<p>Стивен Кинг</p> <p>Смерть Джека Гамильтона</p>

Хочу, чтобы вы поняли с самого начала: за исключением Мелвина Первиса из ФБР не было на свете человека, кому бы не нравился мой дружок Джонни Диллинджер. Первис был правой рукой Джона Эдгара Гувера и смертельно ненавидел Джонни. Что касается остальных… короче, все кругом были просто без ума от Джонни, в том-то и штука. И еще он умел смешить людей. Бог любит, чтобы все его дела доводились до конца, так он частенько говаривал. Ну и чем, скажите, может не нравиться человек, исповедующий такую философию?

И людям вовсе было ни к чему, чтобы такой человек умер. Вы удивитесь, но до сих пор многие считают, что вовсе не Джонни был застрелен федами 22 июля 1934 года в Чикаго возле кинотеатра «Биограф». А возглавлял охоту на Джонни не кто иной, как Мелвин Первис. И надо сказать, что он был не только подлый, но и чертовски неумный парень (из тех, что норовят пописать из окна, забыв его предварительно открыть). Короче, ничего хорошего о нем сказать просто не могу. Дешевый пижон, и, Господи, как же я его ненавидел! Как мы ненавидели этого типа!

И нам всем удалось благополучно удрать от Первиса и его уродов после перестрелки в «Маленькой Богеме», штат Висконсин, — всем до единого! Как после такого этому гребаному педику удалось удержаться на работе — настоящая загадка. Помню, Джонни тогда сказал: «Лучше б на его место Джон Эдгар какую бабу поставил, и то было бы больше проку». Как же мы хохотали! Разумеется, в конце концов Первис все же достал нашего Джонни. Но только потому, что устроил засаду у кинотеатра «Биограф» и выстрелил ему в спину, когда тот, почуяв неладное, пытался удрать через боковой проулок. И наш Джонни, упав лицом в грязь и кошачье дерьмо, пробормотал: «Как прикажете это понимать?» И умер.

Но люди до сих пор не верят в его смерть. Наш Джонни настоящий красавчик, говорили они, не парень, а прямо кинозвезда! А у типа, которого феды застрелили у кинотеатра, морда была жуткая, вся распухшая, того и гляди лопнет, как переваренная сосиска! Нашему Джонни только-только стукнуло тридцать один, а тот тип, которого прихлопнули копы у кинотеатра, выглядел на все сорок, если не больше! Кроме того (тут они обычно понижали голос до шепота), каждому дураку известно, что у Джона Диллинджера был член размером с бейсбольную биту. А у типа, на которого устроил засаду возле «Маленькой Богемы» придурок Первис, — ничего особенного, стандартные шесть дюймов в длину. И потом еще этот шрам на верхней губе. На снимках, сделанных в морге, шрам виден очень четко. (Похоже, что, когда они там фотографировали тело, какой-то ублюдок специально приподнял и придерживал голову моего старого друга, скорчив при этом мрачную и многозначительную рожу, словно желая тем самым подчеркнуть: Каждый Преступник Получит по Заслугам.) И этот шрам как бы разрезал усы Джонни надвое. Но все знают, что у Джонни Диллинджера никогда не было такого жуткого шрама. Да вы поглядите на другие его снимки, сразу убедитесь, говорили люди. Господь свидетель, снимков этих полным-полно.

Потом даже появилась книжка, где писали, что Джонни вовсе не умер. Что он скрылся, обманув преследователей, а затем долго и счастливо жил себе в Мексике на роскошной гасиенде, ублажая всяких там сеньор и сеньорит огромным своим «прибором». И еще в этой книжке написано, что мой старый друг умер 20 ноября 1963 года — ровно за два дня до смерти Кеннеди — в возрасте шестидесяти лет. И что жизнь отняла у него вовсе не пуля, выпущенная каким-нибудь ублюдком федом, а самый что ни на есть заурядный сердечный приступ. Так что Джон Диллинджер скончался дома в постели.

Славная история, не спорю, только все это неправда.

Лицо Джонни выглядит на последних снимках таким широким и толстым, потому что он последнее время действительно прибавил в весе. Он принадлежал к тому типу людей, которые, когда нервничают, начинают есть практически без передышки и все подряд. А основания нервничать у него были, особенно после того, как в городке Аврора, штат Иллинойс, погиб его дружок Джек Гамильтон. Джонни понял, что он — следующий. Так прямо и сказал этими самыми словами у могилы бедняги Джека.

Что же касается его «прибора»… что ж, мы с Джонни познакомились еще в исправительной колонии в Пендлтоне, штат Индиана. И я видал его в разных видах — и одетым, и в чем мать родила тоже. И Гомер Ван Митер, что находится здесь со мной, может подтвердить, что «прибор» у него был вполне приличных размеров, но совсем не такой уж и огромный, как свидетельствует молва. (Я вам скажу, у кого эта штука была действительно выдающихся размеров, но только чтоб между нами. У Дока Баркера, да благослови Господь его мамашу! Ха!)

Теперь о шраме на верхней губе, который прорезает усы на всех тех снимках, что сделаны в морге. Тут особая история. На других снимках шрама не видно но одной простой причине — он схлопотал свое украшение уже в самом конце. Случилось это в городке под названием Аврора, когда Джек (он же Ред) Гамильтон, наш старый добрый приятель, находился на смертном одре. Собственно, об этом я и хотел вам рассказать. О том, как Джонни Диллинджер схлопотал шрам на верхней губе.

Мне, Джонни и Реду Гамильтону удалось улизнуть от копов во время заварушки в «Маленькой Богеме». Мы выбрались через окно на кухне и были уже по ту сторону озера, но этот дебил Первис со своими кретинами продолжал поливать свинцом фасад и входную дверь. Бог ты мой! От души надеюсь, что у несчастного владельца этого заведения была оформлена страховка! Первая машина, которую мы нашли, принадлежала пожилой паре, обитавшей по соседству, и этот их гребаный драндулет никак не желал заводиться. Со второй повезло больше — «форд»-купе был живущего через дорогу плотника Джонни затолкал хозяина на переднее сиденье, тот взялся за баранку и отвез нас на приличное расстояние от Сент-Пола. Затем его попросили выйти — что он сделал весьма охотно — и за руль сел я.

Мы пересекли Миссисипи примерно милях в двадцати ниже по течению от Сент-Пола. И хотя местные копы все еще продолжали искать то, что называли бандой Диллинджера, думаю, что все обошлось бы, не потеряй Джек Гамильтон во время всей этой заварушки свою шляпу. Он был весь потный, как свинья, — всегда потел, когда нервничал. Нашел на заднем сиденье плотницкой машины какой-то коврик, разодрал на полоски и соорудил вокруг головы нечто вроде индусского тюрбана. Собственно, именно эта повязка и привлекла внимание копов, блокировавших выезд со Спирального моста, там, где уже начинался штат Висконсин. Они заметили нас и пустились в погоню.

И конец бы нам, но Джонни всегда просто чертовски везло, ну, до той истории у кинотеатра «Богема», разумеется. Он захватил фургон с коровами, развернул его поперек дороги и преградил путь полицейским машинам.

— А теперь жми на полную катушку, Гомер! — крикнул мне Джонни. Сам он сидел на заднем сиденье и, похоже, пребывал в отличном расположении духа. — А ребята пусть прогуляются пешком!

Я вдавил педаль газа, позади скрылся в пыли груженный скотом трейлер, и копы, естественно, отстали. Так что, прости-прощай, мамуля, обязательно черкну тебе письмецо, как только устроюсь на работу! Ха!

Однако теперь, когда все неприятности вроде бы остались позади, Джек заметил:

— Да сбрось ты скорость, идиот чертов! Не хватало, чтоб нас остановили за превышение скорости!

Я сбросил до тридцати пяти, и на протяжении примерно четверти часа все у нас шло просто отлично. Мы обсуждали заварушку в «Богеме», гадали, удалось Лестеру (по прозвищу Мордашка) удрать оттуда или нет. И вдруг защелкали ружейные и пистолетные выстрелы. Пули начали с визгом рикошетить от тротуара. То были те самые копы с моста, чертова деревенщина. Они нас нагнали и ехали сейчас позади ярдах в девяноста — ста, прямо так и повисли на хвосте и еще, суки, принялись палить по шинам. Хотя даже тогда вовсе не были уверены, что это Диллинджер.

Впрочем, сомневались они недолго. Джонни выбил стволом пистолета заднее стекло «форда» и открыл ответный огонь. Я снова вдавил педаль газа в пол, и мы помчались со скоростью около пятидесяти миль в час, что по тем временам считалось прямо-таки рекордом. Движение на дороге было слабым, но там, где было, я ловко обходил все автомобили — то справа, то слева, то одним колесом в канаве. Дважды левые от меня колеса отрывались от земли, но мы каким-то чудом не перевернулись. Нет машины лучше «форда», когда отрываешься от преследования, прямо должен вам заявить. Как-то раз Джонни даже написал письмо самому Генри Форду. «Когда я еду в „форде“, все остальные машины вынуждены жрать мою пыль», говорилось в этом письме. И уж будьте уверены, в тот день они досыта нажрались этой самой пыли.

Но и нам пришлось заплатить свою цену. Послышались странные щелчки — пинк! пинк! пинк! — и по ветровому стеклу расползлась трещина. Пуля — просто уверен, что 45-го калибра, никак не меньше — упала прямо на приборную доску. И лежала там, похожая на большого черного жука.

Джек Гамильтон находился на сиденье рядом. Поднял с пола автомат Томпсона[1] и стал проверять барабан, уже готовый открыть ответную стрельбу из окна. Но в этот момент снова защелкало: пинк! пинк! И Джек тихо выдохнул: «Вот твари! Похоже, меня зацепило!» Оказалось, что пуля прошла сквозь заднее стекло, и как она не попала в Джонни, а ранила Джека — до сих пор ума не приложу.

— Ты как, в порядке? — крикнул я. В этот момент я повис на руле, как обезьяна, да и управлял машиной примерно так же, как могла бы делать эта тварь. Предстояло обойти справа тяжеленный молоковоз, и я непрерывно жал на клаксон и орал этому сукиному сыну в белом халате, чтоб убрался с дороги. — Как ты, а, Джек?

— О'кей, в полном порядке, лучше не бывает! — отвечает он мне. И с этими словами высовывается из окна чуть ли не по пояс вместе со своим автоматом. Только сперва ему мешал этот гребаный молоковоз. Я видел водителя в зеркальце — парень в дурацкой маленькой шапочке с ужасом пялился на нас. А потом я перевел взгляд на вывалившегося из окна Джека и увидел дырочку, аккуратную и круглую, точно выведенную карандашом, прямо посреди пиджака. Никакой крови, заметьте, не было, только маленькая черная дырочка.

— Ничего, Джек! Делай свое дело, обойди этого придурка! — крикнул мне Джонни.

И я его обошел. На обгоне молоковоза мы выиграли с полмили, и копы немного поотстали, поскольку с одной стороны движение ограничивала разделительная полоса, а с другой — поток медленно двигающихся автомобилей. Мы резко свернули вправо, такой уж мудреный попался в этом месте поворот, и на секунду и молоковоз, и автомобиль копов скрылись из виду. И вдруг мы увидели по правую руку узкую дорогу, мощенную гравием и заросшую сорняком.

— Туда! — выдохнул Джек и откинулся на спинку сиденья, но я уже и без того сворачивал на эту дорогу.

То оказалось старое шоссе. Проехав по нему примерно семьдесят ярдов, я увидел впереди ферму, с виду — давно заброшенную. Выключил мотор, и все мы вышли из машины и стали за ней.

— Если появятся, устроим им представление, — сказал Джек. — Потому как я в отличие от Гарри Пирпонта на электрический стул не тороплюсь.

Но никто не появился, и минут через десять мы все снова сели в машину и поехали по главной дороге, причем ехали медленно и очень аккуратно. А потом я увидел одну вещь, которая мне дико не понравилась.

— Джек, — сказал я, — у тебя изо рта кровь идет. Ты вытри, а то еще рубашка запачкается.

Джек оттер губы большим пальцем правой руки, посмотрел, увидел на нем кровь, а потом улыбнулся мне — эта улыбка до сих пор снится мне по ночам. Широкая, радостная, но в ней так и светится ужас.

— Просто прикусил щеку изнутри, — сказал он. — Ничего страшного.

— Ты уверен? — спросил его Джонни.

— И еще чего-то дышать трудновато, — сказал Джек. Снова вытер губы пальцем, на этот раз крови было меньше, и это, похоже, его успокоило. — Давайте уматывать отсюда к чертовой бабушке!

— Заворачивай обратно, к Спиральному мосту, Гомер, — сказал Джонни. И мне это тоже не понравилось. Далеко не всё в байках о Джонни Диллинджере правда, но он всегда умел найти дорогу к дому, даже когда этого дома у него не было вовсе. И я всегда верил в это его чутье.

Мы опять ехали на законной и добропорядочной скорости в тридцать миль в час, когда вдруг Джонни заметил бензоколонку «Тексако» и велел мне свернуть вправо. И вот мы снова помчались по сельским ухабистым дорогам, и Джонни приказывал мне свернуть то вправо, то влево, хотя, лично на мой взгляд, все эти дороги казались совершенно одинаковыми: просто проложенные в грязи колеи от колес между давно убранных кукурузных полей. Грязь тут была страшеннейшая, на полях попадались участки, где еще лежал снег. И время от времени нашу машину провожал глазами какой-нибудь постреленок. Джек становился все тише и тише. Я спросил, как он себя чувствует, и он ответил: «Я в полном порядке».

— Надо бы осмотреть тебя как следует, когда все устаканится, — заметил Джонни. — Ну и привести в порядок пиджак. Иначе с такой дыркой на спине люди подумают, что кто-то тебя подстрелил! — Он громко расхохотался, я тоже заржал. Даже Джек засмеялся. Этот Джонни, он кого хочешь мог развеселить.

— Не думаю, что зацепило глубоко, — заметил Джек, когда мы выехали на шоссе под номером 43. — Кровь изо рта больше не идет, вот, смотри, — и с этими словами он обернулся к Джонни и показал ему палец с засохшим пятном крови. Потом откинулся на спинку сиденья, и тут кровь так и хлынула у него изо рта и носа.

— Думаю, мы отъехали на безопасное расстояние, — сказал Джонни. — Самое время позаботиться о тебе. Хотя лично я не вижу ничего страшного. Раз можешь говорить, ты скорее всего в порядке.

— Конечно, — ответил Джек. — Я в полном порядке, — но голосок у него был довольно слабенький.

— В порядке, как тот хрен на грядке, — сказал я.

— Да заткнись ты, придурок хренов! — сказал он, и все мы снова заржали. Они смеялись надо мной. Прямо чуть не лопнули от смеха.

По главной дороге мы проехали минут пять, и тут вдруг Джек вырубился. Привалился мордой к стеклу, из уголка рта поползла тонкая струйка крови и запачкала окно. Все равно что раздавить насосавшегося крови москита, подумал я. У Джека до сих пор красовался на голове тюрбан из коврика, только теперь он слегка съехал набок. Джонни снял тюрбан и оттер им кровь с лица Джека. Джек что-то забормотал, даже руки приподнял, чтоб оттолкнуть Джонни, но они тут же безвольно упали на колени.

— Эти копы уже успели предупредить своих по радио, — сказал Джонни. — Стоит сунуться в Сент-Пол, и нам кранты. Так мне кажется. А ты что думаешь, Гомер?

— Да то же самое, — ответил я. — И что тогда у нас остается? Куда двинем, в Чикаго?

— Ага, — согласился он. — Только перво-наперво надобно бросить эту тачку. Они и номера уже знают. А даже если нет, все равно, невезучая она, эта тачка. Чертовски невезучая!

— А что с Джеком? — спросил я.

— Джек будет в полном порядке, — ответил он, и у меня достало ума и сообразительности не затрагивать больше эту тему.

Проехав еще примерно с милю, мы остановились, и Джонни прострелил переднюю шину невезучего «форда». Джек сидел на земле, привалившись к капоту, и лицо у него было жутко бледное.

Когда нам нужна машина, в дело всегда вступаю я. «Интересная штука, — заметил как-то Джонни. — Ни одна собака не остановится, сколько ни сигналь, но стоит тебе поднять руку, и все машины к твоим услугам. Почему, хоть убей не пойму!»

Гарри Пирпонт как-то объяснил ему, в чем секрет. Было это, когда банды Диллинджера еще не существовало в природе, а была банда Пирпонта. «Да потому, — сказал тогда Гарри, — что он выглядит, как Гомер. Сроду не встречал человека, который больше походил бы на Гомера, чем наш Гомер Ван Митер».

Помню, мы все тогда долго ржали, и вот теперь настал момент, когда мне снова пришлось вступать в дело. Но только сейчас нам было не до шуток, потому как теперь это был вопрос жизни и смерти.

Мимо проехали три или четыре машины, все это время я притворялся, что вожусь с лопнувшей шиной. Затем показался трактор, но он нам не годился — слишком уж медленный и шумный. К тому же в прицепе ехали трое парней. Водитель замедлил ход и спросил: «Нужна помощь, амиго?»

— Ничего, все в порядке, — ответил я. — Маленько поработать, нагулять аппетит перед обедом, никогда не помешает. Так что не смею вас задерживать.

Он осклабился в ухмылке и поехал дальше. Парни в прицепе сделали нам ручкой.

Затем появился «форд», самое то, что надо. Я замахал руками, делая знак остановиться. И при этом стоял так, чтобы сидевшие в нем видели лопнувшую шину. И еще я улыбался им во весь рот. Улыбка эта говорила — я всего лишь безобидный Гомер. Вот, застрял на обочине, и без вас мне никак.

Сработало. В машине сидели трое — мужчина и молодая женщина с толстым младенцем на руках. Семья.

— А у тебя, похоже, прокол, приятель, — сказал мужчина. Он был в костюме и плаще, вещи чистенькие, но, прямо скажем, не первого класса.

— Прямо ума не приложу, как это получилось, — сказал я. — Лопнула, что твоя жаба, в бога душу мать!

Мы все еще ржали над этой незамысловатой шуткой, как вдруг из-за кустов вышли Джонни и Джек со своими пушками.

— Не дергайтесь, сэр, — сказал мужчине Джек. — И тогда мы не причиним вам вреда.

Мужчина молча переводил взгляд с Джека на Джонни, потом опять на Джека. Потом снова взглянул на Джонни, челюсть у него прямо так и отвалилась. Подобную реакцию мне доводилось наблюдать тысячу раз, но всегда она меня страшно забавляла.

— Да ведь это Диллинджер! — взвизгнул мужчина и поднял руки вверх.

— Рад познакомиться, сэр, — говорит ему Джонни и хватает мужчину за руку. — Будьте любезны, снимите-ка эти рукавицы!

Тут мимо проехали две или три машины с типами из местных. Деревня едет в город, сидят за рулем с прямыми спинами, точно палки проглотили, в своих старых, заляпанных грязью седанах. Видимо, мы не показались им подозрительными — стоит себе у обочины группа парней, решает, что делать с проколотой шиной.

Тем временем Джек подошел к водительской дверце новенького «форда», выключил зажигание и забрал ключи. Небо в тот день было белесое, точно вот-вот пойдет снег, но лицо у Джека было еще бледнее.

— Ваше имя, мэм? — осведомился Джек у женщины. На ней было длинное серое пальто, на голове — лихая шляпка наподобие матросской бескозырки.

— Дили Фрэнсис, — ответила она. А глаза у нее были большие и темные, как сливы. — А это Рой. Мой муж. Вы нас убьете, да?

Джонни окинул ее строгим взглядом и надменно заметил:

— Мы банда Диллинджера, миссис Фрэнсис. А люди Диллинджера никогда никого не убивают. — Джонни никогда не упускал случая подчеркнуть этот факт. При этом Гарри Пирпонт всегда смеялся над ним и спрашивал, на кой ляд он впустую тратит слова, но лично я думаю, что Джонни поступал правильно. То была одна из причин, по которой именно его будут долго помнить люди. А этого педераста в соломенной шляпке все уже давно забыли.

— Золотые твои слова, — сказал Джек. — Мы грабим банки, причем ровно вполовину меньше, чем говорят. А кто этот славный маленький человечек? — и он ущипнул малыша за подбородок. Упитанный был младенец, ничего не скажешь; точная копия У. К. Филдза.[2]

— Это Бастер, — ответила Дили Фрэнсис.

— Да он настоящий здоровяк, верно? — улыбнулся Джек. Зубы у него были в крови. — Сколько ему? Три или около того?

— Только что исполнилось два с половиной, — с гордостью ответила миссис Фрэнсис.

— Неужели?

— Да, крупный мальчик для своего возраста. Скажите, мистер, а вы в порядке? Вы ужасно бледный. И потом, эта кровь на…

Тут вмешался Джонни:

— Сможешь завести эту тачку в лес, Джек? — и он указал пальцем на старенький «форд» плотника.

— Само собой, — ответил Джек.

— Несмотря на шину и прочее?

— Спрашиваешь. Вот только… Мне жуть до чего хочется пить. Скажите, мэм, то есть миссис Фрэнсис, у вас с собой, случайно, нет ничего попить, а?

Она развернулась, склонилась над задним сиденьем — что было далеко не просто с этим ребенком-боровом на руках — и достала термос.

Мимо пролетела еще пара машин. Сидевшие в них люди махали нам руками, и мы махнули в ответ. Я продолжал улыбаться, ощерив пасть не хуже крокодила, пытаясь выглядеть, как подобает Гомеру. Меня беспокоил Джек, я просто не понимал, как он все еще держится на ногах. Так он мало того, что держался — этот сукин сын еще открыл термос, посмотреть, что там внутри. Чай со льдом, сказала она, но он словно не слышал. А когда протянул ей термос обратно, все увидели, что по щекам его катятся слезы. Потом Джек поблагодарил дамочку, и она снова спросила, в порядке ли он.

— Теперь в порядке, — ответил Джек. Забрался в старенький «форд» и повел его к кустам на обочине, машина при этом нещадно раскачивалась и подпрыгивала — еще бы, считай, одного колеса у нее не было вовсе, ехала на голом ободке.

— Нет, чтобы заднее прострелить, урод несчастный! — сердито буркнул Джек, но голос у него был совсем слабенький. И вот наконец машина въехала в лес и скрылась из виду, а вскоре и сам он показался на опушке. Шел медленно и все время смотрел под ноги — словно старик на льду.

— Вот и славненько, — заметил Джонни. И сделал вид, что чересчур внимательно рассматривает кроличью лапку — брелок, прикрепленный к ключам мистера Фрэнсиса. Как бы давая мне тем самым понять, что мистер Фрэнсис не увидит больше своего «форда». — Стало быть, теперь мы все познакомились, подружились, самое время совершить небольшую прогулку.

Джонни сел за руль, Джек — рядом, я втиснулся на заднее сиденье между Фрэнсисами и пытался рассмешить их маленького поросенка.

— Едем до ближайшего городка, — не оборачиваясь, объявил Джонни Фрэнсисам. — Там вы сходите на автобусной остановке, и езжайте себе, куда собирались, денег на дорогу вам оставлю. А мы заберем машину. Обещаю, что будем обращаться с ней аккуратно, никаких там дырок от пуль, ничего подобного, вернем новенькой, с иголочки. Один из нас позвонит и скажет, где ее можно забрать.

— Но у нас еще не установили телефон, — робко возразила Дили. И голосок у нее был такой противный, жалобный и писклявый, прямо руки чесались врезать как следует. Потому как она явно принадлежала к тому разряду женщин, которым минимум раз в две недели следует устраивать хорошую выволочку, чтоб не поднимала хвост. — Вообще-то мы в списке очередников, но эти люди с телефонной станции прямо как вареные, никогда не спешат.

— Что ж, тогда, — ничуть не растерявшись, заметил Джонни, — мы позвоним в полицию, и уж они свяжутся с вами. Но если станете вякать, машины вам не видать как своих ушей.

Мистер Фрэнсис закивал — с таким видом, точно верил каждому его слову. А может, и правда верил. Ведь то, как-никак, была банда самого Диллинджера.

Джонни остановился у бензоколонки, заправился и купил всем содовой. Джек присосался к своей бутылочке, точно там была не содовая, а волшебный нектар, точно он помирал от жажды где-нибудь в пустыне. Но женщина не очень-то позволяла своему поросенку пить. Дала только отхлебнуть, один глоточек. Малыш тянулся к бутылочке и орал, точно его режут.

— Не хочу испортить аппетит перед ленчем, — сказала она Джонни. — Что это с вами, а?..

Джек сидел, закрыв глаза и привалившись головой к боковому стеклу автомобиля. Я было подумал, что он снова вырубился, но тут он открывает глаза и говорит дамочке:

— Заткните пасть своему выродку, мэм, иначе это сделаю я.

— Кажется, вы забыли, в чьей едете машине, — эдак с подковыркой замечает она.

— Дай ему бутылку, сучка! — говорит Джонни. Он по-прежнему улыбается, но только это совсем другая улыбка. Она смотрит на него и бледнеет, прямо вся краска отливает от щек. Мистер Поросенок получает свою бутылочку, а будет или не будет он есть ленч, это уже никого не колышет. Еще через двадцать миль мы высаживаем семейство в маленьком городке и направляемся в Чикаго уже без них.

— Мужчина, женившийся на такой женщине, имеет то, что заслуживает, — замечает Джонни. — И уж он-то получит сполна, будьте уверены!

— Она позвонит копам, — говорит Джек, по-прежнему не открывая глаз.

— Ни хрена не позвонит, — небрежно и уверенно отвечает Джонни. — Да такая скорее удавится, прежде чем никель потратит. — Он оказался прав. На всем пути в Чи мы видели лишь двух синих «жучков», но каждый ехал себе своей дорогой, а сидевшие в них парни даже не притормозили, чтобы взглянуть на нас хорошенько. Так что Джонни, как всегда, везло. А вот Джеку — нет, достаточно было хотя бы мельком взглянуть на него, как тут же становилось ясно, что вся везуха для него кончилась. Мы еще и к «Луп»[3] не успели подъехать, как он начал бредить и звать мать.

— Гомер? — окликнул меня Джонни и игриво покосился в мою сторону. Знал, чертяка, как это меня всегда раздражает. В такие моменты он походил на девицу, собравшуюся пофлиртовать.

— Чего? — грубо огрызнулся я.

— Нам некуда ехать. Здесь еще хуже, чем в Сент-Поле.

— Езжай в «Мерфи», — сказал вдруг Джек, по-прежнему не открывая глаз. — До смерти охота холодненького пивка. Умираю от жажды.

— «Мерфи», — задумчиво повторил Джонни. — А что, недурная идейка.

Так назывался ирландский салун на Саут-Сайд. На полу опилки, мокрые и грязные столы, два официанта, трое вышибал, дружелюбно настроенные девушки за стойкой бара и комната наверху, где с ними вполне можно найти приют. Еще несколько комнат находились в задней части помещения, там иногда устраивались деловые встречи, но чаще они пустовали. Таких заведений в Сент-Поле насчитывалось целых четыре, а вот в Чи их было всего два. Я запарковал «форд» Фрэнсисов в боковом проулке. Джонни находился на заднем сиденье, рядом с нашим бредящим другом — мы все еще не решались называть Джека нашим умирающим другом. Сидел и прижимал голову Джека к лацкану пиджака.

— Ступай и приведи из этого крысятника Брайана Муни, — сказал он мне.

— А что, если его там нет?

— Ну, тогда даже не знаю, — задумчиво протянул Джонни.

— Гарри! — вдруг заорал Джек. Наверное, звал Гарри Пирпонта. — Эта шлюха, которую ты мне подкинул, наградила меня чертовой гонореей!

— Ступай, — повторил Джонни и погладил Джека по голове, да так ласково, прямо как мать родная.

Однако Брайан Муни оказался на месте — Джонни опять повезло, и мы договорились остаться в комнате на ночь, хоть это и обошлось нам в две сотни баксов. Жутко дорого, особенно если учесть вид из окна (в грязный проулок) и туалет, находившийся в дальнем конце коридора.

— А вы, как погляжу, серьезные ребятишки, — заметил Брайан. — Будь на моем месте Мики Макклюр, тут же вылетели бы обратно на улицу. Такого шухеру понаделали в этой «Маленькой Богеме» — до сих пор все газеты трезвонят. И по радио тоже.

Джек присел на койку в углу и попросил сигарету и холодного пива. Последнее возымело на него просто чудодейственный эффект — он снова стал почти самим собой.

— А что, Лестер смылся? — вдруг спросил он Муни. Я посмотрел на него и вдруг заметил нечто ужасное. Стоило ему затянуться «Лаки» и выдохнуть, как из дырки на спине пиджака выходила тоненькая струйка дыма.

— Ты имеешь в виду Мордашку? — спросил Муни.

— Зря ты его так называешь, не ровен час еще услышит, — усмехнулся Джонни. Он явно воспрял духом, увидев, что Джеку стало лучше. Правда, он пока что не видел, как из дырки в спине у него выходил дым. Да и я лучше б не видел.

— Затеял перестрелку с целой оравой копов и смылся, — сказал Муни. — Одного уложил, это точно, а может, даже двух. Короче, ничего хорошего. На ночь можете остаться здесь, но чтоб завтра к полудню и духу вашего не было!

Он ушел. Джонни выждал несколько секунд, а потом показал ему вслед язык — ну точно малое дитя. Я заржал — Джоннни всегда умел рассмешить меня. Джек тоже засмеялся, но тихонько. Видно, больно было.

— Так, приятель, — сказал Джонни. — Теперь самое время взглянуть, что там с тобой стряслось. Снимай пиджак.

Процедура раздевания заняла минут пять. Ко времени, когда на Джеке осталась одна майка, все мы трое прямо взмокли от пота. А мне раза четыре пришлось зажимать Джеку рот ладонью, чтоб, не дай Бог, не заорал. И все манжеты у меня были в крови.

На подкладке пиджака красовалось лишь небольшое алое пятнышко, но половина белой рубашки была в крови, а майка так сплошь пропиталась кровью. И слева, прямо под лопаткой, красовалась шишка с небольшой дырочкой посередине — прямо миниатюрный вулкан.

— Не надо! — прорыдал Джек. — Пожалуйста, перестаньте!

— Ничего, все о'кей, — сказал Джонни и снова погладил его по голове, как маленького. — Мы все устали. Теперь можешь прилечь. Давай поспи. Тебе надо отдохнуть.

— Да не могу я! — говорит он. — Прямо жуть до чего больно! О Господи, если б вы знали, до чего больно!.. И еще я хочу пива. Умираю от жажды. Только не солите его, как тогда. Где Гарри, где Чарли?

Насколько я понял, речь шла о Гарри Пирпонте и Чарли Мэкли. И Чарли оказался тем самым Фейгином, который приобщил к ремеслу Гарри и Джека, когда те были еще сопляками.

— Ну вот, опять завел свою шарманку, — сказал Джонни. — Ему нужен врач. И ты, Гомер, мальчик мой, должен найти этого самого врача.

— О Господи, Джонни, да я ж в этом городе ни одной собаки не знаю!

— Не важно, — отмахнулся Джонни. — Стоит мне только высунуться на улицу, сам знаешь, что будет. Сейчас дам тебе несколько имен и адресов.

Закончилось тем, что он дал только одно имя и адрес, и мой поход по нему успехом не увенчался. Врачишка, подторговывающий разными пилюлями, подрабатывающий подпольными абортами, а также вытравлением папиллярных узоров с помощью разных кислот, оказывается, искал утешения от трудов праведных в настойке опия и отдал Богу душу два месяца назад.

Мы проторчали в этой вонючей комнатушке у «Мерфи» пять дней. Время от времени заявлялся Мики Макклюр и пытался вышвырнуть нас вон, но Джонни всякий раз говорил с ним по душам. Как умел говорить только он, Джонни, сплошной шарм и очарование, и было просто невозможно отказать ему. Да и, кроме того, мы платили за эту комнату. К концу с нас стали драть уже четыреста баксов за ночь, к тому же мы не смели высовывать носа дальше сортира, чтоб нас никто не узнал. Но никто не узнал, и мне кажется, копы до сих пор понятия не имеют, где мы скрывались все эти пять дней в конце апреля. Интересно, сколько сумел заработать на нас Мики Макклюр — по моим скромным подсчетам, никак не меньше куска. Недурненько.

В поисках врача я сначала обошел с полдюжины косметологов, которые переделывали носы и подбородки актерам, а также наращивали им волосы. Но среди них не нашлось ни одного, кто согласился бы прийти и посмотреть Джека. Слишком опасно, твердили они. Короче, дела тогда у нас шли хуже некуда, просто противно об этом вспоминать. Фигурально выражаясь, мы с Джонни только тогда поняли, какие примерно чувства испытывал Иисус, когда Петр трижды отрекся от Него в Гефсиманском саду.

Джек то впадал в забытье, то выходил из него, но последнее случалось с ним все реже. Говорил о своей матери, о Гарри Пирпонте, вспоминал Бобби Кларка, знаменитого педика из Мичиган-Сити, которого мы все знали.

— Бобби хотел меня поцеловать, — сказал однажды ночью Джек; он повторял это снова и снова, и мне уже начало казаться, что я схожу с ума. А Джонни не обращал внимания. Сидел на койке рядом с Джеком и гладил его по голове. Он вырезал из майки Джека квадратик ткани, в том месте, где находилась дырка от пули, и смазывал рану ртутной мазью, но кожа вокруг раны приобрела зеленовато-серый оттенок, и запах от дырки исходил просто чудовищный. Достаточно было нюхнуть всего раз — и глаза начинали слезиться.

— У него гангрена, — как-то сказал Мики Макклюр, зайдя за очередной порцией ренты. — Он, почитай, уже покойник.

— Он не покойник, — сказал Джонни.

Мики подался вперед, сложив пухлые ручки на толстом животике. Принюхался к дыханию Джека — так принюхиваются копы, стараясь уловить запах спиртного изо рта водителя. Потом отпрянул и удрученно покачал головой.

— Надобно найти врача, и быстро. Когда пахнет рана, это скверно. Но когда вот так пахнет изо рта, это… — Он еще раз сокрушенно потряс головой и вышел из комнаты.

— Да пошел он! — огрызнулся Джонни и принялся снова поглаживать Джека по голове. — Много он понимает.

А Джек ничего не говорил. Он спал. Несколько часов спустя, когда мы с Джонни тоже улеглись спать, Джек вдруг начал орать и угрожать Генри Клоди, надзирателю Мичиганской тюрьмы. Мы прозвали этого типа Клоди Ей-Богу, потому как он имел привычку повторять: ей-богу, сейчас сделаю то-то и то-то. Или: ей-богу, сейчас ты у меня сделаешь то-то и то-то. Джек кричал, что просто убьет Клоди, если тот сейчас же, немедленно, не выпустит нас отсюда. Тут кто-то заколотил в стенку, и незнакомый голос велел нам заткнуть пасть этому придурку.

Джонни уселся рядом с Джеком, поговорил с ним, погладил по волосам, и тот успокоился.

— Гомер? — вдруг окликнул меня Джек.

— Да, Джек? — ответил я.

— Послушай, ты не покажешь мне тот фокус с мухами?

Я удивился: надо же, помнит такое!

— Я бы и рад, Джек, — ответил я, — только мух тут нет. Сезон мух в этих краях еще не наступил.

И тут вдруг Джек запел тихим и хриплым голосом:

— Может, и есть мухи на вашей макухе, но только не на моей! Правильно, Чамма?

Я понятия не имел, кто такой этот Чамма, но кивнул и похлопал его по плечу. Оно было горячим и липким от пота.

— Правильно, Джек.

Под глазами у него залегли большие пурпурные круги, губы пересохли и потрескались. Он сильно исхудал. И еще я отчетливо ощущал исходивший от него запах. Запах мочи, но это не так уж страшно. Гораздо хуже был тот, другой запах — гангрены. А Джонни, так тот даже виду не подавал, будто от Джека дурно пахнет.

— Пройдись на руках. Сделай это для меня, Джон, — вдруг попросил Джек. — Ну, ты ведь умеешь.

— Минутку, — ответил Джонни. И налил Джеку стакан воды. — Вот, выпей прежде. Смочи глотку. А потом посмотрим, смогу ли я пройтись посреди комнаты на руках. Помнишь, как я бегал на руках на фабрике, где мы шили рубашки? Добежал до самых ворот; только там они меня скрутили и кинули в яму.

— Помню, — сказал Джек.

Но той ночью Джонни не пришлось ходить на руках. Джек отпил глоток воды из стакана и тут же вырубился, заснул, привалившись головой к плечу Джонни.

— Он умрет, — сказал я.

— Не умрет, — сказал Джонни.

* * *

Наутро я спросил Джонни, что нам теперь делать. Что мы можем сделать.

— Выудил из Макклюра имя одного парня. Джой Моран. Макклюр говорит, будто бы он был посредником при похищении Бремера. И что он сможет вылечить Джека, но это обойдется мне в тысячу баксов.

— У меня шесть сотен, — сказал я. Я бы с радостью расстался с этими бабками, но только не ради Джека Гамильтона. Потому как никакой врач Джеку уже не помог бы, это и ослу понятно, ему нужен священник. Но я делал это ради Джонни Диллинджера.

— Спасибо, Гомер, — сказал он. — Ладно, я пошел, вернусь через час. А ты присматривай за нашим малышом. — Но смотрел Джонни кисло. Он знал, что, если Моран не поможет, нам придется убраться из города. А стало быть, предстоит везти Джека обратно в Сент-Пол и попытать счастья там. И мы прекрасно понимали, что означало возращение в этот город на украденном «форде». Этой весной 1934 года все мы трое — я, Джек и особенно Джонни — числились в списке «врагов общества», составленного Дж. Эдгаром Гувером.

— Что ж, удачи тебе, — сказал я. И огляделся. Меня уже давно тошнило от этой комнаты. Все равно что вернуться в Мичиган-Сити, только еще хуже. Потому что ты всегда уязвим, особенно когда в бегах. И здесь, в этой комнатушке у «Мерфи», мы были особенно уязвимы.

Джек невнятно пробормотал что-то, потом снова вырубился.

Возле его койки стояло кресло с подушкой. Я снял подушку и уселся рядом с Джеком. И подумал: долго ему все равно не протянуть. А когда Джонни вернется, просто скажу, что бедный старина Джек испустил последний вздох, отдал Богу душу, отмучился наконец. И подушка снова будет лежать в кресле. Нет, я делаю это для блага Джонни. И Джека — тоже.

— Вижу тебя, Чамма, — вдруг отчетливо произнес Джек. Надо сказать, он перепугал меня просто до смерти.

— Джек! — окликнул я его, упершись локтями в подушку. — Ты как, а, приятель?

Взор его затуманился.

— Покажи… тот фокус, с мухами, — пробормотал он и снова уснул. Но проснулся, надо сказать, как раз вовремя, иначе бы Джонни, вернувшись, нашел на койке мертвеца.

* * *

Джонни вернулся, с грохотом распахнул дверь и ввалился в комнату. Я даже выдернул пушку. Он увидел ее и заржал.

— Убери свою пукалку, приятель! И давай пакуй барахло!

— Что случилось?

— Съезжаем отсюда, к чертовой бабушке! — Он выглядел лет на пять моложе. — Давно пора, правильно я говорю?

— Да уж.

— Как он тут без меня? В порядке?

— Ага, — ответил я. Подушка лежала на кресле, на ней было вышито «ДО ВСТРЕЧИ В ЧИКАГО».

— Так никаких изменений?

— Никаких изменений.

— Аврора, — сказал Джонни. — Есть тут такой маленький городок неподалеку. И мы едем туда с Волни Дэвисом и его подружкой. — Он склонился над койкой. Рыжие волосы Джека, и без того не слишком густые, начали выпадать. Вся подушка была в этих тонких волосках, а на макушке у него образовалась белая как снег проплешина. — Ты что, оглох, Джек? — рявкнул Джонни. — Времени у нас в обрез, надо сматываться, и побыстрее! Усек?

— Пройдись на руках, как делал Джонни Диллинджер, — пробормотал Джек, не открывая глаз.

Джонни продолжал улыбаться. И подмигнул мне.

— Видишь, он все понимает, — сказал он мне. — Просто притворяется, что спит, правда?

— Ясное дело, — ответил я.

* * *

Мы ехали в Аврору, Джек сидел, привалившись к дверце, и голова его билась о стекло всякий раз, когда машина подпрыгивала на ухабах. Сидел с закрытыми глазами и вел долгий и путаный разговор с людьми, которых никто из нас не видел. Выехав из города, мы с Джонни опустили стекла — вонь в машине стояла невыносимая. Джек сгнивал заживо, изнутри, но все никак не умирал. Где-то я слышал высказывание, что жизнь человека хрупка и скоротечна, но, глядя на Джека, как-то не слишком верилось в это.

— Этот доктор Моран оказался сущим сопляком, — сказал Джонни. Мы ехали через лес, город остался позади. — И я решил, что просто не могу доверить какому-то сопляку и недоноску жизнь моего товарища. Но и с пустыми руками тоже не собирался уходить. — Джонни всегда путешествовал с заткнутым за пояс брюк револьвером 38-го калибра. И вот он вытащил его и показал мне, как, должно быть, показывал доктору Морану. — И вот я ему и говорю: «Знаете что, док, когда у человека больше нечего взять, я отбираю у него жизнь». Он сразу понял, что я не шучу, и позвонил своему приятелю Волни Дэвису.

Я кивнул — с таким видом, точно это имя мне что-то говорило. Позже выяснилось, что Волни Дэвис был членом банды Ма Баркера. Очень славный оказался парень. И Док Баркер — тоже. А подружка Волни носила прозвище Крольчиха. Прозвали ее так потому, что эта дамочка несколько раз сбегала из тюрьмы с помощью подкопа. И вообще она была самой крутой из всех. Козырная дамочка, иначе не скажешь! Она единственная из всех согласилась помочь нашему бедному Джеку. Ни от кого другого не было толку — ни от всех этих торговцев пилюлями, ни от хирургов, которые только и умели, что измываться над физиономиями актеров, и уж определенно — ни от доктора Джозефа Морана (он же Сопляк, он же Недоносок).

Баркеры были в бегах после неудавшегося киднепинга. Сам Ма Баркер давным-давно смылся — кажется, во Флориду. Их притончик в Авроре был не бог весть что — четыре комнатушки, никакого тебе электричества, сортир во дворе. Но все равно лучше, чем комната в салуне «Мерфи». Ну и, как я уже сказал, подружка Волни по крайней мере хоть старалась что-то сделать для нас. Мы находились здесь уже вторую ночь.

Она расставила вокруг кровати керосиновые лампы, потом простерилизовал а нож для чистки картофеля в котелке с кипящей водой.

— Если вам, ребятишки, вдруг приспичит блевануть, — предупредила она, — постарайтесь потерпеть до тех пор, пока не закончу.

— За нас не переживай, — сказал Джонни. — Мы будем о'кей, правда, Гомер?

Я кивнул, но без особой уверенности. Меня уже начало подташнивать при виде всей этой подготовки. Джек лежал на животе, повернув голову набок, и что-то бормотал себе под нос. Не умолкал ни на секунду. Что бы ни происходило, для него комната была наполнена людьми, которых видел только он.

— Надеюсь на это, — сказала Крольчиха. — Потому как если начну, обратной дороги уже не будет. — Тут она подняла голову и увидела стоявшего в дверях Дока. А рядом — Волни Дэвиса. — Вали отсюда, лысый, — сказала она Доку. — И не забудь прихватить с собой Большого Вождя.

Волни Дэвис был таким же индейцем, как я — китайским императором, но его вечно так подкалывали, потому что вырос он среди чероки. Еще мальчишкой он стырил пару башмаков, и какой-то умник судья влепил ему за это три года тюрьмы. С этого и начал Волни Дэвис свой путь преступника.

Волни с Доком вышли. Как только они скрылись из виду, Крольчиха решительным движением сделала на спине Джека надрез в виде буквы «X». Колени у меня подогнулись, я просто был не в силах видеть все это. Я держал Джека за ноги. Джонни сидел рядом, в изголовье, и бормотал какие-то слова утешения, но это не помогало. Когда Джек начал орать, Джонни накрыл ему голову кухонным полотенцем и кивком дал Крольчихе понять, чтобы продолжала. А потом все время гладил Джека по голове и говорил, чтобы тот не волновался, все будет просто чудесно.

Ох уж эти Крольчихи! Почему-то женщин принято называть хрупкими созданиями, но про нашу подругу сказать этого было никак нельзя. Да у нее даже рука ни разу не дрогнула, честное слово! Из надреза хлестала кровь, то алая, то с черными сгустками, а она врезалась в рану все глубже, и вот наконец из нее пошел гной. Желтовато-белый, но попадались в нем крупные зеленые сгустки, и все это было очень похоже на сопли. Короче, кошмар какой-то!.. Но когда она добралась до легкого, вонь стала просто невыносимой. Наверное, в тысячу раз хуже, чем во Франции во время газовой атаки.

Джек судорожно и со свистом втягивал воздух. В горле у него клокотало, те же звуки доносились и из легкого.

— Тебе лучше поспешить, — заметил Джонни. — У него утечка, как в воздушном насосе.

— Без тебя знаю, — огрызнулась Крольчиха. — Пуля засела в легком. А ну-ка, держи его крепче, красавчик!

Вообще-то Джек не слишком сильно брыкался. Здорово ослаб за последнее время. И посвистывание становилось все тише и тише. В комнате было чудовищно жарко — из-за расставленных вокруг постели керосиновых ламп. К тому же они нещадно коптили, и эта вонь смешивалась со страшным запахом гангрены. Надо было открыть окно перед тем, как начинать операцию, но мы не догадались это сделать и теперь в любом случае было уже поздно.

Крольчиха запаслась целым набором щипчиков, но ей никак не удавалось ввести их в рану.

— Мать твою! — выругалась она, отшвырнула щипцы, а потом запустила в кровавую рану всю пятерню и стала шарить там. И вот наконец нашла пулю, подцепила ее, выдернула и бросила на пол. Джонни наклонился, чтобы поднять, но она строго заметила: — Успеешь забрать сувенир, красавчик. Лучше держи своего дружка, и крепче!

Она принялась запихивать в рану марлю.

Джонни приподнял край кухонного полотенца, заглянул под него.

— Успели как раз вовремя, — с ухмылкой заметил он. — Старина Ред Гамильтон уже стал синеть.

За окном послышался шорох шин, подъехала какая-то машина. Вполне возможно, что копы, но тут уж мы ничего не могли поделать.

— А ну-ка, нажми хорошенько, — сказала она мне и показала на дырку с торчащей из нее марлей. — Гладильщица из меня никакая, да и швея тоже, но все же попробую подштопать парнишку.

Мне страшно не хотелось прикасаться к ране, но делать было нечего, пришлось повиноваться. Я надавил на края раны, из нее вытекло еще немного гноя, на сей раз — более водянистого. Тут желудок у меня начало выворачивать наизнанку, и я рыгнул несколько раз. Просто не мог сдержаться.

— Кончай, — сказала она. — Коли считаешь себя мужчиной, способным спустить курок и проделать в человеке дырку, должен и с дыркой уметь обращаться, — и принялась зашивать рану длинными стежками крест-накрест, проталкивая иглу в распухшую плоть. После первых двух я отвел глаза — просто не в силах был смотреть.

— Спасибо тебе, — сказал Джонни, когда она закончила. — И еще хочу, чтоб ты знала, я у тебя в вечном долгу.

— Рано радуешься, — заметила она. — И одного шанса против двадцати не дала бы, что он выкарабкается.

— Он выкарабкается обязательно, вот увидишь, — сказал Джонни.

* * *

Тут в комнату ввалились Док и Волни. За ними маячил еще один член банды, Бастер Дэггз, или Дрэггз, точно теперь не помню. Тем не менее именно он бегал звонить по телефону на станции автосервиса, и ему сообщили, что феды вовсю шуруют в Чикаго, гребут всех подряд, кто, как им кажется, мог бы иметь отношение к похищению Бремера — последнему крупному делу банды Баркера. В числе арестованных оказались: Джон Дж. (Босс) Маклафин, у которого были свои люди в среде виднейших чикагских политиков, а также доктор Джозеф Моран по прозвищу Плакса.

— Моран сдаст федам это местечко, — сказал Волни. — Ему это раз плюнуть.

— Может, это вообще вранье, — заметил Джонни. Джек лежал без сознания. Рыжие пряди разметались по подушке и напоминали кусочки мелко скрученной проволоки.

— Ты не хочешь верить, не надо, никто тебя не заставляет, — сказал Бастер. — Мне сообщил это Тимми О'Ши, лично.

— А кто такой этот Тимми О'Ши? Шестерка у Попа? — презрительно заметил Джонни.

— Он племянник Морана, — ответил Док, закрывая тем самым тему.

— Знаю, о чем ты думаешь, красавчик, — сказала Джонни Крольчиха. — Но только зря. Если посадить этого парня в машину и везти в Сент-Пол объездными путями, где не дороги, а сплошь кочки да ухабы, он к утру Богу душу отдаст.

— Вполне можете оставить его здесь, — заметил Волни. — Приедут копы, они о нем и позаботятся.

Джонни сидел в кресле, пот градом катился по лицу. Он выглядел страшно усталым, но улыбался. Джонни всегда улыбался.

— Да уж позаботятся, это точно, — выдавил он. — Но только ни в какую больницу они его не повезут. Скорее всего положат подушку на лицо и сядут на нее. — Тут я вздрогнул, вы наверняка догадываетесь почему.

— Что ж, вам решать, — сказал Бастер. — Потому как к рассвету они непременно окружат эту забегаловку. Лично я собираюсь рвать когти.

— Да, поезжайте все, — сказал Джонни. — Это и к тебе относится, Гомер. А я останусь здесь, с Джеком.

— Ну уж нет, черта с два, — сказал Док. — Я тоже остаюсь.

— И то правда. Почему бы нет? — кивнул Волни Дэвис.

Бастер Дэггз, или Дрэггз, посмотрел на них, как смотрят на сумасшедших. И знаете что? Лично меня это ничуть не удивило. Уж кому, как не мне, было знать, каким воздействием на людей обладал наш Джонни.

— Я тоже остаюсь, — сказал я.

— А я сматываюсь, — сказал Бастер.

— Вот и славненько, — заметил Док. — Заодно заберешь с собой Крольчиху.

— Да ну вас к чертям собачьим! — огрызнулась Крольчиха. — Лично я как раз собиралась сварганить чего-нибудь пожрать.

— Совсем, что ли, сбрендила? — спросил ее Док. — Какая еще жратва? На дворе час ночи, и лапы у тебя по локоть в крови.

— Да мне плевать, сколько там сейчас времени, а кровь можно смыть, — сказала она. — Сейчас сварганю вам, мальчики, самый роскошный завтрак в жизни — яйца, бекон, соус, поджаристые такие булочки с хрустящей корочкой.

— Я люблю тебя! Выходи за меня замуж! — сказал Джонни, и мы дружно расхохотались.

— Ладно, — проворчал Бастер. — Раз обещан такой завтрак, я что, рыжий, что ли? Я тоже остаюсь, ненадолго.

Вот так и получилось, что мы остались в том фермерском доме на задворках Авроры. Остались и были готовы умереть ради парня, который — причем не важно, нравилось это Джонни или нет — был уже одной ногой в могиле. Мы забаррикадировали входную дверь диваном и креслами, а черный ход — газовой плитой, которая все равно не работала. Зато дровяная печь еще как работала! Мы с Джонни принесли из «форда» автоматы, Док достал с чердака несколько пушек. И еще — целый ящик гранат, миномет и ящик снарядов к этому самому миномету. Готов побиться об заклад: у армейских частей, стоявших в тех краях, не было такого вооружения! Ха-ха-ха!

— Лично мне плевать, сколько у нас этого добра! — проворчал Док. — Главное, что этот сучий потрох Мелвин Первис с ними, вот что меня угнетает.

К этому времени Крольчиха успела накрыть на стол, время еще раннее, но фермеры встают и завтракают еще засветло. Ели мы по очереди, двое постоянно вели наблюдение за подъездом к дому. Один раз Бастер поднял тревогу, и все разбежались по своим местам, но тревога оказалась ложной — просто по дороге проехал грузовик с молоком. А копы так и не явились. Можете считать, что информация была ложной. Но лично я приписываю это удачливости Джонни.

Джеку тем временем становилось все хуже. К середине следующего дня даже Джонни, наверное, стало ясно, что дружку его долго не протянуть, но он предпочитал помалкивать об этом. Лично мне было жалко ту женщину. Крольчиха увидела, как между крупными черными стежками на ране снова просачивается гной, и заплакала. Сидела и лила слезы. Точно знала Джека Гамильтона всю свою жизнь.

— Не переживай, — сказал ей Джонни. — Не убивайся так, красотка! Ты сделала все, что могла. И потом, может, он еще выкрутится.

— А все потому, что я доставала эту чертову пулю пальцами! — всхлипнула Крольчиха. — Не надо было этого делать. Уж мне лучше знать.

Ничего подобного, — встрял я. — Дело совсем не в том. Дело в гангрене. Гангрена, она уже была там.

Много ты понимаешь! — огрызнулся Джонни и гневно сверкнул глазами. — Инфекция, возможно, но только не гангрена. И уж тем более сейчас никакой гангрены у него нет.

Как же, как же, подумал я. Да у него был гнойный запах этой самой гангрены. Но что мы могли поделать?..

Джонни все еще не сводил с меня сердитых глаз. «Помнишь, как Гарри называл тебя еще тогда, в Пендлтоне?»

Я кивнул. Гарри Пирпонт и Джонни всегда были закадычными дружками, а вот я Гарри никогда не нравился. Если б не Джонни, он бы никогда не взял меня в банду, а ведь с самого начала, если вы помните, это была банда Гарри Пирпонта. Гарри считал меня дураком. Еще одна вещь, которую никогда не признавал Джонни, даже отказывался это обсуждать. Джонни хотел, чтобы все были друзьями.

Хочу, чтоб ты пошел и заарканил несколько тварей, но только покрупнее. Самых жирных, визгливых и зловредных, — сказал мне Джонни. — Ну, помнишь, как тогт да, в Пендлтоне. — Как только он попросил меня об этом, я сразу понял: теперь и до него наконец дошло, что Джеку кранты.

Мальчик-Муха — так прозвал меня Гарри Пирпонт в исправительной тюрьме Пендлтон, еще в ту пору, когда все мы были мальчишками. И где я плакал по ночам, закрыв голову подушкой, чтобы не услышали охранники.

Что ж, с тех пор немало воды утекло, а Гарри кончил дни на электрическом стуле в тюрьме штага Огайо, так что не один я, как выяснилось, был дураком.

Крольчиха хлопотала на кухне, готовила обед, резала овощи. На плите что-то кипело в горшочке. Я спросил, не найдется ли у нее нитки, на что она ответила, что мне, черт возьми, прекрасно известно, нитки у нее имеются, разве я сам не стоял рядом и не видел, чем именно она зашивает моего дружка? Не спорю, ответил я, но только то были черные нитки, а мне нужны белые. С полдюжины кусков, примерно вот такой длины. И я растопырил пальцы ладони дюймов на восемь. Тут ей понадобилось знать, для чего мне они. На что я ответил, что если ей так интересно, может подойти вон к тому окну, над раковиной, и посмотреть.

— Да оттуда ни хрена не видать, кроме сортира, — сказала она. — И знаете, мне совсем не интересно смотреть, как вы справляете личную нужду, мистер Ван Митер, — язвительно добавила она.

На двери в кладовую у нее висела сумочка. Она порылась в ней, достала моток белых ниток и отрезала мне шесть кусков. Я сердечно поблагодарил Крольчиху, а потом спросил, не найдется ли у нее пластыря. Пластырь нашелся — она достала его из ящика буфета и объяснила, что держит здесь потому, что постоянно режет пальцы. Я взял пластырь и вышел на улицу.

* * *

В исправительную тюрьму Пендлтон я попал за то, что воровал кошельки в поездах на Нью-Йоркской центральной железной дороге. С тем же «диагнозом» угодил туда и Чарли Мэкли — мир, как говорится, тесен. Ха! Власти стремились занять плохих парней каким-то делом, и исправительная тюрьма Пендлтон, штат Индиана, была забита под завязку. Там имелась прачечная, плотницкая мастерская, а также целая фабрика по пошиву одежды, где заключенные шили штаны и рубашки, в основном для охранников и прочих сотрудников пенитенциарной системы штата Индиана. Кое-кто из ребят называл это портковым ателье, другие — просто дерьмовым. Там я и познакомился с Джонни и Гарри Пирпонтом. У Гарри и Джонни никогда не возникало проблем с выполнением плана, мне же всякий раз не хватало десяти рубах или пяти пар штанов, и в наказание меня заставляли стоять на циновке. Охранники считали, что все это потому, что я постоянно валяю дурака, Гарри думал то же самое. Но истинная причина крылась в том, что я был нерасторопен и неуклюж, и Джонни это понимал. С этого-то всё и началось.

Если заключенный не выполнял плана, его на весь следующий день отправляли в будку для охранников, где на полу была постелена тростниковая циновка размером два квадратных фута. Заключенному полагалось снять с себя все, кроме носков, и простоять на этой циновке весь день. Стоило хоть раз сойти с нее, и ты получал плеткой по заднице. Стоило сойти дважды — ты получал уже нешуточную взбучку, когда один из охранников держал тебя, а другой метелил почем зря. Стоило сойти в третий раз — и тебя на неделю отправляли в одиночную камеру. Разрешалось пить воду, сколько хочешь, от пуза, но в том-то и заключалась главная подлость — в туалет водили только один раз в день. А если тебя заставали стоящим на циновке и писающим прямо на нее, ты получал такую взбучку, что небо казалось с овчинку, после чего тебя бросали в яму.

Все это было страшно утомительно и скучно. Скучно в Пендлтоне, скучно в Мичиган-Сити, в тюрьме для взрослых ребят. И заключенные пытались хоть как-то разнообразить свое существование. Кто-то рассказывал разные байки. Кто-то пел. Другие составляли списки женщин, которых собирались трахнуть, выйдя на свободу.

Что касается меня, так я научился ловить арканом мух.

* * *

Лучшего места, чем сортир, для ловли мух не сыскать. Я занял боевой пост у двери и принялся делать петли на нитках, которые дала мне Крольчиха. После этого оставалось только ждать. И не шевелиться, чтобы не спугнуть добычу. Всему этому я научился во время долгих стояний на циновке. Такие навыки не забываются.

Ждать пришлось недолго. В начале мая мух появляется предостаточно, причем они еще достаточно сонные, а потому двигаются медленно. И любой, кто думает, что заарканить муху или слепня с помощью лассо невозможно… что ж, считайте, как хотите, можете для разнообразия заарканить комара.

После трех попыток я наконец добыл первую. Это еще цветочки; иногда, стоя на циновке, я проводил полдня, прежде чем удавалось заарканить хотя бы одну. А после этого добыча так и пошла косяком. Крольчиха крикнула из окна:

— Эй, чем это ты там занимаешься, черт бы тебя побрал? Колдуешь, что ли?

Издали это вполне могло показаться колдовством. Можете вообразить, как это выглядело с расстояния, скажем, двадцати ярдов: стоит у сортира мужчина и забрасывает лассо из тоненькой нитки — издали ее даже не видно, — и вместо того чтобы упасть на землю, нитка зависает в воздухе! А все потому, что в петлю попался солидных размеров слепень. Джонни бы наверняка увидел, но в том, что касается остроты зрения, никто не мог тягаться с нашим Джонни, даже Крольчиха.

Я потянул за свободный конец нитки и прилепил ее к дверной ручке сортира с помощью пластыря. Затем начал охотиться за следующей мухой. А потом — еще за одной. Из дома вышла снедаемая любопытством Крольчиха. Я разрешил ей остаться, но только предупредил, чтобы вела себя тихо. И она старалась вести себя тихо, но не очень-то получалось; в результате я сказал, что она распугала мне всю добычу, и велел убираться, откуда пришла.

У сортира я проторчал часа полтора — достаточно долго, чтобы уже не чувствовать запаха. Похолодало, и мухи стали совсем вялыми. В общей сложности удалось поймать пять. По меркам Пендлтона, это считалось бы целым стадом, но лично я считаю такое сравнение неуместным. Ведь там далеко не всякому ловцу мух удавалось занять столь выгодную позицию, возле сортира. Как бы там ни было, но охоту пришлось прекратить, холод разогнал всех мух в округе.

Я медленно прошел через кухню, Док, Волни и Крольчиха хлопали в ладоши и хохотали. Спальня Джека находилась в глубине дома, и там было темно. Именно поэтому я и попросил белые нитки, а не черные. Наверное, в тот момент я походил на человека, несущего связку невидимых воздушных шаров на ниточках. За тем разве что исключением, что мухи громко жужжали. Небось недоумевали и возмущались, бедняжки, что же такое с ними произошло.

— Провалиться мне на этом самом месте! — воскликнул Док Баркер. — Нет, правда, Гомер! Где ты этому научился?

— В исправительной тюрьме Пендлтон, — сказал я.

— И кто тебе показал эту хохму?

— Да никто, — ответил я. — Просто попробовал раз и получилось.

— Но почему нитки у них не спутались? — спросил Волни. Глаза у него были круглыми, как виноградины. И мне почему-то стало страшно приятно.

— Без понятия, — ответил я. — Просто каждая муха летает в своем пространстве, их пути никогда не пересекаются. Загадка природы.

— Гомер! — заорал из соседней комнаты Джонни. — Если твари на поводке, тащи их сюда! Самое время.

Я прошел через кухню, слегка подергивая за ниточки, как бы давая тем самым мухам понять, кто здесь теперь хозяин положения. Крольчиха придержала меня за руку.

— Твой дружок уходит, — сказала она. — И твой другой дружок просто сходит от этого с ума. Потом ему, конечно, станет легче, но теперь он плох, совсем плох. Даже опасен.

Мне и без нее было это известно. Ведь Джонни привык всегда добиваться того, чего ему хотелось по-настоящему. А на этот раз не вышло.

Джек полулежал на подушках, и хоть лицо у него было белым-бело, как бумага, сразу было видно, что он в сознании. Перед смертью с людьми такое случается.

— Гомер! — сказал он и весь так и просветлел. А потом увидел мух и засмеялся. То был какой-то странный, нехороший, визгливый и сиплый смех, который тут же перешел в кашель. И Джек кашлял и смеялся одновременно. Изо рта у него пошла кровь, и несколько капель брызнуло на мои нитки. — Прямо как в Мичиган-Сити! — крикнул он и хлопнул себя по ляжке. По подбородку бежала уже целая струйка крови, стекала на майку. — Как в старые добрые времена! — И он зашелся в приступе кашля.

На Джонни было страшно смотреть. По его глазам я понял: он хотел, чтобы я побыстрее убрался из комнаты, иначе Джек просто задохнется в своем кашле. И в то же время он понимал, что это — ерунда, что Джеку все равно суждено умереть, так пусть лучше он умрет счастливым и смеющимся, глазеющим на стайку пойманных у сортира мух. Чему быть, того не миновать.

— Джек, — сказал я, — ты давай это, потише, что ли…

— Да я теперь в полном порядке, — усмехаясь и сипя, пробормотал он. — А ну, дай-ка их сюда поближе! Подойди, чтоб я мог получше рассмотреть. — Но едва он успел сказать это, как снова захлебнулся в кашле. Согнулся, подтянул к животу колени, и изо рта на простыни хлынул целый поток крови.

Я покосился на Джонни, тот кивнул. И поманил меня к себе. Я медленно направился к нему, сжимая в руке пучок ниток, плавающих в полутьме, точно тонкие белые черточки. Видно, Джек тоже понимал, что настал его последний час.

— Отпусти их, — еле слышно прохрипел он. Я едва разобрал эти два слова. — Помню…

И я повиновался. Разжал пальцы. Секунду-другую нитки оставались слипшимися внизу — видно, оттого, что пальцы у меня вспотели, — затем разлетелись в разные стороны. И тут я вдруг почему-то вспомнил, как Джек стоял на улице после ограбления банка в Мейсон-Сити. Палил из автомата и прикрывал меня, Джонни и Лестера, а мы волокли заложников к машине в надежде удрать вместе с ними. Вокруг Джека так и свистели пули, одна зацепила его, но в тот момент он выглядел так, словно будет жить вечно. Теперь же лежал на окровавленной простыне, подтянув колени к животу.

— Вы только посмотрите на них, — еле слышно прошептал он. Белые нитки так и порхали в воздухе.

— Это еще не все, дружище! — воскликнул Джонни. — Смотри! — Он шагнул к двери, ведущей на кухню, резко развернулся и отвесил поклон. Он улыбался во весь рот, но то была самая грустная улыбка из всех, что мне доводилось видеть. Просто все мы из кожи лезли вон, чтобы напоследок развеселить нашего умирающего товарища.

Чем еще мы могли ему помочь? Больше ничем. — Помнишь, как я ходил на руках в швейной мастерской?

— Еще бы не помнить. Только не забудь вступительную речь! — сказал Джек.

— Леди и джентльмены! — провозгласил Джонни. — А теперь на арене клоун! Поприветствуем Джона Герберта Диллинджера! — Он с особым нажимом произносил «дж», как некогда произносил его старик. Как делал он сам, прежде чем стать знаменитостью. Затем хлопнул в ладоши и встал на руки. Да у самого Бастера Крэбба не вышло бы лучше! Штанины задрались до колен, открыли носки и лодыжки. Из карманов высыпалась мелочь, монеты со звоном разлетелись по полу. И он зашагал на руках по половицам, смешно прихрамывая и громко напевая: — Тра-ля-ля-пам-пам! — Тут из кармана выпали ключи от украденного «форда». Джек хохотал и хрипел, точно у него был грипп, а вся наша честная компания — Док, Баркер, Крольчиха и Волни — столпилась в дверях и тоже ржала, как лошади. Прямо лопались от смеха. Крольчиха громко захлопала в ладоши и закричала: «Браво! Бис! Бис!» Над головой у меня продолжали плавать в воздухе белые ниточки, разлетаясь все дальше и дальше друг от друга. Я тоже смеялся, а потом вдруг увидел, что сейчас может случиться, и перестал.

— Джонни! — крикнул я. — Пистолет, Джонни! Следи за пистолетом!

Чертов пистолет 38-го калибра, который он всегда держал за поясом брюк. Он стал вываливаться.

— Чего? — недоуменно спросил Джонни, и в ту же секунду пушка вывалилась на пол, на ключи от машины, и грянул выстрел. Револьвер 38-го калибра — не самая мощная и громкая пушка в мире, но здесь, в спальне, выстрел показался просто оглушительным. А вспышка — яркой, как молния. Док взвыл, Крольчиха взвизгнула. Джонни не сказал ничего, просто сделал сальто-мортале и упал лицом вниз, едва не задев ступнями ножки кровати, на которой умирал Джек Гамильтон. И лежал неподвижно. Я бросился к нему, отбрасывая липнущие к лицу белые нити.

Сперва мне показалось, что он мертв, потому что, когда мы его перевернули, все лицо у него было залито кровью. А потом он вдруг сел. Оттер лицо ладонью, увидел на ней кровь, взглянул на меня.

— Черт побери, Гомер! Выходит, я застрелился, что ли? — спросил Джонни.

— Я уж испугался, что да, — ответил я.

— Посмотри, что там?

Но не успел я шевельнуться, как Крольчиха оттолкнула меня и принялась вытирать Джонни лицо краем белого фартука. Потом внимательно посмотрела на него секунду-другую и сказала:

— Ты в порядке. Просто царапина. — Лишь позже, когда она обработала рану йодом, выяснилось, что то была не одна царапина, а сразу две. Пуля прошила кожу над губой с правой стороны, пролетела еще дюйма два и царапнула скулу прямо под глазом. После чего благополучно вошла в потолок. Но при этом по пути к потолку умудрилась пришить одну из мух. Понимаю, в это трудно поверить, но, честное слово, так оно и было. Муха валялась на полу в кучке спутанных ниток, и остались от нее лишь две тонкие черные ножки.

— Джонни? — нерешительно произнес Док. — Боюсь, у меня для тебя плохие новости, дружище. — Продолжать не было нужды, и без того всем было ясно, что он имел в виду. Джек по-прежнему сидел на кровати, только голова у него свесилась и волосы касались простыни на коленях. Пока мы занимались раненым Джонни, Джек умер.

* * *

Док посоветовал похоронить тело в карьере по добыче гравия, он находился примерно в двух милях за городской линией. Под раковиной нашлась бутылка щелока, и Крольчиха пожертвовала ее нам.

— Надеюсь, знаете, как обращаться с этой дрянью, ребята? — спросила она.

— Само собой, — ответил Джонни. Над верхней губой у него красовался пластырь, позднее на этом месте усы так никогда уже и не будут расти. Голос звучал как-то безжизненно, и он избегал встречаться со мной взглядом.

— Ты уж присмотри, Гомер, чтоб он сделал все как следует, — сказала мне Крольчиха. И указала пальцем в сторону спальни, где на кровати лежал Джек, обернутый окровавленными простынями. — Потому как если его найдут и опознают прежде, чем вы успеете смыться, сам понимаешь, это сильно осложнит вам жизнь. И нам тоже, как пить дать.

— Ты согласилась приютить нас, когда все давали от ворот поворот, — сказал ей Джонни. — И никогда об этом не пожалеешь, клянусь.

Она ему улыбнулась. Женщины всегда западали на нашего Джонни. Я думал, что эта будет исключением, уж больно деловая, но понял, что ошибся. А деловой была, наверное, просто потому, что больше нечем взять, наружностью не вышла. Да и потом, когда в дом вваливается орава вооруженных парней вроде нас, любая разумная женщина постарается вести себя осторожнее, чтобы, не дай Бог, между ними не возникло какого раздора.

— Нас уже тут не будет, когда вы вернетесь, — сказал Волни. — Мамочка все толкует о Флориде, положила глаз на одно местечко в Лейн-Вейр…

— Заткнись, Вол, — осадил его Док. Да еще ткнул кулаком в плечо.

— Как бы там ни было, мы сматываем удочки, — сказал Волни, потирая плечо. — И вам советую. Так что сразу забирайте свое барахло и назад можете сюда не возвращаться. Мало ли что, обстановка, мать ее, меняется быстро.

— Ладно, — кивнул Джонни.

— По крайней мере он умер счастливым, — заметил Волни. — Умер смеясь.

Я промолчал. До меня только сейчас начало доходить, что Ред Гамильтон, мой старый приятель, действительно умер. И мне стало невыносимо грустно. Я решил не думать об этом и стал думать, как пуля зацепила Джонни (да еще умудрилась при этом прихлопнуть муху), в надежде, что это меня развеселит. Но не помогало. Даже наоборот, только хуже стало.

Док пожал руку мне, потом — Джонни. Он был бледен и смотрел мрачно.

— Честно скажу, сам не понимаю, как мы дошли до жизни такой, — сказал он. — Когда был мальчишкой, единственное, о чем мечтал, так это стать инженером-железнодорожником.

— Я вот что тебе скажу, — заметил Джонни. — Нечего на эту тему переживать. Что Бог ни делает — все к лучшему. Потому как ему виднее.

* * *

И вот мы везем Джека в последний путь. Затолкали его, завернутого в окровавленные простыни, на заднее сиденье украденного «форда». Джонни повел машину к самому дальнему краю карьера, она так и подскакивала на ухабах и камнях. Нет, что касается езды по бездорожью, то лично я предпочитаю не «форд», а джип, точно вам говорю. Затем он выключил мотор и дотронулся до пластыря на верхней губе. И сказал:

— Знаешь, Гомер, шкурой чувствую, кончилось сегодня мое везение. Скоро меня возьмут.

— Не надо так говорить, — сказал я.

— Почему? Ведь это правда.

Небо над головой было белесым, сгущались дождевые тучи. Представляю, во что превратятся дороги между Авророй и Чикаго — сплошное море разливанное. (Джонни решил, что мы должны вернуться в Чикаго, потому как феды наверняка будут ждать нас в Сент-Поле.) Громко каркали вороны. Кроме их крика да тихого пощелкивания остывающего мотора, ничего больше не было слышно. Я смотрел в зеркало и видел на заднем сиденье тело в простынях. Выпуклости в тех местах, где находились колени и локти, засохшие пятна крови там, где она хлынула у него изо рта, когда он зашелся в приступе кашля и смеха. И умер.

— Ты только посмотри, Гомер, — сказал Джонни. И указал на револьвер 38-го калибра, снова заткнутый за пояс брюк. А потом дотронулся кончиками пальцев до кольца с ключами, принадлежавшими мистеру Фрэнсису. Кроме ключа зажигания от «форда», на нем болтались четыре или пять ключей. И еще — этот дурацкий брелок, кроличья лапка. — Пушка выпала, и спусковой крючок за нее зацепился, — сказал он. — Вот она и выстрелила, от талисмана на счастье. А значит, и мое везение подошло к концу. Давай помоги мне.

И вот мы вдвоем подтащили Джека к обрыву. Потом Джонни достал бутылку с щелочью. На этикетке красовался большой коричневый череп со скрещенными костями.

Джонни опустился на колени и отдернул простыню.

— Сними с него кольца, — сказал он, и я стянул их с пальцев трупа. Джонни сунул кольца в карман. Позже в Калумет-Сити мы выручили за них сорок пять долларов, хотя Джонни клялся и божился, что в одном, самом маленьком, был настоящий бриллиант.

— Теперь разогни ему руки.

Я повиновался, и Джонни вылил на каждый палец по несколько капель щелочи. Теперь его отпечатки уже не подлежали опознанию. Затем он наклонился и поцеловал Джека в лоб.

— До смерти не хочется делать этого, Ред, — сказал он. — Но знаю, и ты сделал бы то же для меня, окажись я на твоем месте.

И он вылил щелочь на лоб, щеки и рот Джека Гамильтона. Когда едкий раствор начал пожирать сомкнутые веки, я не выдержал и отвернулся. Разумеется, все эти наши старания пошли псу под хвост. Тело нашел фермер, приехавший к карьеру за гравием. Стая бродячих собак разбросала камни, которыми мы завалили тело, и проклятые псы объели все, что осталось от лица и рук Джека. Но шрамов на останках вполне хватило, чтобы фараоны опознали в покойном Джека Гамильтона.

Джонни оказался прав, везению его наступил конец. С того момента каждый его шаг был неверным и лишь приближал роковой вечер, когда Первис со своими головорезами с бляхами достали его у кинотеатра «Биограф». Может, именно в день смерти и похорон Джека он, разуверившись в своей удаче, внутренне сдался? Лично мне хотелось бы думать, что это не так. Ведь Первис твердо вознамерился прикончить его при любых обстоятельствах. Именно по этой причине феды не сообщили чикагским копам, что Джонни в городе.

* * *

Никогда не забуду, как смеялся Джек, когда я принес ему мух на ниточках. Славным он был парнем, ничего не скажешь. Да все они по большей части были хорошими ребятами, просто выбрали себе не ту работу. А Джонни, так и вовсе лучшим из всех. Не было на свете более преданного друга. Вместе с ним мы ограбили еще один банк, «Мерчэнтс нэшнл», что в Саут-Бенд, штат Индиана. С нами был Лестер Нельсон, осуществлял прикрытие. Так вот, когда мы удирали из города, в погоню за нами пустились все фараоны Индианы, но нам тем не менее удалось смыться. И все ради чего? Мы рассчитывали взять не меньше ста кусков — вполне достаточно, чтобы умотать в Мексику и жить там на эти бабки, как короли. А взяли вместо этого всего двадцать жалких кусков, да и те сплошь двадцатицентовиками и грязными долларовыми бумажками.

Господь Бог знает, что делает, потому как ему виднее. Так сказал на прощание Джонни Доку Баркеру. Я рос и воспитывался как христианин — правда, признаю, потом оступился и пошел кривой дорожкой. Но твердо верю: у каждого своя судьба, и это правильно. А в глазах Господа Бога все мы не больше чем мухи на ниточках. И единственное, что имеет значение, — сколько света вы излучаете на жизненном пути. Последний раз я видел Джонни Диллинджера в Чикаго, он смеялся какой-то моей шутке. И мне приятно это воспоминание.

* * *

Мальчишкой я упивался байками о жизни гангстеров эпохи Великой депрессии, возможно, интерес этот был подогрет замечательным фильмом Артура Пенна «Бонни и Клайд». Весной 2000 года я перечитал книгу Джона Толанда «Дни Диллинджера», и меня страшно растрогала история, как подручный Диллинджера, Гомер Ван Митер, сидя в исправительной тюрьме Пендлтон, научился ловить мух на ниточку. Мучительная смерть Джека Гамильтона по прозвищу Ред — достоверный факт. История о том, что произошло в доме Дока Баркера, чистой воды вымысел… Или миф, если вы предпочитаете это слово. Лично я предпочитаю.