, где ты ее не видишь, — прямо за спиной. Граф, как я понял, говорить нам больше не о чем?

— Совершенно верно, — ответил тот, нахмурившись: о чем беседовали Алер с Готфридом, для него осталось загадкой.

— Что ж, чему быть, того не миновать.

С тем миньяк вернулся к свите, на ходу указав, будто в призыве, на восток.

— Это еще что значит? — спросил Хильдрет.

— Не представляю, — ответил Готфрид уклончиво. — Миньяк — сложный человек.

— Придется собственной шкурой выяснить, — буркнул гном. — Все, пошли наверх!

Со стены открывался весь горизонт. На востоке его застило низкое черное облако. Оно бурлило, выплескивая отростки и клубы, которые тут же снова втягивались в общую массу.

— Оттуда — гроза? — удивился Хильдрет. — Передать всем — тревога!

Сигнальщики с флажками и зеркалами сообщили фортам и Сартайну. Защитники приготовились.

Миньяк же принялся маневрировать, но не атаковал. Готфрид глянул на небо: тьма близилась, местами вздымаясь огромной волной, закрывавшей утреннее солнце. Что за жуткое диво? Оружие готово, все на постах — осталось только дождаться. Но как невыносимо долго тянутся минуты!

— Это же птицы! — изумленно выдохнул юноша. — Здоровенные летучие твари!

— Сети нужны! — Хильдрет чертыхнулся.

— Слишком поздно, — заключил Рогала.

Но граф все равно велел просигналить на остров: пусть соберут у рыбаков, обшарят все баркасы и лодки, чтоб к следующей атаке приготовиться.

— Вот это по мне! — Гасиох расхохотался. — Вот это оптимизм!

— Заткнись! — рявкнул гном.

Потемнело.

— Надеюсь, эта крепость и впрямь так неприступна, как уверяют, — пробормотал Готфрид, начавший сильно в том сомневаться.

Твари были размером с терьера, с крокодильими челюстями и длинными кожистыми крыльями. Сотни тысяч их обрушились на Мураф. От их смрада перехватывало дыхание. Чудовищами двигала не злоба и даже не хищная ярость. Они не знали сомнений, страха и боли, не ведали ничего, кроме голода. Их создали во времена даже для Соммерлафа древние как раз для таких атак. Будто живые ножи, инструменты, безразличные к хозяину, они умели только жрать и плодиться в ожидании следующего нападения. Ночной народ Анзорга переловил их и изгнал из мира людей, запечатав под землей, погрузив в сон среди пещер глубоко под городом. А миньяковы исследователи вдруг наткнулись на текст с руководством по их приручению. Не иначе, Хучайн снабдил избранника новым оружием.

Готфрида шатало от вони. Он будто провалился в огромную пещеру, набитую нетопырями. А Добендье с радостными воплями рубил направо и налево. Он предпочитал человечью кровь, но за неимением лучшего мог насытиться и звериной.

Солдаты империи тоже кричали — от ужаса. Летуны гибли сотнями, но на место одного являлось десятеро. Они кидались под ливень стрел, на мечи и копья, раздирали в клочья магическую защиту и тех, кто ее создавал. Чудищ было не отпугнуть, не истребить. Одно спасение — под крышу, за дверь.

Алер двинул войска, его солдат не трогали. Союзники миньяка тысячными отрядами принялись штурмовать форты. Защитники умудрились выстрелить по разу из катапульт, но перезарядить их твари не позволили.

Их становилось все больше. Мураф покрылся трехфутовым слоем трупов. Над Сартайном клубилось огромное черное облако. Горе тем, кто не успел закрыться и заткнуть поплотнее окна!

Крылатая напасть не отступала, сгоняла гвардию со стен в здания. Вентимильцы поднесли лестницы и принялись закидывать веревки с крючьями. Сквозь бойницы, слишком узкие для летунов, сыпались стрелы, и штурм обходился миньяку недешево, но вскоре защитники оказались заперты внутри. Лучшие воины Алера двинулись на Мураф.

Хильдрет с Готфридом и Рогалой дрались вместе. Люди бились спиной к спине, сшибая тварей, гном доканчивал сбитых и сбрасывал вниз. Утомительный труд для всех, кроме Готфрида, черпавшего силы у меча. Граф сдался первым.

— Под крышу, передохнем, — выговорил он, едва дыша. — Вон дверь, идемте.

Они покинули площадку последними. Юноша прикрывал отход. Сделалось так темно, что подступавшие вентимильцы зажгли факелы. На штурм они шли в образцовом порядке, как на параде. Но Мураф, в отличие от фортов, имел множество башен, откуда обрушивались ливень стрел и град горящих смоляных шаров, изрыгаемых машинами — изобретением Хильдрета. Правда, огненные клубки эти больше пугали, чем вредили.

Цитадель сотряслась.

— Это еще что? — выдохнул полководец и свалился без сил, едва забравшись в укрытие.

— Граф Кунео! Граф Кунео! — заголосили снизу, и тот поднялся, цепляясь за Рогалу.

Готфрид с гномом свели Хильдрета вниз по спиральной лестнице к этажу прямо над туннелем, на уровень балкона, с которого они переговаривались с миньяком. Офицер гвардии проводил начальника к наблюдательному пункту, открывавшему вид на проход. Алеровы колдуны принялись терзать огромные валуны.

— Это работа на века, — равнодушно заметил граф. — Посыльный, ко мне!

— Здесь, сир!

— Иди наверх и приведи ко мне четверых «синих».

— Так точно, сир!

Братья по-прежнему пытались истребить летунов — напрасный, безнадежный труд. На крыше нарос еще фут мертвечины, кровь и потроха засорили стоки, и образовавшиеся лужи потихоньку сочились вниз, пропитывая верхние ярусы смрадом. Невероятно! Сколько же тварей пригнал сюда миньяк?

Явились четверо перепуганных колдунов и по команде графа обрушили заклинания на вентимильцев в туннеле. Те ответили.

Готфрид выглянул наружу, в сумрак. Над несколькими фортами теперь вились знамена Бохантина, хотя бой еще продолжался.

— Тайс, сколько времени?

Гном что-то нечленораздельно пробурчал.

— Час ведь прошел всего, правда? А кажется, целый день.

Инженеры Мурафа отправили последние валуны в гнезда — теперь туннель закрывала только дощатая перегородка у выхода к дамбе. Летуны с другой стороны драли доски когтями, рвались внутрь, где стоял Готфрид. Он уложил ладони на рукояти мечей, глядя в перепуганные лица набегающих вентимильцев.

Клинки застонали, отказываясь сражаться. Добендье недовольно завизжал. Готфрид усмехнулся: куда ты денешься, орудие Зухры. Прислушивайся если не к воле Меченосца, то к приказанию хозяйки. А она находилась рядом и была недовольна — как же, приходится подчиняться слуге! Арант, несчастный верный друг, показал Готфриду, как совладать с желаниями госпожи. Той придется помочь юнцу или проститься с надеждой на успех в игре.

Враги загромоздили туннель телами, затем отступили и попытались взять проход колдовством. Ослепительная аквамариновая вспышка обезвредила и рассеяла заклятия. Тогда вентимильцы повторили атаку оружием и снова не справились с клинками Готфрида.

Минуты это длилось или часы, Меченосец не замечал. С Добендье в руках за временем не уследить. Вдруг он ощутил присутствие миньяка.

Алер не хотел идти. Чувствовалось: он боится, он почти в панике. Но его гнали и воля Хучайна, и собственное безумие. Перед глазами Готфрида встала Слада — нежная, красивая, желанная. Если б можно было отступить, свернуть…

Летуны оставили Мураф, улетели прочь. Лязг битвы утих: обе стороны застыли в напряжении. Готфрид вышиб доски, перекрывавшие выход, ступил наружу, где было попросторнее, и встал в ожидании.

В устье туннеля показался человек — безоружный, лишь с тонким посохом. Казалось, от него до Готфрида целая миля — так медленно он шел. Миньяк остановился в десяти футах.

Ни брони, ни меча, лишь ритуальный кинжал на поясе. Одет высочайшим магом Сентурии. Лицо печально, взгляд отстранен.

— Я надеялся, до этого не дойдет. Ты как младший брат мне. Но Великие Древние безразличны к нашим чувствам.

— Да, мне пришлось в этом убедиться, — ответил Готфрид, скрипнув зубами: ох, Турек, Турек…

И, хотя пепел Касалифа еще не улегся в сердце, юноша произнес:

— Я тоже надеялся. Алер, почему бы тебе не вернуться домой, к Сладе? Почему б нам не придумать этой истории другой финал?

— А ты спроси у своего меча. Пусть твоя госпожа ответит, что случится, если я отступлю, осмелюсь оспорить волю Хучайна?

Готфрид представил: Алер отворачивается, а Добендье, управляя его рукой, бьет миньяка в спину.

— Должен быть выход!

— Может быть, для кого-то другого. А для нас — слишком поздно. Мы же не можем победить Древних в их бесконечной игре. Анзорг убедил меня в этом. Нам остается лишь вымучивать свою роль до конца. Извини.

— И ты — за меня, за тебя, за всех, кто погиб и еще погибнет. Но чего ты добиваешься? Зачем пришел сюда? Что тебе даст победа надо мной?

Добендье нетерпеливо заныл.

— Я не знаю, — пожал плечами Алер. — А сам-то понимаешь, почему ты здесь? Что для тебя Сартайн? С какой стати рискуешь жизнью ради него?

— Ты говорил, что мы лишь марионетки. Даже когда думаем, что свободны, нами управляют. Однако ты явился безоружным. Как же надеешься одолеть меня? Или собрался бросить вызов Великому, совершив самоубийство?

— Едва ли. — Алер улыбнулся, но глаза его сделались холодными и злыми.

Готфрид не заметил взмаха — Добендье сам прыгнул навстречу оружию, поглотив силу удара. Однако кончик трости, взметнувшейся с невероятной быстротой, коснулся виска — зазвенело в ушах, задрожали колени, голова взорвалась болью.

— Посох Хучайна, — пояснил Алер. — В Войну Братьев он не появлялся. Эй, Арант? Ты еще там? Древний показал мне, где его спрятал народ Анзорга.

Он снова кинулся на юношу — палка скользнула по лезвию, ткнула в живот. Как больно! Будто в желудке что-то разбилось вдребезги. Меч загудел гонгом, когда трость отбила ответный удар.

— А, так с тобой больше нет Аранта, некому тебе помочь? А я достиг полной силы избранника Хучайна!

Добендье плясал, выписывая стальное кружево. Алер отступил на пару шагов в туннель. А его стены, казалось, раздались, расширились. Меченосец рос, существа и недавние заботы снова становились ничтожными, не достойными ни малейшего внимания. Рогала, советующий из оконца, будто лопочущая обезьянка. Граф, выглянувший из двери, — потешный карлик.

Клинок отбил третий удар. И вдруг мир пронесся мимо, обваливаясь в пропасть, перед самым носом пролетело оконечье трости.

Меч встречал посох Хучайна и раньше, в далеком прошлом. Лезвие вспомнило, с ним вспомнил и Готфрид. Добендье проиграл в той двухдневной битве. Как и теперь, решалась судьба империй. Поражение врезалось в память оружию, оно усвоило урок. Но и противник не забыл того сражения. Они грохотали, обрушиваясь друг на друга, будто адская кузня. В моменты слабости Готфрида защищала светящимся ореолом Зухра, миньяка — Хучайн. Алера окутывал золотой, кроваво-алый свет, переливающийся множеством оттенков. Лик Древнего возник позади вентимильца — огромный, от стены до стены, он глядел Готфриду за плечо. Тот знал: подобное же видение перекрыло туннель за его спиной. Юноша пожалел, что не может видеть земной облик Зухры: образ госпожи сказал бы многое о ее мыслях.

Меченосец понемногу оправлялся и даже время от времени атаковал. Передохнув, он понял, что положение его вовсе не отчаянное. Посох — могучее оружие, но эффективность его сильно зависит от возможностей того, кто им владеет. Алер был искалечен раной, полученной перед вратами Анзорга. Хучайн не смог излечить пронзенную тоалом руку так же быстро, как Зухра — детский паралич.

Добендье заметил слабое место и принялся бить справа, все глубже и глубже вдаваясь в магическую защиту, и вскоре рассек воздух в считаных дюймах от предплечья противника. Чувствуя перемену, миньяк ушел в глухую оборону, и надежда погасла в его глазах.

Собрав волю в кулак, вспомнив, чему учил его Арант, Готфрид заставил меч опуститься. Из-за спины дохнуло яростью. Пусть Зухра понервничает.

— Теперь уйдешь? — спросил юноша.

Миньяк, тяжело дыша, оперся на посох.

— Не могу, — прошептал он наконец после долгого молчания.

— Не упрямься. Я не хочу убивать тебя.

— Я не уйду. Я не могу. У меня нет сил бороться с Великими. — Он изготовился для удара.

— Проклятье!

Натиск Добендье и Зухры сделался невыносимым, и Готфрид поднял меч. Алер увертывался, отходил, прикрывая левый бок, и пытался поймать взгляд Готфрида диадемой Ордроп. Но Меченосец уклонялся с легкостью почти инстинктивной: опыт первой болезненной встречи с венцом врезался в память накрепко.

Никаких сомнений, миньяк проиграет. Даже Хучайн, вогнавший своего избранного в безумие в отчаянной попытке вырвать победу у судьбы, это понял. Одноруким Алеру не победить.

Но Готфрид мог, по крайней мере, позволить ему умереть достойно. Он притворился, что полностью подчинен Добендье и стал потихоньку обходить противника справа. Под натиском выпадов миньяк попятился, и юноша прижал его к стене.

Он нанес удар притаившимся в левой руке трофейным мечом.

Это стало неожиданностью для всех: и для Алера, и для Зухры с Добендье. Вентимилец пошатнулся и уперся спиной в камень туннеля, закрыв здоровой рукой рану. Кровь засочилась меж пальцев, струйка побежала вдоль посоха. Молодой клинок торжествующе застонал. Добендье же подергивался, дрожа, будто тигриный хвост.

Алер сполз на землю, опустился на колени. Он шевельнул кистью, подзывая Готфрида. Тот шагнул ближе, придавив ногой трость.

— Объясни Сладе, — прошептал миньяк. — Передай, как мне жаль… Я так и не смог… Пусть будет, как она захочет…

— Я скажу, — солгал Готфрид.

— И никому не доверяй. Черная женщина здесь, среди вас. Я ее чувствую. Она очень близко. — Алер поморщился, прижав руку к животу: только сила посоха еще сохраняла в нем жизнь. — Как больно… Куда сильней, чем я думал. Добендье был бы милостивей… И тебе пользы больше… Кончай же, не тяни.

Готфрид отказался, все еще цепляясь за надежду: может, Великие Древние одумаются?

Добендье, содрогнувшись в презрении, ударил.

«Я», бывшее миньяком Алером, оказалось вровень с Туреком Арантом. Оно будто взорвалось в рассудке, опьянило, закружило, как в краткий миг, когда юноша заглянул в диадему Ордроп. Готфрид зашатался под его непомерным грузом.

А когда опомнился, заметил, что кто-то склонился над Алером, пытаясь вынуть посох из скрюченных окровавленных пальцев. Добендье вздрогнул, метнулся, и Готфрида сотрясла сильная, суровая, упорная сущность Йедона Хильдрета. Меченосец, едва удержавшись на ногах, закричал, как много раз прежде.

Пару полных ярости минут он бил Добендье о стены Мурафа. Гнев его накалился так, что и меч не мог противиться. Когда же рассудок вернулся, воин склонился над телом Алера, снял диадему и водрузил себе на голову, затем взял посох под мышку и подумал, что когда-нибудь и оба клинка, и палка с венцом отправятся в прекрасный морской вояж — в одну сторону.

На устье туннеля легла тень, в воздухе повисла угроза. Хватит просить прощения у мертвых! Готфрид поднял взгляд: перед ним стоял тоал.

Таких он прежде не встречал. Тело, облаченное в доспехи и одежды имперского легата, еще жило. Но юноша узнал едкую ледяную вонь призрака, его мертвый взгляд, заметил адского жеребца, с которым могли совладать лишь духи. Ни одно земное животное не позволит демону усесться верхом.

Значит, Нерода нашла способ селить тоалов в новые тела и без секретов миньяка, раздала павшим вождям имперских воинов. Алер ведь предупреждал…

Что ж, теперь есть на кого излить гнев!

Вернулись летуны или нет — плевать! Меченосец выскочил из туннеля, и вороной жеребец заржал, вскинувшись на дыбы.

Добендье запротестовал, но Готфрид уже целиком владел его волей. Душа и железное упорство Йедона Хильдрета помогли вырвать власть у Зухры. В этот миг воин не сомневался, что сможет и подчинить Великий меч и не покорится его хозяйке. Клинок в ужасе завизжал. Готфрид приказал: «Убей мертвого вождя!»

Зухра тоже противилась, но лишь потому, что кто-то посмел поступить по-своему. Если б юноша не захотел убивать, она бы заставляла.

— Убей! — повторил Меченосец.

Лезвие неохотно поднялось и устремилось к врагу — тот попытался удрать.

Конь достался трофейному клинку. На ноги беглец уже не поднялся: Добендье прободал ему грудь. Глубоко внутри душа Морхарда Хогребе злобно захохотала, наслаждаясь мукой своего бывшего хозяина. Готфрид не позволил тоалу улетучиться вместе с дымом, исходившим от трупа. Со всей яростью, накопленной за год боли, схватил он его, стиснул. На мгновение вокруг разостлалась та самая призрачная равнина, где юноша бился с призраком, желавшим захватить его душу. С этим вышло проще: вцепился в горло, как терьер в крысу, да помотал.

Все кончилось быстро.

Готфрид поднял светящийся тоалов меч, кинул его Рогале, увязавшемуся за ним на дамбу: «Держи, пригодится». Гном нервно обернулся — бледный, устрашенный. Он до сих пор не мог поверить, что Алер обращался к Аранту.

— Привет от Турека, — сказал Готфрид, сощурившись.

Тайс отпрянул. Что ж, теперь коротышка дважды подумает, прежде чем браться за кинжал, чтоб завершить историю очередного Меченосца. Хотя пока тревожиться не о чем. Пока Нерода в игре, едва ли Зухра захочет убить его. Впрочем, кто ее знает? Может, она перепугалась донельзя?

Юноша пожал плечами. В любом случае, Рогала сейчас не посмеет совершить покушение. Он глянул на Сартайн — Нерода где-то там. Тоал подтвердил слова Алера. Память легата Цервенки свидетельствовала: вскоре после того, как Хильдрет увел армию в Мураф, Нерода явилась в Высокую Башню. А теперь — и в императорский дворец.

Хоть ты смейся — впрочем, ничего смешного… В Катише Мулене продал душу дьяволу, а теперь тот пришел за своим. Вот что имел с виду Алер, когда говорил, что Невенка смотрит из-за плеча.

А летуны исчезли, вентимильские чародеи больше не колдовали. На стенах крепости выстроились перепуганные, отчаявшиеся солдаты. Офицеры пытались навести порядок, отступить слаженно. Все знали, что случилось с миньяком. Призрачная надежда, ведшая людей на запад, с ним и умерла. Уныние легло на воинов ядовитым облаком.

Готфрид снова подумал о Сладе. Бельфильо, конечно, уже прознал. Старому рабу придется известить ее о гибели мужа. Незавидная участь!

Старшие офицеры Хильдрета собрались в туннеле.

— Пусть уходят с миром. — Готфрид ткнул вверх новым мечом. — Собирайте войска, пойдем на остров. Там Нерода.

Он был уверен, что полководцы взбунтуются, ведь видел же хоть кто-нибудь убийство Хильдрета! Но юноше уже доводилось вести их в бой, а свидетеля смерти графа не нашлось. Офицеры принялись выводить отряды.

Глянув на труп генерала, Готфрид поклялся отомстить и Зухре, и ее мечу. Снова его застигли врасплох, снова управились, как с марионеткой. Из-за них он превратился в чудовище! Однако с душой Хильдрета явилась и небывалая твердость. Приятно не ведать сомнений!

Готфрид шарил в памяти Цервенки, выуживая сведения о том, как же легат стал жертвой Нероды. Но знал тот не много: ночью его, ведшего отряд ополчения в бой с Имперской бригадой, схватили «красные» братья и потащили в Высокую Башню. Пока волокли сквозь вентимильские войска, он был без сознания и ничего не видел. Очнулся уже бессильным зрителем в собственном теле, рабом мертвого вождя. Нерода протянула ему тоалов клинок. Затем — снова забвение. После он непонятно как оказался на своем командном посту с приказом пробиться сквозь кольцо осаждающих магистерский холм. Почему-то вентимильское нападение на Высокую Башню встревожила Нероду. Она явила себя, чтобы командовать обороной. Неизбежность боя между миньяком и Меченосцем вынудила ее послать тоала на помощь Алеру, кого она посчитала слабейшим противником. Но вождь опоздал.

Две тысячи усталых солдат собрались на дамбе, прочих, переживших штурм Мурафа, Готфрид оставил следить за отступлением вентимильцев. Их командир, полковник Блибель, приближенный графа Кунео, воспротивился: что за войско, горстка измотанных, чуть живых солдат?

— Сир, ваши люди нужны мне, лишь чтобы восстановить порядок в городе. С Неродой и ее демонами я справлюсь сам. Тайс, подай коня!

Как обычно, у Рогалы все было наготове. Готфрид забрался в седло и двинулся к Сартайну, встревоженно глядя на небо. Куда же подевались летуны? Лишь трупы их валялись повсюду. Очень скоро гном возьмется за кинжал. Что-то слишком уклончивый стал, вкрадчивый, все вокруг да около — не иначе, затаил недоброе. Может, Зухра согласилась отдать этот раунд Бачесте? Потеря меча для нее страшнее проигрыша. Юноша искоса посмотрел на Рогалу: как нервно буравит взглядом. Может, отнять у него оружие? Бесполезно: рано или поздно Зухра вложит в руку слуге новый кинжал, и в самый неподходящий момент. Кроме того, гном насторожится и станет непредсказуем.

В конце дамбы отряд встретили посланники императора — Эльгар хотел сбить осаду с Высокой Башни. Несмотря на усилия Братства и ополчения Андерле, вентимильская бригада не отступала. Солдаты знали о смерти господина, но их командир, Трака, решил выполнить последний приказ Алера любой ценой. Он отозвал все силы, сосредоточившись на одной цели: истребить Нероду и мертвых вождей.

Готфрид смотрел на гонцов с подозрением. Не нужно учиться подлости у Великих Древних, чтоб понять: Эльгару выгодна драка вентимильцев с защитниками магистерского замка. Если первые победят, империя избавится от старой болячки в виде Братства и разом все счета к Мулене будут оплачены. Победа Траки лишит ордены верхушки.

Потому Готфрид не ответил, лишь кивнул и повел уцелевших гвардейцев к Галену.

— Мы с миром, — сказал он первому же встреченному вентимильскому патрулю, отослав свиту подальше. — Пожалуйста, сообщите генерал-магу Траке, что Меченосец желает переговорить с ним.

Видимо, его ожидали: Трака явился спустя четверть часа. Они встречались прежде, бились рука об руку под Карато и Касалифом, но разговаривали редко. Офицер уважал мощь, стоявшую за Готфридом, но не боялся ее. Алер как-то заметил, что у его лучшего воина есть единственная слабость — тот напрочь лишен чувства страха.

— Вы хорошо дрались, генерал. Я бы сказал, отлично, учитывая скудость сил. Мы сейчас скорее друзья, чем враги. Я предпочел бы заключить перемирие, пока еще хоть что-то можно спасти.

Подобно многим из вентимильской знати, Трака внешне походил на Алера, и это изрядно обескураживало. Готфрид не мог отделаться от мысли, что перед ним стоит миньяк.

Воин, самый немногословный генерал Алера, нахмурился. Он не любил дипломатии, да и распоряжался большей частью жестами.

— Я знаю, что вы действуете по приказу, и уважаю вашу стойкость в его выполнении. Но возможно, пора передать эстафету воинам Сартайна? Западная армия направилась домой. За Ковинго солдат Имперской бригады ждут жены и дети.

— В Высокой Башне — зараза, — отрезал Трака.

— Это ваше мнение или миньяка?

— Мое, Меченосец. Это место следует выжечь.

— Я полностью согласен. Но вашим людям этим заниматься не обязательно. Передайте осаду мне. Мой долг перед господином Алером уничтожить Нероду.

— Меня от приказа никто не освобождал, — пожал плечами вентимилец.

Готфрид почувствовал, как ярится внутри миньяк.

— Черт бы побрал всех твердолобых упрямцев! Неужели нельзя хоть раз согласиться с кем-то, чтоб хоть жизни отличных солдат спасти?! — рассвирепел юноша.

С минуту генерал невозмутимо рассматривал Меченосца и его оружие, стараясь не уткнуться взглядом в диадему.

— Возможно, — выдавил он наконец. — Если убедишь меня, что предатели будут растерты в пыль.

— Расскажите мне об их обороне.

Трака снова уставился на собеседника, его правая щека нервно дернулась. Вентимилец поскреб ее, пожал плечами.

— Оборона как оборона. Тоалы еще. Мы их бьем-бьем из баллист, но враги добывают все новые тела.

— Но их остается меньше с каждым убитым братом.

— Именно. Когда-нибудь трупы кончатся.

— А Нерода как?

— Никак. В драку не ввязывается.

— Зачем бы ей столь упорно держаться за Высокую Башню?

Трака снова пожал плечами.

— По той же причине, по какой миньяк хотел ее захватить?

— Повелитель мне не рассказывал.

— Думаю, мы снова можем заключить союз, — прошептал Готфрид, склонившись к генералу. — Я пойду в атаку вместе с вами. А после, с победой или с поражением, вы уйдете?

Трака опять уставился на юношу своими узкими, ничего не выражающими, жутковатыми глазами. Может, у него просто зрение не в порядке?

— Если твои действия меня устроят, — буркнул он наконец.

Готфрид вернулся к Блибелю, и тот немедленно запротестовал: не понравилась ему идея расчищать улицы для безопасного отступления вентимильцев.

— Мы не прольем больше ни капли крови без необходимости, полковник, — сурово сказал Готфрид. — Соберите лодки — пусть уплывают, если захотят.

— Сир, но…

— Я уведу вентимильцев с холма, — пообещал юноша. — И нам не придется платить за их отступление человеческими жизнями.

Он коснулся Добендье, и офицер подчинился.

— Когда начнем? — спросил Меченосец, вернувшись к Траке. — Некоторые мои офицеры чересчур кровожадны. Я нашел им работу, но лучше нам доделать свою до того, как они вернутся.

— Хоть сейчас. — Трака улыбнулся. — Через минуту встретишься с тоалом.

Готфрид посмотрел на Рогалу — тот впал в обычную угрюмость. Все думал, почему это Алер обратился к Аранту. Мысль о том, что душа Турека могла жить в Готфриде, гнома потрясла.

Вентимилец не преувеличил: на пути к триумфальным колоннам Готфриду явилось четверо тоалов, возглавлявших контратаку с Высокой Башни. Склоны Галена сияли от мелких рассеянных заклятий. Еще двое вождей блокировали лестницу у самого ее подножия.

— Прикрывайте меня, пока я убиваю тоалов. Я их не тела буду лишать, а сущности, и для этого мне придется покинуть свою плоть.

Трака кивнул.

Первые два, не ожидая уготованной участи, пали быстро. Оставшиеся дрались отчаянно и люто, бой с ними отнял много сил. С телами они расставались легко, но сами умирать не хотели.

«Еще шестеро!» — с ужасом подумал Готфрид, прикончив четвертого.

Колени дрожали, и пришлось прислониться к триумфальной колонне. Последний мертвец оказался крепким орешком. Юноша осмотрелся — без тоалов «красным» братьям не выстоять. Он оттолкнулся от опоры и, шагнув вперед, позволил мечу пировать среди смертных защитников Высокой Башни. Кровопролитие больше не казалось чем-то греховным и отвратительным. Колдуны и уличные головорезы, набранные Мулене, кинулись наутек, но призраки у подножия лестницы не пустили их наверх. Добендье насыщался, пока маги не разбежались, словно крысы, среди колонн.

Первый тоал из пары, караулившей ступени, умер быстро, но второй оказался искусным фехтовальщиком. Он выкладывался полностью, не отступал, держался изо всех сил. Но зачем? Схватка ведь безнадежна!

Вскоре Готфрид понял: на узкой веранде, окружавшей Высокую Башню, оставшиеся духи устанавливали баллисты, направляя на лестницу. Один залп — и с Меченосцем покончено. Пару дротиков можно отбить, но не весь заряд.

Юноша отступил на десяток шагов, сунул мечи в ножны и прыгнул с лестницы на крутой скалистый склон Галена. Карабкаясь вверх, воин не ощущал ни сомнений, ни страха: и руки, и рассудок вспомнили навыки убиенного Добендье скалолаза. На площадку он забрался раньше, чем тоалы справились с орудиями, и вдруг подумал, что наконец достиг полной силы Меченосца, единства клинка и тела — мечты всякого фехтовальщика.

Еще двое тоалов пало пред его яростью. Готфрид отшатнулся, опершись о стену. Последний бой изнурил до предела. Неумолимая воля гнала вперед, но уже не могла понудить тело.

Вождей осталось трое: один держал лестницу, второй караулил двери Высокой Башни, третий крался среди баллист, чьи тетивы Готфрид рассек. Мертвец близился, чуя слабость противника, клинок его, вздрагивая коброй, готовился ужалить. Генерал Трака, завладевший мечом одного из тоалов, напал на охранника ступеней. За спиной генерала скакал гном, выжидавший случая пустить в дело кинжал. Вентимильские инженеры спешно водружали баллисты и катапульты среди триумфальных столпов. Последние защитники колоннады сдались.

Готфрид знал, что орудия его уже не спасут, не успеют. Он отковылял от тоала и, сея смерть, пожал несколько жизней. Каждая из них прибавила сил. Добендье тянулся к людям, отбивая удары тоала. Больная нога снова дала о себе знать. Взбунтовалась совесть: питаться чужими душами… Прочь, молчать! Они — стадо, покорное быдло! Убью, сколько нужно!

Вместе с силой пришел и дух ее дарителей. Так мыслят Нерода, Зухра с Бачестой, Хучайном, Улалией. Меченосец, ты, не осознавая того, все больше уподобляешься им. Становишься все ближе к тем, кого так люто ненавидишь. Да, именно так! Чем сильнее, злобнее, безжалостнее враг, тем больше его черт приходится перенимать ради победы. А потом — гляньте! — триумфатор как две капли воды схож с прежними угнетателями. Владыки тьмы мудры и могучи…

Но «красных» братьев оказалось слишком мало, чтобы прорваться через тоала. А мертвец, охранявший вход в Высокую Башню, загнал оставшихся внутрь.

Трака бился с вождем на ступенях и проигрывал, не имея неиссякаемой энергии противника. Готфрид махнул Рогале, указал на вождя. Что ж, вот и выясним, на чьей стороне Зухра. Понятно, еще не готова списать Меченосца со счетов: гном с минуту поколебался, затем соскочил с лестницы и ловко вскарабкался наверх — ни дать ни взять, горилла-недоросток. А враг наседал, оттесняя Готфрида к самому краю веранды, к пропасти, разверзшейся за ней.

Рогала напал сзади. Призрак, проворно повернулся, но отбить кинжал не успел, следом Добендье впился в бок. На сей раз Готфрид не стал драться с духом: пока достаточно и победы над телом. Нужно сил набраться перед тем, как удушить нечисть раз и навсегда. Он шагнул сквозь черный дым, поднимавшийся из трупа, и осмотрел поле битвы. Увы, крови пролито слишком много. Силы Траки иссякали, но баллисты были наготове. Вот и пришло время последнего триумфа Имперской бригады.

На позиции вентимильцев хлынула людская волна, ударила там, где пока еще целые дома сменялись кольцом развалин, образовавшихся за время осады. Глупец Блибель! Он же должен быть на берегу! Или Нерода подтолкнула его?

Юноша повернулся к дверям Высокой Башни и тоалу, сторожившему их. И ведь не обойдешь его, угнездившегося в глубине узкого коридора, где не размахнуться. Сам не меч взял, а копье с полыхающим острием.

— Займись им, — прорычал Рогала. — А я тут справлюсь!

Радостный крик послышался снизу. Готфрид подошел к ступеням: внизу, на середине лестницы, дымился утыканный дротами тоал. Вентимильцы наконец помогли своему генералу. Трака поднялся на веранду и, пошатываясь, глянул на двери.

— Черт, едва уцелел!

Внизу толпа добивала остатки его бригады. Готфрид подозревал, что Нерода начала собирать ее еще до прибытия Меченосца из Мурафа. Всегда ведь предвосхищала каждый шаг!

Рогала едва успел исполнить приказ — унести посох Хучайна, который юноша приторочил к седлу. Еще и замешкался, отцепляя клетку с демоном-приятелем, и удрал из-под самого носа прорвавшихся бойцов Блибеля. Едва успел взобраться к триумфальным столпам, как волна атакующих ударилась о колонны, расплескалась, отхлынула, собралась вновь. Казалось, все мужчины Сартайна явились спасать Высокую Башню.

Взобравшись на веранду, гном шлепнулся на спину, задыхаясь, пуская пену. Коротышка забулькал, пытаясь заговорить. Отступающие вентимильцы чертыхались, спотыкаясь о него. Трясущейся рукой он указал Траке на посох.

Генерал кивнул в знак понимания и громогласно отдал приказ — солдаты притащили баллисту, взвели, нацелили. Генерал вложил магическую трость в желоб.

— Прочь! — заорал Трака Готфриду.

Тоал понял, что его ждет, но он исполнял повеление и потому не отступил, попытавшись отбить атаку копьем.

Не вышло — посох вломился в грудь, пробив и броню, и кости. Тоала швырнуло за двери Высокой Башни, и он покатился в зал совета, лязгая и клацая. Оттуда донесся вопль отчаяния.

Готфрид кинулся следом. Мертвый вождь корчился на полу, будто кот с перебитым хребтом. Братья топтали друг друга, удирая на нижние ярусы.

— Внутрь, внутрь! — заревел Трака.

Солдаты Блибеля достигли лестницы, и вентимильцы отступили — сотни две от силы, горстка, оставшаяся от лучшей Имперской бригады. Большинство воинов, прижатых к склонам Галена, были обречены.

— Уничтожить всех! — приказал Трака, указывая на братьев.

Солдаты кинулись на чародеев, слишком перепуганных, чтобы колдовать.

— Ну и передряга, — заметил полководец. — Сейчас сюда начнут ломиться.

Готфрид ступил в коридор. Гном под одобрительные вопли Гасиоха ковылял к дверям. На мраморный пол веранды шагнул полковник Блибель. Среди триумфальных колонн еще лязгали сталью, орали, убивая и умирая. Подножие Галена устлали мертвые, почти сплошь — горожане. Лишь изредка в кучах виднелись вентимильские доспехи. Сартайн сегодня заплачет по многим. Слишком многим.

— Ты солгал мне! — выдохнул Блибель.

— Я — тебе? Когда же? Я не обещал спасти Высокую Башню. Я сказал, что выведу бригаду без боя. Но ты вмешался.

— Зачем ты перешел к ним?

— Потому что здесь теперь правит Невенка Нерода.

— Император приказал схватить Меченосца! Тебя будут судить за измену и убийство графа Кунео!

Гасиох заржал и отпустил едкую шуточку о рассудке того, кто ждет верности от Добендье.

Готфрид улыбнулся полковнику.

— А император не уточнил, каким образом ты меня арестуешь?

— К сожалению, нет.

— Но, не уступая упрямством остальным, ты все-таки решил героически погибнуть в бесплодных попытках?

— Мы еще посмотрим, кто погибнет!

— Да уж. Передай Эльгару: поздно спасать Высокую Башню. Трака ее вычистил.

— Мне приказано привести и его. Генерал — самый вероятный наследник Алера, он ответит за все вентимильские преступления.

Тот с тоаловым мечом в руке попытался обойти Готфрида.

— Спокойнее, господин Трака! Полковник, твои приказы исходят непосредственно от императора?

— От его посланника.

— Это не одно и то же. Давай сделаем так: ты дашь нам четверть часа, а после мы пойдем с тобой.

Трака буркнул что-то в знак несогласия.

— Не знаю, — пробормотал Блибель.

— Это ж лучше, чем самоубийство, правда? А я всего лишь хочу выяснить, отчего же нас так отчаянно сюда не пускали.

И тут полковник удивил:

— Хорошо, пятнадцать минут. Я отвечаю головой. Не дольше. Приказ должен быть исполнен!

Из всего отпущенного времени тринадцать минут прошли без толку. Вместе с Тракой Меченосец шел сквозь заваленные трупами комнаты, спускался с одного залитого кровью этажа на другой. Подземелья Галена были невероятно обширны, но ничего необычного там не нашлось. Даже по стенам стучали — сплошной камень.

— Перемудрил ты, — пробурчал генерал. — Или баба тебя сбила. Это в ее духе.

— Ошибаешься, в этих лабиринтах что-то есть. И она не хотела, чтоб мы это нашли.

С самого нижнего яруса кривые ступеньки вели в узкую комнатенку.

— Здесь не просто тупик! — определил Готфрид. — Присмотрись!

Если бы вход на лестницу не оставили открытым братья, удиравшие от вентимильцев, его едва ли удалось бы найти. Трака обнаружил царапины на плесени, устлавшей пол, а Рогала — рычаг под бронзовым подсвечником, открывавший потайную дверь.

— Укладываемся, — заметил Готфрид. — Минута осталась.

— Все равно вовремя вернуться не успеем, — проворчал гном.

Петли толстенной створки заскрежетали, завизжали, точно орда чешуйчатых тварей, и из-за нее полыхнул свет. Готфрид, выставив Добендье, кинулся внутрь.

Зря: в секретной комнате прятался лишь Гердес Мулене. Он лежал на каменной скамье, едва дыша, уставившись пустыми невидящими глазами в потолок.

— Позвольте-ка мне, — проговорил Рогала, протискиваясь вперед.

Гном подошел к толстяку, потыкал жиры пальцем, пощупал обрюзгшее лицо, заглянул под веки, принюхался к дыханию и объявил:

— Тоал! Но без хозяина — сбежал демон.

— Это многое объясняет, — заметил юноша. — Знаю я, куда этот призрак подевался! Эй, погоди!

Меченосец отпихнул занесенный клинок генерала.

— Если убьешь его сейчас, Невенка узнает. Нам это ни к чему — пока.

Медленно, точно сомнамбула, он обошел Мулене и подкрался к источнику дивного сияния.

— Тайс, глянь-ка!

Рогала тяжело вздохнул.

— Неудивительно, что граф Кунео так переживал из-за Высокой Башни и предателей.

— Он был в курсе, — догадался Готфрид, осторожно касаясь левой рукой находки.

— Несомненно. Еще бы не быть.

Гасиох, до сих пор извергавший водопад непрошеных советов, вдруг замолк. Не к добру это: молчаливый демон казался куда подозрительнее болтливого. И что ж вылечило его словесный понос?

— Мисплер знал, — заключил Готфрид. — И Эльдрахер, и Эльгар с Алером. Вот почему миньяк хотел захватить Сартайн. А Мулене, наверное, так до самого конца и не подозревал.

Пальцы юноши коснулись гладкой стали.

— Щит Дрибрана!

Готфрид нащупал петли, поручень и, отложив Добендье, закрепил находку на левой руке. Меч Зухры недовольно заныл.

— Нам лучше поспешить к Блибелю, — спохватился юноша.

Трака кивнул. Лицо его оставалось совершенно безучастным. Интересно, его возможно хоть чем-нибудь удивить?

— Тайс, оставайся здесь. Если Мулене придет в себя, убей. Если нет, через полчаса все равно убей.

Гном возразил — уже в спину Меченосцу. Тот напоследок расслышал, как Гасиох утешает и убеждает приятеля: мол, лучше как раз остаться, пусть их бегают.

Опоздав на десять минут, они нашли Блибеля в зале совета. Солдаты Траки умудрились дальше его не пустить, не учинив при том кровопролития. Посуровевший полковник долго молчал и наконец выдавил:

— Теперь пойдете со мной?

— Конечно, — заверил Готфрид. — Нам не терпится.

— Да, — рассеянно подтвердил Трака, занятый составлением заклятия.

Он знал, что ждет впереди: пока поднимались по лестнице, юноша поделился подозрениями.

— Коли так, ваше оружие, господа!

— Полковник, я знаю лишь один способ отдать меч врагу, — сообщил вентимилец, опуская руку на эфес.

— Мы пойдем с тобой, но не ожидай, что всецело отдадимся твоей милости, — пояснил Готфрид. — После всего случившегося на такое не отважится и последний дурак.

Правая щека полковника дернулась, рука потянулась к клинку, но здравый смысл победил, и офицер, развернувшись, затопал по лестнице. Парень — за ним. Трака собрал людей и направился следом, подняв по пути лежавший у двери посох Хучайна.

У подножия лестницы выстроились в две шеренги гвардейцы олдани. Вот он, живой сгусток всего лежащего к западу от Ниргенау: окровавленные, измызганные, битые множеством изнурительных войн солдаты еще держатся, стоят во фрунт. Измятый обрывок. А сколько же было загублено зря, сожжено, развеяно, стерто! Ради чего?

И жизнь, и войны еще впереди. Может, и повезет найти ответ. Только вот не пожалеешь ли, что нашел?

Дворец впечатлял посильней Высокой Башни. Как и Королева городов, здание росло с каждым столетием. Огромный его лабиринт расползался по склонам Фарона каплями воска с подтаявшей свечи, местами вторгаясь в городские кварталы. Обитель магов внешне почти не изменилась со времен Бессмертных Близнецов: магистры, хоть их и глодало желание строиться и расширяться, уходили вглубь, выкапывая новые подземелья. Императоры же хотели явить миру свое величие, многие — чтоб посрамить предшественников. Большую часть каменных причуд, венчавших Фарон, родило банальное тщеславие, превратившее королевское жилище в отдельный город.

У Готфрида, правда, не было времени любоваться архитектурой: он пытался совладать с драгоценной находкой. Сосредоточившись, юноша сумел погасить сияние — так щит Дрибрана почти не отличался от обычной потрепанной военной снасти. Но приобретение оказалось чуть ли не коварнее Добендье, его ни на мгновение нельзя было упускать из внимания.

У дворца их встретил проводник и так долго вел бесконечными закоулками, то и дело сворачивая, что юноша не выдержал и пригрозил:

— Теперь прямо иди! Хватит уверток! Или поцелуй Зухры ты предпочитаешь ласкам своей жены?

Придворный охнул, на лице его изобразилась борьба страхов, в которой ужас перед Добендье быстро пересилил. Через две минуты перед Меченосцем распахнулись врата огромного зала с нефритовым полом.

Клинок задрожал и едва слышно загудел. Он вспомнил: здесь, перед алебастровым троном, таким огромным с виду, хоть и стоит в дальнем конце зала, Турек Арант зарубил Каркайнена. Пол остался пунцово-алым там, где пролилась кровь Бессмертного Близнеца.

Стража слаженно затопала и встала образцовым строем перед непомерной оплывшей тушей. Отличные охранники, проворные, опасные вояки — цвет Олданской гвардии.

Готфрид ощущал присутствие Нероды и подходил осторожно. Вот же она, в этой чудовищно обрюзгшей массе на троне, отзывавшейся на имя Эльгар! В тот миг, когда угасавшая надежда расправила крылья, когда судьба сделала империю единственной силой, способной снова объединить королевства, ее повелитель лишился души, превратился в марионетку демона! Последние романтики Запада… Невенка перебила их одного за другим, разнесла иллюзии вдребезги, а их приверженцев перед смертью ткнула носом в страшную правду. И пусть новый фантазер стоит перед нею с Великим мечом в руках — что он сможет сделать? Мечта мертва. Здесь Нерода уже выиграла, и это ничем не изменить.

Гибель Андерле потрясла юношу сильнее, чем смерти Анье и Лойды. Империя была последней волшебной сказкой его детства. Но суровый голос вторгся из глубин души, зарокотал, затвердил непокорно: она жива! Йедон Хильдрет, решительный упрямец, не изменился. Что ж, шанс есть. Зыбкий, малый, зависимый от силы и воли графини Кунео. Дочь солдата, девчонка олданской крови, она едва попала в фальшивый и страшный мир политики. Как справится дитя с обманчивой и безжалостной придворной жизнью?

— Она — плоть от плоти моей, — твердил Хильдрет.

Жаль, встретить ее не довелось. Пусть она и истинная дочь своего отца, но что ее упорство против подобных Невенке Нероде? Однако, в самом деле, наперед судить опрометчиво.

С легким раздражением, едва заметив, Меченосец отбил атаку гвардейцев. Обезумевший Блибель дико завопил, и изо всех дверей хлынули солдаты, бросились на огорошенных вентимильцев.

Готфрид будто стоял в стороне, наблюдая за убийственной машиной. Сартайнцы все набегали, вокруг громоздились кучи тел. На нефритовом полу кровь стекалась в глубокие лужи.

Затем схватка закончилась — через час ли, через день? Никто больше не нападал. В зале остались только генерал Трака и Меченосец с Добендье, накормленным бесчисленными жизнями. Клинок теперь был сильнее, чем когда-либо. Неважно, где убивать и зачем. Он — орудие Зухры. Ее голос.

Готфрид открыл рот, готовясь произнести вложенные госпожой слова, и что-то внутри сумело услышать, понять их смысл.

— Нерода, сейчас мы сочтемся — раз и навсегда.

Казалось, шепчет, хрипло и сдавленно. Но почему же дрожат стены?

— За все содеянное тобой, за то, кем ты стала, ты умрешь последней смертью и больше не воскреснешь.

Туша на троне шевельнула пальцем, и из-за алебастровой громады вышли уцелевшие тоалы, неся Гердеса Мулене. Они тащили на цепи, словно собаку, спотыкающегося гнома Рогалу.

— Вы ослепили его!

Зал заполнился злобным хохотом — один из черных слуг оказался демоном Гасиохом, к чьей голове вернулось тело. Он дергал поводок и глумился на каждом шагу.

Что ж, снова провели. Но пока не победили. Пусть попробуют! Нерода еще узнает, что почем. Гасиох, хитроумный бес, все это время шпионил для нее. Лучшего разведчика и не придумаешь! Узнает и он. К гному же Готфрид не испытывал и тени жалости. Зухра безразлична к своим орудиям, и ее Меченосец тоже.

Первый тоал даже не успел защититься, второй отбивался недолго.

Трака напал на демона с особой яростью, присущей господам восставших рабов. Гасиох растаял дымом, завопив удивленно и отчаянно, а напоследок проклял Нероду. Готфрид расхохотался, и смех его громом покатился по залу. Изменник не смог предугадать собственной гибели — колдунья предала его.

— Чтоб ты горел вечно! В одиночестве! — крикнул Готфрид, и бес канул в небытие.

Меченосец повернулся к трону. Толстяк Мулене задрожал, императорская же туша сладко всхрапнула. Юноша шагнул к ним.

— Стой, там ловушка! — завопил слепой гном.

Тысячи скрытых отверстий изрыгнули тучу отравленных стрел, затемнив залу. Щит ожил, обволок хозяина сиянием, и наконечники застучали по нему, будто дождь по крыше. Траке повезло меньше. Охнув, тот вытянул руку на восток, словно желая выдернуть себя из имперского зала, бросить к далекой родине. Так погиб последний вентимилец, ступивший в императорский дворец Андерле.

Но с предсмертным вздохом генерал изверг и лютое заклятие — тело его превратилось в столп яростного света, и нефрит расплавился под ногами. А когда сияние рассеялось, склубилась смрадная туча и из ее глубин явился кошмар: в дюжину футов ростом, человекоподобный до пояса, выше — беснующийся комок щупалец. Демон прыгнул и принялся выдирать кровавые клочья из императора.

Идиот, он что, не замечает? Готфрид распинал стрелы, освобождая проход. Нерода-Мулене замер в нерешительности.

Перевоплотившийся в демона вентимилец наконец понял, что произошло. Он оторвался от Эльгара и кинулся на магистра. Нерода, озадаченная внезапной атакой, едва уклонилась.

Из ниоткуда с диким воем принесся вихрь ножей, забарабанил по щиту, впился в Траку. Тот завопил и снова бросился на противника. Готфрид же ступил в тучу клинков, чтоб ударить отвлекшуюся Невенку. Рогала, скользнув по-змеиному, удрал от опасности. Гном хоть и слеп, в ситуации по-прежнему разбирается прекрасно.

По нефриту между Неродой и Меченосцем пробежала трещина, разверзлась широко. Фарон затрясся, будто выбравшийся из воды пес. Послышались стоны, крики, грохот: целые крылья дворца обваливались. Готфрид пытался нашарить в памяти заклятие Алера, которое завалило камнями пролом в битве при Касалифе, но не нашел его. Миньяк стал столь же уклончив и боязлив, как Анье с Лойдой.

Что ж, Меченосец побежал вдоль края пропасти, отыскивая место поуже. Сквозь стрельчатые окна залы плыл дым, огонь пожарищ подсвечивал его желто-алым.

Готфрид ухмыльнулся: Нерода колеблется, не хочет схватиться один на один. Но ведь и не отступает — почему?

Правда, пока ее занимало наследие Траки. Демон вдруг замер, неуверенно закачался, мяукнул вдруг, будто котенок, — и бросился на Готфрида!

Тот поднял посох, выпавший из рук генерала, и принялся охаживать тварь, как старый хозяин воспитывает тростью расшалившегося пса. Бес заметался, пытаясь ударить, а Готфрид тыкал и бил до тех пор, пока чудище, завыв, не бросилось прочь из дворца.

— И вот наш герой напустил князя демонов на невинных людей.

Что это? Готфрид обернулся, пораженный. Не иначе впервые услышал голос самой Нероды: это ехидство едва ли могло исходить от Гердеса Мулене.

— Всяко лучше, чем Королеву ада, — усмехнулся юноша и попробовал ногой край пропасти.

Наверное, не стоит и пытаться ее разъярить в надежде на глупость. Нерода вряд ли что-нибудь совершает необдуманно, даже если способна гневаться. Хотя, скорее, ей в равной степени чужды и злоба, и радость, как и Меченосцу сейчас.

Вдруг, к немалому изумлению, из глубин вынырнула душа миньяка. Ощущение немногим отличалось от тех, что сопровождали появление Турека Аранта.

— Используй посох, — прошептал Алер. — Повторяй за мной!

На лице Верховного магистра застыла гримаска удивления. Готфрид посмотрел противнику в глаза и, проговаривая, словно попугай, слова духа, швырнул посох в пропасть.

Поднялся грохот, повалил дым, и на секунду над расщелиной протянулся мост. Меченосец в мгновение ока переметнулся на другую сторону — Нерода не успела и шевельнуться. Не слишком ли легко? У нее всегда в рукаве пара козырей.

Или она уже сдалась, утомленная чередой неудач и поражений? Глядя на безоружного с виду врага на нефритовом полу, запятнанном кровью Каркайнена, пытаясь уразуметь, какой ловушки ожидать, Готфрид вопрошал: «Зачем?» Все деяния колдуньи объединяло одно: в успехе ли, в неудаче, она только разрушала.

— Чего ты хочешь от человечества? Зачем добиваешь его, как погонщик умирающего коня?

На лице Мулене промелькнула грусть.

Нерода была очень стара. За долгие эпохи бессмертия она стала неотделима от мира. Однако про нее было известно куда меньше, чем про Турека Аранта и Тайса Рогалу. Остались лишь имена — Соммерлаф, Шпилленкотен, Висма Пович — да домыслы о забытом Меченосце, Дрибране, Грелльнере. Она умела прятаться и скрываться. Любопытно, что знает о ней гном?

— Ты ищешь смерти? Думаешь истреблять жизнь, пока она, взъярившись, не прикончит тебя? Хочешь убежать от вечности?

Готфрид все приближался, стараясь поймать взгляд колдуньи диадемой. Она шажок за шажком отступала к трону. Что приготовила в ответ?

— Зачем Бачеста и прочие играют нашими жизнями? — вопрошал юноша.

Он почти слышал гномий недовольный рык: «Хочешь убивать — убивай, хватит болтать». Но интуиция подсказывала: пусть ударит первой, она любую атаку обратит в свою пользу. Но Нерода не торопилась.

— Может, нам лучше попросту усесться здесь, и пусть мир крутится сам по себе? Пусть нас замуруют и забудут о Невенке и Меченосце. Великие Древние не начнут новую партию, пока наш бой не завершится.

Слова, слова, слова… Когда же она ответит хоть что-нибудь?! Дай мне понять, что в твоей голове. Почему сначала толика сарказма, а потом вовсе ничего?

Готфрид глянул в окно: небо застлал дым, кровавый в пламени пожарищ. Земля содрогалась. Королева городов умирала — графине Кунео достанутся лишь руины и пепел.

Когда-нибудь Нерода сдастся. О да, она упряма! На пути к ней всегда встают преграды одна за другой, но и последняя однажды рухнет.

В тот момент, когда юноша отвлекся на размышления, Нерода отозвалась.

— Что ты имеешь в виду?

Алер подсказал: Невенка, хотя ужасна и могущественна, — всего лишь неудачница. Все ее начинания, пусть и успешные на первый взгляд, неизменно оборачивались крахом.

— Но ведь она достигла бессмертия! — возразил Готфрид.

— И оно не вечно, — ответил миньяк.

— Темная госпожа, я принес тебе избавление! — воскликнул Меченосец вслух.

Состязание терпений Нерода выиграла — Зухра не сдержалась. Ее избранный шагнул вперед сквозь десятки ловушек, подобных ливням ножей и стрел. Невенка отступила.

Завидев плывущую сквозь окно полосу густого дыма, юноша подумал сперва, что натянуло из города. Но пелена уплотнилась, и вскоре выгнулась головой исполинской кобры.

Снова колдовство! Готфрид позвал Алера, но тот помочь не смог: он про такое чародейство ничего не знал.

Над полом поднималась призрачная змея в полсотни ярдов длиной и толщиной в человека. Тварь свернулась вокруг Нероды, защищая ее. Готфрид ткнул мечом — пустота. Добендье не чувствовал демона.

Красные глаза, злые, разумные, притягивали взгляд. Меченосец отступил, размышляя.

Кобра ударила. Ни меч, ни щит не заметили атаки — пришлось полагаться лишь на собственное проворство. Чудовище, способное пробить щит Дрибрана, неуязвимое для Добендье… Что же это?

Юноша нервно попятился на пару шагов, и под ногой предательски поехал посох Хучайна. Едва устояв, он, уклонившись от удара, подхватил трость и атаковал — в пустоту. Не помог и трофейный клинок. Что же делать? Ведь победа была в руках и скользнула, будто ртуть с ладони. Нерода сумела преодолеть мощь величайшего оружия!

Ухмылка искривила пухлые губы Мулене.

— Да, Меченосец, и я принесла тебе избавление.

Смерть смотрела из красных глаз змеи. Тварь раскачивалась, вымеряя следующий удар. Добендье принялся ходить в такт, приковывая взгляд кобры. Очень медленно Готфрид поднял лезвие, увлекая противника вверх, к диадеме.

Снова ничего! В душу заглянуло невероятное отсутствие всякого бытия, пустота столь полная и страшная, что юноша едва не провалился в нее.

— Осторожно! — рявкнул миньяк из глубины. — Это новая ловушка!

Готфрид вынырнул на поверхность сознания и тут же встретил атаку Нероды. Змея исчезла, сменившись невидимым клинком. Озадаченный Добендье едва отбил удар, скользнувший по щиту. Невенка двигалась легко, почти танцуя, в оплывшем теле Мулене. Она перебрасывала оружие из ладони в ладонь, пока Готфрид вовсе не перестал понимать, в какой же оно руке. Трюк за трюком, хитрость за хитростью — где же предел ее коварству?

Отбиваясь, Меченосец придвинулся к посоху, подцепил его ногой и швырнул в колдунью — та приманку не взяла. Невенка уклонилась, и трость загрохотала по нефриту, рухнула в расщелину, немедленно сомкнувшуюся.

Ура Невенке, лишившей врага одного из козырей!

Пол дрожал и качался, будто палуба в шторм. Невероятно трудно держаться на ногах! И как же перехитрить, как одолеть это бессмертное чудовище с женским именем?

Готфрид приблизился к Невенке, воздев щит Дрибрана и меч Зухры, готовый отбить удар с любой руки. Он не рассчитывал на магию недавней находки — лишь на стальное лезвие, и потому спрятал трофейный клинок. Прижать врага, не дать ему времени на свежую хитрость! Вперед, вплотную — отбиться она не сможет!

Воин парировал выпад и в то же мгновение отшвырнул щит, свирепо загрохотавший о нефритовый пол. Схватив Нероду за волосы, Меченосец потянул ее голову к себе, прижал Добендье к горлу.

Волшебство отступило, бессильное здесь — теперь исход решит только сила. Готфрид выигрывал — клонил Невенку назад, чтобы ее взгляд уперся в диадему.

Колдунья могла прорвать любую магическую завесу, но не тело Мулене. Какой же слабой оказалась плоть ожиревшего бездельника.

Вдруг обрушилась тьма, а когда расступилась, Готфрид с Невенкой оказались в незнакомом дворце, держа друг друга в объятиях посреди огромного зала. Вокруг уходили в неоглядную высь стены, напоминавшие человечьи лица. Они всколыхнули память. Первое, серебристо-лунное, однажды появлялось за плечом Анье. Ало-багровое, разочарованный и усталый лик раздраженного древнего старика, глядел из-за спины миньяка в туннеле под Мурафом. Черное же юноша видел многажды — позади Нероды. Оживленным казались лишь аквамариновое да еще одно. От обоих так и лучились страх, надежда и азарт. Они злились на своих избранных.

Готфрид подумал, что предстоит новая воображаемая схватка на бескрайней равнине. Победа станет окончательной, проигравший сгинет раз и навсегда. Он оторвался от Нероды, отступил на пару шагов. Юноша и колдунья, лишенные оружия, одежд и чужих тел, удивленно смотрели друг на друга.

Нерода оказалась ошеломительно красивой. Готфрид потянулся к чужим душам за помощью и подсказкой, но никого не нашел. Призраки исчезли, а Меченосец вновь стал Готфридом из Касалифа, беспомощным, увечным, хромым пареньком с опущенным веком. От давешнего перепуганного мальчишки, прятавшегося среди руин, его отделял лишь год взросления и жуткого опыта. А темная воительница вновь превратилась в Висму Пович из Шпиллен-Котена. Наверное, такой женщина была до того, как стала королевой Соммерлафа.

— Игрушки, — выдохнул юноша. — Мы всего лишь куклы.

— И всегда были ими.

— Если бы только дотянуться до наших хозяев…

— О да! — Ее лицо исказила ненависть. — Хотела бы я отомстить! Они уничтожили меня, приговорив испепелять все вокруг.

Ярость повисла давящим душным облаком.

— Может, есть игры, где гладиаторам не нужно сражаться?

Что за глупость? Тщетная надежда: слишком много крови и боли связали их в смерти, и выпутаться может лишь один.

Взгляды противников встретились, и оба потихоньку расслабились, осторожно рассматривая друг друга и окружающее.

Вроде нападать не собирается, но стоит быть начеку. Нерода способна устроить ловушку и здесь, в этом странном месте, похожем и одновременно различном с равниной, где он бился с тоалом. Интересно, смертны ли Великие? Возможно ли их убить?

Вспомнилась Слада, от нее юноша впервые услышал про Древних. Где она сейчас? Рассказал ли ей Бельфильо о смерти мужа?

Глаза Зухры пылали адским огнем, на лице отображалась дикая пляска чувств: недоумение, злоба, ярость, ненависть. Проклятый Меченосец! На пару с Туреком Арантом вздумал противиться, разорвать узы! И почти сумел. Хотя, наверное, до конца их не расторгнуть никогда, ведь и Нерода не сможет сбежать от Бачесты.

Не жажда силы и власти вела Невенку, не страсть к разрушению, даже не тоска о смерти — она просто хотела воли. Потому и металась по миру, бессмысленно и безоглядно, потому сражалась в тайной войне за свободу, проигрывая, отступая, нападая снова.

Приказ Зухры бился, будто валы в скалистый берег: убей, убей эту женщину! Но чем настойчивее толкала госпожа, тем сильнее Готфрид противился.

Он заглянул в глаза Невенки-Висмы — она не хотела драться, но оставила решение за ним: если нападешь, я отвечу.

И вдруг, неожиданно для себя, Меченосец шагнул к женщине, привлек ее к себе и поцеловал!

Зухра с Бачестой зашлись в космической ярости. Нерода посмотрела на госпожу, и глаза ее рассмеялись. Затем притянула Готфрида к себе, и вновь их губы встретились. Невенка взяла юношу за руку, глядя в лица богов.

Что, не нравится? Простое чувство настолько отвратительно вам, знатокам ненависти и яда? Вы не способны управлять людской теплотой, душевным порывом, привязанностью; вы не можете их понять и извлечь из них выгоду. Вы боитесь любви.

О, теперь ваша игра понятна и прозрачна! Вы рождаете ненависть и плещете ею друг в друга. Чем больше хорошего появляется, пока вы спите, чем разнообразнее оно, красочнее и добрее, тем больше вам хочется уничтожить любимое человеком. Ваши избранники истребляют любовь, оставляя миру лишь ярость.

И сколько же зла породил он сам, орудие Зухры? Много, слишком много. А Нерода? Наверняка ведь себя она презирала сильнее всего.

Юноша потянулся к памяти миньяка. Нет, ненависть не полностью завладела Алером. Но руководила им извращенная, искаженная страсть, обращавшая в худо все, к чему он прикасался.

Анье… Ненависть просто клокотала в ней, ненависть ко всему вокруг.

А как Рогала? Что руководит им? Тысячелетняя загадка, ключ к вечному проклятию. Сколько в нем человеческого? Кто он? Еще когда увидел Анзорг, Готфрид заподозрил в гноме последнего из ночного народа. А может, он сродни Великим?

— Думаю, мы нашли способ досадить им, — прошептал юноша и рассмеялся.

Но смех застрял в горле. Всего толика человеческого тепла — что она перед жестокой, безжалостной мощью?

— Нет, вечное проклятие, — ответила Нерода. — Желая того или нет, мы запутались в их сетях, и выхода нет. Я тысячи лет пыталась бежать.

В голосе ее звенело отчаяние, но она не отпускала руки Готфрида. И в тепле ее ладони, в ее взгляде, речи юноша чувствовал нежность и заботу, почти материнские.

— Еще поцелуй, — прошептал он. — Чтоб лопнули от злости.

Нерода не противилась. Странно — она же чуть не старше самого времени, а еще неопытней его, мальчишки из захолустного Касалифа.

Когда вокруг загрохотало и тьма вновь подступила, будто закованные в железо полки, юноша вспомнил милую Лойду Хатсинг. Да, временами ненавидеть проще простого.

Когда темнота рассеялась, Готфрид опомнился среди руин императорского дворца. Великие Древние выплюнули Меченосца в земной мир, будто прокисшую сливу. Добендье болтался в правой руке, уткнувшись в камень, Гердес Мулене висел на левой. Юноша зашатался и опустился на нефритовый пол, окрашенный кровью Каркайнена.

На окутанный дымом Сартайн сошла ночь, но отдыха глазам не принесла: пламя пожарищ вздымалось до небес.

Где же Нерода? Может, он ошибся и она воскреснет где-то еще, учинив новую безумную оргию разрушения? Едва ли — все же и она увидела тень надежды. Зыбкий проблеск — хозяева этой игры всегда плутуют. Великие Древние могут и поражение обернуть в свою пользу.

Около часа Готфрид ждал, не вернется ли Нерода в плоть и кровь магистра Мулене. Затем, удовлетворенный, покинул руины зала, взяв с собой лишь новый клинок, выкованный Невенкой, свободный от чужой воли. А Добендье со щитом Дрибрана он оставил в зале — пусть берет, кто захочет. Увы, навсегда от них не избавишься. Даже если швырнешь в глубины океана, Великие Древние найдут способ передать их очередной марионетке.

Юноша подобрал трофейный меч и взвесил его в руке. Ведь почти Добендье — мог бы пригодиться госпоже Сладе или графине в борьбе за спасение остатков Андерле. А может, свести женщин, чтобы они сообща вырастили новую счастливую жизнь на руинах старой? Цель, вполне достойная Меченосца и его нового оружия. Возможно, перед угрозой воина, столь знаменитого и жестокого, одержимые властью Мулене вынуждены будут выстроить мир, где Зухре не найдется места. Когда у наивности в руках появится такой меч, с ней придется считаться.