У меня есть два заветных желания. Одно из них — написать когда-нибудь роман, так написать, чтобы меня забросали поносными анонимками, если в последней главе главный герой умрет в страшных судорогах или будет страдать от болезни Паркинсона.

По этим меркам «Протокол» удался не вполне. Пожалуй, книга грешит излишней серьезностью и многословием, стиль чересчур вычурный, а язык являет собой нечто среднее между сугубым реализмом и выспренностью a la календарь-справочник.

И все-таки я не теряю надежды создать со временем подлинно эффективный роман: что-нибудь в духе гениального Конан Дойла, что-нибудь не на потребу веристскому вкусу читающей публики — в смысле глубины психологического анализа и иллюстративности, — но обращенное к ее чувствам.

Думаю, тут полно непаханой земли, неоглядных пространств вечной мерзлоты, что пролегают между автором и читателем. Исследовать «целину» следует с открытым сердцем, с юмором, простодушно и естественно, не цепляясь за достоверность. В определенный момент между рассказчиком и слушателем возникает и обретает форму доверие. Возможно, такой момент — главное в «активном» романе: у автора есть обязательства по отношению к читателям, он вставляет в текст забавные и трогательные детали, и тогда любая девушка заполняет восторженными или удивленными «ага» и «ого» пробелы между строчками, как делают, разглядывая карикатуру, комикс или читая роман с продолжением в дешевой газетенке.

Думаю, писать и общаться — значит уметь заставить кого угодно поверить во что угодно. Пробить брешь в безразличии публики может только бесконечная череда нескромных деталей.

А. Как-то раз, один разок, знойным летним днем, сидел у открытого окна человек; был он, этот парень, несуразно большой, сутуловатый, и звали его Адам; Адам Полло. С видом попрошайки искал он повсюду солнечные пятна, мог сидеть часами, почти не двигаясь, в углах у стен. Он никогда не знал, куда девать руки, и обычно они просто висели вдоль тела, но не касались его. Было в нем что-то от больного зверя, из тех матерых, что хоронятся в норах, затаясь, чутко стерегут опасность, надвигающуюся сверху, с земли, и прячутся в своей шкуре так, что, кажется, только шкура одна у них и есть. Он лежал в шезлонге у открытого окна, голый по пояс, босой, с непокрытой головой, в диагонали неба. На нем были только бежевые полотняные брюки, линялые, в пятнах пота, с закатанными до колен штанинами.

Лучи били ему прямо в лицо, но не отражались: желтизна тотчас целиком впитывалась влажной кожей, не оставляя ни единой искорки, ни малейшего блика. Он об этом догадывался и не шевелился, только время от времени подносил к губам сигарету и втягивал в себя дым.

Когда докуренная сигарета обожгла ему большой и указательный пальцы, он достал из кармана брюк носовой платок и тщательно, будто напоказ, вытер грудь, плечи, шею и подмышки. Лишенная защищавшей ее тонкой пленки испарины, кожа ярко заблестела, зарделась от света. Адам встал и быстро отступил в глубь комнаты, в тень; из кипы одеял на полу он выудил старенькую рубашку, ситцевую или саржевую, а может, коленкоровую, встряхнул и надел ее. Когда он наклонился, прореха на спине, точно между лопатками, характерно округлилась, расширившись до размера монеты и на минуту открыв три острых позвонка, которые двигались под туго натянутой кожей, точно когти под упругой мембраной.

Даже не застегнувшись, Адам достал из-под одеял нечто, похожее на тетрадь — школьную, в желтой обложке: на первой странице, наверху, он когда-то написал три слова, какими обычно начинают письма, моя дорогая Мишель, потом вернулся и снова сел у окна, защищенный от солнечных лучей липнувшей к бокам тканью. Положив тетрадь на колени, он открыл ее, перелистал исписанные убористым почерком страницы, достал из кармана шариковую ручку и прочел,

В. Он пришел на пляж. Устроился на гальке — слева, в самом конце, рядом с грудой камней и кучей водорослей, облюбованных навозными мухами. Он искупался и теперь полулежал, опираясь на локти, так, чтобы между мокрой спиной и землей оставалось пространство для проветривания. Кожа у него обгорела, но была не медной, а ярко-красной, что плохо сочеталось с ядовито-голубыми плавками. Издалека его можно было принять за американского туриста, но только издалека — американцы не бывают такими чумазыми, не носят таких длинных волос и не подстригают бороду тупыми ножницами. Голову Адам опустил на грудь, лицо выражало полнейшее ко всему безразличие.

Его локти стояли симметрично друг другу на полотенце, но нижняя часть тела касалась гальки, и волосатые ноги были облеплены мелкой грязной крошкой. Лежа в этой позе, он почти не видел моря, его взгляд упирался в щебеночную, веками не мытую стенку, которую люди и животные обильно поливали нечистотами, так что вид она имела на редкость омерзительный. Пляж был забит людьми (Адам находился на юго-восточной его оконечности), мужчины, женщины и дети бродили, спали или кричали на разные голоса.

Адам подремал — не очень долго; потом решил прогуляться, найти тенистый уголок. Он думал пробыть на пляже до двух дня, а на часах было только двенадцать тридцать.

Вообще-то время он проводил очень даже неплохо: жарко, все шумы затихают один за другим, воздух становится все гуще и превращается в облако. Можно было вообразить, что ты окуклился в воздушной яме, под нагромождением земли, воды и неба.

Адаму нравилось рассматривать пеструю толпу в правой части пляжа: все эти люди о чем-то болтали и не выглядели такими уж страшными. Казалось, он знал их по именам, а то, что они находились так близко, словно бы делало их родственниками семьи Полло; во всяком случае, имелись признаки общего предка, едва уловимые негроидные черты какого-нибудь давно исчезнувшего амерантропа. Некоторые спящие женщины выглядели весьма привлекательно: их разомлевшие, зарывшиеся в серую гальку тела приобретали мягкие растительные очертания.

Иногда они переворачивались на полотенцах, их груди колыхались, шеи вытягивались под тяжестью затылков. Дети были совсем другими, они напоминали серьезных гномиков, играли у кромки воды, строили из гальки горки и крепости. Двое или трое, слишком маленькие, чтобы участвовать в общей игре, то и дело пронзительно вскрикивали, а остальные детишки воспринимали эти звуки как магические заклинания, помогающие в работе.

Адам рассеянно наблюдал за детьми, словно между ним и этими существами с их гомоном и шумом не существовало никакой логической связи и каждое ощущение измученного тела превращало его в чудовищное, переполненное болью существо, в котором жизненное знание есть нервное осознание материи. Все это, конечно, имело легендарную историю, которую можно было изобрести тысячу раз подряд, ни разу не допустив ошибки.

В воздухе летали плоские мухи и микроскопические частички пыли, садившиеся на гальку или двигавшиеся параллельно земле. Здесь тоже невозможно было обмануться. Следовало выбрать наугад один из камешков и мысленно направить на него какое-нибудь желание.

«Я брошу его на апельсиновую корку, что плавает в волнах».

Или обнять взглядом все пространство пейзажа, бескрайнего, состоящего из ямок и горок, мысов и бухт, деревьев и колодцев, из да и нет, из воды и воздуха. И почувствовать себя отпечатавшимся в земле, под солнцем, истинным центром куда более нейтральных веществ.

Он лежал неподвижно, хотя моментами ему исступленно хотелось пошевелиться; лежал, чувствуя спиной и затылком неровность камня, его живот был так напряжен, что мог в любой момент лопнуть. То ли от усталости, то ли от жары на скулах выступала испарина, пот дождевыми каплями стекал по лицу, шее, ребрам и ногам. Он казался себе единственной влажной точкой на всем пляже, словно мокрое пятно на гальке под его телом подчеркивало солоноватую пыльную белизну окружающего пространства.

Он знал причину. Он не сомневался. Никто не мог бы сказать, будто он не знает, что делает; сохраняя неподвижность, он яснее видел, как проявляется мир, по крохам, по крупицам, в спокойном и смешном порыве, в действии, в формулах наступательной химии; судорожный ход поршней, запуск механизмов, в гуще деревьев, углеродные циклы, удлиняющиеся тени, и шумы, и глухие шорохи тяжелой земли, которая покрывалась трещинами и разевала рот, пищала, как грудной младенец или рыбы.

С. «Помнишь тот случай в горах?» — спросил Адам. Девушка улыбнулась отстраненной, отсутствующей улыбкой. Ему пришлось повторить — на повышенных тонах, с угрожающей интонацией, словами, в которых сквозила мальчишеская задиристость.

«Ну же, Мишель, ты помнишь?»

Она покачала головой; он становился слишком назойливым.

«Вообще-то каждая девушка имеет в запасе подобную историю для своей матери. Все вы говорите — это было в тот раз, когда меня изнасиловали. И ты не исключение».

«Мы можем сменить тему?» — поинтересовалась Мишель, но Адам проигнорировал ее просьбу; он продолжал свой рассказ, выдавая пародийную версию полузабытых событий.

«Итак, ты помнишь, что мы отправились в путь на мотоцикле. Сначала заехали в одно кафе, потом в другое, происходило это в разгар зимы, подмораживало, температура была +1 или +2, а то и 0°. Мы пили черный кофе, крепкий черный кофе. Вернее, я смотрел, как ты пьешь; у тебя тогда была странная, но симпатичная манера пить черный кофе. Ты брала чашку левой рукой, правую подставляла блюдечком под подбородок и вытягивала верхнюю губу. Опускала ее в кофе и, прежде чем сделать глоток, чуть-чуть поднимала голову, так что видна была тень и кофейный полумесяц на твоих губах».

Официант принес напитки; Мишель протянула руку за пивом, сделала несколько жадных глотков и поставила кружку, глухо стукнув дном об стол. Шапка пены опустилась ниже, медленно раздвигая пустоты между цепочками пузырьков. Желтая полупрозрачная жидкость, сверху донизу пронизанная шипучими фумеролами, напоминала море. Примерно четверть кружки жидким камнем покоилась на дне желудка Мишель — немного нефти плюс капелька бриллиантина. Другие три четверти ждали своей очереди в стеклянном сосуде, похожем на стоящий на ампирном столике в гостиной аквариум, где как-то раз, в полдень, передохли все золотые рыбки.

Или на один из тех садков за стеклом большого ресторана, в котором вдумчивые едоки вылавливают сачком жирного карпа, и он покидает свое лежбище между контрольной лампой, кислородной воздуходувкой и искусственными водорослями, чтобы оказаться в мире пытки кипящим маслом с петрушкой в глазах и помидорчиком во рту.

«Пошатавшись по кафе, мы снова сели на мотоцикл и помчались по шоссе. Потом я свернул на узкую сельскую дорогу, стемнело, начал накрапывать дождь. Приятно так хорошо все помнить. Клянусь тебе. Похоже на правду? Не хочешь ответить? Продолжить? Подавай мне реплики, типа: и что? а потом? — ведь о подобных вещах можно рассказывать в прочувствованном тоне. Понимаешь, о чем я? Конечно, понимаешь, это вызывает доверие и придает правдоподобность всей истории. Мне это нравится.

Знаешь, что ты сказала? Что-то вроде не стóит. Не стоит! Что не стоит? Но я понял и все-таки продолжил. Пока мы не доехали до глубоченной лужи. Вообще-то нет — я не понял, когда ты сказала не стóит. Делал все наобум, абы как. Прислонил мотоцикл к дереву, и мы пошли по мокрой траве; трава была мокрая от дождя. Ты сказала, что замерзла, или что-то вроде того, а я ответил — нужно переждать дождь под деревом. Мы нашли сосну в форме зонтика и сели спинами к стволу, с разных сторон. Там-то мы и испачкали плечи смолой. Трава под сосной была усыпана иголками. Именно так. Дождь вдруг зачастил, и тогда я обошел вокруг дерева, положил руку тебе на затылок и уложил на землю. Капли дождя — не знаю, помнишь ты или нет? — просачивались сквозь хвою, две-три капли сливались в одну, размером с кулак, и падали на нас. Да, я разорвал на тебе одежду, потому что ты вдруг испугалась и начала кричать; я ударил тебя по лицу — два раза, несильно. Помню, у тебя была ужасно тугая молния, ее то и дело заедало, и я в конце концов дернул изо всех сил и разорвал по всей длине. Ну вот, а ты продолжала отбиваться, но не так, чтобы слишком. Наверное, боялась меня и того, что могло случиться. Мне так кажется. Когда ты осталась совсем голой, я прижал тебя к земле, ногами к стволу дерева, головой под дождь, зажал твои колени между ног, а запястья удерживал в ладонях. И в принципе изнасиловал в этом положении, легко, вымокшую под дождем, как в ванной; при этом — не обижайся — я слушал, как ты вопишь от ярости, как гремит гром, как стреляют охотники в зарослях на холме напротив. Я сказал «в принципе». Потому что на самом деле ничего не вышло. Но мне это было не важно. Раздеть-то я тебя раздел. Чтобы получилась красивая байка, скажем, что я видел, как тебя постепенно облепляют мокрые волосы, земля, колючки и хвоя, как ты ловишь открытым ртом воздух, а мимо течет смешанная с глиной вода. Знаешь, в конце ты напоминала сад; потом ты вырвалась, села и прислонилась к дереву. Для меня ты превратилась в кучу розоватой земли, облепленной травинками и пропитанной дождевой водой. Но кое-где еще проглядывала женщина; может, потому, что ты ждала. Ничегонеделание длилось еще какое-то время, не скажу точно, сколько минут — десять или двадцать, но, во всяком случае, меньше часа. Это выглядело смешно и совершенно нелепо, потому что холод стоял собачий, ноль градусов, а то и ниже. Когда мы одевались, не глядя друг на друга, каждый со своей стороны ствола, твоя одежда была разодрана — мной, и я отдал тебе свой плащ. Дождь так и не прекратился и даже не ослаб, но нам надоело ждать, мы сели на мотоцикл и уехали. Я оставил тебя перед кафе и, хотя ты ни о чем не просила, подарил свой плащ. Выглядела ты в нем не слишком привлекательно, помнишь? Не знаю, что ты сказала отцу и заявила ли на меня в полицию, но…»

«Я была в полиции», — сказала Мишель. Это казалось невероятным.

«Ты понимала, что делаешь?.. Я хочу сказать, ты знала, к чему это может привести?»

«Да».

«И что?»

«И ничего…»

«Что значит — ничего? Что они сказали?»

Мишель покачала головой.

«Ничего. Я тебе этого не скажу, вот и все».

«В газетах, насколько я знаю, ничего не было».

«По-моему, им и без этого есть о чем писать. Разве нет?»

«Так зачем ты поперлась в полицию?»

«Я думала — не знаю, наверное, я думала, что ты должен получить урок».

«А теперь?»

Мишель сделала неопределенный жест — в знак отрицания.

Адам притворился, что его это не удовлетворило.

«Теперь?»

Она слегка повысила голос:

«Теперь все, конец, так какая разница?»

Адам тоже разозлился и начал объяснять:

«Спрашиваешь, какая разница, да? Забыла, что я еще и дезертир? Не понимаешь, что меня могут посадить? Ты правда чокнутая или как, Мишель?! Разве не видишь, не видишь, что судьба Адама Полло, дезертира, висит на волоске и завтра — да что там, через час, через минуту! — к нему могут явиться двое в униформе, они надают ему тумаков и пинков, наденут смирительную рубашку, наручники и все такое прочее, а потом запрут в самой темной камере казармы зуавов, без еды, тепла, женщин, без ничего и даже более того?»

Мишель помедлила, но потом сочла за благо первой прервать игру.

«Довольно, Адам, ты начинаешь меня утомлять».

Он не успокоился:

«Не понимаю тебя, Мишель! Ты что, живешь по принципу: всегда делай вид, что не веришь? По-твоему, я заслуживаю смертной казни? Так, что ли? Отвечай!»

«Умоляю, Адам, у меня правда болит голова, я…»

«Сначала ответь».

«Заткнись».

«Итак? Я заслуживаю смертной казни?»

«Заслуживаешь, доволен?»

Адам решил не продолжать; Мишель достала из сумочки зеркало и кончиками пальцев пригладила брови. Прохожие исподтишка разглядывали девушку, хотя в ней не было ничего особенного. Адам понял, что не переупрямит Мишель, и спокойно пил остывший кофе, пока она причесывалась и красила губы.

Потом они сыграли в «переставлялки» — двигали по столу, по очереди атакуя и контратакуя, все, что на нем стояло и лежало: подставки, чашки, блюдца, ложки, обрывок шерстяной нитки, дохлую козявку, спичку, солнечные очки, окурок желтой «Голуаз», кофейное пятно (расширяющееся вправо) и т. д.

В конце концов Адам выиграл, передвинув на четверть миллиметра пушинку, сорвавшуюся со свитера Мишель. Они тут же встали и вместе пошли к двери. Официант окликнул их от стойки; оглянулся только Адам. Он расплатился мелочью, взглянул на свое отражение в настенном зеркале и вышел на улицу.

Они шли бок о бок, молча, глядя перед собой; улица плавно спускалась к морю, и они высматривали его в просветах между домами. Дойдя до набережной, они едва не разошлись в разные стороны, но потом Адам все-таки последовал за Мишель. Они сели на скамью без спинки: три месяца назад рядом произошла автомобильная авария — шеститонный грузовик сбил ехавшего справа от него велосипедиста, потерял управление, вывернул на тротуар и рухнул, изуродовав скамейку и убив двух человек.

«Я тебе написал, — сказал Адам. — Я тебе написал, и я тебя изнасиловал. Почему ты ничего не предприняла?»

«А что бы ты хотел, чтобы я предприняла?» — усталым тоном спросила Мишель.

«Я написал тебе, там был мой адрес».

«Но ты же не хотел, чтобы я отвечала!»

«Конечно, хотел! Хотел, черт побери! — Адам почти кричал. — Хотел, чтобы ты мне написала! Или пошла в полицию».

«Нечего мне делать в полиции».

«Ты заявила на меня? Заявила или нет?!

«Тут я ничего не могу поделать…»

«Ничего не могу…» — несколько раз повторила она.

Они долго гуляли у моря. То и дело налетал ветер — теплые порывы перемежались с холодными. Никто не шел мимо них по тротуару. С одной стороны было море — плоское и грязное, в радужных пятнах мазута, мигавший на молу маяк и несколько фонарей — казалось, их вертикальные отблески движутся вперед. С другой стороны лежала выгнувшаяся, словно на нее взглянули снизу, земная твердь, занятая городом, утыканная столбами и деревьями. Пейзаж в голове Адама опрокидывался, как в выпуклом зеркале. Он словно бы стоял на цыпочках, нависая над континентами, держа под мышками круглую, как глобус, землю, повторяя позу Марии и проделывая работу, противоположную той, что была поручена Атласу; точно так же лет в двенадцать-тринадцать он всем своим весом удерживал под водой резиновый мяч, медленно скользивший вдоль голых икр вверх.

Они на ходу обменялись еще несколькими фразами.

«Почему ты ничего не можешь поделать?»

«Потому что. Не знаю».

«Знаешь, что? Ты недостаточно собранна».

«Да неужели?!

«И слишком порывиста».

«Все сказал?»

«Подожди. Ты лишена дара убеждения».

«Вот как?»

«Да, вот так. Но тебе плевать. Потому что в конечном итоге это не имеет значения. Я верю в то, что делаю; главное — всегда говорить как по писаному, тогда перестаешь чувствовать себя свободным. Свободным говорить так, как привык. И тогда перестаешь чувствовать себя одиноким. Существуешь с фактором 2, или 3, или 4, а не с этим проклятым фактором 1. Понимаешь?»

«Я понимаю. У меня болит голова», — говорит Мишель.

Она ждет, что Адам что-нибудь ответит; поняв, что он замолчал надолго, целует его, прощается, разворачивается и направляется в центр. Она идет широким шагом, в мужском плаще, с прилипшими к голове мокрыми от дождя волосами, на левой лодыжке у нее пятно от смазки, смотрит она исподлобья, и взгляд у нее строптивый.

Д. Стоило задуматься, не вошло ли у него в привычку создавать мнимые проблемы. Прежде чем решиться, он сделал четыре или пять попыток; расспрашивал тут и там, перечитывая старые, полученные к празднику открытки, сверялся с календарями за прошлый год или месяц, то бишь с советами бабушек и дедушек. Некоторые предлагали ему выпить чинзано — чуточку, на палец; это было очень мило, но у него имелся собственный план. Он отклонил все приглашения и сел в глубине бара, спиной к стене. Он утверждал, что ему теперь около двадцати восьми — тридцати лет, то есть он старше всех присутствующих. В этом возрасте следует все понимать с полуслова и быть способным к действию, особенно если речь идет о решениях подобного рода.

Е. Мишель стоило невероятного труда найти дом Адама. Автобус высадил ее на шоссе, у первого поворота к пляжу. Она огляделась вокруг: виллы, сады и холмы следовали друг за другом мягкими округлостями, поросшими густой травой и кустарником, но сориентироваться по ним не было никакой возможности. Она медленно пробиралась по насыпи, осторожно ступая по гравию, и со стороны могло показаться, что человек пытается сгибать подметки босоножек точно под углом 30°, когда подъем ноги до предела натягивает кожаные ремешки и они скрипят и сухо щелкают в такт ходьбе.

Она достала из кармана сшитой в английском стиле куртки план, который Адам нарисовал ей однажды в кафе на обороте подставки. На обеих сторонах картонки была напечатана реклама, что-то вроде,

«Попробуйте „Славию“, оцените небывалый вкус… и пейте на здоровье!»

но надпись Мишель не интересовала — она пыталась разобраться в карандашном наброске, сделанном поверх этой фразы; изогнутая линия изображала соседнюю с Гаванью бухту. Две параллельные линии были дорогой, на которой она оказалась. Вокруг дороги и под «С» от «Славии» было нарисовано множество маленьких кружков и кривоватых квадратиков. Мишель вспомнила комментарий Адама:

«Здесь, на холме, несколько лачуг. Все отмечать не буду, их так много, что замучаешься рисовать. Говорю просто для того, чтобы ты не решила, что я преуменьшил масштаб, — вот, смотри, пишу: лачуги».

Следующие две линии, тоже параллельные, но расположенные теснее, следовали вдоль кругов и треугольников; это была тропинка. Слева и справа картон был слегка заштрихован; написанное поверх слово стерлось и не читалось. Вверх по тропинке, слева, находился идеально, со всем возможным старанием прорисованный квадрат, гораздо больший по размеру, чем все остальные. В центре его находился эпифеномен: что-то вроде Андреевского креста. Именно там и обитал Адам, в незаметной с точки зрения мирового масштаба точке, в той, что отмечают где-нибудь навечно, как выцарапывают непристойный рисунок на дверях сортира, чтобы создать как минимум один центр тяжести для всех сортиров Земли.

Добравшись до верха параллельных линий тропинки, Мишель посмотрела налево. Из-за находившихся на южной стороне складок, домов и кустарника она не заметила отмеченного крестом прямоугольника и пошла наугад, через заросли колючего ежевичника, рискуя выбраться слишком высоко или слишком низко и нарушить границы частной собственности. Море внизу напоминало утыканную белыми парусами сферу. Отражение солнца раскачивалось на манер хрустальной люстры, а застывшие на месте волны напоминали вспаханные борозды. Небо казалось необъятно высоким, а земля по линии гор, перегораживавших морской горизонт, дыбилась изломами; цвета были слишком яркими, почти кричащими, теснящие друг друга объемы дерзко нарушали элементарные понятия о равновесии и перспективе; пейзажу недоставало розового заката или лилового затмения, чтобы стать банально мелодраматичным.

Мишель то и дело натыкалась на прогалины и кочки, на ямы в форме воронок, где обитали ужи и муравьиные львы, на целые плантации колючих растений. Наконец она увидела в отдалении дом Адама и поняла, что неверно прочитала схему и потому оказалась ниже отметки.

Она продолжила свой путь по холму, рубашка намокла от пота, застежка клетчатого купального лифчика впивалась в спину, потому что Мишель то и дело передергивала плечами. Солнце находилось сзади, и тень Мишель двигалась прямо перед ней к тусклому фасаду дома.

Сидевший у окна Адам заметил, что кто-то идет по тропинке, и насторожился; несколько мгновений он пытался угадать, что за гость к нему пожаловал; когда Мишель оставалось пройти метров пятьдесят, он ее узнал, успокоился, покинул наблюдательный пост и вернулся в шезлонг. Охрипший от жары и усталости голос окликнул его по имени.

«Адам! А-дам! Эй!»

Крик на этом иссохшем клочке земли так резал слух, что Адам, не желая повторения, вылез в окно и уселся на бордюре. Он не заметил, что раздавил двух красно-черных муравьев, один из которых тащил на спине дохлого навозного жука. Когда Мишель оказалась совсем близко, он произнес с превосходно сыгранной естественностью:

«Это ты, Мишель? Давай сюда».

Он подал ей руку и помог перебраться через последние комки земли; она остановилась, тяжело дыша, лицо покрывала испарина, одежда промокла от пота.

«Ты меня напугала, — сказал он, — я не сразу понял, кто идет».

«О чем ты? Кого ты ждал?» — срывающимся от усталости голосом поинтересовалась Мишель.

«Не знаю — никогда не знаешь, кто…»

Он озабоченно взглянул на свой голый живот.

«Я жутко обгорел, вот, вокруг пупка», — сообщил он.

«Почему — ну почему ты вечно говоришь со мной о своем пупке, или носе, или руках, или о чем-нибудь еще?» — разозлилась Мишель. Он пропустил ее слова мимо ушей.

«Нужно одеться, — буркнул он. — Потрогай-ка, вот здесь — да нет, тут, на животе».

Она прикоснулась к коже и отдернула руку, будто обожглась.

«Оденься».

Адам кивнул и вернулся в дом тем же путем, через окно; Мишель полезла следом, что его нимало не озаботило. Он натянул рубаху, закурил и повернулся к девушке.

«Ты мне что-нибудь принесла?» — спросил он, заметив пакет в левой руке Мишель.

«Да, газеты».

Она развернула пакет на полу и выложила газеты.

«Здесь с дюжину ежедневных, „Пари-Матч“ и журнал о кино».

«Журнал? Что за журнал? Покажи…»

Она протянула ему журнал. Адам перелистал несколько страниц, понюхал корешок и бросил журнал на пол.

«Интересный?»

«Взяла, что нашла».

«Ну да, конечно. А поесть не принесла?»

Мишель покачала головой.

«Нет — ты ведь говорил, у тебя все есть».

«Знаю, что говорил. А деньги? Сможешь мне одолжить?»

«Не больше штуки. Возьмешь?»

«Давай».

Мишель протянула ему банкноту; он поблагодарил и спрятал деньги в карман брюк. Потом оттащил один из шезлонгов в тень и сел.

«Хочешь выпить? У меня осталось две с половиной бутылки пива».

Мишель кивнула, и Адам принес пиво, вынул из кучи скомканных простыней перочинный нож, открыл бутылку и протянул ее Мишель.

«Не надо, мне хватит и половины».

Они не торопясь пили прямо из горлышка, большими жадными глотками. Адам поставил пустую бутылку на пол, вытер губы и заговорил, как будто продолжил рассказывать незаконченную историю.

«Какие новости? — поинтересовался он. — Что говорят по радио, по телевизору и вообще?»

«Новости те же, что в газетах, сам знаешь, Адам…»

Он нахмурился.

«Ладно, спрошу иначе: какие новости, кроме тех, что в газетах? Ну, не знаю, когда живешь среди людей, как ты, все вроде иначе? Есть вещи, о которых в газетах не пишут и по радио не говорят, но все о них знают. Так?»

Мишель задумалась.

«Тогда это не новости. Новости в газетах. А это мнения разных людей, скорее…»

«Называй, как хочешь, мнения, слухи — Что говорят? Будет, начнется в ближайшее время ядерная война?»

«Ядерная?»

«Ну да, ядерная».

Девушка пожала плечами.

«Понятия не имею, откуда мне знать? Вряд ли — не думаю, что они верят в возможность ядерной войны, по-моему, им плевать».

«Плевать?»

«Кажется…»

Адам хмыкнул.

«О'кей, О'кей, — произнес он с оттенком горечи в голосе. — Им плевать. Мне тоже. Война окончена. Не я ее закончил, не ты, но это не важно. Мы больше не воюем. Ты права. Но однажды, откуда ни возьмись, со всех сторон полезут диковинные стальные зверюги цвета хаки, камуфляжного такого цвета, настоящие танки, и ринутся на город. Вся страна в маленьких черных пятнах. Просыпаешься, отдергиваешь шторы, а они тут как тут, стоят на улицах; ездят взад-вперед и почему-то до ужаса напоминают муравьев. Ну вот, разъезжают они повсюду, и таскают за собой этакие поливальные шланги, и — плюх! Плюх! — тихо так, заплевывают напалмом здания. Где я мог такое видеть? Язык пламени выстреливает из шланга, летит дугой по воздуху, удлиняется, удлиняется и проскакивает в окно, и вот дом уже горит, взрывается, как вулкан, стены рушатся — разом — в раскаленном добела воздухе, как в замедленной съемке, расползается кольцами черный дым, огонь выплескивается со всех сторон, как море. Стреляют пушки, базуки, разрывные пули, мортиры, летят гранаты, бомба падает на порт, а мне восемь лет, и вся земля дрожит и раскачивается к черному небу. После выстрела пушка откатывается назад, этак изящно и мягко, как креветка, когда к ней тянутся толстые, покрасневшие от холодной воды пальцы. Да, пушка красиво стреляет, испачканный смазкой лафет вздрагивает, издает брюзжащий звук и отскакивает назад, как поршень, а метрах в трехстах от нее появляются хорошенькие такие ямы, чистенькие, а после дождя в них образуются стоячие озерца. Но люди привыкают, легче всего они привыкают к войне. Войны не существует. Каждый день гибнут люди, ну и что? Война — это все или ничего. Война тотальна и перманентна. Я, Адам, все еще воюю. Я не хочу уходить с войны».

«Помолчи секунду, Адам, если не трудно. О какой войне ты талдычишь?»

Пока Адам разглагольствовал, Мишель спокойно допила пиво; она любила пить пиво не торопясь, большими глотками, смакуя его на языке и в горле. Пила и только что не считала тысячи проскальзывающих в рот, обшаривающих все закоулки и дырочки в зубах пузырьков, липнущих к нёбу и ударяющих в нос. Теперь она закончила и, поскольку тирада Адама ее не заинтересовала, сочла момент подходящим, перебила его и повторила:

«Ну? О какой войне ты толковал? О ядерной? Она пока не случилась. О войне сороковых? Ты на ней не сражался, тебе тогда было лет двенадцать-тринадцать, не больше…»

Вот, значит, как, подумал Адам; вот так, значит. Ядерной войны еще не было. А в 40-х я не воевал, был слишком мал и помнить ничего не могу. Других войн с тех пор не было, иначе о них написали бы в учебниках Современной Истории. Адам помнил, он сравнительно недавно читал учебники, и ни в одном ни о какой войне после той, что была с Гитлером, не упоминалось.

Он замолчал и задумался; вслушался и вдруг осознал, что вся Вселенная дышит покоем. Здесь, как и в других местах, царила дивная тишина. Словно каждый человек вынырнул из морской глубины и скатился с волны, ощущая в ушах, на барабанных перепонках, две теплые жидкие пробки, ритмично пульсирующие, давящие на мозг каким-то по man's land[15] шумом, шипением, щебетом, нежным свистом, нотой «ля», хлюпаньем, потоком злых страстей и чудовищнейших экстазов, передающих голос рек и водорослей.

Остаток дня они провели, вслушиваясь в этот покой, в шорохи улицы и дома. Тишина не была абсолютной; он уже говорил о шипении и насвистывании; к этому следовало добавить скрип, шелест воздушных слоев и усиленный в 1500 раз скрежет падающей на плоскую поверхность пыли.

Когда возникло желание, они забились вдвоем в угол комнаты на втором этаже и мысленно занялись любовью, не переставая думать:

«Мы пауки или слизняки». И еще много других подобных детских глупостей.

К вечеру у них появилось ощущение собственного несовершенства, как будто все, что они делали, было неудачным, все, вплоть до жестов и дыхания, и что они «ополовинились». Эта комната находилась прямо над спальней Адама, и в ней стоял большой биллиардный стол с потертым сукном. Они легли на него, прижались друг к другу и уставились в потолок. У Адама на лице сохранялось выражение скуки, но и удовольствия; его левая рука лежала горизонтально, с раскрытой к небу ладонью. Мишель закурила — ей нравилось стряхивать пепел в лузы; она скосила глаза и, не поворачивая головы, взглянула на профиль Адама; на короткое мгновение ее раздражило изнеженное и пресыщенное выражение его лица; она сказала, что находит все это ужасным, что ей кажется, будто она ждет невесть чего, поезда на Страсбург или очереди у парикмахера.

Адам остался лежать в той же позе, но у него мелькнула мысль о том, чтобы шевельнуть ногами или поднять брови. Он продолжал рассматривать потолок, и Мишель пришлось его подтолкнуть.

«Я сказал — это меня в женщинах и раздражает». Он так и не отвел взгляда от потолка, заметив, что, если смотреть точно в центр ровной выкрашенной бледно-зеленой краской поверхности, перестаешь замечать стены и углы; рельеф исчез, и ничто больше не указывало на то, что поверхность плоская, параллельная горизонту, бледно-зеленая, гладкая на ощупь, чуточку шероховатая и рукотворная. Сфокусировав прищуренные глаза, можно было оказаться перед связью нового порядка, игнорирующей рельеф, вес, цвет, тактильное ощущение, расстояние и время, лишающей вас всякого генетического желания, атрофирующей, механизирующей, являющейся первой ступенью антисуществования.

«Вот что мне не нравится — их потребность облекать в слова все свои ощущения. Без малейшего зазрения совести. И почти всегда фальшиво. Как будто это имеет хоть какое-то значение для других…»

Он хихикнул.

«Все мы напичканы ощущениями! Однако вряд ли они у всех одинаковые. Так нет ведь, люди их описывают, потом анализируют, а потом еще и строят умозаключения, имеющие значение сугубо документальное, не более того».

Адам довел логическое построение до конца: «Вот так и творят метафизику за кофе со сливками, или в постели, с женщиной, или перед трупом погибшей под колесами собаки, потому что у нее, видите ли, глаза вылезли из орбит, а из лопнувшего брюха вывалились окровавленные липкие кишки».

Он приподнялся и оперся на локти, решив дожать Мишель:

«Ты словно ждешь чего-то, так? Чего-то неприятного или скорее неприятного, чем опасного? — Я прав? Тебе кажется, что ты ждешь чего-то неприятного. Так вот. Слушай. Я скажу тебе кое-что. Мне тоже. Мне тоже кажется, что я жду. Но пойми следующее: я не стану принимать во внимание ощущение ожидания, если не буду уверен, что со мной случится — неизбежно, не сегодня, так завтра — это самое неприятное. В результате я теперь не жду ничего неприятного, зато жду чего-то опасного. Понимаешь? Только так можно оставаться в здравом уме. Если бы ты мне сказала то, чего не сказала, например, что ты чего-то ждешь и знаешь, понимаешь, знаешь, что речь идет о смерти, тогда ладно, о'кей. Я тебя понимаю. Это ведь естественно, каждый в какой-то момент начинает ждать смерти. Но ты ведь понимаешь, правда, важно не неприятное ощущение, но тот факт, что не проходит и минуты, чтобы человек, осознанно или нет, не ждал смерти. Именно так. А знаешь, что из этого следует? Что в некоей жизненной системе, которой человек дает ход одним фактом своего существования, выпускает на волю отрицательную сторону, и она почти идеально закрывает человеческое сообщество. Это наводит меня на мысль о Пармениде. Знаешь это его высказывание: „И не «было» оно, и не «будет», раз ныне все сразу «Есть», одно, сплошное. Не сыщешь ему ты рождения. Как, откуда взросло? Из несущего? Так не позволю Я ни сказать, ни помыслить: Немыслимо, невыразимо Есть, что не есть. Да и что за нужда бы его побудила“[16]. Вот как нужно подходить к проблеме. Необходимо сомневаться. Иначе, Мишель, отпадает необходимость в мыслительной способности. Говорить ни к чему, Мишель, совершенно ни к чему».

Ему вдруг показалось, безо всякой, впрочем, причины, что он обидел Мишель, и он тут же об этом пожалел — в некотором роде.

«Знаешь, Мишель, — сказал он, желая загладить вину, — ты могла бы взять надо мной верх в этом споре. Могла, например, заметить, что все содержит в себе все, и это был бы суперпарменидский ответ…»

Он слегка наклонил голову к плечу и, хоть и с меньшим любопытством, взглянул на профиль девушки; он радовался, что неожиданно для себя сумел сочленить два фрагмента своего рассуждения.

«Я хочу сказать, что в системе диалектических рассуждений — слово риторических кажется мне более точным — так вот, в этой системе рассуждений, занимающейся исключительно опытами, тебе было достаточно сказать „Который час?“, чтобы я услышал: Который, вопросительное избирательное прилагательное, причастие ошибочного миропонимания, в котором все закаталогизировано, классифицировано и где можно отыскать наименование любого предмета, как достают „счастье“ из ящика шарманщика. Час, время, абстрактное понятие, делимое на минуты и секунды, из их бесконечного множества складывается другое абстрактное понятие — вечность. Иными словами, во времени заключены измеримое и неизмеримое; противоречие, то есть ничто, ноль, с точки зрения логики.

Есть? Существование; еще одно слово, антропоморфизм в отношении абстрактного, в той мере, в какой существование является суммой синестетических ощущений человека. Он? Тот же случай. Он, не есть. Он, распространение понятия мужского на абстрактное понятие, время, служащее, помимо всего прочего, ошибочной грамматической форме, безличному, что возвращает нас к пресловутому Есть. Подожди. Любая фраза имеет отношение ко времени. Ну вот, например. Который час. Который час? Знала бы ты, как меня терзает эта фразочка! Нет, не так. Я из-за нее страдаю. Я раздавлен весом собственного сознания. Я из-за него погибаю, поверь, Мишель. Это меня убивает. К счастью, в жизни мы не подчиняемся логике. Жизнь НЕ логична, это, в некотором смысле, беспорядочность сознания. Болезнь клетки. Впрочем, не важно, это не причина. Согласен, нужно разговаривать, нужно жить. Но тебе не кажется, Мишель, что вслух произносить стоит лишь сугубо полезные вещи? А остальные приберечь для себя и ждать, пока их забудут, пока не начнешь жить исключительно для собственного тела, изредка шевеля ногами, сидя в уголке, чуточку сгорбившись и испытывая некоторые безумные желания своего вида».

Мишель по-прежнему молчала; она не была ни раздражена, ни обижена, просто пыталась всем своим существом прочувствовать неудобство, соткавшееся многими часами раньше из-за жестов, о которых даже не помнишь, что совершил их, из слов, не связывающихся друг с другом, и из редких микроакустических шумов в доме и на улице; возможно, она обнаружила — кто знает? — что в глубине ушной раковины существует своего рода усилитель, чью тональность нужно все время регулировать, запрещая себе превышать определенную громкость, иначе больше никогда ничего не поймешь.

«Который час?» — зевнув, спросила она.

«Продолжаешь упорствовать после всего, что я сказал?» — изумился Адам.

«Да, который час?»

«Тот час, когда нездешний свет окутывает блуждающую в ночи землю…»

«Я серьезно, Адам… Держу пари, уже больше пяти».

Адам взглянул на часы.

«Ты проиграла, — сказал он, — сейчас без десяти пять».

Мишель слезла с бильярда, прошла по темной комнате к окну и посмотрела через щели в ставнях.

«Солнце еще не зашло», — сообщила она, а потом вдруг добавила, словно забыв, что рубашка у нее на спине промокла от пота:

«Сегодня и правда очень жарко».

«Ну еще бы, лето ведь в самом разгаре», — ответил Адам.

Она застегнула пуговицы (на ней была приталенная мужская рубашка), не отводя взгляда от видневшегося через ставни кусочка пейзажа; вся ее фигура, за исключением белой полоски на уровне бровей, была черной. Казалось, их тела поместили в некую выбоину и они попросту не могли видеть вещи во всей их полноте. Поле зрения Мишель ограничивалось щелью размером около 1,5 см на 31 см, а он все еще лежал на столе, видел только спину Мишель и не знал, куда направлен ее взгляд.

«Пить хочется, — сказала Мишель. — Пива не осталось?»

«Нет, но в саду, за домом, есть кран… Водопроводная компания о нем забыла…»

«Почему у тебя вечно нечего попить? Трудно купить бутылку гренадинового сиропа или чего другого?»

«Все дело в деньгах, малышка, а у меня их нет, — объяснил Адам, продолжавший лежать на бильярде. — Хочешь, сходим выпить в город?»

Мишель отвернулась от окна и обвела взглядом комнату. Тень отразилась в ее зрачках черными точками на поле слепого пространства.

«Пойдем лучше на пляж», — предложила она.

Они решили отправиться на прогулку в окаймляющие мыс скалы. С пляжа туда вела тропа контрабандистов, и они шли по ней бок о бок и молчали. Им то и дело встречались рыбаки с удочками на плече, возвращавшиеся с ловли, как с работы. Адам и Мишель спокойно следовали по дороге, петлявшей на не слишком большой высоте и не слишком близко ни к воде, ни к холму. Ряды алоэ радовали глаз и ставили на место мозги. Поверхность моря украшал почти геометрический узор из острых гребешков волн. Все имело крайне благочинный вид — как ткань в рисунок «гусиные лапки», как огромный палисадник, обустроенный по вкусу скарабеев или улиток.

На этом участке холма стояло с дюжину домов; по земле корнями змеились узкие трубы канализации. Чуть дальше тропинка проходила мимо бетонного блокгауза; крутая лестница вела в колодец, пропитанный жаркой вонью нечистот. Адам и Мишель обогнули здание, не поняв, что это блокгауз. Он решил, что это одна из выстроенных в современном стиле вилл, и удивился, как владельцы могут жить тут и не замечать жуткого запаха.

Солнце зашло, когда они достигли оконечности мыса. Тропинка кончилась, приходилось прыгать с одной плиты на другую, практически на уровне моря; половина небосвода была скрыта за выступом холма. После очередного прыжка Мишель подвернула ногу, и они присели отдохнуть. Он выкурил две сигареты, она — одну.

В нескольких сотнях метров от берега плавала большая рыбина с черным цилиндрическим телом. Адам сказал, что это акула, но наверняка они этого знать не могли: в темноте трудно было разглядеть, есть у нее плавники или нет.

С полчаса толстая рыбина плавала в бухте, закладывая все более широкие круги. В этой спирали не было совершенства, она скорее олицетворяла безумие, бред, в который погружалась темная тварь, раздвигая слепым носом слои холодных и теплых течений. Голод, смерть, а может, старость разъедали ее внутренности, и она блуждала наугад, как корабль без руля и ветрил, не испытывая желаний, подобная, в своем несовершенстве, песчаной мели, почти не проявляя своей отрицательной сущности.

Когда Мишель и Адам поднялись, опасная хищница с длинным, как снаряд, телом последний раз привстала в волнах, а потом уплыла в открытое море и исчезла. Мишель прижалась к Адаму и тихо пробормотала:

«Мне холодно… мне холодно, мне очень холодно…»

Адам не оттолкнул девушку; он взял ее руку, ее тонкую теплую руку, и спросил, не останавливаясь:

«Замерзла? Ты замерзла?»

Мишель ответила:

«Да…»

Чуть дальше начались пещеры; их было много, больших и поменьше; они выбрали «одноместную» и растянулись на полу. Адам сделал это с легкостью; не проходило дня, чтобы он не поупражнялся в этом искусстве; доводя до пароксизма свое чувство мифологического, он окружал себя камнями и обломками; он жаждал быть похороненным под всеми отбросами и объедками мира. Он устраивался в сердце материи, зарывался в золу, прятался среди камней, постепенно превращаясь в статую. Не в ту, что вырубали из каррарского мрамора, не в одно из тех средневековых распятий, которые всего лишь имитируют жизнь и боль; он становился похож на отливку, сделанную, может, тысячу, а может, двенадцать лет назад, их не откапывают, но иногда угадывают по звуку ударившегося о металл заступа, когда копают пыльную сухую землю. Подобно зерну или черенку дерева, он прятался в трещинах и ждал, когда вода оплодотворит его.

Он слегка шевельнул рукой, точно зная, что нащупает справа от себя. Мгновение запредельного ликования вытеснило значение, и всепоглощающее сомнение овладело его рассудком; логический неизбывный опыт подсказывал, что это кожа Мишель (ее голая рука лежала совсем рядом), пальцы ощупывали пространство справа и слева и натыкались на шероховатость камня и жесткую осыпающуюся землю.

Адам казался единственным существом, способным умереть вот так, когда сам захочет, чистой тайной смертью; единственным человеком на земле, угасавшим незаметно, не в упадке и разложении плоти, но так, как застывают кристаллы.

Твердый, как алмаз, угловатый, хрупкий внутри квадратуры, застывший в геометрической позе, переполненный стремлением к чистоте, лишенный тех изъянов, что неизбежно сохраняются в смерзшихся в единый ком рыбинах трески с мерцающими на плавниках каплями влаги и глазами, затянутыми белесой пленкой — свидетельством принятой в муках смерти.

Мишель встала, отряхнула одежду и спросила жалобно-плаксивым тоном:

«Адам — ну Адам же, когда мы пойдем?»

Он не отозвался, и она продолжила:

«Ты меня пугаешь, Адам, не шевелишься, не дышишь, как мертвец…»

«Идиотка! — воскликнул Адам. — Ты прервала мое созерцание! Теперь все пропало, придется начинать с самого начала».

«Что начинать? Что тебе придется начинать?»

«Ничего, ничего… Я не сумею объяснить. Я был на растительной стадии… Со мхами и лишайниками. Совсем рядом с бактериями и окаменелостями. Ты не поймешь».

Все закончилось; теперь он знал, что остаток дня можно ничего не опасаться. Он приподнялся, взял Мишель одной рукой за плечо, другой за талию, уложил, раздел и занялся с ней любовью, думая при этом о свинцовом теле акулы, кружащей по Мировому океану в поисках Гибралтарского пролива.

F. Солнце все так же сияло на ясном небе, равнина на жаре мало-помалу съеживалась; земля местами растрескалась, трава приобрела грязно-желтый цвет, песок забивался в щели в стенах, а деревья гнулись под тяжестью пыли. Казалось, что лету не будет конца. Саранча и осы заполонили поля и гряды холмов. Треск крыльев звучал в жарком, слоистом, напоенном острыми запахами воздухе, стелился над безлесной равниной. То и дело собиралась и никак не могла разразиться гроза.

Велосипедисты пересекали поля и выезжали на шоссе, вливаясь в поток машин.

Вдалеке, в окнах стоявших вдоль горного цирка домов, отражалось солнце, было нетрудно мысленно вписать их в окаймляющие дорогу возделанные участки. Можно было пренебречь перспективой и совершить ошибку, приняв их за отблески слюды между комьями земли. Жаркий пейзаж походил на брошенное на угли черное покрывало; дыры ярко сверкали, ткань колыхалась от подземного сквозняка, то тут, то там в воздух поднимались столбы дыма, словно где-то сидели, притаившись, люди и курили сигареты.

Парк был обнесен решеткой из кованого железа. Южная его часть выходила на главную дорогу и море, в центре находились ворота; по обе стороны от ворот, в деревянных будках, сидели кассирши, две дамы лет пятидесяти, они вязали или читали детективные романы. На прилавке перед окошечком лежали рулоны розовых билетиков с пробитыми на равных расстояниях дырочками для большего удобства. Мужчина в синей униформе и кепи стоял у жардиньерки с геранями и кончиками пальцев разрывал билеты; к куртке на животе пристала розовая пушинка. Мужчина не бросал раздраженных взглядов себе за спину, на участок, за который отвечал, где между клетками прогуливались посетители. Он не разговаривал с кассиршами и едва отвечал на вопросы посетителей, а если и делал это, то вид у него был отстраненный и в лицо собеседникам он не смотрел, устремляя взгляд на украшенную вымпелами и флажками крышу ресторана на пляже «Ле Бодо». О да, конечно, иногда ему приходилось произносить «Спасибо, да», или «Проходите», или что-нибудь в том же духе. Некоторые люди ничего не знали и не понимали; он брал у них из рук билет, разрывал привычным ловким движением, бросал ставшие ненужными половинки в стоявшую слева урну и говорил:

«Да, мадам, я знаю. Но мы закрываемся в половине шестого, мадам».

«У вас полно времени. В половине шестого, мадам».

G. Я знаю, что потом он каждый день, в один и тот же час, отправлялся ждать собаку на расположенный справа от пляжа пирс. На гальке среди отдыхающих ждать было удобней; но Адам хотел иметь свободу движений на жаре, вот и устраивался на открытом, обдуваемом свежим бризом пространстве, он садился на край пирса и спускал ноги вниз, к воде. Его взгляду открывалась вся перспектива пляжа, камни, кучки промасленных мятых бумажек и, само собой, купальщики, всегда одни и те же, всегда на привычных местах. Иногда ожидание длилось довольно долго: он сидел, привалившись к бетонному блоку, установленному здесь еще немецкими оккупантами в 1942 году, вытянув ноги на солнце и держа руку в кармане брюк, готовый в любой момент вытащить из пачки одну из двух полагавшихся на каждый час сигарет. Другой рукой он скреб подбородок, чесал голову или царапал ногтями камни пирса, выискивая пыль и песчинки. У него перед глазами был весь пляж, он видел, как приходят и уходят люди, слышал, как пересыпается у них под ногами галька. Но караулил он момент, когда из толпы незнакомых купальщиков выберется черный пес, направится к дороге, то и дело вынюхивая что-то в траве, будет весело скакать, а потом помчится по асфальту навстречу неведомому собачьему приключению.

И вот тогда, вырванный из оцепенения, как заарканенный мустанг, он продолжит преследование, не имея ни малейшего понятия о конечной цели и даже не надеясь ее узнать; он получал то странное, почти извращенное, удовольствие, которое заставляет человека машинально продолжать двигаться или подражать всему, что шевелится, ибо движение есть признак жизни, а значит, предположить можно все, что душе угодно. — Приятно длить движение, даже когда он бежит быстро, чавкая подушечками лап, как присосками, роняя на асфальт черные курчавые волоски, поставив уши, глядя прямо перед собой, и зваться — отныне и навек — зваться псом.

Н. В покинутом доме на вершине холма появился новый обитатель. Большая крыса — не черная, как большинство живущих в канализации крыс, а почти белая, между серой и белой мастью, с розовыми лапками, мордой и хвостом и дерзкими голубыми глазками без век, придававшими ей воинственный вид. Очевидно, она находилась в доме уже какое-то время, но Адам ее пока не заметил. Он поднялся в гостиную на втором этаже, где они с Мишель один раз лежали на бильярде и куда он больше не возвращался, поскольку ему это не приходило в голову, а может, просто было лень карабкаться по узкой деревянной лестнице наверх.

Потом он вспомнил о бильярде и подумал, почему бы не поиграть часок-другой. Из-за бильярда он и вернулся.

Он открыл окно и отодвинул ставень, чтобы впустить свет. Начал искать шары. Решил, что хозяева убрали их, и вскрыл все ящики, пустив в ход нож, но в комоде, и в буфете, и в шкафу, и в маленьком столике лимонного дерева нашлись лишь старые газеты да клубки пыли.

Адам сложил газеты стопкой на полу, чтобы почитать, когда придет охота, вернулся к биллиардному столу и обнаружил под правым бортом закрытый на ключ ящик, куда, видимо, скатывались из луз шары. Адам расковырял ножом дыру и, провозившись минут двадцать, взломал-таки замок. Внутри лежала дюжина красных и белых шаров из слоновой кости.

Адам выставил шары на сукно. Оставалось найти кий — хозяева, должно быть, сложили их в другой комнате, может, забрали с собой — одному Богу ведомо куда.

Адам внезапно устал от поисков. Он огляделся, в надежде найти какую-нибудь замену кию. Сгодиться могли разве что ножки кресла в стиле Людовика XV, но их пришлось бы откручивать, к тому же они были гнутые и выкрашенные в золотой цвет, а он не хотел пачкать ладони.

Тут Адам вспомнил, что видел в неухоженном садике перед домом несколько розовых кустов, подпертых бамбуковыми шестами, спустился на газон, вырвал из земли один из кустов и выдернул из середины бамбуковую палку.

Прежде чем вернуться в дом, он срезал ножом источавшую тонкий аромат бледно-желтую розочку. Опустил цветок в бутылку из-под пива, оставил на полу в своей комнате рядом с грудой одеял и, даже не взглянув, как вышло, поднялся на второй этаж.

Несколько минут он играл на бильярде, лупил по шарам, не обращая внимания на цвета. Один раз ему удалось забить в лузу четыре шара кряду, но это была случайная удача — получалось у него не слишком ловко. Он то промахивался, то бил не в ту точку: кий попадал не в центр шара, а в бок, и тот начинал бешено вращаться вокруг собственной оси. В конце концов Адаму надоело, он бросил шары на пол, решив поиграть в петанк, не слишком преуспел, но шары, подскакивая на паркете, издавали глухой стук и разлетались в разные стороны, что было забавно само по себе и создавало иллюзию успеха.

Развлекаясь подобным образом, он и заметил крысу. Крупный крепкий грызун на четырех розовых лапах с вызовом смотрел на Адама с другого конца комнаты. Вид животного мгновенно разъярил Адама; он швырнул в крысу шаром, надеясь если не убить, то хотя бы подранить, но не попал и повторял попытки снова и снова. Крыса не выказала ни малейших признаков страха. Она смотрела Адаму в глаза, вытянув вперед мертвенно-бледную морду и морща лоб. Когда Адам швырял шар из слоновой кости, она с коротким жалобным писком отпрыгивала в сторону. Израсходовав все шары, Адам присел на корточки, чтобы оказаться вровень с глазами зверька. Он подумал, что крыса, должно быть, пришла в этот дом сразу после него. Вылезала по ночам из какой-нибудь дыры в шкафу или комоде и семенила по этажам в поисках пищи.

Адам не знал точно, что едят крысы, и не мог вспомнить, плотоядные они или нет. В энциклопедиях было написано следующее: «Крыса: имя сущ., ж.р. Вид мелких млекопитающих с длинным кольчатым хвостом».

В голову приходили легенды о крысах, кораблекрушениях, мешках с зерном и чуме. До сего дня он понятия не имел, что бывают белые крысы.

Адам смотрел на грызуна и напряженно вслушивался, находя в нем сходство с собой. Он подумал, что мог бы вот так же прятаться днем между двумя трухлявыми половицами и бродить по ночам, искать на полу крошки, время от времени натыкаясь в подвале на выводок вкусных белых тараканов.

Крыса не спускала с Адама голубых глаз, замерев в неподвижности; шея у нее была мускулистая, а может, просто жирная. С учетом размеров чуть больше среднего и одряхлевших мышечных складок на шее, это была пожилая крыса. Адам понятия не имел, сколько живут крысы, но на вскидку дал бы этой особи лет восемьдесят. Она, наверное, была уже полудохлая, подслеповатая и не понимала, что Адам представляет для нее опасность.

Медленно, тихо, незаметно для себя Адам забыл, что он Адам и что внизу, в комнате, на солнце осталась масса принадлежащих ему вещей; шезлонги, газеты, ворох рисунков, пропитавшиеся запахом его кожи простыни, обрывки бумаги, на которых он написал, как в письме, «Моя дорогая Мишель». Пивные бутылки с отколотым горлышком и чайная роза, чей теплый аромат вливался в пространство между четырьмя стенами и заполнял его. Желтый аромат желтой розы в желтой комнате.

Адам превращался в белую крысу, но превращение это было весьма странным: его тело не менялось, конечности не розовели, передние зубы не удлинялись, пальцы по-прежнему пахли табаком, а подмышки — потом, он все так же сидел на корточках, выгнув позвоночник и наклонившись вперед, к полу.

Но он становился белой крысой, потому что решил, что он — белая крыса; потому что внезапно осознал, как опасен род человеческий для этих маленьких, хрупких, подслеповатых зверюшек. Он знал, что умеет пищать, бегать, грызть и дерзко смотреть на мир круглыми голубыми глазами без век; но все это бесполезно. Достаточно появиться человеку — такому, как он, Адам, — сделать несколько шагов, поднять ногу, и крыса погибнет и будет валяться на полу в лужице крови и лимфы, раздавленная, с переломанными ребрами.

Внезапно он обратился в страх, в опасность-для-белых-крыс, и вскочил; гнев, отвращение и жестокость уступили место обязанности убить.

Он решил сделать все по-умному. Закрыл двери и окна, чтобы животное не сбежало. Собрал биллиардные шары; подошел к крысе, и она попятилась, навострив короткие уши. Адам положил шары на сукно и заговорил с крысой тихим странно хриплым голосом. Он бормотал:

«Боишься меня, да? Белая крыса… Боишься… Пытаешься делать вид, что не боишься… Круглоглазая… Смотришь на меня? Ты храбрая, белая крыса, признаю. Но ты знаешь, что тебя ждет. Они все это знают, все твои сородичи. Другие белые крысы. И серые, и черные. Ты давно ждала того, что я сейчас скажу. Мир создан не для тебя, Белая Крыса. Ты вдвойне не имеешь права на жизнь: во-первых, ты крыса в мире людей с их домами, ловушками, ружьями и крысиным ядом. Во-вторых, ты белая крыса в стране, где почти все крысы черные. Ты смешна, и это еще одна причина…»

Он сосчитал шары; одного не хватало. Должно быть, закатился под шкаф. Адам пошарил бамбуковой палкой между ножками, и шар из слоновой кости выкатился к его ногам. Он был красный и холодный, Адам взял его в ладонь и подумал, что этот, пожалуй, больше остальных. А значит, и убойная сила у него тоже больше.

Когда все было готово, Адам встал перед бильярдом, он был настроен решительно; ему вдруг показалось, что он превращается в великана; высоченного, трехметрового роста, полного жизни и силы. Прямо перед ним, у дальней стены, рядом со светлым прямоугольником от падающего из окна света, стоял зверек на четырех розовых лапках, стоял и терпеливо ждал.

«Мерзкая крыса!» — сказал Адам.

«Мерзкая крыса!»

И он бросил первый шар, со всей силы, на которую был способен. Шар с жутким грохотом ударился в стену над плинтусом, на несколько сантиметров левее крысы. Мгновение спустя белая крыса отпрыгнула в сторону, издав громкий писк. Адам возликовал.

«Есть! Я убью тебя! Ты слишком старая, ты утратила сноровку, мерзкая белая крыса! Я убью тебя!»

Потом он совсем разошелся. Швырнул пять или шесть шаров подряд; одни разбились о стену, другие отскочили и подкатились по паркету обратно к его ногам. Осколок одного из шаров попал крысе в голову, прямо за левым ухом, и поранил до крови. Грызун побежал вдоль стены, издавая раскрытой пастью свистящий звук. Зверек так торопился спрятаться под шкафом, что ударился мордочкой об угол, взвизгнул и исчез в укрытии.

Адам не мог больше держаться на ногах, он упал на четвереньки и залепетал, исходя ядовитой слюной:

«Вылезай оттуда, грязная тварь! Мерзкая крыса! Крыса! Мерзкая крыса! Вылезай оттуда!»

Он зашвырнул несколько шаров под шкаф, но белая крыса не показалась. Тогда он подполз на коленях поближе, начал шарить палкой под шкафом и наткнулся на что-то мягкое. Крыса вылезла и помчалась на другой конец комнаты. Адам прыгнул к ней с ножом в руке и пригвоздил взглядом к стене: шерсть на затылке крысы была в крови и стояла дыбом. Тщедушное тельце трепыхалось, бока судорожно вздымались и опадали; бледно-голубые глаза сочились страхом. В черных зрачках отражались покорность судьбе, осознание близкой развязки и смертной тоски; к страху примешивалось тайное сожаление о счастливых годах жизни, проведенных во влажных темных погребах, где были съедены килограммы вкусного зерна и множество кусочков сыра.

Адам понял, что он и есть тот самый страх. Он был ужасно опасен, этакая огромная мускулистая белая крыса, жаждущая пожрать соплеменников. А крысу — настоящую крысу — ненависть и ужас превращали в человека. Нервная дрожь сотрясала тело зверька, словно он собирался заплакать или пасть на колени и читать молитвы. Выгнув спину, Адам полз на четвереньках и кричал, хрипел, бормотал ругательства; слова исчезли; они больше не слетали с его губ и не воспринимались ушами, а существовали в промежуточном пространстве, становясь вечными, истинными, отрицающими; они приобрели идеальную геометрическую форму, начертанные на фоне невообразимого, с примесью мистического, в стиле созвездий. Все было написано вокруг центральной темы Бетельгейзе или эпсилона Возничего. Адам затерялся в глубинах абстрактного; он был воистину жив и даже ухитрялся попискивать.

Он схватил шары, стал швырять ими в крысу и ни разу не промахнулся. Хрустели кости, хлюпала плоть под шкуркой, а он все время выкрикивал одни и те же слова: «крыса!», «преступление! преступление!», «гадина! белая крыса!», «кричи, кричи, ахха!», «раздавить!», «я убиваю», «крыса! крыса! крыса! крыса!»

Он метнул нож и заглушил стон белой крысы одним из самых грязных ругательств, каким только можно оскорбить грызуна:

«Мерзкий, мерзкий кот!»

I. Вопрос:

«Моя дорогая Мишель

Очень бы хотелось, чтобы ты поскорее снова пришла в дом. Я не видел тебя с того дня, как мы бегали наперегонки у мыса. Поразительно, сколько времени я трачу Бог знает на что; на улице так жарко, что я все время спрашиваю себя, кончится когда-нибудь лето или нет. Я нашел в кустарнике у стены дома мертвую белую крысу. Она, должно быть, уже давно сдохла, потому что была совсем желтая, и только пятна крови на шкурке напоминали пыль. & вокруг глаз у нее были маленькие круглые морщинки; закрытые веки напоминали букву х; она валялась в самой гуще колючих кустов; плоды земляничника и брусника созрели, и вся голова у нее была в мелких красных точках. То ли шипы, то ли солнце сделали свое дело. Думаю, на солнце труп старится гораздо быстрее.

А еще кто-то вырезал перочинным ножом на листе алоэ,

J. Шел дождь. Значит, на сей раз собака на пляже не появится. Где она будет? А Бог его знает. Дома, конечно, если только не отправится шастать по улицам, то и дело стряхивая воду с толстой мохнатой холки.

Адам пошел проверить на пляж, безо всякой, впрочем, надежды. Пляж под дождем выглядел уродливо. Мокрая галька не походила на гальку, цемент на цемент, а море на море. Одно наплыло на другое и смешалось, замесившись в грязь. Солнце надежно спряталось. Его место в небе заняли сбившиеся в стайку чайки. Там, где в море купалось отражение светила, плавал клубок черных водорослей.

Адам вышел в город и вдруг замерз. Он не знал, куда себя деть, не понимал, нравится ему дождь или нет. Если бы он не выносил дождь, мог бы зайти в кафе и попивать пивко, предаваясь праздности и лени. Но он был не настолько уверен в своих чувствах, чтобы швыряться деньгами. Адам брел по улице и неожиданно оказался у большого универмага. Из-за дождя народу там было втрое больше обычного. Адам протискивался между прилавками и думал, что, пожалуй, надолго в магазине не задержится.

Потом он застрял — никак не мог обойти выбиравшую носки толстуху. Деваться было некуда, он тоже решил взглянуть и обнаружил невероятное разнообразие цветов и размеров. Преобладали два цвета — синий и белый. Все детские носочки были белые. Они-то и интересовали толстую тетку. Она все их перетрогала, растянула каждый носочек огромными красными ручищами. Адам осторожно приподнял ногой подол ее сарафана и обнаружил выступающие под кожей, скрученные в клубок фиолетовые вены. Адама одолело любопытство — интересно, какие у нее ляжки? — но толпа оттерла его от женщины, и он этого так и не узнал. Адам остановился у отдела грамзаписи, встал в хвост, дождался своей очереди и спросил:

«У вас есть Мак-Кинсли Моргенфилд?»

Адам посмотрел на продавщицу и нашел ее хорошенькой. У девушки было по-детски чистое лицо, волосы орехового цвета и красные пухлые ненакрашенные губы; губы беззвучно приоткрывались, в теплой пещерке рта перламутрово блестели зубы; сейчас ее связки завибрируют, и в самой глубине горла родится звук, слегка дрогнут уголки губ, и на волю вырвется человеческий голос — самый банальный и самый чувственный звук на свете.

«Повторите фамилию», — попросила она.

«Мак-Кинсли Моргенфилд, — повторил Адам, — певец».

«Что он поет?»

У девушки был странный убегающий взгляд, она смотрела собеседнику не в глаза, а куда-то в переносицу.

«Американский певец, — продолжил объяснять Адам. — Негр, исполнитель блюзов».

Продавщица отошла в глубь прилавка, выдвинула ящик и принялась перебирать пластинки.

Адам смотрел на ее спину, на склоненную голову с круглым затылком, на белую шею с густым пушком волос у самого основания. Он никак не мог понять, каким таким чудесным образом вымышленные имена и названия вроде «Мак-Кинсли Моргенфилд», «Галлахер блюз» или «Риккардо Импрес» понуждают молоденьких продавщиц больших универмагов склонять их изумительные головки.

Девушка обернулась и сказала, что такой пластинки у них нет.

Адам еще не налюбовался ее затылком и шейкой и тут же придумал следующее имя.

«А Джек Крайвин?»

Тут она, кажется, разгадала его игру и улыбнулась.

«Этого я тоже не знаю».

Разочарованный Адам поблагодарил и отошел, чувствуя спиной взгляд ее больших зеленых глаз.

Он увидел вращающуюся металлическую стойку с книгами и подумал, что может приходить сюда каждый день, в одно и то же время, и прочитывать по одной странице из какого-нибудь романа на свой выбор. Если в книге будет 251 страница, на чтение уйдет 251 день. Ну, чуть больше, с учетом обложек, предисловий, оглавлений и тех дней, когда он не сможет прийти. Адам протянул руку, взял наугад книгу, открыл на середине и прочел:

Адам захлопнул книгу; вообще-то текст на этой странице был не сильно увлекательный, однако, возвращая томик на место, он растроганно улыбался. Ему вдруг пришло в голову, что он постепенно обнаружит в своем замкнутом мирке кучу неизвестных ему дотоле вещей: схватки хищников, прогретые солнцем палубы груженных углем кораблей. Заставленные бочками с водой, загроможденные просмоленными связками канатов палубы. Он решил, что вернется на следующий день или позже и прочтет другую страницу.

Как хорошо, что его вселенная такая маленькая и спокойная и он может найти для себя тысячу разнообразнейших развлечений.

К. Ни с того ни с сего Адам выскочил из магазина и сунул в рот сигарету. Скосив глаза, он смотрел, как падают на нее капли дождя. Когда бумага пропиталась водой, он прикурил и слушал, как потрескивает, борясь с мокредью, огонь.

Он спустился на приморский бульвар.

Дождя не было давно, очень давно. Это чувствовалось по запаху пыли на тротуарах, прибитой тяжелыми каплями.

Адам побрел вдоль моря; ручейки пресной воды стекали по волосам на виски, проникали под воротник рубашки, оставляя бороздки на соляном панцире, успевшем нарасти за месяцы солнечных ванн и морских купаний. Бульвар был довольно странный: широкая заасфальтированная улица у подножия садов; первая его часть шла вдоль портовых набережных, вторая — мимо маленьких бухточек, где загорали и купались туристы.

Со стороны моря был всего один тротуар. В хорошую погоду там собиралась толпа меланхоличных садистов: поставив локти на парапет, они лицезрели другую толпу — спящих на пляже обнаженных мазохистов.

Можно было выбирать; в одни дни оставаться наверху, с садистами, и пялиться на чей-нибудь живот, как правило, оснащенный пупком.

А в другие ступить на раскаленную гальку, раздеться, лечь на спину, скрестив руки на груди, и лежать под потоком горячего воздуха и взглядами зевак. В этот день у балюстрады никто не стоял, потому что не нашлось сумасшедших любителей загорать под дождем, что доказывало вышеупомянутую закономерность. Впрочем, вполне вероятна и обратная зависимость: пляж был пуст, потому что никто не глазел сверху.

В любом случае вуайеристы и пляжники отсутствовали, и Адам медленно брел вперед, засунув руки в карманы. Дождь затушил сигарету, Адам бросил ее через перила и смотрел, как она падает на набережную, потом поднял глаза и заметил вдалеке два крана и один корабль.

Черные железяки не двигались. Краны застыли, вытянув сведенные жестокой судорогой руки; над трубой зажатого между ними корабля вился дымок. Корабль был тускло-красный, с залитыми дождем иллюминаторами. На корме красовались крупные буквы половинки названия:

«ДЕРМИ»

и

«СЕЛЬ»

Невидимое слово могло быть «Командующий», или «Адмирал», или «Капитан», а может, «Город». А могло: «Пахи», или «Эпи», или что-нибудь другое. Можно было поспорить на десять миллионов — если бы они были или если бы дело того стоило, — что нижнее слово — «Марсель».

Но это было не все; дождь не утихал, и со всех сторон доносился шорох сухих листьев; монотонный треск доминировал в грязном пейзаже. Адам впал в скорбную апатию; он слегка наклонился и прислонился к железной балюстраде. Вцепился в нее, чтобы вода кровью стекала с пальцев на мокрые прутья. Он подумал о собственной смерти, о своем опустевшем теле, лежащем ночью на мокром от дождя асфальте набережной, о бледном, как утро, трупе самоубийцы с вытекающей на землю струйкой крови, последним тонким корешком, цепляющимся за недра земли. Звук прибоя напомнил ему шум водопада; все пространство до самых доков было объято тишиной и покоем и одновременно дышало угрозой и ненавистью. Сердце Адама билось все чаще и сильнее; он привалился грудью к металлическому парапету. Пустынные набережные были завалены брошенными товарами, кое-что успели прикрыть брезентом, кое-что — нет.

У воды и на воде стояли два крана и корабль. Они напоминали скрежетавшее под дождем нагромождение острых осколков бритвенных лезвий. Как только началась гроза, люди спрятались под навесом; все накрыла бледная тень совершенного убийства. Работы не стало, и пришла смерть.

Возможно — кто знает? — где-то под обломками, тут и там, еще теплилось дыхание жизни. Но, уж конечно, не в воронках от снарядов, не там, это точно. Ожила, опьянев от дождя, прибитая угольной и цементной пылью трава. Выжили парочка муравьев, кошка да старый моряк, покуривавший трубочку в опустевшем бидонвилле.

Но эти не в счет; они всего лишь призраки и К⁰.

Честно говоря, то, что случилось с Адамом в этот дождливый день, могло произойти и в любой другой. Например, в тот день, когда дул сильный ветер. Или в день равноденствия, или в один из дней, когда ярко светит солнце. По земле разольются лужи света; на набережную выйдут люди, женщины и дети. У него за спиной будут рычать машины; по дороге на пляж он повстречает группы молодняка в свитерах, майках и джинсах с включенными транзисторами. Орущими песни, вроде этой:

А там, внизу, в доках, запустят краны, поставят под пары корабль, забегают, перекрикиваясь, люди, покатят по сходням бочонки с маслом, закрепят кругляки пробкового дерева; земля пропитается запахом угля и мазута, а в воздухе зазвенит эхо ударов молота, сбивающего ржавчину с корпусов сухогрузов. Именно так, будет сделано все, что принято делать в солнечный день. Но Адам обо всем догадается; он сядет в полном ошеломлении на скамью на набережной и словно наяву увидит, как окружающее пространство заполняется призраками. Он почувствует, как смерть обездвиживает его, не серая смерть — бездельница, а красная, белая смерть-трудяга.

Все вокруг издаст единственный звук, который заглушит все остальные звуки и будет похож на шорох дождя, шум водопада или гудки локомотивов. Такова судьба: Адам вышел за пределы органов своих чувств, и для него все замерло. Он стал связующим звеном между временем и движением, бабочкой и скалой. Время стало всеобъемлющим и саморазрушалось под воздействием собственной сложности. Теперь в его понимании мира все было либо сугубо мертвым, либо сугубо живым.

Потом стало не важно, что он будет делать: встанет, пойдет вдоль парапета, насвистывая сквозь зубы вальсок; перепрыгнет через здоровенную желтую, кипящую под дождем лужу; раздавит пустой спичечный коробок с надписью (I 25 А) на обратной стороне — Не имело значения, что он на ходу пробует разглядеть в глубине сада маленький гипсовый храм, возведенный в «тучные годы» на деньги одной почтенной буржуазной семьи. Сталкивается с группой зябнущих в тонких черных сутанах семинаристов и слышит, как они переговариваются тихими голосами:

«В Кастельнодари, вы не знали?»

«Но он сказал мне, что лучше не» и смеются.

Нет, все это не играло никакой роли, ибо они перестали жить живой жизнью; они больше не были ни ясными умами, ни победителями, но превратились в тусклые видения, в провозвестников грядущей великой пустоты. Они предсказывали все случаи смерти, автоматную пальбу из окна машины, нож гильотины, удушение подушками, удавление, яды, удар топором, эмболию или банальную гибель под четырьмя обутыми в вулканическую резину колесами.

Адам на каждом шагу ожидал подобного жестокого конца. Вообразить это совсем не трудно. В него может попасть молния; его понесут с вершины холма на носилках — черного, обгоревшего, а вокруг будет бушевать буря. Его может покусать бешеная собака. Отравившаяся водой. А еще он может вымокнуть до нитки и подхватить воспаление легких. Или пораниться о ржавые перила и заболеть столбняком.

Ему на голову может упасть аэролит. Или самолет. Ливень может подмыть набережную и завалить Адама тоннами грунта. В любой момент у него под ногами может образоваться вулкан. Он может просто поскользнуться на мокром асфальте или на банановой кожуре — почему бы и нет? — упасть на спину и сломать позвоночник. Его может взять на мушку террорист или псих и убить выстрелом в печень. Леопард может сбежать из зверинца и разорвать его на куски на углу улицы. Он может сам кого-нибудь убить и окончить жизнь на гильотине. Он может подавиться драже и задохнуться. Или вдруг грянет война, ужасная, вселенская, подобная взрыву ядерной бомбы, и уничтожит Адама, Вселенная взмахнет ресницами — и тщедушного Адама не станет. Его сердце остановится, тело будет объято безмолвием; руки и ноги похолодеют, оцепенение постепенно достигнет высшей точки, и в некогда теплых красных складках плоти начнется трупное окоченение.

Каждый его шаг представлял новую опасность; жесткокрылый жук мог залететь в открытый рот, заблокировав доступ воздуха в дыхательное горло; у проезжающего мимо грузовика могло отлететь колесо и оторвать Адаму голову, солнце могло погаснуть, или Адаму могла прийти фантазия наложить на себя руки.

Он вдруг обессилел; возможно, устал жить, вечно защищаясь от опасностей. Важен был не столько его голод, сколько момент, когда он решит, что готов умереть. Его ужасала странная перемена, которая неизбежно случится днем раньше или позже, лишив мозг способности думать.

Миновав доки, Адам сел на спинку скамьи; набережная в этом месте шла мимо скалистых бухт. По дороге проехал велосипедист в клеенчатом плаще и рыбацких сапогах. В правой руке он держал разобранную на части и скрепленную тремя резинками удочку. Велосипедные кошели были набиты тряпками, или рыбой, или шерстью; крутя скрипучие педали, он повернул голову и взглянул на Адама. Потом крикнул простуженным голосом, махнув рукой себе за спину:

«Эй, там утопленник!»

Адам проводил велосипедиста взглядом, и тот, решив, что его не поняли, обернулся и снова крикнул:

«Утопленник!»

Он прав, подумал Адам: общеизвестно, что утопленники являют собой первосортное развлечение для тех, кто бродит, промокнув до костей и безо всякой цели, вдоль моря или сидит на спинках лавочек. Адам встал и вдруг подумал, что во многих местах — да почти во всех — тонет по человеку в день. Чтобы другим была наука; чтобы знали, что такое смерть.

Адам прибавил шагу; дорога шла вдоль мыса, и он ничего не видел: несчастный случай, должно быть, произошел по другую сторону; возможно, на Рок-пляже или рядом с немецким фортом, напротив Главной Семинарии; он готов был поклясться, что, несмотря на дождь, на месте происшествия окажется много народу и все они будут смотреть на море, и все будут счастливы, несмотря на легкое покалывание в ноздрях и сердце, когда бесстыдство замрет на мгновение и обернется пристыженностью, а потом все внимание переключится на это, на объект, и люди будут смотреть — жадно, выдыхая винные пары и рыгая после вкусного обеда. Миновав поворот, Адам издалека увидел собравшихся на дороге людей. В основном это были рыбаки в клеенчатых плащах. На обочине стояла машина с открытыми дверцами. Адам подошел ближе и заметил еще одну — иностранной марки, то ли голландскую, то ли немецкую. Туристы тянули шеи, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

Чем ближе подходил Адам, тем громче звучал возбужденный гомон толпы. Он перегнулся через перила и заметил желтый надувной плот и двух снимающих костюмы водолазов.

Тело, судя по всему, выловили не так давно: на лестнице, ведущей с пляжа на дорогу, еще стояли не смытые дождем лужи морской воды. В одной из луж плавали обрывки тонких водорослей. Когда появился Адам, его молча пропустили вперед — он так долго пробыл под дождем, что сам напоминал утопленника.

И Адам увидел лежавшее прямо на щебенке нечто, похожее на кучу тряпья, нелепое, утратившее всякую связь и с землей, и с водой. Эта мерзкая амфибия был мужчина без возраста, просто мужчина. Единственной дико смешной особенностью было то, что покойник промок до нитки и лежал мокрым под дождем. Море потрудилось над телом. Еще несколько часов, и он бы стал похож на рыбу. Руки раздулись и посинели, одна нога была босая, другая обутая, вокруг нее обмотались пучки бурой тины. Из вытянутой, мокрой, просоленной морем одежды торчала голова на вялой шее, а вот мертвое лицо выглядело на удивление подвижным; все его части производили чуждое жизни движение; вода раздувала щеки, глаза и ноздри шевелились под ударами дождевых капель. За несколько часов этот честный сорокалетний работяга стал жидким человеком. Соленая вода все растворила. Кости превратились в студень, волосы — в морские водоросли, зубы — в мелкие камешки, рот — в актинию, широко раскрытые помутневшие глаза смотрели вверх, в небо, с которого потоками лился дождь. Под ребрами из смешанного с паром воздуха образовывались жабровидные пузыри. Босая нога протезом торчала из штанины, морские глубины оставили след на коже, и она была то ли маслянистой, то ли серой, могло показаться, что между пальцами начали расти плавники. Это был гигантский головастик, случайно сверзившийся с горы; лужи воды в торфяных ямах одиноко плескались под порывами ветра.

Когда один из спасателей повернул голову утопленника, изо рта изверглась рвота.

Один из зевак ойкнул.

Оживление толпы спало; люди словно окаменели, застыв под льющимся на головы дождем. Только спасатели продолжали суетиться, хлестали мертвеца по щекам, негромко переговаривались, передавая друг другу бутылки со спиртным.

Утопленник в одиночестве лежал на земле с открытыми остекленевшими глазами, готовый к воображаемой вспышке или рывку, который станет первым шагом на пути к возрождению. Дождь поливал посиневшую плоть, хлюпая по коже, как по луже.

Потом все происходило очень быстро; достали белые носилки; спасатели раздвинули толпу и понесли это странное, разнородное, серое тело к «скорой помощи». Хлопнули дверцы. Раздался гул голосов, зеваки сомкнули ряды, и машина поехала в город, увозя свой неаппетитный груз; над дорогой, которая еще несколько часов будет пустовать, витал, перебивая запах дождя, аромат морской воды. Щебенка медленно впитывала оставленную колесом лужу, у всех вокруг было тяжело на душе, а мертвое тело спокойно избавлялось от смехотворного воспоминания. Оно по каплям истекало из умов людей, которые даже не пытались его удержать, представляя путешествие по моргам и общим могилам. Он превратился в этакого белого архангела в сверкающих доспехах. Он стал наконец победителем, единственным и вечным. Его рука в голубой перчатке повелительно указывала на море, место своего рождения. Берег и полоса замусоренного прибоя звали в свои объятия. Сирены в форме пустых флаконов из-под бриллиантина, сардины без головы, канистры и медали с геральдическими лилиями хриплыми голосами запели призывную песнь; мы должны спуститься по непросохшей лестнице и, не снимая одежды, войти в волны. Мы пересечем полосу воды в пятнах мазута, где плавают апельсиновая кожура и пробки от бутылок, и камнем пойдем ко дну, опустимся на тину и упокоимся с миром, а мелкие рыбешки будут заплывать в наши открытые рты.

Потом люди в костюмах морских чудовищ спустятся за нами, подцепят крюками за шеи, выволокут на свет дня и повезут на «скорой помощи» в морг и в рай.

L. Если хоть раз видел на обочине дороги свеженького утопленника, все остальное — туфта. Особенно если понял, почему люди иногда тонут. Остальное не важно. Идет ли дождь или светит солнце, ребенок утонул, мужчина или голая женщина в бриллиантовом колье — один черт. Это всего лишь декорация из вечной драмы.

А вот если не понял… Если отвлекаешься на детали — они вроде как придают событию «взаправдашнюю» фактуру, являясь между тем не более чем инсценировкой, — можно много чего наговорить. Они останавливаются, выходят из машин и с ходу вступают в игру. Не смотрят, а сочиняют. Жалуются. Присоединяются к одному мнению или к другому. Сочиняют и пишут стихи.

М. Их забудут. Позволят всем этим Хознякам, Геро, Бозьо, Симоне Фрер, Оливену, Верану, Жозефу Жакино, Кристбергу и малышу Гийому жить своей жизнью, вернуться домой и делать, что заблагорассудится. Адам покинул место происшествия одним из первых, но он устал, так чудовищно устал, что брел, нога за ногу, вдоль берега моря, и все его обгоняли. Адам укрылся от ливня под платаном, но отяжелевшая листва пропускала воду, и он потащился дальше, промокший, с хлюпающим в карманах дождем. Он хотел закурить, но пачка размокла и сигареты пропали — бумага и табак расползлись в кашу.

Зеваки группками возвращались по домам, переговариваясь о случаях утопления, лавинах, обмороках, рыбалке со спиннингом и политике.

У Адама закололо в боку. Он больше не чувствовал себя одиноким. Не пытался понять. Начал припоминать, как часто ошибался.

Дойдя до Гавани, он остановился под навесом табачной лавки. Подошел к крутящейся стойке с цветными и черно-белыми открытками. Для одной из серий позировала молодая женщина в бикини — не слишком симпатичная на лицо, но с великолепной фигурой. Адам вошел в бар, купил открытку и сигареты. Вышел, но остался под навесом, чтобы разглядеть исполненную в пяти цветах картинку. Снимок был сделан на галечном пляже, модель сияла улыбкой, стоя на коленях. Правой рукой она стягивала трусики с округлого загорелого бедра. Левой прикрывала обнаженную грудь. Рядом лежал лифчик, для пущей ясности вывернутый чашечками наружу. Инсталляция была забавная, а фотобумага дорогая, плотная, глянцевая — одним словом, богатая. Адам поскреб карточку ногтем среднего пальца, подумав, что картон в тысячу раз эротичней полуголой дамочки. Вообще-то коммуникативная сила этого простого предмета никак не была связана с его порнографической интенцией; коллективная идея была изначально бедной, откликом на нее могли стать либо смех, либо тихая грусть; истинное же, глубинное содержание следовало искать на уровне геометрии или техники; толченая древесина и целлюлоза создавали ореол, освящавший молодую женщину, причисляя ее к сонму вечных девственниц и блаженных мучениц. Казалось, она как Мадонна властвует над миром и к ней не пристают ни поношения, ни грязные шуточки онанистов; верхний глянцевый слой мог веками защищать ее не хуже музейной витрины. Ветер сорвал с бахромы навеса тяжелую каплю воды и швырнул ее в центр открытки. Она с шумом плюхнулась где-то между пупком и левой грудью венеры.

Адам перевернул карточку, на обороте было написано:

«Фотография Дюка» «Бромид серебра, перепечатка запрещена».

«Тулуза, улица Полинер, 10».

Для Адама, ожидавшего прочесть:

«Красивая девушка на пляже».

Или нечто сальное, вроде:

«Хотите со мной поиграть?»

Это стало разочарованием.

Адам до позднего вечера бродил по улицам. Около восьми он съел кусок хлеба; устроился на скамье на автобусной станции. Он смотрел на прохожих: одни укрывались под зонтами, другие были в плащах.

На другой стороне площади стояло несколько пустых автобусов, за ними виднелся вход в кинотеатр. Фасад здания освещали неоновые огни; под дождем, дожидаясь начала сеанса, мокла кучка зрителей. Название «Рекс» украшали мигавшие красные лампочки, под ним, на большой афише, мужчина в плаще обнимал на молу женщину в плаще. У обоих были красные лица и желтые волосы, как будто они перележали на солнце. На черном фоне, рядом с героями, красовался желтый, похожий на уличный фонарь, шар. Слишком яркие, застывшие в неуклюжей неподвижности лица производили странное и мрачное впечатление; уродливые глаза под изломанными бровями пялились в небо, широко разинутые рты напоминали две слившиеся воедино кровоточащие раны.

Фильм назывался «Порт Дурмана» или что-то вроде того; Адам подумал, что Сэмюелю Фуллеру наверняка понравилась бы эта афиша. На мгновение ему захотелось войти, но он тут же вспомнил, что денег вряд ли хватит, доел хлеб и закурил.

N. Солнечно, мужчина и женщина лежат на двуспальной кровати в комнате с прикрытыми ставнями, между ними, на серых, местами прожженных простынях, стоит керамическая пепельница. Комната квадратная, бежевая, с низким потолком, зажатая в самом центре здания. Все остальное в городе выстроено из бетона, сплошные жесткие углы, окна, двери и стыки.

Из включенного радиоприемника на ночном столике льется поток речи, каждые восемь минут прерываемый музыкой.

«Таким образом, мы можем сказать, что следующий год будет окажется [так в бумажном оригинале (прим. верстальщика)] более благоприятным для туризма, и мы можем только радоваться этому обстоятельству, учитывая сделанный с давних времен упор на туризм и, в частности, на иностранный туризм, дающий основную прибыль нашему чудесному краю (…) чтобы добиться этого, мы значительно улучшили гостиничную систему на побережье, привели в порядок те отели, что в этом нуждались, улучшили сервис там, где это требовалось, и, вкупе с современными отелями, создали целый комплекс, необходимый для того, чтобы конкурировать с другими странами, в частности с Италией, Испанией или Югославией (…) ну что же, господин Дютер, мы очень вам признательны за сведения, которыми вы так любезно с нами поделились, и надеемся на скорую встречу и новое интервью о туристической отрасли экономики провинции (…) сейчас четырнадцать часов девять минут тринадцать секунд, Радио-Монтекарло выбрало «Lip», чтобы сообщить вам точное время (…) Четырнадцать часов — время передышки, но не абы какой, единственное, что ободряет и утешает, это Кофе-пауза (…) насладитесь ароматом хорошего кофе, горячего или гляссе, по своему вкусу, и расслабьтесь расслабьтесь расслаб…»

Будильника на столике нет. Мужчина не снял с руки часов, и кожаный ремешок составляет все его одеяние; он лежит голый. Женщина тоже голая; на безымянном пальце правой руки у нее обручальное кольцо. Она курит, зажав сигарету между указательным и средним пальцами той же руки, бумага промокла от пота и кое-где порвалась. Но она курит.

Небрежно скатанная в комок одежда валяется на стуле, между спинкой и сиденьем. В радиоприемник, за стекло со шкалой волн втиснута фотография; на ней те же мужчина и женщина, на сей раз одетые, на улице Рима; он улыбается, она хранит серьезность. На обороте карточки они написали свои имена и фамилию:

О. Вот как Адам изложил дальнейшие события в желтой школьной тетрадке, поставив в заголовок обращение «Моя дорогая Мишель». Тетрадь потом нашли наполовину обгоревшей. Некоторые отрывки пропали: страницы вырывали, чтобы завернуть кроссовки или мусор, использовали в качестве туалетной бумаги, а некоторые просто обуглились. Воспроизвести их мы не сможем и заменим соответствующими по объему пробелами.

] А однажды я возьму тачку, отгоню ее на пустырь и оболью бензином. Потом обольюсь бензином сам. Сяду в машину и щелкну зажигалкой.

Я останусь в солнечных очках, так что те, кто будет вытаскивать мой сгоревший труп из кабины, найдут на черном шаре головы мерзкое расплавившееся насекомое, залившее черной пластмассой пустые глазницы. Две металлические дужки в виде лапок будут антеннами торчать на месте ушей.

Надеюсь, больше в растрескавшейся мумии от меня ничего не останется. Потому что хотел бы жить дальше таким вот сгоревшим, голым и черным, венцом творения.

Что, что ты мне сказала. Он был коротко стриженный, слегка обрюзгший, с огромными жирными ножищами. Наступил вечер, я прошел к стойке и заказал стаканчик красного.

Сначала я не собирался напиваться. Если бы хотел, начал бы с пива; не выношу красное вино. Если пью красное, вечно потом блюю, а мне это не слишком нравится. То же с испражнениями — не люблю думать, что оставляю где-то часть себя. Хочу оставаться целостным.

В этот раз я напился, потому что в кармане лежали 5000 франков, заняться было нечем, а американца я знать не знал. Сначала я сказал:

«Налейте красного»

а мог бы сказать:

«Один Мисти Айлей»

или:

«Эспрессо и два круассана».

Важно, что потом я чувствовал себя слишком усталым, чтобы произносить другие слова, вот и бубнил:

«Повторите».

«Красного?»

Кивок.

Происходило нечто странное: Бар был битком набит, официанты сновали туда-сюда, а ты сидела у двери с тем америкосом. Я оглядывал вас, одного за другим, и все вы делали одно и то же — пили, болтали, закидывали ногу на ногу, улыбались, курили, выпуская дым из ноздрей. У всех вас были лица, руки и ноги, затылки, причинные места, бедра, ляжки и рты. Руки ваши лежали на столе, и кожа чуть ниже локтей покраснела и как бы замялась, закраины века у слезных желез припухли, на пояснице, в районе крестца, выделялись две ямочки, уши напоминали витые раковины, отлитые в одной и той же форме, до отвращения одинаковые. Ни у кого из вас я не увидел, скажем, двух ртов или ноги на месте левого глаза. Все вы говорили разом и рассказывали одни и те же истории. Все вы, абсолютно все, были похожи один на другого. Вы жили по двое, по трое, вчетвером, впятером, вшестером, вдесятером, вдвадцатидевятером, встовосьмидесятиром и т. д. и т. п.

Р. После полудня, где-то около часа, он пришел на пляж, расположился в самом центре, прямо на раскаленной гальке. Чтобы воздух обдувал худое длинное тело, он лежал на спине, опираясь на локти, совсем близко к воде. Мимо берега то и дело пролетали скутера, тащившие на привязи лыжников, и расходившиеся по морю волны выплескивались ему на пятки.

Издалека и со спины он мало изменился. Все те же ярко-синие плавки в пятнах мазута, те же солнечные очки в тонкой металлической оправе золотого цвета. Сложенная в стопку одежда лежала рядом, прикрытая газетой двухмесячной давности; она была открыта на середине, на статье о железнодорожной аварии, но боковой ветер перевернул все страницы до последней, с рекламой мальчика, поедающего спагетти с сыром. Чуть дальше по берегу босоногий малыш играл в воде, совсем один. Адам на него не смотрел; Адаму теперь было около тридцати лет.

Голова у Адама была вытянутая, слегка заостренная к макушке. В подстриженных ножницами волосах и бороде было полно колтунов и «лесенок». Лицо осталось красивым — большие глаза, мягкий, неправильной формы нос, гладкая, как у юноши, кожа щек под желтой бородой. Выгнутая из-за положения рук грудь с выпирающими ребрами выглядела хилой. Плечи — мясистые в верхней части, но мускулистые, предплечья худые, костистые, руки коротковатые, широкие и пухлые, явно не способные расстегнуть простейшую застежку лифчика. Все остальное было вполне сообразно вышеописанному. Но вблизи разукрашенная солнцем, в разводах засохшей соли кожа наводила на мысль о том, что тело Адама медленно зарастает разноцветными лишаями, от ядовито-желтых до голубых.

Его маскировка составляла единое целое со множеством других пятен коричневого, зеленого, черного, антрацитового, белого, охряного и грязно-красного цветов; издалека он напоминал совсем маленького ребенка, подойдя ближе, его можно было принять за юношу, а совсем вблизи — за столетнего старичка, забавного и безобидного. Он дышал часто, и при каждом вдохе волосы вокруг пупка вставали дыбом, обнаруживая мимолетное присутствие примерно двух литров воздуха, проникавшего в бронхи, расширявшего бронхиолы, раздвигавшего ребра и приводившего в движение диафрагму, верхнюю часть желудка и тонкий кишечник. Воздух проникал глубоко, доходил до сердца, наполнявшего красной кровью складки плоти, вены и жилы. Воздух проникал повсюду, теплый, пахучий, наполненный множеством микроскопических частиц. Он циркулировал по всему телу, подавая слабые электрические разряды и заставляя функционировать все органы: клапаны закрывались, капилляры в дыхательном горле отталкивали пыль, а в самой глубине влажной пурпурно-белой полости скапливался углекислый газ, готовый вырваться наружу и раствориться в атмосфере; потом он расточится над пляжем, заполнит ямки между камнями, осядет на влажных от испарины лбах, добавит стальной оттенок к густой синеве небес. Внутри Адам состоял из множества разнообразных комбинаций клеток, ядер, плазмы и атомов: в нем не осталось ничего непроницаемого. Атомы Адама могли бы смешаться с атомами камня и медленно исчезнуть, просочившись сквозь землю и песок, воду и тину; вся эта масса провалилась бы в бездну и исчезла во тьме. В левой бедренной артерии амеба оформилась в кисту. Атомы микроскопическими планетами вращались в огромном, вселенноподобном теле Адама.

Он лежал на первой линии пляжа, ногами к морю, и выглядел совсем не так, как все остальные; бело-желтые лучи солнца отвесно падали на череп в форме сахарной головы, освещали выступающую челюсть и жидкую бороденку, превращая его в персонаж простаза[26]. Он курил сигарету и смаргивал солнечные блики, мухами мелькавшие перед глазами. Волосатые ноги были белыми от соли. Давешний малыш по-прежнему топтался на мелководье и бормотал:

Он умолкал, чтобы взглянуть на спавшую на гальке мать, и продолжал, отчаянно фальшивя:

Самолеты бесшумно пронзали слои атмосферы. Люди уходили, чтобы поесть. Оса с надорванным крылом перебегала с камешка на камешек; дважды ей почти удалось вырулить на сушу, но хаос пустыни сбил ее с толку, она ошиблась и направилась к морю, к смерти, где капля соленой воды потопила ее на глазах у светила. Маленький мальчик пел теперь другую песню:

и голос его звучал куда уверенней; потом он вылез на берег и направился к матери; проходя мимо Адама, он сбил на землю газету и потом то и дело оглядывался и смотрел Адаму в спину маленькими глазками из-под тяжелых век; добравшись до цели, он потянул на себя полотенце, сел и тут же обо всем забыл.

В скором времени Адам покинул пляж и быстрыми шагами направился к ближайшему почтовому отделению. Он подошел к окошку «До востребования», и оператор выдал ему пухлый конверт, на котором было написано от руки:

Адаму Полло,

До востребования,

отделение № 15 и адрес.

В помещении было прохладно, Адам не знал, куда пойти, и решил прочесть письмо. Он пристроился на банкетке у стола, где лежали справочники подписных изданий. Сидевшая рядом девушка заполняла бланк перевода. Она испортила несколько штук, пытаясь что-то подсчитать в уме, и обливалась потом, судорожно сжимая в пальцах рекламную ручку на эластичном шнурке.

Адам развернул письмо, написанное размашистым почерком на трех страницах. Буквы, напоминавшие скорее рисунки или иероглифы, были выведены уверенной неженской рукой, привычной к плоским поверхностям, в том числе — к листам бумаги. Определенная прихотливость в расположении букв и наклон конечных «s» были свидетельством нежности и воодушевления, а может, автор нервничал: неприятно писать «в никуда», не зная, прочтут твои слова или нет; письмо нужно будет читать между строк, как простенькую, но хитрую загадку; незыблемую, как выгравированная на стене надпись, послание от смертного, не подвластное действию времени, ясное, как дата на документе, и темное, как путь в лабиринте.

Письмо, пришедшее «до востребования», больше недели пролежало в ячейке.

19 августа

Мой дорогой Адам!

Ты не представляешь, как мы удивились, обнаружив в почтовом ящике твою записку. Мы очень удивились, поверь. Ничего подобною мы не ожидали и не были готовы ни к тому, что ты совершил, ни к тому, как ты нам об этом сообщил. Надеемся, ты ничего от нас не скрываешь и за всем этим не кроется ничего серьезного. Хоть нам и не понравилось, что ты так мало доверяешь своим родителям. Знай, мы очень переживаем и горюем.

Твой отец решительно не хотел писать тебе до востребования, как ты просил в записке. Мы долго спорили, и я, как видишь, пошла против его воли и решила потрафить твоему капризу.

Интуитивно я ощущаю, что поступаю опрометчиво, потому что не знаю, что сказать. Мне бы хотелось поговорить с тобой в спокойной обстановке, узнать причины твоего поступка, понять, в чем ты можешь нуждаться. Письма, да еще написанные украдкой, не лучший способ объясниться, но я уступаю твоему настоянию. Попытаюсь выдержать дружеский тон, чтобы ты осознал всю абсурдность своего поведения, вселившую в наши души мучительную тревогу. Какими бы ни были твои намерения и чем бы ты ни занимался, ответь, как только получишь это письмо. Расскажи, почему ушел, не сказав нам ни слова, где сейчас живешь и можем ли мы хоть что-нибудь для тебя сделать. Только так ты успокоишь и утешишь нас. Сделай это для меня, Адам, больше я ни о чем не прошу.

Я положила в конверт записку, которую ты оставил нам уходя. Перечти и поймешь, как мало она нас успокоила. Мы не были готовы. Ты ни разу ни словом не обмолвился о желании попутешествовать или взять отпуск. Нам казалось, что ты устал и захочешь отдохнуть вместе с нами за городом, в доме твоей тети. Знаю, мы об этом почти не говорили, но ты выглядел утомленным, и я не хотела тебя раздражать, памятуя, как сильно ты не любишь планировать что бы то ни было. Отпуск наш, как ты, вероятно, догадываешься, отменился.

Неделей раньше Филипп сообщил, что готов приехать к тете Луизе, как только позволит обстановка на работе, и провести август в кругу семьи. Твоему отцу удалось договориться об отпуске, и я, естественно, полагала, что ты тоже согласен. Я надеялась, что все будет, как прежде: вы с Филиппом выросли, но нам хватило бы и одного вечера, чтобы я забыла о том, сколько кому лет. И тут ты взял и разрушил все наши планы. Твой отец очень разозлился. Почему ты не поговорил с нами, Адам, почему не открылся хотя бы мне, своей матери, не попытался объяснить? Если тебе, по той или иной причине, непременно нужно было уехать и отсутствовать какое-то время, мы бы поняли, можешь быть уверен. И не стали бы противиться ___

А ну-ка, припомни, как пятнадцать или шестнадцать лет назад ты решил уйти из дома и я не возражала, хотя тебе было четырнадцать, а не двадцать девять, как сегодня. Я чувствовала, что тебе просто необходимо сбежать, хоть недолго побыть вдали от нас. Ссора у вас с отцом вышла, конечно, глупейшая, но я угадала, что дело не в разбитой синей вазе. Твой отец человек вспыльчивый, и тебе это известно — Его тоже мало волновала судьба этой синей вазы; но он решил, что ты хочешь посмеяться над ним, бросить ему вызов, вот и ударил. Он был не прав и извинился перед тобой — но вспомни, как поступила я. Догнала тебя на лестнице и попросила все взвесить — объяснила, что ты слишком молод и не готов к самостоятельной жизни, сказала, что будет правильней остыть и еще немного подождать. Неделю или две, а потом — если все-таки решишь уйти — поискать работу, например, пойти в подмастерья. Так ты сможешь жить один и сам себя обеспечивать, если таково твое твердое намерение. Ты хорошенько подумал и все понял. Немного поплакал от стыда и обиды, чувствуя, что проиграл сражение. Но я была счастлива, ведь ничего другого тебе не оставалось.

Вот я и не понимаю, милый Адам, почему на сей раз ты поступил иначе?

Почему не поговорил со мной? Я бы дала тебе совет — как тогда, в истории с вазой, попыталась бы помочь. Ты не представляешь, как расстроила меня твоя короткая сухая записка. Ты поставил меня перед фактом, не позволил поддержать тебя. Твой отец был в ярости — но не я. Мать не может вычеркнуть из памяти столько лет доверия и любви, мой мальчик. Мне очень жаль, что ты не подумал об этом, прежде чем уйти, — я ведь уверена, что ты не подумал, — но, надеюсь, все осталось в прошлом. Возвращайся домой, как только получишь мое письмо, и мы ни в чем не станем тебя упрекать — не попросим объяснений, — все будет забыто. Ты вырос, ты давно совершеннолетний и волен собой распоряжаться — мы об этом поговорим, если у тебя возникнет желание. Если не хочешь возвращаться сейчас, напиши нам длинное письмо, мне и отцу — Но умоляю, Адам, не обижай нас короткой, наспех нацарапанной за столиком кафе запиской. Не оставляй нас во власти родительской тревоги и разочарования. Напиши нам теплое письмо, Адам, докажи, что мы все еще твои родители, а не чужие люди, которых ты ненавидишь, — Расскажи, что намерен делать, где хочешь работать, как справляешься с делами, куда думаешь поехать, — Я читала в газетах, что в Экваториальной Африке и в Алжире требуются школьные учителя; платят немного, но это может стать хорошим началом, стартом для дальнейшей карьеры.

Кроме того, в Скандинавии требуются преподаватели-ассистенты, наверняка существуют и другие возможности — ты с твоими дипломами легко устроишься в одной из стран, а если решишь остаться здесь, снимешь комнату в городе, в любом квартале по своему выбору. Мы одолжим тебе денег — позже ты вернешь нам долг, будем видеться на неделе или ты станешь писать нам. Так мы будем знать, здоров ли ты, чем занимаешься, не нуждаешься ли в деньгах.

Пойми, Адам, такое положение не может длиться вечно, нужно разрушить выросшую между нами стену. Нельзя поддаваться эмоциям, действовать по первому побуждению. Рано или поздно тебе придется завязать дружеские отношения с кем-нибудь из нас — или начать общаться с чужими людьми. Ты сам будешь страдать от отсутствия друзей и сердечных привязанностей. И коль уж тебе все равно придется забыть о резкости и подозрительности в отношениях с людьми, почему бы не начать сейчас, с нами? Все, что мы с твоим отцом делали, призвано было побороть твою робость и неумение жить в обществе. Мы не хотим, чтобы другие осуждали тебя, ведь ты наша плоть и кровь и мы к тебе привязаны. Клан Полло, как ты когда-то его называл, должен остаться единым. Он не должен распасться, невзирая на присутствие в нем столь сложного элемента, как ты, — Прошу тебя, Адам, подумай о том, что мы являемся частицей чего-то нерушимого. Именно в этом духе мы воспитали Филиппа и очень хотели, чтобы и ты впитал эту идею.

Итак, мой дорогой Адам, ничто не потеряно — Если ты проявишь добрую волю, все может стать как раньше — Вопреки твоим представлениям, мы остаемся кланом Полло. Ты носишь имя и фамилию одного из наших предков. Прадедушку звали Антуан-Адам Полло — Ты должен быть важной составляющей этого клана, даже если поступаешь не так, как другие — даже если, вдобавок ко всему, выставляешь себя в смешном свете. Помни, Адам, есть тысяча способов сохранять единство. Ты можешь выбрать свой, и, будь уверен, я его приму.

Завтра же жду от тебя письма, длинного и нежного. Главное, напиши мне, в чем у тебя есть нужда — Я приготовлю для тебя немного денег и вручу их, как только мы увидимся; это позволит тебе продержаться, пока не начнешь зарабатывать сам. Кроме того, если захочешь, я соберу чистое белье, рубашки и костюм.

Вот и все, что я хотела тебе сказать — прости, что напомнила унизительный инцидент с синей вазой. Но я совершенно уверена, что ты совсем не изменился с того дня, когда я догнала тебя на лестнице и мягко убедила, что ты не должен вот так уйти. Все это останется нашим с тобой секретом, и я уверена, что при встрече мы сумеем откровенно объясниться и понять друг друга — я жду тебя, дорогой мой Адам, до скорого свидания, крепко тебя целую и очень на тебя надеюсь.

Твоя нежно любящая тебя мать,

Дениза Полло.

Адам сложил листки; в конверте, кроме них, лежал клочок бумаги. Он был мятый и грязный. Кто-то другой торопливо написал карандашом несколько строчек:

«Не волнуйтесь обо мне.

Исчезаю на некоторое время.

Пишите мне до востребования в 15^е отделение у Порта.

Не беспокойтесь, все в порядке.

Адам».

Покончив с чтением, Адам убрал в конверт письмо матери и записку, вложил конверт в журнал, взял вещи и покинул почту. Он вспотел: волосы прилипли ко лбу, а рубашка к спине.

Дела и впрямь шли неплохо. Погода для конца лета стояла прекрасная, и по Приморской набережной фланировали толпы людей. Молодые люди в майках играли на гитарах и клянчили у прохожих деньги перед витринами кафе. В ярком солнечном свете все выглядело таким белым, что могло бы быть черным, так, словно гигантская чернильница опрокинулась и вылилась на землю, так, словно на мир взглянули на просвет, через фотонегатив.

Адам больше ни за кем не следовал; не исключено, что следовали за ним. Теперь он шел в точно выбранном направлении. Каждый его шаг по ромбовидным плитам был точно рассчитан; он шел по дороге вдоль моря, как будто заполнял бланки и формуляры.

Фамилия ……………………. Имена ………………

Дата и место рождения …………………………

Адрес ……………………………………………………….

Профессия ………………………………………………

Вы(*) чиновник?

Служащий ЭДФ-ГДФ?[27]

Служащий органа местного самоуправления?

Безработный?

Студент?

Пенсионер?

Волонтер?

(*) Ненужное зачеркнуть.

На другой стороне улицы магазин радиотоваров соседствовал с лавкой мороженщика. Адам купил рожок с миндальной крошкой и посмотрел телевизор: два человека, парень и девушка в черных колготках, танцевали под «Бумажную Луну»; три других телевизора в глубине витрины показывали ту же программу; все они выглядели совсем как люди с их одинаковыми белыми квадратами, по которым метались тысячи серых мурашек; высокий силуэт Адама отражался в стекле над телевизорами: два глаза, нос, рот, уши, туловище, четыре конечности, плечи и бедра.

Адам улыбнулся, и улыбка эта выражала непонимание; он медленно лизнул рожок и впервые за много дней заговорил, ни к кому не обращаясь. Он говорил хорошо поставленным низким голосом, четко артикулируя звуки. Красивый сильный голос отражался от стеклянной перегородки, перекрывая музыку и шум улиц. Слышен был лишь этот голос, пирамидой вылетавший изо рта Адама и паром дыхания ложившийся на витрину. С самого первого мгновения этот голос был самодостаточен и не нуждался ни в дополнении, ни в отклике, как обведенные в кружок слова, вылетающие изо рта героев детских комиксов.

«Что я хотел сказать. Итак. Мы все похожи, все мы братья, угу. Наши тела схожи, как и наши умы. Поэтому мы братья. Конечно, немного смешно — вы не находите? — делать подобное признание — здесь — средь бела дня. Но я его делаю, потому что мы братья и мы похожи. Знаете ли вы, что, хотите кое-что узнать? Мы братья. Мы владеем землей, все, пока мы живы, она принадлежит нам. Разве вы не видите, как она на нас похожа? Замечаете, что все, что на ней растет и живет, имеет наши лица и наш стиль? И наши тела? И смешивается с нами? Вот, к примеру, оглянитесь вокруг, посмотрите налево и направо. Есть ли в этом пейзаже хоть одна вещь, хоть один элемент, который бы не принадлежал нам, вам и мне? Я говорю вам о фонаре, что отражается в витрине. Ну вот. Этот фонарь принадлежит нам, он из стали и стекла, он прямой, как мы, и увенчан шаром — головой, совсем как мы. И каменный мол — там, внизу, — он тоже наш. Он выстроен по мерке наших ног и наших рук. Захоти мы, стал бы он в тысячу раз меньше? Или в тысячу раз больше. Именно так. Нам принадлежат дома, подобные пещерам, с отверстиями для лиц, стульями для задниц, кроватями для спин, полами, имитирующими землю и, следовательно, нас. Мы одинаковые, товарищи. Мы изобрели чудовищ — да, чудовищ. Изобрели телевизоры и машины для изготовления итальянского мороженого, но остались в рамках собственной природы. В том-то и заключается наша гениальность — мы не сделали ничего бесполезного, совсем как Господь Бог, братья, как сам Господь. Говорю вам, да, говорю вам, нет никакой разницы между морем, деревом и Телевидением. Мы пользуемся всем, потому что мы хозяева, единственные существа в мире, наделенные интеллектом. Вот. Телевидение — это мы, люди. Мы наделили нашей силой массу из металла и бакелита, чтобы однажды она нам ответила. И этот день настал, масса из металла и бакелита отвечает нам, привлекает нас, проникает в наши глаза и уши. Пуповина связывает этот предмет с нашим чревом. Эта вещь бесполезна и великолепна, мы дрейфуем в ней, теряемся в ней, купаемся в удовольствии и общей радости. Я — Телевидение, братья, и вы — Телевидение, и Телевидение внутри нас! У него та же анатомия, все мы квадратные, черные, электрические, все наполняемся гудением и музыкой, когда зрение и слух влекут нас к нему и мы узнаем в его голосе человеческий голос, а в его экране сходный с нашим силуэт. Подумайте об этом, братья мои. Мы разделяем это изображение, как любовь, и тогда начинает проявляться наша непонятная, безотчетная соразмерность; кажется, что за защитным слоем экрана течет густая горячая кровь, и лишняя пара хромосом превратит нас наконец в единую расу. Кто знает, что из этого воспоследует, возможно, нас ждут жестокие наказания — за то, что так долго жили в разлуке. Недооценивали себя. Не верили. Кто знает, может, мы наконец отыщем какого-нибудь тиранозавра, или цератозавра, или дейнотерия, или огромного окровавленного птеродактиля и будем сообща с ним бороться. Может, возникнет необходимость самопожертвования или угроза нового холокоста, и это заставит нас взяться за руки и вознести тихую молитву безжалостным богам. И тогда, братья, не станет ни Телевидения, ни деревьев, ни животных, ни земли, ни танцоров в колготках; останемся только мы, братья, навсегда, мы одни!»

Адам переместился на противоположный тротуар. Он положил пакет с вещами и Журнал на землю рядом с собой. Он стоял спиной к морю, и ветер раздувал его желтые брюки. В том, как он расположился, чувствовался некоторый педантизм: сквозь металлические крашеные прутья парапета виднелось пустое пространство набережных и доков, где работали грузчики. Вся эта суета призвана была контрастировать с бесстрашным видом Адама. Будь в этом месте скамейка, Адам бы точно на нее взгромоздился. Впрочем, на публичного оратора он похож не был; весь его вид демонстрировал непринужденность. Голос не так сильно вибрировал на басовых нотах, а временами переходил в фальцет, причем довольно фальшивый. Адам не стремился к совершенной гармонии; он неподвижно стоял на фоне движущихся светотеней пейзажа и казался тут совершенно неуместным; нет зрелища отвратительней, чем человек, громко вещающий перед толпой зевак на солнцепеке около 13 часов 30 минут.

Тон, который взял Адам, являл собой нечто среднее между проповедью фанатика и речью тамады на свадьбе. Он говорил:

«Остановитесь, дамы и господа. Задержитесь ненадолго и выслушайте меня. Вы недостаточно внимательны к тому, что вам рассказывают. — А ведь вам все время что-то рассказывают. — Каждый день, много часов подряд. По радио, по телевизору, в кино, на обедах, ужинах и сельских ярмарках. Между тем слово — простая и легкая вещь, нет ничего приятней анекдота или истории, рассказанной, так сказать, в упор. Бессвязно, урывками. Вы — завсегдатаи. Вы не люди, ибо не знаете, что живете в человеческом мире. Научитесь говорить. Старайтесь. Пробуйте сами. Даже если вам нечего сказать. Говорю вам, вы наделены речью. Так почему бы не попробовать, пока вы живы, заменить ваши собственные машины: давайте, говорите, справа и слева. Распространяйте доброе слово. Увидите, очень скоро не станет нужды ни в радио, ни в телевидении. Будете встречаться запросто, на углу улицы, как я сегодня встретился с вами, и рассказывать друг другу истории. Любые. И ваши дети и жены станут притекать к вам и жадно внимать вашим речам. Вы сможете до бесконечности долго говорить с ними о прекраснейших вещах…»

Круг слушателей Адама теперь совершенно оформился; он состоял примерно из следующих лиц:

1) человек десять женщин, мужчин и детей стояли тесным кружком и не расходились;

2) десятка два других подходили, слушали и шли дальше по своим делам.

Итого — человек тридцать, создававших затор на тротуаре.

«Я расскажу вам кое-что. Слушайте. Я — это было некоторое время назад — сидел на ступенях лестницы, в горах. Курил сигарету. Наслаждался чудесным видом. Прямо напротив были холм, город — он тянулся до самого моря, — и длинный изгиб берега. Вокруг царил покой. Три четверти панорамы занимало небо. А земля внизу была такой мирной, что казалась его продолжением. Можете себе представить. Две горы, город, река, бухта, кусочек моря и ввинчивающийся в небо столб дыма. Повсюду. Я сообщаю вам элементы картины, чтобы вы хорошо поняли продолжение. Вам ясно?»

Никто не ответил, но кое-кто со смехом покачал головой.

Адам наугад выхватил взглядом из толпы слушателя и спросил:

«Вы понимаете?»

«Да, да, я понимаю», — ответил тот.

«И — вам нечего рассказать?»

«Мне?»

«Да, вам, почему нет? Вы живете в деревне?»

Мужчина отступил на шаг, и толпа качнулась назад вместе с ним.

«Нет, я ___»

«Вы что-то продаете?» — спросила женщина.

«Да, слово», — ответил Адам.

«Вы свидетель Иеговы? Да?» — догадался давешний слушатель.

«Нет», — покачал головой Адам.

«Но вы — вы проповедник, так ведь, проповедник?»

Но Адам его не услышал; он вернулся к таинственной невнятице своего нового, зарождающегося языка, к безумной самоизоляции, ступору перед лицом черни, и продолжил:

«Внезапно все на земле изменилось. Да, я вдруг все понял. Понял, что эта земля принадлежит мне, только мне — и больше никому. Никаким живым особям. Не собакам, не крысам, не паразитам, не рыбам. Она принадлежит людям. А раз я человек, значит, и мне. Знаете, как я это понял? Произошло нечто из ряда вон выходящее. Случилась одна старая женщина. Старуха. Сейчас вы все поймете. Я был в горах, сидел на ступеньках лестницы и смотрел на исчезающую за поворотом крутую дорогу. Прямо передо мной находился участок метров в сто, не больше; асфальт сверкал под пробивавшимися из-за туч солнечными лучами. Неожиданно раздался какой-то глухой шум, и я посмотрел вниз. Медленно, чудовищно медленно на дороге появился силуэт жирной уродливой старухи в цветастой накидке, колыхавшейся вокруг ее тела, как флаг. Сначала я разглядел голову, потом грудь, потом бедра, ноги и, наконец, все остальное. Она едва ковыляла, ни о чем не думая и пыхтя, как корова, шаркала толстыми экзематозными ногами по асфальту. Она выплыла из-за холма, как выходят из ванной, и пошла по направлению ко мне. Ее нелепый силуэт темнел на фоне нахмурившегося неба. Она была, да, именно так — она была единственным движущимся элементом пейзажа. Природа вокруг нее застыла в неподвижности — но превратилась, как бы это поточнее выразиться? — в ореол вокруг ее головы, словно земля и небо стали ее волосами. Город все так же спускался к морю, и река спускалась, горы были такими же круглыми, а дымы — вертикальными. Но исходило все это из ее головы. Как будто все опрокинулось. Изменилось. Это была она, понимаете, это была она. Она все сделала. Дым, он точно был делом рук человеческих. И город, и река. И Гавань. В горах вырубили все леса и наставили телеграфных столбов, проложили дорожки и выкопали дренажные канавы. Дорога и лестница, стены, дома, мосты, плотины, самолеты — к муравьям все это точно отношения не имело! Это была она. Она. Обычная старуха. Уродливая и жирная. Нежизнеспособная. Совершенно непригодная для жизни. Вся в целлюлите. Неспособная идти по прямой. С забинтованными тромбофлебитными ногами и раком прямой кишки или чего-нибудь другого. Это была она. Земля была круглой и крошечной. А люди взяли ее в оборот и из всего извлекают выгоду. На земле не найдется ни кусочка земли, слышите, ни единого кусочка, где бы не было дороги дома самолета телеграфного столба. Ну и как не сойти с ума от осознания принадлежности к роду человеческому? Это была она. Она, этот куль тряпья, набитый внутренностями и прочей дребеденью, грозный и кровавый, это тупое животное с выпученными глазами, кожей, как у дохлого крокодила, подгрудками, ссохшейся маткой, почерневшими легкими, зобом, желтым заплетающимся языком… голосом коровы на бойне… тяжелым, с надрывными всхлипами… Аах-ах… аах… вздутый живот… рубцы… и череп… лысый, и провонявшие потом семидесятипятилетней выдержки волосатые подмышки. Это была она. Она… Вы — вы понимаете?»

Темп речи Адама ускорился; он дошел до той стадии монолога, когда оратор перестает говорить законченными фразами и хочет быть понятым. Он практически лежал спиной на железных крашеных перилах; над толпой виднелась только его голова, он был похож на проповедника и городского сумасшедшего; он был тем, на кого показывают пальцем, тем, кого сдают в полицию, над кем смеются или оскорбляют — в зависимости от обстоятельств.

«Хочу вам сказать. Подождите. Могу рассказать вам историю. Знаете. Как по радио. Дорогие слушатели. Я могу устроить обсуждение. Могу поспорить с вами. Кто хочет? Кто хочет поговорить со мной? Ну? Мы можем что-нибудь обсудить? Можем поговорить о войне. Война будет — Нет… Или о стоимости жизни. Какова цена на картошку? А? Кажется, в этом году картошка вырастет до гигантских размеров. А вот репа будет мелкая. Или об абстрактной живописи. Если нет других предложений. Вы ничего не хотите сказать? Я могу рассказать историю. Да, могу. Могу придумать небылицу, басню, сказочку. Прямо сейчас. Ну вот, например, я перечислю вам названия. Слушайте. Легенда о карликовой пальме, мечтавшей о путешествии по Восточной Европе. Или. Ибис, которого коммивояжер превратил в девушку. Или. Гасдрубал[28], человек-о-двух-ртах. И. История любви короля карнавала и мухи. Или. Как царица Пелопоннеса Зоэ нашла драгоценную флейту Пана. Или. Отвага типаносомы. Или. Как убить гремучую змею. Это просто. Нужно знать три вещи. Гремучие змеи. Очень горды. Не любят джаз. И впадают в каталепсию при виде эдельвейса. Итак. Вот что нужно делать. Берете кларнет. Увидев змею, корчите ей жуткую рожу. Из-за своей гордости они начинают бесноваться и кидаются на вас. В этот момент. Вы играете им «Blue Moon»[29] или «Just a Gigolo»[30]. На кларнете. Они ненавидят джаз. И замирают. В сомнении. Тут-то вы и достаете. Достаете из кармана настоящий снежный эдельвейс. И они впадают в каталепсию. И тогда остается схватить их и воткнуть куда-нибудь «р». Когда они просыпаются. Они видят, что они — не они. А всего лишь гремучки. И они подыхают — из-за своей гордости. Предпочитают свести счеты с жизнью. Перестают дышать. Не дышат часами. И в конце концов подыхают. Становятся черными-пречерными. Слышите? и т. д.».

Адам вещал с 14.10 до 14.48. Толпа слушателей прибывала. Их замечания и реплики то и дело перекрывали голос Адама. Он говорил все быстрее и непонятней. Голос стал хриплым, а лицо возбужденно-дерганым.

На лбу образовались две глубокие морщины, уши стали багрово-красными. Рубашка намокла от пота и прилипла к спине и плечам. Он так долго говорил и кричал, что больше не управлял толпой: он словно бы смешался с людьми, а его кудлатая яйцевидная голова колыхалась между другими головами, как будто жила собственной, отдельной от тела жизнью; отчаяние не обезобразило его, но придавало лицу медальную четкость. Казалось, что глухая ненависть обезглавила Адама в самый канун революции особого рода, но герой разбудил чернь, и толпа выталкивала вверх из своих волнующихся глубин его все еще живое вдохновенное лицо. Невинные, но и хитрые глаза бешено сверкали в провалах глазниц, попав в ловушку множественного безумия, как бильярдные шары в лузу. Они же, все они, превратились в сплавленное воедино нагромождение человеческой плоти и запахов, внутри которого ничто больше не могло существовать по отдельности. Возгласы, смех, шутки, шум моторов, гудки, море и корабли — все утратило логику. Все пришло в беспорядок, сбилось с ритма, функционируя с шумом и возбуждением.

Истину трудно переписать; все свершилось невероятно быстро. В одну секунду. Толпа возбудилась, вздыбилась, возмутилась. Дальше все происходило последовательно. За исключением этой странной, неожиданной детали, случайностей не было. Я вот что имею в виду: все случилось очень просто, почти автоматически, и толпа как минимум на два часа опередила себя самое.

_________

* В Kappoce арестован маньяк

Молодой маньяк скрывается в Карросской школе.

Жандармы задерживают его.

Находившийся в бегах душевнобольной пойман в результате успешной полицейской операции.

Странные действия

Во второй половине дня в воскресенье прогуливавшиеся по Приморскому бульвару отдыхающие стали свидетелями странного поведения некоего Адама П. Лишившийся рассудка молодой человек обращался к толпе с лишенными смысла, бессвязными речами. Дело на том бы и закончилось, не впади молодой человек по неясным причинам в полное безумие и не начни он предаваться эксгибиционистским действиям, граничащим с оскорблением общественной нравственности.

Фантастический побег

Вызванные на место происшествия полицейские попытались задержать правонарушителя, но тому удалось ускользнуть. Агенты организовали поиск в Верхнем городе, но его присутствие было обнаружено лишь вечером, около 22.30, в детском саду квартала Каррос: он перелез через стену, забаррикадировался в одном из классов и угрожал покончить с собой, если начнется штурм. Были применены гранаты со слезоточивым газом, и маньяк сразу сдался силам правопорядка. При нем нашли холодное оружие, кухонный нож.

Препровождение в психиатрическую лечебницу

Прежде чем предстать перед судом по обвинениям в многочисленных преступлениях, молодой человек, выходец из почтенной, хорошо известной в городе семьи, будет подвергнут психиатрическому освидетельствованию. Если психиатр Института Пастера доктор Повер диагностирует какие-либо отклонения, молодого человека поместят в психиатрическую клинику и осужден он не будет. В противном же случае его обвинят во вторжении в чужое жилище, в бродяжничестве и оскорблении общественной морали. Адвокатом молодого человека назначена мэтр Гонарди. Полиция просит всех, кто пострадал — или мог пострадать — из-за действий обвиняемого, немедленно обратиться в комиссариат и подать жалобу.

В самом конце дознания молодой человек сделал невероятное признание, объявив себя автором нескольких поджогов. Он безостановочно повторял: «Я пироман, я пироман», следователи склоняются к мысли об амнезии, тем не менее рано утром были зарегистрированы две новые жалобы. Некий г-н Л. заявил о взломе и вторжении в его дом и нанесении материального ущерба имуществу. М-ль М. обвинила задержанного в сексуальном домогательстве. В полдень молодой человек будет доставлен в психиатрическую больницу на освидетельствование.

R. Наконец он попал в тенистое место; сидел на холодке в маленькой чистенькой палате, выходящей на север и потому полностью защищенной от солнца. Было совсем тихо, только едва слышно журчала льющаяся где-то из крана вода да кричали дети, очень далеко, в парке, в 5 часов пополудни, между кучами песка и лавочками. Стены казались такими же зыбкими, как звуки; они были сложены из полых кирпичей, оштукатурены и выкрашены в шершаво-бежевый цвет. Летом и зимой на них наверняка проступала сырость. Окно было открыто точно посередине внешней стены. Решетки отбрасывали на покрывало и полосатую пижаму вертикальные и горизонтальные тени. Прутья — три вертикальных и два горизонтальных — разгораживали небо, как стены. Деление было произвольным, но гармоничным, и цифра двенадцать странным образом наводила на мысль о Домах Неба по Манилию[31].

Именно об этом и думал Адам, сидевший на краю кровати в полосатой пижаме. Ему разрешили курить, что он и делал, стряхивая пепел в пластмассовую пепельницу. Сигарета, лежавшая дымящимся концом книзу, помогала ему думать: мысль не ускользнет, пока будет гореть табак. Адама постригли, сбрили ему бороду, и он помолодел. Сейчас Адам смотрел в одноцветный прямоугольник окна; он уже нашел способ выбрать одну из ячеек, образованных пересечением прутьев; следуя извращенному вкусу или по чистой случайности, он выбрал восьмую слева. Как бы там ни было, Адам прекрасно знал, что, по Манилию, Восьмой Дом Неба это Дом Смерти. Знание это напрочь исключало искренность; все, что он мог вообразить или решить, исходя из этого единичного факта (и какими бы ни были угловые данные, квадриль, секстиль[32] и т. д., поддаются они или нет проверке по эклиптике, линия Север — Юг, меридиан, Первая Вертикаль, уподобляемы ли они пресловутым точкам экватора, 30 и 60° — И прав ли Манилий, утверждающий, что Восьмой Дом Неба — третий по могуществу —) не имело никакого значения; он играл в эту игру, как в морской бой, в слова, в классики, в найди-три-отличия, принимая заданные условия и правила. Он был уже не совсем он. А прутья оконной решетки были не прутья, а 6 смешанных крестов по типу вот такого:

Д. Дефо. Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо. Перевод Корнея Чуковского.

Вымершее животное отряда хоботных. (Здесь и далее прим. перев.)

Уиглсворт, Майкл (1631–1705), американский религиозный поэт.

Чайлд, Лидия Мария (1802–1880), американский прозаик.

Джефферс, [Джон] Робинсон (1887–1962), американский поэт. Повесть «Фамарь» (1924 г.) написана свободным, приближающимся к ритмизованной прозе стихом.

Энгстранд, Стюарт (1905–1955), американский писатель.

Парлан, Хорас (род. в 1931 г.), известный в хард-бопе и пост-бопе пианист.

Мэнн, Шелли (1920–1984), джазовый барабанщик.

Пенке, Ромео — джазмен, мультиинструменталист.

Провинция в Алжире.

Провинция и город в 200 км от столицы Алжира.

Проход в горной цепи у западной границы алжирской провинции Костантины.

Горная цепь на северо-востоке Алжира.

Административный центр провинции Сетиф в Алжире.

Здесь: нерукотворный (англ.).

Парменид. О природе. Изд-во «Наука», 1989.

Коулмен, Орнет (р. в 1930 г.), американский саксофонист, композитор.

Бейкер, Чет (1929–1988), американский джазовый музыкант.

Блэйки, Арт (1919–1990), выдающийся джазовый барабанщик.

Бофорт, Фрэнсис (1774–1857), английский военный гидрограф и картограф, контр-адмирал.

Томпсон, Фрэнсис. «В знакомой земле». Ф. Томпсон (1859–1907), последний эпический поэт католицизма.

Жину Ришер, костюмерша и подруга Эдит Пиаф, автор книги о певице.

Этот термин изобрел участник Иенской школы Ф. Шлегель.

Я с нетерпением жду встречи с Шотландскими островами.

Пошел прочь (искаж. англ).

Преклонение.

«Электрисите де Франс», «Газ де Франс».

Гасдрубал (?—221 г. до н. э.), карфагенский полководец. В 226 г. подписал с римлянами мир, по которому р. Ибер (Эбро) признавалась северной границей карфагенских владений в Испании.

«Голубая Луна» (англ).

«Просто жиголо» (англ.).

Марк Манилий — римский астролог I века н. э., автор одной из первых сохранившихся книг по астрологии «Астрономика», где впервые появляется система астрологических домов.

Квадриль — парад планет; секстиль — аспект, при котором две планеты находятся на расстоянии 60° друг от друга. Астрологические термины.

Адонай (ивр.) — господа мои (форма уважительного обращения и в то же время обозначение Бога в Библии; Элохим (ивр.) — Бог; Тетраграмматон — обозначение еврейского Бога по-гречески; Элохир, Зебаот, Аглаон — имена бесов и ангелов из средневековой иудейской мистики. Для Адама Полло обращение к этому контексту, возможно, означает попытку обрести себя, нащупав свои корни, истоки.

Английская Родезия, область озера Ньяса.

Бредовые идеи самоумаления, самоуничижения.

Иоанн Мария Вианней, проповедник, священник. Канонизирован в 1925 году.

Хлысты (Божьи люди) — секта духовных христиан.

В религии вуду одна из ипостасей божества, связанного со смертью, мертвыми, а также сексуальностью и рождением детей.

В мифах обских угров — властитель вод.

Рюйсбрук, Иоганн, или Ян ван Рёйсбрук по прозвищу Удивительный или Восхитительный (1293–1381), фламандский мистик.

Франсуа Вийон. Рондо. Перевод Ю.Б. Корнеева.

Христианская секта XII века.

Оссиан, более правильно Ойсин — легендарный герой кельтского народного эпоса, давший имя большому циклу поэтических произведений, так называемым поэмам Оссиана.

Сент-Аман, Пьер де (1800–1873) — знаменитый французский шахматист.

Франческо Канова да Милано (1497–1543) — выдающийся итальянский лютнист эпохи Ренессанса, один из крупнейших европейских композиторов XVI века.

Доменико Венециано (1410–1461) — итальянский художник флорентийской школы.

Уилфрид Оуэн, английский поэт, погибший за неделю до конца Первой мировой войны.

Жоао де Деус — известный бразильский медиум и целитель.

Пачакутек Юпанки, или Пачакути — девятый правитель Империи инков, правивший между 1438 и 1471 гг.

Кипукамайок — «чиновник, ведающий кипу», счетовод в инкской империи Тауантинсуйу.

Виракоча — божество, в религии и мифологии многих доколумбовых народов Андского региона — сотворитель мира.

Капакоча — ритуал принесения в жертву животных, еды, тканей, драгоценных металлов и детей.

Интип-аккла — девственницы, охранявшие вечно горящие огни бога Солнца Инти.

Душа, готовься! Дети, что моими когда-то были, вы падете жертвой за преступленья вашего отца. — Сенека. Медея. Д. IV, сцена вторая. Перевод С. Соловьева.

Группа островов в Тихом океане, часть Французской Полинезии.